Name: Аэротаник
Author: Евгений Гузеев
ISBN: 978-5-91419-807-4

Евгений Гузеев
Аэротаник. Роман-кинокартина

Евгений Гузеев по образованию и профессии врач, а кроме того композитор, автор-исполнитель, литератор. Живет в Финляндии. Его музыкальное творчество представлено сотнями мелодий, песнями, балладами, романсами, музыкой для театра. Наиболее известен цикл его романсов и песен на стихи А. Ахматовой, а одним из последних серьезных проектов стал спектакль московского театра «Экспромт» с музыкой и песнями, написанными совместно с народной артисткой РФ Людмилой Ивановой.

Прозу начал писать еще в конце 90‑х годов, после попытки создания пародийного киносценария фильма «Аэротаник». Впоследствии синопсис сценария был значительно видоизменен проживающим во Франции английским сценаристом В. Олдриджем, но до экрана проект пока не дошел. Чтобы не дать пропасть первоначально задуманной истории, Евгений Гузеев решился переделать сценарий в роман. Представленные в книге произведения автора, как и «Аэротаник», насыщены пародийным юмором с необычайными приключениями и абсурдными ситуациями, а фантастические сюжеты, заглядывая в будущее, переплетаются с реальным историческим прошлым и любовно-лирической темой. Художественный перформанс Е. Гузеева дает читателю также возможность по-иному взглянуть на известные хрестоматийные события и, смеясь, переосмыслить ход истории.

Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»

Иллюстрации художника-архитектора Надежды Бронзовой

Константин – отец Надежды

– Нет, тут что-то опять не стыкуется.

– Прошу меня извинить, а вы попытайтесь не тыкать. Попробуйте на «Вы». Может получится? Извините, конечно, что так вот вклиниваюсь. Вы ведь вслух рассуждаете, а я тут рядом, хоть и случайно. Вот я и думаю...

– То есть, простите, как это? Не свы-ку-ет-ся, что-ли? Вы это имеете ввиду?

– Именно, именно. Вот то-то и оно. Э-э-э... Вы милейший веточку вот эту маленькую возьмите и в книжицу свою вложите, а то, неровен час, закроете и не найдете нужной странички. Так вот, шутки шутками, но если серьезно – от таких, братец мой, мелочей зависит многое. Вся жизнь наша поворачивается иным руслом, ежели не тем перстом на колокольню указать или нелепым и нестандартным каким-то таким узлом шнурочек на ботинке завязать. Тем более – слово. Тут ведь, брат, – о-йо-йо-й! Великая сила! Начальника какого-нибудь тыкните случайно, и все – карьера пошла другим руслом. А в отчете или докладе не то слово напишите – все, протокол составят. Даже если, к примеру, по мелочи взять – паспартишко какой-нибудь паршивый. Одну-две буковки измените ручечкой чернильной аккуратненько, эксперимента ради, ну вот хотя бы имя свое, например, переделайте на иное – и все. Могут и под белы руки взять. Нет, нет, вы не вздумайте... Это так, не совет, просто примерчик теоретический. А литература, пресса, юриспруденция, медицина, да все что угодно – одно неправильное словцо вылетело из уст или появилось на бумажке, а последствия всего этого – иной раз на несколько поколений хватит. Так-то вот оно и никак иначе. А вы собственно о чем? Какую такую проблему решаете? Или так просто отдыхаете, почитываете на природе, сидя на скамеечке? Если не секрет. Виктор Тимофеевич.

– Виктор?.. А-а-а.... Владимир Ильич. Очень приятно. Видите-ли, Виктор... Виктор Тимофеевич, судьба наградила меня весьма прозаическим ремеслом. Я по профессии грузчик, но это ничего не значит. Ваш покорный слуга, скажу вам по секрету, решил начинать новую жизнь. Пора, назрело. Вот стал даже библию почитывать и прочие мудрые книги. У меня вообще к старым книгам особое пристрастие. Будто тайна и ключ к разгадке соседствуют в них одновременно, и прошлое и будущее – все в одной строке. Зуд в моей душе; хочется себя, свои проблемы и нашу эпоху, многие ее проявления словно кроссворд разгадать и на все эти несуразности, шероховатости и парадоксы найти ответы в старых книжках. Роюсь в земле, так сказать, ищу корни и пытаюсь сопоставлять их с надземными плодами или хотя бы некоторые закономерности или аналогии надеюсь выявить. Концы с концами, так сказать, свести – как хотите. А то хаос некий в моих представлениях обнаружился. Ранее не было причины задумываться. Но вот появилась такая потребность вместе с первыми седыми волосками на этих висках. И, представьте, как эти замусоленные странички ни покрути, не сходится все вот так вот... ну... как хотелось бы. Кое-что – да, конечно. Но есть вещи, которые... В общем не стыку.... не свыкуется, как вы иронически изволили сказать. Но я надежду еще не потерял, нет – ищу. Разбираю корни этого, образно сказать, родословного древа.

– Ах вот оно что! Забавно... То есть занятно. Тогда я задержусь на минуточку, посижу тут с вами на скамеечке, ежели вы не имеете ничего против.

– Да нет же, напротив... Я даже рад общению. Тем более ваши оригинальные мысли...

– Да ладно, что вы, какая уж тут оригинальность. Не в оригинальности дело. Дело тут возможно совсем в другом. Хотя может показаться иной раз постороннему какому-нибудь человеку или, скажем, почудиться что-то оригинальное. Мы это понимаем. Но я ведь не навязываюсь, а если и кому интересен, то – извольте. Насчет корней и плодов – интереснейшая мысль. Действительно не так легко аналогии находятся. Вспомните картофель – полюбившиеся всем клубни и вспомните те пресловутые зеленые несъедобные шарики на картофельном поле. Что общего? Кое-что, может быть. А по вкусу? Да и вообще, надо ли в корнях, словно боров какой, рыться, ежели все вообще не этим объясняется. Тут ведь такие неожиданные вещи могут оказаться за всеми тайнами. И причем тут корни? Вот вы говорите, надежду еще не потеряли, ищите ответы. Действительно, надежда на пустом месте не появляется. Имя-то женское. Если она родилась, как человек, то от кого-то, значит. Должен быть как минимум отец. Где-то он есть, ее папочка, точно есть. Только вот где? Увы, он может оказаться в другом совершенно неожиданном месте и даже измерении, чем вам кажется. Собственно, отчего же это мы сразу в дебри-то? Извините. Небось подумаете, так вот сразу с посторонним...

– Нет, ничего, продолжайте. Может вы, милейший... э-э-э... Виктор Тимофеевич, о чем-то, мне показалось, не решаетесь... Так пожалуйста, будьте так любезны, не стесняйтесь, продолжайте.

– Видите ли, уважаемый, тут ведь сразу так, сходу... Мы и знакомы-то – смешно сказать. Минут пять. Так что оставим до поры, до времени. Не скрою, у меня есть кое-что сказать молодому, так сказать, поколению, уж коли так тянет вас решить как можно больше кроссвордов этих самых. Знаем, действительно, нечто такое... Да и возраст обязывает – голова-то, смотрите, плешь да седина. Я ведь и пенсию уже заработал, да вот с работы все никак не уйти, скучать буду. Но продолжим. Я думаю, на некоторые вопросы совершенно неожиданные ответы получить – это ж какие последствия будут. Оно даже рискованно – правду-то знать о нашем с вами истинном положении и роли в этом хаосе. Тем более концы с концами, как вы говорите, пытаться сводить, искать закономерности, делать обручи из всех этих замысловатых витков, весьма далеких от пресловутого подобия спирали, что нам иные художники рисуют по заданию историков, политиков и прочих, в том числе религиозных, деятелей. И все ведь может оказаться не таким стройным и закономерным, каким вы ошибочно представляете. Может быть поэтому и никак не свести, как ни пытаетесь, эти ваши концы с концами – между жизнью нашей и тем, что в заповедях с пророчествами вычитали, то есть найти четкие места соприкосновения, ну и во всем прочем разобраться. Так и будет всегда – вокруг да около и ничего конкретного.

– Да, приходится согласиться. Нетути иной раз сил железо это в обручи, действительно, сгибать, как не старайся. И как же тут эти несуразности наши тогда идеально объяснишь. Вот, к примеру, в одной книжице вычитал: не убий, пишут. А война? Там ведь такое... Опять же рабство явно не осуждается. Да ладно, тут примеров и мелких и более крупных – жуткое количество. Хотя иной раз удивляешься, заряжаешься адреналином – гляди-ка, нашел. Тут-то вот совпадает с притчами или писаниями древними, все объясняется. Даже успокаиваешься на время, мир в душе наступает.

– Ну, это само собой, примеров и таких действительно – пруд пруди. Иначе и быть не может.

– Слава Богу, хоть что-то приобретает вид некой законченной конструкции.

– А часто ли, уважаемый, к Господу Богу обращаетесь? Ну, с просьбами какими-то или вопросами. Вот, вы ведь представитель уважаемой профессии. Но, однако ж труд... Не каждому по плечу или, скажем, по спине. Иной раз и тяжело становится, силы покидают. А где их взять? У кого попросить?

– Так это – каждый день. Хоть и в церковь, каюсь, хожу редко, а в целом – подвержен я, по секрету скажу вам, уважаемый Виктор Тимофеевич, целиком той самой идее, что над нами всеми Господь Бог стоит, правит, и от Сатаны – противоположной силы – пытается отвести. Эта схема из книг старых вырисовывается. Хотя делается сие не напрямую, а как бы нам шанс завуалированный подбрасывается – чтобы самим разобраться и правильный путь найти и таким образом пройти своего рода некий эволюционный путь. Другое дело – как мы используем данный шанс и как понимаем намеки и тайные знаки – зарубки, так сказать, еле заметные на деревьях этого леса дремучего, куда нас занесло. Вот я и пытаюсь...

