Нина Ким

Хвосты Кумихо

© Ким Н., 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Пролог

Лисица Кумихо

Ночь выхватила из темноты туловище лисицы. Изящное, красивое, пушистое, с проблеском лунного света в шерсти, словно вылепленное из затвердевшего хищного пламени. Гордая посадка головы. Ноздри, подрагивающие от возбуждения. Изящные уши, радостный оскал и лапы, приминающие добычу. Лисица на минуту остановилась, словно прислушивалась к чему-то, резко взмахнула хвостами и загородилась ими от любопытного степного ветра с ароматом поздней полыни. Вдохнула полной грудью и задвигала лапами, перебирая груду человеческих тел, изуродованных смертью. В ярости вспарывала животы, кромсала затвердевшие внутренности, принюхивалась и морщилась от незнакомых запахов. Того, за кем она пришла, не было. В отчаянии лисица задрала морду к далеким звездам – свидетелям ее обиды. Те видели отвращение в его глазах, брезгливость на лице, невольное отступление и приподнятые в ужасе руки.

Кумихо выстрадала свое бессмертие, прожив почти тысячу лет в глухом лесу, куда не проникали даже солнечные лучи. И только полная луна, видевшая страдания лисы, подарила ей бессмертие вместе с волшебными чарами. Однажды, заметив свое отражение в воде, она застыла от изумления: на нее смотрела женщина неземной красоты. И в тот момент Кумихо сделала свой выбор: она решила превратиться в человека. Ей предстояло стать «сердцеедкой», съесть не меньше ста человеческих сердец, чтобы исполнилась ее мечта.

Лиса бродила по окрестным деревням и выискивала одиноких мужчин. Соблазняла, приводила их в трепет и добиралась до мягкой плоти, еще пульсирующей под кровавыми когтями, съедала и становилась ближе к цели. На сосне, росшей у ее логова, отмечала каждое съеденное сердце и с нетерпением ждала своего волшебного превращения в женщину навсегда. Когда число зарубок подошло к девяноста девяти, лиса исполнилась радости. Осталось съесть всего одно сердце. Но радость оказалась преждевременной. В округе больше не было одиноких мужчин. И, когда Кумихо совсем отчаялась, удача улыбнулась ей. Она наткнулась на низкий домик и остановилась: вдруг здесь она найдет свою последнюю добычу. Острые уши навострились, глаза неотрывно следили за широким двором. Вскоре открылась дверь. Из нее высыпала ватага сельской детворы.

– Сэнсей^[1], аннёнхи кесеё^[2]! – галдели дети и смотрели с обожанием на мужчину, вышедшего вслед за ними.

– Аннёнхи касеё^[3], – поднял руку Сэнсей.

«Тяжело будет раздирать мышцы, – пронеслось в голове у лисицы, – но на вкус сердце будет приятное, без запаха немытого тела, которым обычно разит от деревенских мужиков». Опрятный, в белой холщовой рубахе, выпущенной поверх широких штанов, он улыбался детям и стоял на улице до тех пор, пока ученики не скрылись из вида. С этого дня лисица провела много часов в укрытии, наблюдая за своей будущей жертвой: вдруг он женат? Но нет. Ни разу она не увидела рядом с ним женщину. Кумихо открыла охоту. Инстинкт подсказывал ей, что прежние уловки для этого мужчины не годятся. Иногда ей становилось грустно, что придется вырвать сердце из такого красивого, ладно сложенного тела. При приближении учителя девять хвостов Кумихо начинали мелко дрожать и рассыпаться веером по земле. Что это? Готовность принадлежать мужчине – человеку, которого она должна умертвить? Но так или иначе, ей надо торопиться: скоро должно наступить полнолуние, которое обнаружит ее звериную натуру перед людьми.

И вот первая встреча состоялась. Совершив девять прыжков вокруг себя, лисица приняла обличье девушки. Потупив взгляд, встала на узкую тропинку, по которой мужчина ходил к роднику за водой. Вскоре она увидела его. Он шел, слегка согнувшись под тяжестью чиге^[4].

«Интересно, зачем ему столько воды? – спросила себя Кумихо, чувствуя возбуждающий запах сосны и женьшеня, исходивший от мужчины. – Дети выпивают, – догадалась она и опять спросила себя: – Почему я так волнуюсь? Это только жертва».

Но лисье сердце, жившее сразу в двух мирах, зверином и человеческом, учащенно билось и не слушало ее доводов. Как так? За тысячи лет охоты на мужчин с ней случилось такое впервые. Она прекрасно знала людские повадки, их нравы, обычаи и традиции, порой смешные и нелепые, придуманные глупыми и бесхитростными двуногими существами. Видимо, долгое наблюдение за их бытом приблизило ее к ним настолько, что сознание Кумихо стало раздваиваться.

Она охотилась за мужскими сердцами, притворяясь девушкой на выданье. Чаще всего охота выдавалась особенно удачной после праздников, выдуманных глупцами: закон четырех столов давал обильную пищу, утоляя ее постоянное чувство голода^[5]. Что ни повод, так праздник и гулянка. Даже четвертый, траурный стол, умудрились превратить в торжество еды и питья рисовой водки. Где веселье, там и она, поджидающая пьяных мужчин, засидевшихся в гостях. Добыча была легкой. Нетрезвые удальцы сами падали под ноги красивой девушке в полупрозрачной одежде. Ей оставалось прогрызть грудь, разодрать мышцы и зацепить коготками трепещущее сердце. Они были разные на вкус, жесткие и мягкие, пахучие и без запаха. Кумихо уже бессознательно грызла плоть и запивала трапезу кровью. Вытирала рот пушистыми хвостами и чувствовала себя моложе еще на сто лет.

И вдруг, после встречи с учителем, ей надоело быть «сердцеедкой». Она подумала, что может стать ему прекрасной женой, и больше ей не придется скитаться по деревням, соблазнять пьяных мужиков и поедать их сердца. Ее последняя жертва оказалась иной. Он не пил и не курил опиум, ясный взгляд и сосредоточенное выражение лица смущали Кумихо и не давали покоя. Поэтому ей пришлось долго следить за ним, узнавая его повадки, его характер, его слабости.

Пытливые глаза Сэнсея разглядывали незнакомую девушку, неожиданно представшую перед ним на лесной тропе. Поклонившись, он задал вопрос, к которому она уже подготовилась:

– Из каких мест вы будете, почему прежде мы не встречались?

– Я живу... – и дальше полился нежный голос, прежде туманивший сознание слушателей.

– Вот как, – произнес он без улыбки, приподнял шляпу, обошел девушку стороной и пошел своей дорогой, расплескивая родниковую воду.

Но капля точит и камень. В конце концов встречи их стали постоянными, и в глазах у него задрожал тот огонек, который светился в глазах мужчин после знакомства с ней. Вот только все пошло не по плану. Что в ней его насторожило? Кумихо упустила из вида, что Сэнсей – ученый муж. Однажды он сухо сказал, что им не следует больше встречаться, не то по деревне разнесутся слухи о его недостойном поведении. Он помолвлен с другой девушкой, скоро состоится их свадьба. Кумихо приблизилась к нему и попыталась обнять любимого. Чувства лисицы были настолько сильны, что она не смогла держать себя в руках: из-под юбки показались, блеснув, пушистые хвосты, растекаясь волной по земле, почти сливаясь с рыжей листвой. Сэнсей отшатнулся от нее, выставил вперед ладони, словно защищался от демона. Затем последовал резкий толчок, и лисица покатилась вниз, упала в ручей, который полностью оголил ее звериное тело. Больше она учителя не встречала, но поклялась, что отомстит ему за свою растоптанную любовь. Никогда Кумихо не превратится в женщину, не станет чьей-то женой, мужчина не будет восхищаться ею и носить на руках. Почему не убила Сэнсея сразу, а поверила глупой легенде о том, что любовь мужа превратит ее в человека?

И сейчас, вспомнив свою горькую историю, Кумихо заплакала. Рыдания сотрясали изящное тело, в лунном свете волнами колыхалась пушистая шерсть, жуткий вой раздирал темноту холодной степи и эхом возвращался к ней, заставляя содрогаться от ненависти. Устав от бесполезных рыданий, Кумихо встала на задние лапы. Медленно подобрала девять хвостов, словно готовилась к священному обряду, и застыла от биения сердца. Оно болело. Оно приказывало: «Ты умеешь ждать! Ты уничтожишь проклятый род Чан! Ты помнишь запах гордеца!»

Глава 1. Прерванное свидание

Алекс, Россия, 2011 год

Алекс боялся. Сейчас проснется, и девочка растает вместе с ночными видениями. И рыжие волосы с запутавшимися в них солнечными лучами, и робкая улыбка, и доверчивый взгляд раскосых, словно лисьих, глаз исчезнут и не вернутся. Алекс сделал шаг навстречу, желая прикоснуться к ней, согреть своим дыханием покрасневшие от мороза тонкие пальцы. И тогда она тоже шагнула вперед. Не отрывая изумленных взглядов друг от друга, мальчик и девочка медленно соединили руки и остановились. Сквозь дымку предобморочного состояния донесся чей-то голос, грубо вырвав их из невесомости. Девочка испуганно подняла глаза и посмотрела на мальчика, когда зычный голос опять прокричал:

– Алекс, опаздываем!

– Иду, – ответил Алекс и медленно сделал шаг назад на ватных ногах, не глядя на того, кто так бесцеремонно нарушил их уединение. Голос не был ему знаком – наверное, у мамы снова новый водитель. Мальчик покорно сел в машину и смотрел, как девочка поправляет смущенным движением рыжие, отливающие золотом волосы, надевает шапку и удаляется от него. Вскоре она исчезла из вида, а он закрыл глаза, стараясь удержать волшебное ощущение невероятного блаженства, которое испытал впервые.

* * *

Кляп во рту, связанные руки, грязный пол, к которому он прижался щекой, – это опять один из дурных снов, преследующих его? Сейчас проснется и вернется в свою комнату? Алекс приподнял грудь, голову и плечи, совершенно некстати подумал, что сделал неполную «ласточку», и огляделся; перекатился к стене и, помогая себе ногами, смог сесть. «Жуй кляп и думай», – приказал он себе, пытаясь сосредоточиться. Знал же, знал, что нельзя садиться в машину к незнакомым людям. Мать твердила об этом постоянно, но он пропускал ее наставления мимо ушей и лавировал между ними, превращаясь в искусного манипулятора. Алекс прекрасно разбирался, когда можно прогуливать уроки, когда брать мелочь из маминого кошелька, а когда жаловаться на головную боль и валяться в постели с утомленным видом. Разговаривал слабым голосом, заставлял голосовые связки хрипеть так, словно водил по ним смычком.

Головная боль сына держала мать на привязи: вдруг у него возобновятся младенческие судороги и опять вызовут клиническую смерть. Сколько Алекс помнил себя, столько раз она вздрагивала, показывая при случае на автобусную остановку, где он чуть не умер от приступа.

Алекс вырос. И опять заболел. Опять болезнь, но другая: он влюбился. Первая любовь привела к беде – так увлекся этой рыжей девчонкой, что, ничего не соображая, потерял бдительность.

«Что делать? Что делать? Что делать? – метались в сознании мысли. – Кто мне теперь поможет?» Обвел взглядом незнакомую комнату, в отчаянии опустил голову и вздрогнул: мунбэ-оберег, деревянные фигурки тигра и дракона, мирно покоившиеся на его груди, изменили свое прежнее положение; между ними появилась слабая полоска света. Пытаясь прогнать наваждение, Алекс тряхнул головой. Одновременно с ним тряхнул гривой тигр. Следом фыркнул дракон и сверкнул красным глазом. Полоска света превратилась в голубое сияние, изгнавшее темноту.

Глава 2. Люди в черных песках

Узбекистан, 1937–1946 годы

Это была холодная зима 1937 года. На маленьком полустанке в азиатской глуши остановился товарный поезд. Из «телячьих» вагонов вместо скотины показались люди. Втянув голову, робко смотрели по сторонам. Тишину нарушил плач детей, затем к ним присоединились всхлипывания женщин. Раздались громовые голоса конвоиров. Они пересчитывали прибывших по головам, выкрикивали искаженные имена и фамилии и загоняли в строй. И когда люди уже почти окоченели от холода и страха, их повели в неизвестном направлении. Женщины успокаивали испуганных детей, старики пытались не выбиться из строя, а мужчины несли тяжелые тюки с одеждой и домашней утварью.

Местные жители, которые находились на станции, вздрогнули от неожиданной картины. Между ними пронесся шепот:

– О Аллах! Откуда они? Почему такие худые и почти раздетые?

– Куда их ведут?

– Вдруг это воры, плохие люди, шайтаны?

– Почему у них узкие глаза и желтые лица?

– Больные, наверное, заразные.

– Может быть, прокаженные? Помните дервиша? Он был такой же истощенный.

Колонна с непонятными существами скрылась из вида, а узбеки продолжали смотреть им вслед и произносить:

– Бисмилля рахмани рахим!^[6]

То ли себя они ограждали от напасти, то ли молились за несчастных, бредущих по направлению к черным пескам.

Место это пользовалось дурной славой: там не было ни единой живой души, только ветер и песок бились в поисках пристанища. Битва длилась с давних времен. Перемирие наступало в редкие моменты, когда грозная тень выплывала из-за облаков и накрывала землю темнотой. Продержав в плену дрожащие потоки света, тень нехотя исчезала и растворялась в воздухе до следующего раза. И теперь в это место вели странных людей, привезенных в товарных вагонах для скота.

А странные люди протирали глаза от песка, не понимали, куда их привели и бросили. Ветер трепал бумажки с именами, полученные утром, а они всё стояли и стояли, не смея поверить, что проклятые конвоиры исчезли. Боялись, что изверги вернутся, и не могли понять, что случилось. Что плохого они сотворили? Старики вспоминали: с тех пор, как корейцы перешли реку Туманган, они сумели завоевать доверие Российского государства, стали его верными подданными. Вместе с новой родиной пережили революцию и Гражданскую войну. Не прятались в тайге, воевали за советскую власть в партизанских отрядах, охотно влились в коллективизацию сельского хозяйства и были безмерно счастливы, что их наделили землей.

Совсем недавно радовались, что стоят сухие дни. Им удалось убрать полностью выращенный урожай, зачистить поля, подготовить их к следующему посевному сезону, набить хранилища мешками с рисом, выкопать во дворе ямы, застелить их соломой, засыпать картофелем и другими овощами на долгую морозную зиму. Пяча, корейская капуста, уродилась на славу: белоснежные кочаны, вызревшие и сочные, не тронутые жучками. Хозяева готовили деревянные бочки для кимчхи^[7] и перемалывали острый перец с чесноком.

И эта мирная жизнь, тихая и упорядоченная, оборвалась. Оборвалась внезапно, нежданно и без каких бы то ни было причин. Военные с автоматами обходили дома, отбирали документы, приказывали не выходить за пределы деревни и сообщали, что через три дня всех перевезут на другое место жительства. Но до последнего часа, даже собрав самое необходимое, люди не верили, что придется бросить дома, нажитое имущество и уехать неизвестно куда. Последняя ночь была облачена в траур. Корейцы оплакивали место, где прожили много лет и где надеялись провести остаток своих дней. Что с ними станет? Куда их переселят? За что их наказали? Женщины собирали теплые вещи в дорогу, запасались продуктами и старались удерживать слезы, чтобы не разгневать еще больше Небо. Мужчины приготовили мешочки с семенами риса, в надежде, что они спасут их от голода на новом месте. Не смыкая глаз, жители деревни готовились к встрече с утром, которое принесет им много бед и страданий. Бедные, они уже покорились чужой воле и покорно садились в вагоны для перевозки скота. В суматохе даже не задали себе вопроса, как смогут выдержать дорогу в таких условиях.

Воздух полнился криками детей и женщин, руганью конвоиров и гудками паровоза, слегка подрагивающего на стальных рельсах. Поезд выдохнул пар и медленно, очень медленно тронулся с места. За окном, заколоченным деревянными досками, мелькали незнакомые места и редкие полустанки. Люди разговаривали шепотом, боясь привлечь внимание конвоиров. Изредка вставали и шли к дыре, прорубленной в середине вагона. Женщины стыдливо садились на корточки и опускали длинные юбки, придерживая подол. Остальные пассажиры отворачивались, старались не слушать и не дышать. Мужчины спускали штаны, оголяя тощие задницы, и дрожали от ветра, который задувал назад капли желтой мочи, перемешанной с дерьмом. Никого не интересовало, чужое оно или свое.

Постепенно холод сделал свое дело, заморозил в пассажирах все чувства: стыда и нескромности, горя и радости, страха и надежды. Они отмахивались от кошмаров, ставших вечными спутниками в долгом пути; устали страдать и молча смотрели, как на редких остановках из вагонов выгружают тела умерших и наспех закидывают их камнями.

И вот, наконец, ненавистные конвоиры исчезли. За время бесконечной дороги это стало первой радостью для выживших. Они на свободе. Могли убежать. Но куда? Куда они смогут убежать без документов и денег?

Вдруг их размышления прервала огромная тень, и новоселов поглотила тьма. Сильный ветер швырялся черным песком, который впивался в тело и светился под кожей. Когда боль стала нестерпимой, люди очнулись от ужаса и закричали. Солнечный свет появился так же внезапно, как и исчез, озарив окрестность. Никого рядом не было. Только из камышовых зарослей, видневшихся вдали, раздавался жалобный вой, похожий на плач ребенка. Мужчины схватились за топоры и кинулись на эти звуки. Страх перед невидимыми врагами и холодной ночью заставил их рубить камыш. На помощь им пришли женщины. Они ломали засохшие стебли и волокли их на равнину, не обращая внимания на окровавленные от порезов руки.

В первую ночь на новом месте новоселы не могли уснуть от непривычного шелеста сухих листьев и стеблей, расползавшихся в разные стороны под тяжестью тел. Вдруг опять раздался протяжный вой, леденящий душу. Вместе с ним замелькали желтые огоньки, то приближаясь, то удаляясь. Люди вскочили со своих мест, стали жечь костры из камышей, на которых лежали, схватили палки и принялись ждать нападения. Но звери – это были шакалы – оказались трусливыми и не посмели приблизиться к пылающему пламени. Переселенцы победили. Вместе с первой победой в них вселилась вера в собственные силы.

И с тех пор корейцы рубили камыш, месили глину, лепили времянки и обживались нехитрым хозяйством. Задымили печи, обогревая полы, сложенные по схеме, известной им от дедов; забулькала еда в котелках, приготовленная женщинами из того, что было под рукой; вырастали ребятишки, ползая по камышовой циновке и заставляя смеяться родителей, удивленных звуками давно забытого смеха. Жизнь не оборвалась. Первую зиму на новом месте они выдержали и благодарили Небо за то, что остались в живых, что никого не пришлось хоронить и плакать от горя.

После крепких морозов пришла весна, неожиданно теплая. Семьи начали обустраиваться: протянули арыки^[8], по которым зажурчала вода, посадили овощи и развели домашнюю живность. Вскоре поселок наполнился хрюканьем поросят и квохтаньем курочек, купающихся в черном песке.

* * *

Живое лепилось к живому, глаза боялись, а руки делали привычную работу. Переселенцы не верили своим глазам. Весна сотворила чудо. Расцвели фруктовые деревья, нежные лепестки кружились в воздухе и осыпали землю, разукрасив черный песок цветочными узорами. Солнце описывало круги в синем небе, пронзительном до рези в глазах, отдавая людям самые теплые лучи. И люди поверили, воспрянули духом: на новом месте тоже можно жить.

И вдруг, в конце марта, в дни весеннего равноденствия, из поселка исчезли мужчины. В воздухе раздавались только женские голоса и крики детей. Так прошло жаркое лето, пришла осень, наступил октябрь, который год назад перевернул их жизнь и ввергнул в пучину страха. Что приготовил он в этом году?

В один из прохладных дней женщины услышали крики, выглянули из домов и увидели странную процессию: ишаки, впряженные в повозки с мешками, упрямились и орали, задрав морды; погонщики кричали и дергали за поводья упрямых животных и тоже орали. К этому дуэту прибавились голоса женщин, бегущих навстречу мужьям. А вечером, когда солнце спряталось в горах, женщины приготовили праздничный ужин: паби^[9] из выращенного мужьями белого риса – урожая этого трудного года, первого на новой земле.

Странно. Корейцев выкинули в такие края, где невозможно было выжить. А они не только выжили, но еще и вырастили урожай, не виданный здесь доселе, осушали болота и сажали рис, семена которого привезли с собой с Дальнего Востока. Потихоньку образовалось маленькое царство – забытое государство. В том царстве-государстве никто не болел, потому что не было больниц; никто не разбойничал, потому что корейцы испокон века трудились и жили честно. Удивительное спокойствие, лишенное бунтарских мыслей и действий, овладело жителями «государства» – тишь и благодать. Но, если приглядеться внимательнее, под налаженным порядком, словно тина под водой, колыхался страх с вечным ожиданием непоправимого. И это ожидание передалось детям по наследству, как генетическая предрасположенность к острой пище и непереносимость молочных продуктов.

Как маленькие солдатики, худые и смирные, корейцы не смели роптать на трудности. Они боялись выделяться из общей толпы и ходили в одинаковой одежде: зимой – в ватных телогрейках, летом – в халатах и рубашках из ситца. В первое время женщины умудрялись из мешков шить юбки с оборочками, подхваченные поясками на талии. Оглядывая друг друга, модницы радовались своей изобретательности. Складки шли по кругу или навстречу друг другу, были мелкими или крупными – наверное, с тех пор и пошла гулять пословица «мешком красоту не спрячешь». Иногда женщинам страсть как хотелось пощеголять в ярких шелковых юбках и белых блузах с рукавами-мотыльками, обшитыми цветными нитками. Но ханбок^[10] остался в брошенных домах, не до него было. Мешковина не шелестела, как шелк, и не льнула к коже, но пропускала ветер в жару и позволяла садиться где попало.

Вроде бы все пошло на лад, но переселенцы цеплялись за память. Не забывали о корейских праздниках, поминали предков и просили их о помощи. В соллаль^[11] пытались отметить праздник, как в прежние дни. Ходили друг к другу в гости, накрывали на стол и пели протяжные песни, тревожа себя воспоминаниями о прекрасной стране, оставленной за рекой Туманган.

* * *

Местным повезло. В одном поселке с ними оказался уважаемый человек. Сэнсей.

В Корее, до побега от японских оккупантов, он работал учителем. Умел читать и писать на корейском и китайском языках, толковал расположение звезд, лечил больных иглоукалыванием и прижиганием. Дом, где жил учитель, старейший из переселенцев, отличался от остальных только названием: Большой дом.

В черной шляпе, глубоко надвинутой на лоб, в черном пальто, застегнутом на все пуговицы, Сэнсей изредка появлялся на улице. Темная фигура казалась странной, но никто не смеялся над ним. Учителя почитали и уважали. В свободное от полевых работ время он находился дома, водил желтым от табака ногтем по иероглифам и хмурился, пытаясь разгадать смысл прочитанного.

Жена его занималась хозяйством вместе со снохой, женой единственного сына. По корейскому обычаю родители жили вместе с молодыми. Каждый раз, когда в доме раздавался крик новорожденного, учитель с замиранием сердца ожидал внука – продолжателя рода, но рождалась девочка. После родов сноха ходила с виноватым видом и робко заглядывала в глаза мужу и его родителям, словно уверяла, что следующий ребенок обязательно будет мальчиком.

Трижды Большой дом постигала неудача, но в четвертый раз над ним вознеслась звезда. В Чхусок^[12], День благодарения, когда семья поминала предков, на свет появился долгожданный мальчик.

Глава рода низко кланялся и благодарил Небо за великий дар – наследника, который продолжит старинный род. И молил о том, чтобы судьба внука была счастливой – не такой трудной и безжалостной, как у него самого, Сэнсея, и его единственного сына, отца родившегося младенца.

Сэнсей достал чжокпо – родословную книгу, – послюнявил химический карандаш, старательно вывел имя наследника, но не успел он поставить точку, как иероглифы изогнулись и вспыхнули^[13]. Рукавом рубашки учитель быстро потушил пламя, а затем задумался над разгадкой знаков вселенной. О чем хочет предупредить Небо? Значит ли тень, мелькнувшая на странице чжокпо, что соединились Небо и Земля и в этом соединении нет места наследнику рода?^[14]

* * *

Чан Соджун, так назвали ребенка. «Надо же, выбрать имя, означающее благородство и удачу», – рассмеялась Кумихо и еле сдержала желание изувечить младенца, «благословенного и обладающего возвышенным духом». Она превратилась в искру и стала кружиться над колыбелью и подстилкой из мешковины, пытаясь зажечь синее пламя^[15], как вдруг в своем мельтешении наткнулась на плотную тень, загораживающую колыбель. Тогда искра рассыпалась на тысячи мельчайших частиц, что устремились к младенцу, но все ее усилия оказались напрасными.

Кумихо обратилась в живое существо. Рядом тотчас же возник дракон, готовый броситься в схватку. Он грозно посмотрел вниз и отступил в удивлении: перед ним стояла маленькая лисица, такая крошечная, что грозный зверь растерялся; рык перешел в урчание, а когтистая лапа, занесенная для мощного удара, осталась висеть в воздухе. Лисица кокетливо посмотрела на опасного противника и склонилась в глубоком поклоне, распушив ниже спины обольстительные хвосты. Дракон не мог оторвать взгляда от прекрасной незнакомки, застыл, очарованный неведомой красотой. Хрупкие лапки протянули ему высокий сосуд, от которого исходил томительный аромат чувственных желаний. Он не удержался. Молча принял сосуд и опустошил его. Напиток пронзил дракона до того, как лисица трогательным движением провела коготком по его хвосту, ставшему совершенно безвольным и мягким.

Так решилась судьба новорожденного наследника, оставшегося без защиты. До этого времени дракон охранял древний род. Но теперь жизнь его изменилась. Рыжие хвосты, мягкие лапки, кокетливые глазки удлиненной формы и маленькая точеная фигурка вдохнули страсть в холодное сердце зверя. Колдовской напиток, сотворенный лисицей, заставил его забыть о долге: он отказался оберегать вверенный ему древний род и бросил своего помощника, белого тигра. Тот печально смотрел вслед дракону, который обещал ему скоро вернуться. Пушистые хвосты лисицы нежно гладили заскорузлую кожу грозного зверя; лапки игриво водили по сморщенной морде поклонника, который станет ее покорным слугой и сделает ради нее всё. Сердце Кумихо клокотало от ненависти, не успокоилось даже от того, что разлучила двух защитников ее смертельных врагов. Теперь она сможет наложить проклятие, и мужчины рода Чан погибнут в страданиях. Когда не станет наследника, будет поставлена точка. Круг мести сомкнется, и род исчезнет с лица земли, даже если она потеряет оставшиеся хвосты и погибнет в смертельной схватке.

Шерсть ее вздыбилась при воспоминании о том, какой страшный путь она прошла через реку Туманган. Вода не подпускала ее. Пришлось пожертвовать одним хвостом, красться по ночам, цепляясь когтями за потрескивающий лед. Чужой берег без привычных запахов, без гор и шума морских волн вверг лисицу в ужас. Задрав морду, она тихонько скулила и теряла последние силы, забыв о днях в своем календаре. И только брезгливое выражение на лице учителя не стиралось в памяти, оно помогло ей выжить и восстановить силы. Разбив местность на квадраты, обнюхивала каждый дюйм и двигалась к своей цели. И настал момент, когда хвосты ее затрепетали от радости: она смогла отыскать врага.

Отыскала и опять разбила себе сердце: он был счастлив, любил жену, новорожденного сына, наследника своего рода. Когда Кумихо приготовилась ударить по врагу, неведомые силы разрушили ее замысел. Учитель опять сорвался с места, и подкрасться к нему стало невозможно. Вернуться назад в родные горы, но как? Опять пробираться по льду и терять хвосты? Нет! Только вперед, за ним. И этот путь, который сохранился в ее памяти, был самым трудным. Когда она почти отчаялась, смогла обольстить того, кто охранял этот проклятый род. Их было двое. Смешно обнявшиеся звери на мунбэ, дракон и тигр, казались невинной игрушкой. Но Кумихо почувствовала силу оберега и постаралась разлучить могущественных зверей. Кумихо изогнулась от радости: вдвоем с драконом они смогут свергнуть и тигра – последнего охранника рода. Она опять вспомнила, как учитель отгородился от нее. Вот пусть сгинет в этих гибельных местах, в страданиях и тоске. Глупый, все разгадывает знаки Вселенной. Кумихо и есть для него вселенная, расставившая смертельные сети древнему роду, который скоро будет стерт со страниц истории.

Бдительность дурака-дракона, требовавшего от нее плотских утех, лиса усыпила жалобами на то, что черные пески захвачены врагами, которых необходимо уничтожить. Дракон лениво открыл глаза и хрипло засмеялся, увидев странных пришельцев. Низкорослые, черноволосые, желтолицые и узкоглазые, смутно напоминавшие кого-то. Он напряженно пытался их вспомнить. Лисица тотчас прижалась к его боку, увидев в красных глазах тень воспоминаний, которые могли ожить:

– Дорогой, начинаем охоту?

– Как посмели двуногие существа захватить наши владения? – зарычал дракон, отмахнувшись от смутных видений прошлого.

«Как?!» – хихикнула про себя лисица, строя жалобную гримасу и радуясь, что черные пески вскоре развеют прах оставшихся продолжателей рода. Никогда, никогда они не увидят свою родную землю – Страну утренней свежести – и горы, откуда ей пришлось убежать в порыве мести и потерять два хвоста из девяти.

Она хлопнула лапками и впилась в дракона когтями, как будто находилась в состоянии экстаза, так нравившегося дурачку. Прогнала непрошеные видения из его головы и развеселилась, предвкушая, как вскоре даст волю своей особой смекалке. Еще немного, и Кумихо сведет счеты, столкнув лбами того, кто родился, и того, кто должен охранять новорожденного наследника проклятого рода. Вот тогда начнется большая игра: побаловаться с благословенным младенцем, поменять его судьбу и замкнуть круг, пускай она даже потеряет оставшиеся драгоценные хвосты, в которых хранится семь сотен лет лисьей жизни.

Острое желание погубить Сэнсея уже отсекло от ее туловища два пышнейших хвоста. Вспомнив об этом, Кумихо злобно оскалилась и пришла в гнев. Выгнулась, сделала резкое движение и встряхнула лапками. Из каждого когтя вылетели черные бусинки для особо важных дел, совершили ритуальный круг, застыли на долю секунды и полетели вниз, к пескам. Одной из них удалось удержаться на раскрытой детской ладошке ребенка и выполнить задание своей хозяйки – перекроить линию судьбы малыша. Кумихо радостно оскалилась: дело сделано, бусинка попала по назначению и будет вытягивать из родившегося наследника энергию жизни.

Удачу надо отметить. Чуть позже, когда наступит тьма, она позволит дракону поиграть сразу со всеми ее пушистыми хвостами, что дозволялось ему в редких приступах соития, и он полностью потеряет свой замшелый рассудок с одной прямой извилиной. Ох и испугалась она, когда в красных глазах дракона блеснул отсвет прошлого, буквально на минуту, но блеснул.

И теперь, игриво прижавшись к шершавому боку чудовища, приняла беззаботный вид и скрылась в тени его крыльев, чтобы немного отдохнуть после событий в черных песках и нанести сокрушительный удар по врагу.

Глава 3. Внезапное похищение и освобождение

Алекс, Россия, 2011 год

Алекс пришел в себя. Сияние померкло так же внезапно, как и появилось. Вслед за ним исчез страх, уступив место ясности. Итак, его выкрали, и в этом виноват он сам. Им нужна его почка? Дядька какой-то рассказывал по телику, что в таких случаях необходимо срочно связаться с родными. Совет хороший, надо немедленно позвонить маме.

– Эй! – закричал Алекс изо всех сил.

– Очнулся, джигит? Чего кричишь? – ответил похититель, который усадил его в автомобиль.

– Телефон дайте, маме хочу позвонить.

Удивительно, но ему сразу принесли телефон, как будто держали его наготове.

– Слышь, джигит, останешься у нас на пару дней.

Водитель взмахнул кинжалом, лезвие опустилось прямо между руками Алекса. Веревки упали. Посмеиваясь, мужчина нагнулся, и сталь блеснула между ног пленника. Он отошел от мальчика, а затем, не глядя на жертву, уселся на стул, взял со стола бутылку с водой и широко открыл рот. Алекс со страхом смотрел на его выпирающий кадык, дергающийся при каждом глотке, и не мог поверить, что это происходит наяву. Происходит с ним, Алексом.

* * *

Трясущиеся пальцы набирали номер. Алекс знал его наизусть с первого класса. Мать не только заставила выучить все цифры, но и проверяла до тех пор, пока сын не стал отвечать автоматически. Алекс смеялся над ней: в телефоне есть функция памяти, на что мать резко отвечала, мол, лучшая функция памяти – в мозгах.

Пошли гудки. Время тянулось бесконечно. Он боялся, что у него отберут телефон. Пару секунд спустя Алекс вздрогнул от родного голоса:

– Сынок, я все знаю. Не спорь, сиди тихо. Скоро приеду за тобой.

Алекс откинул в сторону неровно обрезанные веревки и поднялся на затекшие ноги:

– В туалет хочу.

– Первая дверь направо. И без фокусов, сынок.

В комнату зашел другой мужчина, с хищным выражением на смуглом лице.

Боязливо оглядываясь на охранников, мальчик вышел из комнаты и увидел широкий коридор. Тусклый свет выхватывал рисунок ковра на полу и картину в проеме стены. Постояв немного, Алекс вошел в туалет. Открыл воду, помыл руки, сполоснул рот и умылся. Вытерся краем грязной рубашки и присел на край ванны.

– Эй, тебя в унитаз смыло? Выходи скорее!

Ничего не ответив, Алекс вернулся. За время его отсутствия комната наполнилась запахом жареного мяса, а на столе появилась тарелка с шашлыком, накрытая румяной лепешкой. В животе заурчало так громко, что один из похитителей улыбнулся и широким жестом пригласил к столу. Но Алекс сел на пол и постарался изобразить равнодушную мину: избили, скрутили и теперь кинули, как щенку, кость с мясом. Жрите сами.

Водитель с отвратительными волосатыми руками и выпученными глазами приказал:

– Ешь!

– Мама звонила?

– Ты мужик или баба? Хватит спрашивать про маму! – Волосатый поднял кулак, замахнувшись на Алекса.

– Не трогайте!

Второй оттащил волосатого в сторону, сфотографировал мальчика, который моргнул от неожиданности, а затем вышел в соседнюю комнату и заговорил на гортанном языке. Алекс провел ладонью по лицу, запоздало стирая выражение растерянности и слабости.

– Мама что-нибудь придумает, – повторял он и пытался взять себя в руки. Из многих предположений одно это придавало ему уверенности.

* * *

Алекс снова оказался в темноте. Былые надежды и прыть покинули его.

Мысли метались от одних воспоминаний к другим, словно хотели собрать его короткую жизнь в один рисунок. Что прежде любил делать? Мечтать. О чем? Изобрести лекарство от рака из акульих плавников. Прославиться? Нет. Избавить человечество от боли. А славы и внимания ему и сейчас хватало через край. Пацаны уважали его и в рот заглядывали. С завистью смотрели, как по утрам Алекс с двоюродным братом Иваном – пацаны звали их Саня-Ваня – вылезали из крутой тачки, поправляли футболки с «мажорными» эмблемами, такими, как и на кроссовках, и громко здоровались со всеми:

– Привет, братва!

– Привет, пацаны!

Кузен Иван – перевернутое отражение Алекса – говорил медленно, много думал и не бежал за первым желанием. Их словно разделили пополам, наделив абсолютно разными чертами характера. Но они не стали близнецами в материнской утробе, захлебываясь в околоплодных водах, хотя оба появились на свет третьего апреля с разницей в пятнадцать минут.

Бабушка называла их матерей доченьками, но мама Алекса приходилась ей снохой, женой сына. До рождения мальчиков привилегиями всеобщей любимицы пользовалась старшая сестра Алекса, ей тогда уже исполнилось четыре года. Она устанавливала свои законы и сама себя назначила правительницей дома, полноправным командиром над братом и кузеном. Не каждый деспот вел себя так, как Вика, прозванная мальчиками Пикой. Короче, выпила у них столько крови, сколько не снилось комарам со всего света. Но, удивительное дело: с тех пор, как Иван и Саша начали передвигаться, они ползали, ходили и бегали за Пикой; так сложилась неразлучная троица. Вика-Пика вела за собой и остальных малышей, рождавшихся в семье каждые два года. Но больше всех от нее доставалось Алексу, появившемуся на свет безболезненным путем: кесарево сечение, сделанное его матери, являлось легким пропуском в мир. Иван же выбирался самостоятельно по каким-то таинственным родовым путям и даже немного помял себе голову. Братья были совершенно разными.

Алексу быстро все надоедало, а кузен отличался упорством, приобретенным во время рождения. Мальчики наслаждались компанией друг друга, и радости их не было предела, когда они стали жить в одном доме. Единственным минусом являлось постоянное присутствие отца Ивана. Дядя Федя, рыхлый, как баба, освоился в их семье на удивление быстро. Непонятно почему, но все буквально заглядывали ему в рот и смеялись его дурацким шуткам. Даже бабушка Мария попала под гипноз, поддавшись его бархатному голосу и голубым глазам. Наверное, Федя соответствовал ее идеалу красоты: белолицый, с волосами цвета спелой пшеницы и ясным взглядом. А он снисходительно посматривал на семью своей жены, кореянки, мамы Ивана. Пару раз даже шутливо рассказал анекдот про чукчей, с откровенным намеком на бабушку и дедушку. Алекс хотел врезать ему по наглой роже, но мать строго сказала, что со старшими так себя нельзя вести. Пришлось проглатывать унизительные замечания. Главное, ему не хотелось обижать Ивана, который тоже был очарован своим отцом. Но, в общем, время совместного проживания стало для них самым ярким временем детства.

Алекс с Иваном, предоставленные сами себе, занимались тем, что им нравилось.

– Прикинь, что ты на необитаемом острове, – начинал Иван, любитель всевозможных приключений.

– Прикинул, я никогда не попаду на твой таинственный остров, – обрывал его Алекс.

Ребятам никогда не приходило в голову, что кто-то из них может очутиться в такой же ситуации, как Алекс сейчас. В плену у страшных людей не на таинственном острове, а в родном городе. Он смотрел фильмы про похищение детей и смеялся. Разве мог знать, что и его похитят и это совсем не смешно? Мрачные мысли лезли в голову и не давали покоя. Что сделают с ним? Заберут почки, сердце, печень или потребуют выкуп? А может быть, Алексу повезет, его просто вернут маме? Вернут с почками, печенкой и сердцем, живого и невредимого.

Вопросы и ответы переплелись в ужасные видения, которые оборвал шум за дверью. Похитители спорили. Голоса то понижались, то превращались в крик; кто-то даже стукнул по столу и остановился совсем рядом с Алексом. Что делать?

Алекс стал дышать, как учила его мама: глубоко вдыхая и долго выдыхая, раздувая диафрагму. Вдруг ужасная догадка пронзила сознание мальчика. Мама в беде. Его и похитили из-за нее – а так кому нужен обычный пацан? Мысли опять заметались, пытаясь найти решение. Эх, превратиться бы в дракона и... Не успел он дорисовать картину освобождения и спасения мамы, как открылась дверь. Волосатые руки, несмотря на сопротивление мальчика, выволокли его из комнаты, протащили через двор и швырнули в темноту, как мешок с дерьмом. Он стукнулся головой обо что-то твердое и во весь рост вытянулся на земле. Не успел прийти в себя, как те же волосатые руки затолкали его в багажник и резко захлопнули крышку. На мгновение все стихло. Затем машина резко дернулась и рванула вперед. Опять началась гонка в неизвестность.

Щека Алекса упиралась в ворсистую оболочку дна, пахнущую пылью и чем-то резким, вроде клея. Скрючившись, свободной рукой он попытался нащупать вокруг себя хоть что-то: провод, щель, защелку, какую-нибудь отвертку, но ничего не обнаружил. Пусто. Темно, как в могиле. Попытался вдохнуть глубже – не получилось. Грудь сжалась. Воздух стал гуще, дышать совсем нечем. И Алекс закричал, но темнота поглотила крики, полностью изолировав его от реальности. Теперь он понял, что такое страх. Липкий, обволакивающий сознание, затягивающий в бездействие: ничего нельзя изменить. И вдруг, когда отчаяние перешло в полное равнодушие, когда он приготовился к неминуемой смерти, машина резко остановилась, как будто влетела в стенку. Алекса швырнуло вперед, плечо ударилось о металл. Все. Началось. Кто-то подошел к задней части машины. Щелк. Замок не открылся сразу. «Наверное, заклинило», – мелькнуло в голове Алекса. И, словно отвечая на его вопрос, раздался злой удар кулаком по крышке. Это был тот, с волосатыми руками.

Еще один щелчок, и багажник открылся. Волосатые руки схватили скрюченного Алекса и вытащили из заключения. Через секунду двигатель взревел, и машина на полной скорости развернулась и умчалась в обратном направлении. Наступила полная тишина, словно ничего не происходило. Алекс стал судорожно глотать воздух, дышать и выдыхать. Его бросили одного? Не успел он прийти в себя, как опять послышался шум двигателя. Ужас! Похитители возвращаются назад. Они передумали отпускать его. Алекс метнулся вперед, потом свернул на обочину и запетлял, как заяц. Прыжок, и он провалился в пустоту.

* * *

Он не догадывался, сколько времени прошло, но когда открыл глаза, то увидел темное небо с тусклыми звездами. Чей-то хриплый голос произносил одни и те же слова, завывал и опять повторял все по новой. Видимо, галлюцинации начались от голода и обезвоживания организма, от страха и шока. Ему слышался голос мамы. И он потянулся к знакомому звуку, как в пустыне умирающие от жажды тянутся к воде. Холодной, чистой родниковой, которой на самом деле нет. С трудом разлепил веки, чтобы увидеть ее, самую родную и близкую. Застонал и еле-еле повернул голову в сторону голоса. В свете фар, скальпелем разрезавших темноту, стояла на коленях мама и покачивалась из стороны в сторону с воем:

– Сынок, очнись! Не уходи от меня! Что же делать?

Он опять застонал и попытался приподняться. Раздался дикий вопль. Мама закричала и нагнулась к нему. Лихорадочно ощупывала его и одновременно целовала то в нос, то в лоб, то в глаза.

* * *

Прошла неделя. В больничной палате рядом с ним находилась мать. Потрясенная случившимися событиями, не могла прийти в себя и оставить Алекса ни на минуту. Кормила с ложечки и водила в туалет, потому что у него кружилась голова. Мельком сказала ему, что он валялся в глубоком овраге. Врачи поставили диагноз «сотрясение мозга средней тяжести», сказали, что могло быть гораздо хуже, и выписали домой. Мать запретила кому-либо рассказывать о случившемся и вела себя очень странно: не крутилась перед зеркалом, не выносила из спальни пакеты с пустыми бутылками из-под вина, часто звонила бабушке и домой возвращалась раньше обычного.

– Примеряй, – бросила ему в один из вечеров пакет с одеждой.

– Куда так много, я просил джинсы и худи.

– Менять будешь. Чемодан принеси из подвала.

Он ничего не понял. Обычно новые вещи мать развешивала на плечики. Почему в чемодан?

Следующее утро было странным.

– Просыпайся, соня! – разбудила его мама, откидывая в сторону одеяло.

– Рано еще.

– Ехать надо, опаздываем.

– Мам, что за шутки? Куда ехать в семь утра?

– В аэропорт.

– Ты смеешься надо мной? Какой аэропорт?

– По дороге расскажу. – Она не давала времени на размышление: – Ты хочешь еще раз попасть к тем, кто тебя похитил?

– Нет, конечно.

– Слушай внимательно. Мы полетим к бабушке Марии. Здесь оставаться опасно, похитители могут опять выкрасть тебя, и неизвестно, что с тобой станет.

– Почему со мной?

– Потому что ты – моя ахиллесова пята, самое слабое место, в которое всегда можно выстрелить и попасть без промаха.

– За что стрелять в тебя? Как я полечу один?

– Не один. Ты полетишь со мной, с тетей и ее детьми.

– Когда я вернусь назад?

– Не знаю.

Алекс потрясенно посмотрел на ее измученное лицо без привычного макияжа: впервые мама не смогла ответить на его вопрос.

Вот так из предрассветного сна Алекс полетел в чужую страну. Не один. С ним вместе летели Иван и его сестры. Самой младшей исполнилось пять с половиной лет. Другой – семь. Девочки дурачились и спорили из-за каждого пустяка. Алекс стоял около матери и тетки, разглядывающих бумаги из файла с надписью «Документы», и не верил, что это происходит с ним наяву. Ведь он обещал той рыжеволосой девчонке, что не оставит ее, не поступит, как его родной папаша, который сгинул неизвестно куда и по какой причине.

Алекс теребил в руках смешную штучку, оставленную отцом в ванной. Дракон и тигр, вырезанные из дерева, переплелись в объятии, как будто желали задушить друг друга. Ему не хотелось расставаться с деревянными зверюшками, напоминавшими об отце.

Глава 4. Асянди^[16] Соджуна, долгожданного наследника древнего рода

Соджун, Узбекистан, 1947 год

Дом Сэнсея готовился к асянди. Совсем скоро наступит первая годовщина со дня рождения мальчика, и наследник по корейской традиции примет свой первый стол.

Глава семьи следил за тем, чтобы все необходимые предметы для священной процедуры, от которой зависело будущее ребенка, были готовы: книга, ручка, ножницы, нитки, кинжал, деньги, в маленьких чашках чальток, фасоль и рис. Вздохнул и подумал, сможет ли внук заниматься творческим трудом, если даже возьмет со стола книгу или тетрадь с ручкой, как это сложится на новом месте, где сам учитель не знал ни одного слова из языка местных жителей. Лучше рис и чальток, чтобы голод обходил стороной наследника. Все лучше, чем фасоль – трудная работа на поле.

Супруга Сэнсея, хозяйка дома, которая стала амя – бабушкой, – занималась материальной стороной праздника: покупала продукты, готовила рисовую водку, следила за брагой, парила рис для хлеба.

Сын Сэнсея, отец Соджуна, ездил на велосипеде от одного дома к другому и приглашал гостей, не называя имени ребенка, только извещал, что асянди состоится такого-то числа. Так было испокон веков: вдруг злые духи заберут детскую душу, а после года опасность минует.

По правилам приглашенные, если они являлись родственниками, приходили на торжество до обеда. Остальные гости могли поздравить именинника в любое время: двери оставались открытыми до наступления следующего дня.

За день до торжества на помощь, по принятому обычаю, пришли односельчане. Во дворе уже суетилась хозяйка. В длинной сатиновой юбке черного цвета, в телогрейке, из-под которой выглядывала теплая кофта, приветливо улыбалась помощникам. Выпрямлялась на несколько минут, держась за спину и оглядывая деревянные решетки на дне котла, а затем исчезала в облаке густого пара.

В это время из сарая показалась сноха. Осторожно перешагнула высокий порог, обхватив руками огромный таз с замоченным на ночь рисом. Женщины кинулись ей на помощь и, смеясь, дотащили его до печки. Старуха неодобрительно посмотрела на развеселившихся и начала работать. Крючковатые пальцы, сложенные лодочкой, брали горстями разбухшие зерна риса и бережно рассыпали их на дно котла, застеленного полотняной тканью. Пар охватил первый слой. Немного подождав, пальцы старухи опять пошли по кругу, стараясь ровно рассыпать разбухшие зерна и формируя новый слой. Размеренное движение вдруг прервалось. Рассыпанные кольцом зернышки риса не слушались ее, шаловливо носились в воздухе, окутанном паром. Страх охватил старуху. Рис не пропарится, чальток^[17] не получится.

– Не бывать тому! – возмутилась старуха, схватила деревянную крышку, сколоченную хозяином дома, и резким движением опустила на котел. Прислушалась, вроде бы зерна риса успокоились, перестали водить хоровод. – То-то, – пригрозила она и, подождав немного, продолжила свое дело. Закончив, проворно укутала рис полотняной тряпкой, а затем плотно закрыла котел той же самой деревянной крышкой.

Понаблюдав за ней, помощницы заходили в дом, усаживались на гудури^[18] и начинали работать. Ножи стучали по разделочной доске, нарезая свежие овощи, красный перец и очищенный чеснок. Стук становился тише, когда женщины принимались обсуждать поселковые новости и вспоминать разные случаи.

Первая фраза каждой истории, произнесенная с особой интонацией, настораживала их и заставляла ахать.

– Гичада!^[19]

– Вчера к нам постучался старый узбек, что-то болтал, я испугалась. Вдруг он затеял недоброе. Помните, что случилось с девочкой на кукурузном поле? Во весь голос закричала и стала звать мужа, которого и дома не было.

– А я вчера видела сон. С гор хлынула вода и залила наш поселок. Проснулась от страха.

– Так это хороший сон, вода мутная была?

– А к нам в окно залетела маленькая птичка. Надо ждать весть. Волнуюсь.

В самый оживленный момент обсуждения истории в дверях появилась хозяйка, жена учителя. Приветливо улыбнулась помощницам, присела на минуту, сказала, что рис выпарился отлично, надо скоро бить чальток. В это время раздался плач ребенка, она остановилась на полуслове, проворно поднялась с циновки и прошла в дальнюю комнату, где спал внук. Взяла его бережно на руки, покачала и опять уложила спать. Постояв минуту, подошла к сундуку с иероглифами, достала мунбэ и положила рядом с ребенком; медленно дотронулась до изображения тигра и дракона. И в ту минуту, когда она подумала, что оберег потерял свою силу, золотая вспышка осветила спящего Соджуна. Небо сжалилось над ними: ребенку исполнился годик, и теперь хозяйка Большого дома, ставшая бабушкой наследника, должна повести его к первому праздничному столу. И завтра, если он возьмет мунбэ со своего первого стола, можно не переживать за него.

Мальчик открыл глаза и улыбнулся, увидев знакомое лицо.

– Амя, амя, – лепетал он и протягивал к ней руки.

– Да, я твоя амя, твоя бабушка, – умильным голосом произнесла хозяйка. Она ликовала, радуясь, что мунбэ, старинный оберег, не потерял своей волшебной силы. Теперь судьба оберега и судьба Соджуна слились в одно целое, наследник будет здравствовать долгие годы и род продолжится.

* * *

Мужчины топтались на улице, неторопливо беседовали, протягивая друг другу кисеты:

– Берите, махорка неплохая.

– Угоститесь и моим табаком.

Из развязанных мешочков доносился крепкий табачный запах, пальцы с пожелтевшими ногтями осторожно брали щепотку из широко распахнутого кисета и сворачивали самокрутку. Если женщины смеялись и вскрикивали от удивления, то мужчины вели себя степенно. Соблюдали восточные церемонии: никого не осуждали, не высмеивали, говорили намеками. Откровенными и резкими они становились дома. Повторяли детям, что надо почитать старших: здороваться с ними двумя руками, выбирать вежливую форму обращения, не перебивать взрослых в разговоре, не произносить при них бранных слов, вставать, когда гости приходят, вставать, когда гости уходят. Доставалось и женам. Особенно тем, кто любил болтать и разносить вздор, похожий на рисовую шелуху.