– Вот как? Впрочем, многие так приблизительно и представляют весь этот порядок. Тем более времена уже не те. Ясно дело – одним материализмом и слепой эволюцией всего не объяснишь. Чаще стали к Богу обращаться с просьбами. А иные – вот ведь до чего дошли – у самого Сатаны индульгенции просят, так-то оно. Только вот насчет конкретных этих двух сил – полярных, противоположных – вы считаете, этим все и объясняется? А как вы думаете, может ли что-нибудь еще определять нашу с вами судьбу. И вообще, в том ли мире мы с вами находимся, о котором читаем и думаем? Может быть мы из другой, так сказать, оперы. Там где-то – да, действительно, Бог и Сатана и все прочее. А оказывается это к нам с вами не относится. Этот мир не здесь, а где-то в другом месте. Мы просто по незнанию, не догадываясь, не к тому с просьбами и молитвами обращаемся. И здесь у нас, скажем, свои начальники, своя вселенная. Так что мало ли, что в книгах написано. А ежели они касаются тех – других, а не нас? Ну к примеру – вы Герман, поете арии на сцене оперы, да так увлеклись, что забыли о том, что происходит за сценой, что вас и зовут по-другому, и живете вы на самом деле в простой хрущевке, ни эполетов, ни бакенбард. Ну, почему бы нет? Ну, а на сцене-то кому вы подчиняетесь? Там ведь бог – режиссер, библия – сценарий... У кого же тут милости просить? А в жизни – опять подчиняемся кому-то другому.

– Ну, милейший, вот тебе и раз... То есть... вам... и раз... Это уж, я не знаю, фантазии какие-то и, прямо скажем, странности в некотором роде. Извиняюсь, конечно. Хотя, интересно...

– Нет, нет. Ничего, повозмущайтесь. Ваше право. Нормальная человеческая реакция. Это моя проблема. Я ведь тут как бы случайно. Мало ли что посторонние болтают... То есть... Да, ладно, оставим, пустое. В общем, не стоит все воспринимать так эмоционально. Забудьте на время. Устали ведь с работы. А, кстати, почему вы говорите, профессия – грузчик? Есть хорошее словцо – логистика. Новейшая терминология. В старых своих книжках не найдете. Культурно звучит. Поищите на досуге в словарях. Слово как слово, а многое меняет. Может оно вам настроение поднимет, и собственное отношение к самому себе изменится, встанет на другой уровень. Ой, заболтался. Пора уже... А ведь, милейший, кто знает, может мы еще с вами встретимся, тогда и потолкуем обо всем.

«Ну прямо Воланд из того известного сериала – другого не скажешь. Логистика... Однако не лишен приятных черт, и вовсе не хмурый. Что у него там против божественной теории мироздания? Не пытается ли язычество пропагандировать? Там ведь не Богу, а предметам различным поклоняются», – подумал Владимир Ильич, не замечая, что Виктор Тимофеевич все еще оставался на месте и некоторое время провожал веселым взглядом его – усталого от грубой работы и нагруженного хаотическими мыслями грузчика, нерешительно пересекающего трамвайные пути.

Ночью, несмотря на физическую усталость, Владимир Ильич не мог долго уснуть. Философский настрой на некоторое время почему-то как рукой сняло. Оставшись с самим собой наедине и сбросив под кровать, словно одежду, весь ворох непосильных, хоть и мудрых мыслей, он примитивно рассуждал о последних событиях дня, вспоминая пожилого незнакомца, фамилию которого не знал – забыл спросить. А имя-то было самое обыкновенное. И говор, вроде, простой, доступный, а не пойми, что наплел, – думал он. Нет, все. Завтра напьюсь и жену побью, как раньше, как всегда. Надо быть как все. А то задумался, понимааш ли. Истину захотел узнать. Кто ты такой? Где, типа, мое я? Да чего его искать? Грузчик ты. Вот кто. Логистика, блин. Ну и отдыхай, делай то, что тебе положено в жизни. Напейся апосля работы и жену поколоти как следует. А то радуется она, что пить перестал, книжки читает... Володенька, миленький. Наденька, золотцо мое. Тоже мне Крупская нашлась. Господи, жар-то от нее какой идет, чистая печка. Энергии – хоть отбавляй. А тут после работы приходишь... Да и возраст – не восемнадцать. Вот ведь, хватило ума у моих родителей Володей меня назвать. Наденька, Володя. Курам на смех. Господи, опять я про это... Эх, ремонт бы в квартире сделать. Потолки – вон уже... Даже в темноте пятно это проклятое видно. Тьфу ты, черт. Господи, сделай так, чтобы я уснул наконец. А проснулся – потолок уже того, белый. Ну и стены заодно, чтоб обои были красивые. Цветастые.

Утром, однако, ночные Володины сомнения и решение вернуться в примитивное свое прежнее состояние снова рассеялись словно туман. Тяга к самосовершенствованию чуть ли не удвоилась. Но не смотря на проявляющийся последнее время внутренний подъем и некоторое изменение в интересах, образе жизни, даже психических особенностях, фактически Володя все еще оставался грузчиком – представителем несложной физической профессии, но в голове его закрутилось-завертелось новое модерновое словечко – логистика. Действительно, как-то стало приятней на душе. Надя, его супруга, работала воспитательницей детского сада. Супруга, но не соратница, ибо занималась иным делом. Кроме того, в отличие от Владимира, она не имела знаменитого отчества. Если бы отец ее звался Константином, то брак, возможно, и не состоялся бы. Это уж было бы слишком смешно. А для Володи – просто оскорбительно. Он еще помнил свою школьную кличку – Мавзолей. И это далеко не все – чего только из-за своего имени Володя не натерпелся от своих злых и ироничных сверстников в детстве. Надя про это больное место знала, боялась случайных намеков. Звали ее, к счастью, всего лишь Надеждой Дмитриевной. И фамилия простая, Овсянникова. Тут, правда, возникает спорный вопрос, нет ли намека на супругу великого вождя? Ибо ежели знаменитая фамилия происходит не от слова крупа, а имеется ввиду круп лошади, то получается, что Надежда Дмитриевна тоже носила лошадиную фамилию. Детей у супругов не было – опять еще один намек на известную чету. Так что понятно, что любые совпадения с той сладкой парочкой из прошедшей эпохи и чьи-либо шуточки на этот счет вызывали приступы ярости у Володи, особенно раньше, по молодости. Многим когда-то доставалось даже за то, что обращались к Владимиру Ильичу простым сокращенным именем – Ильич. Жена терпела – ей в основном за Наденьку доставалось. Да, а фамилия Владимира Ильича была Левин. Так что и с этим все ясно.

Итак, последнее время не связанный заботами о воспитании детей и по каким-то иным причинам Владимир Ильич Левин стал после работы как-то чаще что-нибудь почитывать, задумываться и в сием состоянии пребывал часами. В этом смысле стал как бы спокойнее и безопаснее для окружающих. Если бы Володя на работе все время думал, читал и использовал свои извилины, готовил бы, на худой конец, революцию, то есть занимался бы интеллектуальным трудом, то, возможно, дома ему захотелось бы поделать что-нибудь иное – физическое, например, побелить потолок. Но в юношестве особого таланта для умственной работы не было, а силы – хоть отбавляй. Сейчас же, с годами, будто с неба свалилась эта потребность записаться в библиотеку, над чем-то задумываться или так просто – размышлять, сидя на диване, находить вопросы в жизни и искать ответы в книгах, одновременно отдыхая таким вот образом после тяжелой работы. Хотя отдых ли это? Или крыша, может быть, поехала? Всякое бывает. Тем более годков-то уже было под сорок. Подтягивалась и Наденька, но у нее еще было несколько лет в запасе, она и от тридцати-то не так давно оторвалась. Старики вообще-то сорокалетний возраст уважают, вспоминают с удовольствием, а молодым мысль об этой приближающейся границе – кранты, страшное дело. Женщины – они в депрессии, мечутся, тратят деньги на свежие огурцы и редкодоступные кремы. У мужчин козлиный возраст – измены, разводы, прочие плохообдуманные поступки. Гении-поэты и представители иных творческих профессий скоропостижно умирают – самоубийства, дуэли, смертельные болезни и автомобильные катастрофы. Владимир Ильич тоже в какой-то степени начинал ощущать на себе приближение этой критической красной черты, которую впечатлительные выше упомянутые личности по ошибке считают финишной лентой. Вот и стали кой-какие мыслишки залетать откуда-то в голову Владимира Ильича, словно птицы, которые не только вьют гнезда и высиживают птенцов, но и прилично загрязняют пометом и без того неглубокие извилины.

Надя огурцов не покупала. Хотя бы потому, что их не надо было покупать – овощи частенько приносил домой Володя, ибо работал грузчиком на овощной базе. Но те, что выкладывались на кухонный стол, использовались по назначению – для приготовления салатов. Ну и кремы пока покупались отечественные или недорогие импортные. То есть, была она еще ничего. Да, детей Бог не дал. Но все еще может исправиться, проблем со здоровьем как раз не наблюдалось. А пока работа в детском саду отчасти помогала заполнять ей этот вакуум. Нельзя сказать, что Наденька не радовалась переменам в муже, но последнее время к этому своему ощущению радости, кажется, стала относиться как-то более осторожней. А с недавнего времени появилась даже тревога от необъяснимости, что все это значит. Именно недавно, когда проезжала на троллейбусе мимо здания, на двери которого было написано «Психиатрическая поликлиника». И это не смотря на то, что Владимир Ильич перестал пропивать зарплату и выставлять жене напоказ натренированные физической работой кулаки и мышцы. Что же лучше – мужик как мужик и все эти бабьи слезы? Либо это нынешнее положение дел? Смотреть на появившиеся в нем странности и радоваться отсутствию тщательно загримированных пудрой синяков и припухлостей на своих орбитах? Замкнутый он какой-то стал, задумчивый и неразговорчивый. То есть говорил о чем-то, но как-то уж совсем странно, не так, как все и свысока, будто не муж и жена они вовсе. А хотелось бы по-обычному, о чем-то простом. За книжками и брошюрами жены не видит, не замечает, – вздыхала часто она про себя.

– Здравствуйте, Владимир Ильич. Видите, вот ведь, встретились-таки.

– О, э-э-э...

– Виктор Тимофеевич, – подсказал недавний знакомый.

– Ах да, конечно, конечно, помню, милейший Виктор Тимофеевич. Растерялся, видите ли, от сего приятного сюрприза. В таком неожиданном месте. Сам я, не скрою, этот общественный храм гигиены, куда люди разумные ходят с целью ухода за чистотой своего тела, весьма редко посещаю, ибо жилище, где я проживаю, хоть и малогабаритное, но оснащено соответствующими нашему времени санитарно-техническими приспособлениями. Вот только не всегда надежны эти системы, подводят нашего доверчивого обывателя. И с этим, надеюсь временным, нарушением и связана причина моего появления здесь. Супруга же моя имеет льготную возможность осуществлять подобную гигиеническую процедуру на своем рабочем месте, ежели случается иногда подобный технический инцидент. А я вот это местечко облюбовал... Позвольте листик убрать с вашего тела? От веничка, я догадываюсь?

– Где? Ах, тут на плече? Да, действительно – березовый. Прилип, мерзавец. Что ж, извольте. А впрочем, вода все смоет. Вода – она как время. Бежит все вперед и вперед. Мы ее плотиной, запрудой, русло меняем. Вроде нам кажется – обратно побежала. Но нет, это она только обманывает вас. Движется в противоположном направлении или по другому руслу, а все равно вперед, только вперед.

– Да, уж действительно, невольно подобные сравнения приходится применять в нашей с вами философии жизни.

– Ну, насчет движения – это так, к слову пришлось. Вон она в шайке-то – стоит родная.

– А и то правда. Но достаточно только опрокинуть шаечку-то вашу...

– Именно, именно. На месте не останется, побежит. А оставить – все равно испарится.

Немного посмеявшись и помыв друг-другу горячие и красные спины, мужчины договорились после бани посидеть за бутылкой минеральной воды.

– Ну вы, милостивый государь, оригинальничаете и тем самым меня самого, родного, напоминаете, – начал оживленно Виктор Тимофеевич, профессионально открывая литровую бутылку газовой воды. – Вон ведь, оглянитесь, чем люди жажду свою после-банную утоляют, восстанавливают потери жидкости и микроэлементов. Глаза рябит от янтарного цвета и белой этой пены. Но что делать, не идти же в коридор или на улицу, или в других местах искать себе подобных.

– Да уж, действительно. И правда, других таких, как мы с вами, нет в поле зрения. Наблюдательность ваша восхищает. Я ведь, признаться, даже не заметил этого пассажа – мы с вами, получается, будто две белые овечки на фоне черного стада баранов.

– Удачно. Удачное сравнение сделали, поздравляю. По сути так оно и есть.

– Да уж коль на эту тему начали, признаюсь, Виктор Тимофеевич, честно... Был и ваш покорный слуга до недавнего времени едва отличим от этой вот, так сказать, стаи, – вздохнув произнес Владимир Ильич и чуть заметно покраснел. – Но с этим уже все, покончено. Этот вагон, заполненный тяжелыми камнями, мы отцепили на ходу. И теперь ничто уже не может задержать путь наш праведный, – добавил он с оптимизмом, и румянец тотчас исчез.

– Ну что ж, я просто без слов. Это ведь не каждый на такое способен. Вот вы говорите: камни. А я думаю, что отцепили вы вагон не только нагруженный тяжелыми валунами.

– Да? А что же?

– Вагон-то сей ваш с камнями к тому же и горящим был. Вот оно как. Еще б немного и... сами понимаете, того.

– Да, что правда, то правда. Действительно, можно сказать горящий. Не в одних камнях, получается, опасность. И даже, смотрите, еще похуже, чем вы изволили заметить, могло бы все обернуться, ибо предположим, если в составе поезда помимо вагонов имелись бы цистерны с легковоспламеняющимися сырьевыми продуктами. Даже трудно представить последствия катастрофы этой. Жутко становится, кровь уходит в конечности. Вот видите – румянец банный исчез с лица. Я ведь прав? Хоть и зеркальца нет, а чувствую.

– Истинно правы, уважаемый Владимир Ильич. И зеркала не надо, поверьте мне, честному человеку. Белы лицом, как молоко. Ну что ж, коль мы молоко вспомнили, которого нету на нашем столе, давайте уж минералочки – это тоже полезно.

– Да, тут уж не грех выпить именно за здоровье. А то люди-то иные что делают? Говорят: пьем мол за здоровье, а пьют-то что?

– Да уж, не молоко, знамо, и даже не эту вот нашу. Эх, хороша, разве можно сравнить с их – сами знаете на что похожей бурдой.

– И не говорите. Вот вы давеча вагон горящий привели в качестве аллегории, а я про ту самую емкость с опасными в пожарном отношении веществами, помните, примерчик привел, продолжил, так сказать, вашу идею. Так вот подумалось мне еще кое-что. В человеческом понимании, цистерна эта должна символизировать известный орган – печень. Это ведь и есть главное последствие катастрофы – горящая цистерна, горящая печень. Нет печени – нет человека. Сгорит, как поезд.

– Поразительно, правда-то какая. Вам бы сейчас трибуну и всем этим сидящим пару правильных слов сказать, вот так, как сейчас мне.

– Да, они думают, что от судьбы не убежишь, все мы мол под Богом ходим, и каждому дано от чего-нибудь другого скончаться в одно прекрасное время. А сейчас, пока жив – делай, что хочешь, что нравится. Но ведь все-таки можно ли на Бога надеяться и вести этот нездоровый образ жизни? Это же сопоставимо с постепенным лишением себя жизни добровольным путем, в обход всем заповедям. Не делается же это с согласия и повеления господа Бога? Аналогично и другого человека лишить жизни – тоже ведь в судьбе, данной Богом, не записано – мол надлежит тебе убить себе подобного в сей, данной мною тебе жизни. А все-равно делают это многие, переступают не эту, так другую черту. От себя делают или же по велению противоположной антибожественной силы. Или же их сознание и поведение реагирует соответствующим образом на появление в крови того самого вещества, что у них вон там на столах в сосудах, или подобного более крепкой концентрации.

– Да-с. Так ведь оно... Хотя... Есть тут в ваших словах ошибочка одна, если вы позволите.

– То есть... Извольте, извольте. Ваше право. Что-то слух режет или как..?

– Ошибку я называю ошибочкой – это так с юмором, в шутку. Но ведь на самом деле это и не ошибка даже, братец вы мой. Это ошибища – вот оно что. Вы только не пугайтесь. Да, вот вы только что вскользь имели честь сказать, что мы с вами – вы и я, и все вокруг нас сидящие, и прочие, кого мы даже не видим в данный момент – все мы ходим под Богом – и грузчики, и учителя, и политики с бизнесменами. Мы ведь этой темы касались и в прошлую нашу с вами встречу.

– Да, я задумывался над вашими словами и, признаться, не совсем осознал...

– Я понимаю, не ваша вина. Образно говоря, сказал – клад зарыт под деревом. А под каким – не уточнил. Но я готов поделиться с вами истинным положением вещей, каким оно мне самому открылось и чем обернулось. Чем, так сказать, богат. Возможно, избран я, как бы для того, чтобы... Но, заметьте, не господом Богом и не черным этим с рогами... Тут, видите ли, похитрей все замешано. Признаюсь, сам долгое время находился в шоке, даже депрессии не избежал. А сейчас ничего, привык.

– Заинтригован, признаюсь. Только, простите, прежде чем вы продолжите, хотел поинтересоваться, вы сами по себе, или завязаны с обществом некоторыми трудовыми обязательствами? Или может быть по медицинским показаниям свободны от обязанностей каких-либо. Я вот, к примеру – грузчик, гружу, нагружаю. Ах, да – логистика...

– Ну что ж, скрывать не стану. Я в некотором роде ваш коллега, только со знаком минус. Я, видите ли, разгружаю.

– То есть, простите...

– Да, я, сударь мой, разгружаю общество от тех, что переступают вами упомянутую черту – черту закона.

– Правильно ли я вас понял, милостивый государь?

– Думаю да, ибо я являюсь следователем, представителем правоохранительных органов.

– Ах вот оно что. Ну хорошо. Прекрасная профессия. Нужная, важная. Однако, по моей вине мы отклонились от начатой вами темы. Тысячу извинений.

– Нет, нет, не беспокойтесь. Вернуться к нашим баранам это не сложная процедура. Ой, неужели опять бараны? Ну простите. Простите меня, старого шалунишку. Незапланированная шутка, поверьте. Клянусь, случайно сорвалось. Так вот. Давайте я прямо изложу, то что собирался сказать. Собственно, не прихоти ради буду откровенничать. Считайте, это просто миссия. Так что приготовьтесь, возможно я вас фраппирую.

– Извольте, я постараюсь хладнокровно воспринять ту информацию, которую вы собираетесь мне предложить.

– Видите ли, милейший Владимир Ильич, ситуация такова, что мы с вами не под Богом ходим.

– То есть вы проповедуете известную материальную, антирелигиозную идею?

– Отнюдь нет. Как раз наоборот, то есть... Одним словом, мы ходим... под Писателем. Вот оно как на самом деле.

– Нет, простите, я как-то ослышался или что вы имеете ввиду?

– Увы, так оно и есть. Мы не подчинены напрямую творцу-Богу и не испытываем искушений, посылаемых нам Сатаной. Наш Бог – Писатель и мы обязаны подчиняться его идее, его замыслу, его настроению. Ну, писателей, вы знаете, много. И великих и средних, и тех, кто балуется. Вот уж, простите, не знаю, хорошо это или плохо, что мы сотворены не Достоевским и не Толстым. Что есть, то есть. Наш писатель – он как бы не совсем писатель, но пишет зачем-то. Ничего не поделаешь. Его даже никто не знает. Он в ящик пишет. Но нам это не важно. Слава Писателю, живем вот, радуемся, трудимся. Выпейте еще водички, а то вы как-то странно выглядите. Так я продолжу?

– Нет, нет, ничего, я слушаю, продолжайте.

– Так вот. Я что хотел сказать? Радуйтесь, уважаемый Владимир Ильич, что мы не персонажи какого-нибудь космического фэнтэзи или, не дай Писатель, еще какой-нибудь сказочки с элементами черного юмора и вымышленными чудовищами и так далее. Вроде вокруг нас все нормально протекает, как и у тех, что под Богом ходят, к которым мы как раз и не относимся. Вы ничего в этой жизни необычного не заметили? Ведь правда, все вроде как у людей?