Ближе к обеду пришли основные помощники – парни. Учтиво подошли к старшим и здоровались, протягивая обе руки. Затем отошли в сторону и ждали, пока им приготовят место для работы.

В центре двора суетилась сноха Ольга, мать именинника: постелила на землю мешковину, поверх нее чистую простыню, затем уже клеенку большого размера, на которую парни аккуратно положили длинное деревянное корыто с оцинкованными дном и высокими краями. Затем принесли два деревянных молота с утолщенным концом, батоги, ими станут «бить» пареный рис, превращая его в однообразную массу – чальток.

Наступил торжественный момент. Не успела хозяйка снять крышку с котла, как клубы пара вырвались на волю, окутали хозяйку, проворно отошедшую назад. Подождав минуту, она вернулась к котлу, приподняла, слегка потрясла и переложила часть риса в эмалированный таз, передала его снохе. Сноха перенесла его на дно корыта, и начиналось представление.

На сцену выходили парни. Волосы перехвачены на лбу скрученными платками, рукава рубашек засучены. Один из них всей грудью вдыхал воздух и высоко поднимал деревянный молот с утолщенным концом. Глаза зрителей устремлялись вверх и опускались вместе с резким ударом по массе горячего риса. Второй тоже вскидывал молот, повторяя движение напарника, и с резким выдохом опускал вниз. Ритм пойман, удары чередовались равномерно, парни вдыхали и выдыхали, стараясь не сбиться с темпа. Каждые тридцать минут они менялись местами и заканчивали работу до того, как рис успевал остыть. Зрители молча наблюдали за ними, любовались молодой силой и энергией и вспоминали, как сами когда-то били чальток.

Ольга ловко собирала готовый хлеб со дна деревянного корыта, накрывала сверху чистой тканью и заносила на кухню. Там уже стояли подносы со сладкой присыпкой из отваренной фасоли.

Молодая женщина, подруга Ольги, сразу принялась за дело: окунала нож в холодную воду, отрезала кусочек от общей хлебной массы и складывала на тарелку. Здесь тоже имелись свои хитрости. Кусочки должны быть маленькими, одинаковыми по форме, красиво лежать на тонком слое фасолевой присыпки. Женщина остановилась на минуту, полюбовалась своей работой и обрадовалась, что ряды ровные. Старые тетки не смогут перемывать ей косточки за наспех сделанную работу. Всё. Главное угощение готово.

Первыми потчевали парней. Для них уже был накрыт стол в отдельной комнате на низком полу. В этот день им можно даже выпить рисовую водку, закусить и чувствовать себя вольготно без старших.

Им предложили добавки, но парни отказались, как того требует этикет. Не выслушав их до конца, сноха Ольга вышла из комнаты и вернулась с подносом, заставленным едой. Острый запах кимчхи и других панчай – зимних солений – наполнил комнату, а парни придвинулись к столу, от которого минуту назад было отстранились. Вскоре ребята, насытившись, начали разговаривать о чальток, о том, как надо опускать деревянный молот, чтобы не промахнуться. Наконец-то, увидев ночь за окном, поднялись с гудури, отряхнули с себя крошки еды и спрятали под низенький стол пустую бутылку. Усталые, но довольные, вышли на улицу и поблагодарили хозяев за угощение. Хозяйка дома, бабушка именинника, в ответ церемонно поблагодарила помощников за работу и пригласила их на асянди: стол внук будет принимать в двенадцать часов дня.

Большой дом замер и погрузился в сон, оставляя на утро праздничные хлопоты. Все готово. Все сделано по обычаю. Ребенок дожил до асянди. Переживать больше не о чем.

* * *

На следующее утро нарядные гости собрались во дворе Большого дома. Топтались на месте и поглядывали на небо, пытаясь определить время. Именинник должен принять стол до двенадцати часов, непременно в первой половине дня, ибо жизнь его только начинается.

По случаю торжества женщины нарядились в праздничную одежду. Из-под ярких платков выглядывали блестящие волосы, подхваченные на затылке шпильками. Блеск локонам придавала рисовая вода, в которой поселковые модницы мыли головы.

Мужчины тоже постарались. Облачились в светлые рубашки и выходные брюки, ждавшие своего часа на самодельных вешалках из сухих веток, обрезанных с чинары.

Вскоре в дверях показался отец ребенка:

– Проходите в дом.

– Да, уже пора, – закивали гости и, переступив порог Большого дома, оказались в небольшой комнате. Увидели низкий деревянный стол с еще не потемневшими краями – видно, хозяин сам потрудился на славу к этому дню. Сквозь маленькое окно солнечный свет освещал коричневую книгу с иероглифами, новую ручку для письма, лук со стрелами и денежные купюры по пять рублей. На заднем плане тускло мерцали небольшие алюминиевые чашечки с чальток, фасолью и рисом. Все по традиции, все как надо, не пропущена ни одна деталь для именинника.

Возбужденные голоса витали в тесном пространстве: гости гадали, что выберет ребенок, какую судьбу себе предскажет:

– Если бы мне вернуться в день своего асянди, я выбрал бы деньги. Жил бы припеваючи.

– А я бы чальток бил бы и ел.

Смех, оживленные реплики и возгласы постепенно затихли. Наступила полная тишина. Женщина в прекрасном одеянии – в белой шелковой блузе с изящным бантом и в длинной до пят голубой шелковой юбке – вела за руку наследника. Судя по ее ханбок, она принадлежала к знатному роду. Потрясенные гости не сразу узнали в ней хозяйку дома, амя, бабушку именинника.

Шаг, еще шаг. Величественным жестом хозяйка подтолкнула мальчика:

– Соджун, возьми со стола все, что тебе нравится.

Мальчик робко шагнул вперед и оглянулся на нее.

Гости пришли в себя и стали подбадривать именинника громкими криками:

– Деньги возьми!

– Книгу!

– Мужчина же, бери оружие!

Но внимание мальчика привлек деревянный мунбэ. Бабушкино сердце ликовало. Теперь и навсегда дорогой внук и его дети будут под защитой тигра и дракона.

Худая детская ручонка потянулась вперед и остановилась. Остановилась, как сломанный стебель, и повисла в воздухе. Никто не понял, что случилось. Почему лицо мальчика почернело, а из открытого рта донеслись свистящие хрипы. Он сполз вниз, дернулся и упал к ногам бабушки. Она закричала. Потом стала поднимать безвольное тельце внука. Опять вскрикнула и позвала мужа. Сэнсей застыл на месте. Он видел перед собой умирающего наследника и жену с лицом, похожим на белую маску. В окне мелькнула тень. Опять она. Ладно его она не оставила в покое, так теперь и до единственного внука добралась!

В это время Ольга, мать именинника, раздвигала толпу и пыталась пробраться к сыну. Наконец-то ей удалось вырвать его из рук свекрови и выскочить на улицу. Она побежала к станции. Мчалась, не чувствуя усталости, повторяла, как заклинание:

– Дюктимара – не умирай, не умирай, не умирай.

Нарядный платок сорвался с головы и взвился вверх, словно хотел передать Небесам просьбу матери: дюктимара.

Остановилась перед больничным зданием, взглянула на сына и нажала на ручку согнутым локтем. Не успела захлопнуться дверь, как Ольга уже стремглав мчалась по коридору и ворвалась в ординаторскую. Оторвала худенькое тельце от себя и, сдерживая рыдание, протянула сына врачу. Он взглянул на лицо женщины, искаженное ужасом, молча положил мальчика на кушетку и склонился над ним. Фонендоскоп зловеще мерцал в сумрачной комнате, слабо освещенной лампочкой, лицо врача становилось напряженным и мрачным. Перевернул худенькое тело на спину и опять приник к нему, прислушиваясь к хрипящим звукам, доносящимся из фонендоскопа. Сел на стул и замолчал. Ольга сползла на пол, обхватила его за ноги и с мольбой взглянула на него. Врач посмотрел на вздрагивающие плечи женщины и кивнул медсестре в сторону палаты.

Сына лечили больше месяца. Трижды в день кололи пенициллин, давали какие-то таблетки и делали прямое переливание. Не один раз Ольга смотрела, как медленно перетекает в синюю венку сына ее кровь. Так медленно, что он не подавал признаков жизни. И вот однажды раздался слабый писк, который перешел в еле слышный плач. Потом еще и еще. Она закричала вместе с ним, заплакала в один голос. Врач, услышав громкие рыдания, открыл дверь в палату. Мать ребенка торопливо произносила слова благодарности на узбекском, русском и корейском языках, словно хотела собрать все языки мира, чтобы выразить свои чувства:

– Рахмет, рахмет, спасибо, гамза ханида!

– Вам надо успокоиться, не то придется и вас лечить, – засмеялся врач и, легонько ущипнув мальчика за порозовевшие щечки, вышел из палаты.

Вдоволь наплакавшись, Ольга отломила кусочек лепешки и поблагодарила соседок по палате – узбечек, делившихся с ней домашней едой.

* * *

Сэнсей пытался понять, что случилось. В тот день, когда родился наследник, над ним появилась тень, но тревога его исчезла, когда он прочитал харакси – восточный гороскоп. Знаки утверждали, что наследник проживет долгую жизнь под защитой основных стихий: неба, земли и огня; кроме того, старик нащупал за ухом у младенца маленькое зернышко – признак феноменальной памяти и нунчи^[20]; то есть мальчик сохранит традиции рода и приумножит его богатство.

Тогда почему наследник не смог принять первый стол, важный для каждого корейца?

Неужели ему не почудилось, и это снова проделки Кумихо, как тогда, после его свадьбы? Чего добивалась лисица, нарушая закон четырех столов?

– Умрет или выживет? – тряслась от страха жена старика.

– Мы ничего не можем предпринять. Небо решит, – печально вздохнул он.

Глава 5. Чемодан, куча мала и аэропорт

Алекс, Бельгия, 2011 год

Дети, уставшие от перелета, добрались до Бельгии к концу дня. Бабушка Мария, папина мама, почти не изменилась.

Прошлым летом они гостили в этом доме, который Нина, самая младшая из внуков, назвала большим. Дедушка Дима удивился:

– Надо же, Нина в точку попала.

– Почему в точку? – не поняла Лизонька.

– Потому что у корейцев так называют даже самый маленький дом, если в нем живут старшие.

Обычно бабушка Мария тормошила внуков, смеялась, играла с ними и даже побеждала.

– Давай, не бойся, – подтрунивала над мальчиками, поставив локти на стол, – померяемся силой.

У внуков не получалось прижать ее маленькую руку к столу. И в беге тоже выигрывала. Короче, в Большом доме дети и взрослые веселились на полную катушку. Вкусная еда, прогулки по пешеходным тропам среди озер, музеи и концерты, фильмы и книги. Из всего перечисленного хуже прочего обстояли дела с книгами. Каждое утро после завтрака и уборки внуки читали. Читали вслух и пересказывали содержание. Дома обычно мама Алекса велела ему и Ивану делать уроки или читать книгу, а сама занималась бесконечным делами. Контролировать пацанов ей было некогда, и мальчики наслаждались свободой и делали все что хотели.

С бабушкой Марией такие фокусы не проходили. Она сидела рядом и слушала, поднимала палец, приказывала перечитать и пересказать абзац. Следом они выполняли ее задание, каторжное и муторное, казавшееся им издевательством: бабушка раздавала тетради, велела записывать план текста и по пунктам конспектировать все то, что они прочли. Занятия заканчивались, когда солнце уже стояло в зените и шпарило жарой. Вика, Алекс и Иван облегченно вздыхали и выбегали во двор. Присоединялись к Лизе и Нине, наперегонки рвали одуванчики, заполонившие газон, и запускали в небо. Белые шары распадались на прозрачные пушинки, а дети замирали. Пушинки летели в дрожащем от солнца воздухе, застывали на мгновение и медленно-медленно опускались в теплые ладони, в зеленую траву, начинающую выгорать от зноя, исчезали в ней, и волшебное представление заканчивалось.

После обеда наступало свободное время. Внуки сами выбирали, чем им заниматься. В иные дни дом превращался в театр. Юные артисты «играли на сцене»: здоровались с гостями и называли свое имя, возраст, место жительства, хобби и прочее. Репетировали по несколько раз, меняли тембр и интонацию голоса, смотрели на зрителей, стараясь им понравиться. Зрителями были бабушка, дед и все внуки по очереди.

За обеденным столом пользовались столовыми приборами, включая серебряные палочки. Да, еще мальчики выполняли роль кавалеров: отодвигали стулья, чтобы девочки расселись, церемонно подавали им руки и улыбались. Во всех ситуациях бабушка Мария учила их улыбаться, «защищаться от внешней агрессии».

Но в этот приезд дети поужинали и отправились наверх, а взрослые закрылись в дедушкином кабинете.

Алекс спустился на первый этаж, прошел мимо кабинета, откуда раздались чьи-то всхлипывания. Странно, кто мог так плакать? Прислушался и поразился. Это плакала его мама. Вскоре она начала что-то торопливо объяснять, до мальчика долетали лишь отрывки. Алекс ничего не понял: кто кого преследует и угрожает, каких детей хотят выкрасть, как можно отобрать бизнес?

Тревожные голоса взрослых и всхлипы матери испугали его. Он вспомнил, как его похитили, как потерял сознание и пролежал в больнице. Бедная мама, как она справится одна со всеми проблемами? Эх, жаль, что отец исчез.

* * *

Через две недели мама Алекса и мама Ивана улетели назад, оставив детей в Большом доме у бабушки с дедушкой. И началась совершенно другая жизнь. Им приходилось привыкать к другому распорядку. Строгое утро. Без лишних слов утренние процедуры, сборы на занятия в школу, завтрак и громадный рюкзак с книгами и контейнерами с едой.

Да, завтрак, от которого в прежней жизни они легко могли отмахнуться, стал обязательным. Бабушка Мария накрывала на стол с вечера. Стаканы с водой, столовые приборы и салфетки. На тарелке у каждого зеленые листья салата, бутерброды с ветчиной и сыром. На дорожку обязательно йогурт. Бабушка твердила, что йогурт убирает запахи изо рта, и выдавала каждому упаковку с «убийцей запахов». Алекс торопился закончить с едой и убежать на волю. Он торопливо глотал и вспоминал, как в той жизни тянул каждую минуту за столом, когда мама находилась дома. Если рядом был отец, то родители ругались по каждому поводу и без.

Когда Алекса устраивали в детский сад, отец возмущался:

– Зачем изобретать велосипед? Ходил бы в «Ягодку», через улицу перешел – и на месте. Придумали какой-то развивающий детский садик, это два раза в день возить его на другой конец города? Я не ходил по детским садам и лагерям, вырос нормальным человеком.

– Нормальным? – со значением произнесла мать и повернулась к нему спиной.

Разговор был окончен. Конечно, его стали возить в элитный детский сад, который находился в верхней части города, и на дорогу уходило много времени. Во дворах располагался старинный дом, где их встречали улыбчивые воспитательницы. Мать с гордостью говорила, что в основе развития детей лежит метод Монтессори. Отец опять возмутился: как можно подстраиваться под кого-то, кто выбрал непонятную методику и «рубит за ерунду такие бабки с легковерных»; гонять надо детей, а не выполнять их желания.

Алексу нравился садик. Дети, особенно девочки, тихо сидели на своих местах. Прежде таких девочек Алекс не видел. Локоны золотистого цвета, голубые глаза и пышные платья, как у принцесс. Мама читала ему книги, где рядом с принцессами стояли принцы в развевающихся плащах. Скакали на коне, размахивали мечом и сражались с врагами. Алекс потерял покой. Он хотел находиться рядом с одной из девочек и быть принцем. Вместо плаща взял мамину юбку, вырезал по бокам два круга для рук и накинул на себя. Достал игрушечный меч, подаренный ему на день рождения, и вгляделся в зеркало. У принца тоже должны быть белокурые волосы. Осторожно сняв «плащ», он прошел в ванную. Включил воду и стал мыть голову. Высушил волосы маминым феном и с волнением подошел к зеркалу, вгляделся и расстроился: черные волосы не только не изменили цвет, они еще и заблестели. Он показал себе язык и стал думать, что делать. Спросил у мамы, а она ничего не ответила и сунула ему под нос свою фирменную юбку, в которой сын вырезал по бокам дыры.

В первом классе его посадили рядом с принцессой. Белокурая, голубоглазая, в красивом платье с воланами, похожая на девочку из садика, ради которой он пытался изменить цвет волос и создать плащ из маминой юбки.

Но эта оказалась злой. Фыркнула, отодвинулась от него на край парты и сморщила носик:

– Фу, чесноком воняет!

– Дура, чеснок отгоняет нечисть! – разозлился Алекс, размахивая руками и дыша в сторону развенчанной принцессы, превратившейся в глупышку.

Глава 6. Наследник превращается в неслуха

Соджун, Узбекистан, 1955 год

– Сын, поднимайся. В школу опоздаешь, – раздался громкий голос матери.

– Голова болит, встать не могу, – сипло донеслось из спальни.

В комнату вошла амя. Присела возле внука, откинула в сторону одеяло и дотронулась скрюченными пальцами до его лба: ребенок болен. Больной мысленно похлопал сам себе, роль сыграна успешно. Довольно улыбнулся и продолжил лежать, слушая голоса женщин, хлопотавших на кухне. Из их разговоров понял, что сегодня надо перемолоть сою, которую вчера отварили. Он знал, что варят ее в большом казане мешками. Надо сбежать. Выглянул из своего убежища и увидел, что дед с отцом все еще сидят за столом. Долго завтракают, как будто трапеза царская, а не рис с кимчхи и всякой соленой зеленью, приправленной перцем и чесноком. Едят и еще причмокивают, будто очень вкусно. И что за манера такая, чавкать во время еды. Однажды Соджун спросил об этом у амя. Оказывается, так принято: надо показать, что еда вышла на славу.

Эх, зря не пошел в школу. Придется работать, крутить через мясорубку сою. Все из-за белобрысой соседки, которая тогда зажала нос и отвернулась:

– Воняет чесноком.

– Сама воняешь, дура, – возмутился он, но отодвинулся на край парты.

Обозвала, еще и подружкам жаловалась, как от корейца несет. Хотел врезать ей, но передумал. Вдруг выгонят из школы, и родители его накажут. Лучше уроки прогулять.

С другой стороны, если по чесноку, в смысле по-честному, она права. Соджун перед школой нюхал свою одежду и задыхался: запах чеснока пропитал ткань и сильно бил в нос.

Так, кажется, завтрак закончился. Задребезжала посуда. Наверное, отец отодвинул от себя низкий столик для еды. Раздались легкие шаги, дверь скрипнула. Через какое-то время закряхтел дед. Опять скрипнула дверь. Всё.

Мальчишка быстро откинул одеяло, натянул домашнюю одежду и стремглав помчался на улицу прятаться от соевых бобов, вернее, от мясорубки. Пусть работают те, кто три раза в день ест тяй^[21]. Надоело ему дома. Тошно. И на улице не лучше. Про школу вообще хочется забыть, как про страшный сон. Он засмеялся, представив, как сестры будут работать до вечера. Брату повезло. Маленький еще. И дурачок. Сядет около сестер и уставится на мясорубку.

* * *

В прошлом году, когда готовили пасту, Соджун затолкал в нос зернышко сои. Интересно стало, откуда она вылезет. Из уха или из глаз? Но почему-то из носа хлынула кровь. Он испугался и закричал:

– Кровь идет!

– Что случилось? – кинулась к нему амя, подобрав черную сатиновую юбку до пят.

– Опять что-то натворил, – поднялась мать с циновки.

– Горошинка в носу, не знаю, как она попала туда.

Мать помчалась на кухню и принесла банку с черным перцем. Ткнула его туда и закричала:

– Нюхай, втягивай в себя. Сильнее, еще сильнее!

Сын почти задохнулся от запаха перца, затем громко чихнул. Красное зернышко вылетело из правой ноздри и упало перед матерью. Амя радостно вскрикнула и подбежала к внуку, подняла его голову и заглянула в нос, который продолжал кровоточить. Заставила лечь на циновку и велела не двигаться. Полежав немного, он тихо приподнялся, чтобы незаметно выскользнуть на улицу. Но не тут-то было. Крепкая рука матери влепила ему затрещину и посадила его около мясорубки:

– Будешь работать, пока не перекрутишь всю сою.

Отпустили детей поздно вечером, когда из перекрученной массы налепили кругляшки, сложили их друг на друга, перевязали и подвесили на гвозди, прибитые к стене комнаты. В этой комнате спали дети, амя и абай – бабушка и дедушка. По ночам кругляшки мерцали в лунном свете и пугали Соджуна. Ему казалось, что в дом пробрались чудовища. Облепили стены и ждут момента, чтобы отравить спящих смертоносным газом. Как в концлагерях. Душа его уходила в пятки, он боялся, что не доживет до утра. Но с рассветом чудовища превращались в соевые лепешки, спокойно висели на стене и сохли, покрывались плесенью и воняли. Раз в неделю их снимали с гвоздей, переворачивали, затем заново складывали столбиком и возвращали на место.

В начале сентября разломанные куски лепешек нещадно скребли железными щетками, вымывали плесень и пыль. Очищенные осколки плавали в огромной эмалированной кастрюле с водой и разбухали. Мама и амя поочередно месили содержимое до тех пор, пока оно не становилось однородным. Из мешка горстями доставали крупную соль и широким движением посыпали коричневую массу. Перемешивали и перекладывали в сухую кастрюлю. Через месяц амя, сгорбившись еще больше от волнения, входила в кладовую и подходила к кастрюле. Бормоча непонятные слова, поднимала крышку. Свет проникал в приоткрытую дверь и плясал на ее безостановочно двигающихся губах. Она причмокивала, пробовала свежую соевую пасту и приговаривала довольным голосом, что соли в меру, что тяй набрал силу и вошел в цвет. Бережно набирала ложкой небольшую порцию и вносила в дом. Вечером семья торжественно ела суп из свежей соевой пасты и каждый приговаривал, что все очень вкусно. Амя светилась от радости. Не зря она считалась мастерицей по приготовлению самого важного продукта в корейской кухне.

* * *

После ужина Соджун выскользнул за дверь и помчался во весь дух. Остановился у дома одноклассника Фили и постучал условленным знаком.

– Чего так стучишь? Мать ругается, говорит, что стекла разобьем.

– Выходи на улицу, жиртрест.

Обиженный друг вскинул узкие глаза и нерешительно произнес:

– Попозже, когда прополку в огороде закончу.

– Вот ты дурак, делаешь все подряд, что тебе велят. Выходи, покажу интересную штучку.

Филя задумался, прикусив толстую нижнюю губу. Затем оглянулся по сторонам и выпрыгнул в окно.

– Смотри, сколько махорки натырил у деда, сейчас курнем.

– А спички есть? – Филя с сомнением оглядел махорку.

– Есть, шевелись живее. Еле из дома убежал.

Друзья торопливо пошли к тайному месту, уселись в скудной тени и принялись за дело. Заворачивали махорку в газетные обрывки, разминали пальцами и прикуривали. Втягивали крепкий дым, кашляли и опять затягивались. Кружилась голова, подташнивало, но они не хотели казаться слабаками.

– Теперь твоя очередь, тащи и ты махорку. – Соджун в упор смотрел на Филю.

– Как?

– Каком кверху, твой отец тоже курит, пусть делится с нами.

– Он знает, сколько у него папирос в пачке.

– Жмот. Короче, он считает, а ты тыришь.

Соджун знал, что с Филей каши не сваришь. Тот постоянно оглядывается на своих родителей: отругают его или похвалят, заметят или не заметят очередной побег с уроков, потребуют ли спросить разрешение на каждый чих или оставят без внимания. Хмурое лицо, лоб в тонких морщинках, как у старика, бегающие глаза, привычка смотреть в сторону, а не на собеседника раздражали Соджуна. Глаза Фили метались в поисках решений и находились в постоянном движении. Придется думать самому.

И он разработал план. В обед, когда дед устраивал себе тихий час, прокрался в комнату. Пополз по заранее намеченной тропе, чтобы подобраться к жертве: достать кисет, отсыпать махорку и, самое главное, вернуть на место. Дед спал. Бормотал во сне, постанывал, словно у него что-то болело. Соджун хотел спросить, все ли у дедушки в порядке. Уже протянул руку, но передумал: вдруг операция сорвется. Надо действовать по плану.

Вечером, когда спал зной, он направился к площадке, где обычно собирались пацаны. И здесь, перед публикой, Соджун медленно и торжественно начал представление. Достал кисет, свернул самокрутку, размял табак и чиркнул спичкой. Затянулся. Это он отрепетировал заранее.

В первый раз во время репетиции Соджун чуть не задохнулся. Голова закружилась так сильно, что пришлось прислониться к стене сарая и закрыть глаза. Как противно. Но в кино настоящие мужчины курят, красиво держат папиросы в растопыренных пальцах и выпускают дым колечками. Надо научиться. Глубокий вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. Его вырвало. Через какое-то время он побрел домой. Амя всплеснула руками:

– Что случилось? Лицо зеленого цвета, сейчас деда позову.

– Не надо, спать хочу. – Он отвернулся в сторону, чтобы скрыть запах табака. Странно, дед смолил, как паровоз, и его не тошнило. Спросить бы у него, но нельзя.

Через неделю он попытался еще раз. Удивительно, но его не вырвало, и головная боль отступила. Вскоре, осмелев, Соджун стал затягиваться, как дед.

И вот наступил долгожданный момент! Мальчишки ждали, нетерпеливо наблюдая за его руками, а он не торопился, разжигал их любопытство. Медленно поднес огонь к самокрутке, затянулся, отбросил щелчком спичку и выдохнул колечки дыма. Откинул правую руку с папиросой, зажатой средним и указательным пальцем, небрежно спросил:

– Кто хочет покурить?

Соджун чувствовал себя героем: он стал первым, почти как Соколиный Глаз^[22], опытным следопытом и охотником – научился добывать табак, курить и заметать следы. К концу лета все мальчишки наловчились обращаться с самокрутками. Они и вести себя стали по-другому: плевались, размахивали руками и громко спорили, убеждали друг друга ломкими голосами, кто прав, а кто не прав.

Тем, кто не смог добыть курево, дедушкин кисет щедро протягивал щепотку табака, крепкого и дразнящего за версту своим запахом.

Больше ничего нового не происходило.

Школа, дом. Одни и те же действующие лица. Унылый дед, ворчливая бабка и лицемерная мать с постным лицом при стариках и веселым без них. Одинаковые дни. Завтрак. Звяканье посуды. Опостылевшая еда. На его возмущение мать советовала не есть, амя впаривала дурацкий емари – очередную корейскую легенду.

Какой-то великий Хванун – Соджун не знал и знать не хотел о нем – дал медведице и тигру, пожелавшим превратиться в людей, по двадцать долек чеснока и полыни и велел принимать в течение ста дней. Тигр сдался после двадцати, а медведица выдержала и превратилась в женщину.

Самый главный посыл легенды – запах чеснока отпугивает нечисть. Даже драконы избегают прилетать в места, где люди употребляют в пищу священную еду.

Такую ересь придумать: чеснок – священная еда! Если верить легенде, корейцы давно уже превратились бы в медведиц и опять в людей, ведь съедали гораздо больше, чем по двадцать долек в день. И ели они чеснок не сто дней, а всю жизнь. Тигр и двадцати не выдержал. Сбежал.

Про полынь, которая тоже якобы приносила пользу, Соджун и слышать не хотел. Она пучками висела у них дома и тоже воняла. Собирали эту вонючку дети. Абай заставлял. Попробуй ослушаться – мир перевернется. Правда, Соджун с мальчишками сначала выходили на «тропу войны» и ловили змей. Забивали их палками и закидывали в кусты. Но однажды случилось странное. Он хотел украсить полынный букет добычей. Снять скальп, как делали индейцы, и обвязать букет змеиной кожей, словно ленточкой. Уже почти достал палкой неподвижное змеиное туловище, как наткнулся на пустоту. Начался сильный ветер, который вырывал с корнем сухие кусты и разносил по воздуху странный запах. У Соджуна закружилась голова. Рядом застыли мальчишки с поднятыми копьями. На них, подняв маленькую головку, смотрела змея с пушистым хвостом, свернутым в клубок. Сделав резкое движение, она выбила палку из рук Соджуна, затем исчезла, оставив на песке странные знаки, похожие на иероглифы.

Мальчик не обратил внимания на царапину, но амя обнаружила багровые пятна, заметила, что рука распухла, побежала в сарай и вернулась с соевой пастой в чашке. Усадила внука и густо нанесла сою на руку от кончиков пальцев до плеча. Не давая сое подсыхать, наносила свежую до тех пор, пока отек не спал совсем.

Глава 7. Бельгия и ужасы новой жизни

Алекс, Бельгия, 2011 год

Неделю взрослые и дети приходили в себя от свалившихся на них задач. Самой важной из них, по мнению бабушки Марии, стал вопрос о дальнейшей учебе. По этому поводу прошло домашнее собрание за круглым столом. Опять, как в летние каникулы, она положила перед каждым чистый лист бумаги и ручку. Сама вооружилась очками и, откашлявшись, начала говорить:

– Совсем скоро вы начнете учиться в новой школе. Поэтому вы должны знать бельгийскую систему образования. Дети после шестилетней начальной ступени переходят в среднее звено. Вам предстоит именно эта задача. Среднее звено делится на несколько видов. Запоминайте и выбирайте. – Внуки улыбнулись, глядя на бабушку, заговорившую странным языком, медленно и важно, словно читала статью из справочника. – BSO – базовое образование, которое получают в профессионально-технических училищах. Здесь выбирают профессию, на освоение которой в программе заложено четыре часа каждый день, а нидерландский язык с математикой преподаются на самом элементарном уровне. Например, BSO можно выбрать, если вы хотите менять памперсы старикам, купать их и кормить. Можно еще крутить гайки, строгать доски, переносить груз на складе, то есть будете работать руками.

TSO – техническое направление. Здесь учеников готовят к определенным техническим специальностям. Короче, это техникумы, или, как сейчас называют, колледжи.

ASO – на эту программу могут пойти только те ученики, кто хочет после среднего образования получить высшее. Классы делятся на гуманитарные и технические. Изучают математику, биологию, химию, языки, в том числе латынь и греческий, и литературу. И после выпускных экзаменов есть возможность поступить в университет, куда не допускают учеников с дипломами BSO и TSO. Результаты экзаменов исчисляются в процентах. Купить или получить даже полпроцента нельзя никому. И списать не получится. Короче, все дороги открыты, выбирайте любую.

– А учеба на русском языке?

– Вы в Бельгии, значит, на нидерландском или на французском.

– Как? – испуганно возмутились Иван и Алекс.

– Иностранцы учат нидерландский язык в отдельных классах, но теряют учебный год.

– Сидеть с малышней?

– Поэтому предлагаю вам учить нидерландский с репетитором.

Дед, как всегда, произнес заключительное слово:

– Подумайте хорошо. Вы можете выбрать любое направление: BSO, TSO, ASO. Мы за любое ваше решение.

– Дед, мы не дебилы, – обиделся Иван.

– Тогда берите тайм-аут на раздумье. И запишите на этих листах три заветные буквы выбранного направления. – Дед лукаво улыбнулся и стукнул ладонью по столу. – Собрание считаю закрытым.

* * *

Когда Алекс заикнулся, что не прочь выбрать BSO, Ванька стал прыгать и хлопать в ладоши:

– Дебил, дебил, я всегда знал это!

– Сам дебил! Ты с удовольствием лопаешь еду в ресторанах. Думаешь, там дебилы работают?

– Вот дебил! – еще раз удивился Ванек.

* * *

Через месяц, успешно пройдя тестирование по нидерландскому языку, мальчики начали заниматься в школе, похожей на средневековый замок или крепость. Вместо рвов с водой территорию огораживал высоченный забор, за пределы которого ученикам запрещалось выходить.

Алекс с Иваном раскрыли рты от удивления, когда для передвижения получили старые велосипеды. Дед вручил им отвертки, гайки и насос. Пришлось крутить и вертеть, качать колеса и пыхтеть. А электрические фонари к рулям велосипедов дед прикрепил сам, проверил тормоза и вытер руки бумажной салфеткой. Круто! Каждый день вращать педали до школы и бояться, что велосипед развалится от старости.

Лизе и Нине крутить педали не пришлось. В половине девятого к дому подъезжал школьный автобус. Дед выносил на улицу рюкзаки и помогал девочкам подняться в салон, где их ждали сопровождающие. После обеда он встречал автобус, который развозил учеников по домам.

Занятия шли с половины девятого утра до половины четвертого дня. Потом внуки собирались за обеденным столом.

Алекс машинально считал до двадцати – им велели мыть руки двадцать раз, – и бездумно смотрел на воду, льющуюся из крана. День, похожий на другие, подходил к концу, чтобы с восходом солнца все опять начиналось заново.

– Что это за Вавилонская башня? – спрашивал он с утра, хмуро глядя на контейнеры. По бокам возвышались литровые бутылки с водой. – Я не вьючное животное, рюкзак с книгами неподъемный, еще и это. Шины лопнут у велосипеда.

– Ваш школьный завтрак. Бутерброды, печенье, фрукты и вода. Хватит на три перемены, две маленькие – на перекус, а большая длится один час и тридцать минут.

Бабушка готовила им и основательные перекусы, и полноценный обед. В контейнеры складывала все, кроме шоколада, запрещенного по школьным правилам.

– А ты успевала столько съедать в школе, когда училась? – Алекс округлил глаза и развел руки в стороны. – Тут половина супермаркета. Открою свою коробочку и буду один лопать. Может быть, еще и локтем отгородиться?

Потом успокоился. Можно назад домой привезти и сложить в продуктовый склад – бабушкин холодильник. И она поймет, что он абсолютно прав!

Алекс состроил грустную физиономию, схватил рюкзак и выскочил во двор. Иван, как всегда, опередил его: уже осматривал свой велосипед. Они пихнули друг друга, рывком уселись на сиденья и укатили со двора.

Интересно, а какой была она в том возрасте, в котором находились сейчас внуки? Что ей казалось важным тогда? Красивое платье, кофточка с рюшами, много белых и цветных бантов, чтобы выглядеть интереснее? Мечтала пройти мимо противного мальчишки, который и смотреть на нее не хотел, едва отвечая на ее стеснительное «привет»? Наверное, да. Она злилась на гордеца. Он хмурил густые брови и вел себя так надменно, словно родился в знатной семье, над которой не смеялся весь поселок. Смеялся из-за его матери. В отличие от других корейских женщин мама мальчика носила яркие шелковые платья, туфельки на высоких каблуках, красила губы красной помадой и хохотала на улице до неприличия громко. Проходила мимо поселковых кумушек с высоко поднятой головой, оставляя за собой аромат «Красной Москвы».

Ее сын, по которому сохла Мария, как и другие мальчики из корейского поселка, бегал за белокурой девочкой с голубыми глазами, совершенно непохожей на кореянок. Родители таких мальчишек боялись, что сыновья женятся не на своих. Приведут в дом тех, кто не знает корейские обычаи и традиции, кто родит внуков, которые забудут свою национальную принадлежность. Может быть, поэтому и появились дурные утверждения о детях от смешанного брака, их называли «дягубя»: неблагодарные, не знают своих корней, стыдятся корейской нации, живут как попало, в грязи и непослушании. И не только дягубя, а всё, что находилось за пределами поселка в черных песках, считалось пугающим, плохой приметой.

Мария уехала из дома с отцовским напутствием выйти замуж только за корейца и знала, что подчинится его воле. И еще отец надеялся, что она будет помогать, как было принято в корейских семьях, своим братьям, продолжателям рода.

Валерий был младше Соджуна всего на два года, но отличался идеальным характером. Не имел привычки сбегать с уроков, врать или курить, отлынивать от домашней работы. Мария не могла помогать материально сестрам и братьям: после школы поступила в институт и жила на студенческую стипендию в двадцать восемь рублей, после замужества оказалась пленницей в семье мужа, где у нее вместе с зарплатой забирали право голоса и общения со своей родней. Когда уже муж получил квартиру и они стали жить отдельно от его родителей, она смогла выйти на связь со своими близкими. Но по-настоящему близких отношений не случилось, особенно с Соджуном. Наследник рода не желал подчиняться и слушать ее нотаций. Презрительно смотрел на сестру и уходил медленными шагами, не обращая внимания на ее крики:

– Пали! Пали онара!^[23]

Столько времени прошло, а лицо брата стояло перед глазами. Мария не просто сожалела. Чем больше она отдалялась, тем чаще тоска сжимала ее сердце. Почему не смогла быть с ним ласковой?

Но в семье не произносили ласковых слов. Она, как и остальные дети, догадывалась о чувствах родителей по их взглядам, тону голоса, молчанию.

– Нунчи ита^[24], – слова становились пропуском к уважению взрослых.

– Нунчи опта^[25], – осуждали тех, кто не мог по взглядам догадаться, как надо поступить.

Конечно, это было здорово: чутье обострялось, помогало не оставаться на месте и бежать по правильной траектории; но в том беге не оставалось места для других. Родители внушали, что от старта старшей дочери зависят младшие, она должна стать примером для них. И Мария так старалась, что нежности и ласки в отношениях с сестрами и братьями не было.

– Пали, пали.

Это «быстрее» неслось из одного корейского дома в другой, эхом разносилось над поселком, торопило стариков и детей, женщин и мужчин, являясь стержнем их странной жизни в черных песках.

Даже сейчас, достигнув преклонного возраста, Мария произносила привычное «пали» и готова была топать ногами от любой медлительности окружающих; терпеть не могла любителей спать, ленивых и нерасторопных.

– Что ты за человек?! – возмутился муж на ее очередное «пали, пали». – Хоть на отдыхе отстань от внуков!

Слова эти задели Марию. Она долго ворочалась и не могла заснуть. Тунисский рассвет только брезжил. Солнце готовилось к наступающему дню, никак не могло проснуться и лениво подсвечивало горизонт, слившийся с морем. Но вот появилась еще одна полоса, следом другая. Не прошло и получаса, как волны окрасились ярким светом и плескались у берега.

«Полоса, – вспыхнуло в сознании Марии, – отрезок времени или слой, который можно отделить от других, а после разложить по полкам остывшие воспоминания».

Первый слой – детство и голод.

Второй слой – студенческие годы – питалась «туманом и запахом тайги».

Третий слой – время тотального дефицита – голод и бег за продуктами.

«Я – скелет, обросший страхом голода, вот откуда растут ноги у моих желаний», – усмехнулась Мария.

Детство на камышовой циновке в маленьком домике среди черных песков, где ветер гонял по кругу колючие песчинки и отгораживал ее от другой жизни.

Юность. Книги и страстное желание вырваться на свободу, увидеть другой мир.

Много позже с ней приключился казус. Они со старшей дочерью поехали в Германию за продуктами, цены там за счет налогообложения были ниже, чем в Бельгии. Вместо обычных ценников висели красные: шла акция. Мария кидала в тележку пакеты с мясом и не могла остановиться. Дочь, пунцовая от стыда за мать, тихо произнесла:

– Разгрузи тележку, пожалуйста. Нам хватит двух пакетов.

– Нет, акция закончится.

– Бедная, как же ты наголодалась. – Дочь заплакала.

Мария не поняла, отчего та расстроилась: из-за стыда за мать или от жалости к ней.

Позже, когда начнется локдаун из-за ковида, она забьет подвал рисом и мукой. Ошалевшие от радости жучки и моль закружатся над богатством, случайно свалившимся на их хрупкие крылья, и не пропустят хозяев на территорию, полностью отвоеванную у них.

* * *

Желания Марии исполнились: наелась, насмотрелась, наездилась. Но почему в душе остался холод? Чего еще не хватало ей?

Мария пришла в полное недоумение, когда поняла, чего не хватает ей сейчас. Откуда в ней появилось желание говорить ласковые слова и утешать детей и внуков? Слово «нет», с которого начиналось прежде любое общение с ними, заменилось на другие фразы: «не расстраивайся», «это не страшно», «ты справишься», «какая ты красивая, умная, хорошая». Оказалось, что вместе с «пали» и «нунчи» близким нужны слова поддержки и заботы.

Ей хотелось поговорить об этом с отцом, который был бы младше ее теперешней на добрых тридцать лет. Она бы задавала ему вопросы и сама искала ответы на них:

– Абуди^[26], почему вы были так строги с нами?

– Стеснялся родителей, мужчины должны сдерживать свои чувства.

Мама Марии часто вспоминала, что при родителях муж не смел нежничать с ней и детьми. Однажды он взял на руки новорожденную дочь. Вдруг в комнату вошли его отец и мать. От испуга он бросил малютку на циновку и не смел от стыда поднять глаза. Малышке повезло: не покалечилась от его ласки.

Слава богу, времена изменились: молодые родители не скрывают от детей своих чувств, находятся с ними рядом, поддерживают их ласковыми словами.

И дети изменились. Стали вольнее в своих предпочтениях. Не всегда стремятся к учебе, особенно мальчики; не читают книг, не тянутся к свету. Зачем им это делать? Ведь свет льется со всех сторон, наоборот, заставляет щуриться, а не открывать широко глаза. Книги? Зачем, если рядом компьютер, клавиши и Гугл, всегда готовый помочь. Чаще всего Алекс и Иван до полуночи сражались с чудовищами на экране, стреляли и прыгали, метали копья и прятались. И как привести в чувство внуков, ставших жертвами сытости, она не знала.

Слава богу, в доме у нее чистая атмосфера. Детям больше ничто не угрожает. И времени им будет уделено достаточно. Надо подключать психологов и репетиторов, а школа поможет интегрироваться в новое общество.

Мария посмотрела на время и ахнула: дела забросила и все продолжает размышлять о методах воспитания внуков, неожиданно свалившихся ей на голову. Она не знала, справится ли с такой важной задачей, не искалечит ли их судьбы, как искалечила жизнь Соджуна.

* * *

В бельгийской школе, куда определили мальчиков, учились дети разных национальностей. За одной партой с Алексом сидела кареглазая итальянка: смуглая и черноволосая, обладательница тонкой талии и пышного бюста. Большая грудь девушки словно магнит притягивала его. Он пытался привлечь внимание красотки: напяливал на себя футболки с лейблами, дорогие кроссовки и джинсы, но она смотрела на него как на пустое место. Этот европейский взгляд «мимо» Алекс ненавидел. Смотрят, словно видят фигу. Вроде бы ничего не сказали, но чувство оскорбления держалось долго.

– Зря стараешься, модель не по зубам, – подколол Алекса Иван.

– Какая модель?

– Лицо журнала, вон тот чувак сказал.

– Повезло мне, хоть рядом с моделью посижу, – развеселился Алекс, – может быть, еще и за сиськи схвачу, так и просятся сами в руки. Спорим?

Он долго обдумывал, как воплотить эту идею. На большой перемене оказался рядом с красоткой. Резко пошатнулся, словно ему стало плохо, закрыл глаза и в поисках опоры ухватился за ее пышный бюст. Не убирая руки, произнес слабым голосом: «Помогите». И тут она его увидела. Широко распахнула огромные глазищи и поцеловала свои сложенные пальчики: «Пикобелла!»^[27]

Короче, Алекс выиграл пари. Ивану пришлось целый месяц выполнять поручения победителя. «Лицо журнала» оказалась еще и королевой бензоколонок – заправочных станций с магазинами и пиццериями – дочерью нефтяного магната. А пиццу Алекс обожал. Так он оправдывал свой интерес к девушке. Кстати, она оказалась нормальной, даже иногда приглашала в свой магазин, где оплачивала покупки и держалась скромно. Алекс был ошарашен: хозяйка смирно ждет, когда подойдет очередь, и сидит в общем зале на виду у всех. Может быть, она лапшу им на уши вешает о своем «нефтяном» происхождении? Он вспомнил, как мама забирала их из школы и везла на обед в ресторан итальянской кухни. Официанты подносили пиццу из печи, подавали десерт и вертелись рядом с салфетками в руках. А здесь никто не вертелся около них. Ни в пиццерии, ни в школе. Новые одноклассники держались обособленно, как будто Алекс и Иван являлись инородными телами.

Там, где прежде был их дом, ребята не сдерживали чувства и беззаботно хохотали, дурачились, с толпой друзей ходили по улицам, покупали уличную еду и ели столько, сколько им хотелось.

В новой школе в среду, один раз в месяц, ученикам привозили кебаб из турецкого заведения «Али Баба». Раз в полгода, наверное, чтобы никого не дискриминировать, в школьном ресторане устраивали дни итальянской кухни со спагетти и пиццей.

Алекс однажды начинил бутерброд огненной кимчхи и принес в школу на обед. Развернул фольгу в столовой и наблюдал, как ученики разбежались по сторонам от непривычного запаха чеснока. Иван разозлился:

– Ты идиот? Зачем притащил в школу кимчхи?

– А ничего, что кимчхи входит в список нематериальных ценностей и находится под защитой ЮНЕСКО? – Алекс наслаждался произведенным эффектом и решил пользоваться любимым блюдом как средством массового поражения.

В обычные дни мальчики во время большой перемены, длившейся почти сорок минут, подпирали школьные стены или обходили территорию; делали вид, что им весело вдвоем. Кстати, в укромных местах натыкались на курильщиков из числа одноклассников, в том числе и девочек. Иван не курил, он задыхался от табачного дыма, а Алекс боялся рекламы на пачках с сигаретами: больные зажимали рты носовыми платками, испачканными кровью. Поэтому их фамилии в списках нарушителей не числились.

* * *

Как-то раз Алексу особенно захотелось уйти с уроков, погулять по магазинам или просто посидеть в кафе. Но даже птица не смогла бы вылететь со школьной территории без разрешения. Поэтому он решился на другое. Зашел в секретариат с измученным лицом и, держась за голову, еле выговорил, что болен. Отпустили так легко, что он летел домой, как вольный ветер, крутил педали и орал во все горло, но на повороте к дому резко затормозил, не успев принять больной вид. Бабушка Мария ждала его: ей уже сообщили, что Алекс заболел. За свой необдуманный поступок ему пришлось жестоко поплатиться. Бабушка обошла вместе с ним кабинеты специалистов, к которым его направил домашний врач. И что?

– Здоров, – сказали после снимка МРТ.

– Все нормально, – успокоил их окулист.

– Пятна в глазу опасны?

– Абсолютно нет. Отметины природы.

– Я меченый?

– Меченый, меченый, – грозно произнесла бабушка.

Хитрая, все входы и выходы оккупировала.

Алекс не знал, куда деваться от тоски. Новая стерильная жизнь душила его, перекрывая доступ свежему воздуху. Вечерами мысленно переносился в дом, откуда ему пришлось срочно уехать. Круглые щеки впали, он перестал смеяться и дурачиться. В похожем бессознательном состоянии он уже бывал. Это случилось, когда мальчик потерял отца. Нет, отец не умер, не попал под машину, не разбился на самолете. Просто исчез. Испарился. Растаял бесследно.

Алекс ходил в школу, делал уроки, выносил мусор, вроде бы жил обычной жизнью, но ничего не чувствовал. Ноги передвигались сами собой, глаза видели, уши слышали, но ничего в нем не отзывалось. Хотел проснуться, но не мог. Даже уколол себя швейной иглой: кровь потекла, но боль отсутствовала. Мышцы омертвели. Серые дни проходили один за другим, ничего не меняя в нем. И вдруг его бомбануло. Случилось это в конце декабря.

Глава 8. Дружба с Филей и совместные забавы

Соджун, Узбекистан, 1956 год

Как-то Филе пришла в голову идея.

Через арык от их дома жила большая семья узбеков. Они заготавливали на зиму сено для скота; скирды тянулись так высоко, что мальчишкам не удавалось взобраться наверх. Им нравилось прятаться в сене, странно шуршащем и пахнущем травами, закапываться вглубь и дремать, не обращая внимания на мышиный писк. Сено, которое называли саман, привозили на арбе – большой телеге, запряженной ишаками, – закидывали на верхушку уже сложенной кучи и притаптывали. К осени его становилось так много, что гора закрывала дом и хозяева не видели, что делалось с другой его стороны.

– Смотри, что у меня есть! – Филя протянул коробку спичек. – Давай чиркнем, посмотрим, что будет.

– Ты придурок? Пожар будет, – ответил Соджун.

– Мы убежим.

Они отошли на некоторое расстояние, достали спички, чиркнули и поднесли к стогу. Не такое легкое это дело оказалось: огонь не хотел разгораться.

– Может быть, домой сбегать за керосином?

– Нельзя, родители дома, – отказался Филя, оглядываясь вокруг, вдруг кто-то наблюдает за ними.

И наконец-то маленький язычок огня задрожал и стал подбираться к сухой травинке. Подполз снизу, присмотрелся и заплясал. Мальчишки не могли оторвать глаз от пламени, от искр, взлетающих вверх. Но вот Соджун очнулся и ахнул:

– Бежим!

– Пали, пали! – закричал Филя и засверкал пятками, обогнав друга.

Когда Соджун зашел в дом, семья ужинала. Амя соскочила со своего места и засуетилась: налила в чашку воду, придвинула вареный рис и все соленья.

Он жевал, а перед глазами стоял столб пламени, взметнувшийся вверх. В это время в дверь громко постучали. Мать поднялась со своего места и что-то спросила.

– Соседи горят! – крикнула она и выбежала на улицу, строго приказав детям оставаться дома.

Соджун незаметно выскользнул и увидел высокое пламя, взвившееся в небо. Сено горело с такой силой, как будто хотело достать пламенем до первой вечерней звезды, закрытой дымом, как фатой. Огонь плевался во все стороны и трещал. Люди бегали с ведрами, пытались залить его водой.

Сердце мальчика так стучало, что он испугался. Вдруг соседи догадаются, чьих рук это дело? Огляделся по сторонам, чтобы обсудить случившееся с Филей, но не увидел его. Постояв еще немного, вернулся домой и схватился за портфель.

– Спать пора, а ты уроки решил делать? – изумленно всплеснула руками амя.

– Почитаю немного.

– Видел, что творится у бедных соседей? Бессовестные люди, подожгли сено. Хоть бы огонь на дом не перекинулся. С огнем шутки плохи: он пощады не знает, все сжигает на своем пути. Помнишь, как ты пытался зажечь фитиль? Никогда больше не бери спички в руки. Понял? – Она подозрительно смотрела на него.

Уже поздно вечером Соджун подслушал разговоры старших. Пожарные потушили огонь. Никто не смог определить, что случилось. Сено сгорело дотла. Хозяйка плакала, что скотину придется зарезать или продать. Кормить животных больше нечем. Как и ребятишек, которые останутся без молока.

Соджун долго не мог заснуть. Он крутился и потел от ужаса, представляя голодных коров и плачущих ребятишек. Еще страшнее стало, когда вообразил, как горели бы коровы, мычали и не могли выбраться из пламени. В его снах в эту ночь они летали, смотрели на него и жалобно тянули свое «му-у-у».

Вскоре разговоры о пожаре затихли. Земля почернела в том месте, где сено сгорело дотла. Мальчик отворачивался, чтобы не видеть следы своих игр, но перед глазами опять мелькали люди с ведрами и узбечка, хозяйка дома, которая кричала и тянула руки к пламени. Соджуна поразило лицо хозяина дома, сидевшего в стороне с отрешенным видом, словно все происходящее не имело к нему никакого отношения. И это равнодушное лицо, абсолютно спокойное, было страшнее пожара.

Соджун остыл к прежним бессмысленным развлечениям. Чаще всего прятался в тени деревьев, читал книгу. Теперь уже Филя вызывал его: свистел за забором или слонялся под окнами. Ему нравился велосипед друга, стоявший на веранде. Руль, колеса, сиденье, подогнанное под рост велосипедиста, вызывали у него зависть. Просил родителей купить, а в ответ слышал, что надо полезным делом заниматься, а не педали крутить. И начиналось: «Это соседи позволяют детям заниматься чем попало, балуют непомерно: то книги им покупают, то кино разрешают смотреть; лучше бы на поле приучили их работать. Разбалованный Соджун ни к чему не пригоден, курит, ворует у деда табак, даже продукты из дома таскает. Держись подальше от него. Старик тоже странный, хочет внука научить корейскому языку. Учитель, а не понимает, что учить надо русский».

Но Филя, не слушая родительских наставлений, шел к знакомому дому и пытался выманить друга на улицу, чтобы выпросить велосипед:

– Ты жадина-говядина! Пацанам расскажу, что жалеешь свой драный велик.

– Я – жадина? Жиртрест, мозги у тебя жиром затекли, забыл, сколько раз в день канючишь, клянчишь и клянчишь? Жмот – ты, а не я, даже табак не можешь у отца стырить.

– Правильно мать сказала, что вы все... – начал Филя и осекся.

– И что она сказала правильного? – едким голосом переспросил Соджун и сжал кулаки.

Солнце так сильно пекло, что даже куры попрятались в тени и ленились кудахтать, а мальчишки молотили друг друга, поднимая пыль. Наконец-то Соджун оседлал Филю и потребовал, чтобы тот договорил до конца.

– Невоспитанный ты, а родители потакают тебе, – зло выплюнул признание Филя.

– Я невоспитанный, а ты упитанный, и родители твои такие же жмоты, как ты. Конфеты подвешивают к потолку, прячут от своих детей. У нас дома все на виду, даже табак. – Вытерев пот, Соджун слез с поверженного друга и уселся в тени. Филя сопел и с обиженным видом отряхивал с себя пыль.

– Ты не говори своим родителям, что я тебе сболтнул.

– И что мне будет за молчание?

– Папиросы принесу отцовские.

– Принято. Поиграем в дурака?

Мальчишки уселись в тени и начали тасовать карты.

Солнце почти упало за крыши домов, когда они закончили игру и разбрелись по домам. Сейчас придется поливать и подметать двор.

Соджун знал, что увидит дома: бабушка готовит ужин и снует из летней кухни на веранду. Детвора сидит за расстеленной на полу клеенкой и опустошает миски с рисом и водой, прихватывая попутно кимчхи из летней зелени. Младший брат важничает, даже покашливает как отец и делает замечания сестренке, звонко смеющейся во весь голос.

Соджун попыхивал махоркой в саду и наблюдал за кольцами дыма, которые ловко научился пускать. И так увлекся своим занятием, что не заметил мать, подкравшуюся к нему:

– Кясяки^[28]! Ты понимаешь или нет? Тебе курить нельзя. У тебя слабые легкие, умрешь от туберкулеза!

Она захлебывалась от гнева и кричала, что перелила ему свою кровь, что стояла перед врачом на коленях и умоляла спасти умирающего сына. Соджуну иногда хотелось напомнить ей о подробностях своей болезни, которые знал наизусть. В этот раз мать разгневалась не на шутку и принялась лупить его. Он съежился, сделал вид, что ему больно, и захныкал, но уголки губ лукаво подрагивали. Колотушки стали привычными, он не отворачивался от ударов, чтобы мать не тратила сил на его воспитание.

Выдохнувшись, она опустилась на траву и замолчала, вытирая пот. Ей казалось, что с ним непременно должно случиться страшное. Соджун клялся и забывал о клятве, как только мать исчезала из виду. Он пристрастился к табаку и курил каждый день, хотя и знал, что ему влетит. Поэтому был всегда начеку, как Соколиный Глаз, о котором мог читать бесконечно. «Последний из могикан» Фенимора Купера стал потрепанным, как тетрадки деда, а Соджун читал и перечитывал страницы, пытаясь развить в себе интуицию, быстроту и напористость, научиться видеть следы врагов. Следил за окружающими и мог по лицам читать их мысли. К двенадцати годам наследник обладал быстрым взглядом, мгновенной реакцией на действия окружающих и стал чертовски красивым корейцем, не похожим на своих друзей: большие глаза с миндалевидным разрезом, веки с двойной складкой, красиво очерченные ноздри и высокий нос без плоской переносицы. Только подвел рост в метр с небольшим, обычный для корейцев того поколения.

– У мальчика нунчи есть. Все видит и понимает, – восхищалась амя.

– Нунчи, чтобы стащить мой табак? – Дед недоумевающе смотрел на жену. Он видел внука насквозь. Не знал, что с ним делать. Разбалованный. Учиться не хочет, таскает табак и думает, что самый умный. Надо ждать. Перерастет, и, возможно, Небо направит наследника на верный путь. Но пока харакси^[29] не предсказывало ему ничего хорошего: расположение звезд нарушало закон четырех столов. Что с ним может еще случиться, ведь он уже не принял первый стол? Если бы тогда, в свой асянди, он выбрал хоть один предмет, Небо направило бы его по верному пути. А сейчас мальчик может запутаться в дорогах, исковеркать свою судьбу.

Глава 9. Педали и третья бельгийская зима

Алекс, Бельгия, 2011–2013 годы

Бельгийская зима. Обычная, без снега, с затяжными дождями, сырая и бессонная. Дети считали дни, когда приедут родители. Маленькая Нина капризничала. Бабушка Мария делала вид, что не замечает плаксивого настроения внучки, сидела рядом и читала книгу. Услышав ее сонное дыхание, осторожно выходила из комнаты и неплотно закрывала за собой дверь. Поднималась наверх, где мальчики притворялись спящими. Садилась рядом и мысленно обращалась к мунбэ на шее Алекса, дотрагивалась до них и просила защиты для внука: почему они отказываются оберегать молодого хозяина? Почему не признают нового наследника? Не считают родственную связь Соджуна и Алекса законной?

В очередной такой вечер Мария вновь что-то им шептала, говорила и говорила, волнуясь и путаясь в словах. И вдруг, когда она уже потеряла надежду, тигр встряхнул гривой и зарычал. Все ее существо содрогнулось от волнения. Оберег оживал. Значит, он попал к тому, кого должен защищать. Может быть, у Алекса сложится иная судьба, чем у Соджуна. Судьба, которую она исковеркала, дав брату неверный совет. Сердце Марии привычно сжалось: вернуть бы прошлое и исправить свои ошибки, но, видимо, ей придется казнить себя до последнего часа. Пальцы, искривленные артрозом, дотронулись до лап дракона:

– Просыпайся, хватит спать. Молодой господин нуждается в твоей защите.

Алекс притворялся спящим и следил за бабушкой Марией, которая бормотала, вздыхала и вытирала слезы тыльной стороной ладони. Под ее вздохи вспоминал свое прошлое.

Как-то мама привезла детей в странное место. Огромное многоэтажное здание. У входа вывеска – «Гостиница Центральная». Он хотел спросить, зачем они сюда приехали, но, увидев ее лицо, промолчал. Мама рывком потянула дверь на себя и придержала, пропуская детей вперед. Они прошли дальше. Все так же молча, почти с суровым лицом она вызвала лифт. Алекс извертелся от любопытства, но спросить не решился: мать казалась расстроенной, напряженной. На девятом этаже лифт бесшумно остановился, они оказались в длинном коридоре. Прошли немного вперед и замерли перед дверью. Не успела мать коснуться звонка, как та моментально открылась. На пороге стоял отец. Он нарушил немую сцену:

– Привет! Пробки, что ли, в городе? Я уже жду вас давно.

– Да, уже девятый месяц, – сверкнула глазами сестра Вика.

– Совсем уже взрослые, – смущенно протянул отец и кашлянул, – я вот подарки вам привез.

Алекс застыл на месте. Не верил, что видит отца. В голове молоточками стучали слова: «Вернулся. Вернулся. Вернулся».

Вернувшийся держал в руках свертки, которые никто не принял, и рассказывал, как трудно одному, как скучал по ним, как тяжело работал в Южной Корее. Наверное, ему и вправду было плохо: живот исчез, щеки впали, глаза, прежде заплывшие жиром, казались большими на осунувшемся лице.

Алекс подбежал к отцу, прижался к нему и повторял как попугай:

– Мама, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мам!

– Собирайся домой, – тяжело, словно ей не хватало воздуха, выговорила мать.

– Домой? – закричала сестра. – Где его дом? Он будет убегать, прибегать, жаловаться, как трудно в Корее работать, а мы будем жалеть его? – Она захлебнулась в словах, метнулась к противоположной стене, открыла окно и начала швырять подарки вниз.

Холодный ветер ворвался в номер, словно пытался привести их в чувство, а сестра-гордячка выла так, словно умерла любимая собака; следом за ней заплакал Алекс.

Вскоре все вместе молча вышли из номера, молча поехали в тесном лифте и так же молча сели в машину. Отец мучительно пытался сдерживать себя, словно боялся раскрыть неизвестную тайну. Уголки губ подрагивали, он судорожно глотал воздух.

С момента возвращения отца Алекс ожил. Словно враз исчезла темнота, и солнце засияло тысячами лучей. Кома прошла: он просыпался и бежал к отцу, дотрагивался до него, ему хотелось убедиться, что они вновь вместе.

Через год отец опять «сделал ноги».

– Я тебе говорила, – нападала сестра на мать и плакала злыми слезами.

– Хватит! – заступился Алекс непонятно за кого, то ли за мать, то ли за отца, то ли за обоих.

Следующие исчезновения отца уже не стали для него такими разрушительными, как первое, но каждый раз он удивлялся:

– Отчего папа убегает?

– От лени, – презрительно фыркала Вика, – мама работает с утра до ночи и мешает ему спать.

Алекс успокоился и пытался не думать о папе, но он и предположить не мог, что опять впадет в кому. Переезд был страшнее, чем его причины. Внезапный, который не смог бы присниться даже в самом страшном сне. Алексу стало все безразлично: уроки, школа, игры в компе, перепалки с Иваном и противными кузинами.

Нидерландский язык начался с перевода детских книг для шестилеток. Занималась с ними Лизбет. Крупная женщина с улыбчивым лицом умудрилась научить их нидерландскому за три месяца. Как это случилось, мальчики не понимали: они зубрили алфавит и читали детские книги, составляли рассказы о себе и прежней жизни; затем перешли к более взрослым книгам и заговорили. Чудо, да и только. Вскоре начали свободно болтать на нидерландском, прошли тестирование на знание языка в школе и смогли записаться в класс к своим ровесникам. Но как же было тошно потом! Одно дело – тестирование, другое – постоянная учеба на чужом языке. Ладно, математика. Формулы и в Африке – формулы. Но история, химия, биология и литература выжимали из них все соки.

Алекс с Иваном напоминали овчарок, замерших по стойке смирно. Глаза косили от напряжения, голова болела от непонятных вопросов, тело почти закостенело от долгого сидения в одной позе. Короче, учиться было очень тяжело. Перед католическим Рождеством мальчики получили табели, рапорты за экзамены и не могли поверить своим глазам: завалили все предметы. Да если бы они так занимались в прежней школе, то золотая медаль была бы обеспечена. На родительском собрании классный руководитель объяснял, что Алекс и Иван плохо знают нидерландский язык, поэтому не смогли сдать экзамены.

Бабушка Мария ввела дома режим чрезвычайного положения: вместо новогодних подарков – уроки с репетитором по английскому и французскому языкам. А ничего, что учились на нидерландском? Алекс жалел о глупом выборе системы обучения. Зачем это дурацкое направление с видом на университет? Если сейчас он вертится как уж на сковороде, что с ним станет в высшем учебном заведении? Как ему хотелось домой! Туда, где учеба давалась легко, где рыжая девочка доверчиво смотрела на него, где мама вечерами приходила с работы, ложилась на диван и молчала.

В общем, жизнь в Бельгии окрасилась в цвет грусти и не радовала Алекса, а вечные дожди наводили жуткую тоску. Кстати, ему поставили дурацкий диагноз: депрессия. Смешно, но здесь с ней считались всерьез. Лечили, баюкали, пичкали таблетками и выхаживали.

То же самое приготовилась делать с ним бабушка Мария. Он подслушал ее телефонный разговор с матерью:

– Скажешь тоже, какая это болезнь для лентяев? Ему скоро исполнится семнадцать лет. Пубертатный период прошел, гормоны не трясут организм, а радости у него не прибавилось. Уже три года ходит как в воду опущенный, – возмутилась бабушка Мария.

– Нечего носиться с ним, пусть вкалывает! – резким голосом почти выкрикнула мать.

«Маман – молодец, надо вкалывать», – обрадовался Алекс простому, но древнему лечению от тоски.

Он кинулся читать объявления, размещенные в газетах. Работы было полно, только выбирай. Кафе и рестораны приглашали на работу старших школьников, их брали охотнее, чем взрослых. Во-первых, несовершеннолетним платили меньше, во-вторых, молодежь не оспаривала время переработки и не выискивала пропажу оплаты за некоторые отработанные часы.

Алекс ехал домой на велосипеде и предвкушал, как вздрогнут домашние от его слов «официант» и «ресторан». Пусть жуют последствия незаконного переселения в отдаленные места.

Но бабушку Марию на мякине не проведешь – стреляный воробей. Она помолчала и обычным голосом сказала:

– Любая работа красит человека.

– Только выбери, что для тебя станет важнее, учеба или работа официанта, – не удержался дед.

– Хорошо, – довольно согласился Алекс с опекунами.

Бабушка и дедушка на самом деле являлись официальными опекунами внуков, словно родителей лишили законных прав, и развернули жизнь внуков в другое русло. Два командира не давали им увернуться от режима дня. Все по часам: подъем, школа, дом, уроки, ужин, пятнадцатиминутная перекличка с бывшими одноклассниками из прошлого. Глупые, завидуют им. Видели бы, как «иностранцы» крутят педали на велосипеде в дождь и снег.

В прошлой жизни мама привозила их в школу на крутой тачке. Дурачилась, включала на всю мощность музыку и начинала петь. Мальчишки подпрыгивали на месте и тоже веселились на всю катушку. Она высаживала их у школы и пропадала на целый день; становилась недоступной, даже когда находилась рядом.

– Дела у меня.

– А ты в цех?

– Да.

– В какой?

– В такой, где нет времени.

Занятая мама, деловая колбаса, бизнес-леди. Любое определение подходило к ней, вечно загруженной поездками и разговорами о каких-то непонятных поставках, торгах, сетях. Алекс привык к тому, что машины с овощами, фруктами, печеньем ходят безостановочно по кругу, как цирковые лошади; в воздухе свистит кнут:

– Сегодня торги!

– Проверьте фрукты!

– Примите картошку, капусту, лук, свеклу.

И между всем этим взрослые катались, так думал Алекс, потому что слышал слово «откат». Тоже хотел кататься с ними на роликах или на велосипедах в огромных складских помещениях, как в американских фильмах. Катаются и разговаривают по телефону.

Когда переехал в Бельгию, он увидел в супермаркетах овощные наборы. В небольшой картонной коробке сквозь пленку выглядывает одна головка лука, один господин-помидор, одна морковка и хвостик зелени. Красиво и эстетично. Не то что машины с тоннами немытых овощей. Надо подкинуть ей идею. Или самому вернуться в Россию и открыть супермаркеты, такие, как в Европе

– Мам, – произнес он возбужденным голосом, – что я видел в магазине, – и принялся делиться с ней идеей нововведения. Вдруг мать загорится его идеей.

– Милый мой, ты опоздал со своим предложением.

– Облом, – вздохнул Алекс и вернулся к урокам. Открыл учебники и перенесся в тот дом, где ему было спокойно, где вечерами мать требовала тишины, и они с Иваном бегом исполняли ее просьбу.

Это было благословенное время: им никто не мешал резаться в комп или уминать толстые ломти хлеба с колбасой, розовой, пахнущей чесноком. А здесь хлеб нарезали в хлеборезках. Нажимали на кнопку, подставляли пакеты, куда складывали тонкие просвечивающие ломтики. Дома они ломали от булки толстенные куски хлеба, с наслаждением жевали и запивали колой. Из жующих ртов, когда они начинали хохотать, брызгала газировка, растекалась на простыне грязными пятнами, словно у них случилась поллюция.

Что это такое, они узнали из брошюры, полученной в школе. Там же по пунктам четко перечислялись и волосы на лобке, и ночные выделения, и орган между ногами, который просыпался раньше них и будоражил тело. Мальчишки смяли брошюру и небрежно швырнули в урну для бумаги, словно написанное не относилось к ним. Но это было связано с ними напрямую. Они стали раздражительными, злыми. А как не раздражаться, если ни с того ни сего в штанах начал шевелиться «змей»? Вытягивался во весь рост, как оловянный солдатик на посту. Ваня по утрам вообще перестал разговаривать, Алекс передергивался от желтых пятен на простыне, стеснялся, что мама увидит. Перед стиркой она встряхивала каждую вещь, выворачивала наизнанку штаны и рубашки, проверяла карманы и только потом аккуратно складывала грязное белье в стиральную машину.

Кроме того, и с телом происходило непонятное. В местах, о которых даже подумать стыдно, появились курчавые волосики, а на лице повылазили прыщи. Мать успокоила Алекса:

– Пройдет.

– Когда девочек будете любить, – мерзко ухмыльнулся отец Ивана, потирая руки.

Вместо ответа Алекс швырнул мамины щипчики для бровей в похотливую рожу и произнес с брезгливостью:

– Козел... – не успел договорить фразу, как Иван, тоже ждавший путного совета от взрослых, врезал Алексу в нос.

– Поделом, – сказала мама Ивана, не отрываясь от своего занятия. И сказала так беззвучно, что наступила тишина.

Когда они переехали жить в Бельгию, бабушка Мария без лишних разговоров повела ребят к дерматологу.

Им выписали мази и антибиотики от акне (прыщи так называются по-научному), порекомендовали ограничить жирное в рационе и заниматься спортом. Как еще больше заниматься спортом, мальчики не понимали: крутили педали, плавали в бассейне, пинали мяч в футбольной секции. Возмущению их не было предела, но однажды они заметили, что старые прыщи исчезли, а новые не появились. Здорово, хоть лоб не надо прикрывать длинной челкой, которая лезла в глаза.

* * *

Вроде бы жизнь входила в свою колею. Алекс учился в школе и в свободное время работал официантом в ресторане. Когда звонили старые друзья, он небрежно ронял туманные фразы:

– Работаю в культурном центре столицы провинции Лимбурга.

– О! – раздавалось в трубке. Пацаны произносили долгое «о» с восхищением, полностью исчезнувшим в его новой жизни.

Ресторан, куда Алекс устроился на подработку, находился в огромном здании культурного центра. Нарядная публика наполняла фойе задолго до начала представления, затем переходила в ресторан и утоляла жажду. Официанты сновали между столами с подносами, на которых горделиво высились бокалы с вином или шампанским, убирали столы и угодливо улыбались разношерстной публике.

В один из рабочих дней Алекс увидел у входа в здание афишу: «Большой театр в Европе». В списке городов турне оказался и Хасселт. Не раздумывая, он купил билеты на предстоящий балет «Лебединое озеро». Дома, выждав момент, небрежно протянул их бабушке и испугался. Она так разволновалась, что дед посоветовал ей принять успокоительные капли. Отмахнувшись, бабушка Мария разглядывала билеты долго, словно не умела читать. Затем отметила в своей записной книге дату и записала список дел для похода в театр: «маникюр и педикюр, лицо и голова, подобающее вечернее платье и туфли, жемчужные кольца и серьги». Выход бабушки Марии в театр равнялся полету в космос с длительной подготовкой.

Представление было волшебным. Алекс радовался, что принес столько радости самым близким людям, заменившим ему родителей, которые жили в другой жизни и в другом измерении, изредка появляясь в обрывочных снах. Алекс часто просыпался от тепла отцовской ладони, от звонкого голоса матери и не мог понять, что теплая ладонь отца – его собственная, затекшая от тяжести головы, а голос матери – звонкое пение ранних пташек.

Глава 10. Подозрения наследника о своем происхождении

Соджун, Узбекистан, 1957 год

В руках наследника Сэнсей все чаще видел книги. Внук много читал. Возможно, прочитанное поможет ему. Учитель свято верил, что книги ворошат детский ум, помогают стать любознательным, формируют нунчи. Дети в корейском поселке не учились. Они ходили в школу, но до учебников дело не доходило; чаще они просто болтались на улице. И никто за ними не следил: с ранней весны до поздней осени родители барахтались на рисовом поле; зимой отдыхали, ходили по гостям или занимались своими делами.

Отец Соджуна с утра одевался, уходил с друзьями на железнодорожную станцию, где пили дешевое вино, разговаривали о прошлогоднем урожае, сетуя, что опять кормят детей мелкой рисовой сечкой, а крупный рис вынуждены продавать на базаре. Учитель однажды решил выведать, где сын пропадает целыми днями. И был потрясен, увидев всех мужчин из корейского поселка. В тени тополей, на краю автобусной остановки они сидели на обломках кирпичей, на старых рассохшихся деревяшках. В середине круга стояли бутылки с портвейном, стаканы и рыбные консервы с килькой в томате, а рядом валялись алюминиевые вилки с согнутыми зубцами и складной нож. Мужчины смутились, увидев Сэнсея. Повскакивали со своих мест, стали здороваться. Сосед, отец семерых детей, быстро бросил сигарету на землю и освободил место для гостя. Сэнсей присел на камень и стал слушать, о чем шла беседа. Говорили все, кроме его сына. Сдвинув густые брови, тот хмурился. Ему не понравилось, что отец пришел к молодым, но сказать об этом он не мог. Кто-то из сидевших побежал к колонке, сполоснул стакан и, вернувшись на место, налил в него вина и подал учителю двумя руками. Учитель принял угощение – тоже двумя руками – и осторожно поставил стакан перед собой. Он слушал нехитрые разговоры молодых мужчин, изредка кивал одобрительно или молчал. Автобусы, набитые пассажирами, разворачивались и уезжали в разных направлениях, а он все сидел и сидел. Вскоре собравшиеся стали подниматься с пятачка и расходиться по домам.

Вечером сын, потупив взгляд, обронил, что отец смутил его друзей. Фраза была витиеватой: сын не смел прямо выразить свое недовольство. Отец кивнул в знак согласия. Хотел сказать, что надо бы уделять больше внимания мальчику, но смолчал, боясь нарушить хрупкий мир: многословие раздражает молодых, они отмахиваются от нравоучений стариков. Лучше ничего не говорить. Молчание – привилегия старости. В детстве с ребенка требуют ответов на вопросы, а позже выросшие дети радуются, когда постаревшие родители молчат и не ходят за ними по пятам, рассказывая о своих болячках и делах. Морщатся: какие дела могут быть у стариков, пора и честь знать и не совать всюду свой нос; поэтому пусть сына учит жена: «Ночная кукушка дневную всегда перекукует».

Как будто подслушав его мысли, сноха начала выговаривать супругу:

– Пока вы на станции развлекаетесь, пьете вонючий портвейн, сын ваш растет плохим ребенком. Вы не знаете, чем он занимается. Может быть, лучше его в детдом сдать?

– Успокойся. Чем ему заниматься? Выполнять твои и бабкины приказы в двенадцать лет? Погоди, вырастет и будет девок в дом таскать, тогда поплачешь. Радуйся, что на улице бегает, из рогатки стреляет. Подумаешь, соседи жалуются.

– Вы не занимаетесь сыном и придумываете уловки для себя. Не видите, какой он слабый. Курить ему никак нельзя. Меня он не слушается, устала уже лупить его.

– Отстань от него. Все мальчики одинаковые. Прекрати бить, унижать будущего мужчину. Не то научится изворачиваться.

– Одинаковые? Почему ваш младший сын не такой?

– Эх ты и глупая. Пальцы на руке у тебя одинаковые? Так и дети наши. Обе дочери, старшая и средняя, сыновья Соджун и Валерий, наша дягимя^[30] Наташа – никто из пятерых не похож друг на друга.

– Иди сюда, – негромко позвал отец Соджуна после упреков жены. Мужской разговор без колотушек и материнских криков состоялся: сын ходил угрюмый и зло поглядывал на родителей.

– Рыжий, – звала его мать, напоминая про школу и домашние задания.

– Салимгари, – обращался к нему отец, когда находился в веселом расположении духа. Так звали соседа-татарина, который не имел никакого отношения к их семье, разве что только цветом волос Соджун походил на него.

– Старик, – дразнили сестры и брат.

После разговора с отцом он пытался понять, почему его так обзывают, почему прозвища обидные и неприятные? Любимца своего, младшего сына Валерия, отец сажает рядом с собой, разговаривает с ним, а старшего в упор не видит. Вчера же мать предлагала отцу сдать Соджуна в детдом.

Так выходит, они приютили его? Зачем? Сына им захотелось? Издеваются каждый день и попрекают кровью, которую когда-то мать отлила или перелила ему. Нет, хватит! Он размазал по лицу злые слезы и спрятался в сарае, чтобы продумать план действий.

«Отец, – Соджун с болью поправил себя, – приемный отец ругает за курево, значит, надо пить, быть похожим на него, а не на деда». Он вышел во двор и направился к Филе, с которым после потасовки они побратались: укололи булавкой указательные пальцы и приложили их друг к другу – смешали кровь. Почему-то у Соджуна она была густой и темной, а у друга – алой и жидкой. Вдруг мать не зря лупит его за курево? Он одернул себя – зачем думать о ерунде в такую важную минуту?

Вспомнил, как пристально он разглядывал лицо Валерия: они не были похожи. Настоящим братом по крови стал для него Филя. Как всегда, когда ему становилось плохо или скучно, он шел к соседнему дому и стучал в окно условленным знаком, как в азбуке Морзе. Тире – двойной стук, точка – одиночный. Стучал и стучал, как дятел, но Филя не отзывался. Пришлось идти дальше. Медленно двигался Соджун вверх по узкой улице, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы дотрагиваться руками до низеньких дувалов – глиняных заборов. Остановился, когда увидел одноклассницу. Василиса – Вася – сидела на деревянной скамеечке и лениво терла кастрюлю железной мочалкой. Соджун передернулся от скрежета, но не ушел. Пусть трет, а он понаблюдает за ней со стороны. Индейцы так делали: наблюдали, затем наступали. Через какое-то время Василиса потянулась за багади – ковшом из тыквы, – набрала воды и ополоснула руки.

Багади – важная утварь в каждой корейской семье. Осенью амя ходила по задней части огорода, куда обычно сваливали мусор, раздвигала шероховатые широкие листья и срывала продолговатую тыкву, заносила домой и разрезала пополам. Выскребала из них мякоть, а половинки сушила и радовалась, что багади получился удобный. Кстати, Соджуну хотелось уничтожить весь тыквенный урожай: каша с тыквой, суп с тыквой; даже желтые тыквенные семечки не выбрасывали, а мыли, сушили и грызли. Типа, все полезно. Не дай бог, взрослые заметят, что рука скребет попу – тут же в ход шла чертова тыква. Она еще и глистов могла выгонять.

Взрослые говорили: «Некрасивый и пустой, как багади». Сначала бедную тыкву выскабливали до дна, высушивали, потом еще и превращали в дурацкое сравнение.

Но сейчас, подсматривая за Василисой, он видел ее явное сходство с багади. Удлиненное книзу лицо с выпирающими щеками, выдвинутый подбородок и выражение бездумное, пустое.

Василиса встрепенулась, словно почувствовала на себе пристальный взгляд. Соджуну пришлось согнуться в три погибели, замереть и досчитать до шестидесяти. Затем почти ползком он выбрался на другую улицу, в конце которой жил еще один его друг. Во дворе маленького домика росли цветы, спал ленивый кот, мирно переговаривались родители одноклассника Сашки. Соджуну это казалось другим миром. Здесь не вешали соевые лепешки в комнатах, не квасили кимчхи бочками, не употребляли в пищу тоннами чеснок. Здесь жила русская семья. Ему нравилось у них. Мальчишки часами перебирали старые детали, собирали движок для мопеда, искали новые детали и разговаривали обо всем.

* * *

Однажды он зашел к другу, но вместо Сашки выглянула его сестра:

– Проходи, гостем будешь. Брат с утра удрал на речку с отцом.

– Ладно, я потом зайду.

– Посиди, мне скучно. Да не отворачивайся, жарко, дышать нечем, вот и разделась.

Соджун нерешительно поднял голову и покраснел: крепкое девичье тело облегали трусики и лифчик; полукружья грудей так и притягивали взгляд. В полутемной комнате фигура девушки мерцала и пугала странной белизной.

Парень не мог оторвать глаз от молочного тела, и постепенно стеснение начало проходить. Отчего-то он раскраснелся и налился жаром. Рванулся к двери, вылетел на улицу и побежал к туалету. Расстегнул ширинку, отдышался, но писать не хотелось. Что это было?

Неужели из-за этой дуры? Но тело какое красивое, белое, не то что у него и его сестер, темное с примесью желтизны.

С того времени он старался не попадаться девушке на глаза и не заходил домой к однокласснику. Вот и сейчас крутился у ворот, не решаясь заглянуть. На его удачу Сашка как раз вышел из дома, увидел друга и приветливо махнул рукой, приглашая в гости.

Оглядевшись, Соджун заметил под навесом кастрюли, облепленные тучей мошки. Двор тонул в кисловатом запахе.

– Глотни, – протянул ему Сашка алюминиевую кружку.

– Что это?

– Самогонка, чистая, как слеза.

Ожог, в сто раз сильнее, чем от перца, опалил рот и горло. Выпучив глаза, Соджун закашлялся, судорожно задышал и еле выговорил:

– Что за отрава?

– Первак. Стащил у отца.

Вскоре мальчишки спрятались от взрослых и заснули на сеновале.

Соджун вернулся домой окружным путем через хлопковое поле, затаился в сарае, увидев мать. Не хотел попадаться ей на глаза – влетит по первое число, и заступиться некому.

* * *

Амя умерла. Слегла в один из дней и не поднималась несколько месяцев. Она лежала на циновке ближе к окну, а детей переместили к самой двери. Соджуну стало проще убегать из дома. Когда возвращался, подходил к ней и прислушивался, но различал лишь стоны и хриплое дыхание. К еде амя не притрагивалась. Вскоре вместо бабушки лежал скелет, обтянутый кожей; редко, очень редко она открывала глаза, и по впалой щеке катилась одинокая слеза.

Зимой, ближе к корейскому Новому году, чужие тетки захлопотали на кухне, чужие дядьки принялись строгать доски и сбивать их одна к другой. Затем дед расстелил на полу красный материал и белой известкой стал выводить иероглифы по вертикали. Мама шепнула Соджуну, что это мендчжон – траурный паспорт, без него Небеса не примут душу покойной бабушки. Иероглифы – это ее фамилия; у корейцев женщины не меняют девичьи фамилии, иначе после смерти попадут к родственникам мужа. Мать поежилась: «Гичада^[31], если я и на небесах буду с родней твоего отца».

Амя, наряженная в длинную голубую юбку и короткую кофту с бантом на левой стороне, лежала за белой занавеской в полном одиночестве. У ее изголовья стоял низенький столик. Соджун боязливо смотрел на сваренную целиком курицу в тарелке, ложку с вилкой возле чашки с рисовой кашей и водой. Он ждал. Вдруг амя потянется за едой, или, может быть, поднимется из гроба. Отряхнет длинную юбку и начнет ворчать, что ей тесно. Но шло время, и ничего не происходило. Появлялись чужие люди, мать присаживалась в ногах покойной и начинала голосить, закрыв веки. Изредка прикладывала носовой платок к глазам, затем сморкалась и продолжала выть. К ее плачу прибавлялись причитания дочерей бабушки, старших сестер отца. Хор голосов не смолкал до тех пор, пока гости не уходили; оставшиеся начинали тихо перешептываться и хихикать. Соджуну хотелось дать им пинка: как смеют они смеяться, когда амя умерла!

Абай почти не вставал со своего места. Смотрел непонятно куда и, вздыхая, изредка бормотал невразумительное. О чем он думал, никто не догадывался. В один из печальных вечеров мать хихикнула и показала на свекра, покрутив пальцем у виска: «Тронулся умом старик. Не успела старуха умереть, он уже на сторону глядит, вспоминает какую-то Кумихо. Мужчины, что старые, что молодые, одинаковы, так и смотрят налево».

Потом побежала варить паби, чтобы поставить на столик у изголовья покойной, налить водку в рюмку, словно амя пила спиртное, сделать дери^[32], сесть рядом и радоваться, что впервые свекровь не сделала ей ни одного замечания.

Глава 11. Ура! Последний школьный год

Алекс, Бельгия, 2013–2014 годы

В сентябре мальчики притащили домой рюкзаки с учебниками и вздыхали, представляя, сколько впереди мучительных дней. И даже не почувствовали радость от того, что наступил последний год учебы. Желанный диплом о среднем образовании казался недоступным. Алекс называл себя идиотом, что не выбрал направление BSO или TSO, а погнался за Иваном, и теперь ему предстоял год, полный страданий. Надо, и точка. Почему-то взрослые считали, что Иван с Алексом ленятся.

– Уши мальчика на спине, – вздыхала бабушка Мария, – но кто их лупить будет?

– Слышать должны научиться и решения принимать самостоятельно. Начни с домашних дел, зачем ты за ними убираешь комнату? – возмущался дед.

– Им некогда.

– Некогда в компьютере сидеть?

В результате скандалов у ребят отобрали компьютер и спустили в зал на первом этаже, где семья проводила свободное время. Как только кто-нибудь из мальчиков садился перед монитором, рядом начинали маячить старшие. Как можно сосредоточиться на игре, если боишься, что сейчас тебя поймают? Внутри у Алекса все кипело от гнева: никакой личной жизни, нельзя же так душить их, куда обратиться за помощью?

В прошлом году Иван и Алекс отрывались в спортивной секции по футболу. Весело было. Если выигрывали, то тренер угощал их пивом. Команда считала себя звездной, забивая мяч в ворота противников. Но в этом году бабушка Мария решила, что занятие футболом три раза в неделю – роскошь для выпускников.

– Уроки надо делать, а не мячи гонять, – сказала она, и футбольные часы превратила в учебные. Хорошо, хоть велосипеды не отобрала. Алекс садился у компьютера и поневоле выполнял домашние задания. Иван тоже штудировал науки и не рвался на улицу.

– Вот окончите школу, – повторяли бабушка и дедушка по очереди или хором.

– Да, в университет поступим, и опять придется сидеть за книгами, – ворчали мальчишки в ответ.

Короче, последний школьный год оказался ужасным: и программа, составленная изуверами, и тесты перед каникулами и сразу после, и групповые и индивидуальные занятия – все наваливалось кучей. Конечно, работать в культурном центре Алексу запретили. Причина та же: учиться надо. Дом-школа-дом. Маршрут точный, отклоняться от него запрещалось. Но перед Новым годом класс повезли на неделю в Рим. К двенадцати часам ночи дед с бабушкой доставили Алекса с Иваном на место сбора, где уже стоял огромный двухэтажный автобус ярко-красного цвета с эмблемами школы. На нем учеников перевезли в аэропорт. А в девять часов следующего утра они сквозь запотевшее стекло дивились широким улицам итальянской столицы. Насмотревшись на памятники, походив по музеям, Иван глубокомысленно заявил:

– Понял, вот откуда ноги растут у европейской цивилизации.

Если бы не длинный перечень вопросов, на которые им предстояло ответить, Алекс с Иваном были бы рады поездке. Мало того что в школе зубрили историю Римской империи, так еще и здесь им приходилось возвращаться к пройденному материалу. Но нет худа без добра, как говаривал отец Алекса, оказываясь дома после очередного побега. Вечный город на семи холмах покорил ребят.

Перед самым отъездом учащимся выпал свободный вечер, которым они могли распорядиться по своему желанию. Конечно, все проголосовали за поход в кафе. Великолепие столицы на пару с вожделенной свободой вскружило молодые головы. Итальянское вино из винограда, вызревшего под знойным солнцем, казалось таким вкусным, что пилось легко и много. В конце вечера одна из девочек не могла стоять на ногах. Не сумев привести ее в чувство, одноклассники развернулись и ушли. Алекс с Иваном переглянулись и транспортировку тела, фонтаном изрыгающего остатки пиццы с вином, взяли на себя. Кое-как дотащили ее до остановки, поймали такси и привезли в гостиницу. Наутро смущенная девушка поблагодарила мальчиков, которые остались в глубоком недоумении от поступка других учеников. А ведь среди них была ее близкая подруга.

– Жесть, – возмутился Алекс.

– Вот и думай после этого, – добавил Иван, – на них надеяться нельзя.

* * *

Весной Ниночка принесла записку из школы. Бабушка тревожилась, не зная, что могло случиться.

– Педагогический совет рекомендовал перевести Нину до завершения учебного года в следующий класс.

– Перепрыгнуть? – удивилась бабушка.

– Да. В истории школы это случилось впервые, – с восхищением проговорила учительница.

– И что нам делать?

– Ничего. Мы выдадим ей учебники для следующего класса. Можете повторить таблицу умножения.

Так что не все было плохо в новой жизни. Они вместе восхищались успехами Нины и Елизаветы в школе, достижениями Виктории в университете: она стала первой из семьи, кто получил высшее образование в Европе, причем не одно, а два. Освоила одно из самых тяжелых направлений – получила специальность индустриального инженера. Вторым направлением была международная экономика. Оправдала надежды корейской семьи, где требовали учиться, учиться и учиться.

Бабушка Мария очень надеялась, что Виктория станет примером для братьев, но внуки не торопились вгрызаться в учебу. Они задыхались от обилия домашних заданий по всем предметам и не знали, как сдадут выпускные экзамены. В июне началась горячая пора. В комнатах ночами горел свет, парней невозможно было оторвать от учебников. Зубрили, зубрили и пытались удержать знания в голове, ставшей похожей на дырявое решето. В том году весна дразнила теплой погодой, почти летней. За окном магнолия усыпала двор розовыми лепестками, следом зацвела сирень, запах ее дурманил.

Иногда Алекс сидел на низенькой деревянной скамеечке, сколоченной дедом, и смотрел на ландыши в углу двора. Скромные белые цветы успокаивали его, подталкивая к правильным решениям. Он чувствовал, что диплом об окончании средней школы пролетит мимо. Что скажет матери, не знал и знать не хотел. Попытается уступить эту миссию бабушке Марии; вдруг у нее получится убедить маму в том, что Алекс учился до потемнения в глазах, но не смог получить аттестат.

– Иди заниматься! – кричал Иван, приоткрыв окно. – Надо химию учить, а не цветочки разглядывать.

– Иду, – отвечал Алекс и сидел на месте. Он уже знал, что будет делать после окончания школы. Отыскал визитку, которую ему вручил менеджер на старой работе, и принял железное решение. Правда, с того времени прошло больше года.

* * *

В конце июня школа чествовала своих выпускников. Удивительно, но Иван получил аттестат, а Алекс, как и предполагал, пролетел. Конечно, он не пошел на бал, сидел дома, обложившись учебниками. Педсовет дал ему шанс: попытаться еще раз сдать экзамены в августе.

– Успокойся, получу диплом, – твердо сказал матери и отключил телефон, стараясь не смотреть на бабушку Марию, которая не знала, как радоваться за одного внука и грустить из-за другого.

Глава 12. Лето наследника на рисовом поле

Соджун, Узбекистан, 1962 год

Дом гудел. На улицу выносили одеяла, накомарники, одежду, мешки с продуктами. Мать кричала, чтобы всё складывали ровно и ничего не теряли, иначе будут сверкать на поле голыми задницами. Кирзовую сумку, набитую консервами, макаронами, бутылками с хлопковым маслом, солью и сахаром, доверила старшему сыну. Соджун сморщился, ручки впились в ладонь, а «драгоценный груз» мешал шагать. Интересно, как мать носила по две полных сумки и не жаловалась? К обеду они добрались до автобусной остановки, где их подобрал водитель-узбек и довез до райцентра. Там мать опять умудрилась поймать попутный грузовик, и к вечеру они оказались на рисовом поле, где работали дед и отец.

Каждый год повторялась одна и та же история. Ранней весной мужчины покидали свои дома и отсутствовали почти семь месяцев. Но до начала полевых работ отец наносил визиты ростовщикам: занимал деньги. Вечерами рассказывал матери, что те совсем стыд потеряли, подняли проценты в два раза. Но деваться некуда, приходилось соглашаться на такие условия. Занятые деньги отец делил на самые необходимые расходы: взнос за землю, покупка селитры и хозяйственные дела.

В эту весну Соджун заметил на столе открытый блокнот со странными набросками из пронумерованных линий. Он испуганно отошел в сторону, увидев отца. Обычно дети не смели трогать вещи взрослых. Но в этот раз произошло удивительное: отец подошел к сыну, взял блокнот из его рук и острием карандаша начал водить по расчерченным линиям:

– Это наше поле. Надо так провести арыки, чтобы вода смогла добраться до каждого чека, ведь земля не бывает ровной, там подъем, здесь спуск. Вода – это жизнь. Без нее ничего не вырастет.

– Как вы научились чертить?

– Я окончил гидромелиоративный техникум. Ты тоже после школы можешь научиться спасать землю от засухи. Вода – это жизнь, – повторил еще раз отец.

– У вашего отца меткий глаз, не каждый видит поле. Поэтому его охотно берут в бригаду, – тут же поддакнула мать.

Соджун усмехнулся. Бригада. Скажет тоже. Дружки собрались вместе и корячатся в диком поле, где растет одна джида^[33] и по ночам воют шакалы. Летом еще и детей загоняли в рисовые чеки, наполненные водой, в которой кишели жуки и змеи. Завтракали и обедали на поле. Садились на узкие земляные перегородки и жевали рис вприкуску с мошкарой. Ужинали внутри накомарника. На тусклый свет керосиновой лампы с поля слетались полчища комаров и начинали атаковать. Накомарник походил на осажденную крепость, и враги зорко следили за движением полога. Перед сном начиналась охота за комарами, сумевшими залететь внутрь. Вскоре все стихало. Только изредка раздавались громкие шлепки, когда комары с тонким писком начинали кружить в темноте. Но потом, когда взрослые засыпали после тяжелого дня, пацаны выскальзывали из накомарников и развлекались. Прятались за землянками, натыкаясь на хозяйственную утварь, метали ножи в темноте и в неярком свете фонариков разглядывали, куда уткнулось лезвие. Наигравшись вволю, бесшумно подкрадывались к землянкам. Соджун приподнимал край накомарника, тихо ложился на свое место и засыпал под комариный писк и ночные шорохи рисового поля.

Рано утром, задолго до рассвета, когда еще не погасли звезды, в самый сладкий час сна, взрослые начинали будить детей:

– Просыпайтесь! Пали-пали или останетесь без завтрака! – кричала мать, и дети знали, что проспавшие действительно останутся без еды.

– Идем, – за всех отвечал Валерий и первым показывался из накомарника. Бежал к рукомойнику, умывался и помогал матери собирать нехитрый завтрак. Затем младшие садились в круг и, с почти закрытыми глазами, жевали рис, оставшийся с вечера. Шли на поле, где мать уже ждала их и шлепала по воде рукой возле себя, показывая место работы.

Наследнику не удавалось увиливать от трудовых обязанностей. Сколько ни кашлял и ни хрипел, мать не обращала на него внимания, а иногда отвешивала притворщику подзатыльник: «Заканчивай спектакль, артист погорелого театра».

Амя бы разрешила ему валяться до обеда на топчане и заниматься своими делами. Чаще всего он читал книги и мечтал о том, как убежит от опостылевших рисовых чеков. Но в это лето, первое без амя, он поднимался вместе со всеми и занимался прополкой, лениво вытягивая из воды сорняки.

Так прошел июнь, затем жаркий июль. Настолько жаркий, что на работу взрослые и дети выходили ближе к пяти часам, когда солнце сползало с зенита и становилось чуть прохладнее. Чилля – месяц беспощадной жары, в какую даже птицы прятались в кустах и не летали. Вода становилась горячей, и ребятишки, чьи родители работали в одной бригаде, купались до одури в каналах и арыках. За лето кожа успевала загореть и облезть не один раз. Август приносил прохладу и надежду, что скоро кончится рисовая каторга. Звезды беспрестанно падали под лай кишлачных собак и сгорали на лету. Чеки, наполненные водой, блестели под луной, и рисовые стебли, ровные и очищенные от сорняков, казались хрупкими и волшебными. Наверное, это были самые красивые летние вечера, сопровождаемые пением лягушек и писком комаров.

* * *

В середине месяца дети возвращались домой: надо готовиться к новому учебному году. Соджун морщился, вспоминая школу, но знал, что учиться надо. Он перешел в восьмой класс. Все. Свидетельство о восьмилетнем образовании почти в кармане. И с учебой будет покончено навсегда. Он умрет, но в девятый класс средней школы, которая находилась за десять километров от корейского поселка, не пойдет. Каждый день просыпаться в шесть утра и два километра топать пешком до автобусной остановки? Нет уж.

Сентябрь, октябрь, ноябрь превращались в райские месяцы. Родители на поле, дети на свободе. Правда, старшие сестры, сколько он помнил, корпели над учебниками и после окончания школы поступили в институт. Родители и дед с бабушкой очень гордились, когда старшая сестра стала студенткой кын хяко, высшего учебного заведения, и возлагали на нее большие надежды. Когда же средняя сестра поступила в кын хяко, все вели себя так, словно над их домом загорелась звезда. Соджуну и начальная школа не нужна. Никакая вообще. Кому нравится, пусть тот и учится. Ну почему он родился наследником? Какие же дурацкие законы в корейских семьях! Он с удовольствием уступит свой титул младшему брату Валерию, который и на свет появился незаметно, и не болел, и работал за себя и за незадачливого Чан Соджуна.

* * *

Первого сентября ученики собрались на улице перед двухэтажным зданием. Директор школы, баба Лиза, как называли ее дети, стояла перед толпой своих подопечных и улыбалась. Улыбка появлялась на ее полном лице с обвисшими щеками в первый и последний день учебного года. В иные дни она оглядывала учеников подозрительным взглядом, хмурилась и шла дальше. Сегодня баба Лиза улыбнулась по инерции даже Соджуну. Это был плохой знак: учиться надо, дружок, никаких шалостей, вот я тебя! Сделав смирную физиономию, он подождал, пока директор скроется из вида, и подошел к пацанам. Отметил, что одноклассники вымахали за лето, теперь придется ему на уроках физкультуры стоять последним. Даже девчонки выше его. Противные какие, ходят с задранными носами, как будто уже золотую медаль получили за отличную учебу. Соседка по парте держала в руках новый дипломат с блестящими замками и поправляла волосы взрослым движением. Соджун вызывающим жестом выставил напоказ свой ободранный портфель и сел на Чукотку – за самую последнюю парту, на свое законное место. Первый день прошел быстро, получали учебники, слушали классную руководительницу, рассказывающую о планах на учебный год, где основным словом являлось «надо».

Но для Соджуна этот день закончился плачевно. Когда он зашел домой, раздался вопль матери, неожиданно приехавшей с поля. Парень подумал, что ее укусил скорпион. Он сжался от страха и не понимал, что случилось. В это время появился Валерий с двумя портфелями, рядом с ним стояла младшая сестренка.

– Эх ты, тебе купили новую одежду, и что вышло? – Братишка осуждающе смотрел на кеды Соджуна, заляпанные коровьим навозом, на рубашку с черными пятнами от мазута, ставшую серой, на пыльные брюки.

– Приводи теперь все в порядок. – Мать, ссутулившись, отвернулась от детей и замолчала. Соджун смотрел на ее подрагивающие плечи и ругал себя последними словами.

– Постираю, – отважился он дать обещание, даже не представляя, как надо стирать.

«Ладно, – утешил он себя, – скоро мать уедет на поле помогать отцу, деду не до моей грязной одежды. А пока сгоняю к пацанам».

* * *

Солнце садилось за горизонт, когда он вернулся домой и увидел на бельевой веревке свои кеды без следов коровьих лепешек и выстиранную рубашку, которая выглядела как новая.

Валерий с Натальей готовили ужин. Носили из летней кухни чашки с едой, ложки с вилками и рассаживались вокруг клеенки, постеленной на веранде.

– Орабай^[34], иди к нам, – позвала его сестренка.

– Смотри, не наступи в коровью лепешку, – засмеялся Валерий, весело подтрунивая над братом.

Первым с ужином справился дед, встал из-за низенького стола, за которым ел один. Потом братья побросали ложки, старший ушел на перекур, а младший остался с Натальей убирать грязную посуду.

* * *

Сентябрь и октябрь пролетели быстро. Наследник листал школьный дневник и пытался стереть замечания и двойки по всем предметам:

«Не выучил урок по химии».

«Пропустил занятия».

«Пришел в школу без учебников».

«Подрался с одноклассником».

Записи красного цвета, похожие по содержанию, перепрыгивали из одной недели в другую. В прошлую субботу классная руководительница оставила его в пустом классе и задавала вопросы, на которые он старался отвечать односложно и серьезно:

– Неужели не понимаешь, что тебе надо окончить школу?

– Понимаю.

– С такой памятью стыдно получать плохие оценки.

– Да.

– Пусть родители придут в школу.

– Они на поле.

– С кем вы дома? Одни?

– С дедушкой.

«Как дети живут одни? Конечно, парень говорит неправду, но что с ним можно сделать? Жаль, такой смышленый, а учиться не хочет. Придется пойти к нему домой. Заодно навещу родителей других учеников из корейского поселка», – размышляла учительница.

Не откладывая дело в долгий ящик, Валентина Николаевна отправилась проводить рейд по домам учащихся.

Пыльная дорога шла вдоль колючей проволоки, за которой находился завод. От него тянули свои щупальца толстые черные трубы. Широкие, диаметром в два метра, похожие на извивающихся драконов. Они выглядели бесконечными. Но оказалось, что трубы охватили в кольцо низкие домики, чтобы на самом краю поселка изрыгать из себя черную жижу. Валентина Николаевна с ужасом смотрела на открывшуюся картину. С одной стороны – железная проволока, с другой – черные трубы с разинутыми пастями, сзади хлопковые поля, впереди – кукурузные. Ей встретился мужчина в узбекском чапане^[35], надетом на голое тело. Он с любопытством смотрел на женщину. Снял тюбетейку, вытер пот со лба и сделал шаг навстречу. Валентина Николаевна подняла вверх ученическую тетрадь и быстро проговорила:

– Мактаб, мактаб^[36]...

Как будто слово «школа» обладало магической силой и могло защитить ее от страшного.

– Хоп, – ответил незнакомец и почтительно отступил в сторону.