– Это да, это я согласен. Весьма однородна и небогата событиями окружающая нас действительность, тем более лишена она каких-либо явлений, условно называемых сверхъестественными. Лично я на основании своего жизненного опыта не могу похвастаться наличием какого-либо хотя бы единичного подобного необъяснимого наукой факта. Загадочные явления – да, они имели место, но это вопрос времени – найти научные способы их разгадки, и о так называемых чудесах и волшебстве подозрений не возникало. Вот правда...

– Что правда?

– Ну это так...

– Смелее, расскажите, доверьтесь мне.

– Не знаю, стоит ли. Но коли вы настаиваете – извольте. Однако, это было еще тогда, в прежние времена. Я ведь уже не тот, вы понимаете... Впрочем вот этот анекдотец. Ваш покорный слуга, будучи в те времена простым смертным, живущим по общепринятым у моих коллег нормам жизни, проводил свой свободный от труда досуг отнюдь не в библиотеках и лекционных залах, и даже не в приличных питьевых заведениях. Не одаренный выдающимися математическими способностями, он все же умел вычислять наиболее рациональные способы достижения тех или иных целей. В частности при покупке того или иного продукта питания, имея в распоряжении некую ограниченную финансовую сумму, мог достичь наиболее эффективного ее применения... Впрочем продуктом питания сей этот продукт, о котором пойдет речь, я бы в настоящий момент не назвал. Но тогда... Однако, зачем далеко ходить – вот, милостивый государь, оглянитесь, все те же люди сидят и поглощают в сверхнормативных количествах тот самый якобы удаляющий жажду напиток. Вы поняли, поэтому я и не буду называть это своим именем, ибо ситуация такова, что нынче даже произносить вслух нечто подобное, поверьте, нету у меня принципиального желания. Но вернемся к нашему анекдоту. Итак, вот ваш покорный слуга сделал нехитрый математический расчет и пришел к выводу, что некая финансовая сумма не может иметь эффективного значения в случае покупки вышеупомянутого напитка путем посещения специально для этих целей оборудованного помещения вроде этого нашего и к тому же с элементами обслуживания. Не рациональна и покупка ее в некой универсальной торговой точке, где можно приобрести этот продукт упакованным в стеклотару. А вот используя удобную услугу, осуществляющую вне каких-либо помещений разлив этой жидкости из специально установленной для этой цели цистерны – это оказался оптимальным из всех возможных вариантов, учитывая, конечно, лишь количество получаемого продукта по отношению к имеющейся финансовой сумме. Итак, ваш покорный слуга, выбрав этот последний экономически выгодный вариант, решил не только тут же на свежем воздухе осуществить трапезу, но и запастись некоторым количеством этого напитка впрок, взяв на вооружение с собой принесенную именно для этих целей тару – удобный металлический, покрытый белой эмалью, двухлитровый сосуд, предназначенный, впрочем, по идее создателя-изготовителя для более прозаических потребностей – как правило для переноса и хранения молочных продуктов. Но люди, не имеющие достатка, весьма часто приспосабливают и совершенно неожиданные предметы для иных, чем они предназначены целей, так что не удивительно, что данный сосуд как раз и был выбран героем нашего анекдота для выполнения поставленных задач. Единственное омрачающее недоразумение в данной ситуации было то, что в верхней части емкости не наблюдалось соответствующего завершающего компонента, предусмотренного изготовителем, а именно так называемой крышки. Речь идет о пропаже. В дальнейшем, конечно, выяснится местонахождение этого предмета, никакого преступления, просто недоразумение. Но это прояснится чуть позже, когда описываемые мною события уже завершились. В общем и целом предмет этот, взятый на вооружение и возможно вам знакомый, любая компетентная хозяйка назвала бы молочным бидоном, если бы не одно «но». Так вот оно, это «но»: при отсутствии крышки эта кухонная принадлежность, простите, в лучшем случае удобное ведро. Передвижение с таким вот открытым сосудом, заполненным жидкостью, представляется возможным лишь по весьма удобным и ровным асфальтированным пешеходным переходам и при отсутствии значительных масс людей, идущих по этим же путям навстречу вам или вас обгоняющих, когда риск сцепления движущихся тел весьма заметно возрастает. В случае нашего анекдота резко возрастает риск возможной потери некоторого количества жидкости, транспортируемой пешеходом в недостаточно надежной выше упомянутой открытой емкости. Но не только эти аргументы заставили задуматься нашего героя, прежде чем он решился на тот или иной путь доставки. В сфере его альтернативных возможностей значительное место занимал не совсем удобный и отнюдь не легальный тракт, проходящий через территорию строящегося многоэтажного дома, въезд в который ожидали десятки счастливых семей, уставших от тесноты временных своих жилищ. Однако не только ваш покорный слуга, но и многие другие, особенно молодые и нетерпеливые горячие головы, не могли ни удержаться от соблазна сократить путь к тем или иным пунктам и объектам своих целей, куда им необходимо было попасть. В результате этого некий путь или тракт, как хотите, стал постепенно вырисовываться на территории строительства, начиная от извлеченной доски в ограждении территории стройки, еле заметной тропинки и так далее. Однако в связи с очевидной прямолинейностью пути некоторые участки этой самозванной пешеходной линии пролегали в весьма труднодоступных местах. Тут не грех упомянуть и котлованы, которые приходилось форсировать с помощью самодельных, кем-то наспех построенных мостов – весьма примитивных, заметьте, представляющих собой обыкновенные первые попавшиеся и находящиеся без применения строительные материалы – доски, балки, бревна и тому подобное. Далее на пути этом также вставали... ну если не горы, то, скажем, холмы – земляные, песчаные и прочие. Естественно строительные материалы, техника и, наконец, сам царь этого королевства – строящийся дом, пока без оконных рам и дверей, так что ветру тут – только гуляй и радуйся, сквозняк на каждом шагу. И простудиться недолго. А спина, шея – стоит только остановиться – надует. Так прихватит, что...

– И не говорите. Вот у меня, например, часто бывает так, что... Впрочем оставим, потом, продолжайте. Жду с нетерпением развязки или ключевой фразы вашего анекдота.

– Извольте. Хотя еще два слова. А то вкус мистики пропадет не вовремя. Итак, мы уже знаем с вами какой путь к дому был избран героем моего повествования, чтобы сэкономить время и избежать опасного столкновения на обычных общепринятых местах передвижения масс народа. И вот он тайком, оглядываясь, находит заветную лазейку – еле заметное место, где забор прерывается всего лишь на одну доску. Но этого промежутка достаточно, чтобы попасть на обетованную территорию. Вспомните Тарковского...

– Ах, да, еще бы. Как не вспомнить. Сталкер, бросающий металлические гайки с привязанными к ним белыми ленточками. Удивительная режиссерская находка.

– Вот, вот. Эта атмосфера загадочности, засекреченности, тайное преступление дозволенной черты, сердцебиение и какой-то особый авантюристический дух, сладость запрета. А на фоне всего этого еще и боязнь лишиться того, за что были отданы последние сбережения. Ну и, наконец, непреодолимое желание как можно скорее попасть в безопасное место – свою крепость, поставить дорогую покупку в надежное место – холодильную камеру, где уже приготовлено специальное место, сдвинуты в сторону различные продукты питания, упаковки с молоком и кефиром, колбаса и прочее. Ну, как говорится, не было бы и сказки, кабы Иванушка был послушным малым и холодно проигнорировал бы всякие там сомнительные варианты утоления жажды, как, например, так называемые копытца, заполненные подозрительной жидкостью. Вот так и наш герой... Ну, в козленка или там в лошаденка какого-нибудь не превратился, нет – не та сказка. Однако тоже в историю попал, и не было бы сего анекдотца, ежели бы был ваш покорный слуга в то время законопослушным. Я не случайно упомянул тот самый котлован – огромных размеров искусственное углубление, находящееся на пути нашего авантюриста. Так вот... Не скрою, до середины пресловутого моста, если эту доску можно сравнить с мостом, он добрался весьма благополучно, чего не скажешь о тех описанных нашим великим писателем птицах, что не могли достичь даже середины известной реки, протекающей в южных широтах. Но ваш покорный слуга видимо был редкой птицей, ибо достиг середины котлована. А теперь главное. Я ведь недаром вкладывал столько иронии, описывая это бездарное анти-инженерное строение – так называемый мост. Ну вы догадались, конечно...

– Что, действительно?

– Увы. Не выдержал. Прямо на середине дал трещину и... Извините, мне нужно выпить стакан воды, я всегда волнуюсь, вспоминая это происшествие.

– Пожалуйста, пожалуйста. Позвольте поухаживать... Вот так.

– О спасибо, вы так любезны. Так вот. Теперь полет. Увы с Гагаринским я не стал бы его сравнивать. Летел ваш покорный слуга в абсолютно противоположном направлении. А учитывая размеры котлована, рисковал он приблизиться к центру нашей с вами планеты гораздо больше, чем иные, падающие на ровной поверхности где-нибудь там за забором, на стогнах града. Нет, конечно не Маракотова бездна, описанная знаменитым автором – тем, что более известен нам по рассказам о вашем коллеге. Шерлока нашего Холмса я имею ввиду. Но все же впадинка эта была настолько глубока, что наш герой, представьте, успел-таки испугаться. И вы думаете за себя он боялся, за целостность своего организма? Ошибаетесь – нет. За ношу свою, не защищенную даже той временно потерянной крышкой, он боялся более всего. Вот из-за чего трепетало от ужаса его сердце. Ну что тут еще о полете?.. Фигуры высшего пилотажа имели место, не скрою. Да вот пожалуй и все. А далее удар о сырую, но твердую землю, покрытую камнями, ну и доски летевшие по вине известных физических законов чуть медленнее нашего героя. Так что им было мягче приземляться, думаю, понимаете почему. Да им-то, не имеющим сознания и болевых органов доскам, все равно, я думаю. Вот и почти конец. Тишина. Кратковременная потеря сознания. Настолько кратковременная, что ваш покорный слуга не припоминает ни черных туннелей, ни розового света в их конце, ни лиц родных, которые вроде бы должны покоиться под гранитными камнями в иных местах, а они – вот они тут, вас встречают. Нет, в данном анекдоте, как раз всего этого не было, и упавший на дно искусственного ущелья очнулся, не встретившись даже на секунду с покойными бабушками и дедушками. Он понял, что жизнь продолжается. Занесенная коса старухи-смерти промахнулась, лишь напугав черных птиц брызгами искр, исходящих от камня, на который нашло острие косы. Однако множество болевых ощущений в различных участках тела сигнализировали о том, что не так уж далеко находился этот искрометный камень. Ощутив в какую-то долю секунды эту небезызвестную костлявую персону рядом с собой, вдруг что-то иное встрепенулось у героя нашего анекдота внутри. Вспомнилось, все вспомнилось. И цистерна, и эмалированный бидон без крышки, и этот неудачно выбранный путь. Где же это, где? Хотя бы каплю найти на дне рухнувшего вместе с телом сосуда. Собрав всю свою оставшуюся энергию в один комок и пренебрегая болью, он сделал резкое движение, привстал и оглянулся в полумраке. И вот оно – то сверхъестественное. Чудо, если хотите. Сосуд, открытый, беззащитный, можно сказать, стоял вблизи – невредимый, незагрязненный, заполненный все тем же, и ни один миллилитр не пролит и не потерян при падении. Такой вот анекдотец, на ваш суд.

– Да, я признаюсь, потрясен. Весьма и весьма... Мистика да и только. Это в нашем-то мире, созданном по воле Писателя таким вот материальным и однообразным, конкретным, я бы сказал.

– Да-с. Наводит на размышления, а все ли мы знаем о нем. Вот и давеча ваши предположения, теория, так сказать, о некой иной, чем ранее нами считалось схеме мироздания... Не скрою, интересное и смелое, даже – не боюсь этого слова – дерзкое предположение.

– Да полноте, Владимир Ильич, какая уж тут теория, какое предположение. Да еще и дерзкое. Я же пытался вам объяснить... Извините за вспыльчивость. Ничего, пройдет. Хотя вы правы. Действительно, как тут поверишь, когда вокруг все говорит об одном, а тут некий субъект появляется и ставит на всем красную жирную черту и объясняет все по-другому, да еще и в таком неожиданном ракурсе. Нет, все понятно: без чуда тут не обойтись. Но это всегда так было. Вспомните историю. Пора привыкнуть. И пророком-то быть не надо. Возьмите простых целителей-самоучек – Кашпировских и этих... на Ч.

– Че Гевара, я извиняюсь?

– Нет... А, впрочем, и он тоже. Так вот. Толпы им верили и шли за ними. И все из-за того, что у кого-то что-то зарубцевалось или затянулось – болячка какая-нибудь паршивая без зеленки прошла. Подумаешь, чудо. Тьфу, пошлость. И все-таки, прошу вас, Владимир Ильич, я ведь человек маленький, никакой не Сын Писателев и не собираюсь там на вашей стройке – вы там земляные холмы какие-то упомянули – висеть на каком-нибудь сооружении, чужие грехи искуплять. Я, братец мой, герой романа господа нашего Писателя. Как и вы, впрочем. Так что, простите великодушно, я уж не буду в качестве доказательства исцелять инвалидов, воскрешать мертвых и ходить по нашей речке пешком. Ну, хорошо. Мелкое чудо или средней паршивости, все-таки можно будет организовать, как же иначе вас убедишь. Сделать это придется. Вы ведь тоже избраны, как я уже сказал. Нам вместе с Писателем тянуть эту ношу.

– Мне право, уважаемый Виктор Тимофеевич, как-то неловко сомневаться, но однако ж... И все же я готов слушать, рассказывайте. Нет, ну, допустим, все это действительно так, хоть неожиданно и странно. Но как же тогда относиться... ну, к примеру, вера, религии. А что же в этом случае? Да и не только это. Тут ведь столько всего, всякие прочие идеалы, планы на будущее.

– Ну, если вы имеете ввиду храмы, поклонения богу, а не писателю, обряды, а так же прочие привычные и неотъемлемые явления нашего мира, то да, это все заимствовано из того мира и является необходимым, как и все остальное для создания правдоподобного сюжета – того самого правдивого вымысла. Поэтому наш мир как две капли воды похож на тот. И не надо менять одно на другое, ориентируясь на опыт того мира. То есть писателепоклонство я имею ввиду – в таком масштабе, как поклонение богам. Ну, надо ли Писателя благодарить каким-то подобным образом за появления нас на свет писателев? Вряд ли ему это нужно – ни молитв, ни пения псалмов, ни построения для этих целей неких особых, похожих на книги или письменные приборы храмов, на алтарях которых висели бы портреты Писателя, а стены были бы расписаны различными сюжетами основных этапов его жизни, ну и всего прочего по образу и подобию того мира – божьего, который в силу обстоятельств мы считаем своим, но в чем глубоко ошибаемся. От нас ждут другого. Мы должны вести своими действиями Писателя, и тогда он будет доволен. Но если ничего не предпринимать, а просто жить, размножаться, работать, есть, пить, то, извините, это... Ну, вы знаете, есть выражение: рукописи не горят. Увы, к плохим рукописям это никак не относится. Сгорит, и мы вместе. Так что придется закрутить сюжет так, чтобы мы все-таки не угодили в печь. Нам ведь даже в библиотеки и книжные магазины нет необходимости попасть. Достаточно роману, извините за каламбур, преспокойненько покоиться на дне ящика письменного стола или в памяти компьютера – и все, живи спокойно. О, смотрите, каламбурчик – сразу три покойника. То есть...

– Но ведь, милостивый государь, а писатель-то сам, ведь он же поди тоже...

– О да! Я ожидал этого разумного вопроса. Действительно, он-то самый – разве не господу Богу подчиняется, хотите сказать вы? Разумное предположение. Мы этого знать не можем – из божьего он мира или тоже герой романа. Такое бывает. Роман писателя о писателе или, в нашем случае, о пишущем в ящик человеке иной, чем писатель, профессии, который соответственно нас родил. И если вы сам лично надумаете писать – то создадите опять новый мир со своими героями, которые тоже будут подчинены писателю – вам, а не господу Богу. Понимаете? Но, даже если наш с вами Писатель сам не герой романа, а к миру божьему принадлежит, то подумайте, уважаемый Владимир Ильич, где же вы там нынче найдете писателя от Бога – целиком и полностью. Несомненно, божественный дар в какой-то степени имеется у многих. Взять классиков, например. Там уже спорный вопрос, кому поклоняться – самому писателю-человеку или его божьей половине или четвертинке, если хотите. Но мы-то с вами имеем дело с Писателем не от Бога. Да он возможно просто, балуется. Ну, может Бог чем и наградил, но это так... А где гарантия, что бес не вклинивается постоянно, не мешает, будь он неладен. Ну и потом его ведь окружает обычная рутина. Как она влияет? Всяких разных людей полно рядом, в том числе и нездоровых, с коими постоянно приходится общаться. Тем более профессия его не писательская вовсе – врачует он, вот так-то вот. Удивлены? И не хочет себя считать ни поэтом, ни писателем, лезть к ним в одну телегу, не смотря на то, что он пописывает и, кстати, маленько музицирует, даже песенками своего производства балуется. А эти писательские титулы его смущают, ибо обязывают к чему-то, призывают к ответственности. Мол, ага, докажите, извольте, подтвердите, сделайте милость. Будьте добры, сочините нам про это или про то, про шахтера, про крановщицу, а мы посмотрим, какой вы есть писатель или поэт-композитор. А свобода-то – лучше. Захотел – пощелкал по клавишам компьютера или гуся поймал, оторвал, что надо, пером этим погрезил на бумаге. А нет – бросит это увлечение, рыбалкой займется. Тем более деньги он зарабатывает обычным путем. Да, но для нас он ни кто иной, как именно Писатель, ибо наш мир – какой уж есть – им сотворен, мы – его дети... Представьте, ходит человек, как и мы с вами, на обычную работу, зарплату получает. А выдалась свободная минута и все, пишет. А нам – живи, твори ему сюжет. Именно так, ибо повелитель наш пишет первую строчку, что в голову придет, а далее ждет, куда ж его герой поведет, то есть куда мы его роман поведем. И вот главное: если бы с нами что-то оригинальное и интересное произошло, достойное пера, то не было бы у меня миссии или, проще сказать, головной боли – обсуждать с вами этот вопрос. Шло бы все по маслу, если бы писатель сам что-нибудь натворил, сообразил, придумал. И тогда ни вам, ни мне и знать-то ничего не нужно было бы. А он, извиняюсь, в тупике. Ничего не может надумать. Ждет и ждет, на героев надеется. А надоест ждать, плюнет, и того гляди – весь наш мир угодит в печку, прямо в огонь. Никакой Воланд не поможет. Не хотелось бы так-то вот закончить...Так что на нас с вами миссия. От нас он ждет неких потуг. Нужно действовать. Творить сюжет. Гениального, увы, ничего не получится, но что-то приличное – это в наших силах. Парни, парни – это в наших силах... Добавлю не для протокола, что войны, слава Писателю, не намечается. Но и любовью одной тут каши не сваришь, не модно уже. Боюсь, без убийства не обойтись нам. Посудите сами – моя профессия... Не случайно все это.

– Ваша информация все еще вызывает истинный хаос в моем сознании. Я, право, в некотором замешательстве и даже не знаю, как ко всему этому относиться. Я, уважаемый Виктор Тимофеевич, нисколько не подвергал бы сомнению услышанное от вас, но однако ж, границы моего восприятия – они как бы...

– Ну что ж, я понял, не продолжайте. Нет, без чуда, увы, не обойтись. Иначе, действительно, какой же нормальный человек поверит. И вы правы, я и сам был такой. Что ж, придется... Э-э-э... Вот у вас тут, уважаемый Владимир Ильич, слева у носика... Бородавочка, я извиняюсь. Я прав?

– Простите, где? Вы о чем?

– Да нет, не справа, а слева. Да, именно, именно. Вот это безобиднейшее новообразование на коже. Ежели мы попросим Писателя нашего избавить вас от этой бесполезной ненужности... А, смотрите-ка, вот еще волоски седенькие появились тут и вот тут. Можно и их тоже – того. Только, простите великодушно, выходить за рамки задуманного Писателем формата не рекомендуется. Придется каким-то образом избегать явного волшебства, чудес всяческих. Как же поступить? Ну, что ж тут поделаешь, Писатель мой. Придется опять этих несчастных экстрасенсов привлекать. Не волшебной же палочкой размахивать, словно волшебник из сказки. Есть тут один человечек на примете. Вы не против наведаться?