Она прибавила шаг и вскоре оказалась в корейском поселке. И вновь ее охватил страх: низенькие домики с маленькими окнами жались друг к другу и казались пустыми, вымершими, похожими на потусторонний мир, затерявшийся в черных песках, охраняемых чугунными драконами. Солнце медленно садилось за горизонт, окрасив небо зловещим багровым цветом. Где люди? Учительница переходила от одного дома к другому, стучала в кособокие двери и прислушивалась, раздастся ли хоть один живой голос. Никого. И только в самом последнем дворе, когда уже отчаялась встретить хоть одну живую душу, услышала голоса. Она нетерпеливо толкнула калитку и остановилась от неожиданности: здесь на деревянном топчане мальчики играли в карты; переговаривались и дополняли спор выразительными жестами. Увидев ее, игроки застыли. Затем соскочили с насиженного места и вытянулись перед ней, словно находились в классе.

– Родители на поле, – ответил Соджун с удивленным видом, он ведь сказал ей об этом в школе.

– А кто с вами дома?

Она вместе с ребятами заходила в каждый дом и видела одно и то же. Две комнаты, одна из них застелена камышовой циновкой, маленькие окна, низенькие деревянные столики и пристройка, похожая на кухню.

Оказалось, дети в это время года действительно жили без родителей – вместе со стариками или совсем одни. Иногда навстречу выходили старухи и угодливо улыбались учительнице, не понимая, о чем идет речь. Когда обход закончился, мальчики во главе с Соджуном вызвались проводить ее, и она дошла домой под охраной ватаги, похожей на воинов из фильма «Чингачгук – Большой Змей».

После визита в корейский поселок Валентина Николаевна долго не могла успокоиться. Никогда бы не поверила, что можно жить в таких условиях. О какой учебе могла идти речь? На сегодняшний день ученики, жившие в черных песках, числились в списках неуспевающих, и исправить положение казалось невозможным делом: родители работали на поле, добывая пропитание, а дети учились только потому, что не работали.

Глава 13. Что делать? Учиться или работать?

Алекс, Бельгия, 2014 год

Фигура в балахоне, полностью скрывающем лицо, заорала женским пронзительным голосом и попыталась вырвать орудие нападения – зонт с длинной ручкой, острием которого эта фигура только что чуть не выбила Алексу глаз. Голос продолжал орать без остановки.

– Заткнись, чокнутая! – выругался Алекс и резко оттолкнул от себя дурацкий зонт.

Фигура в балахоне отлетела в сторону и растянулась на мокром асфальте. На ее крики высыпали азиаты, залопотали на незнакомом языке и стали приближаться к Алексу. Один из них достал мобильник и приготовился вызывать полицию. Группа спасения окружила «грабителя».

– Дура какая, чуть не убила и орет! – возмутился Алекс.

– От дурака слышу! – визгливо прокричала девушка, пытаясь подняться на ноги. Раскрывшийся зонт валялся рядом с ней, по нему стучали утихающие капли дождя. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался.

Наконец горлопанка, так и не сняв балахон, поднялась и заковыляла по улице. Алекс посмотрел вслед сумасшедшей и понял, чего она так горлопанила: зонт, разделенный на квадратики в коричневых и черных с белым тонах, был известного бренда.

Спасатели растаяли вместе с ливнем. Алекс остался один, радуясь уцелевшему глазу. Достал визитку, которую получил на прежнем месте работы – в культурном центре Лимбурга. В один из рабочих вечеров он лавировал между столиками с подносом, уставленным фужерами на длинных ножках. Поставив один из них перед гостем, остановился, потому что тот тихо обратился к нему:

– Молодой человек, если вдруг надумаете поменять место работы, можете рассмотреть этот вариант.

И протянул визитку.

Хотя порой клиенты попадались странные, этот выделялся из общей толпы. Ухожен, дорого одет, от него пахло тем, что называется благополучием.

Кто знает, зачем ему понадобился Алекс. Может быть, его привлекла азиатская внешность официанта. Европу вдруг всколыхнула волна интереса к Республике Корея: корейские сериалы, косметика, фестивали и выставки вызывали интерес у европейцев, которые с любопытством относились к новым явлениям.

Многочисленные культурные центры различных национальностей обменивались между собой информацией о готовящихся мероприятиях, рассылали рекламы с предложениями. Алекс разглядывал один из буклетов. Яркий снимок пикника, похожего на красивую сцену из дорамы. Маленький складной деревянный столик с прибором, который сам готовит рамен^[37]: наливает нужное количество воды, включает и выключает нагрев, варит в течение трех минут.

Бабушка Мария коробками покупала рамен, который таял за каких-нибудь несколько дней. Мальчики так привыкли к острому и пряному вкусу, что каждый вечер готовили его сами, не слушая предупреждения о том, что постоянное употребление острой лапши вредно для желудка. Ага, прямо поверили, что вредно. Дед покупает красный перец чили, нарезает тонкими ломтиками острым ножом и приправляет ими еду.

– Вкусный перец, – говорил он и начинал медленно жевать его, как леденец.

– Ой-ой! – закричал однажды Иван, бездумно закинув в рот красный ломтик. Он побежал в ванную, плевался, полоскал рот и подпрыгивал, не зная, как погасить пожар во рту. Покраснел до такой степени, что взрослые испугались. Дед налил горячий чай и протянул пострадавшему от ожога. Иван отказался, с недоверием глядя на старика: перец облизывает, как леденец, вдруг и чай такой же острый, как чили.

Как случилось, что вкусы Алекса и Ивана начали постепенно меняться в Бельгии? Они не понимали, почему им стало не хватать остроты в пище и блюда без перца начали казаться пресными и безвкусными. Неужели это правда, что корейская кровь рано или поздно требует свое?!

Реклама пикника потрясла Алекса, как перец: он решил купить корейский прибор, который без лишних хлопот будет готовить любимое блюдо.

* * *

Однажды он уговорил Ивана поехать в Брюссель и поесть настоящий рамен в корейском культурном центре. Выстояли очередь и попали внутрь, где оба уставились на кореянок, вежливо улыбающихся за стойками. Одна из них с поклоном подала информационную брошюру и подвела к большой карте Республики Корея. Алекс с Иваном долго разглядывали маленький полуостров, в котором знакомым оказался лишь Сеул. Затем опять встали в очередь и дождались, пока им выдадут корейскую национальную одежду.

– Круто, – сказал Иван, разглядывая себя в зеркале.

– Прикольно, – рассмеялся Алекс.

Из-под черной шляпы с большими полями выглядывало его лицо, ставшее чужим. Девушка объяснила, что короткая куртка с завязками называется чогори, а свободные брюки на завязках – паджи.

– Представь, чел, мы вернулись на родину, – проговорил серьезно Алекс.

– Возвращение бастардов? – спросил Иван.

Так и расхаживали они среди многочисленной толпы посетителей, останавливаясь у стендов с материалами о Корее. За одним из них расположились туристические компании с предложениями о поездке в загадочную страну, сумевшую стать за короткое время одной из самых развитых во всем мире.

Иван потянул Алекса в сторону:

– Где рамен? Уже два часа кружим по залам, а едой и не пахнет.

Алекс с удовольствием помчался к девушке за стойкой и задал этот же вопрос, разведя руки в стороны:

– Умираем от голода, а рамен не нашли.

– Увидите вывеску в этом месте, недалеко отсюда, – указала она точку на карте.

«Недалеко отсюда» оказалось за тремя улицами, изгибающимися в темноте. Уже совсем стемнело, но люди бродили около тентов с корейскими иероглифами.

– Идем сюда. – Алекс потянул Ивана в ту сторону, где молодая кореянка перемешивала ложкой непонятное блюдо.

– Не, – опасливо покосился Иван на соус алого цвета.

Девушка протянула им зубочистки с кусочками непонятно чего и засмеялась:

– Острый ттокпокки^[38], вам понравится.

Они нерешительно взяли угощение. На мгновение показалось, что это рисовый хлеб, который иногда готовила бабушка на пару. Но, когда тягучая рисовая палочка коснулась языка, их обдало взрывом вкуса: сначала сладость, почти карамельная, затем волна остроты, растекающаяся во рту и обжигающая все внутри. Оба закашлялись, а девушка вновь не сдержала смех:

– Корейская еда всегда острая, вы не знали об этом?

– Знали, – еле выговорил Иван, по лицу которого опять пошли красные пятна, как в тот раз, когда он съел «леденец» деда.

Вот так они узнали еще об одном блюде, которое оказалось очень вкусным и притягивающим к себе необычным сочетанием остроты и сладости.

* * *

После того как Алекс не сдал выпускные экзамены, пришлось в течение двух месяцев не поднимать голову от книг с раннего утра до поздней ночи. Словари русско-нидерландский, русско-английский, русско-французский, нидерландско-французский стояли плотной стеной. К девяти часам утра приходил репетитор и объяснял смысл заданий, которые Алекс выполнял самостоятельно. В шесть вечера, оба вымотанные и раздраженные, они расставались до следующего дня. С одним отличием. Репетитор шел отдыхать, а Алекс продолжал корпеть над учебниками, выписывал непонятные слова, переводил на три языка и составлял требуемые предложения. Июль стал жарким не только по погоде, но и по количеству часов, которые он отсидел за столом.

– Можешь же, если захочешь, – заметил дед.

– Можешь, если захочешь, – повторила мать по телефону.

– Могу, но учиться в этом году больше не буду. Возьму годик на размышление, – ответил Алекс таким тоном, что спорить с ним никто не стал.

– В конце концов, это его жизнь, – убеждал дед ошарашенную бабушку Марию.

* * *

В начале сентября Алекс позвонил по телефону, указанному на визитке, и договорился о встрече. Так он оказался на улице, где чокнутая девка чуть не лишила его глаза и обозвала дураком. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Парень стоял перед зданием с двумя драконами по бокам; их потешные хвосты, исписанные иероглифами, были направлены в сторону входной двери. Не дойдя до места встречи, Алекс машинально переступил через порог и оказался в полутемном помещении. Провел ладонью по мокрому лицу, огляделся и сел ближе к барной стойке. Подошедшему официанту показал в меню на первую строчку, устроился поудобнее и стал ждать заказ. Очень быстро ему принесли на подносе чашку с супом, таким горячим и пикантным, что Алекс враз согрелся и перестал дрожать от холода, даже пришел в хорошее расположение духа. Случившееся показалось ему знаком – драконы остановили его не зря.

– Слушай, вам не нужны работники? – спросил он неожиданно у официанта.

– Работники? – Лохматый паренек уставился на него узкими глазами, запустил пятерню в густые волосы, выкрашенные в светлый цвет.

– Да, глухой, что ли?

– Сейчас узнаем. Пойдем со мной.

Алекс с официантом прошел по темному коридору и остановился перед дверью с надписью «Офис». На робкий стук никто не ответил, но официант смело толкнул дверь, и они вошли внутрь.

– Что случилось? – Два недобрых глаза уставились на них.

– Он спрашивал вас.

Алекс хотел сказать, что не спрашивал директора, но лохматый уже испарился.

Мужчина с недобрыми глазами отрывистым голосом спросил:

– Документы!

– Вот паспорт и страховка.

– Завтра выходи на смену.

Алекса приняли на работу, даже не спросив резюме или рекомендательное письмо. Послужной список их тоже не интересовал.

* * *

«Барбекю по-корейски» – так называлось заведение с драконами у входа, куда судьба загнала Алекса. Ресторан находился в Лёвене. Там жила его сестра Виктория. Она поступила в университет и снимала малюсенькую квартиру недалеко от центра. На первое время придется попроситься к ней на постой, задобрив многочисленными обещаниями о хорошем поведении. Через время снимет собственное жилье, а еще через год поступит в университет и получит комнату в студенческом общежитии. Алекс нахмурился, подсчитав расходы.

– Похоже, я останусь без зарплаты, – сказал он вечером Ивану, подавшему документы в университет недалеко от дома. Наверное, пять лет, если не останется на повторный курс, опять будет крутить педали.

– Штрафы за опоздания?

– Не, опаздывать на работу вообще нельзя. Но что делать, если многочисленные родственники станут моими постоянными клиентами? Кормить их за свой счет или они будут платить за себя?

– Кормилец ты наш, – широко улыбнулся Иван.

* * *

«Кормилец» работал и удивлялся самому себе: гости не раздражали. Он исполнял их желания и не стыдился этого. Даже иногда стирал ресторанное белье в общественной прачечной. Увидела бы его маман в новой роли, сразу упала бы в обморок.

Закинув грязные скатерти с салфетками в стиральную машину, Алекс смотрел, как барабан крутит белье в мыльной пене, и думал. Думал, почему нельзя отстирать чувства, ставшие серыми? Почему нельзя выбирать время, как на стиральной машине? Как изменить режим своей жизни, он не знал. Двигался, как робот. Робот без памяти и чувств, начиненный проводами разного цвета. Но железный человечек часто давал сбой, и кусочки из прошлого становились настоящим. Он задыхался, ему не хватало воздуха, словно лицо накрыли тяжелой подушкой.

Барабан продолжал крутить белье, пена осела. Сквозь толстое стекло стиральной машины можно было разглядеть на фартуках чистые драконьи мордочки. Алекс потер левую сторону груди, которая ныла и ныла, несмотря на все его увещевания: да у меня, блин, все круто – заграница, работа, «Тиндер» и знакомство с горячей девушкой по имени Стефани, кореянкой. Алекс засмеялся, вспомнив первое свидание с ней. Оба смущались и незаметно разглядывали друг друга.

«Ничего, симпатичная», – подумал он. Смуглое лицо, коротковатый нос с приплюснутой переносицей, как у всех азиатов; серьезный взгляд темных глаз и настороженная улыбка. Длинные волосы, подобранные в конский хвост, открывали ушки красивой формы и хрупкий изгиб длинной шеи, немного вытянутой вперед.

«Птичка может упорхнуть», – пронеслось у него в голове.

– Какой милый, – поразилась Стефани, – распахнутый.

Она наконец-то смогла подобрать слово для молодого человека. Ей казалось, что они знакомы давно, что много раз сидели в этом уютном азиатском заведении, сумевшем втиснуться в строгие ряды европейских ресторанов.

– Извини, портмоне забыл, – растерянно проговорил Алекс, похлопав по карманам, когда им принесли счет.

– В следующий раз заплатишь.

Алекс согласился:

– Окей, за мной долг.

Говорят, что в некоторых странах парни платят за девушку, если приглашают ее в ресторан. Интересно, откуда у молодых ребят столько денег? Наверное, они родом из арабских стран, там богатенькие шейхи.

Стефани подумала, что Красавчик, как она его окрестила, наверное, вырос не в Европе, где пары влюбленных, как правило, делят расходы пополам. Возможно, в восточной ее части, но не в западной. Он был первым человеком в ее жизни, который смеялся, потому что ему было смешно, первым человеком, который говорил то, что хотел, первым человеком, который не лукавил. Впервые Стефани чувствовала себя свободно и весело. Парень потешно рассказывал о себе, о своих кузинах, о матери и сестре. Глаза со странными крапинками стреляли в слушательницу без промаха, добили ее ямочки на щеках, делавшие Алекса обольстительным.

– А отец... – не успела спросить она.

– Не живет с нами. Убежал. – Алекс засмеялся. – Он ходок, туда-сюда.

Стефани стала рассказывать о себе: скоро ей исполнится девятнадцать, живет одна, родителей нет. Замолчала, раздумывая о том, кому нужны подробности судьбы сироты. Девушка не понимала, что заставило ее откровенничать с незнакомым парнем. Алекс слушал ее рассказ и потирал голову, как будто это его ударили тяжелой коньячной бутылкой, как будто это у него началось кровотечение и это он скончался до приезда «Скорой помощи».

– Удар такой силы, что наступила мгновенная смерть?

– Отец принимал таблетки для разжижения крови много лет, кровотечение не смогли остановить. После его смерти мать отправили в тюрьму, а меня – в приемную семью.

Даже мамины крики казались ей приятнее тишины в опостылевшем доме с зашторенными окнами и тусклым светом в комнатах. Стефани передернулась от воспоминаний. Так называемый приемный отец заходил в ее спальню, наклонялся над ней, заботливо поправлял одеяло и ненароком дотрагивался до еще не сформировавшейся груди. Потом жесткая ладонь скользила вниз по животу и останавливалась ниже пупка.

«Спокойной ночи, девочка моя, – произносили бесцветные губы и приникали к ее губам. Стефани старалась увернуться от мерзких прикосновений, на что приемный отец ласково шептал: – Я твой папа. Ты должна повиноваться мне».

Стефани вспоминала:

– Самые значительные события в моей жизни всегда происходили в канун католического Рождества. Как-то раз приемные родители велели привести в порядок дом. Мне исполнилось семнадцать, и я без труда выполняла домашнюю работу. Кстати, многие бездетные пары в Европе усыновляют сирот, чтобы иметь работников по хозяйству: принеси-подай, отнеси-убери. Свои дети не станут безропотными рабами. Да, в тот день опекуны оставили мне список дел и уехали за рождественскими покупками. Я уже домывала полы, когда отец вошел в дом с большой коробкой:

«Отнеси наверх».

«К вам в спальню?»

«К себе».

Не успела я закрыть дверь, как он вошел следом за мной, тяжело дыша и шмыгая носом, словно простудился. «Отдохни», – велел он приказным тоном и потеснил меня к кровати.

Коробка выпала из рук, я попятилась к двери: «Мне надо закончить уборку внизу».

Стефани закрыла лицо руками, продолжая рассказывать о том, что произошло с ней.

– «Молчи и никому ни слова. Иначе я скажу, что ты врешь, и тебя отправят в детскую тюрьму», – пригрозил он после того, как сделал свое мерзкое дело. Я плакала и думала о том, где находится детская тюрьма. Может быть, там же, где и взрослая, и я смогу найти маму? Но перед глазами всплыл последний вечер в родительском доме: голова отца в луже крови, лицо матери с безумным выражением торжества.

С того дня мерзавец делал со мной все, что ему вздумается. Приемная мать ходила на службу в католическую церковь, любила встречаться с подругами в кафе, гулять по магазинам. Короче, она редко находилась дома, как будто специально предоставляла ему полную свободу действий.

«Мы всегда будем рады тебя видеть», – сказал он мне на прощание, когда я решила уехать из их дома, и подмигнул, слегка приподняв уголки бесцветных губ, много раз прежде касавшихся моего тела.

«Да, дорогая, приезжай к нам на рождественские каникулы, это и твой дом», – улыбнулась приемная мать.

– И ты ездила к ним? – дрогнувшим от ужаса голосом спросил Алекс.

– Пришлось. Уже после их смерти. Родители, кровные и приемные, оставили наследство. Бизнес и денежные накопления переходили в полное мое распоряжение: мама в завещании, составленном отцом сразу после брачного контракта, не упоминалась, как будто он предвидел ход событий. Возможно, надеялся, что родится сын – наследник.

Вскоре после моего отъезда приемный отец умер и, словно находясь в сговоре с моим родным отцом, полностью оставил наследство мне. Законной супруге перевел на счет сумму, достаточную для оплаты проживания в доме престарелых до ее смерти, а их дом и оставшиеся деньги завещал мне, как единственной дочери. Я не могла отказаться от подарка мерзавца: вдруг раскроется причина отказа.

– Чем ты сейчас занимаешься?

– Учусь в университете. Буду юристом по социальному праву и открою фонд для детей-сирот, чтобы оградить их от таких опекунов, как мои. На полученные от них средства и открою. Зачем мне наследство из крови и грязи? Кстати, ресторан моего родного отца до сих пор работает. Я иногда бываю там, чтобы подписать бумаги. А в «Тиндер» пошла от одиночества.

– С тобой все ясно, – сказал он, обняв девушку.

Стефани впервые облекла в слова то, что случилось с ней. Удивительно, но она поведала невыносимо мерзостную историю незнакомому парню на первом же свидании.

* * *

Молодые люди подружились. Конечно, у них случился секс. Алексу нравилось быть с ней, неторопливой, не ждущей ничего взамен.

– Систер, – обратился он шутливо к ней.

– Давай без инцеста. Я – твоя девушка.

– Окей, – согласился он, не понимая, что связывает себя согласием.

Стефани обрадовалась его ответу. Они стали парой. Он не знал, любил ли ее, когда растворялся в ней, когда гладил и целовал девичье тело.

– Знаешь, как хорошо и спокойно, когда нет одиночества.

– Тебе все равно с кем быть?

– Конечно нет. Ты мой дракон, господин и повелитель.

– Хорошо, что не джинн из бутылки, устал бы шмотки таскать из бутиков, – рассмеялся Алекс и не задумался о том, как долго хочет находиться рядом со Стефани. Смешно молодому человеку пудрить себе мозги – живи одним днем и радуйся, его все устраивало.

Стефани не была назойливой, не лезла с расспросами, не доставала звонками по вечерам, не останавливалась во время прогулок у витрин с детской одеждой. Место встречи назначала сама. Чаще всего это были номера в дорогих гостиницах, которые уже были оплачены. К себе они друг друга не приглашали: держали дистанцию и не перешагивали за обозначенные границы. Казалось, в любую минуту каждый из них мог прервать встречи, а другой не стал бы докапываться до причины услышанного «стоп».

Глава 14. Неудавшийся побег из дома. Смерть отца

Соджун, Узбекистан, 1963 год

Тигр открыл глаза и с надеждой посмотрел на дракона, который не просыпался уже много лет, оставаясь обычной деревянной фигуркой. Мунбэ терял свою силу. Тигр протяжно зарычал, впервые испытывая страх:

– Очнись, ты не можешь так долго спать, не можешь отказаться от своих священных обязанностей, наследнику грозят несчастья!

Но мольбы тигра не разбудили дракона, чешуйки не источали волшебное тепло.

* * *

Соджун сдавал экзамены за восьмой класс. Математика, русский язык. Сел за учебники и старался вдуматься в то, что прочитал. В голову не лезло ничего, кроме мысли, что нужен перерыв в учебе. Хотелось подымить, обсудить с Филей планы на будущее. Кстати, табака хватило бы надолго. С тех пор как умерла бабушка, дед не караулил свой кисет: оставлял его там, где сидел. И он даже не спросил, будет ли внук учиться дальше.

В начале весны, до отъезда на поле, отец начал рассказывать о профессии юриста. У Соджуна сердце в пятки ушло: то мелиоратор, то юрист. И что это за профессия? Ага, разбежался, шнурки только завяжет и помчится в институт, в юридический. Сам папаша где работает? То-то и оно! Пусть его любимчик, младший сын, становится ментом или юристом, один черт.

Знал бы он, что Валерий действительно окончит школу милиции и дослужится до звания полковника МВД – это было большой редкостью для корейцев того времени, – а он, Соджун, наследник древнего рода, будет каждый раз обращаться к младшему братишке за помощью.

Ноги надо делать, бежать из дома. Из поселка, который даже названия не имел.

Дыра дырой. Обычно называли его корейским, типа много лет назад насильно их привезли сюда, вот и живут с тех пор все вместе. Кому они нужны? Насочиняют сами сказки и верят; в иероглифах дед, наверное, вычитал.

Партрубина, где жили рабочие с электростанции, находилась слева, а справа стояла железнодорожная станция Пап. Два километра что туда, что сюда. Куда податься? Соджун остановился, чтобы принять решение. Взлохматил волосы и прищурился: если сейчас поедет на поезде в Коканд, то окажется там вечером, значит, спать ему будет негде. Если придет к русскому другу, мать в два счета его вычислит и притащит, как миленького, домой. Он съежился – противно, когда в шестнадцать лет тебя колотят и обзывают. Как ей доказать, что он не хочет жить здесь? Надоело одно и то же, тошнит. Никаких приключений, ничего интересного, старшие пацаны разъехались, даже погулять не с кем. Еще немного, и он совсем свихнется от злости. Раздражало все. Открываешь глаза, и взгляд упирается в камышовую циновку, знакомую до мельчайших переплетений, в уголках которых скапливается пыль и превращается в черные твердые комочки грязи. Что про него говорить, если солнце обходило стороной даже комнатку с облупленными стенами, где висели соевые лепешки.

Дед в саду. Размышляет над своими тетрадями, ссохшимися, как он сам. Смешно. Урюк падает ему на голову, а он даже не шевелится, сидит как статуя.

Родители на поле. Воюют, как на трудовом фронте, о котором часто вспоминают. Оказывается, во время войны корейцев забирали в армию, только в трудовую, а чтобы попасть на фронт, им надо было изменить национальность. Кто знает, может быть, это корейская отмазка от участия в сражениях. У Соджуна отличная память, в школе не говорили об этом, значит, это очередная сказка из «Тысячи и одной ночи». В жизни взрослых слишком много тайн. Ну и пусть хранят свои секреты.

Иногда мать рассказывала истории и сама же смеялась, а дети не понимали, что тут смешного: муж с женой ругаются; он говорит: «Ты врешь, как радио»; она говорит: «А ты врешь, как газеты»; обоих посадили в тюрьму. Странности ее поведения тоже были непонятными. Прятала фотографии и повторяла каждый раз, что никому нельзя дарить свои снимки, потом могут быть неприятности. Соджун устал от ее вымыслов. Его больше интересовало, почему Валерий и Наталья с радостью делают то, что им велят взрослые. Может быть, совсем глупые или еще маленькие, заглядывают в рот матери и отцу.

Мысли Соджуна прервал паровозный гудок. Протяжный и тревожный, как будто подсказывал решение: беги в Коканд. Знакомый пацан уже год учился в железнодорожном училище, хвалился, что там бесплатно кормят, место дают в общежитии и стипендию платят. Да, надо поступить в железнодорожное, не всем же учиться в институте.

Когда на станции останавливались поезда, первыми из тамбура выходили проводники и не отходили каждый от своего вагона. Стояли как часовые: форма с красной окантовкой по вороту кителя, в руках, вместо автоматов, деревянные жезлы со светящимися набалдашниками, по сигналу которых в строго определенное время приходили в движение огромные колеса, а трубы выпускали пар в прощальном гудке. Проводники поднимались на ступени, оглядывали перрон и стояли в тамбуре до тех пор, пока поезд не тронется.

Соджун, собрав вещи, рванул на станцию, чтобы успеть на пассажирский. На минутку остановился, скинул рюкзак на пыльную дорогу, вытер краем рубахи лицо и стянул с себя шерстяной свитер. Обычно в летние дни мальчишки бегали полуголые, раздетые до пояса или в майке и босиком, а ему постоянно хотелось укутать себя одеялом. Домашние говорили, что он перепутал зиму с летом, и заставляли его переодеваться. А пацаны катались со смеху, когда однажды он появился на улице в любимом свитере:

– Почему не в пальто?

– Не замерзнешь?

– Может, в одеяло завернешься?

Скалили зубы и предлагали каждый свое, посмешнее. Он хохотал вместе со всеми и предлагал на спор походить в свитере больше получаса. На кон ставили разную ерунду, которая оказывалась у него в кармане. Хоть бы сегодня никто ему не встретился.

Соджун огляделся и поднял голову. В совершенно ясном небе виднелась странная тень, дрожа от марева и предвещая ненастье. Он поежился – неужели грянет гром и хлынет ливень? В это время до него донесся голос Фили:

– Стой, стой, ты куда? Отец ваш утонул.

– Ты чокнулся от жары? Он вчера утром уехал на поле.

– Уехал и утонул.

Соджун кинулся с кулаками, чтобы избить за дурацкую шутку, но Филя смотрел на него таким горестным взглядом, что парень бросил рюкзак на землю и со всех ног побежал домой. Бежал и надеялся, что идиот Филя, как всегда, все перепутал, что отец жив и здоров.

Вот уже остался за спиной нижний корейский поселок, вот водонапорная колонка, вот поворот к их дому. Влетел во двор и остановился. Мать без платка, со спутанными волосами, размахивала отцовской рубашкой, той самой, которую он надевал по праздникам, и выкрикивала в небо страшные слова:

– Айгу! Алексей дюгота, Ханыль ним, Алексей дюгота!^[39]

Двигалась по кругу. Она просила Небо принять душу папы, еще плавающего в холодной воде. А вдруг он выплыл? Зачем она это сейчас говорит, каркает, как черная ворона, отправляет отца неизвестно куда.

Соджун подбежал к ней и выхватил рубашку:

– Остановитесь! Вдруг папа жив?

– Утонул он! Душа его будет маяться и не попадет в другой мир, если не сообщить об этом Небесам.

* * *

Каждое утро он ездил со взрослыми на поиски отца. Рядом с ним в кузове грузовика сидел Филя, пытался отвлечь его от мрачных мыслей дурацкими рассказами о пацанах, показывал пачку папирос с Эльбрусом, которую утащил у папы, потом виновато замолкал и жалостным взглядом смотрел на друга.

Соджун пытался разобраться. Если Небо принимает душу по настоящему имени, как оно узнает, кто такой Алексей? Ведь корейское имя у отца другое. И тогда он повиснет между мирами? Вдруг его вытолкнут, и он вернется назад?

Вода, большая вода вернула тело отца на девятый день. Мать и тетки выли истошными голосами, а чужие люди замелькали во дворе, как тогда, когда умерла амя. Они рисовали иероглифы на красном полотне, сколачивали гроб, деловито стуча молотками по гвоздям.

Эти похороны были намного страшнее бабушкиных. Тогда мать и тетки голосили для гостей, потом вытирали носовыми платками сухие глаза. А сейчас плакали по-настоящему и выли так, что мороз пробирал. Мать озиралась, словно надеялась увидеть в толпе мужчин отца, и опять начинала причитать: «Айгу, этигя?»^[40]

К дому подъехал старый грузовик с дребезжащими бортами. Водитель, молодой парнишка-узбек, открыл кузов, отошел в сторону и издали наблюдал за происходящим. Мужчины жестикулировали, о чем-то спорили, затем прошли на террасу и остановились.

– Где Соджун?! – истошно закричала мать сиплым голосом, пытаясь отыскать взглядом старшего сына, который должен начинать траурную процедуру похорон.

Крик матери подстегнул Соджуна. Он вырвался из своего укрытия и побежал по хлопковому полю, зеленые кусты хлопчатника били по ногам, проваливавшимся в арыки между рядами; он падал и поднимался, мотал головой и бежал дальше.

Вчера мать выла страшным голосом и рассказывала, как изуродовано тело отца. Даже в комнату его не занесли. Положили на веранде, прямо на том месте, где он отдыхал, когда приезжал с поля, уставший, в кирзовых сапогах и клетчатой рубашке. Сдвигал густые брови, будто сердился. Потом улыбка появлялась на его загорелом лице, глаза оживали и смотрели в ту сторону, где стоял Валерий, точная копия отца. Они смотрели друг на друга и улыбались. Соджун злился и думал: «Почему отец не видит меня, своего старшего сына, не спросит, как дела?» Ему тоже хотелось сидеть с ними.

* * *

Он убегал от страшного грузовика. Кричал и бежал, плакал и смахивал слезы на ходу. Как же так? Небо, которому дед поклонялся и говорил, что оно все видит, позволило утонуть отцу в холодной воде канала, через который сто раз переплывали его сыновья. Переплывали, как Чапаев, с поднятой вверх рукой с одеждой. Сильное течение относило вниз, но, уцепившись за бетонный край, они выбрасывали тряпье на берег, а потом выбирались из воды сами.

Нет, он не хочет видеть, как отца зароют в землю. Иногда они с пацанами убивали змей в степи, через несколько дней натыкались на их останки. Полусгнившие кости воняли, по ним ползали черви.

Соджун от ужаса закрыл глаза и упал на грядки. По яркому майскому небу, брызжущему синевой, медленно плыли облака, им не было дела до худого скрюченного тела, валяющегося в зеленых кустах хлопчатника.

* * *

Никто не видел ликующую Кумихо в дикой пляске радости: наконец-то она нанесла еще один удар Сэнсею; видел бы он, как барахтался в ледяной воде его единственный сын, пускал пузыри, опускаясь на песчаное дно канала. Такой же негодник, как и Сэнсей. Правильно говорят люди, что яблоко от яблони недалеко падает. Подыхал, но сопротивлялся до последнего вздоха, вцепился немеющими пальцами в нее и пошел на дно, оставив Кумихо еще без одного хвоста. Но ничего, она наберется сил, чтобы мстить дальше. На очереди внуки Сэнсея.

* * *

Сколько времени прошло? Он очнулся, когда тень накрыла его, обдала холодом, заставила вскочить на ноги. Поднялся и побрел назад, испуганно оглядываясь и спотыкаясь между грядками. Дошел. Спрятался в саду и смотрел сквозь темную в ночи листву. Ни единого звука, все выглядело как обычно. Может быть, ему приснился страшный сон? Соджун прокрался к окну родительской спальни, где горел свет. Наверное, отец читает свою любимую книгу о китайских династиях. Юноша приник к оконному стеклу и, отмахиваясь от комаров, пытался различить в комнате странные очертания. На кровати громоздилось одеяло, под которым кто-то зашевелился. Ужас охватил его. Ноги сами унесли от одного страшного видения и застыли от другого: на залитой светом веранде, где стоял гроб с телом отца, сидел дед. Не смотрел в небо, не разглядывал гороскоп, не водил желтым от табака ногтем по иероглифам, просто сидел и молчал. Яркий свет – почему-то лампочки горели по всему дому – бродил по мокрому лицу, изрезанному скорбными морщинами. Соджун попятился в темноту, не отрывая взгляда от старика, неподвижной статуи, каменной и бесчувственной. И потом, почти все лето, дед сидел на том же месте, где его сын провел последнюю ночь в доме. Перестал разговаривать, словно забыл все слова: кивок головой – да, в сторону – нет. Его здесь не было. Он пробирался назад, преодолевая течение времени, окрасившееся в цвет крови и страданий.

Знало Небо или не знало, что выпадет на долю рода Чан, главой которого он был? Куда пропали знаки, посланные ему с небес? Когда начались несчастья? Кто был предвестником их, случившихся на разных поворотах времени? Та девушка, которая стала ему женой? Почему он сразу решил жениться на ней после первой встречи? Вспомнил, как стремительно бросил свое сердце к ее ногам, когда она засмеялась.

– Кто это? – спросил Сэнсей у коллеги, не отводя взгляда от легкой фигурки с гибким станом.

– Дочь нашего...

– Надо же, я и не знал, что она у него такая взрослая.

– И красивая. Уж кому достанется такая красавица?

Учитель записался на аудиенцию к отцу девушки и в назначенное время стоял у ворот, пытаясь справиться с волнением, охватившим его перед встречей.

Он отметил роскошь во дворце, слуг, стоявших в ожидании поручений, и множество комнат. Его пригласили и провели в самую дальнюю. У стены стоял низкий стол со сложенными на нем листами бумаги, черный камень с неглубокой впадиной для туши и бамбуковая коробочка с крышкой, украшенной вырезанным иероглифом долголетия. Хозяин дома церемонным жестом позвал молодого человека к столу и стал разливать чай в китайские фарфоровые чашечки. Слегка наклонив седую голову, двумя руками подал чай. Учитель поклонился в ответ и принял чашечку также обеими руками.

Мужчины, старый и молодой, вели неспешную беседу и незаметно разглядывали друг друга.

– Буду ждать вас с отцом в следующем месяце, – произнес хозяин, решив не отказываться от предложения руки и сердца: учителя были в особом списке почетных людей королевского двора и сидели в первом ряду во время приемов. Такое положение нельзя купить ни за какие деньги. Соединив почет учителя со своим богатством, он станет одним из самых могущественных людей в Корее.

– Спасибо. – Учитель опять склонил голову в знак почтения, пытаясь удержать радость: он получит в жены желанную девушку! Но следом тревога охватила его: он разоблачил лисицу-оборотня Кумихо, пытавшуюся стать его женой. Надо избежать мести и уехать из Кореи, где коварные существа прятались в лесах и в горных местностях.

Вместе с молодой супругой они поклонились могилам предков, известили их о своем решении и попросили благословить на дальний путь, пообещав чтить память своего рода Чан. В полночь назначенного числа молодожены ступили на лед реки Туманган и медленно пошли прочь от родной земли. Сэнсей шептал заклинания, крепко сжимая в руках мунбэ – оберег.

Все сложилось так, как он мечтал: жизнь в стране на другой стороне реки Туманган, о которой коварная лисица не могла знать.

В крепком доме учителя царили покой и достаток, родились дети, три дочери и сын – Дюнгир, единственный наследник, продолжатель древнего рода. Учитель не уставал благодарить Небо: Российское государство не обижало пришлых людей, принявших его подданство, позволило им жить и работать на земле, отвоеванной у тайги, открыло для корейских переселенцев школы на родном языке, техникумы, газету и даже корейский театр.

Когда поднялась суматоха с коллективизацией, учитель успокаивал жену, обещая, что ничего плохого не может свершиться. Но свершилось.

Поезд, похожий на дракона, медленно тащил свое туловище по неизвестным местам, набив брюхо жертвами, пытавшимися выжить. Выпускал пар и издавал тревожные гудки, от которых дрожала земля.

Когда в поезде заболел старший брат, учитель, пытаясь облегчить его страдания, лег рядом с ним. Зачем? До сих пор не мог признаться себе: хотел ли он помочь умирающему или согреться, прижавшись к пылающему телу? Когда учителю стало вновь холодно, он понял, что брат умер, но не захотел оставлять его одного. Так и лежали в обнимку до следующей остановки, где конвойные разлучили их, отодрав друг от друга. Выкинув из вагонов мертвых, поезд вновь запыхтел и медленно проехал мимо груды тел, откуда в прощальном жесте торчала нога брата, одетая в посон^[41]. Учитель не мог ошибиться, потому что такие посоны коричневого цвета сшила в дорогу его жена. Он смотрел и смотрел назад в горьком отчаянии. Боясь конвоиров, Сэнсей не известил Небо о том, что душа старшего брата оставила мир живых людей. И горькое сожаление, признание своей вины не покидало учителя.

Теперь он потерял и жену, и сына. Дрожь пробежала по его телу, когда он увидел в руке Дюнгира, сжатой в кулак, рыжие клочки шерсти, въевшиеся в почти разложившуюся кожу. Значит, Кумихо нагнала его и продолжает мстить за отказ жениться на оборотне, прикинувшемся смирной девушкой. Он надеялся, был уверен, что за рекой Туманган сможет спрятаться от мстительной твари. Не вышло.

* * *

Однажды, когда дед покинул на время свой пост, Соджун сменил его. Сел на левой стороне веранды, как отец. И внезапно из глаз его, впервые со дня похорон, хлынули слезы. Стремительно и быстро, не дав времени на размышление. Двадцать девятого мая отец не вернулся домой. С того дня прошло три долгих месяца. И сейчас он удивлялся, какие глупости расстраивали его раньше.

Когда спросил, кому обязан дурацким именем, мать кивнула на деда.

– Почему? – возмутился Соджун.

– Потому что ты – наследник рода, потому что имя для мальчика выбирает старший в семье, а в нашей семье глава рода – дед.

– Какого рода, что за ерунда?

– Наш род представляет Большой дом, и ты должен носить корейское имя. Знаешь, что оно обозначает? Соджун – выдающийся человек, отмеченный благословением или удачей и обладающий возвышенным духом, благородным.

Мать рассказала, что у корейцев появились русские имена, когда их переселили с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Даже дед – Николай. Какой он Коля? Он – Сэнсей.

– Зачем мне ваши басни про Дальний Восток, хочу нормальное имя! – закричал он, не дослушав мать.

– Мало ли что ты хочешь, господин Чан Соджун, – поддразнила его мать.

Тогда Соджун расстраивался из-за того, что отец улыбался чаще братишке, а не ему, что дома пусто в котлах. Вот теперь действительно пусто. Пусто без папы. Никогда он не войдет в ворота стремительными шагами в клетчатой рубашке и кепке, не окинет двор внимательным взглядом, не сядет на свое любимое место на веранде. Папа всегда садился с правой стороны, прислонялся спиной к прохладной стене и просил холодной воды.

Ночь, когда Соджун сменил деда на посту, стала последней в родительском доме. Утром он вышел из него с облупившимся коричневым чемоданом в руке и десятью рублями из тайника матери.

Филя ждал его на перекрестке возле крана, открывал и закрывал воду, подставляя под упругую струю ладонь.

Они договорились, что вместе поедут учиться в Коканд.

– Я поеду с тобой, – твердо сказал Филя, узнав о планах друга.

– Может, Ваську позовем?

– Не, родители ее не отпустят, но скажем ей, на всякий случай.

Каково же было их изумление, когда они увидели Василису с чемоданом и сумкой на плече.

– Меня отпустили, буду учиться на швею.

– Здорово, значит, будешь рядом с нами, – обрадовался Филя.

– Да, – ответила она, глядя на Соджуна.

Глава 15. Драконы подсказали

Алекс, Бельгия, 2015 год

Драконы не выпускали из своих лап удачу в азиатском ресторане. Даже в обычные дни посетители толпились на улице и надеялись, что внезапно освободятся места. Постоянные клиенты записывались за неделю и приходили точно ко времени. Если они не появлялись в течение пятнадцати минут, за столы приглашали счастливчиков с улицы.

Гости разглядывали меню, выбирали сорт мяса и начинали священнодействие: специальными щипцами клали кусочек мяса на гриль, переворачивали по мере необходимости и медленно поджаривали порцию за порцией. Подбирали по вкусу специи, приготовленные на столе. По желанию сдабривали золотистое мясо зеленым кориандром, зеленым перцем, солью и чесноком. Горячие куски, не остывшие от жаровни, ложились сразу на тарелку. Они так и не успевали остыть. Чужие руки не возились с ними. Посетители готовили блюдо сами. В этом и заключалась фишка азиатского ресторана барбекю. Вкусно. Изысканно. Красиво. Без химии и фальшивой обертки.

В ресторанном меню напрочь отсутствовали бабушкины блюда: сочные чебуреки, вкусные пельмени, манты, пегодя, плов, борщ, вареники, жареные ребра, которые Алекс в детстве называл «лёбла». Хлеба не было. Иногда клиенты заказывали пянса – маленькие паровые пельмени с зеленью и кусочками свинины или крабового мяса. Вместо пшеничной муки использовали рисовую. Блинчики тоже пекли из клейкой рисовой муки.

Но особенно Алекса поразило кимхчи. Вкус оказался не таким, как у бабушки, но очень аппетитным. Яркую пекинскую капусту, обмазанную смесью из клейкой рисовой муки с перцем и чесноком, рыбным соусом и тонкими полосками белой редьки, гости съедали в первую очередь и всегда требовали добавки.

Как-то главный шеф-повар спросил, готовят ли они дома барбекю. Пожав плечами, Алекс неуверенно ответил, что готовят. Перед глазами замелькали толстые пальцы отца, мявшие в эмалированной кастрюле кусочки свинины с луком, перцем и другими специями. Затем туда же он наливал из бутылки газированную воду и опять месил мясо, словно это было тесто. Потом устанавливал гнет и накрывал кастрюлю крышкой.

К вечеру по двору разносился запах жареного мяса. Мальчишки вертелись рядом и тянули руки к жаровне:

– Лёбла хочу, – ныл Саня и теребил отца.

– А мне мяса. – Ваня жадными глазами смотрел на золотистые кусочки свиной шейки.

– Знаете, пацаны, почему шашлык такой красивый? Яйцо надо добавлять в маринад, – хвалился отец, вытирая потное лицо фартуком.

Мать мыла зелень, кромсала лук, заливала его разведенной уксусной эссенцией и раскладывала все по тарелкам. Вскоре отец заносил домой поднос с дымящимися шампурами и звал к столу.

– Вкусный, – говорили едоки, впиваясь зубами в аппетитные кусочки.

– Вкусный? – светился отец, как будто шашлык был делом всей его жизни.

* * *

В корейском ресторане командовал пожилой мужчина, молчаливый кореец, внешне напоминавший Алексу отца. Полный, невысокого роста, с едва наметившейся сединой и хмурым взглядом.

– Хозяин строгий? – спросил у официантов Алекс.

– Он не хозяин, а шеф-повар из Кореи.

– А кто хозяин?

– Женщина. Она редко приходит в ресторан.

Алексу было интересно, как выглядит эта женщина-кореянка. Он представил себе грузную даму с золотыми украшениями. Хотя, конечно, это совсем не было похоже на кореянок. Но почему-то он подумал так.

* * *

Шеф-повар сам выбирал свежую говядину и нарезал ее тонкими пластами. Но однажды, когда на кухне не оказалось никого, кроме Алекса, подозвал его:

– Сегодня ты будешь готовить мясо. И маринад тоже.

Алекс вспотел не один раз, пока нарезал говядину. Острый нож норовил вильнуть в сторону, приходилось не торопиться и следить за толщиной куска. Шеф подцепил вилкой кусочек и поднес его близко к глазам, разглядел со всех сторон и одобрительно кивнул, попробовав маринад.

* * *

Близились последние дни декабря, приближалось католическое Рождество. В это время, как сказал лохматый, работы и чаевых будет много. И, действительно, с двадцатого декабря клиенты шли в заведение без остановки. В один из таких вечеров в ресторан с драконами заявилась необыкновенная гостья. Она явилась в образе девушки-статуэтки с волосами цвета черного жемчуга. Изгибы хрупкого тела, обтянутого зеленым платьем, живое лицо с глазами героини корейской мифологии, губы, подчеркнутые искренней улыбкой, и подвижная мимика сразили Алекса наповал.

Волнуясь, он подошел к столу, за которым расположилась незнакомка и ее спутники азиатской внешности, и почтительно остановился. Мельком взглянув на официанта, гости продолжали разговаривать. Только девушка-статуэтка повернулась в его сторону.

– Могу предложить... – Ровный голос Алекса дрогнул под ее пристальным взглядом.

– Чуть позже, – резковато произнес седой мужчина, сидевший рядом с девушкой.

В таких случаях по служебному предписанию официанту следовало удалиться и вернуться через некоторое время. Но Алекс не сдвинулся с места и продолжал смотреть. Конечно, он видел себя со стороны. Навязчивый официант в полупоклоне, с почтительным выражением лица, с рабочим мобильником в руках.

«Чувак, свали отсюда», – читалось в недобром взгляде менеджера, который принял Алекса на работу.

– Можно мне кофе без молока? – не выдержала девушка.

– Минутку, – произнес Алекс, медленно записывая заказ.

Азиаты держались по-хозяйски. Сняв европейскую маску, громко переговаривались, чавкали, пробуя еду, и взрывались раскатами смеха. Обычно так ведут себя дома. Слова на незнакомом языке почему-то задерживались в сознании Алекса. Странная мелодия их звучания царапала сердце. Иногда так разговаривали между собой бабушка с дедушкой. Шифровались и произносили непонятные слова. Интересно, кто они по национальности? Богатые азиаты, это точно, но из какой страны?

Алекс передал заказ бармену и вспомнил слова бабушки о том, что у корейцев непереносимость лактозы. Значит, кореянка поэтому пьет кофе без молока. Короче, этнические земляки.

В конце вечера разрумянившиеся «небожители» стали намного добрее. Менеджер нацепил на себя самую почтительную улыбку и обходил важных гостей: низко кланялся и старался не поворачиваться к ним спиной.

К концу рабочего дня повара и официанты стали походить на зомби.

Улыбка Алекса, как и остальных работников, была дежурной, движения – механическими. На кухне едва успевали резать, парить, жарить. Шеф-повар позвал Алекса на помощь и передал ему свой нож. Отошел в сторону, вытирая пот и наблюдая за движениями помощника. Алекс скользнул лезвием по куску говядины, отрезал ровный пласт без рваных краев. Осторожный взмах и движение сверху вниз. Все. Получился еще один идеальный кусок.

– Достаточно, – остановил его голос шеф-повара.

– Понял. – Алекс отложил в сторону нож, убрал за собой разделочный стол и ушел на свой пост. Вечер казался нескончаемым. Клиенты продолжали праздновать Рождество и не торопились домой. Но вот последние посетители встали из-за стола и прошли к гардеробу; с верхней одеждой в руках еще долго стояли в фойе, не отпуская друг друга. Наконец-то и они ушли. Команда села на пол в позах лотоса и застыла в окружении грязной посуды и тишины. За окном крупными хлопьями валил рождественский снег, таял в медленном танце и, осторожно коснувшись земли, исчезал, как будто его не было.

После передышки началась уборка. Домой разошлись далеко за полночь. Алекс брел к остановке, подставляя ладонь рождественским снежинкам.

Глава 16. Побег из дома после смерти отца

Соджун, Узбекистан, 1963 год

Соджун и Филя подали документы в железнодорожное училище, а Василиса – в швейное, недалеко от них.

Учиться предстояло полных два года. Мальчики выбрали себе одну специальность: строительство железных дорог и путевое хозяйство.

– Форменная одежда, льготные проездные билеты на общественный транспорт, бесплатное питание и льготы при поступлении в профильный институт, – сурово проговорила женщина, приняв их документы.

Все получилось так, как Соджун и представлял себе перед несостоявшимся побегом из дома. Но мысли, мрачные мысли не давали ему покоя. Он просыпался, и горе накрывало его: отца нет, а ничего не изменилось. Утро, вечер, ночь, солнышко светит, школы работают, никто не заметил, что его не стало. Зачем жить, если так легко умереть?

Холодная вода по-прежнему обжигала Соджуна, как кипяток. Раньше он любил купаться. На велосипедах ездил к дальним карьерам, к затонам, к Сырдарье и забывал обо всем. Лежал на спине, поддерживаемый течением воды, смотрел на облака, плывущие вместе с ним. Наверное, больше он никогда не полезет в воду. Оказывается, ее так много вокруг. Пьешь, готовишь еду, моешься, поливаешь двор. Однажды забарахлила единственная колонка в поселке, так люди всполошились: как варить, как стирать, как без воды целый день? В учебнике он прочитал: «Вода – это жизнь» и мрачно продолжил: «И смерть».

Все кувырком. Раньше ему тошно было находиться дома. Одно и то же. Бабка с половником, мать с кастрюлями, дед с иероглифами, отец с разговорами про учебу, сестренки с ухажерами. Эх, вернуть бы хоть один из тех дней назад.

Он совсем пал духом. Прикрыл глаза, чтобы удержать слезы и проглотить ком в горле.

Занятия в училище длились почти целый день. Сначала ученики изучали теорию, затем начиналась практика. Железнодорожное депо находилось рядом. Они знакомились с локомотивами, вагонами, прицепами и рельсами на путях. Соджуну нравились и теория, и практика, запах машинного масла и тамбуров.

Стальные рельсы тянулись далеко вперед, пели по-разному: зимой – чистым голосом, летом – размеренным и ленивым, весной – веселым перестуком, а осенью – озябшим и простуженным. Если находилось свободное время, Соджун шел по шпалам и смотрел вперед до рези в глазах. Потом оглядывался по сторонам и приходил в себя.

– Если так будешь заниматься, получишь направление на учебу в железнодорожный институт, – сказал Соджуну мастер.

– Мне некогда. Маме надо помогать.

– Молодец. Маме и правда надо помогать. – Мастер похлопал его по плечу.

* * *

Василиса приходила к ним в гости каждый вечер. Усаживалась на кровать Соджуна, поправляя сбитую подушку, ласково проводила ладонью по суконному покрывалу. Весело задавала один и тот же вопрос:

– Как дела, мальчики?

– Голова еще цела, – ухмылялся Филя. Он, конечно, смеялся, но глаза его хмуро следили за каждым движением девушки. – Что ты все покрывало ласкаешь, скоро рука отвалится. Разрешаю мое лицо погладить.

Она молча смотрела на него, Филя снова громко разражался смехом, пытаясь скрыть свое смущение. Потом вместе хохотали и дурачились.

У Василисы обозначилась грудь, выпрямилась спина, и передвигаться она стала медленно, откинув голову немного назад. Улыбалась и беспричинно хихикала, поглядывая на Соджуна. Но привычка заплетать и расплетать косу осталась прежней, особенно когда волновалась.

– Она тебе совсем не нравится? – спросил Филя после очередного визита девушки.

– Нравится. Она же наша, – удивился Соджун.

– Как девушка нравится? Ты женился бы на ней?

– На Ваське? Нет.

Филя повеселел и перевел разговор на другую тему.

Василиса тормошила их. Звала в кино, иногда даже сама покупала им билеты. Вытаскивала гулять по городу. Им нравилась старинная часть Коканда с узкими улочками между дувалами и цветущими садами, примыкающими к домам. Открывались калитки, из них показывались женщины в ярких атласных платьях и шароварах, оглядывали улицу и потом нехотя прятались во дворах.

Им нравилась чайхана. Журчание воды под топчаном, стоящим на речке. Солнце проскальзывало сквозь густые листья чинар и плясало на смуглых лицах мужчин в тюбетейках. Те полулежали на подушках, вели неспешную беседу, делая маленькие глотки горячего чая. Время здесь словно замерло: оно не спешило никуда, не било памятью по сердцу, истерзанному тоской по отцу и мыслями о том, что будет с их семьей; боль отпускала и стихала, растворяясь в золотой кроне чинары.

– Когда вырасту, вернусь сюда обязательно, – сказал Соджун так, словно поставил точку в нерешенном вопросе.

– А я?

– Женщины сидят дома.

Василиса не отрывала тревожных глаз от него, как будто она останется дома, а он уйдет в чайхану прямо сейчас. Странная такая стала в последнее время. Печалится без повода, без повода улыбается. Соджуна раздражало дурацкое выражение на ее лице при встрече с ним, словно она видела необычайное небесное явление. Ей можно лыбиться до ушей, отец и мать живые, не надо голову ломать над вопросами о пропитании.

Девчонки вообще странные. Он знал это по своим сестрам. Особенно странными они становятся в то время, когда платья начинают топорщиться на груди: подумаешь, сиськи выросли; не у них первых, не у них последних. Шушукаются между собой, хихикают, прикрыв рот и закатив глазки. Не понимают, что все равно будут дома сидеть, подчиняться мужу и у плиты стоять.

Васька выгнула спину, как кошка, и сладко потянулась. Голову склонила набок и посмотрела ему в глаза.

Она смотрит, а Филя сопит:

– Идем?

– Куда торопитесь? Успеем.

Медленными шагами направились к рынку. Василиса подбегала к прилавку, здоровалась с девочкой в тюбетейке и покупала на всех айран. Откидывая косички, струящиеся из-под тюбетейки, девочка осторожно разливала в кружки напиток: кислое молоко, разбавленное холодной водой. На поверхности айрана красовались листики райхона, немного потемневшие от влажности. Неспешно утолив жажду, троица шла назад в город. К вокзалу, где гудели поезда и сновали люди.

* * *

В конце сентября Соджун осмелился явиться домой. Он осторожно заглянул в родительскую спальню и прислушался. Было так тихо, словно место давно опустело. Ни единого звука. Ни сестер, ни брата, ни деда. Во дворе в пыли хозяйничали соседские куры и коты. Сердце сжалось от вида заброшенного дома, где никто не кричал, не бренчал посудой, где не суетились женские фигуры. Эх, до чего же плохо в тишине. Соджун, словно гость, которому не открыли дверь, стоял и раздумывал, что делать дальше. Вернулся на железнодорожный вокзал, куда прибыл час назад из Коканда, прошел к пустой автостанции и стал ловить попутную машину.

Только к вечеру он добрался до Пунгана. Снял обувь, чтобы не испачкать единственные сандалии, и пошел босиком по теплой пыли. Километра через два, за узбекскими кишлаками, показались очертания рисовых полей. Они выглядели зыбкими, нереальными, как будто могли исчезнуть в дрожащем от жары воздухе. Соджун ускорил шаги, чтобы не сбиться с дороги и быстрее добраться до маги, землянки в степи. Вскоре увидел деревянные жерди с натянутой по квадрату мешковиной, выгоревшей под солнцем. Девять навесов, значит, в бригаде работают девять семей. Под самым последним стояла мать, словно знала, что старший сын идет к ней. Сердце его выпрыгивало от волнения. По тому, как дрогнули плечи матери, он понял, что она тоже увидела его.

– Мама, здравствуйте.

– Зачем приехал?

– Я поступил в железнодорожное училище. Извините, что не предупредил вас об отъезде. – Смирный голос сына заставил ее поднять голову. А он продолжал: – Через два года начну работать. На мою зарплату жить будем. Дали форму, проездные билеты и кормят три раза в день. Мне платят стипендию сорок рублей. Мало, но я смог скопить вам немного денег.

Мать молчала. Потом Соджун увидел, как затряслись ее плечи. Он пытался успокоить, но не знал, как это сделать. Подождал и протянул туго свернутые купюры.

– Отец не позволил бы тебе учиться в ПТУ, – выговорила она.

– Мастер хвалит меня, говорит, что я толковый, что могу потом поступить в железнодорожный институт.

– Что мы тут стоим. Сейчас покормлю тебя. Давай спустимся в маги.

Временное прибежище на рисовом поле ничем не отличалось от лукового, где перед гибелью жил и работал отец. Ступени вниз – спуск в глубокую яму, вырытую в земле. Деревянные нары, москитная сетка, заправленная под тощий матрас, мамино платье на вешалке из корявой ветки, в углу – небольшие запасы продуктов: рис, масло, макароны и несколько банок рыбных консервов с изогнутой килькой на этикетке. И затхлый запах сырой земли, не выветренный знойной жарой и солнечным светом.

Соджун спустил вниз столик для еды, оставленный под навесом на улице. Еще раз огляделся и загрустил. Как мама одна справляется со всеми делами на поле? Зачем разрешила деду и младшим детям уехать на лето к тетке, папиной сестре?

Мать накрывала на стол. Баби и мури, вареный рис и вода, рядом кимчхи из намуль, разной зелени, росшей перед навесом, и тяй, соевая паста.

– Из бабушкиных запасов. Надолго еще хватит. – Видимо, хотела сказать, что без отца соевой пасты теперь в достатке. – Извини, мяса нет.

– Я соскучился по корейской еде, – успокоил он мать и с удовольствием съел все, что перед ним было.

После обеда, когда спа́ла жара, прошли к делянке. Мать с гордостью рассказывала, как трижды прополола рис и купила для жатвы два серпа. Замолчала и вспомнила, как тогда кто-то ласково коснулся ее. Рядом шел Дюнгир. Прикрыв ладонью глаза от яркого света, радостно смотрел на золотые колосья, свисающие со стеблей. Даже предстоящая тяжелая работа не печалила его. Земля в делянках не подсохла, жижа затягивала ноги, идти становилось трудно. Дюнгир взял серп из рук жены, наклонился к колосьям и размахнулся. Проворно орудуя серпом, наставлял ее:

– Ты справишься, не плачь обо мне, думай о детях. Тебе придется много работать. Гоза ханда^[42], тяжело вам.

– Дюнгир, – встрепенулась Ольга.

– Да? – раздался встревоженный голос Соджуна.

Она оглянулась в поисках того, кто растворялся в воздухе над рисовым полем, превращаясь в едва заметное облако.

– Жидкий урожай, – взгрустнул сын, не ожидавший увидеть участок в таком плачевном состоянии.

– Что делать? Хоть на этом спасибо бригадиру. Пойди поздоровайся с ним. Поблагодари его. Дал нам почти готовое поле.

– Мама, а луковое поле бросили?

– Да. Что нам там делать?

Она не стала рассказывать, как ночью приехали на грузовике «гости» из узбекского кишлака. Хорошо, что смогли вовремя спрятаться от них среди хлопковых кустарников. Те знали, что на этой земле остались одни женщины, пытались найти их. Пришлось бросить луковое поле, дававшее хорошие всходы.

На следующий день Соджун простился с матерью, направился быстрыми шагами в сторону дороги. Шел поспешно, стараясь сдержать слезы. Обернулся на повороте. Прижав руки к груди, мать стояла около навеса и смотрела ему вслед.

Глава 17. Уроки корейского языка и не только

Алекс, Бельгия, 2015 год

Утром следующего дня Алекс провалялся в постели дольше обычного. Затем, неторопливо выпив кофе без молока и сахара, стал просматривать почту. Вдруг экран компьютера мигнул. Выскочила реклама, подпрыгнула и замерла: «Посольство Республики Корея объявляет набор на курсы по изучению корейского языка». От неожиданности он поперхнулся и закашлял: не успела ему девушка понравиться, а судьба вновь толкает его под колеса событий. Загадываем. Чёт или нечёт. Иероглифы подпрыгнули и остановились, когда счет дошел до шести. Они что, и расписание уроков подогнали под график работы Алекса? Откуда узнали, что он не выходит на смену именно в эти дни?

«Отлично! – поаплодировал сам себе. – Выбрал профессию официанта и попал в цель. Хитрые драконы, затащили к себе и радуются». Дома возмущались, узнав о его решении: год взял на раздумья об учебе, а начал работать в ресторане с мишленовскими звездами.

– Звезды в небе, а не на кухне, – критиковали его выбор старшие.

– Колпак тебе подойдет, шут гороховый, – разозлился Иван.

– Тебе и вправду нравится прислуживать? – Голос матери стрелял в мембрану и не затихал. – Копия своего неудачника отца.

Даже последние слова, очень болезненные, не заставили его изменить решение. Он остался с драконами. Началась работа. Серьезная, взрослая, без ужимок и кокетства. Его выпотрошили, словно хотели забальзамировать специями. Первые два месяца Алекса дрессировали: ап, запомни названия блюд; ап, запомни вкусовые качества основного блюда; ап, не забудь, не забудь, не забудь про то и это. На кухне смотрел и пробовал то, что по-особому жарится и парится, булькает и остывает, придавая еде совершенство вкуса и красоты. Но зато потом настал час торжества. С дрожью в голосе он шептал клиентам названия ингредиентов и заканчивал свое выступление на высокой ноте:

– Азиатская еда не отягощена животными жирами и относится к здоровому питанию.

И всегда добавлял, что ЮНЕСКО внесло кимчхи, ферментированную пекинскую капусту, в список нематериальных ценностей.

* * *

– Что у вас в меню? – спросил дед, когда Алекс через месяц приехал в гости.

– Кальби, – ответил он, предвкушая, как опишет это блюдо.

– Ребрышки, – быстро пояснила бабушка.

– Пулькоги, – произнес Алекс.

– Мясо на огне. Пуль – огонь, коги – мясо, – опять быстро, как на блиц-турнире, проговорила бабушка.

– Ты понимаешь по-корейски? – удивился он.

– Я – кореянка.

– Почему ты не разговариваешь с нами на корейском языке?

– И вы поймете меня?

– А почему у нас другая еда?

– Потому что мы выросли в других краях.

– Кто «мы»?

– Мы – это мои сестры и братья. – Бабушка Мария ответила с особой интонацией, нежной и грустной. Но вот она засмеялась, лицо приняло совершенно детское выражение, беззаботное и немного хулиганистое.

Так начался удивительный рассказ об ином времени и об иных людях. Словно она пыталась понять, как все было. Внуки, присоединившиеся позже, старались не шуметь. Сидели тихо, будто слушали сказку из «Тысячи и одной ночи», корейской ночи.

– Бабушка, так вы воевали? – ужаснулась Лизонька.

– Нет. Корейцев не брали на фронт, не доверяли, как пособникам Японии. Да и мы, дети, родились уже после войны.

– Жесть. А в Корее, откуда вы сбежали, могли думать, что вы на стороне Японии?

Разговоры дошли до того, что Иван, пытаясь понять сумбурный рассказ бабушки, выписал даты и события на лист бумаги, рядом набросал карту с рекой Туманной. Головы склонились над чертежом и заметками, собравшиеся пытались осмыслить цепь событий давно прошедших лет, от того непонятного времени и до нынешнего, ясного, как на ладони.

* * *

На следующий день Алекс приехал на поезде в Брюссель, добрался на метро до адреса, указанного в объявлении, и вскоре разглядывал помпезное здание, над которым развевался флаг Республики Корея.

– Курсы корейского языка, – сказал он на пропускном пункте и протянул свой паспорт.

– Прямо и налево, вас встретят.

– Прямо и налево, – повторил Алекс и пошел в нужном направлении.

Голос девушки, встречавшей будущих учеников, звенел странным напевом, растягивал слова в конце предложения и растворялся в воздухе переливами колокольчика. Алекс схватился за перила, чтобы не упасть: перед ним стояла та самая незнакомка из ресторана.

Слегка поклонившись, она улыбнулась дежурной улыбкой, спросила имя и фамилию, отметила в списке и провела в учебную комнату. Так он оказался в классе с дурацким выражением на лице. Уселся на свободное место и принялся терзаться вопросом, узнала девушка его или нет. Не догадался приехать в униформе с рабочим мобильником в руках, куда официанты вносили заказы клиентов.

Интерактивная доска. Светящаяся указка и кипа книг на столе. Девушка назвала свое имя и объявила, что занятия по изучению корейского языка будет проводить она. Положила правую руку на стопку учебников, как во время причастия в суде, и сообщила, что они – подарок ученикам от посольства Республики Корея.

Стильная, отметил Алекс. Удлиненные глаза, точеный носик, блестящие волосы, подобранные в хвост; изящная фигурка в узкой до колен юбке и белой рубашке со строгим воротом.

Алекс слушал девушку и представлял, как удивится бабушка, когда он поздоровается с ней на корейском языке – хангыль.

У них в семье почти не хранили тайн друг от друга, но иногда бабушка и дедушка начинали говорить по-корейски. Присутствующие шевелили ушами, чтобы понять. Кузины особенно возмущались:

– Некрасиво. Разговаривайте, чтобы все понимали.

– А вы не понимаете родной язык? – лукаво смеялась в ответ бабушка.

– Ну да, мы же родились в Корее, – язвили внучки.

– Учите, я тоже скоро запишусь на курсы корейского языка, – подразнила девочек сестра Алекса.

Короче, все они мечтали, а язык выучит он один. Алекс ухмыльнулся от радости: он всех обскакал.

Учительница записала свое имя на бумаге, согнула лист треугольником и поставила на столе. Алекс прочитал: Лин. Девушка попросила учеников сделать то же самое. Окинула взглядом треугольники и начала знакомиться.

– Алекс, – она вопросительно посмотрела на него, – правильно?

– Да, – ответил и удивился, что он – единственный кореец в классе. Рядом сидели европейцы и марокканцы.

– Прежде чем приступить к изучению языка, я вкратце представлю вам Корею, Страну утренней свежести. – Лазерная указка в руках Лин высветила маленький полуостров, разделенный на две части. – Основные черты менталитета корейцев – вежливость, почтительность к старшим и четкая иерархия. Именно поэтому в корейском языке целых семь стилей вежливости, от которых зависит спряжение глагола. Чем уважительнее отношение к человеку, тем длиннее получается фраза. Когда вы смотрите дорамы, отношения между людьми кажутся наигранными, неестественными, но, на самом деле, таков стиль обращения корейцев друг к другу в повседневной жизни, в быту и на работе. Поэтому нам нужно выработать вежливую форму отношений между собой. Начнем с приветственного поклона.

– Каждый день кланяться? Голова отвалится, – возмутился Алекс.

– Вы кореец и не знаете об этом? – Лин грациозно поклонилась ему. Ученики повторили за ней движение. – Так мы будем приветствовать друг друга и прощаться.

«Где найти время на поклоны и расшаркивания, когда по утрам еле просыпаешься и бежишь на работу без завтрака? Не до церемоний!» – подумал Алекс, но промолчал.

Короче, первое занятие началось не с алфавита. Помимо того что она дала им краткую историческую справку, Лин рассказала о жителях КНДР и Республики Корея. Прочитала для примера сказку, как она звучала бы в Северной Корее – Чосон – и Южной – Хангук.

– Я хочу, чтобы вы полюбили не только корейский язык, но и Корею.

– Может быть, нам посчастливится увидеть Страну утренней свежести? – наклонил голову бельгиец.

Алекс внимательно наблюдал за учительницей. Интересно, сколько ей лет? Выглядела очень молодо. Женственные манеры, осторожные движения, ласковый голос. Но Алекс насмотрелся современных корейских фильмов, модных дорам, где и юные девушки, и взрослые женщины не имели изъянов во внешности. Южная Корея славилась самыми продвинутыми методами пластической хирургии. Конечно, мир немного окривел, если за огромные деньги люди ломали себе носы, разрезали глазки и делали двойную складку на веке, удлиняли ноги и, наверное, укорачивали все, что хотели. Насмотришься на красоток и боишься влюбиться: вдруг рождена умелыми руками хирурга. Говорят, глаза – зеркало души. Где душа в глазах, которые расширили, да еще и цвет им поменяли? Неестественные куколки двигались в бесконечных сериалах, рыдали, заламывали руки и одинаковым жестом, в минуты отчаяния, прикрывали ладонями рот, как будто боялись показать зубы, потому что не хватило денег на их отбеливание.

Ладно женщины с переделанной внешностью. Но и юноши были похожи друг на друга: точеные носы, большие глаза и светлые волосы. Блондины и блондинки встречались часто. Им явно хотелось выделиться из черноволосой толпы. Да, внешность нынче переделать можно легко, особенно при наличии денег.

Интересно, а возможно ли переделать мысли, научиться думать по-другому, изменить то, что называется менталитетом? О чем вообще думают эти корейцы, настоящие, рожденные и выросшие там, в Южной Корее? Про себя Алекс знал все: наполовину русский, наполовину кореец и чуть европеец. Или можно объяснить по-другому: внешность корейская, а внутри винегрет из русского мышления и корейского воспитания. Нет, если бы он родился в Корее, никогда не удрал бы из своей страны: бился бы с японцами до последнего. Может быть, его предки были корейскими цыганами? Если перебрать историю их рода, так они, в том числе бабушка Мария и дедушка Иван, только и перелетали из одной страны в другую. Надо бы и ему перелететь. Плохо ему в вылизанной Европе, холодно и тоскливо. Никому не сказал, почему передумал подавать документы в университет. Перед основным учебным корпусом, на билборде увидел огромный портрет студента-иностранца, который решил вступить в студенческое тайное братство, чтобы потом сделать себе карьеру. Его подвергли таким испытаниям, что сердце не выдержало. Он умер и своим стать не успел. Зачем такое «братство»?

Алекс поделился мыслями с Иваном, и они дружно осудили своих предков-цыган.

Мысли опять перескочили к девушке. Интересно, Лин ест кимчхи? Она такая же неугомонная, как его кузины? Подумав о кузинах, Алекс широко улыбнулся: они не соответствовали представлениям о восточных девушках: драчливые и горластые, готовые откусить палец при малейшей возможности. В последнее время они подсели на корейские фильмы и обсуждали дорамы. Потом разглядывали себя в зеркало и мечтали перекроить лица.

Интересно, а что себе переделала Лин? Нос? Нет, форма не совсем идеальна, отсутствует изящная горбинка, переносица плоская. Глаза? Тоже не очень большие и без двойных складок на верхних веках, немного выпуклые, похожие на темные сливы. Нижняя челюсть слегка выдвинута вперед. Нарушенный прикус. Значит, челюсть не ломали.

– Как вы считаете, Алекс?

– Я?

– Да, именно вы.

Смутившись, как будто учительница могла прочитать то, что у него в голове, он промямлил, что не понял ее слов, а затем сел на место и додумал, что Лин не сделана пластическим хирургом, она настоящая. Значит, девушка из Кореи сможет ответить на многие вопросы о настоящих корейцах? Чем он отличается от них? Почему его подспудно тревожит собственная инаковость? Ему невольно пришла в голову мысль о том, что родители, бабушка с дедушкой, сестра и кузины, он сам и Стефани, кузен Иван цепляются за культуру разных стран, как перекати-поле, чтобы не потеряться совсем. Он почти не слышал того, о чем говорила Лин, но спокойствие, умиротворение охватило его. Родился корейцем, корейцем и останешься, как бы ни начинял себя чужими привычками и пристрастиями. И не надо изображать из себя крутого европейца.

В это время Лин, отвернувшись от нерадивого ученика, продолжила объяснение. Указка двигалась по интерактивной доске. Черточка влево, вправо, горизонтальная, вертикальная. Вступительный урок шел на совершенно чужом языке, корейском, но почему звучание его оказалось таким приятным, почти убаюкивающим. Алекс внимательно слушал, как учительница произносила согласные и гласные, записывая их на доске, но запутался в кружочках с палочками, появлявшимися на доске. «Интересно, если бы урок проводила дама в возрасте, то речь звучала бы столь мелодично, как сейчас?» – не успел подумать, как Лин уже стояла около него, пытаясь увидеть его «художества». Он вздохнул и с виноватым видом посмотрел на учительницу: единственный кореец в классе оказался самым тупым. Но нет, остальные ученики тоже уставились в тетради и страдальчески морщились. Морщились, но в конце урока повеселели. Каждый смог составить несколько предложений. Алекс, когда подошла его очередь, встал и поклонился. Учительница дотронулась до него.

– При первом знакомстве поклон должен быть легким. Следом вы называете свое имя и место жительства, повторяйте за мной:

– Аннен Хасее. Чо: нын Алекс имнида. Чо: нын Левин сарам имнида^[43].

Он повторил и удивился: знакомые интонации, словно с ним всегда здоровались именно так; не грубое «хай», «привет», «халло», а «аннен хасее». Голос послушно вибрировал, звуки не сопротивлялись, легко слетали с губ. И впервые Лин улыбнулась ему, как своему.

Домашнее задание учительница велела выполнить традиционным способом: написать буквы от руки, потому что так лучше развиваются моторные навыки и станет проще узнавать записанные слова в других текстах.

Занятие закончилось. Алекс медленно собирал учебники – так медленно, что Лин посмотрела в его сторону и уже приготовилась выйти из класса.

– До следующего урока, – раздался голос-колокольчик.

– До свидания. Простите, а вам в какую сторону?

– В метро через дорогу.

– Мне тоже, – соврал Алекс и быстро встал со своего места. – Вам не страшно одной добираться домой так поздно? Уже половина десятого.

– Нет. Здесь спокойный район. Я уже привыкла к Брюсселю. Но очень скучаю по маме, она живет в Сеуле. Мы звоним друг другу утром и вечером, несмотря на разницу во времени.

Молодые люди разговаривали и не замечали жуткий взгляд, направленный на них. Не замечали, даже представить не могли, чей этот взгляд и очертания чьих хвостов смутно виднелись в темноте.

Глава 18. Филя и Василиса рядом

Соджун, Узбекистан, 1964 год

Соджун удивился. Чего интересного нашел Филя в этом месте? Одни сплошные стальные дверцы: пассажиры подходят к ним, заглядывают в темную глубину небольших ячеек; некоторые даже пыль смахивают и, оглядываясь, набирают шифр; еще раз оглядываются и проверяют, закрыто или нет.

– Покажи мне пудреницу.

Филя протянул руку к Ваське, которая при каждом удобном случае смотрелась в зеркало, встроенное в одну из сторон круглой коробочки. Сейчас девушка приподняла голову и пудрилась, незаметно поглядывая на Соджуна, чье лицо отражалось в зеркале. Смотрела пристально, как будто что-то могло измениться в их отношениях за пятнадцать минут. За последний год обучения Василиса похорошела. Выразительное лицо, томный взгляд из-под длинных ресниц, лукавые глаза под изогнутыми бровями и блуждающая улыбка на полных губах. Филя всякий раз, как выдавался шанс, пялился в вырез ее платья или пытался дотронуться до спины в том месте, где находилась застежка бюстгальтера.

– Нет, мужчина не может пудриться, – засмеялась она и опять кинула взгляд на Соджуна.

– Подари, если не хочешь, или продай, – чуть не взмолился Филя.

«Совсем мозги съехали набекрень», – подумал Соджун, которому надоел дурацкий торг.

Вскоре троица вышла на улицу и поторопилась домой: вечером в парке начнутся танцы. Надо успеть поужинать и собраться.

Соджун вырядился в белую рубашку и расклешенные черные брюки. Мокрой пятерней прошелся по курчавым волосам, поправил прическу.

– Пойдет. Филя, давай быстрее, что как девица в зеркало смотришься?

– Куда торопиться? Васька опять опоздает.

Когда они наконец оказались на месте, танцы еще не начались. Молодежь толпилась на пятачке. Девушки держались небольшими стайками, как птички, готовые вспорхнуть с места, поглядывали по сторонам и о чем-то оживленно щебетали.

Маленькое окошечко кассы, где продавали входные билеты, вскоре со стуком захлопнулось: сигнал, что скоро танцы начнутся. Громко заиграла музыка. «В Намангане яблоки зреют ароматные», – пел Батыр Закиров. Троица хором подхватила: «На меня не смотришь ты, неприятно мне». Василиса вышла на середину площадки и плавными движениями подняла слегка изогнутые в локтях руки, качнула головой и повела бровями, и, как истинная узбечка, медленно начала раскачивать тонкий стан в такт мелодии. Модная юбка колоколом из ситца в горошек, розовая блузка с неглубоким вырезом, туфли-лодочки на небольшом каблучке, длинные волосы до спины, сделали ее королевой уже в начале вечера. Остальные встали в круг и начали хлопать, поддерживая девушку. Филя не выдержал и стал танцевать рядом с Василисой, изображая страдания джигита, очарованного красотой любимой. Легко двигался и напевал слова песни. Пара так и осталась стоять в середине танцпола, когда грянул «Черный кот», тут уж все ринулись танцевать твист. Василиса выскользнула из круга и подошла к Соджуну:

– Потанцуем?

– Постою немного.

– В памятник превратишься.

– Или в столб, – громко захохотал Филя и почти насильно затащил девушку обратно на танцпол.

Оставшись один, Соджун достал пачку сигарет. Для выхода в люди он держал пачку болгарских «Родопи», дома же курил дешевые папиросы «Эльбрус». Поглядывая на танцующих, пытался вообразить себя одним из своих тайных героев – высоким мужчиной с накачанными бицепсами, перекатывающимися под рукавами рубашки.

Соджун смотрел на танцующих, но думал о матери, сестренках и братишке. Какое уж тут веселье: когда знаешь, что близким людям грозит голод и холод. Музыка гремела до поздней ночи. Свет фонарей освещал возбужденные, немного усталые лица танцоров, не желавших уходить с пятачка. Васька с Филей плясали почти без остановки, но когда окончательно выбились из сил, постояли немного со всеми, а затем троица направилась к выходу.

* * *

Второй год обучения в училище изменил Соджуна: плечи налились мужской силой, в фигуре появилась выраженная уверенность, взгляд стал дерзким и ершистым.

Восемнадцать лет. Интересно, стал бы он другим при отце? Неправда, что время уносит боль. Время собрало горе и задвинуло в глубину, прикрыло печалью и обвело траурной каймой. Ни один день не проходил без отцовского взгляда, всплывающего в памяти; отец смотрел на Соджуна, словно хотел что-то сказать ему, посоветовать. Эх, спросить бы сейчас у него, почему так случается? Ну, изменения всякие непонятные. И дурацкие сны, после которых трусы мокрые и липкие. Почему руки тянутся к девочкам, особенно к тем местам, где появились бугорки. Вопросов много, а ответов нет. Надо самому разобраться в своем изменившемся теле, порывистом и мускулистом.

В одну из суббот они с Филей решили расслабиться, купили портвейн и пригласили Василису. Разлили по стаканам и чокнулись.

– За здоровье, – проговорил каждый из них.

– Много! – испугалась Василиса.

– Маменькина дочка, – подразнил ее Филя.

В ответ Василиса в один глоток выпила полстакана и схватила с тарелки ломоть красного помидора.

Парни заулыбались. Все получилось по-взрослому. Достали сигареты и затянулись.

– Дай мне, – засмеялась Василиса и забрала у Соджуна сигарету.

– Девушкам курить нельзя, – сказал он строго.

– Наша соседка курит, и ничего, – опять хихикнула она и закашляла.

– Ну вот, пьешь – кашляешь, куришь – тоже кашляешь. Бросай это дело, – опять проворчал Соджун.

– Нравится – пусть пьет и курит. Не лезь к ней, жена, что ли, она тебе? – возмутился Филя.

– Друг. Честными надо быть.

Василиса раскраснелась, щеки стали пунцовыми. Прикрыв глаза, она затянула корейскую песню «Ариран».

– Ты хоть понимаешь, о чем поешь?

– О любви, моя мама любит эту песню. Гора такая есть.

Ариран, Ариран, перевал Ариран,

Решил ты, милый, через него уйти.

Оставив меня одну, решил уйти.

Но знай, без меня тебе и десяти ли не пройти.

У тебя непременно заболят ноги^[44].

– Господи, вам бы только о любви петь и говорить, – хмыкнул Соджун, – лучше твист потанцуем.

– Вальс.

– Мы не умеем вальс.

– Научу вас. Станете первыми парнями на деревне. – Василиса усмехнулась и взяла табуретку, прижала к себе и начала двигаться, отстукивая ритм ногами: – Раз – ногу назад, раз – вперед.

Она ловко кружилась, а парни неуклюже топтались с табуретками на одном и том же месте.

Вдруг Соджун остановился, его затошнило. Еще минута, и его вывернет наизнанку. Быстрыми шагами прошел по коридору в туалет и наклонился над раковиной. Ополоснул лицо водой, отдышался, похлопал себя по щекам и взглянул в потрескавшееся зеркало над умывальником. Застыл, помотал головой, пытаясь отгнать видение: на него смотрел отец, печально и строго, словно хотел произнести очень важные для сына слова. От неожиданности Соджун мгновенно протрезвел. Стал думать, почему ему привиделся отец? От того, что парень много выпил? Решил рассказать другу о странном видении и быстро вернулся в комнату. Открыл дверь и застыл, словно его ударили по лбу: Филя навалился на Василису, словно собирался ее задушить.

– Не нравишься ты мне, отстань! – кричала Василиса, отталкивая ухажера.

– Зря глазки строишь Соджуну, у него есть другая.

– Врешь, нет у него никакой девушки.

Соджун круто развернулся и вышел, не зная, что лучше сделать.

«Нет, Филя не имеет права поступать так с Василисой», – возмутился он и ворвался в комнату с криком:

– Остановись, урод!

Но в полном недоумении остановился сам, застыв на месте. Филя и Василиса сидели в разных углах и удивленно посмотрели на него, не понимая, что произошло. Короче, пришлось свалить на то, что много выпил.

В конце вечера девушка убрала посуду и ушла к себе. Позже, уже лежа в кровати, Филя стал рассказывать, что Васька с ума сошла, улеглась на постель и пыталась его соблазнить.

– Может быть, я женюсь на ней, не дает мне прохода.

Соджун, удивленный бесстыдным враньем друга, разглядывал его и молчал.

* * *

Дни проходили, как поезда. Иногда они напоминали товарные составы, нагруженные выпирающими бревнами или мешками с цементом, иногда походили на пассажирские, со множеством улыбающихся или равнодушных лиц, иногда на пустые вагоны – серые унылые дни шли порожняком. Открыл глаза – понедельник, закрыл – среда; так и хлопаешь глазами, не увидев ничего интересного. Соджуну хотелось большего, чего-то яркого, как ослепительные солнечные блики на стали железнодорожных путей, как скорость ветра, разрывающая обыденность.

Он научился видеть стыки на рельсах, измерять зазоры, чтобы все сходилось до миллиметра. Мастер твердил, что им доверены людские жизни, что надо быть внимательными во время исполнения служебных обязанностей. Кто бы раньше поверил, что наследник рода Чан кланяется металлу как божеству и не отлынивает от работы, что от него пахнет машинным маслом, въевшимся в поры кожи рук и лица, и этот стойкий запах совершенно не смущает его, кажется лучше чесночного или тягучего соевого. После окончания рабочего дня мастер и ученики садились на рельсы, как птицы на провода, отдыхали и смотрели вдаль.

В один из таких дней тишину прервал вопль. Филя подцепил палкой череп с пустыми глазницами, из которых посыпалась земля вместе с червями. Мастер, пораженный, как и остальные ученики, страшной находкой, строго произнес:

– Не трогай. Видно, здесь кто-то похоронен.

– А где могила? Хоронят на кладбище, а не около железнодорожных путей, – огрызнулся Филя, недовольный замечанием.

Наступила тишина. Стальные рельсы сумрачно поблескивали и молчали, оберегая тайну от любопытных глаз.

Глава 19. Лин и девушка из «Тиндера»

Алекс, Бельгия, 2015 год

Вслед им смотрела Стефани, подруга Алекса. Нет. Больше друг, чем подруга.

Они были в отношениях, так ей казалось.

Сейчас Красавчик Алекс шел рядом с маленькой девушкой и не предпринимал никаких действий: не тянул руки к ней, не прижимался, не сокращал расстояние. Словом, воспитанный юноша из хорошей семьи.

Знаем мы это, проходили. Интересно, подрагивают ли у него ямочки на щеках? Не заглянешь же ему сейчас в лицо, бессовестное и нахальное.

А миниатюрная штучка, болтающая без умолку, наверное, из «Тиндера». Стефани сама была родом оттуда. Знала, какие интересные разговоры бывают после коктейля в баре, где музыка орала вместе с посетителями. Последние садились близко друг к другу и начинали диалог: откуда, где, когда, пойдем поболтаем, я знаю тихое место...

Тихое место, где быстрый секс удовлетворял обе стороны. Времени не хватало даже на чайные и кофейные прелюдии, не то что на букетно-конфетный период. «Тиндер» не терпел медлительности: разворачивайся или сворачивайся. Иногда встречались нахалы, которые умудрялись оставлять девушкам на память счета за ужин в ресторане или пребывание в номере дорогого отеля.

Более солидные взрослые мужчины, похожие на приемного отца Стефани, расплачивались сами и делали щедрые подарки. Оглядываясь назад, она представляла, как сложилась бы ее жизнь, если бы она до этого возраста росла с родителями в китайском квартале Брюсселя. Корейцы считались здесь почти своими. И семейный ресторан, принадлежавший отцу Стефани, был не хуже китайских, с драконами у входа и с аквариумом, по которому измерялась значимость заведения. У них аквариум тянулся вдоль всей стены. Стефани нравилось кормить пестрых рыбок, прячущихся в тени яркой зелени. Прижавшись лицом к стеклу так, что и без того плоский нос становился похожим на раздавленную картошку, шептала одними губами:

– Опять вчера дома дрались. По-настоящему. Мама плакала, отец кричал. Я боюсь, что мне делать?

– Бедная, – подплывали к ней рыбки и шевелили маленькими плавниками.

– Чего ты там прилипла? Пятна останутся после твоей рожи, посетителей распугаешь! – кричала мать, держась за голову.

Стефани знала, что к вечеру та станет добрее. Будет улыбаться посетителям и попутно ей.

Аквариум, рыбки, доверительный разговор с ними и крики родителей после работы – вот и все, что в этой жизни знала девочка. В дни китайского Нового года Стефани становилось так грустно, что ей хотелось превратиться в одного из многочисленных драконов, которыми украшали их квартал, испещренный иероглифами и наполненный густым запахом праздничной еды. Двери домов хлопали, их обитатели выходили и заходили, веселились, радуясь году, который поворачивался новым звериным лицом: львы, тигры, буйволы, кабаны, крысы и другие животные обещали благосостояние, душевный покой и много прочих земных радостей.

Если в обычные дни запах алкоголя бродил дома по вечерам, то в праздники он щекотал ноздри уже с утра. Мать в шелковом халате, расшитом драконами, и отец тоже почти в таком же, но темного цвета, сидели за столом, уставленным яствами в маленьких фарфоровых чашечках, и пили. Не чай, а кое-что покрепче. И то праздничное утро ничем не отличалось от остальных. Родители мирно беседовали и ловко работали палочками, когда Стефани спустилась вниз завтракать. Вдруг мать закричала:

– Хватит защищать святую троицу! Иди к ним, если они такие хорошие, к своей мамочке и сестричкам.

– Замолчи. – Отец медленно наливался гневом.

Стефани сжалась за столом.

– Взял бы их и повесил вместо украшения над дверью, любовались бы каждый день.

Рука отца мелькнула в воздухе, раздался звук пощечины. Таким способом он укротил строптивую жену. Видимо, жизнь в Европе изменила взгляды китаянки, прежде бывшей очень покорной. Она закрыла лицо ладонями, зарыдала, потом вышла из-за стола. Отец и Стефани уткнулись в свои тарелки, когда в воздухе стремительно мелькнула бутылка с коричневой жидкостью. Послышался глухой стук, потом зазвенели осколки стекла и в нос ударил резкий запах коньяка. Отец повалился на пол, а мать злорадно смотрела на него с безумным выражением на лице. Длинные худые пальцы, унизанные кольцами, сжимали горлышко от фирменной квадратной бутылки; этикетка с надписью Bisquit болталась в воздухе, прицепившись одним концом к осколку матового стекла. Служанка кричала и звонила куда-то. С громким воем подъехала «скорая помощь» и забрала отца, который уже не дышал. Протрезвевшую мать и Стефани увезли в полицейский участок. Новый лунный год внес перемены в жизнь семьи, распавшейся от одного удара бутылкой коньяка Bisquit.

Отец умер. Мать арестовали. Стефани передали бездетным бельгийцам, ставшим законными опекунами. В тот год ей исполнилось десять лет. Восемь следующих она прожила у приемных родителей во французской части страны, в стороне Намюра.

Ее никогда не обижали, не сердились, что она не может разговаривать на французском языке, по утрам даже приветствовали ее на корейском.

Приемные родители были людьми спокойными и медлительными, скупыми на слова и ласку. Скупее, чем родные. Ровным голосом желали доброй ночи и хороших снов, ровным голосом делали замечания и указывали на ошибки, не взрывались и не кричали. Иногда по праздникам позволяли себе пить вино. Наверное, им было легче с ней, чем с комнатной собачкой: не надо выгуливать три раза в день, не надо подбирать испражнения в пакетики, не надо покупать поводок за свой счет. Раз в год они заполняли формуляры для отчета и отправляли заказным письмом в Брюссель. Раз в месяц получали деньги на ее содержание. Кроме того, как поняла Стефани, опекуны пользовались льготами и платили меньше персональный налог. Ей исполнилось восемнадцать лет, когда она ушла от них в самостоятельную жизнь, пытаясь стереть дни, проведенные в капкане похотливых рук приемного отца и страха, что ее могут посадить в тюрьму за непослушание.

И сны из детства не оставляли ее. В них она бродила по азиатскому кварталу, украшенному цветными фонариками, змеями и драконами, а затем внезапно просыпалась от кадра крупным планом – застывшее лицо отца, залитое кровью и янтарной жидкостью.

* * *

Стефани поступила в университет на социальный факультет, чтобы работать с детьми, оставшимися без родителей, чтобы иметь возможность видеть людей, желающих стать опекунами, и сделать все, чтобы среди них не оказалось похожих на ее отвратительного приемного отца.

В один из тоскливых вечеров она заглянула в «Тиндер». И когда симпатичный азиат с ямочками на щеках отправил ей «Привет», она мгновенно ответила на него лайком. Виртуальное знакомство состоялось. Встречи с ним разнообразили ее дни, даже сны не тревожили так, как прежде.

Как всякая девушка, она волновалась перед свиданием и после, пытаясь расшифровать жесты, взгляды и слова, сказанные во время их коротких встреч. Она надеялась, что отношения их станут более прочными. Но вдруг в них появилась трещина. Стефани почувствовала это по поведению Алекса. Исчез, на звонки отвечал неохотно. Когда предложила встретиться, сказал, что занят, немного подумав, добавил, что есть дело в посольстве.

– Вечером? – удивилась она.

– Да.

Стефани ни за что не расскажет этому парню из «Тиндера», как простояла «в почетном карауле» несколько часов около огромного здания посольства Республики Корея.

Люди шли по улице, торопились на ужин домой, а Стефани боялась сойти со своего наблюдательного поста. И когда она, потеряв терпение, решила оставить глупую затею, из ворот посольства показался Алекс. Он шел рядом с невысокой девушкой в длинной юбке и светлой ветровке. Что делать? Пойти им навстречу и сделать вид, что оказалась здесь случайно? Или продолжать следить за их дальнейшими действиями? Ничего не решив, она осталась сидеть на месте и смотреть вслед парочке, все больше и больше удаляющейся от нее.

Прошла неделя. Стефани устала. Она запретила себе думать о том, кто растревожил ее девичье сердце. Отложив в сторону учебники, решила поехать в ресторан, который достался ей по наследству. Дотошный отец не только сделал ее полноправной хозяйкой, но и заключил долгосрочные контракты со специалистами, которые должны были вести ресторанный бизнес до ее совершеннолетия. А после она должна была самостоятельно разобраться, как поступить с рестораном. Но даже теперь, когда ей уже стукнуло восемнадцать, Стефани не могла принять решения. Очень редко, когда ей становилось невмоготу, она приходила сюда пошептаться с рыбками, поведать им о своих грустных мыслях. В такие минуты ей казалось, что там, за дверьми, ведущими на кухню, находятся ее родители.

Девушка перешагнула порог, прошла в зал и застыла, забыв о рыбках. У стола стоял парень из «Тиндера». Он поднял голову и тоже застыл. Одернул форму и повел плечом:

– Как ты меня нашла?

– Ты что здесь делаешь?

– Работаю.

На звук их голосов вышел менеджер. Такого представления Алекс еще не видел: короткие руки распростерты, глаза расширены от преувеличенной любезности, голос дрожит. Чуть не упал перед ней на колени, залопотал быстро-быстро и остановился, когда Стефани властным жестом подняла руку.

Она присела за стол.

Менеджер не дал времени Алексу и сам приблизился к ней:

– Что желаете?

– Кофе без молока. Два.

Менеджер принес на подносе кофе, вопросительно посмотрел на нее: сесть рядом или нет? Стефани, минуя его взглядом, пригласила Алекса:

– Выпьем кофе? Я угощаю.

– Мне нельзя, я на работе.

– Сегодня можно, присаживайся.

– Чудеса, да и только! Чего менеджер так засуетился?

– Перед тобой хозяйка заведения.

Алекс поперхнулся. Стефани легонько похлопала его по спине и засмеялась.

– И давно ты здесь работаешь?

– В сентябре устроился. – И стал смешно рассказывать, как его чуть не убили у входа, приняли за вора и обзывали по-всякому.

– Не по-всякому, а дураком в ответ на дуру.

Глядя в его ошалевшие глаза, Стефани громко расхохоталась. Надо же, встречаться с человеком столько времени и не узнать его. Ужасный ливень в тот день заставил ее укутаться с ног до головы, лицо было закрыто почти полностью. Она так шлепнулась на задницу, что от боли и злости ничего не соображала, да и разглядывать нахала не было никакого желания. Кстати, его лицо тоже было чем-то прикрыто.

Сегодняшняя встреча оказалась одной из самых трогательных в их отношениях: теплой, без секса.

Они разговаривали обо всем и ни о чем. Оба делали вид, что совсем недавно не видели друг друга. Но Алекс видел. И не мог забыть жуткой тени Стефани за стеклом в тот первый вечер, когда он провожал Лин.

– Погуляем? – спросил он у Стефани, когда они встали из-за стола.

– У тебя появилась свободная минутка?

Глава 20. Коканд и первая любовь

Соджун, Узбекистан, 1964–1965 годы

– Майская роза...

– Просто Роза. И сейчас не май, а декабрь. В календарь смотреть надо иногда.

– Вы точно роза, колетесь сильно, – сказал парень и представился: – Чан Соджун.

Он не мог понять, почему разом защемило сердце и стало трудно дышать. Стены клуба пошатнулись, словно желая оградить его и девушку от присутствующих. Немного наклонившись вперед, он рассматривал Розу, трогательную и беззащитную, несмотря на колючее имя. Где, где он видел этот надломленный разлет бровей над печальными глазами?

Громкий смех Василисы привел его в чувство. Соджун удивленно оглядел зал, украшенный гирляндами с бумажными снежинками, елку-тую с незатейливыми игрушками и легкой ватой, имитирующей снег.

Василиса болтала без остановки, а Роза не произнесла и двух слов. Скромница. Наверное, убежала на вечер без разрешения родителей. Соджун робко взглянул на Розу, и его нахальная улыбка превратилась в стеснительную, а вызывающий тон уступил место неуверенному, как будто кто-то невидимый стягивал с него шагреневую кожу.

– Разрешите пригласить на танец. – Он запоздало протянул руку, услышав музыку.

– Нет. Я не танцую с невоспитанными молодыми людьми.

Лицо юноши запылало. Сколько раз он смеялся над незадачливыми кавалерами, отвергнутыми девушками при всем честном народе. Ему никогда не отказывали.

– Сколько тебя ждать можно? – возмутилась Василиса капризным голосом, как будто ей обещали танец.

– Извини, дорогая, – повернулся он к спасительнице и вытянулся перед ней в струнку. Роза посмотрела на них и отвела взгляд. Василиса радовалась, как ребенок, получивший желанную игрушку.

– Шаг влево, шаг вправо. Не держи меня как табуретку, положи руки на талию.

– Ты же учила нас с табуреткой танцевать, у нее нет талии.

Филя оказался удачливее друга. Майская Роза кружилась в его объятиях, и грусть исчезла с ее лица.

Танец закончился. Обе пары оказались рядом.

Девушка смутилась и запуталась окончательно. Она не знала, как себя вести с парнями. Нахал понравился ей с первого взгляда, но она испугалась, что выдаст себя. Когда-то бабушка учила, как держаться с мужчинами: говорила, что надо быть осторожной, не показывать свои чувства, не кидаться на шею первому встречному. А ложиться в одну постель с мужчиной можно только после замужества. Ведь она может забеременеть, а возлюбленный не женится на ней. Страшнее позора нет, лучше умереть.

Услышав вопрос Розы о том, что такое замужество, бабушка задумалась, затем стала объяснять: «Сначала родители жениха должны сосватать девушку, потом сыграть свадьбу. Если повезет с семьей мужа, ей будет легко. Не повезет, придется терпеть». Маленькая Роза мало что поняла из слов бабушки.

Позже взрослые подруги объяснили, что такое спать с мужчиной, и подтвердили, что лучше умереть, чем забеременеть.

* * *

Соджун вновь пригласил Розу на танец. Неожиданно для себя, она подала ему руку.

– Откуда такие красивые девушки берутся?

– Наверное, оттуда же, откуда и мальчики, – брякнула Роза и смутилась от двусмысленности своих слов.

Праздничный вечер подошел к концу. Постояв у елки, молодые люди вместе вышли на улицу и разом ахнули: начался снег. Девочки пытались поймать белые хлопья и смеялись, слизывая их с ладони. А Соджун радовался: даже природа благословила его знакомство с Розой.

Здание общежития швейного училища находилось в часе ходьбы от клуба. Дорога вела их прямо, не виляла. В свете фонарей кружились снежинки, красивые и изящные. Кто сказал, что они похожи на белых мух?

Филя особенно радовался новому знакомству. Смеялся, задавал дурацкие вопросы и объявил, что он проводит Розу.

– Да пожалуйста, – разозлился Соджун, шагая рядом с Василисой, – домой пойду.

– Я с тобой, – тут же решила Василиса.

«Куда же без тебя, – подумал он, – прилипла, как курмак^[45] к рису, и не выдернешь с корнями».

– С наступающим Новым годом! – закричал Филя.

– С Новым годом, – эхом отозвалась Роза. Махнув на прощанье, парочка растаяла в темноте, как снежинки в воздухе.

Соджун шел рядом с Василисой и думал о матери. Приготовила ли она хоть немного праздничной еды?

Новый год по русскому календарю дома не праздновали. Обычно мама шила младшей сестренке костюм для школьного утренника: покупала пару блестящих елочных игрушек из стекла, разбивала их и наклеивала на крепко накрахмаленное платье из марли. Сестренка крутилась в костюме снежинки и махала руками, словно плыла в воздухе. Все смеялись, глядя на любимицу, младшую девочку в семье, которую любили особенной любовью. Даже дед не прятал улыбку, забыв о строгости. Братья несли по очереди костюм снежинки на плечиках до самой школы, а Наталья бежала рядом, радуясь предстоящему празднику. Потом они смотрели, как сестренка водит хоровод, поет про елочку, выросшую в лесу, и громко зовет Деда Мороза. Убедившись, что ее никто не обижает, братья отходили к пацанам из корейского поселка, которые стояли отдельной группой. Стеснялись, но делали вид, что им не интересно. После концерта гурьбой шли домой и жевали ириски из бумажного пакета – новогоднего подарка, за который родители платили по одному рублю. Соджун спохватывался, когда пальцы его касались бумажного дна, – опять один съел конфеты. Мать всегда требовала от детей, чтобы делились едой:

– Делись со старшими и младшими, ты не один в доме.

– Чем тут делиться? – возмущался Соджун и увертывался от крепкой материнской руки.

Странная она. Чуть что – дерется, как будто слов не хватает.

Как-то усадила их в круг и спрашивает:

– Когда я постарею, вы будете меня кормить?

– Да, – ответил каждый.

– Нет. Мне ведь надо кормить своих детей, – удивился Соджун.

– Отказываешься мать родную кормить?

Влепила затрещину и пожаловалась отцу.

– Он честно тебе ответил.

– Так давайте не будем кормить ваших родителей.

– Женщина, ты много болтаешь. Вырастет и поймет, что старший сын будет жить с родителями, кормить их – долг наследника.

А наследник ползал по кругу, натыкаясь на одни и те же лица: мать, бабушка, дед, отец, старшие сестры. Он напоминал себе маленькую букашку, барахтавшуюся в стеклянной банке. Ползает, пытается выбраться, но падает вниз, не добравшись даже до края. И после смерти отца он опять попал в банку, откуда не видел выхода: учеба, работа и помощь матери, оставшейся одной с младшим сыном и младшей дочерью Натальей. Но нечаянная встреча с девушкой Розой оживила его, превратив серые дни в яркие, наполненные свежим воздухом.

Вот и сегодня Соджун проснулся в хорошем настроении. Выскочил из-под одеяла, попрыгал на месте, чтобы согреться, и принялся делать зарядку. Он очень хотел стать сильным и мужественным. Расчесал рыжие волосы, предварительно намочил их водой, брызнул на ворот рубашки, приподнятый по моде, одеколон «Шипр» и быстрыми шагами вышел на улицу. Скорее бы начались каникулы, чтобы встречаться с Розой почаще. Но вечером девушка сказала, что в каникулы будет работать. Он расстроился и решил поехать к тетке, сестре отца. Мать просила навестить ее. Догадался пригласить Филю, чтобы не скучать одному.

Каникулы прошли здорово. Спали допоздна, гуляли по вечерам, ходили в кино и на танцы. Обнаружили в подсобном помещении, заваленном старыми вещами, бутыль со спиртом. Они пили и веселились от души. Жидкость обжигала слизистую рта, желудок и взрывалась мгновенным опьянением. В бурлящем состоянии парни бродили по улицам, горланили песню про моряка, который слишком долго плавал. Кстати, билеты в кино покупал Филя. У него водились деньжата.