– Володенька, проснись. Слышишь?

– Я бы попросил, Надежда Дмитриевна, обосновать ваше намерение прерывать мое физиологическое состояние в столь ранний час. Будьте любезны и попытайтесь заметить, что организм мой сопротивляется вашим упорным потугам и для дальнейшей компенсации физических затрат решительно требует продолжения этого заторможенного состояния. Если вы недостаточно осведомлены, то уверяю вас, у меня есть все законные основания игнорировать ваши поползновения, ибо, на сколько я понимаю, каких-либо объективных и законных причин для столь раннего моего пробуждения нет, о чем свидетельствует календарь, висящий на стене. А говорит он о том, что сегодняшний день как раз относится к тому дню, что предусмотрен нашим трудовым законодательством и считается днем нерабочим.

– Но, Володя... Владимир Ильич. Что у тебя с лицом? Куда она исчезла – эта... ну бородавочка твоя? Господи, а волосы-то, седина... Кто тебе их покрасил?

– Что? Пропала? И волосы тоже? – встрепенулся Владимир Ильич. Последний раз такой психо-эмоциональный всплеск наблюдался в нем тогда – на дне котлована, о чем им самим было рассказано Виктору Тимофеевичу в кафе, оборудованном в холле городской общественной бани.

– Зеркало... Где зеркало? Срочно...

– Да вот же, посмотри сам.

– О госп... О, Писатель!

– Какой писатель? Что с тобой?

Большего Надежда Дмитриевна от Владимира Ильича не добилась. Он сделался бледным и беспокойным. Наспех оделся и вышел вон. Потом вдруг вернулся, сходил в туалет и снова хлопнул дверью. Супруга только руками всплеснула, повздыхала, поохала и пошла заниматься стиркой и прочими домашними делами.

– Ну что ж. Весьма рад. Просто счастлив с вами встретиться, уважаемый Владимир Ильич. Извините, что к себе не приглашаю. Холостяк, знаете ли, ленюсь квартиру свою в порядке содержать. Но заметьте, эта скамеечка – замечательное место, не правда ли? И к тому же... Припомните? Наше первое знакомство. Именно, именно – здесь, под этой благоухающей сиренью. Ах какой запах. Сколько воспоминаний... А что это вы так бледны лицом? И глаза... Ой, как не нравятся мне ваши беспокойные глаза. Какие-то темные, мутные и на месте не стоят.

– Да, возможно вы правы. Вы ведь так наблюдательны. Видите ли, Виктор Тимофеевич... Как бы вам попытаться разъяснить причины столь беспокойного моего состояния, даже внешне заметного, как вы изволили заметить, особенно по отношению к зрительным органам, которые помимо своей основной и прямой функции, действительно – и это замечено учеными и прочими наблюдательными людьми, такими как вы – могут в какой-то степени отражать внутреннее беспокойство того или иного человека, в зависимости от его степени потрясения. Хотя, справедливости ради, можно упомянуть и состояния так называемой чрезмерной радости или даже явлений, условно называемых любовью – это тоже проявляется вполне заметными реакциями со стороны зрительного аппарата как то: блеск, неопределенные движения глазных яблок, игра и необычное преломление света, реакция зрачков и прочие мелкие признаки нарушения душевного спокойствия и равновесия.

– Снимаю шляпу. Ваши познания в таких областях науки, которые доступны лишь специализирующимся в этой области ученым – это признак либо редкого дарования, либо особой сосредоточенности и неимоверных усилий в сочетании с непреодолимой жаждой к познаниям. Хоть и такой вот запоздалой, как вы говорите. Что ж бывает.

– Благодарю вас. Но, не могли бы вы перевести свой меткий взгляд чуть ниже и проанализировать ситуацию с состоянием кожных покровов моего лица вот тут с левой от органа обоняния стороны.

– А я и смотреть, братец вы мой, не стану. А зачем? Я ведь знаю, что там должно было быть, и чего теперь уже не наблюдается. Разве вы не помните вчерашний визит к талантливому нашему экстрасенсу Берендюкову Степану Леонидовичу?

– Ах да, эти руки, излучающие тепло или возможно некую малоизученную энергию, например, исходящую из космоса – конечно, этот эпизод еще хранит моя память. Так что же?

– Ну, уж вы сразу о каких-то энергиях. Космос. Вот так всегда. Экстрасенс – это так, чтобы сказку, как в песне поется, сделать былью. Аферисты они все, если хотите знать мое мнение. Так что, вчерашний сеанс – это чтобы за рамки реалистического формата не выходить. Но ведь, мил человек, разве на самом деле не чудо ли это было, посланное нам... то есть вам Писателем нашим? Вам этого мало? Ну честное слово, нет у меня, милостивый государь, желания ботинки снимать и ходить по воде, доказывать всемогущество Писателя нашего. Я бы лучше поплавал. Дни-то вон какие теплые стоят. Тут ведь надо еще с Писателем договориться о такого масштаба демонстрации чуда, постараться толкнуть его на это. Но ведь того гляди толпа соберется, да еще милиция прилетит – а я там лицо известное, мне нельзя. Не знаю, разве что ночью или вечерком. Правда ночи белые стоят, толпы влюбленных гуляют, тоже не самое лучшее время. Повторяю, если бы не формат, я бы вам сейчас в порядке доказательства живого мамонта привел на поводке и заставил бы его по-птичьи щебетать и на задних лапках прыгать или эту... летку-еньку танцевать. Право, моей личной фантазии не хватает, что еще придумать. Луну вам, что ли, в сиреневый цвет перекрасить?

– Вы, уважаемый, успокойте реакцию вашей нервной системы, ибо я не отрицаю факта исчезновения новообразования, покоившегося до сего момента у подножья моего выдающегося органа обоняния. Действительно явление необъяснимое и сопоставляя его с фактом нашего разговора вчерашнего, нельзя ни смириться с вытекающим из всего этого выводом о том, что сверхъестественное явление имело место и ставит меня перед необходимостью считать доказательным все выше вами изложенное. Слава Писателю! А этих... доисторических представителей фауны – их того, не надо...

– Отлично! Поздравляю от всей души. Позвольте, я вас обниму и расцелую. Вот так! Теперь я не буду один. У меня есть соратник. Это же праздник. Настоящий праздник. Ну, вы знаете, что-то вроде крещения должно было бы быть в такой вот торжественной ситуации. Что бы такое придумать, обряд какой-нибудь? Окунуться в бумажную макулатуру или что-нибудь этакое... Но Писателю, повторяю, это все не нужно. Это я так... И вообще тут много чего не так, как у людей, извините. Вот, к примеру, понятия «грех, согрешить» поощряются писателем более, чем праведность и набожность. Ибо это необходимо для сюжета, как соль, перец, сахар – при приготовлении тех или иных блюд хозяйкой. Иной раз согрешить, совершить преступление – это просто подвиг во имя нашего писательского мира. Драма ведь нужна, лабиринты всякие, узлы, тупики, дно. Так что теперь мы с вами вместе и горы свернем, я обещаю, а главное – спасем этот мир. Закрутим такой сюжетик, что Писатель наш побоится печи топить до тех пор, пока не увидит свою книгу на полках книжных магазинов и библиотек. А мы спокойно будем продолжать жить, трудиться, учиться и так далее. Я вот, может, и на пенсию соберусь...

– А могу ли я, милейший Виктор Тимофеевич, поинтересоваться, каким образом вы общаетесь с Писателем нашим? С помощью приборов каких-нибудь технических или так – телепатический мост, например.

– Ну, насчет приборов – это зачем? На то он и всемогущ, наш Писатель. Он может дать знать о себе как угодно – и предметы могут заговорить, и сон соответствующий присниться или так – видение какое-нибудь возникнуть. Что касается меня самого, то... Не знаю, это может показаться странным, но однако ж могу открыться – вы ведь не будете эту информацию распространять на непосвященных? Видите-ли, я тут совсем недавно ежа малюсенького нашел в нашем лесу – там за речкой. Захотелось воспитать, как домашнее животное, чтобы рядом живое существо было, об ноги терлось. Чтобы иной раз была бы возможность руку протянуть и тепло ощутить. Я ведь человек одинокий, судьба так по задумке Писателя сложилась, не как у всех... Нет, давайте я уж с конца начну... Ну, в общем, дело, насколько я понимаю, выглядело так: видимо Писателя нашего муза оставила как-то на время, и вот он, почувствовав некий творческий спад, подумал: а ведь я всегда, в отличии от некоторых, в трезвом виде творю, ибо пишу обычно на работе, выкраивая время между приемом пациентов и используя прочие свободные минуты. А что, интересно, попадет под перо, ежели в крови моей окажется некоторое количество алкоголесодержащей жидкости? Каким же таким необычным образом это повлияет на процесс творения как стихов, так и прозы. Начал экспериментировать, ну и результатом этого эксперимента стало появление на страницах романа неких антиформатных, так сказать, сюжетов, и в частности введение в наш с вами до боли реальный и материальный мир... говорящего ежа. Представьте мое удивление – шок да и только... хотя, не скрою, приятный; эти наши тихие беседы темными вечерами, доверительные и дружеские... Ну это – ладно... Конечно, над сей исписанной запутанными фразами страничкой Писатель посмеялся позже, и угодила она в корзину скомканная. Но зов помощи был услышан мною, а теперь и вами, передан в наш мир. Вот так – через это симпатичное и дорогое мне колючее животное, оживленное писательским духом, дошло до нас обращение Писателя к своим героям с просьбой помочь произведению сдвинуться с мертвой точки. А иначе... Корзина или огонь камина – не все ли равно. Ведь, не ровен час, Писатель наш депрессией или еще что-нибудь похуже заразится. Тогда – все, такое тут начнется. Здоровье ведь на творчестве отражается. Такова вот ситуация. И это нет – не шантаж, не угроза. Может быть просто минутная слабость, зов отчаяния, смешанные с оригинальным и в какой-то степени, я бы сказал, детским шаловливым юмором, фантазиями, скрытым протестом, которые навязчиво присутствуют в сознании и творческом поведении творца нашего, не смотря на драматизм и кажущуюся серьезность той или иной ситуации – своей личной или описываемой в творчестве. Некоторые ведь что делают? Пишут, не отвлекаясь, а захотят пошалить, отвлечься – на полях рожу рисуют, а текст, в отличие от нашего Писателя, не трогают. Или так – безвинную шутку все же допускают, вроде ссылки на тех читателей, что не найдя в творении стиха рифмы морозы-розы, могут и помидором в слюдяное окошко персональной дачки заехать. Яйца тухлые тоже годятся. Ну, этим иногда и Пушкин наш Шура, то есть их Пушкин, грешил (я не про яйца) – удивляя своими неожиданными отступлениями от серьезных классических линий и таким образом протестуя против тогдашней литературной бюрократии. Ну и рисовал заодно на полях, дурачился. Правда, нынче-то и у нас, и в том божьем мире кто только из пишущих не протестует и не дурачится.