– Молодцы твои старики.

– Почему?

– Ты всегда при копейке.

– Думаешь, родители меня снабжают?

– А кто? Василиса, что ли?

– Молчать умеешь? Помнишь, я выпросил у нее зеркальце? Зачем? Подглядываю, какой код набирают в камере хранения пассажиры. Потом забираю барахло и толкаю старьевщикам.

Соджун остановился. Он всматривался в пьяное лицо друга, бахвалившегося своими подвигами:

– Ты серьезно?

– Где бы я брал деньги? Родители удавятся, но не дадут лишней копейки.

Соджун вспомнил, как друг уходил один по вечерам по каким-то делам, находил отговорки и отказывался от поездок домой. Как-то раз он увидел у Фили сверток под кроватью. Заметив взгляд Соджуна, Филя ответил, что это чужие вещи. Значит, под кроватью он устроил камеру хранения.

Соджун возмутился. Одно дело стырить у деда табак или пить спирт без разрешения родной тетки. Это дурь, а не воровство. Но как можно брать чужое? Однажды он взял у матери деньги, спрятанные в тайнике, купил крюшон и угостил пацанов, а две бутылки принес домой. Мать отстегала его прутьями и пригрозила, что в следующий раз отрубит ему руку, так в Китае поступают с ворами:

– Грабитель! Позор ляжет на семью.

– Но деньги наши, а не чужие.

– Взял без разрешения, значит, украл.

Он пообещал отцу и матери, что больше ничего не возьмет без спросу.

Пристально глядя Филе в глаза, произнес:

– Ты вор?

– Сдурел, что ли? Вор – грабитель банков, разбойник. Я только тряпье старое брал и перепродавал. На эти деньги, между прочим, мы втроем гуляли. Забудь и не парься. Иначе больше тебе ничего не расскажу. – Стараясь перевести разговор в шутку, спросил шутливо: – Опять побежишь к своей Розе?

– Она не моя.

– Конечно, а то Васька пялится на нее, как на врага народа. Ты определись, какую из двух выберешь.

– Без советов обойдусь. Заткни хайло, – грубо ответил Соджун, все еще находясь под впечатлением от признания Фили.

* * *

На 23 Февраля, в День Военно-морского флота, когда девочки поздравляли мальчиков как будущих защитников Родины, Соджун получил два подарка. Нетерпеливо развернул пакет от Розы. Накануне они вместе ходили на танцы. В конце вечера девушка стеснительно достала из сумки сверток:

– Поздравляю с Днем защитника Отечества.

– Спасибо, – радостно сказал он и неожиданно для обоих поцеловал ее в щечку. Прикоснулся, как озябший воробышек, несмело и отпрыгнул назад, как будто сейчас его должны наказать. Растерянно посмотрел на нее и потоптался на месте. Роза смущенно взглянула на юношу, улыбнулась беззащитной улыбкой. За долю секунды их охватило одинаковое чувство близости, молодые люди не могли оторвать глаз друг от друга. От них исходило странное тепло и сияние.

Василиса зорко оглядела их, а когда после танцев Соджун собрался проводить Розу, скривила губы:

– У вас секреты?

– Молодец, хвалю за догадливость.

– Пойдем, Васька, видишь, отделаться хотят от нас, – засмеялся Филя.

Он весело взял под руку сердитую Василису и потащил за собой, довольно пыхтя и улыбаясь.

Февраль в этом году выдался холодный. Бесснежный, но морозный. В прежние времена бабушка ждала, когда спадут холода:

– Пройдет соллаль, наступит тепло.

– Что еще за соллаль?

– Новый год.

– 31 декабря же наступил Новый год. В дневник мой школьный загляните.

– У нас свой календарь, лунный.

Соджун не мог сообразить, как наступают два Новых года в разное время. Задолго до соллаль бабушка заготавливала продукты, чтобы за неделю до праздника варить, жарить и парить. Настаивала рисовую брагу, кислый запах которой разносился по всему дому. И вот наступал соллаль. Женщины суетились и накрывали на стол. Рисовые лепешки с фасолью и сахаром, салаты из зелени и обязательно суп с рисовыми клецками. Бабушка доставала из сундука ханбок. Долго причесывалась перед зеркалом старинным гребнем с иероглифами, немного откидывала голову назад и закалывала им шелковистые волосы в тугой узел. Она становилась похожей на куклу со старым лицом. Дети кланялись ей и деду, тоже вырядившемуся в выходную одежду, и взамен получали по пятьдесят копеек.

Он рассказал об этом Розе и пообещал, что скоро станет тепло. Показал на яркие звезды в холодном небе. Когда девушка подняла голову, Соджун быстро наклонился к ней и поцеловал в губы. Она не оттолкнула его. Когда оторвался от сладких губ – потому что во рту у нее катался леденец, – он почти умер, растворился, тело стало невесомым, воздушным. Ладони юноши бережно обхватили лицо девушки, глаза вглядывались в нежные черты, и тишина укрыла их, вытеснив все слова из сознания.

Чуть погодя Роза выдохнула еле слышно:

– Откуда ты знаешь, что станет тепло?

– Амя говорила, что в феврале наступает корейский Новый год и отпускают морозы. Праздновали соллаль. А вы как готовились к празднику?

– Мы не праздновали.

– Почему? Вы же корейцы?

– У меня нет дома.

От неожиданного ответа Соджун растерялся.

– Как это нет дома?

– Я из приюта.

Слова Розы ошарашили его. Как у человека может не быть своего дома?

Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Боялся захлюпать носом. Не знал, что ей сказать.

– Да, выросла в детдоме. Родителей не помню.

– Вообще не помнишь?

– Мне исполнилось семь лет, когда я попала в приют.

– Тебя там обижали?

– Что ты! Воспитатели нас любили. Но всем детям хочется иметь свой дом, родителей и игрушки.

Он не мог задать вопрос о родителях и том, почему они сдали ее в детдом.

Роза замолчала. Она как будто унеслась мыслями в другое место. Лицо девушки стало отрешенным и печальным, таким грустным, что юноша растерялся. Ему хотелось обнять ее, но он не смел прикоснуться к ней.

– Бабушка рассказывала мне много сказок. Особенно на ночь, чтобы я не капризничала. Мне запомнилась одна из них. Маленькая девочка жила в поле. За ней ухаживал журавль, кормил и поил. Однажды девочка услышала, что ее родители живут в государстве, которое находится за горами. Она решила отыскать то место. Шла долго и на пути своем встречала то змея, то тигра, то странных лесных существ, но продолжала идти вперед, потому что страстно желала увидеть маму и папу. Наконец, вошла во врата государства Вонхон. Женщина с мужчиной подошли к ней и спросили, кто она такая, откуда. Когда девочка рассказала, что ее выкормил журавль, они воскликнули, что она – их дочь. Я так хотела видеть своих родителей, что представляла, как добираюсь до ворот Вонхона.

– Тебе плохо жилось с бабушкой?

– Что ты! Я была для нее воздухом. Так она говорила. Бабушка шила мне красивые наряды: платья с оборочками, кофточки, брючки. Даже пальто сшила сама. Ой, заболталась я, – оборвала себя Роза, – завтра рано вставать на занятия.

Соджун проводил девушку до общежития, но не ушел домой. Стоял под окнами и топтался, непроизвольно касался своих деревянных друзей на мунбэ и не уходил: вдруг с Розой случится страшное? Но страшное случилось с ним.

Глава 21. Предвкушение встречи с Лин

Алекс, Бельгия, 2015 год

Алекс никак не мог проснуться. Задыхался и кричал, размахивая руками. Отбивался от зернышек, летающих в воздухе. Вдруг появилась толпа из людей в черной одежде, грозные лица выглядывали из-под соломенных шляп и беззвучно открывали рты. Они водили хоровод вокруг огромного котла, приплясывали и подвывали в такт странному танцу. Держась за руки, переместились в маленькую комнату, где младенец хватал чашки со стола и швырял вниз. Потом скрючился и упал на земляной пол. Алекс тянулся к нему и пытался поднять, кричал и звал на помощь. Стены сжались вокруг него, воздух стал тяжелым, а люди не расступались, сжимая его в кольцо дикой пляски.

Вдруг комната превратилась в лес. На поляне лежали тигр и дракон, настоящие, не вырезанные из дерева. Игрушка, забытая отцом, ожила. Но почему-то Алекс не испугался. Солнечный свет бродил по его полосатой шкуре, он поднялся на задние лапы, затем медленно опустился и склонил голову, готовый исполнять желания своего владыки. Тигр повернулся к дракону, ударил хвостом по мощному туловищу и зарычал. Но дракон спал и не отреагировал на мощный рык своего товарища. Тигр прищурил янтарные глаза и опять рыкнул. Алекс боязливо приблизился к ним и протянул руку к дракону. Дотронулся до него. Пальцы коснулись потускневшей шероховатой кожи. Чешуя отсвечивала на солнце слабой позолотой, а крылья, смирно сложенные по бокам огромного тела, казались бессильными.

Тигр вновь зарычал, он смотрел за спину спящего дракона, откуда выглядывала радостная лисица Кумихо. Ей удалось запутать дракона во времени и усыпить. Род, который он должен был защищать, оказался в опасности. Алекс взглянул в сторону, куда смотрел тигр, и ничего не увидел, но рык оказался таким громким и явственным, что сон мгновенно улетучился. Алекс проснулся, легко спрыгнул на пол и подошел к столу, где оставил деревянную игрушку. Вдруг звери убежали в лес, который только что приснился ему? Но они сидели смирно. Привычным движением Алекс вернул их на положенное место – надел на шею и удивился: игрушка была теплой, видимо, нагрелась под солнечными лучами, пробравшимися в окно.

Неделю назад он ездил в Большой дом. Бабушка Мария рассказывала о каком-то законе четырех столов, которые должен принять каждый кореец. Первый они знали: асянди, а вот про еду и прочие приготовления услышали впервые. Особенно про хлеб, который надо бить деревянными палками. Видимо, странный рецепт удивил его и застрял в голове, как и рассказ про бедного малыша, упавшего во время церемонии принятия стола. Но вообще все звучало так долго и муторно, что и Алекс бы тоже упал, как бедный ребенок. Задохнулся бы от скопления людей, воздуха бы не хватило, а бабушка придумала ужасную версию с предсказанием несчастной судьбы. Когда он попытался объяснить ей это, она так разозлилась на него, что встала и вышла из комнаты, обозвав глупым и невоспитанным.

Еще он помнил юбилей бабушки Марии. Она сидела за праздничным столом, а родители вместе с детьми поздравляли, благодарили за все, что она сделала для них, поднесли ей рюмку с водкой двумя руками и поклонились, для чего на полу постелили маленький коврик. Тетка, мать Ивана и мать Алекса плакали. Странные люди, такой праздник устроили, чтобы плакать? Свадьбу своих родителей он не мог помнить, но много раз слышал, как бабушка удивлялась своей новой родне: бесцеремонные землепашцы из корейского колхоза «Политотдел» заняли все места на свадьбе. Сваха оплатила за пятьдесят гостей, а приехали сто пятьдесят.

Свою бабушку со стороны матери Алекс не видел, она работала где-то за Хабаровском, делала пегодя и корейские салаты на продажу, деда тоже не имел счастья знать.

Холодный душ оторвал Алекса от сна и воспоминаний. Вспышка мгновенной радости охватила его: вечером занятия по корейскому языку, он увидит Лин. На свежую голову надо повторить алфавит и обязательные фразы с прошлого урока. Вытерся насухо, натянул спортивную одежду и поклонился своему отражению в зеркале, разыгрывая короткую сценку:

– Аньон.

– Аньон хасеё^[46].

Затем приготовил себе кофе и сел за стол. С недавних пор Алекс взял на вооружение бабушкину методику «для одаренных»: записывал в блокнот предложения на русском, переводил их на корейский и переписывал до тех пор, пока пальцы автоматически не начинали выводить нужные иероглифы. Сейчас он занимался так, как в августе, когда готовился к выпускным экзаменам, провалив их в июне. Активировал все навыки: слушал, говорил, читал и писал. Оказалось, что хангыль, который являлся основой корейского языка, логичен и прост. Базовые и полезные фразы он выучил с учительницей на уроках, в свободное время смотрел дорамы и включал субтитры на корейском, одновременно заучивая слова и фразы.

Недавно размышлял про сериал, над которым плакала бабушка Мария. Алекс не понял, отчего она плакала. Серые домики на острове Чеджу, девочка из семьи, где отец пьяница, а мать ныряет в море, чтобы добыть жемчуг. Отец хоть и пьет, но не убегает из дома, сидит с детьми. Мать много работает, но так и мама Алекса работала не меньше. Крикливые женщины, мужчины, которые требуют от них полного подчинения. Один момент показался ему прикольным: парни отворачивались от старших, закрывали ладонью рюмку, чтобы выпить спиртное. Причем это показывали так назойливо, что можно вполне поверить. Тогда почему у них дома молодые пили алкоголь открыто, не прятались? Значит, они не настоящие корейцы? Все моменты казались ему чужими, ничто не отозвалось. Кстати, рамена в том фильме не было и в помине, ели только кальмаров. Культура, абсолютно непохожая на его собственную, не тронула его совсем. В фильме много кричали, шумели, дрались, а бабушка плакала. Он не посмел спросить у нее о причине слез, подумал, что старость играет с ней.

Вообще, конечно, странно. Алекс поделился своими размышлениями с Иваном и сестрой, может быть, у них имелись другие мысли по поводу национальности.

– Мне некогда думать об этом, – рассердилась Виктория на глупый вопрос брата.

– Чувак, ты не то посмотрел, – рассмеялся Иван.

– А в чем тогда корейская идентичность?

– В рамене, – опять хохотнул Иван.

Алекс решил спросить об этом у Лин, будет отличный повод поговорить с ней.

Ну что ж, можно похвалить себя и побаловать вкусным завтраком, раз он мог уже немного читать и писать.

Сколько лет прошло с тех пор, как он переехал в Бельгию, точнее, его перевезли в другую страну? Сейчас ему восемнадцать. Значит, прошло всего четыре года с того утра, когда их, сонных, ничего не понимающих, увезли из дома. Из дома, в котором обитали обе семьи. Он размышлял, но воспоминания потеряли остроту и не приносили такой боли, как прежде. Оказывается, со временем можно привыкнуть и к потерям. Как и к уходам отца, которые стали обыденными; когда он исчезал в очередной раз, сердце не подавало признаков грусти, а мозг только фиксировал события. С тех пор Алекс изменился: он не просто запоминал происходящее, но и научился радоваться ему, как сейчас.

Сегодня он опять встретится с девушкой, увидит, как вспыхнут ее глаза, когда он заговорит на корейском языке, то есть поздоровается.

– Аньон.

– Аньон хасеё, – наклонил в вежливом поклоне голову и улыбнулся ей с такой радостью, что она засмеялась, прикрыв рот ладошкой.

Урок прошел незаметно. Алекс легко выполнял задания, писал и читал, иероглифы не пугали и не казались неразгаданными тайными письменами. Занятие закончилось. Алекс спешно собирал учебники и старался не выпускать Лин из поля зрения. В это время зазвонил телефон. Стефани. Что случилось? Он отвернулся в сторону, чтобы ответить ей. Стефани, извинившись, что отрывает его от дел, предложила встретиться вечером, поболтать. Алекс отказался, повернулся в сторону Лин, но ее уже не оказалось за учительским столом.

Глава 22. Арест и камера предварительного заключения

Соджун, Узбекистан, 1965 год

Соджун боялся за Розу, но страшное случилось с ним. Как в плохом сне или в фильме про воров. На следующий день, когда он вернулся с работы, увидел в комнате посторонних людей. Два милиционера и вахтер оглядели его.

– Он живет здесь? – произнес милиционер строгим голосом, повернувшись к вахтеру, старому мужчине в выцветшей тюбетейке. Тот вытер рукавом рубашки пот и кивнул:

– Да, это Чан Соджун. Учится на путевого обходчика. В этом году оканчивает училище.

– Ваш паспорт, гражданин Чан Соджун. В присутствии понятых мы произведем обыск.

– Какой обыск? Вы что-то перепутали, товарищи ми-и-лицион-неры. – Соджун от возмущения стал заикаться.

– Филипп Пак дал показания, что вы приносите вещи в комнату и прячете у себя под кроватью, – милиционер посмотрел на Филю, – вы подтверждаете свои слова?

– Да.

– Ты рехнулся? – Соджун гневно посмотрел на друга.

– Если ты виноват, не надо отказываться, лучше сознаться. – Филя произнес слова громко, глядя на милиционера. Другой страж порядка заглянул под кровать и удовлетворенно хмыкнул:

– Вещички здесь.

Пока доставали узел с барахлом и составляли опись найденного, Соджун пытался поймать взгляд друга и понять, что происходит. Сон или явь.

Комендант перечислял обнаруженные вещи: кошелек, золотые украшения, мужской спортивный костюм, женский болоньевый плащ зеленого цвета, мужская рубашка сорок второго размера.

– Распишитесь здесь.

– Я ничего не буду подписывать, вещи не мои.

– А чьи тогда? – сердито спросил милиционер, пытаясь толстыми короткими пальцами завязать ускользающий узел.

– Не знаю, не мои! – гневно выкрикнул Соджун, приближаясь со стиснутыми кулаками к другу. Тот быстро отступил за спины милиционеров и посмотрел в другую строну с видом мученика, обиженного воплями Соджуна.

Понятые поставили подписи в том месте, где стояла галочка.

– Может быть, ошибка произошла, он не мог взять чужое. – Вахтер умоляюще посмотрел на милиционеров, которые уводили арестованного.

* * *

– Здравствуйте, – поздоровался Соджун.

Он стоял в середине камеры, куда его втолкнул конвоир, и оглядывался.

– Здравствуй, если не шутишь, – лениво ответил мужчина на нарах, обритый наголо, в такой же полосатой одежде, как у всех заключенных. – Лезь наверх, твое место.

– А кто еще тут живет?

– Кто живет? – Бритый захохотал, откинув голову назад. – Я с тобой да мы с тобой.

Мужику на вид исполнилось лет пятьдесят. Поджарый, с впавшими щеками, как будто объявил голодовку и не ел несколько суток. Злой и ершистый, он оказался разговорчивым, охотно объяснил, что КПЗ – камера предварительного заключения, другими словами, изолятор временного содержания лиц, подозреваемых в совершении преступления.

– Значит, это не тюрьма? У меня есть шанс на освобождение?

– Да, если не докажут твою вину. Убил или украл? – Бритый с любопытством глянул на него.

– Вы что? Я не виноват!

– Ну да. Здесь виноватых нет. Все так говорят.

Ужасная мысль охватила Соджуна: Роза ничего не знает о произошедшем; вдруг поверит слухам?

С нижних нар доносилось бормотание: сосед говорил и говорил, пересыпая речь цветистым матом; ругал жену, которая только и пишет на него заявления, как будто ей нанесли тяжкие побои. Один синяк под глазом считается тяжкими побоями, а то, что она выставила мужа на посмешище, – ничего. Зараза, выплеснула вино в раковину и выгнала друзей.

Соджун заснул под бормотание оскорбленного мужа, который грозился, что через три дня выйдет на свободу и покажет ей, кто в доме хозяин.

Утром он проснулся от крика:

– Чего дрыхнешь, поднимайся! Тут режим соблюдать надо. В карцер захотел?

– Какой карцер?

– Короче, умывайся, – и дальше последовал забористый мат.

Умывшись, заправил постель, как в общежитии, подправил края суконного одеяла и посмотрел на узкое окошко под потолком – решетка, пыль, совсем немного утреннего света. Кто бы сказал ему, что он окажется в таком месте. Не зря говорят: от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Ярость охватила Соджуна. Вот выйдет из КПЗ и открутит голову негодяю. Друг называется. За что Филя так с ним обошелся? Ведь крепко дружили, ни одного дня не могли прожить друг без друга.

Загромыхало окошечко. Дежурный принес алюминиевые миски с завтраком. Бурая каша, размазанная по дну, не вызывала аппетита, но есть хотелось. Удивительно, несмотря на переживания, желудок урчал громко, на всю камеру. Соджун проглотил баланду.

– Что покушал – что радио послушал, – мелким смехом рассыпался сосед, – привыкай, не в санаторий попал.

– Понял уже.

Соджун с ненавистью посмотрел на комментатора, как будто тот накормил его едой, от которой кишки свернулись и развернулись. Ему захотелось умереть прямо там, чтобы не видеть это место – с парашей, с соседом и алюминиевой посудой.

Лег на живот, накрыл голову подушкой и стал думать, что поведать следователю на допросе. Рассказать про Филю и зеркальце Василисы? Не сделает ли он себе еще хуже? Почему не сообщил о преступлении властям? Вдруг скажут, что Чан Соджун является соучастником?

Сосед бубнил, что КПЗ – курорт по сравнению с зоной.

Ничего у него не получилось: ни матери помочь, ни ремесленное училище окончить, ни с девушкой завязать отношения.

Дежурный опять открыл окошко:

– Эй, Масляк, тебе передача.

– Щас, щас, – засуетился сосед и метнулся к окошку. – Моя передачу принесла.

– Она же заявление на тебя накатала?

– Накатала, потому что распсиховалась из-за фингала. Передачу принесла – прощения просит. Знаешь, как сладко мириться после драки?

Сосед рассмеялся дробным смехом, повизгивая от радости, что посылку получил – знак примирения. Он отрезал большой кусок хлеба, положил наверх сало и колбасу.

– Ешь, голод – не тетка.

– Откуда знаешь? – Соджун подавился едой от неожиданности и закашлялся.

– Что натворил-то? Убил, избил, обворовал?

– Нет, иногда катался на поезде, на крыше.

Соджун неожиданно для себя разрыдался. Он вытирал слезы и плакал, плакал долго, как ребенок. Рассказал незнакомому человеку про отца, про мать и сестер с братом, которые от голода помрут, если он не поможет им. А как поможет, если в тюрьму попал? И подставил его самый близкий друг. Как такое вообще возможно? Они с детских лет знают друг друга. Как ему отсюда выбраться, что делать? Говорил и всхлипывал, смахивал слезы рукавом полосатой рубахи и опять принимался плакать. Сосед молчал. Слушал и ничего не отвечал, понимал, что парню надо выговориться.

– Сколько лет мне могут дать?

– Зависит от тяжести преступления.

– Расстрелять могут?

Сосед рассмеялся, глядя на перепуганного парнишку, ошалевшего от КПЗ. Стал рассказывать о премудростях тюремной науки, о том, что многие зэки привыкают к тюрьме.

– Кто такие зэки?

– Заключенные, которые получают срок.

Соджун устал слушать соседа, бахвалившегося своими знаниями, устал переживать и гонять в голове вопросы: зачем, почему, как все случилось? Видел же чужие вещи под кроватью у Фили, надо было разобраться с ним, а не молчать. Равнодушие обернулось бедой для него самого. И вот он в тюрьме. От последней мысли внутри все сжалось. Стало трудно дышать. Встал, сел, опять встал и кое-как добрался до умывальника, но рука не дотянулась до краника. Из потемневших губ вырывались судорожные хрипы. Он мотал головой, цеплялся за ворот тюремной одежды. Дикая паника охватила Соджуна. Медленно падая на бетонный пол, пытался ухватиться за что-то невидимое. Потом наступила полная темнота, в которой закружилась Кумихо, празднуя свою победу. Все. Соджун отправился за своим папашей. Она отомстила. Исполнила то, что задумала в страданиях и слезах. С проклятым родом Чан покончено. И тут она замерла, прервав свой танец. Другой, тот, кто находился рядом с Соджуном, звал на помощь. Она слилась с потолком и, превратившись в тень, выскользнула сквозь железные прутья маленького окошка.

Сокамерник увидел, что парнишка медленно стал заваливаться на бок с вытянутой рукой, словно искал опору в воздухе, буквально за минуту посинел и рухнул на бетонный пол.

– Эй, ты что? Не ломай комедию! Парнишка помер! – Мужик метнулся к двери и стал пинать ногой, испуганно поглядывая на скрюченное тело.

– Не ори, чего панику наводишь! – крикнул охранник и замолчал, увидев на полу заключенного. Позвонил куда-то по рации, и вскоре в камере появился медбрат.

* * *

Соджун отвернулся от солнечных лучей, бьющих в глаза.

– Проспал! Практика уже началась, – запаниковал и ничего не понял: серые простыни на железной кровати, незнакомая комната, похожая на больничную палату.

Медленно сел и вспомнил, где он находится и как сюда попал. В тюрьме. Филя подкинул ему ворованные вещи.

– Пришел в себя? – Врач осматривал его и задавал вопросы. – Помнишь, как попал в лазарет?

– Не помню. Когда меня выпишут?

– Свободен, – кивнул он вместо ответа конвоиру и отвернулся от Чан Соджуна.

Два силуэта двигались по темным коридорам тюрьмы и остановились перед камерой, откуда его забрали в лазарет. Лязгнула дверь. Сосед радостно заверещал:

– Не окочурился? С курорта вернулся, почти неделю отдыхал. Мне бы туда.

– Неделю?

– Угостить тебя нечем, сам все слопал. Думал, ты уже на том свете.

– А что случилось?

– Хватит комедию ломать. Слушай, научи меня своим приступам? Здорово у тебя получилось: брык и на полу, даже ножками не задрыгал.

В это время раздался зычный голос дежурного:

– Чан, живо на выход с вещами.

Соджун стоял перед начальником. Внутри кипело возмущение. Филе поверили, а его арестовали. Вспомнил, как мать нахваливала Филю и приводила его в пример:

– Какой он хороший, послушный. Мать его нарадоваться не может – деньги сын зарабатывает, помогает семье, на работу устроился.

– На какую работу? Мы вместе живем, я больше знаю про него.

– На такую, на какой ты работать не хочешь. Обещал нам помогать, и ничего не делаешь.

– Мама, потерпите немного. Я скоро получу диплом и начну работать.

Теперь мать начнет обвинять его в воровстве. Как ее переубедить, он не знал.

– Ну что, Чан, повезло тебе, опознали настоящего вора. Почему на задержании не указал, что вещи принадлежат твоему соседу? Филипп Пак признался в совершении кражи. Где твои родители?

– Мы жили на станции Пап, отец утонул. – Соджун пытался сдержать слезы и прерывающимся голосом продолжил: – Мама переехала в Казахстан. Живет с братишкой и сестренкой.

– Понятно, Чан. Можешь идти. Свободен.

Соджун смотрел на начальника и не мог сдвинуться с места. Хотел выйти из кабинета, но подкосились ноги. Стало трудно дышать.

– Чан, давай без концертов, не то опять в лазарет загремишь. И знать надо, с кем дружить, а от кого держаться подальше.

Начальник, мужчина за пятьдесят, смотрел вслед парнишке и думал, как тяжело мальчикам без крепкой отцовской руки: попадают в передряги из-за дружков. Паренек, видимо, неплохой – не выдал друга. Даст бог, все наладится у него.

– Свободен. Можешь идти домой, – повторил он с удовольствием уже в пустоту.

Высокий забор с колючей проволокой, вышка с фигурой, маячившей с оружием в руках, остались за спиной Соджуна. Он оглянулся и вздрогнул, быстро прибавил шаг, чтобы забыть свое пребывание в КПЗ. «Никогда, никогда, никогда», – стучали слова молоточками в висках. Урок от «друга» он запомнит надолго, зарубит у себя в памяти: «Верь только себе!» Но почему так грустно стало от мысли, что нельзя полагаться даже на друзей? Много разного крутилось в голове обрывками из детства, прошедшего рядом с Филей. Говорят, пуд соли надо съесть, чтобы узнать человека, а они вместе съели больше чем один пуд. Почему он не смог разглядеть его истинное лицо? Ведь вместе ели, рядом спали, почти не расставались.

Когда Соджун добрался до общежития Розы, наступили вечерние сумерки, ранние и быстрые в это время года. Голые ветки деревьев казались корявыми рисунками темноты, охватившей двор и здание с тускло освещенными окнами. Холодно. Он потоптался на месте. Нерешительно подошел к массивной двери общежития и остановился. Вдруг Роза поверила, что он – вор? Он легко взбежал по ступеням и помчался к знакомой комнате.

Глава 23. Спасение Лин от грабителя

Алекс, Бельгия, 2015 год

Алекс опоздал. Он даже не помнил, как потерял девушку из вида. Шел за ней и упустил. Вероятно, она уехала в тот момент, когда он разговаривал по телефону со Стефани. Каждый вечер после занятий он провожал Лин до станции метро.

К платформе подъехала почти пустая электричка. Недолго думая, Алекс вскочил в вагон и плюхнулся на свободное сиденье. Через три остановки вышел и оглядел перрон, выбирая выход из туннеля. Не самое подходящее место для ночных прогулок. Как она ходит здесь поздно ночью? Его охватило чувство беспокойства. Стены, испещренные граффити, неясные очертания бродяг, спавших прямо на земле, повсюду пустые банки из-под пива и прочий мусор. Ноги сами ускорили шаг, выводя его из перехода. Улица привела Алекса в чувство. Он вдохнул свежий ветер и направился к светящимся огням спального района. Вдруг до него донеслись крики. Остановился на секунду, пытаясь определить, откуда донесся голос, и рванул вперед. В темноте увидел неясные фигуры. Огромная тень склонилась над маленькой, размахивая длинными руками.

С размаху он пнул большую тень, оказавшуюся огромным верзилой. От неожиданности тот отлетел в сторону, обдав Алекса вонью давно не мытого тела. Пнув еще несколько раз для верности, Алекс достал телефон.

– Как ты здесь оказался? – Лин выпрямилась и попыталась привести одежду в порядок. Голос ее дрожал. – Пожалуйста, уйдем отсюда, я боюсь.

– Нет, надо вызвать полицию. Иначе так и будут здесь устраивать охоту на тебя.

Примчались с воем две полицейские машины. Нападавшего посадили в одну из них, а жертву и спасителя – в другую и повезли в полицейский участок. Ночной грабитель доказывал, что пострадал от этих злодеев. Дежурный не обращал на него внимания и заполнял документы. Уже за полночь Лин и Алекс подписали протокол и вышли из здания.

Полицейский, который доставил их в участок, окликнул:

– Давайте мы вас подвезем до места жительства. Все равно дежурим в том районе. Не надо ночью ходить. Опасно. Хорошо, что грабитель один оказался. Обычно в этих местах орудуют группами.

Когда подъезжали к дому Лин, Алекс посмотрел на часы: четверть второго ночи.

– Придется тебе сегодня остаться у меня. Совсем поздно.

– Да нет, пойду пешком, к утру доберусь. Я еще не гулял в такое время по Брюсселю.

– Нет! На сегодня хватит приключений.

Открыв настежь дверь подъезда, Лин ждала, когда Алекс решится воспользоваться ее приглашением. Они прошли по узкой лестнице на третий этаж, где девушка достала связку ключей, пытаясь найти нужный. Щелкнул замок. Следом включился свет в передней. Алексу показалось, что он попал в кукольный домик. Интересно, где он спать или сидеть будет? Лин как будто услышала его мысли.

– Квартира маленькая, но мне достаточно квадратных метров. Я редко бываю дома. Располагайся на диване. Туалет прямо по коридору.

– Спасибо, – кивнул Алекс, пытаясь унять спазмы в желудке. Хотелось есть. Похоже, сегодня начнется интервальное голодание. Он оглядел себя и засмеялся: «упитанный и невоспитанный» проведет ночь со своей учительницей. Первой учительницей по корейскому языку. Покраснел от одной мысли, что она рядом.

– Извини, не пять звезд. – Лин положила на диван плед и подушку.

– Ты ярче всех пяти.

Лин сухо посмотрела на него, вышла из комнаты, плотно закрыв дверь. Очень плотно, как будто сказала: «Не входить, убьет!»

Алекс укрылся пледом с головой и заснул, успев подумать, что получилось, как в дорамах: спят в одежде на разных кроватях, очень целомудренно.

Утром Алекс проснулся, увидел записку на столе. Иероглифы о чем-то сообщали. Он принялся продираться через палочки и черточки. Смотрел и пытался сложить предложение. Минут через пятнадцать понял, что может выпить кофе и должен захлопнуть дверь, когда выйдет из квартиры.

Подумав, включил маленькую кофейную машину, с наслаждением выпил напиток и отправился домой, крепко прикрыв за собой дверь. Сегодня занятий по расписанию нет, значит, вечер свободный.

До католического Рождества оставалось совсем мало времени. Можно пробежаться по магазинам и купить в подарок милые безделушки сестре, ее жениху, Лин. Он загнул еще десять пальцев, чтобы не забыть тетушек, кузин – подрастающих невест, племянников пубертатного возраста и бабушку с дедушкой. Засмеялся, что самые главные лица Большого дома оказались на последнем месте.

Ему всегда не хватало зарплаты, но на подарки он не скупился. Особенно бабушке. Однажды подарил ей дорогущую сковороду и засмеялся:

– В замену той.

– Молодец, старая пришла в негодность.

– Ну да, согнулась об наши головы.

Алекс думал о подарках, но эти раздумья прерывались мыслями о Лин, девушке-статуэтке, которая притягивала и волновала его.

Интересно, а что она делает в свободные от занятий вечера? В воскресенье занимается в корейской церкви с теми, кто хочет выучить хангук мари – корейский язык, она сама рассказала ему об этом.

Вчерашний вечер еще раз доказал, что она ему очень нравится. Он влюбился с первого взгляда, когда увидел ее в ресторане.

Но Стефани? Как она примет это известие? Жуткая тень, мелькнувшая за стеклом в первый вечер, когда он провожал Лин, преследовала его и не давала покоя.

Глава 24. Освобождение и встреча с Розой

Соджун, Узбекистан, 1965 год

Соджун постучал условным знаком и услышал легкие торопливые шаги.

– Кто там?

– Роза... – Соджун не успел договорить. Роза оказалась рядом с ним, вцепилась в рукав его куртки, как будто он мог исчезнуть.

– Я знала, я знала, что ты придешь.

Девушка потянула его в комнату и разрыдалась. Худенькие плечи тряслись от плача, запрокинув лицо, она безотрывно смотрела на него.

– Успокойся, все хорошо. Извини, что не смог предупредить.

– Он сказал, что ты – вор. Это неправда?

– Неправда.

Так и стояли: держались друг за друга, как будто боялись потеряться, как будто находились в глубокой темноте и оба были незрячими. Секунду спустя девичьи ладони робко дотронулись до его лица, погладили, как ребенка, и замкнулись на шее Соджуна.

В каком-то бессознательном состоянии снял с нее домашний халат и остановился, не зная, что делать дальше. Роза передернула плечиками, бретельки сползли вниз, обнажая гладкую шею и грудь, острые бугорки с беззащитными розовыми сосками. Не отрывая от нее глаз, он стал снимать свою одежду, на минуту подумав, что она провоняла в тюрьме; остался в трусах, которые сестры называли семейными.

Руки. Руки сами двигались так, словно давно уже знали нужные движения: скользнули по ее груди, дотронулись до живота и медленно потянули вниз тонкие полоски материи. Она оказалась на спине и подалась к нему. Время остановилось. Тело его снова и снова приподнималось над ней. Соджун боялся, что это блаженство закончится. Куда он денет потом себя? Взмыленного, потного, со страстным желанием раствориться в Розе. Девичий крик эхом растекся по его груди, и время остановилось.

То, что произошло между ними, стало главным в его днях. Соджун каждую минуту вспоминал темноту комнаты, железные пружины узкой кровати, белую грудь с беззащитными сосками, треугольник курчавых волос, горячую влагу, принявшую его. Мальчишки много разговаривали об этом и делали неприличные жесты руками, смеялись грубо над девчонками: «Шалава, подстилка, шлюха!» Они легко выплевывали ругательства, не задумываясь над их значением. Действия мальчика с девочкой были самой интересной темой для пацанов: «Мальчик с девочкой в траве что-то делали на “Е”. Что они там делали? Точно не ели землянику!»

Однажды он услышал, как подвыпившие мужчины обсуждали женщин и громко хохотали:

– Эй, а твоя жена довольна тобой?

– Как ты думаешь? Улыбается, ласточкой летит, чай заваривает и двумя руками еду подает.

– Значит, осталась сытой по горло.

– Да, достал почти до горла.

Соджун возмущался грязной болтовней, не понимая, над чем они хохочут.

Сейчас он уже повзрослел. Почти девятнадцать. По узбекскому законодательству они могли пожениться еще год назад.

Дни, пропитанные мыслями о Розе, бежали быстро. Что она делает сейчас? Думает ли о нем в эту минуту? Хочет ли увидеть его опять? О, это невыразимое чувство блаженства жгло тело, требовало повторения того волшебного соединения. Они могут жить отдельной семьей: две зарплаты, небольшая комната, еды хватит всегда. И он будет помогать матери и младшей сестренке с братишкой.

Папа... Осудил бы его папа за столь раннее желание отделиться от мамы? Напомнил бы, что старший сын обязан жить с родителями? Почему он никогда не готовил его к мужским обязанностям, к тому, что сын вырастет и может стать мужем девушки, в которую влюбится до смерти?

Наконец-то круг прорвался. Серый круг из траура и скорбного лица матери, из бормотания деда и вечной нехватки денег и еды.

Когда-то шла война, гражданская или Отечественная, люди погибали в сражениях с врагами. А сейчас от чего он должен умирать или страдать? Соджун хотел смеяться и радоваться, но забыл, как это делается, в голос или беззвучно; криво растягивать губы, прищуривать глаза в едком сарказме и сплевывать в сторону. Екарный бабай, да война уже закончилась давно, а их большая семья никак не могла насытиться! Запивали холодной водой вареный рис, намешанный с чесноком и жгучим перцем. Что-то не так. Может быть, дело в дурацких предрассудках: нельзя гневить Небо, Небо увидит и накажет, побойся Неба. У матери даже перекос шейного позвонка от постоянного запрокидывания головы назад. Все. Конец языческому божеству, он перестанет прислушиваться к глупым рассуждениям. Небо – просто воздух с ленивыми облаками. Соджун не хотел так жить. У них с Розой все будет по-другому.

И он решил написать письмо матери. Оно получилось коротким, потому что не смог подобрать слов для описания своей любимой девушки. Мама должна увидеть Розу, и тогда она поймет его.

«Здравствуйте, мама! Как ваши дела? Как здоровье? Как сестры? Что слышно от Валерия? Когда он вернется из армии? У меня все нормально. Диплом защитил. Теперь я – ремонтник железнодорожных путей. Летом начнется практика, надеюсь, что до того успею приехать к вам. Передавайте привет знакомым и родным. С уважением, ваш старший сын Чан Соджун».

Он торопливо провел кончиком языка по краям конверта, запечатал, написал адрес и опустил в почтовый ящик по дороге в училище.

Весна украсила город. Розоватые лепестки медленно кружились в воздухе, потом опускались на дувалы, ложились на узкие улочки шелковым покрывалом. Соджун как будто впервые увидел весну, с которой встречался девятнадцатый год. В этом году она казалась особенной: яркое синее небо, чистое, без намеков на непогоду, и дождь из нежных цветочных лепестков.

– Красиво? – спросил он у чайханщика вместо приветствия.

– Работы много, – недовольно сморщился старый чайханщик, подметая топчан и двор маленьким веником, собирая цветочный подарок в одну кучу, ворча, когда ветер раздувал лепестки в разные стороны. Ему весна не казалась удивительным чудом.

Соджун весело рассмеялся, глядя на старания мужчины.

За два года учебы он выучил наизусть маршрут от общежития до железнодорожных путей. Прямо перед вокзалом высился виадук, переход на другую сторону города. Мама рассказала, что он родился здесь.

– Прямо на виадуке? – ужаснулся Соджун.

– На самом верху, – засмеялась она, покраснев от воспоминаний. Женщины рожали в поле, в машине, на дороге, где угодно, но на виадуке никто не умудрился родить.

Наверное, поэтому сын поступил в железнодорожное училище. Судьба. От нее никуда не денешься.

* * *

Работа в это время года казалась не такой утомительной. Не холодно и не жарко, нет дождей и слякоти. Стальные рельсы бежали и несмело улыбались солнечным отражением, как будто манили за собой. Однажды он привел сюда на прогулку Розу. Взявшись за руки, они шли вместе по шпалам.

– Хочу с тобой шагать рядом всегда. – Соджун заглянул ей в глаза.

– По шпалам?

– По жизни.

Наступила тишина. Роза опустила голову и промолчала.

– Ты не согласна со мной?

– Тебе надо спросить разрешения у своей матери, как она скажет, так и поступим. – Нахмурилась, словно облачко пробежало по лицу. Роза ушла в себя.

– Эй, посмотри на меня, улыбнись. – Он погладил ее по голове, как ребенка, и чмокнул в нос.

– Не хочется одной оставаться, неизвестно, когда ты вернешься. – Она съежилась, будто ей стало зябко. Обхватила руками Соджуна и прижалась к нему так сильно, что они слились в одну тень на шпалах.

В один из дней, когда они встретились, Роза позвала его на автобусную остановку. Протянула кондуктору монеты за проезд и назвала станцию. Полупустой автобус тронулся, оставляя за собой центральные улицы. Вскоре потянулись районы старого города. Водитель сбавил скорость. Наверное, знал, что жители особо не соблюдают правила дорожного движения. И вдруг прямо перед автобусом загорелые ребятишки перебежали дорогу. Водитель чертыхнулся и погрозил им кулаком. Какая-то толстая тетка в широком атласном платье схватила одного из мальчишек за рубашку и втолкнула в калитку. Остальные рассыпались по улице, забыв про автобус с грозным мужчиной за рулем.

– Куда мы едем? – Соджун заметил взволнованное выражение на лице девушки.

– Скоро будем на месте. Видишь мост? Вот сюда.

– У нас с тобой одни мосты в истории жизни.

Роза ничего не ответила и вглядывалась в стальные перекрытия. Автобус выпустил их на улицу и потрясся дальше. Асфальтированная дорога блестела на солнце, как будто лоснилась от избытка градусов, приветствовала их запахом гудрона и шумом проезжающих машин.

Роза шла впереди Соджуна по узкой пешеходной тропинке, прижавшейся к обочине.

– Здесь. Это случилось здесь.

– Что?

– Мои родители в этом месте попали в автомобильную аварию. Какой-то водитель выехал на встречную полосу. Они погибли мгновенно. Я осталась жива.

– Железный мост не удержал автомобиль?

– Когда случилась авария, мост был деревянный, почти полусгнивший по обеим сторонам дороги. Я стала жить с бабушкой. Потом она умерла, и меня оформили в детдом. Ну, ты помнишь, я говорила... Знаешь, вроде бы нас там никто не обижал. Кормили вовремя, покупали платья, обувь, никто ни в чем не нуждался. Но нам было грустно. Всем хотелось жить с мамой и папой в своем доме. Перед сном я представляла, что мы с мамой лежим на кровати в обнимку, она меня щекочет, а я смеюсь. Мне даже сон такой часто снился. Просыпаюсь от смеха, а мамы рядом нет.

– Бедная, сколько тебе пришлось пережить. Теперь я никому не дам тебя в обиду.

Соджун не стал ей рассказывать, как страдал после смерти отца. Но у него осталась мама. Пусть крикливая и с тяжелой рукой – затрещины выдавала будь здоров, – но вечерами, когда дети засыпали, она этими же руками гладила их и вздыхала. В самый первый год, когда они остались без отца, Соджун зашел в сарай и остолбенел. Мать держала веревку и смотрела на балки. Как будто примеривалась. В темноте блестели глаза, наполненные слезами.

– Мама, вы что здесь делаете?! – Он крикнул отчаянно, словно сейчас должно случиться непоправимое. – Как мы останемся без вас?

– Ты что болтаешь? Негодный мальчишка! Сейчас я тебе покажу! – Веревка моментально хлестнула его по руке. – Придумал чего, фантазер. Иди на улицу.

Соджун стоял за дверью сарая до тех пор, пока та не скрипнула. Быстро спрятался за угол и ждал, когда мать зайдет домой.

Он до сих пор не знал, что она хотела тогда сотворить с собой. Отчего веревка оказалась в ее руках, отчего так влажно блестели глаза в темноте.

Ему хотелось обнять и поцеловать мать, но он побоялся. В их семье не говорили ласковых слов, не целовали даже маленьких детей, не жалели друг друга. Искренним считалось только то, что лежит глубоко в душе, и об этом молчали.

Соджун не понимал, почему в их семье устроено так странно. Он не хотел, чтобы его дети выросли с рогами, выпирающими с детства, чтобы они бодались всю жизнь, так и не научившись жалеть друг друга.

В комнате на одной циновке спали вповалку пятеро детей и дед с бабушкой. Бабушка просыпалась в пять часов утра и открывала глаза вместе со ртом: ворчала и ругалась, бубнила о чем-то, гремела кочергой, звенела кастрюльками, собирала завтрак. Не забалуешь. Хорошо, что Соджун хоть в школе мог душу отвести. Он придумывал разные забавы. Чаще всего смеялись над девочками, толкали их или дергали за косы. Когда у девчонок начали выпирать бугорки под платьем, мальчишки на спор принялись толкать их в грудь и смотрели, как ведут себя те одноклассницы, которые ходили в бюстиках, где прятали свои прыщи.

Соджун усаживался за последнюю парту. Иногда даже спать ложился на уроках, учителя не обращали на него никакого внимания. Даже радовались, когда хулиган отсутствовал. Родители кричали поочередно, чтобы он делал уроки, а он делал ноги, пропадал и не показывался на глаза взрослым. Ему нравилось быть всемогущим, чтобы пацаны заглядывали ему в рот. Махорку хотите? Пожалуйста. Запчасти от велосипеда? Конечно. Мопед сломался? Тоже помогу. Тащил из дома все, что попадало ему под руку. Нравилось быть в центре внимания. Угождал и хотел, чтобы с ним считались взрослые пацаны, а не малявки.

С тех пор прошло так много лет, наполненных разными событиями, что он казался себе стариком, мудрым и всезнающим. Даже гороскоп не надо раскладывать: звезды повернулись другой стороной, лицом к удаче. Соджуну мерещились картины будущего. Он работает, Роза ведет домашнее хозяйство, а мать его возится с внуками. И если у него родится сын, он будет с ним дружить. Не должны дети бояться родителей и оглядываться на дурацкие обычаи: подай чашку старшим двумя руками, молчи при отце, не смейся, встань, когда заходят в дом взрослые, встань, когда они уходят. Дурдом. По корейской иерархии дети находились на самой последней ступени. Своего сына он поставит на верхнюю.

Соджун смотрел на Розу. Опустив голову, девушка плакала и глядела вниз – туда, где оборвалась жизнь родителей. Он не находил слов для сочувствия. Молчал. Когда Роза вскинула на него мокрые глаза, юноша обнял ее и вытер ей слезы. Никогда, никогда не позволит Розе плакать, будет оберегать от несчастий. Жизнь его отныне навеки связана с этой хрупкой девушкой. Ему так хотелось, чтобы ее печальный взгляд светился радостью. Обо всем этом Соджун думал про себя, не смея произнести вслух обещания. Да и что говорить впустую, она ему верила и без слов.

В город они вернулись с тем же водителем, он им даже улыбнулся. Им в тот день повезло. Они оказались одни в комнате. Как слепые, гладили друг друга, подгоняемые страстью. Страх первого опыта остался позади. Роза обвила его спину нежными руками и стонала, как будто делала это тысячу раз. Соджун растворялся в ней, касался и отрывался, парил высоко, так высоко, что почти терял сознание. Прижимались неистово телами, вдыхали запах страсти, утоленной и успокоившейся. Им хотелось бесконечно чувствовать друг друга. Ладонь юноши гладила изгибы любимого тела, ладонь девушки скользила по груди возлюбленного.

– Ты можешь остаться сегодня на ночь.

– Да, да и еще раз да! Сбегать в магазин за хлебом?

– Хорошо. Ты – в магазин, а я быстро здесь приберусь.

Когда он вернулся, Роза нарочито сердито спросила, почему он так долго. Соджун увидел на столе аккуратно расставленные тарелки с жареной картошкой и салатом из помидоров с огурцами.

Молодые люди сели друг напротив друга и начали ужинать. Им казалось, что все по-взрослому, как в семьях, где муж с женой после работы вернулись домой. Тусклая лампочка освещала лицо Розы, придавая ей таинственности и женственности.

– Вкусно, – пробормотал Соджун с набитым ртом, – вот бы еще вина к такой закуске.

– Ты пьешь вино? – Роза изумленно взглянула на него.

– Да, иногда.

– Не думаю, что это хорошо. С другой стороны, мой отец, как говорила бабушка, не пил даже пиво, а разбился.

– Все, у меня от тебя секретов больше нет, чист как стеклышко. – Соджун с тревогой посмотрел на погрустневшую девушку. В такие минуты ее взгляд становился странным, отсутствующим.

– А у меня есть один секрет. Приедешь, расскажу.

– Так нечестно, я тебе все рассказал, даже про вино.

– И я обещаю, что расскажу обо всем. Когда вернешься назад.

– Ах ты, маленькая проказница! Вот я сейчас тебя поймаю.

Он ринулся за ней, споткнулся об стул и сделал вид, что падает. Роза подбежала к нему, погладила едва ушибленное место:

– Не пугай меня никогда.

Убрав со стола остатки еды, они выключили свет и сели у раскрытого окна. Он показывал ей звезды на черном небе и рассказывал интересные истории:

– Знаешь, влюбленные хотели пожениться, но им не разрешили родители девушки: жених был из очень бедной и недостойной семьи, и их разделили, чтобы они не могли встречаться. И тогда, представляешь, звезды образовали мост, чтобы влюбленные виделись хоть раз в году.

– Жестокие родители. Разве богатство можно соизмерить с любовью?

– Роза, я из очень бедной семьи. У меня мама с еще не определившимися братишкой и сестренкой, так что в роскоши жить ты точно не будешь.

– Я тоже бесприданница. У меня вообще никого и ничего нет.

– Значит, вместе заработаем на приданое и на свадьбу. Скоро ночь закончится, а мы все говорим и говорим. Иди ко мне!

Соджун провел ладонью по щеке любимой. Девушка в последнее время особенно похорошела. Он не мог наглядеться на нее. Упругая грудь налилась, бедра приняли женственные очертания. И глаза, выражение их стало мягким, грусть почти улетучилась. Мерцающий взгляд превратился в таинственный, словно она хранила в себе сокровенное, непонятное ему. Он потянулся к ней и вздрогнул: боже, до чего же прекрасен мир! Мир прекрасен. Наконец-то душа Соджуна расправилась. Все вокруг засияло яркими красками, утратив серый оттенок; он вырвался из черных песков детства и научился любить, дышать свободно и легко.

* * *

По ту сторону круга другого мира раздавалось хриплое дыхание. Кумихо, считавшая себя бессмертной, начала разлагаться и смердеть так, что даже дракон отворачивался от недавней возлюбленной. Это все из-за Соджуна и Розы. Наследник проклятого рода становился сильным, вокруг него сиял нимб любви, великой и чистой. Чем ярче горел свет в душе у жалкого выродка, внука учителя, тем слабее становилась она. Кто мог подумать, что этот заморыш, проглотивший ее бусинку, опять восстанет из пепла, как после асянди и приступа в тюрьме. Где она просчиталась? Рыжая голова лисицы бессильно приникла к земле; она пыталась прикрыть поредевшими хвостами, теряющими волшебную силу, бесстыдно оголенную часть ниже спины. Кумихо решила ждать, чтобы набраться мощи для решающего поединка.

Глава 25. Знакомство Лин с Большим домом

Алекс, Фландрия, 2015 год

Брюссель опять превратился из ночного чудовища в красивый город, без мрачных теней и подземных переходов с нищими. Вчерашнее происшествие как будто приснилось. По центральным кварталам гуляли туристы, останавливаясь у достопримечательностей и беспрестанно щелкая фотоаппаратами.

Алекс любил Брюссель. Смеялся над собой, что стареет, но ноги сами топали к центральной площади города. Вот и сегодня он опять устроился на обогреваемой веранде, пил кофе вприкуску с шоколадной вафлей и наслаждался. Решил, что непременно приведет сюда Лин. Расскажет ей о своем детстве, о бесконечных проделках, спрятавшихся в памяти, как тараканы. Алекс весело улыбнулся, чуть не засмеялся вслух, вспомнив один праздник.

Однажды они с Иваном были в гостях. Рядом с ними сел мальчик их возраста и сморщился.

– У нас что, китаезы?

– Да. – Кулак Алекса врезался в обидчика.

– Да, – повторил Иван и нанес удар так, чтобы мальчик упал лицом в торт. Гости замерли, а хозяйка стояла над тортом, потерявшим красоту: розовые цветы размазались по скатерти, и реанимировать его было невозможно. Драчунов, испортивших праздник, забрали домой и наказали. Бабушка Мария, гостившая у них, лукаво улыбнулась: «Поделом». Кому поделом, никто из мальчишек тогда не понял.

Интересно, в Корее обзывают друг друга? Какое прозвище самое обидное? Играют ли там дети в компьютерные игры? Дерутся? Не могут же они ходить как паиньки. В сериалах они грубят и дерутся будь здоров. Сынки из богатых семей катаются на частных самолетах и владеют островами, бедные им прислуживают. Последний сериал Алекс не досмотрел. Дошел до пятнадцатой серии, а приключениям конца не видно. Герои никак не дойдут друг до друга.

* * *

На следующий день, когда Алекс задал эти вопросы Лин, она медленно заговорила:

– Корейцы абсолютно такие же люди, как и все остальные: гневаются, дерутся, влюбляются, ненавидят, воюют за власть.

– Я имел в виду молодежь и подростков. Чем они отличаются от этнических европейских корейцев?

– У меня не слишком много знакомых корейцев в Европе, среди подростков тем более. Лучше вы расскажите о своих кузинах и кузенах.

– Все дело в том, что из корейского у нас остались внешность и любовь к паби-мури и кимчхи. Детьми нас вывезли из России. Половинка осталась там, и на той недозрелой половинке детства повзрослели здесь. Нам на тот момент исполнилось по четырнадцать лет. В России мы привлекали внимание: ходили в модной одежде, в школу нас привозили на крутых тачках, на каникулы ездили по разным странам. Как герои в дорамах.

Но здесь это не прокатывает. За одинаковыми улыбками, бельгийцев с детства учат улыбаться, их невозможно раскусить, и крутизну свою скрывают так, что ни одна налоговая не докопается. Серая масса без лиц и движений. Хоть бы кто-то раз сотворил необычное. Улыбнулся от души, поделился бы своим бутербродом, позвал бы в кино, но нет, сами тусуются. Но, имей это в виду, чуть что звонят в полицию, ябедничают и списывать не дают задания. Да за это в России до конца учебы не отмылись бы от вечного позора!

И на работе не лучше, общение в двух фразах, тоже все спрятано: и мысли, и чувства. «Как дела?» – «Отлично!» За границу этих слов нельзя выпрыгивать, всем плевать, как и что у тебя. Но между собой одноклассники, бельгийцы, дружат, ходят в гости и остаются с ночевкой, нас еще ни разу никто не приглашал. Да я сам бы не пошел. Приколы у них свои, смеются разной ерунде, а я вообще не могу понять, что там смешного.

– С европейскими девушками сумел подружиться?

– Это вообще отдельная тема. За себя платить не разрешают, каждый пункт в отношениях прописан как в законе, сторонятся чужих: короче, им с нами некомфортно. Веришь, пошел в ночной клуб с одной девушкой из Африки, и мы оказались самой колоритной парой: азиат и африканка.

– Может быть, ты сам акценты неверно расставляешь. Кому какое дело, кто находится рядом с тобой.

– Возможно, но, когда стоишь поневоле в сторонке, обида подмечает каждую деталь. Скоро превращусь в детектива с уклоном анализа психологии иммигрантов.

Кстати, в Бельгии никто не лезет в душу, кроме социальных служб и службы доверия. И, да, самый большой жест гостеприимства – водичка с газом или без. А бабушка пытается еще и стол накрыть. С другой стороны, бельгийцы не приходят без приглашения, как наши соотечественники. Короче, сам пытаюсь разобраться, и не получается. Надеюсь на твою помощь. – Алекс засмеялся и нарочито умоляюще посмотрел на свою собеседницу: сложил домиком густые брови, прищурил глаза. – Мы можем вместе нарисовать общий портрет настоящего корейца. О, придумал. Не хочешь в гости к моей бабушке?

– Мне надо получить разрешение в посольстве.

– Разрешение, чтобы пойти в гости?

– Да. Я должна поставить их об этом в известность.

– И доносить обо всем и обо всех, с кем общаешься?

– Мы находимся в чужой стране. В случае угрозы посольство немедленно реагирует и обеспечивает своим работникам безопасность, исходя из этого, мы должны придерживаться установленных правил. – Лин объясняла спокойным голосом, ничем не выражая досаду.

– Хорошо, если получите разрешение, то в воскресенье утром поедем в Хасселт?

– Конечно. Думаю, разрешат. Я занимаюсь исследованиями, связанными с жизнью зарубежных корейцев.

«Конечно» привело Алекса в такой восторг, что он даже не понял вторую часть ее фразы. Рассмеялся, что переходит в разговоре с девушкой то на ты, то на вежливую форму обращения, нарушая корейский этикет.

* * *

Большой дом изумил Лин. Она только успевала кланяться кузинам и кузенам: сестре Алекса, Ивану и его сестрам.

В этот день она стала центром внимания в Большом доме. Девушки облепили гостью со всех сторон и пытались заинтересовать ее: наперебой задавали вопросы и рассказывали о себе. Она то и дело повторяла их имена.

Когда церемония знакомства закончилась, Лизавета, симпатичная девушка с необыкновенно белой кожей лица и восточным разрезом глаз, обратилась ко всем:

– Представляете, мне надо в школе написать доклад по истории. Как мои предки переехали в Бельгию и где жили прежде.

– Это очень хорошо, потому что я не смогла на работе ответить на такой же вопрос, было очень стыдно, – призналась самая старшая из всех Виктория, сестра Алекса.

– Бабушка и дедушка, это ваша вина. Почему вы прежде нам об этом не рассказывали?

– Ну да, а первая сказка из «Тысячи и одной корейской ночи»? – вопросом на вопрос ответила бабушка Мария.

– Так эта ночь случилась только неделю назад, – засмеялись девочки.

– Ну что же, ошибки надо исправлять, – очень серьезно произнесла бабушка.

Лин обвела взглядом комнату: платяной шкаф, массажное кресло, цветы в вазах и картины на стенах, небольшой письменный стол с компьютером и кипа бумаг, исписанных торопливым почерком, графин с водой, таблетки на блюдечке и книга с растрепанным корешком. Она утратила ощущение реальности, словно попала в особое пространство. Здесь вещи казались хрустальными, сказочными; мелодичный голос маленькой хозяйки переливался разными интонациями и заставлял непроизвольно радоваться.

– Какая ты красивая, – сказала бабушка, не отводя от девушки взгляда.

– Спасибо. – Лин вежливо поклонилась, скрывая зардевшееся лицо.

– На каком языке будем разговаривать? – продолжила Мария. – На корейском? Только я говорю на диалекте. Алекс будет нашим переводчиком. Вот дела, корейцы, а друг друга понять не можем.

– Вы между собой говорите по-русски? – удивилась Лин. – Бельгийские корейцы разговаривают на русском языке!

Несмотря на смешение языков и обычаев, ей показалось, что она вернулась в родной дом у Желтого моря. Мама так же хлопотала, когда приезжали родственники, знакомые и подруги Лин.

* * *

Радость молодежи била в глаза и заставляла хозяев Большого дома любоваться внуками: красивыми, выточенными из здорового питания и свободного духа; совершенно иными, чем старшее поколение послевоенного времени, низкорослое и тщедушное, стеснявшееся своей внешности.

Время за столом пролетело быстро. Пришел момент расставания. Стайка гостей высыпала во двор, договаривая последние пожелания. Первыми уехали Тим и Виктория, и все махали вслед их машине. Дедушка, как полицейский на посту, следил за соблюдением правил дорожного движения и усердно жестикулировал отъезжающим.

Позднее, когда ворота захлопнулись за последней машиной, дедушка вернулся на кухню и налил себе виски. Лин встала, но он мягко остановил ее жестом:

– Можно без церемоний.

Она снова села, а потом, развернув лист бумаги, аккуратно вывела иероглиф и обратилась к Марии:

– Может, вы помните кого-то из старших, глав вашего рода?

– Дедушку, – ответила хозяйка. Она прищурилась, словно пыталась разглядеть сквозь время того, о ком говорила. И голос ее зазвучал особенным теплом: – Корейского имени не знаю, к нему обращались «сэнсей». Он был учителем. Бабушкиного имени тоже не знаю, просто амя. Мама Оксун – Ольга, папа Дюнгир – Алексей. Четверо взрослых и пятеро детей.

– Расскажите, где жила ваша семья в разные годы.

– Не знаю ничего, кроме того, что они перебежали границу через реку Туманган. Амя вспоминала, как ночью шли по льду. Как-то она сказала мне, что мой папа на самом деле родился в Корее, хоть свидетельство о рождении получили в Посьетском районе Приморского края. После депортации корейцы боялись говорить о том страшном времени. Мы, дети, не задавались этими вопросами, жили себе и жили. Существование в тяжелых условиях казалось обычным явлением: другой жизни мы не знали. Только сейчас хочется понять, что происходило на самом деле и почему нашей семье выпало столько страданий. Если верить семейным преданиям, мы являлись потомками древнего уважаемого рода, но почему несчастья преследуют нас? Как разорвать проклятый круг? Наверное, моему деду – Сэнсею – приходили в голову эти вопросы, но он не смог найти ответы. Возможно, беды посыпались оттого, что наши предки оставили землю отцов? Дед потерял работу, потому что японские захватчики запретили изучать корейский язык. По этой причине они и сбежали в СССР, где селились в таежных поселках, вырубали деревья и отвоевывали землю у тайги, сажали овощи и неплохо жили. Советское правительство поначалу относилось к трудолюбивым переселенцам доброжелательно.

Но в тысяча девятьсот тридцать седьмом году грянул гром: корейцев насильно выселили с Дальнего Востока и раскидали по гиблым местам Средней Азии и Казахстану, выделив для жительства самые непригодные территории. Удивительно, что на помощь депортированным пришли местные жители: узбеки и казахи делились едой, одеждой и самыми необходимыми предметами быта. Так и прижились на новом клочке земли.

Я появилась на свет в Узбекистане после Второй мировой войны в тысяча девятьсот сорок девятом. Мое поколение могло знать о Корее только со слов взрослых, которые, как я уже говорила, боялись и упоминали тайком о прежней жизни в Корее. Мы родились и выросли в другом месте и в других условиях. Короче, из нас получился продукт советской коммунистической идеологии. Когда я в школе спросила учительницу истории, почему корейцев депортировали, она ответила, что среди корейского населения скрывались японские шпионы. Различить их внешне было невозможно: такие же узкие глаза, желтый цвет кожи и низкий рост. То есть причина депортации была этнической. И эта причина заставляла корейцев стесняться своей внешности. В любой республике СССР первым лицом был русский, заместителем назначали местного представителя. В Узбекистане – узбек, в Казахстане – казах. Корейцы в том списке отсутствовали. Их прошлое, испорченное депортацией, не давало допуска к карьерному росту, к руководящим должностям и к прочим благам. У советских корейцев даже идеал красоты сместился в другую сторону: мы хотели белую кожу, высокий рост и голубые глаза.

Бабушка Мария говорила короткими фразами, боялась, что Лин не поймет ее, постоянно повторялась, волновалась и сбивалась. Прижимала правую руку к груди, словно просила поверить в правдивость ее слов, и смотрела так, будто пыталась разглядеть картины прошлого.

Лин записывала, переспрашивала и опять записывала ответы. Лицо Марии сморщилось, стало похоже на географическую карту, испещренную названиями рек, городов и проселочных дорог, по которым ее род прошел долгий путь.

– В любой стране свой менталитет. Вы уехали из Кореи, потом из Узбекистана, потом из России. Везде с вами происходила трансформация: вас вылепило время и место жительства. Один слой чужой культуры наслаивался на другой, поэтому вы – другие, как и ваша культура. Обычно ее называют третьей. Вы почти теряете себя и свою национальную идентификацию. Поэтому вы – этнические корейцы и мы – хангуки, проживающие в Республике Корея, разные, но корень у нас один. Главное, Корея знает, что русские корейцы уехали из страны в знак протеста против японской оккупации. Сейчас наше правительство готовит программы для зарубежных корейцев нового поколения, чтобы те познакомились с этнической родиной. Кстати, Алекс может поехать в Южную Корею по одной из них.

– Это было бы замечательно! – воскликнула бабушка. – Только поедет он с Иваном, если будет такая возможность.

– Многое из того, что я сегодня услышала, стало потрясением для меня. Особенно депортация корё-сарам^[47] с Дальнего Востока в Среднюю Азию и Казахстан. Как же много вам пришлось пережить!

Алекс отметил новое слово «корё-сарам», появившееся в лексиконе у девушки.

– И еще. Сейчас корейцы, жители постсоветского пространства, приезжают работать в Южную Корею. Кто знает, возможно, переселение станет массовым. Ведь все возвращается на круги своя. И тогда вы сможете узнать из государственных архивов Кореи о своих корнях.

* * *

После этой первой поездки в Большой дом Лин стала часто приезжать в гости. Иногда выбирала подарки вместе с Алексом в азиатском магазине под Брюсселем. Его удивлял разнообразный ассортимент японских и корейских товаров. Вот и сегодня они снова направились туда, и его внимание привлекла коричневая коробочка со странной этикеткой, на которой были изображены четырехугольные лепешки, перевязанные соломенными жгутами.

– Соевую пасту готовят в Европе? – удивился он, разглядывая коробочку.

– Привозят из Кореи, технология приготовления достаточно сложная. Вы же работаете в корейском ресторане, странно, что впервые увидели в продаже основной продукт корейского питания.

– В ресторан привозят сою в больших емкостях, на этикетках технические данные. Куплю бабушке пару коробочек. Она рассказывала, как крутили горох. Про лепешки ничего не помню.

– В Корее прежде сваренные бобы перетирали через жернова, сейчас уже процесс упростился: сваренные соевые бобы немного охлаждают и прессуют. Все процессы, даже ферментация, ускорился до нескольких часов вместо полугода.

Разговаривая, они подошли мешкам с рисом, с которых на них уставились тощие драконы, смирно прижав крылья к туловищу. Один из них переместился в тележку к Алексу.

Посещение магазина заняло много времени, потому что молодой человек интересовался всем, что стояло на полках.

Наконец они поехали домой. По дороге Лин спросила:

– У вас есть чжокпо?

– Блюдо корейское? Я не слыхал о таком. Кимчхи – да, слышал, даже ел. – Алекс вскинул брови и засмеялся.

– Книга родословная. То есть генеалогическое древо семьи, начинающееся от предков, живших в XI веке. В чжокпо записаны имена потомков, представителей двадцати, или тридцати, или даже сорока поколений рода.

– Шутка такая? Кроме бабушки и дедушки я никого не знаю.

Девушка посмотрела на него с ужасом:

– Вы не почитаете историю своего рода?

– Лин, я ничего не понимаю, какие сорок поколений? Мы в Европе живем. Не находишь, что в современном мире это выглядит странно?

– Странно то, что вы безродные.

– Ох, ну простите, прынцесса, нас, безродных.

Лин опустила голову.

Вечер был испорчен. Девушка о чем-то сосредоточенно думала. Алекс злился, что она несет чушь и еще дуется. С чего разговор непонятный завела? Наверное, мать надоумила. Если ее родственники узнают, что претендент на руку и сердце работает официантом, про Лин можно забыть. Алекс попытался вспомнить обрывки ее фраз. Как-то раз она невзначай упомянула о своем друге. Сын дипломата, блестящее образование. Конечно, богатый, умный и красивый. Точно не безродный. Врезать бы ему клюшкой. Почему клюшкой? Богатенькие все ими размахивают, гольф – их поле. Что-то она говорила про сватовство. Может, не ко двору пришлась? У политиков все тонко: не промахнутся. Это он восемнадцать лет гонял дурака и все мимо лунки. Алекс чувствовал себя обиженным, надо же, безродным обозвала. Насупился по-детски, почесал голову пятерней и выговорил с трудом:

– Лин, но я вправду не знаю, что такое чжокпо. Спросим в Большом доме, ладно?

Почти всю неделю он пытался наладить отношения с Лин: разговаривал с ней исключительно корейскими фразами, старался вспомнить вежливые формы обращения, церемонно кланялся, придавал голосу бархатистый оттенок, придерживал улыбкой уголки рта, заглядывая девушке в глаза. К концу недели Лин перестала обижаться на него, смеялась, как прежде, прикрывая рот маленькой ладошкой. В дорамах молодые кореянки смеялись именно так.

* * *

После той размолвки в разгоряченном воображении Алекса замелькала клюшка: то исчезала, то вновь появлялась. Он тер глаза, пытался избавиться от наваждения и в конце концов записался в клуб гольфистов. Неутомимая фантазия добавила к клюшке напыщенных богачей и подсказывала, что там нельзя говорить про свою работу. Кроме того, Алекс записался в спортивный клуб: гонял мячи и бегал по утрам. Ему нравилось, как Лин реагировала на его занятия ундон^[48], смотрела восхищенными глазами. Но про гольф он смолчал, не хотел хвалиться раньше времени.

Дни шли за днями, он нарезал по беговым дорожкам круги за кругами, а отношения с девушкой оставались в одной и той же фазе. Единственный жест, который она позволяла себе, волновал его до мурашек. Иногда Лин касалась его руки. Алекс немел и не знал, разрешит ли она себе вольности, как другие девушки. Со Стефани он не заморачивался: обнимал, свободно дотрагивался до девичьего тела и погружался в страстные чувства. Она становилась мягкой, как пластилин, только успевай лепить любую фигуру – позу любви, если быть откровенным. Интересно, если бы с Лин они познакомились в «Тиндере», как развивались бы их отношения? Пока он, как собачка, смотрел преданными глазами, но сказать ничего не мог. Дорамный сценарий раздражал Алекса. Неужели придется бегать за ней еще лет пять, как в корейских фильмах?

Глава 26. Объяснение с мамой на рисовом поле

Соджун, Узбекистан, 1965 год

На майские праздники Соджун решил поехать домой к матери. Ехал он с одной целью: просить ее, чтобы засватали Розу. К тому времени мать, похоронив свекра, переехала в Казахстан, где после замужества жила старшая дочь. Матушка оплакивала не только свою судьбу, но и участь бедного Сэнсея, который превратился в мумию: перестал разговаривать и сидел, уставившись в одну точку, почти не ел и не пил до самой смерти. Дюнгир погиб, свекор и свекровь умерли, дети разъехались в разные стороны, большой семьи не стало. Хорошо, что в этих же местах жил ее брат, который занимался кобонди^[49]. Арендовал землю, набирал людей из числа знакомых и сколачивал дикую бригаду. Все то же самое, как в Узбекистане при покойном Дюнгире, только уже сажали лук, а не рис.

Ольга ждала старшего сына, который обещал приехать на майские. Соджун прибыл в Ташкент рано утром. Без усилий добрался на автобусе до казахской деревни, граничащей с Узбекистаном, затем на попутных машинах до степи, где работала бригада дяди. Оказавшись на месте, он замер от красоты, раскинувшейся перед ним. Степь краснела островами маков в зеленой траве, между ними гордо высились крупные бутоны розоватых тюльпанов, в свежем воздухе смешался запах пряных трав. Соджун дышал полной грудью и мечтал, что в следующий раз обязательно приедет сюда с Розой.

Он отправился дальше, и наконец-то в степи показалось луковое поле, разделенное арыками на участки. Уже потом нарисовались навесы с палками по четырем углам, веревки с бельем, которое трепыхалось на ветру, и женские фигуры на топчанах. Соджун остановился у первого навеса. Старая кореянка с любопытством смотрела на него, гадая, к кому приехал гость. Парень спросил, где живет Ольга, подумал и добавил: «Моя мама». На звук его голоса из соседнего домика быстрыми шагами вышла мать. Глянула в его сторону, прикрыв глаза от солнца, и, встрепенувшись, побежала ему навстречу. Обняла, затем стала укорять себя, что ребенок голоден, а она болтает. Взяла его за руку, как маленького, повела вперед. Соджун с грустью подумал, что матери трудно возиться одной на поле. Как нары смогла сколотить, двери поставить, ступени вырыть в землянку? Как будто услышав его мысли, она рассказала, что землянку выкопали экскаватором, затем мужчины помогли ей обустроиться. И от общих работ, тяжелых, тоже освободили.

Она всплеснула руками, вспомнив, что надо идти помочь жене брата. Вечером у него собирается бригада, чтобы отметить Первомай. Достала кирзовую сумку, вытерла пыль и положила приготовленную бутылку водки и банку рыбных консервов. Шли рядом по узкой тропинке и продолжали беседовать. Вскоре остановились перед огромным навесом, отличавшимся от маминого, хлипкого, с просвечивающей мешковиной вместо крыши. Этот стоял на четырех массивных сваях, вкопанных в землю и закрепленных цементным раствором; они поддерживали крышу из волнистого шифера с легким наклоном для стекания дождя. С южной стороны было подвешено плотное брезентовое полотно, защищающее от палящего солнца. На длинном топчане стояли в ряд низенькие деревянные столики для гостей с разложенными ложками и вилками.

Увидев сестру с Соджуном, брат поднялся им навстречу, ответил на приветствие, усадил племянника рядом с собой и обвел руками простиравшееся перед ними луковое поле.

– Вот так мы живем, общие работы закончились, решили отпраздновать Первое мая.

– Дядя, спасибо вам большое, вы столько сделали для мамы.

– Ваша мама – моя сестра, помогаю, как могу, – ответил он скупо и стал расспрашивать Соджуна о самостоятельной жизни. Поговорить толком им не удалось, потому что вскоре потянулись гости. Жена его ахала, слушая Соджуна, гладила по голове, как маленького, и, лукаво улыбнувшись, спросила, не собирается ли жениться. Он покраснел, не зная, что ей ответить. Хорошо, что пришел еще один гость и отвлек ее внимание. Вскоре дядя пригласил присутствующих к трапезе, и мужчины стали усаживаться за стол. Перед ними появлялись намуль, салаты из собранной в степи дикой черемши, шпината с толстыми стеблями и четким рисунком на листьях. Красный перец с чесноком, сочный цвет зелени притягивал взгляд Соджуна, успевшего проголодаться в дороге. Сдерживая себя, он не спеша ел и поглядывал на гостей, шумно втягивающих в себя соевый суп из свиных ребрышек и сухой пекинской капусты (зиряги). Руки их мелькали от пиал с вареным рисом к чимчхи и диби – приправе из перца с чесноком и кориандром, залитой раскаленным маслом.

После еды и нескольких рюмок водки мужчины стали веселее. Брат матери отодвинул от себя чашки и запел на корейском языке; остальные в такт мелодии стучали по столу и дружно подпевали ему. Дядя вытер вспотевший лоб, перевел дыхание и «передал голос» сидящему рядом. Уже загорелись звезды в ночном небе, блуждала луна, прикрытая туманом, как фатой, а печальные мотивы не замолкали, отдавались эхом, словно пытались найти дорогу домой, заблудившись в далекой казахстанской степи.

Соджун и думать не мог, что привел за собой хвост, – нет, хвосты – Кумихо.

* * *

В субботу после обеда у землянки остановилась машина. Из задней двери выпрыгнула старшая сестра Соджуна. Мать покачала головой: опять кого-то уговорила подвезти. Водитель посмотрел на машину, ставшую серой от пыли не только снаружи, но и внутри, вздохнул и уехал, не ответив на прощальный взмах улыбающейся девушки. Довольная, что добралась до поля без хлопот, крикнула Соджуну, чтобы занес продукты в маги^[50]. Он перетащил ящик тушенки, кусок мяса, обсыпанный солью, томатные консервы и сливочное масло в стеклянной банке. Мать хлопотала, раскладывала продукты по полкам самодельного шкафа и приговаривала, что зря дочь отняла деньги у своей семьи.

– Братику привезла, – ласково улыбнулась сестра Соджуну.

– Я женюсь, – произнес он, улыбаясь ей в ответ.

– Что? Что сказал?

– Я женюсь. Жениться хочу, – повторил он громче.

– Кто хочет жениться, не поняла?

– Я хочу жениться!

Сестра закричала, словно ее укусила змея. От улыбки не осталось и следа. Яростно глядя на братика, спросила так, что Соджун чуть не оглох:

– Тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Зачесалось в одном месте? Гуляй себе на здоровье, но жениться и нищету плодить? Не прошло и трех лет, как отец умер, а ты уже собрался свою семью заводить. Кто матери будет помогать? Какого черта пошел учиться в железнодорожное училище? От тебя одни беды! – Неожиданно она заплакала: – Прошу тебя, братик, ты еще ребенок. Вернуть бы все назад, я никогда так рано замуж не вышла бы! В двадцать один год меня взяли в рабство. Даже родной матери помочь не могу. Свекровь контролирует каждый шаг, ходит по моей квартире, словно она хозяйка, а муженек мой боится ее. И развестись не могу. Отец сказал после свадьбы, чтобы я не смела возвращаться назад. Разведенная дочь – позор семьи. Умри, но умри в семье мужа. Разве я тебе прежде жаловалась на свою жизнь? Не связывай себя по рукам и ногам. Если девушка тебя любит, она подождет. – Она металась по землянке, тень, немного исковерканная сумерками, странно шевелилась, словно танцевала и приподнимала пушистые хвосты. Кумихо ликовала. Не зря она шла по пятам наследника. Именно в эту минуту в голове лисицы вспыхнула идея: сделать сестру Соджуна своей сообщницей. Ловко закинула в широко открытый, орущий рот черную бусинку. Надо внести раздор в проклятую семейку, горластая командирша добьет наследника. Какая сладкая месть, родные сестры и братья насмерть перегрызут друг друга, а она будет отдыхать и наблюдать за этой сворой.

Вдруг Соджун посмотрел на мать. Прислонившись к одеялам, сложенным стопкой у стены землянки, она замерла. Что-то неестественное сквозило в ее позе. Сестра быстро набрала воды в кружку и поднесла к ее губам. Отпив несколько глотков, та устало легла на топчан и закрыла глаза.

– Доволен, жених?! – зло выкрикнула сестра, словно не она плакала минуту назад. – Господи, вот куда тебя привело твое училище – к девкам доступным и разгульным. Там же учатся отбросы общества!

Соджун, изумленный столь быстрыми изменениями в поведении сестры, смотрел на нее разинув рот. Надо бы ей ответить, но зачем? В словесной перепалке ее никто не мог одолеть. С ней вообще не могли справиться. Своих она особенно не жалела: драла с них три шкуры. Валерий и Наташа не слышали других слов, кроме «Учись». Придут к ней в надежде, что покормит, а она кладет книги на стол и приказывает:

– Читайте вслух.

И читать надо до тех пор, пока не ответят ей на все вопросы. Изувер. Знает наизусть все исторические даты, факты и события. Слушает и стучит ножами, типа еду готовит.

Соджун вспомнил одну сцену. Как-то она пришла в гости к матери вместе с детьми. Только сели за стол, и она вдруг спрашивает у дочек, кто такие Кирилл и Мефодий. Он удивился: откуда у ее маленьких девочек знакомые с такими странными именами? Когда спросил, где живут Кирилл и Мефодий, сестра захохотала как безумная и снова повторила: «Кто знает названных лиц?»

– Я не знаю!

Мать смотрела на дочь таким взглядом, словно хотела пронзить ее безжалостное сердце. Еда на столе остывает, а она вопросы задает; хочет показать, что она умная, как утка.

– Я тоже не знаю, – погрустнел Валерий.

– И я, – рассмеялась Наталья.

После обеда бедные племянницы читали по десять раз про Кирилла и Мефодия. Интересно, помогут ли они когда-нибудь девочкам, эти мужики, Кирилл и Мефодий. Сестру не интересовали мнения других людей. Поступала так, как считала нужным.

Соджун однажды услышал, как средняя сестра жаловалась матери:

– Мария жалости не знает. Забрала меня к себе в общежитие, из квартиры, заставила спать с ней на одной узенькой кровати валетом. В шесть утра уже пинает ногами, будит меня. Не встанешь вовремя – обливает холодной водой и сажает за книги. Я плакала, а ей хоть бы хны. Усядется рядом и сверлит меня глазами, как змея. Сердца у нее нет, никогда не прощу ей издевательств.

Странные существа – женщины. Соджун открыл рот, когда та же сестра, жаловавшаяся на жестокость старшей сестры, медленно, словно нехотя, проговорила:

– Не знаю, может быть, она и права была. Ведь из всей нашей большой компании диплом о высшем образовании получила я одна.

* * *

Дочь угомонилась, сын ушел в степь, а мать размышляла, что делать с заявлением сына о женитьбе. Надо бы дать разрешение, благословить его, но что такое восемнадцать лет? Дочь права, но не понимает многих вещей и рубит сплеча. Как бы дров не наломать.

Соджун ушел подальше от землянки и улегся прямо на землю, смяв высокую траву; смотрел в ночное небо с яркими звездами и не знал, что делать. Розу он не может потерять, но и матери обязан помочь, это долг старшего сына. Вернулся в землянку. Мать и сестра спали. Он тихо лег на край топчана и уснул, приняв решение.

Утром мать не смогла подняться с постели. Сестра приготовила завтрак. Подала яичницу и села напротив брата.

– Что делать будем? Как мать оставим одну? Свекровь сгрызет меня, если не вернусь домой сегодня.

– Я могу побыть здесь еще неделю. Только справку надо взять из больницы.

Прошла неделя, за ней другая. Соджун выбрался в город и, подсчитав деньги, отправил короткую телеграмму мастеру: «Задерживаюсь семейные дела». Там же на почте написал письмо Розе, объяснил, что вернется через месяц, потому что заболела мать.

* * *

С того времени, как он приехал на поле, уже прошло несколько недель, но ничего не изменилось. Мать держалась за сердце, но всякий раз отмахивалась от его предложения поехать в сельскую поликлинику: «Пройдет!» Соджун волновался, представляя, как Роза бродит одна по комнате и перечитывает его письмо. Боялся, что она может подумать о нем плохое. Но выхода из создавшегося положения не видел. В июне началась первая прополка, и ему пришлось опять задержаться, потому что мать не справилась бы без него.

В середине месяца, когда разделались с прополкой, он собрался вернуться в училище на практику. Сообщил об этом матери и сестре, которая опять приехала «на помощь». Обе молчали. Вдруг Мария закричала, словно ее ужалила оса:

– Езжай, тебе же плевать на родную мать!

– У меня практика начинается, иначе диплом не выдадут.

– Господи, академик нашелся. Кому твой диплом ГПТУ нужен? Лучше правду скажи.

– Какую правду вы ждете?

Он вышел на улицу. Присел под навесом. И вдруг до него донеслись слова сестры:

– Походите еще в больных. Он верит, что вам плохо.

– Отпустить бы его надо.

– Куда отпустить? К девке этой?

Степь качнулась под ногами Соджуна: самые близкие люди обманули его. От ярости ему нечем стало дышать; сердце колотилось с такой силой, словно хотело взорвать грудную клетку. Медленными шагами вернулся в землянку. Посмотрел на мать долгим взглядом и ничего не сказал. Переоделся. Собрал свои вещи и попрощался с ней, не взглянув в сторону сестры.

Рано утром поезд прибыл в Коканд. Соджун бежал к Розе. Сделав последний рывок, остановился на крыльце, рванул на себя дверь общежития и помчался по коридору. Комната Розы. На стук никто не ответил. «Как она может быть дома? – удивился он своей глупости. – Ведь рабочий день». Кинулся к швейной фабрике. Остановился у проходной и позвонил бригадиру. Никто ничего не знал о ней. Соджун метался от неизвестности. Обзвонил больницы, морги. Отчаявшись, поехал в то место, куда они приезжали с Розой. Бетонные балки, покрытые сероватой пылью, тоже молчали. Посмотрел вниз, пустота тянула его к себе. Ему хотелось шагнуть в эту пустоту и оборвать свою горькую историю. В последний момент перед глазами возникло лицо матери. Что станет с ней?

То состояние, в котором Соджун очутился после смерти отца, вернулось вновь. Неокрепшая душа его плавала в сумбурных снах со стонами Розы, с ее нежным телом. Он тянул руки к ней и просыпался. Что делать? Зачем послушался мать и сестру? Как они могли его обмануть? Никогда не простит им такого вероломства. Где Роза? Лишь бы ничего страшного не случилось с ней! Перед глазами опять появилась любимая. Она особенно похорошела перед его отъездом. Стала женственной, формы тела округлились. Высокая грудь, чуть располневшие бедра и таинственный, глубокий взгляд. Даже походка изменилась. О чем она хотела сказать ему в последний вечер? Бедная Роза, что случилось с ней?

Глава 27. Решение Стефани

Алекс, Брюссель, 2015 год

С того момента, как Стефани увидела Алекса с другой девушкой, они уже несколько раз встречались, но разговор о произошедшем не заходил. Однако в этот раз Алекс хотел поговорить со Стефани, чтобы окончательно расставить все по местам и сорвать, как пластырь, нависшее между ними напряжение. И вот они встретились. Как всегда, девушка была одета в непримечательный плащ серого цвета – модно и дорого. Алекс поневоле знал, что было на пике моды в каждый из сезонов, потому что сестра и кузины трещали об этом каждую свободную минуту. И как у них не отваливались языки от пустой болтовни, он не понимал. Стефани обожала вещи с вензелями – незаметными, но значимыми. Значок Армани, Гуччи, Монклер и прочие. Особенно тщательно она выбирала шарфы. Уж на что Алекс скептически относился к шмоткам, но не мог не признать, что шерстяной шарф от Армани очень теплый и мягкий, не колется и не раздражает, обволакивает шею, как родная кожа. Его размышления прервал резкий вопрос:

– Что делал?

– В тот вечер, когда ты пряталась за стеклом на остановке?

Стефани растерялась от неожиданного вопроса и ничего не ответила.

– Я разговаривал с учительницей по корейскому языку. – Он произнес это просто, без обычных смешков, и она не знала, хороший это знак для нее или плохой.

– Зайдем? – кивнула она на один из ресторанов в центре Брюсселя. Несмотря на позднее время, дрожащие огоньки свечей зазывали посетителей.

Они сели на террасе и закурили. Почти сразу подошел официант.

– Джин с тоником, – заказал Алекс.

– Двойной, – уточнила Стефани.

– А как насчет штрафа, если полиция остановит?

– Мне принесешь счет, – засмеялась она. Несмотря на непринужденное поведение и веселый голос, Стефани боялась предстоящего разговора. – Зачем тебе вдруг понадобился корейский язык?

– Каждый язык – богатство, а родной – вдвойне.

– Так тебя потянуло к богатству? С чего это вдруг? Могу одолжить начальный капитал, все равно деньги мертвым грузом лежат в банке. Даже беспроцентную ссуду оформлю.

– Я подумаю над этим, если понадобится. Пока заинтересовался только корейским языком.

– Хорошо, что не кореянками. Хотелось бы оставаться единственной в твоем списке.

Алекс чуть не начал говорить про Лин, но осекся. О чем он расскажет? Ну встретил девушку, понравилась ему, несколько раз проводил до дома, защитил от верзилы. Нет, не по-мужски это, болтать о девушке, которая тебе приглянулась. И потом, он не мог разобраться в своих чувствах. Радовался каждый раз, встречаясь с Лин, словно это была встреча не только с давно забытым прошлым, но и с будущим. Но любовь ли это? Хотел ли он таких же отношений с Лин, как со Стефани? Нет. Но почему чувство к Лин такое прекрасное, хоть и совершенно непонятное? Чистое и свежее, словно он напился воды, устав от долгого пути.

Алекс стал объяснять Стефани свое состояние. Она смотрела ему прямо в глаза и молчала. Ей хотелось крикнуть: «Замолчи, не говори ничего! Мы не муж с женой, нам не надо выяснять отношения. Не нравится, разбежимся. Я помню условия “Тиндера”: без обременения». Боже, она не сможет без Алекса. Опять тоннами глотать пилюли от депрессии? Что делать? У нее нет права вопить о чувствах и загонять Алекса в угол. Она не будет ему надоедать. Ждать. Надо ждать.

Стефани развернулась к нему вместе со стулом. Взглянула ласково и поправила шарф, из которого торчала напряженная шея парня. Затем поднесла его руку к губам и подула, смешно, по-детски, с капельками слюны. Они рассмеялись.

– Пойдем?

– Да, – ответил он, хотя хотел сказать «нет». – Куда путь держим?

– Тайна, наберись терпения, – шепнула Стефани, слегка прижавшись к Алексу.

Такси, преодолев извилистые дороги Арденн, остановилось у небольшого дома в лесу, совершенно не похожего на отель. Алексу показалось, что он во сне. Может быть, его опоили колдовским зельем, оглушили уханьем совы и ослепили мерцанием луны в небе, взяли в плен длинными пиками теней деревьев, вкрадчиво стучавших в окно? Он гладил тело Стефани, медленно наклонялся над ней и касался легкими поцелуями упругой груди, изгибов бедер, поднимающихся ему навстречу, и терял сознание, соединяясь с ней в нежной и одновременно яростной страсти, небывалой и незнакомой ему. И Стефани полностью раскрылась, как цветок, принимая его живительные силы, надеясь оставить в себе память об этой ночи.

Глава 28. Месть Фили. Кто спас наследника

Соджун, Узбекистан, 1965 год

Прошел месяц. Опять светило солнце, опять шли дни за днями. Словно ничего не изменилось. Как после похорон отца. Страшно. Роза исчезла, а Соджун продолжал жить как прежде. На преддипломную практику его отправили с бывшим дружком, которому родители помогли выйти сухим из воды. Надо бы держаться подальше от такого партнера, но Соджуну не хотелось объяснять мастеру причины отказа от работы с Филей. Противно ворошить случившееся.

Они стояли в тамбуре около открытой двери, курили, смахивая с себя пепел, который ветер швырял им назад.

– Что тебе сказали в ментовке об исчезновении Розы? Заявление приняли?

– Нет. Принимают только от родственников.

– Вот гады. Человек пропал, а они канитель разводят. Да, в тот раз они тоже цирк устроили. – Филя пытался перекричать стук колес.

– Проехали. Для меня это уже не имеет значения.

– Я не виноват, даже не знаю, как ворованные вещи оказались у тебя под кроватью.

– Лучше заткнись. Бесился из-за Василисы, думаешь, я не видел, как ты ревновал?

– К тебе? Да кто ты такой? Она давно уже ноги раздвинула. Сама, между прочим.

– Мразь! – Соджун размахнулся.

Вагон качнулся, когда Филя оттолкнул его. Соджун не удержался на месте и упал. Он почти вывалился из поезда. Рукой, которая была занесена для удара, ухватился за поручень. Все произошло так быстро, что оба не успели осознать случившееся. Поезд замедлил ход и запыхтел на повороте. Шпалы, шпалы, шпалы.

Бывшие друзья смотрели друг на друга. Один сверху, другой снизу.

Пальцы Соджуна медленно разжимались. Филя оскалил зубы: наконец-то этот несносный гордец, ублюдок зависит от него; пусть попросит хоть разок, и тогда можно ему помочь. Походит в должниках.

Поезд преодолел поворот. И, словно желая подтолкнуть обоих к действиям, загудел и резко ускорил ход.

Филе казалось, что это его ноги отстукивают чечетку по шпалам, что это он сейчас упадет на рельсы. Надо немедленно подать ладонь, еще не поздно все исправить, посмеяться над случившимся. Повернулся, чтобы протянуть руку, но увидел лишь одинокие поручни.

В тамбуре весело скакали солнечные лучи, преломляясь от тряски состава. Где противник? Филя онемел от страха. Метнулся вперед, пытаясь понять, куда тот мог деться. Сколько с этим гадом головной боли! Не дай бог, попал под колеса. Черт, черт, черт!

Рельсы изогнулись, опять замедлив ход поезда. Филя выпрыгнул. Встал на ноги и огляделся по сторонам. Никого. Куда делся этот подлец? Что теперь будет? Мысли путались, а ноги еле волокли его по шпалам. Голос друга дразнил: «Маменькин сыночек!», «Жиртрест!», «Жмот!», «Ябеда!», «Филя – простофиля!». Слова доброго не слышал от него за время дружбы. Но что скажут в училище? Мастер сам распределил их на один участок. Вдруг в тюрьму посадят за убийство? Он уже на учете в милиции. Как объяснить своим родителям случившееся? У них в доме, в отличие от соседей, царила тишина. Родители не ругались. Иногда мать пыталась сопротивляться, но отец смотрел на нее исподлобья и молчал, и через некоторое время она приходила в себя и становилась прежней.

Однажды Филя вернулся из школы раньше обычного: его отпустили, потому что он заболел. Дошел до дома кое-как, открыл дверь и остановился. Отец пинал мать и ругался грубыми словами. Филя рванулся вперед, чтобы защитить маму, потом попятился назад. Спрятался в сарае и заплакал. Пришел в себя от смеха сестренок, вернувшихся из школы. Зашел в дом вместе с ними и удивился: никто не кричал и не плакал; мать накрывала на стол, отец сидел на своем месте. Может быть, страшная картина померещилась ему? И еще Филя знал, что Соджун бросился бы на защиту матери не раздумывая, а он струсил. Как можно пойти против отца? Шепотом. Только тихо и незаметно.

А соседи, родители Соджуна, до неприличия громко разговаривали, смеялись, ругались. Покупали книги, игрушки детям, даже пупсиков резиновых. Неправильные родители, но Филя завидовал другу.

– Куда же делся Соджун? Сука, опять издевается, черт! – Филя бормотал, вспоминая обиды, нанесенные дружком. Всегда победитель.

Как-то весной они ходили с классом в поход на Сырдарью. Близко подошли к краю, который вдруг начал обваливаться. Филе удалось зацепиться за кустарник.

– Не шевелись! – закричал ему друг, медленно подползая к самому обрыву. Ладонь Фили вспотела. Еще немного, и оба свалились бы вниз, в бурлящую реку. Им повезло. Они выбрались на устойчивую почву и приходили в себя от страха.

– Когда человеку суждено умереть, он умирает. И дружок ни при чем. Время твое не пришло, и его тоже, – рассудил отец Фили, услышав о произошедшем.

– Время не пришло, – повторил Филя и повернулся в обратную сторону. Надо выбраться из этого места.

* * *

Соджун легко оторвался от поручней и взмыл ввысь. Он не чувствовал свое тело, невесомое и воздушное. Летел и улыбался: навстречу ему, раскрыв объятия, приближалась Роза, красивая и лучезарная. С лица исчезла прежняя печаль.

– Не уходи, – протянул к ней руки, пытаясь удержать любимую девушку.

– Не могу, у нас разные дороги. Прощай.

Едва коснувшись его ладони, она пропала. И вместо любимой появилась другая, с пушистыми хвостами, толкавшая его под огромные колеса поезда. Все слилось в сознании Соджуна: запах машинного масла, стальные рельсы, горячий воздух и дикий хохот другой, оборвавшийся в ту минуту, когда неведомая сила подняла его и вышвырнула на шпалы.

Костлявые руки сжимали плечи Соджуна с такой мощью, что он закричал. Закричал и увидел, как врассыпную брызнули от него скелеты, укрытые почти истлевшими лохмотьями. Тот, что сжимал плечи Соджуна, не убежал, как остальные. Увидев, что опасность миновала, поковылял в сторону, еле переставляя ноги в хламиде, похожей на посон. Исчезло яркое небо, мелькнула перед глазами юбка колоколом. Тело пронзила невыносимая боль. Он заплакал.

– Вроде бы пришел в себя.

– Да, пытается что-то сказать. Зовет какую-то Розу.

– Слава Аллаху, молодой совсем, жить должен.

Соджун открыл глаза. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Пустые кровати, аккуратно заправленные серыми суконными одеялами, низенькие тумбочки, запах лекарств.

Больница. Как он сюда попал? Сдерживая рвоту, пытался вспомнить, что с ним случилось. Почему так больно? Увидел, что левая рука перевязана. Из слоя бинтов торчал большой палец. Пошевелил им. Попытался сделать то же самое с остальными. Не понял. Куда делись остальные? Здоровой рукой Соджун захотел сорвать повязку, но тугой узел не поддавался. Он наклонился вперед и зубами вцепился в бинты. Вошедшая в палату медсестра ахнула и подбежала к нему:

– Нельзя, инфекцию занесешь.

– Какую инфекцию? Что с рукой?

Она смотрела, как больной сплевывает кусочки марли, прилипшие к губам, и коротко сказала:

– На перевязку.

Перевязку делал врач. Соджун не верил своим глазам: вместо четырех пальцев тянулся багровый шов, соединяя грубыми стежками края кожи.

«Шов неровный, нитки торчат», – подумал он и почти не слушал врача, который что-то говорил ему.

Потряс головой, может быть, это сон. Нет, не сон. Наконец-то до него донеслись слова мужчины:

– Джигит, тебе повезло. Ты жизнь сохранил, а четыре пальчика – это ерунда. Ты даже не заметил, как тебе обрезание сделали. Пальчиковое. Антибиотики будем колоть, капельницы ставить, чтобы гангрена не развилась. И как ты оказался на путях? Уже приходили милиционеры, но ты был без сознания.

– Ехал в товарняке на работу, хотел покурить в тамбуре, голова закружилась. Больше ничего не помню.

В палате он уставился в потолок, мысли крутились беспорядочно, пытаясь отогнать ужас произошедшего.

«Калека. С обрезанными пальцами и душой. Теперь и гвоздь не смогу забить». Беспомощность душила его. Плата за грехи. Да. Испугался и бросил Розу, как бросил мать. Любимую девушку – с пустым обещанием жениться, мать – с горем. Не пальцы, жизнь его трусливую надо обрезать.

Вспомнил, как застал мать в сарае после смерти отца. Держала веревку и о чем-то думала. Наверное, хотела повеситься. А он все равно сбежал из дома. Решил выучиться и заработать денег. Заработал только пособие по инвалидности. Всего две недели прошло, а левое плечо уже свисает. Непонятно, отчего. Или перевязка тянет вниз, или он сам пытается защитить больное место? В ноябре ему исполнится девятнадцать. Как жить дальше? Слово «инвалид» жгло ему сердце и наполняло пустотой.

Глава 29. Тигр, лисица и дракон. Смертельная схватка

Ни звука. Лишь туман окутал землю, чтобы скрыть от любопытных глаз то, что должно случиться. В полной тишине, раздвигая невесомое покрывало, сотканное из влажного воздуха, пробирались в долину времени те, кто должен был сразиться в смертном бою. Медальон из черного дерева, украшенный изящной гравировкой в виде сплетающихся дракона и тигра, излучал слабое, но ощутимое тепло. И вдруг долина огласилась угрожающим ревом. Туман расступился, воздух принял контуры борца со злом, являвшегося хранителем рода Большого дома, следующего воле Небес. Тигр. Огромный, с прекрасными полосами на спине, с глазами цвета меди, он двигался мягко и уверенно к серой пелене тумана, где засверкало туловище с блестящей чешуей, переливаясь оттенками серебра и червонного золота.

С противоположного края, касаясь земли огромными крыльями, поворачиваясь в разные стороны, двигался дракон. Затуманенный взор не различил того, кто за долгие века стал ему братом, кто не раз спасал ему жизнь. Нефритовые чешуйки исказили свет добра, и глаза его стали злобными. Он оглянулся на лисицу, умело подпитывавшую его ложью, которая заставляла забыть о священном долге, начертанном ему Небесами: охранять наследника великого рода, которому служили его предки испокон веков. Дракон превратился в игрушку Кумихо, использующей его в коварных целях. Сейчас она смотрела на него призывным и страстным взглядом, помахивая оставшимися хвостами:

– Великий и мудрейший, ты не устал служить, подобно черни, роду Большого дома и его наследнику? Отдохни. Позволь мне взять на себя заботу о его жизненном пути. Я уготовлю ему прекрасную судьбу, если он выдержит испытания, которым будет подвергнут. Просто, мудрейший и сильнейший, отойди в сторону. Не вмешивайся в мои дела, я доведу игру до конца. – Лисица кокетливо изогнулась и дотронулась до дракона лапками.

При этих словах, огласивших Долину времени, белый тигр бросился вперед, но его когти вспороли воздух. Лисица скользнула в сторону, насмешливо издав:

– Фи, невежа!

– Вот я тебя, плутовка! – зарычал тигр, отмахиваясь от ядовитого тумана, подарка Кумихо.

– Мальчик принадлежит мне, я его вскормила зернышком непослушания! Не получится из него наследник рода. И я смогла нарушить дурацкий закон четырех столов.

Тигр и лисица носились по кругу, пытаясь одержать победу в схватке. Воздух стал прозрачным, солнце изумленно выглядывало из облаков, пытаясь определить, чья шерсть задымилась от непосильной энергии. В этой адской круговерти неподвижным оставался только дракон.

– Небеса велели тебе защищать меня! – прокричал Соджун, сжимая изо всех сил талисман.

Человеческий голос прорвал завесу лисьей магии. Дракон вздрогнул, просыпаясь от долгого сна. Рычание эхом разнеслось по Долине:

– Ты, коварное создание, лживое и хитрое, околдовала меня и радуешься, что я забыл свой долг перед Небесами?

– Дураком был, дураком останешься. Я изведу тебя, дряхлый старик. Развесил уши, кто тебя полюбит? Кому ты нужен? – Кумихо смеялась над драконом, знала, что жестокие слова ослабят его.

Они двинулись одновременно. Тигр прыгнул. Дракон ударил. Хвост Кумихо мелькнул в воздухе словно сабля. Кровь на снегу. Пар, поднимающийся от нефритовых чешуек. Запах горящего меха. Время растягивалось, как шелк, и бесследно исчезало в круге бытия.

Соджун закрыл уши руками, но не мог заглушить адские звуки. Разрывы. Разрывы. Крики, которые могли быть ветром, но не были им.