– Любопытна и весьма полезна вами изложенная информация. И во многом проясняет наше и мое личное положение в этом непростом мире, созданном Писателем по образу и подобию божьего мира. А каковы, милостивый государь, ваши предположения насчет, так сказать, дальнейшего развития событий. И ваши мысли по поводу наших личных возможностей в сложившейся ситуации. Вы ведь намекнули на некий план, так сказать, зреющий в ваших мыслях на этот счет.

– А это, братец мой, необыкновенно просто осуществляется.

– Каким же таким, позвольте поинтересоваться, образом?

– Ну, давайте исходить из наших с вами социальных положений, семейных обстоятельств и прочих таких вот подобных вещей. Итак, вы у нас являетесь представителем сложной и уважаемой профессии, относящейся к разряду физических. А ваш покорный слуга напротив – скромный чиновник, труженик правоохранительных органов, что, обратите внимание, является неслучайным элементом некой творческой идеи Писателя. Ну, надеюсь, вы поняли, в каком направлении мы могли бы двинуть сюжет, чтобы он стал увлекательным, смелым, интересным во всем, драматизированном по всем параметрам, то есть отвечал бы выбранному Писателем типу произведения.

– Я, однако, пока еще затрудняюсь в этом отношении. Тем более получается, что судьба нашего отдельно взятого целого мира – пусть материально-вымышленного – в наших, так сказать руках. Поэтому та ответственность, что лежит на нас обязывает к достижению разумных решений поставленных задач. Но я готов довериться вам, ибо ваш опыт, основанный на беседах с обитателем вашего дома – зверьком типа еж лесной – ставит вас в положение лидера и поэтому я готов продолжить свою пассивную позицию и выслушать до конца вашу мысль по этому вопросу.

– Ну хорошо. Тогда я скажу прямо и надеюсь вы меня целиком и полностью поддержите. Все ведь очень элементарно. Вам, уважаемый Владимир Ильич, надлежит убить кой-кого. Вот и всего-то. Сразу поясняю: весьма и весьма подходящим вариантом для этой цели является ваша законная супруга. Ведь, смотрите, как все отлично складывается: бездетная семья, охлаждение отношений на почве интеллектуального разрыва, тяжелые томящие раздумья, чуть ли не раскольниковские. Любовь перерастает в ненависть. Эх, у меня прямо руки чешутся. Поскорей бы. Ну, подумайте. Как потом все закрутится-завертится. Переполох-то какой будет.

– Но однако ж... Странно даже... Я как-то не совсем... В последнее время юмор все менее и менее проникает в мое сознание, ибо ощущается потребность в чем-то ином, более высоком и философском. Серьезные темы интересуют. Поэтому... Ах, да... Вы видимо имеете ввиду... Нет, я ведь ни в коем случае не оспариваю того факта, что э-э-э... грешил, так сказать, по молодости, например, злоупотреблением непотребных напитков, использовал в своей речи некие слова и выражения практически запрещенные и осуждаемые общественностью. Кроме того демонстрировал свое физическое превосходство весьма и весьма часто, особенно по отношению к женщине, с которой состою в законном браке, то есть к ней самой. Ну и в остальном нередко нарушал моральные законы и даже те, что под определенным углом зрения можно было бы рассматривать как в некотором смысле даже как уголовные. Так что, грешен, но раскаиваюсь и давно уже сказал своему прошлому: прощай навсегда.

– Владимир Ильич, батюшка вы мой, о чем же это вы? Я вас не понимаю. Какие еще грехи? Я же пояснил: в нашем мире такие, так называемые греховные деяния только поощряется. Ну, допустим был бы наш Писатель не «писатель от нечего делать», а тот самый Федор ихний Михалыч, который, кстати, по воле божьей был действительно писателем – не только на поводу у героев шел, но и талант богам данный свой использовал. А вы ему что? Предлагаете аккуратненький сюжетик – чистенький, без единого грешка? Но помилуйте, о чем бы был роман? Вам-то самому это понравилось бы? Ну, допустим, Раскольников. Думает, что бы такое сделать из ряда вон выходящее, и вот что решает – идет в дворницкую или прямиком в сарай, берет топор и какой-нибудь старушке колет дрова безвозмездно или за символический кусок хлеба. Не череп, заметьте, а полено рубит. Радуется труду, облагораживающему человека. Получает удовлетворение от помощи ближнему и так далее. Бред да и только. Кто такое будет читать? Федор Михайлович утром проснулся бы, прочитал, да и выбросил бы в печку – произведение это свое. Вот так-то вот. Кстати, совсем недавно, третьего дня, читал я некий рассказик Алексея Толстова, в котором беседуют два писателя, и один другому спокойным и деловым тоном сообщает, что в такой-то главе собираюсь мол Марью Саввишну убить. Вот оно! Теперь понимаете? Это, кстати, сама Марья Саввишна – героиня произведения – довела писателя до этого решения. Ее работа. Писатель может и не собирался никого жизни лишать. Молодец, баба. Вот это я понимаю. Всех спасла. Довела писателя до этой идеи с убийством. Возможно все было наоборот: ее убивец – тот неизвестный нам герой, можно сказать, ваш коллега – его это было заслугой. Увы, подробности неизвестны, лишь предполагаемы. Но все правильно, так вот и должно быть во имя спасения того мира. Берите пример. Так что на вас вся надежда, бесценный вы наш. Вы ведь главный герой романа. Оправдайте доверие. Я, увы, отношусь к второстепенным лицам. Да, вот еще пример. В театре зрители видят висящее ружье. Ну это вы уже, пожалуй, слышали. Зря его что ли режиссер повесил или писатель-сценарист надумал? Нет, все знают, что не зря. Выстрелит, непременно выстрелит и вряд ли в воздух.

– Да-с, действительно, приходится соглашаться с вашими аргументами и доводами, что наша жизнь под Писателем определяется весьма иными законами, нежели в том реальном мире, и больше напоминает театральную сцену. Я, уважаемый Виктор Тимофеевич, постараюсь получить определенный настрой, чтобы решиться на эту жертву. Насчет причин к совершению действа – я не совсем уверен... И потом не имея опыта такого уровня преступной деятельности...

– Ничего, ничего, конечно с этим надо еще немного поработать, подумать, план набросать. Но все, поверьте, будет доведено до совершенства.

– Простите, могу ли я полюбопытствовать, вам ли будет поручено следствие по выяснению обстоятельств преступного акта, ежели такой свершится?

– Обижаете, Владимир Ильич. Кому же, как ни мне? Это само собой разумеется. Иначе бы с вами кто-нибудь иной разговаривал на эти все темы по спасению мира. Так что готовьтесь к сражению.

– А как же в таком случае... Но ведь вы, милостивый государь, автор идеи и... Нет, я, право, не совсем понимаю, затрудняюсь определиться. Вы, получается, будете знать все подробности, и вы же будете вести следствие. Но это же... Странно, однако.

– Ну, это пусть вас не волнует, это ведь не ваша забота. Давайте лучше обсудим детали. Настроим вас как следует. Для начала: закройте глаза и припомните, что вам больше всего не нравится в вашей супруге, затем сосредоточьте на этом все внимание, думайте, думайте, представьте это как маленький пузырек и попытайтесь постепенно раздуть его до размеров аэростата. Представьте, что каждый ваш выдох в полость этого воздушного шарика (пока еще шарика) уносит за собой вашу энергию и здоровье. Ненавидьте ее за это и за все прочее. Так переходим к следующему упражнению.

Вечером того же дня в хрущевской квартире Владимира Ильича Левина и даже за ее пределами запахло жареной курицей. Понемногу стал распространяться и запах картошки, жарящейся с луком на постном масле. Ломтики огурцов и помидоров были аккуратно перемешаны, обсыпаны укропом и блестели в красивой прозрачной посудине чешского производства от обилия подсолнечного масла. Были и другие закуски и даже сладкий пирог, еще не остывший. Наденька старалась, как могла. Ждала мужа и, как ни странно, подгадала, когда нужно было начинать затевать стряпню. Все было почти готово в тот самый момент, когда послышалась возня у двери, знакомое тыканье ключа в то место, где приблизительно должна находиться замочная скважина (опять лампочка в подъезде кем-то выкручена), скрип и захлопывание наружной двери. Владимир Ильич, до того момента, пока не почувствовал этого божественного (или писательского – не важно) запаха, всю дорогу настраивал себя на самый решительный лад. Это видно было по его лицу, когда он шагал домой – суровое и каменное выражение. Сжатые, будто налитые свинцом губы изображали презрительную и хладнокровную, как у Дантеса, гримасу. Зрачки были сужены и видели только одну дорогу – путь к цели. Прищур глаз был как у рыси перед прыжком. Сердце стучало ровно, но сильными систолическими ударами. Он решительно настраивал себя на подвиг во имя сохранения этого, выдуманного Писателем мира. Однако здесь в прихожей тот запах, что ударил в ноздри поколебал всю решительность и настрой. Лицо обмякло, губы снова налились кровью, а в рот стала поступать слюна в обильных количествах. Ведь весь день – ни крошки во рту. Володя снял ботинки и надел старые войлочные тапочки, совсем стоптанные, но такие родные и привычные. Молча и обреченно он поплелся на кухню и не глядя жене в глаза уселся за стол.

– Есть будешь? – задала она глупый вопрос.