Снова тишина. Глаза дракона прояснились. Зеленые, как весна после зимы. Как возвращение жизни. Опасность еще не миновала, схватка продолжалась. Кумихо менялась с каждой секундой. Двигалась как тень, пропуская удары своего угасающего сердца. И в последнем рывке она выбросила хвост к опостылевшему наследнику, стараясь уничтожить его своей магией. Но тигр и дракон одновременно заслонили его и кинулись на лисицу как две стихии – огонь и буря. Раздался звук, похожий на разрыв шелка. Кумихо рухнула на окровавленную землю и прошипела:

– Ты думаешь, что победил? Я вернусь за тобой.

Глава 30. Жизнь продолжается и без пальцев

Соджун, Казахстан, 1966 год

Соджун удивлялся, что продолжает жить. Странная штука жизнь. Короткая и страшная. Казалось, что нет конца и края, а она – бац и обрывается. Где Роза? Спряталась от него? Жива ли?

Он думал и думал над этими вопросами, не мог вырваться из круговорота мыслей о любимой девушке, стал похож на угрюмого старика. Затвердевшие уголки губ, прежде лукавые и смешливые, почти не двигались, глаза застыли и смотрели в одну точку, где Небо вновь окрасилось в серый цвет. Круг, разорванный Розой, опять сомкнулся. В мучительных терзаниях он нашел для себя решение: не надо дергаться и сильно радоваться, достаточно дышать ровно и не прыгать, несчастье караулит счастье.

Дверь открылась. Наверное, медсестра. Она всегда пыталась рассмешить больного. Игриво шевелила бровями, выкрашенными сурьмой в черный цвет, и говорила одно и то же:

– Чай не пьешь, откуда силы берешь? Бола джан^[51], поднимайся.

– Встаю, – и поднимался, чтобы не слушать веселых причитаний.

Обычно медсестра шумно двигалась по палате: открывала с треском окно, била полотенцем по рамам, выгоняя жирных мух, цокала и забирала едва тронутую еду. Но сегодня он не слышал шороха ее атласного платья, она почему-то стояла молча. Соджун удивленно открыл глаза. Вместо медсестры увидел Василису.

– Привет, беглец!

– Привет.

В полной тишине они смотрели на кусочек рафинада, облепленный мухами. Потом он попросил ее выйти на время, чтобы одеться.

– Зачем выходить? Лучше помогу тебе.

– Штаны я в состоянии сам натянуть.

Василиса покраснела, но с места не тронулась.

– Глазей, если тебе нравится.

– Нравится! Нравится смотреть на бессовестного человека? Думал, что спрятался от всех?

– Как нашла?

Василиса бросила на него гневный взгляд. Что он себе позволяет? Отвратительный тип. Строит из себя мужика, а на самом деле сопляк, молокосос. Выдав самые оскорбительные слова, села по-хозяйски на кровать и наблюдала, как он натягивает спортивные штаны.

* * *

Василиса вспоминала, как Соджун вернулся из поездки в Казахстан и сказал, что помогал матери на луковом поле. Сил не было смотреть на его метания: бегал в поисках пропавшей Розы. Майской розы, ставшей колючей, когда не получилось так, как она желала. Как она могла бросить его, Василиса не понимала. Бросить после того, как они почти стали мужем и женой! Василиса с ужасом ждала той минуты, когда влюбленные объявят о своей помолвке. Но вдруг майская дева исчезла. Пропала, сгинула. Может быть, мольбы Василисы подействовали?

Ей вдруг пришло на ум, как она с детства бегала за ним. Ждала на улице и с тоской смотрела в ту сторону, откуда он появлялся. Другой дороги не было. Узкая улочка шла от его дома мимо окон Фили и забора, где она пыталась его подкараулить. Если ее маневр удавался, они перекидывались короткими фразами и разбегались. Да, что уж тут скрывать, она бегала за ним. Так говорили про девочек или мальчиков, влюбившихся в кого-либо. Бегала и не стеснялась.

Даже в дурацкое швейное училище поступила из-за него. Джун, как она его называла, не замечал ее страданий. И надо же случиться такому, что в одной группе с ней оказалась эта бездомная, из приюта. Мать говорила, что корейцы не отдают своих детей в детдома или в интернаты. Как же Роза очутилась там? Непутевые мать с отцом попались? Как бы то ни было, но Соджун выбрал девушку из детдома, а не Василису. Почему Роза? Отвергнутое сердце задавало этот вопрос бесчисленное количество раз, гнало к зеркалу рассматривать узкие глаза и щеки в форме тыквы. В отчаянии Василиса химическим карандашом провела линию на веках, подправила овал лица и с трудом подавила желание раскроить его ножницами и заново сшить. Как жаль, что до смерти ей суждено носить свое ненавистное лицо. Из-за переживаний она перестала есть и стала почти прозрачной. Когда приехала домой, родители переполошились, а мать отвела ее в сторону и спросила, не беременна ли дочь. От обиды Василиса заплакала и грубо ответила, что, к сожалению, не смогла это сделать.

Василиса приехала в Коканд и ужаснулась: Соджун исчез. Сердце ее сжалось от страха: вдруг он нашел Розу и уехал к ней? Бросилась к Филе, который зло закричал, что он не шестерка, что ничего не знает и знать не хочет. Мастер, которому она надоедала вопросами о Соджуне, в один из дней ответил, что парень наконец-то нашелся. Не раздумывая, она приехала к нему в больницу. Сидела рядом и плакала, глядя на худое лицо, серое и безжизненное.

– Спасибо тебе за все, Вася!

– Чего ты прощаешься со мной?

Соджун вдохнул побольше воздуха и заговорил. Василиса встала, когда он замолчал. И медленными шагами, словно ноги не умели ходить, вышла из палаты и закрыла дверь. Что делать? Насильно мил не будешь.

* * *

Он вернулся к маме, жил с ней, как до того. Но толку от него не было. Чем он мог помочь? Работать на железной дороге теперь не представлялось возможным – инвалид, без пальцев даже гайку в руках не удержит. Розу он так и не сумел отыскать.

Ближе к весне в гости заявилась старшая сестра и стала разговаривать с Соджуном, словно не она устроила бессовестный спектакль с болезнью матери. Провела ладонью по его волосам, типа погладила, и начала:

– Чем ты хочешь заниматься? Надо выбирать профессию, ведь на железной дороге работать не сможешь. Давай в культурно-просветительский техникум? Ты же любишь читать! Сиди себе в библиотеке и читай на здоровье.

– Вам захотелось культурного брата?

Сестра сделала вид, что не услышала, и продолжила говорить, что поможет ему подготовиться к вступительным экзаменам.

Соджун подумал и согласился. И очень скоро раскаялся: он испытал на себе жестокость старшей сестры, такую же, какую она проявляла и по отношению к средней. Она заявлялась домой после работы и занималась с ним. Заставляла перечитывать, писать, записывать и отвечать на вопросы. За окном слышался шум воды в арыке, голоса детей, доносился запах цветущей акации. Нубя^[52], так обращался он к ней теперь, сидела рядом и, как коршун, наблюдала за ним. Сбежать не получалось. Приходилось учиться и терпеть сестру, которая так жестоко обошлась с ним. Возомнила себя главной; забыла, что по корейскому закону глава семьи – сын, а не дочь.

Нубя оказалась хорошим режиссером, поставила отличную пьесу с трагическим финалом. А вообще, стоит ли жить, если все вокруг предатели? Близкий друг сталкивает его на полном ходу из вагона, любимая девушка сбегает, мать, самая честная женщина на свете, обманывает родного сына. Про сестру можно не говорить вообще. Кто остался рядом?

Василиса. Она писала ему письма, он рвал их, не читая. Потом привык. Стал читать. Ничего интересного. Она просто делилась новостями. Чем занимается, сколько заказчиц у нее, какие фасоны на пике моды в этом сезоне. Вскоре он сам уже заглядывал в почтовый ящик, ждал письма со знакомым адресом.

Самое интересное случилось в конце лета: Соджун поступил на заочное отделение в Чимкентский техникум культуры и просвещения. Повезло устроиться на работу в городскую библиотеку, а в конце сентября Василиса приехала к нему в гости. Мать носилась с ней: из знакомой семьи, скромная, умеет шить и хозяйка отличная; задавала девушке вопросы, спрашивала про родителей и знакомых, кто остался в корейском поселке, не собирается ли она замуж. Василиса отвечала и поглядывала на Соджуна, желая побыть с ним наедине. Ему приходилось спасать гостью от неуемной матери, перешедшей уже на другие темы.

Сентябрь прошелестел пожелтевшими листьями, напоминая Василисе, что пора и честь знать. Она уехала, оставив сердце в доме, где жил любимый мужчина. Иногда ей становилось обидно: почему он не смотрит на нее, как на Розу? Со дня своего приезда Василиса ждала, когда с его губ сорвется вопрос о той, другой, но этого не случилось. В сердце у девушки затрепетала надежда: Соджун, ее Джун, забыл свою первую любовь. Как ей хотелось провести ладонью по его лицу, поцеловать шрам, где когда-то были пальцы левой руки. В день отъезда Василиса смеялась, но глаза оставались грустными: ей не хотелось возвращаться в свой мир, холодный и пустой.

– Пора тебе подумать о женитьбе. Давай посватаемся к Василисе? – Мать умоляюще смотрела на сына.

– Как хотите, – ответил он, продолжая читать книгу.

Глава 31. Василиса и третья эпоха по лунному календарю

Соджун, Казахстан, 1967–2007 годы

И наступила другая эпоха. Тихая и спокойная, без скандалов и криков. Так жили когда-то их соседи, семья Фили, которого он ампутировал из своей жизни. Ампутировал и простил: стало легко и просто. Подумаешь, детские разборки. Парень неплохой, но так сложилось, и не надо в этой загадке искать ответ, лежавший на поверхности. Друг добивался Василисы, надо было помочь ему, а не высмеивать. Вот и получил по заслугам. Да, ему отрезали пальцы: вместе с этим произошло перерождение в обычного мужчину. Ему больше не хотелось быть особенным, доказывать, что он – наследник большого рода с нунчи и зернышком памяти за ухом. Возвращаясь к жизни, проведенной в поселке среди черных песков, удивлялся, как правильно существовали корейцы в своем маленьком обществе, созданном ими по понятиям чести, привезенным из страны за рекой Туманган.

Когда-то давно приезжала к ним в гости старшая сестра отца, уговаривала родителей и брата перебраться в корейский колхоз «Северный Маяк», где жила с детьми. Оказывается, колхозникам выписывали трудодни, давали зарплату, там была своя школа и больница, даже собственный клуб. Можно купить плановый дом и жить спокойно, а не глотать черную пыль.

Дед внимательно выслушал дочь и твердо ответил, что колхозы – политическая выдумка тех, кто депортировал корейцев в дикие места на гибель. Депортировал без суда и следствия. Что хорошего могут Советы придумать? Заставить работать на власть? Отец Соджуна грубо ответил сестре, что они не бараны. Насильно переселили с насиженных мест, создали коллективное хозяйство, чтобы заставить вместе батрачить. Нет, лучше жить в поселке с ветром и черными песками, но не склонять ни перед кем головы.

Интересно, если бы они тогда переехали в корейский колхоз, смогли бы избежать беды?

* * *

Соджун удивлялся. Прошло время, и он перестал стесняться своей искалеченной руки без четырех пальцев. По кромке ладони, как вдоль берега моря, тянулась слегка изогнутая линия и примыкала к основанию большого пальца, похожего на маяк. Ориентируясь на его невидимый свет, наследник рода Чан старался удержаться на плаву. Соджун женился. Мать выручила неплохие деньги за урожай лука и сыграла сыну свадьбу. Жених и невеста стояли рядом и слушали поздравления. Василиса светилась от счастья.

Мать стала жить вместе с ними, молодая сноха наладила с ней ровные отношения: не перечила свекрови, поступала так, как велено корейским невесткам, старалась, чтобы в доме царил мир.

Соджун получал пенсию по инвалидности и продолжал работать в библиотеке. Василиса брала на дом заказы и обшивала городских модниц. У нее появились знакомые в магазинах, и она перестала стоять в очередях за дефицитными товарами. Словом, жизнь наладилась. Соджун не позволял себе возвращаться в прошлое. Но иногда ему становилось нечем дышать, он нырял в детство. Вспоминал и улыбался глупому мальчику, сценой жизни которого был пустырь. Пустырь в маленьком поселке среди черных песков для депортированных корейцев.

Он смотрел на воды Балхаша и успокаивал себя: много ли надо человеку? Есть крыша над головой, он почитает мать и старается не обижать женщину, которая стала ему преданной женой. Но в последнем отрывке жизни все опять оборвалось.

Умерла мать. Дом опустел без ее шуток и смеха, задора, сохранившегося в ней до последних дней. Соджун вспоминал, как ее хоронили. По обычаю умершей подстригли ногти на пальцах обеих рук, короткие обрезки сложили в маленький мешочек и вложили в ладони. Они ехали на кладбище, когда он воскликнул: «А мне что стричь будут?» Раздался хохот. Все смеялись, глядя на его искренне недоуменное лицо, даже слегка испуганное.

Следом заболела жена. Диабет развивался так быстро, что она не успевала приходить в себя. Он разрушил Василисе почки, печень, забрал зрение и взялся за пальцы ног.

Соджун боролся за них, стараясь избежать ампутации. Как дед Сэнсей когда-то колдовал над зельем, так и он достал мумие и разные травы, чтобы крепким настоем обрабатывать жене раны.

Врач не поверил своим глазам, когда кровоточащие язвы начали затягиваться. И тот же врач утешал его, когда правую ногу Василисы ампутировали по колено. Соджун плакал. В какие дебри завела его судьба, подмигивая всякий раз, когда наказывала и заталкивала в трясину с бедами? Он подлизывался к ней, старался стать хорошим мужем, добропорядочным сыном и чутким братом, проглатывал злые слова о несправедливости, но она все равно оставалась жестокой.

С утра Соджун выносил из кухни свежезаваренный чай, разливал в маленькие чашечки и рассказывал разные байки из прошлого. Так старался, чтобы жена хоть на минуту забыла о своей болезни; показывал большим пальцем на ее ампутированную ногу и смеялся:

– Мы такая парочка: баран да ярочка; как будем сегодня бараться?

– Что-что? – вскидывалась Василиса, ожидая подвоха от мужа.

– Обязанности супружеские выполнять.

Она всматривалась в него почти слепыми глазами, потом размахивала смешно руками, дескать, одурел, на старости лет.

– Слушай, теперь мы с тобой дружнее, чем в медовый месяц: я стал твоим поводырем, а ты моим слуховым аппаратом.

Как-то Василиса увидела мужа с книгой о вкусной и здоровой пище. Большим пальцем, оставшимся на левой руке, водил по странице и разглядывал яркие блюда, от одного вида которых у нее потекли слюни.

– А я гадаю, отчего ты стал так вкусно готовить.

– Да, хорошая книга, поварским искусством можно овладеть и без образования.

Соджун готовил мясные блюда: котлеты, шницели, рулеты, буженину. Удивлялся, что в такой большой книге не нашлось места для корейских блюд. И на свободных листах записывал рецепты: как готовить кимчхи, соевую пасту, салаты из овощей и диких трав. Когда пустые места оказались заполненными, он купил ученическую тетрадь в линейку и написал о женьшене, о способах его употребления; разнообразил рецепты легендами, которые слышал в детстве от бабушки.

По субботам закупал продукты, выстаивая дикие очереди в магазинах. Тащил домой сетку, где в суповом наборе из костей иногда лежал кусок мяса, доставшийся по блату. Он умел из всего добытого приготовить вкусное блюдо, угадывая количество масла и воды, томата, картофеля и всего того, из чего состоят супы и второе. Ему нравилось смешивать специи: щепотку того, щепотку другого. Оставшиеся шесть пальцев вобрали в себя двойную, нет, тройную чувствительность потерянных.

Научился печь пироги. Ставил дрожжевое тесто по рецепту из той же книги, готовил начинку и начинал лепить. Тесто пищало, он улыбался, вместе с ним улыбалась Василиса. Соджун не хотел думать, что радость их убогая, больная, запертая отсутствующими пальцами и ампутированной ногой в маленькой кухне – такой маленькой, что инвалидная коляска жены застревала в дверях. На блюдце аккуратно клал один пирожок и торжественно приносил Василисе: она медленно откусывала и жевала. Жевала долго, чтобы растянуть удовольствие, больше одного пирожка в день диабет не разрешал.

Как странно двигалось время! Задом наперед! Оно откатилось назад. Соджун постарел, и вместе со старостью учился делать первые робкие шаги в осмысленной жизни. Лицо его по-прежнему оставалось привлекательным. Время узаконило врожденную красоту, подчеркнув большие глаза, разлет бровей и совершенно правильной формы нос. Жена шутила над ним:

– Руку левую свою выставляй напоказ в очередях, где неизвестно чем занимаешься.

– Ага, ногу твою тоже, обрезанная моя.

Шутки, незлые подколки вытесняли ужас случившегося. Что же делать, жить-то надо. Ни разу они не сказали вслух ни одного слова о том, что не смогли родить ребенка. Возможно, он бы наполнил смыслом и светом их дни, но так случилось, что доживать пришлось вдвоем. Прежде, до своей болезни, Василиса носилась с мужем, как с сыном: купала его, одевала, кормила любимыми блюдами и угадывала малейшие желания. Она так старалась, чтобы ее любви хватило на двоих.

Книги, телевизор и хато – корейские карты – помогали добавлять в дни нехитрый смысл. Соджун просил Небо, чтобы на такой ноте время замерло в их квартире, чтобы краски не стали темнее ночи.

Но однажды он увидел тень. Тень у своего изголовья. Это случилось накануне его шестидесятилетия. Она задержалась на минуту, качнулась и медленно отпечаталась на потолке. Сердце ухнуло, гулко отозвалось в висках. Сразу вспомнил день, когда утонул отец. Тогда на совершенно чистом небе тоже появилась тень со странным очертанием. И предчувствие страшного захлестнуло его. Еще Филя не добежал до него со страшной вестью, а он знал: пришла беда.

И теперь проклятая тень вновь появилась. Почему перед его хвангаби – шестидесятилетием?

– Вася, – сказал он позже, когда успокоился, – я никогда не говорил тебе о главном.

– Так говори. – Жена прищурилась, пытаясь разглядеть лицо мужа.

– Я люблю тебя.

– Как же можно без любви прожить? – почти пропела она дрогнувшим голосом и опустила голову, пытаясь скрыть набежавшие слезы.

Василиса тщательно готовилась к предстоящему юбилею. Она грустила, что муж не примет поклоны от детей, которых бог не дал им.

И вдруг за неделю до хвангаби Соджун очутился в больнице. Когда он пришел в себя, Василиса заплакала, стала рассказывать, что с ним случилось.

На это он ответил:

– Подумаешь, захрипел и упал. Ничего же не отрезали.

– Не отрезали, – кивнула она и погладила его.

Не отрезали, а дышать без кислородной маски Соджун не мог. В один из дней, когда он отдыхал после лечебных процедур, дверь резко открылась. В палату ворвалась старшая сестра.

– Что ты разлегся? Спрятался от юбилея?

– Виноват, – улыбнулся детской улыбкой и отвел глаза, чтобы не видеть ее дрожащие от страха губы.

– Нечего казенные харчи проедать, домой поедем.

И наступили дни, которые они не могли представить себе прежде. Сестра купала его, одевала, приносила чай из трав в маленькой чашке. Зять – муж сестры – устранял в квартире хозяйственные неполадки. Прибивал, стучал, прикручивал и щелкал выключателем в темном подъезде. Вечерами все вместе разглядывали старые фотографии, вспоминали родителей, свои детские шалости.

Две недели пролетели незаметно. Пришла пора прощаться. Сестра замедлила шаг перед машиной, посмотрела еще раз на брата. В старой футболке, обтягивающей живот, в выцветших спортивных штанах, в тапках на босу ногу он серьезно взирал на нее. И не было взгляда более горестного, чем этот.

Через три месяца они встретились опять. В новеньком сером костюме, купленном к юбилею, в белой рубашке и кожаных туфлях Соджун лежал, серьезный и спокойный. Над ним распростерлась невидимая тень того, кто должен был оберегать наследника древнего рода. Распростерлась и рассыпалась на мельчайшие частицы, чтобы в горестном раскаянии сопроводить своего повелителя в мир за облаками.

А сейчас покойный принимал свой четвертый стол, последний, который давал ему пропуск в царство мертвых, пропустив первый – асянди – в начале жизни и последний при жизни – хвангаби.

Над маленькими чашками с едой едва передвигалась потрепанная фигурка лисицы Кумихо с одним поджатым хвостом. Ей удалось нарушить закон четырех столов того, кто был потомком ее извечного врага. С ним было покончено. Но почему она не видела знаков, что род уничтожен полностью? Что изменилось за это время? Тревожась, Кумихо исчезла, пытаясь разобраться в изломах тайных путей, чтобы набраться сил и довести дело до конца.

Глава 32. Взрыв в аэропорту. Дракон – спаситель рода

Алекс, Бельгия, 22 марта 2016 года

Алекс катил два чемодана. Огромный и маленький. Что могла Лин натолкать в них? Камни? Но он катил их с улыбкой, а Лин вздрагивала каждый раз, когда чемодан подпрыгивал. Не фирменный, обычный, с иероглифами. Алексу хотелось спать.

– Вот сейчас зарегистрируемся и выпьем по чашке кофе, – сказал он и остановился перед услужливо распахнувшимися дверьми.

– Регистрация началась, идем к стойке, – нетерпеливо потянула его за рукав Лин, как будто от этого зависело время в пути.

– Девять часов с пересадкой в Лондоне, и мы на месте. Эх, я и высплюсь в самолете, – мечтательно закатил глаза Алекс.

Его желание сбылось. Он будет рядом с девушкой, в которую влюбился. Кроме того, ему очень хотелось увидеть Корею, свою этническую родину с обычными корейцами. Какие они на самом деле? Лин уже предупредила свою маму, что везет гостя из Брюсселя, рассказав ей о программе для зарубежных корейцев. Сдали багаж. У Лин, конечно, оказался перевес на пять килограммов, но женщина за стойкой кивнула, мол, все нормально. Механически проверила паспорта, привычным жестом прикрепила бирку на ручку чемодана и уткнулась в мерцающий монитор.

Довольные, что пять килограммов перевеса не принесли им дополнительных хлопот, молодые люди поднялись на второй этаж и прошли в кафе, заказали кофе и плюхнулись в кресла. Алекс коснулся руки девушки и спросил, о чем они шептались с бабушкой Марией. Лин шутливо прикрыла рот обеими руками, показывая, что не откроет тайну. Он стал выдвигать версии одну за другой и остановился на том, что бабушка просила не обижать ее любимого внука в чужой стране. Ему хотелось разговаривать с Лин и смотреть на нее.

К тому времени пассажиры наполнили зал ожидания. Только в аэропортах витает такая особая атмосфера радостного ожидания: еще чуть-чуть, и они взлетят над облаками. А пока негромкие голоса и предвкушение полета, той минуты, когда усядутся на свои места в широкие кресла и раздастся голос командира. Народа становилось все больше. Хорошо, что Лин выбрала столик на втором этаже, подальше от основной массы.

Алекс вчера уговаривал ее переночевать в отеле «Шератон», буквально в двух шагах от аэропорта, но она не согласилась. Молодец, хозяйственная, экономная. Из нее получится хорошая жена. Он был счастлив. Скоро сядут в самолет. Красивые стюардессы предложат обед. И потом посадка в аэропорту этнической Родины, о которой так много рассказывала бабушка. Алекс взглянул вниз. Со второго этажа казалось, что пассажиры передвигаются как по шахматной доске. Алекс увидел, как мужчина берет паспорт со стойки регистрации и со счастливым лицом поворачивается к женщине с ребенком: девочка лет четырех захлопала в ладоши и запрыгала на одной ножке. Мать погладила ее по голове, взяла за руку и прошла вперед, оглядываясь на мужа.

* * *

8:00

Пора идти на посадку. Где паспорта? Он только дотронулся до кожаной сумки на поясе, как раздался взрыв. Взрыв такой силы, что мир рухнул во тьму, словно кто-то нажал на кнопку сброса атомной бомбы.

«Что это?» – хотел спросить у Лин и застыл: как в замедленной съемке падали витражные окна, раскачивался экран с номерами рейсов, Лин завалилась на бок, поджав под себя левую ногу. Он кинулся к ней, но следующая взрывная волна потащила его за собой, кромсая тело на куски; волокла по стеклам, подняла вверх и швырнула вниз. Наверное, в адский котел, потому что боль стала нестерпимой.

– А-а-а-а! – захлебывался Алекс, раздирая себе грудь. Качнулся мунбэ в стиснутых пальцах, посыпался потолок, гарью наполнились легкие, здание разваливалось, обнажая стальную арматуру и перекладины между корпусами аэропорта. Что-то двигалось над ним – не огонь, не спасатели, нет. И вдруг до его израненного тела дотронулись прохладные руки матери, обворачивая раны в струящееся полотно.

– Ма-ма-а-а, – захрипел Алекс и провалился во тьму.

* * *

Дракон тревожился. Отчего чешуя с одной стороны туловища стала светиться? Что не так? Кто хочет до него достучаться? И в это время послышался голос белого тигра, погибшего в схватке с коварной лисой: «Наследник в беде». Неужели верный друг ожил? Только ему принадлежало грозное урчание, только он мог издавать такой рык. При звуках этого голоса душа дракона оттолкнулась от дна безысходности, встрепенулась и наполнилась утраченной мудростью. В долгих беседах с самим собой древнее существо не переставало удивляться: как под внешней красотой могли прятаться зловещие замыслы, как сладкие поцелуи и пышные хвосты усыпили его, дракона, поклявшегося охранять род. «Довольно размышлений», – приказал он себе, услышав обращение белого тигра. Очнулся, огляделся. Вокруг царило суровое молчание. Ни звонких голосов, ни запахов родной крови – только пепел, память и пустота. Нет Сэнсея, его сына и внука.

Зарычав от горя, дракон расправил крылья и полетел на поиски того, кто нуждался в его защите. Если он сможет выполнить свой долг, род Чан возродится. Эта мысль вдохновила дракона. Мощные крылья подняли его ввысь, тело обрело прежнюю форму, кожа покрылась новой чешуей. Круг за кругом глаза исследовали пространство, острый слух не пропускал ни единого шороха Вселенной.

И вдруг, когда он совсем отчаялся, душа его почувствовала сигналы и мерцание мунбэ. Крылья развернули его туда, где был наследник. Совсем скоро хранитель древнего рода увидел пламя, не драконье, другое, отравленное непонятными запахами, от которого сворачивались мощные легкие, сжималась гортань. Мунбэ подавал прерывистые сигналы из центра пожара. Ни минуты не раздумывая, дракон врезался в бушующий огонь и смог подхватить безжизненное тело, стремительно падающее вниз. Сердце древнего существа сжалось: это был наследник рода Чан, которого он пытался найти. Он мгновенно обхватил Алекса крыльями и взмыл вместе с ним над бушующим пламенем. Сильные когти на лету отдирали от своего мощного туловища пласты кожи вместе с чешуей и укрывали драгоценную ношу. Увядшие губы шептали молитву и просили небеса передать его жизнь наследнику. Кровь тянулась за ними, рисуя изгибы слоев времени, сквозь которые пробирался дракон с юношей, слившись воедино с безжизненным телом юноши.

* * *

Дыхание вернулось к Алексу. Вернулось и сознание. Удивился своему превращению в дракона, которое произошло как в мультяшном фильме. Он преодолел воздушные потоки и ворвался в первый круг времени, упал вниз вместе с грохотом молний. На небольшом расстоянии друг от друга плотной стеной, повторяя контуры его тела, летели облака. Вязкая масса качнулась и раздробилась на небольшие кусочки человеческой плоти. Голова, руки и ноги, грудь и туловище. Солнце брызнуло, накинуло на них желтые одеяния. Странные фигуры, словно слепленные из пластилина, задвигались и встали парами. Женщины, молодые и старые, со стертыми чертами лица.

Старик в шляпе из облака листал пожелтевшую книгу, потом зашевелил губами:

– Улетай. Это не твой круг времени.

– Ты не голоден? – затрясла половником сгорбленная старушка в черной, почти истлевшей юбке из сатина.

– Книгу нашел? – спокойным голосом поинтересовался мужчина средних лет, державший за руку женщину намного старше себя. Странную и проказливую старушку, моложе первой с половником. Она смеялась и показывала Алексу язык.

– Иди... – послышалось бранное слово. Он округлил глаза и полыхнул пламенем. – Глухой? Иди, я тебе сказала куда, – и повторила смачно три буквы.

Дракон до того растерялся, что спросил невпопад:

– Как дела?

– Х... дела, – повторила весело старушка и засмеялась, сворачиваясь и разворачиваясь всем телом перед грозным зверем.

Первая пара старших неодобрительно качнулась, услышав брань, и стала растворяться, превращаясь в одно густое облако.

Мужчина средних лет внимательно разглядывал прибывшего:

– Вот ты какой, спаситель нашего рода.

– Я не спаситель, – зарычал дракон-Алекс, но его уже никто не услышал. Небо стало ясным и пронзительным. Как будто расчистили дорогу для дальнейшего полета.

Дракон расправил крылья. Взмах, еще один, и он рванулся ввысь.

Рванулся ввысь, но почему-то тело скользнуло вниз. Словно кто-то невидимый нажал на пульт управления, изменил траекторию полета. Темноту разорвали искры из глаз, невидимая сила сжала голову, сплющила тело и втиснула его в узкую железную лазейку, начиненную стальными шипами. Ободранная кожа обвисла лохмотьями, закапала черная кровь, рисуя иероглифы. И в ту минуту, когда его словно размазали невидимыми жерновами, он вырвался из тисков, жадно втянул воздух и открыл глаза. Туловище медленно покрывалось обновленной разноцветной чешуей, хвост разглаживался и выпрямлялся. Дракон родился заново. Новорожденный зарычал, расправил крылья и полетел.

Второй круг времени состоял из густых и однородных облаков. Под ними лежало небо, над ними сверкало солнце. Крапинками тускнели серые цвета, вытесненные из радужного окружения красного и зеленого.

Дракон глубоко вдохнул и удивился знакомому запаху, сохранившемуся в его памяти: так пахнут деревья, когда наступает бабье лето, когда природа не умерла и жива связь с землей; еще есть энергия в солнечных лучах, которые светят, но греют уже меньше. Ровный свет – так бы он назвал второй круг времени. Вот-вот должны появиться его обитатели, надо подготовиться к знакомству с ними. Не успел дракон додумать свои мысли, как раздался смех.

До невозможности красивая женщина, почти подросток, неслышно подплыла к нему:

– Привет, золотце мое!

– Золотце?

– Еще не время тебе быть с нами.

– Дадим ему по шарам и выпишем шейной мази, – лукаво засмеялся мужчина и ткнул дракона длинным большим пальцем левой руки. Единственным, на месте остальных бугрился застарелый шрам. Левое плечо было ниже правого.

– Хватит тебе пугать ребенка, – замахала руками женщина рядом с ним. Она сидела в инвалидной коляске из облаков.

Дракон удивился странной парочке: у него нет пальцев на левой руке, а у нее – правой ноги до колена. Она прищурилась, пыталась разглядеть гостя, в то время как мужчина разминал воздух и с удовольствием вдыхал, выпуская из носа кольцами струйки, похожие на табачный дым. Из-за них, стоя чуть в стороне, Алекса разглядывала та молодая женщина, встретившая его, прекрасная как роза, скромная и застенчивая.

– Мои девочки. Не удивляйся, души не умеют ревновать, они принимают прошлое и настоящее. Роза с Василисой дружны, как прежде, в дни нашей юности. Разболтался я, старый дурак, а время не ждет. Вали отсюда, не то мы тебя зажарим. Я люблю драконьи ребрышки, – опять захохотал мужчина и пнул его изо всех сил по хвосту, из-за чего дракон прорвал плотное кольцо времени и кубарем скатился вниз. Во все стороны яркими брызгами разлеталась чешуя с капельками красной крови, оголяя его беззащитное тело.

Дракон-Алекс пошел на посадку: сдавило уши и затошнило, как случается при перепадах атмосферного давления. Вот-вот сердце захлебнется от нехватки воздуха. И в этот момент перед его глазами всплыла яркая картина:

– Не поступай, как я. – Смеющийся мужчина, вытолкавший его пинком за плотное кольцо времени, грустно показал на себя единственным пальцем на левой руке.

– Кто ты? И как ты поступил?

– Я – отец твоего папы. Когда-то бросил беременную женщину с ребенком и до сих пор не могу простить себя. Знаешь, невеселое это дело: казниться на небесах. Не повторяй моих ошибок. Слушай свое сердце. Традиции, обычаи, советы родственников важны, но жизнь твоя, и тебе ее жить. Слишком послушный теряет все. Не бросай своего сына. Сегодня ты прорвался сквозь слои времени и получил от нас кровную силу. Ты освободил мужчин нашего рода от проклятия лисицы, раскидавшей свои хвосты во всех поколениях. Наконец-то они уничтожены.

Старый дракон бережно вернул Алекса в прежнее тело и доставил его на землю:

– Я не прощаюсь с тобой. Возвращаюсь на свое место во Вселенной и буду оберегать тебя и твоих наследников. Помни о том, что сказали тебе на Небесах.

Глава 33. Иван в поисках кузена

Алекс, Бельгия, 2016 год

Большой дом стал похож на штаб-квартиру. На кухне громоздилась в раковине грязная посуда, стены пропахли кофейным запахом. Дед с утра готовился к поездкам, изредка поднимал руку, как регулировщик на перекрестке: стоять, не прыгать выше головы, не накручивать дурные мысли. Он обзванивал организации, имеющие отношение к спасению жертв теракта. Почти каждый день они пытались пробраться на территорию аэропорта, оцепленную несколькими рядами полицейских. Кружили часами, чтобы выудить хоть малейшую информацию. Беседовали с родственниками других пропавших, утешали себя надеждами на завтрашний день. В конце недели приехал Иван:

– Собирайтесь. Я нашел его.

– Где? – Бабушка соскочила с места и опять села.

– А Лин? – спросил дед.

– Живы оба, скоро увидите. – Иван коротко, обрывистыми фразами отвечал на вопросы. – Лин отделалась переломами в нескольких местах. Представляете, зацепилась каким-то образом ногой за барную стойку. В гипсе до колена, но спаслась.

От Хасселта до Лёвена ехали почти час. Фары разрывали туман, неизвестно откуда появившийся в марте. Иван вел машину, рассказывал и вспоминал.

* * *

Лист со списками больниц в брюссельском округе оказался достаточно большим. Он боялся, что работники скорой помощи в спешке допустили ошибку: неточно отметили, кого и куда привезли. В регистратуре просматривал фамилии, затем заходил в палаты, где лежали пострадавшие без документов. Не пропустил даже морги. В прежней жизни Ивану и в голову не приходила мысль, что он будет объезжать больницы, искать Алекса. Кем был Алекс для него? Кузен по родству, двойник по духу, часть его почти во всем. Переживал бы он больше, если бы в их жилах текла родная, совсем родная кровь?! Он повторял одни и те же фразы:

– Ищу брата. В момент взрыва находился в аэропорту Брюсселя. В Завентеме.

– Фамилия, имя, возраст? – сочувственно отвечали ему и извинялись с виноватым видом, потому что не могли помочь.

Алекс для мира оказался такой песчинкой, что его исчезновение никак не отразилось на ярких солнечных бликах, пляшущих по зеленой листве, на автомобилях, проезжающих со скоростью выше дозволенной, на лицах прохожих, радующихся теплым дням. Это только у Ивана вместо сердца появилась черная дыра, куда провалились прежние забавы с Алексом, мечты и бесконечные разговоры о будущем. Нереальность. Нереальность места, времени и событий, где оказалась семья. Исчез один человек, и мир для них перевернулся. Бедный, где он сейчас? Может быть, валяется с раскроенным черепом под обломками бетона? И дышать ему нечем? Картины, одна страшнее другой, мелькали перед глазами. Где их хваленая европейская система контроля? Где новейшие технические достижения? Пронесли столько взрывчатки, что здание аэропорта взорвали за считаные минуты. Иван метался. Лицо с нахмуренными бровями подергивалось, нервный тик не отпускал ни днем ни ночью.

Он не любил разговаривать, но с Алексом мог трепаться бесконечно. Всегда рядом. Одинаковые горшки, по которым они дубасили кулачками в детстве; разноцветные мыльные пузыри, запущенные со второго этажа; одинаковые спаленки с игрушечными самолетами на потолке и миллион звезд на небе. Жизнь без Алекса и его дурацких приколов лопнула, как мыльный пузырь из детства. Именно в эти дни Иван сделал для себя вывод: дороже родных нет никого на белом свете. Он объезжал больницы, список их редел и вызывал жуткий страх в душе.

Лифт, длинный коридор, поворот, еще поворот, подошел к отделению, куда его направили в регистратуре. Врач в синем халате выслушал путаное объяснение Ивана. Серое от усталости лицо напряглось. Нахмурившись, он пытался понять посетителя, затем кивнул и провел его в палату, расположенную в конце коридора. Кривые линии на мониторе у изголовья Алекса то поднимались вверх, то падали. Красные точки, как сигнал бедствия, пульсировали и просили о помощи. На кровати вытянулась безжизненная фигура того, с кем Иван провел лучшие годы, кто стал ему больше чем кузеном. И он не мог понять механику отторжения родства. Как родственники со временем становятся почти чужими? Одни корни, одна кровь, одна линия дробилась на колена. Первое, родные братья и сестры от одних родителей. Второе, дети первых на шаг становились дальше, разбавленные притоком чужой крови. Третье, дети вторых едва знакомы друг с другом. Когда-то он вместе с Алексом смеялся над тем, что в древней Корее помнят родство до сорокового колена. Если вдуматься, это правильно: корни одинаковые и кровь одна.

Интересно, если Алекс приходился бы ему родным братом, стал бы роднее? Каково это – иметь родных братьев? Иван этого не знал и не сожалел, потому что Алекс заменил ему всю родню от первого до сорокового колена. И сейчас он не может потерять его.

– Что с ним?! – закричал Иван и посмотрел на врача.

Пытаясь сдержать слезы, он часто-часто заморгал. Как такое могло произойти? В мирное время, в самой спокойной стране, как уверяли родители, случился террористический акт. Взорвали аэропорт с пассажирами. Место, в котором чуть не погиб брат, больше всего возмущало Ивана, словно ему полегчало бы, если Алекс пропал бы где-нибудь в джунглях.

– Служба спасения обнаружила его на крыле самолета на аэродроме. Он вылетел, по всей вероятности, со второго этажа. – Врач посмотрел на часы, нажал какую-то кнопку, и монитор замер, почернел.

– Вы отключили его?

– Да, время вышло.

Иван заплакал навзрыд, громко и безостановочно.

Врач ничего не сказал: такое часто случается с родственниками больных.

– Чел, я не умер! – вдруг раздался знакомый голос.

Голова Ивана дернулась от неожиданности, он растерянно смотрел то на врача, то на кровать, то на монитор.

– Чел, я не умер! – опять раздался голос Алекса.

– Ты жив?

– Не плачь, все окей!

В палате наступила тишина. Затем Иван гневно закричал:

– Как же ты достал меня своими приколами! Не, у меня на тебя реально аллергия: сопли потекли.

– Ну да, деревья цветут и все такое прочее.

– Для мертвеца ты слишком болтлив!

Алекс дернулся и стал икать. Иван остановил поток ругательств: радоваться надо, а не орать. Они взглянули друг на друга и захохотали.

Алекс не умер во время взрыва. Ему не оторвало руки или ноги. Не искалечило тело или лицо: совершенно целый и почти невредимый, в полном сознании и здравом рассудке, он находился в госпитале. Врачи оказались не в состоянии понять, как такое могло случиться. Вылететь из окна второго этажа, приземлиться на крыло самолета и не получить ни одной царапины. Кратковременная потеря сознания и перелом большого пальца на левой руке казались сущими пустяками.

– Вы родились в рубашке. Удар такой силы, и ничего не сломано, кроме пальца. МРТ не показало изменений во внутренних органах и в головном мозге. Можете праздновать второй день рождения. Но в рану на переломанном пальце попала инфекция, возможна гангрена. Если справимся с ней, то избежим ампутации.

Когда за врачом закрылась дверь, Иван заорал:

– Ты идиот?! Почему не позвонил домой? Тебя точно убьют.

– Дозвониться не мог. Как можно так долго трепаться по телефону?

– Придурок, тебя искали.

– Да, он такой, – раздался голос, на который разом обернулись братья.

В дверях стояла Стефани. Свет освещал мягкие линии тела, потерявшие резкость, округлившуюся грудь и черты лица, излучавшего особенную нежность и женственность.

Она посмотрела на Алекса долгим взглядом и возмутилась:

– Ты с ума сошел, чуть сына не сделал сиротой!

– Какого сына?

В палате наступила тишина. Затем Стефани выдохнула ответ, и Алекс опять ничего не понял, заблудившись во времени и в действиях.

Глава 34. Тайны Большого дома

Алекс, Фландрия, 2016–2020 годы

Большой дом стал тихим и боязливым. Разговаривали вполголоса, словно боялись спугнуть счастье: Алекс выжил. Беда обошла стороной, но случившееся потрясло всех. Даже словоохотливые кузины посерьезнели, словно повзрослели на несколько лет. За пять дней неизвестности мир для них перевернулся. Как так? И сложнее всего было делать вид, что ничего не произошло. Им казалось, сейчас Алекс распахнет дверь, войдет, шумно кинет на пол шуршащие пакеты с подарками и крикнет, вытирая пот со лба:

– Налетай!

– А-а-а! – зазвенят колокольчиками голоса девочек, и поднимется невообразимый галдеж.

А пока домашние искоса поглядывали на настенные часы и торопили стрелки, застывшие на месте. Уже блестел каждый уголок Большого дома, уже вытерты не раз ложки, вилки и ножи, поправлены тарелки на белой скатерти, срезаны цветы в палисаднике и поставлены в вазу, а гостя нет и нет. За окном виднелась напряженная фигура деда, поглядывающего на ворота. Но вот он застыл на минуту, затем медленно, словно разучился ходить, пошел вперед.

На пороге, в апрельских солнечных лучах стоял Алекс. Минута оцепенения сменилась взрывом.

– А-а-а! – Невообразимый галдеж таки поднялся: радостные возгласы, выкрики, смех и слезы.

Он сгреб в охапку девочек, засмеялся и щелкнул каждую по носу. Затем медленными шагами, как минуту назад двигался дед во дворе, направился к бабушке и дедушке. Обнял и прижался к ним, как маленький.

– Спасибо, что живой, – едва слышно проговорила бабушка.

– Да, молодец, – откликнулся дед вместо Алекса.

– Алекс, что случилось с тобой? Можешь нормально рассказать?

– Только после обеда, – прервал вопросы твердый голос бабушки.

* * *

Алекс сидел в кресле и хмурился, вспоминая детали случившегося. До сих пор перед глазами стояло сонное выражение, застывшее на лице бармена. Его замедленные движения, чашка кофе в полных пальцах и любезный взгляд, затянутый пеленой усталости. Интересно, выжил ли он? Когда обрушилось здание, на втором этаже находились Алекс, Лин и бармен. Дикая боль после взрыва и нереальные видения. Стоит ли об этом рассказывать? Вдруг бабушка потащит его к психиатру на обследование? Но если вспомнить сцену в больнице? Короче, наверное, надо все рассказать. И когда, если не сейчас? Он медленно сделал глубокий вдох и заговорил. По окончании в комнате воцарилась полная тишина.

– Кто они – старик в шляпе с пожелтевшей книгой, сгорбленная старуха с половником, мужчина средних лет со старухой, странной и проказливой, пожилой мужчина с одним пальцем на левой руке, его ровесница без ноги в инвалидной коляске и молодая женщина, очень красивая?

– Чел, похоже, ты тронулся умом. – Иван испуганно разглядывал Алекса.

– К психиатру на прием, я не шучу, – тревожно произнесла Виктория.

– Побывал в другом мире?

– Клиническая смерть!

– Круто!

Но бабушка заплакала. Скомкала носовой платок и попыталась успокоиться, затем вздохнула и начала говорить. Нахмурив лоб, вспоминала прошлое. Иногда улыбка озаряла морщины на лице, иногда, широко открывая глаза, она кивала сама себе, словно находила ответы на давние вопросы, не разгаданные в прошлой жизни. Горькая история девочки, родившейся в черных песках, казалась слушателям фантастической. И бабушка Мария из истории тоже – она не могла быть такой жестокой. Многое им было непонятно, но они боялись спрашивать.

– Мой отец был наследником в семье. Конечно, после его женитьбы ждали, когда родится новый. Но трижды рождались девочки. И только четвертым появился на свет сын, мой брат Соджун. Он рос слабым и чуть не умер, когда ему исполнился один год: потерял сознание прямо во время праздника асянди, не приняв первый свой стол.

После смерти отца Соджун поступил учиться в ПТУ – профессионально-техническое училище для тех, кто получил восьмилетнее образование. Он хотел стать машинистом, чтобы помогать матери. Затем влюбился и решил жениться. Ему исполнилось восемнадцать лет. Мы не разрешили. – Бабушка Мария помолчала и добавила: – Я не разрешила. Почему? Он – старший сын. Ему надо было жить с матерью и помогать ей. Так было принято в корейских семьях. Потом случилась беда. Во время практики его нашли на железнодорожных путях. От смерти спасли, но ампутировали пальцы на левой руке – все, кроме большого. Девушка, на которой он хотел жениться, исчезла. Бедный Соджун горевал, еле выбрался из депрессии. Мама переехала с ним и остальными детьми в другой город. Спустя какое-то время он женился на девушке из поселка, с которой был знаком с детства.

Тебе посчастливилось выжить и увидеть членов нашей семьи, отбывших на Небеса. Ты познакомился со всеми своими предками. Старик в шляпе и старуха с половником в черной сатиновой юбке – мои амя и абай, твои прапрадед и прапрабабушка. Строгий мужчина и веселая женщина – мои родители, она старше, потому что умерла гораздо позже мужа Дюнгира. Это твои прадед и прабабушка. Мужчина с одним пальцем – твой родной дед. Рядом с ним стояли твоя настоящая бабушка, красавица Роза, и жена деда, Василиса, на инвалидной коляске.

Помолчав, бабушка Мария решительно продолжила рассказ:

– От Розы на старый мамин адрес пришло письмо. К тому времени мама и Соджун, твой дед, переехали жить в Казахстан. Я открыла конверт. «Твой сын в детском доме города Коканда», – и больше ни одного слова. Конечно, письмо было от девушки, на которой мы не разрешили жениться Соджуну. Что делать? По корейским законам внебрачный ребенок остается незаконнорожденным. Позорное клеймо с него смыть невозможно. И, кроме того, я боялась, что в сердце мачехи не найдется любви к ребенку, родившемуся от соперницы, и жизнь моего брата опять будет исковеркана страданиями. Я усыновила сына Соджуна, забрала его из детского дома и вырастила, как собственного ребенка. Когда я решилась рассказать брату о своем ужасном поступке, судьба остановила меня: бедный мой братец заболел, оказался в реанимации. Мальчик из приюта, мой племянник – ваш отец. – Мария с трудом подняла глаза на Алекса и Викторию. – В надежде отыскать свою мать Розу он стал уезжать из дома. Про отца я ему ничего не сказала.

– Твой брат не знал, что у него есть сын?

– Нет.

Потрясенный дом погрузился в тишину. Алекс вышел во двор. Возле дедушкиного гаража ему почудилась тень. Он всмотрелся. В старом кресле сидела бабушка Мария. Прижав руки к груди, она смотрела в небо. И столько страдания было в ее безмолвной позе, что сердце Алекса дрогнуло. Сделав шаг из темноты, встал рядом с ней:

– Не казни себя. Ты хотела сделать лучше, жизнь была другой.

– Жизнь всегда одинакова. Сердцем надо жить, а не устаревшими законами и обычаями.

Они разговаривали тихо. Из приоткрытого окна доносилась негромкая музыка, наверное, Иван тоже не спал. Алекс пытался осмыслить услышанное. Бедный отец. Где он сейчас? Как Вика переживет эту новость? Конечно, она будет казнить себя за холодное к нему отношение.

Потом он обнял бабушку:

– Не переживай. Я люблю тебя.

* * *

В четвертую весну после всех событий рядом с Лин оказался Иван. Они идеально подходили друг другу, как две половинки одного целого. Лин сияла так, будто сделала крутой виток во времени и родилась заново. Она обрела нечто ценное, понятное ей одной.

Иван пригласил Лин в Большой дом во Фландрии. Отправил ей на электронную почту билет из Сеула в Брюссель.

Настал день вылета, и она ждала регистрации в аэропорту Инчхон. Кто-то задел ее плечом, слишком близко придвинувшись к ней. Лин повернулась к невоспитанному пассажиру.

– Аньон хасеё, – произнес нахал.

– Аньон хасеё, – машинально ответила Лин и рассмеялась, увидев нахала.

– Привет, – широко улыбнулся Иван. Он смотрел на нее такими глазами, что она растерялась и только сумела произнести:

– Ничего не понимаю.

– Сюрприз. И тебе вредно летать в марте любого года. Лучше поедем к Алексу и Стефани. Посмотрим, как они обустроились на новом месте. Кстати, бабушка передала подарки твоему любимчику.

Они ехали в такси и переговаривались незначительными фразами. Особых новостей не было, кроме той, что Алекс и Стефани решили остаться в Корее. Когда они объявили об этом, дедушка философски изрек:

– Колесо времени сомкнулось, все возвращается на круги свои.

– Мы должны разлучиться с Алексом? – возмутилась бабушка.

– Зачем разлучаться? – удивился внук. – Вы можете переехать к нам. В Корее не зазорно жить старшему и младшему поколениям вместе. Будешь заниматься поисками генеалогических корней нашего рода. Представляешь, ты сможешь узнать, где похоронены твои прародители, поклониться им. Составим заново чжокпо.

Алекс так говорил, как будто он был старше бабушки, знал лучше ее корейские обычаи и традиции.

– Гудури есть в вашем доме?

– Есть, но лежать на печи некогда. Мы ввели в меню твои блюда, так что придется надеть колпак повара и руководить рестораном.

– Ура-а! Мы будем приезжать в Сеул! – запрыгали от радости кузины.

– Я тоже хочу работать в Корее.

– А я учиться.

– А я сниматься в дорамах.

– А кто вам билеты будет покупать на все перелеты из Брюсселя в Сеул?

Похоже, настало время Большому дому переместиться в Корею, туда, где он и должен был быть.

* * *

Голоса внуков и детей перебивали друг друга, звенели и неслись за круг времени, очерченный когда-то их предками, и не боялись его нарушить. Мария вздохнула, подняла лицо к небу. Боль, столько лет державшая в тисках ее сердце, ослабила хватку.

В небе образовался просвет. Звезды расступились. Дали дорогу дракону, выплывающему из логова. Освободившись от Кумихо, дракон вернул себе прежнюю мудрость и величие. И в этом величии стал еще более мудрым, понимая, как важно охранять добро в потоке времени, возвращающееся на круги своя.