– Я думаю вам должно быть понятно, что всякому, в том числе и моему организму отнюдь не чужды обычные человеческие инстинкты и различные физиологические ощущения, в том числе и чувство голода. Таковы уж свойства горячей пищи, что при приготовлении в атмосферу выделяются в огромных количествах пары и газы, вызывающие раздражение рецепторов органов обоняния, что в свою очередь влияет на повышенное рефлекторное отделение кислоты в желудочно-кишечном тракте и способствует возникновению чувства голода.

Наденька вздохнула, положила на тарелку мужа приличную порцию и немного себе. Увидев на столе минеральную воду Володя вдруг вздрогнул, воспроизвел в памяти баню и разговор с Виктором Тимофеевичем, а также сегодняшнюю роковую беседу. Вспомнил свою недавнюю решительность и испугался. Занесенная над тарелкой рука с железной вилкой вдруг остановилась и зависла в воздухе, как вертолет или НЛО. Взглянул на жену и ему вдруг показалось, что супруга его весьма и весьма привлекательна. Этих любящих и грустных глаз ее он давно уже не замечал. Собственно, мало она чем изменилась с тех далеких пор, когда он впервые с ней встретился и что-то почувствовал.

– Вот что... Э-э-э... Мне необходимо... В общем, есть ли у нас что-нибудь спиртосодержащее?

Надя сделала испуганное лицо, молча и беспрекословно встала на стул и полезла доставать из верхнего кухонного шкафа спрятанную там бутылку, оставшуюся с тех времен, когда Володю еще не донимали мудрые мысли. Край юбки ее при этом приподнялся рискованно высоко и вид всего этого отбил у Владимира Ильича давешний аппетит, подменив другими ощущениями. Как назло, все происходило иначе, чем совсем недавно он себе представлял. Куда девался холодный рассчет и решительность? Что-то мягкое и теплое снова стало просыпаться в груди у Владимира Ильича. Хотелось покоя душе. Молитв хотелось – Богу, а не Писателю. В этот вечер не было перегибов. Водки было мало, но в сочетании с такой замечательной закуской она вернула Владимира Ильича в состояние некого счастливого равновесия, которое хотелось удержать и не отпускать. Почему-то не было потребности, как бывало раньше, продолжать пить, требовать еще, отправлять жену за новой бутылкой. И руки не поднимались сделать что-то физическое, непотребное. Наоборот они ласкали и становились все мягче и мягче. Так по крайней мере в эту ночь казалось Наденьке. Она была счастлива от своего недоумения и бессилия объяснить что либо. Володя даже шутку непотребную себе позволил и среди ночи предложил еще и еще раз спеть тихонечко, чтобы соседям не помешать, «Вихри враждебные».

Но утро отрезвляет. Владимир Ильич проснулся рано, хотя на работу не надо было идти. Он тихонечко поднялся, собрал кое-что из одежды и пошел на кухню одеваться, чтобы не потревожить счастливый сон Нади. «Убить или не убить, вот в чем вопрос», – удрученно думал он, сидя в позе Гамлета на кухонной табуретке и рассматривая неубранные останки вчерашнего пиршества – расчлененный труп курицы и все остальное, что в порыве чувств не было ни малейшей возможности успеть запихать в холодильник. Но то было вчера. Через несколько минут он вышел на улицу, захватив с собой мобильный телефон – устаревшую модель корейского производства. Надо было переговорить с Виктором Тимофеевичем.

Надя проснулась от стука двери и ринулась было в прихожую, набросив на себя одеяло, но тут вдруг раздался звонок домашнего телефона. Кто-то звонил по просьбе Наденькиной матери. Мать жила одна за городом и давно уже жаловалась на сердце. Особенно с тех пор, когда муж, Дмитрий Алексеевич, оставил ее и променял на более молодую сожительницу, уехал к ней в некий экзотический город, кажется Тамбов. Однако как-то очень уж скоропостижно он там и скончался в возрасте 62-лет, возможно от переоценивания своих физических (скорее физиологических) возможностей. Звонивший – видимо сосед – сообщил Наде, что мать минувшей ночью увезли на скорой. Сердце Наденьки в панике забилось, застучало, и она, бросив все, понеслась в больницу разыскивать свою маму. Успела черкнуть два слова Володе о том, что случилось. Состояние матери было стабильным, и дочь допустили ее навестить. Сама больная, правда, готовилась к более серьезным последствиям, думала даже, что выйти из больницы ей уже не удастся. Поэтому разговор матери с дочерью быстро перешел от общего с вопросами о самочувствии к более откровенному семейному. Люди не всегда готовы открыть какие-то свои секреты, но такие вот критические ситуации сильно действуют на эмоции, и многие открывают дверцы своих тайников и делятся с близкими какими-либо семейными тайнами, которые годами скрывались или рассекречивание их откладывалось на неопределенное время. И вот, видимо, как нельзя подходящее это время настало. Хотя сердечный приступ матери оказался не таким уж серьезным, как показалось ей самой той прошедшей ночью.

– Приветствую, приветствую Вас, дорогой мой друг. Вы не представляете, как я рад нашей встречи.

– Доброго здравия и вам, Виктор Тимофеевич. Я весьма и весьма признателен за то, что, не смотря на ваш почтенный возраст и занятость, вы оказались столь любезны, что согласились принять мою просьбу, оторвались, так сказать, от дел и пришли, чтобы встретиться с вашим недостойным партнером снова здесь вот на этой излюбленной нами скамейке. Мне, право, стыдно. Так неудобно беспокоить...

– Ну что вы, милостивый государь, какие сомнения могут быть. Успокойте свою совесть. Вы чисты, как ангел. Да, кстати... Ну и что, много крови было? Кровищи! Ой, представляю... Или вы помягче способ придумали? Таблеточку какую-нибудь нашли, или этот – крысиный порошочек, скажем? Али так – подушечкой придушили во сне... супругу-то вашу? Точно? Я ведь угадал насчет подушечки, не правда ли? Подтвердите...

– Виктор Тимофеевич... Я не оправдал ваших надежд и вынужден был отложить данное мероприятие, ибо чувства мои по отношению к известной женщине по какой-то, пока неизвестной мне причине, перестали быть, так сказать, охлажденными и тем более имели бы какую-либо еще более негативную окраску, как мне вчера показалось после нашего с вами разговора на этом же самом месте, где мы сидим и под этой пока еще цветущей сиренью, издающий весьма ностальгический, как вы и сами изволили заметить, запах, что является на мой взгляд одним из компонентов того сложного чувства, которое ваш покорный слуга в данный момент ощущает. Так что, выражаясь вашим профессиональным языком, мотив преступления перестал присутствовать, и поэтому я и обратился к вам с просьбой о встречи и для получения дополнительных указаний на сей счет.

– Ох-ох-ох, как вы меня огорчили, Владимир Ильич. Какая нелепая неожиданность. Ну надо же, все вроде было в норме. Мы ведь прекрасно подготовились, словно перед боевой атакой. Ненависть к этой женщине так и кипела в ваших глазах, я же видел. Ваша решительность была и в походке, когда вы направились домой, и во взгляде, а кулаки-то ваши – так и были всю дорогу сжаты до побеления пальцев. Что же делать? Какое разочарование! Ведь вам доверили судьбу этого мира, а вы не оправдали... Впрочем, ладно. Не все же еще потеряно. Но вы не расстраивайтесь, мы что-нибудь придумаем. А вы, шалунишка этакий, правильно ориентируетесь в ситуации. Действительно мотив... Надо же, и это знаете. Талантлив, способен. Так что действительно, как говорится «Какая ж песня без баяна», что в свою очередь переводится на юридический язык «Какое ж преступление без мотива». Вы правы, разве можно угодить Писателю, если так вот без причины лишить кого-нибудь жизни ударом по голове, допустим, бронзовым бюстом Пушкина или на худой конец – Гоголя. То есть за просто так. Понимаю, психическое заболевание – это да, бывает. Но роман-то не психиатрический, это надо понимать. Интрига должна быть. Тут и на мою, конечно, долю хватит текста – сами понимаете, вся эта возня, допросы свидетелей, отпечатки пальцев, лупа в руках, бессонные ночи с размышлениями и бумаги, бумаги. И нет времени для спокойной трапезы, вместо нормальной пищи – черный, как... вот как ваши ботинки, кофе.

– А может, осмелюсь предложить, сюжетик изменить как-нибудь в романтическом направлении и того...

– Нет. Нет и нет. Уж я-то знаю Писателя. Не хочет он этого сюсюканья. Это женщины нынче пишут всякую любовную лирику и, причем, для своего же брата – женщины. Да что там проза. Писатель-то наш, ведь, как я вам уже докладывал, еще и музыку всякую да песенки пописывает. Так он этого добра последнее время в ящик утилизировал немеряно из-за того, что немодный нынче романтизм и какая-то там ностальгия в этом творчестве появляются вопреки его собственному желанию. Место, как говорится, занято. Пиши что-нибудь другое. Вот, говорят, Меладзе. Сказано: последний романтик и все. А ты, мол, кто такой, откуда взялся? Больше не должно быть романтиков, раз последнего уже официально назначили. Так что, сиди и не высовывайся или про этих... про диджеев пой, как все поют. Про них можно, на них спрос. Вы ведь знаете, нынче, если слово диджей в песне отсутствует, так это все – кранты; так, кажется, молодые говорят? Засмеет народ или фыркать будут вокруг. Так вот, он может быть поэтому и решил на прозе избегать романтики с лирикой и прямиком к суровой направленности обратился – на всякий случай. Хотя видите – туговато пока что с этим творчеством, ибо муза покидает иной раз писателей. Любит, мерзавка, иной раз путешествовать, причем одна. Бросает, рыжая стерва, их брата, садится на Боинг и летит на Канарские острова. Так-то вот. Да что простые смертные. Даже у Пушкина с музой то же самое частенько бывало. Как лето – так все, она в бегах. Он поэтому и осень любил. Писал, задумчиво глядя из окна на желтую листву деревьев – всегда эта рыжая возвращалась из бегов именно в это время. Кстати, вы не знаете, почему это раньше люди вино из кружек пили? А вы говорите – бидон молочный. Ладно, это мы отвлеклись. А дело нам надо продвигать. Давайте договоримся так: вы подумайте у себя дома, походите вокруг супруги вашей, может идейки какие появятся, зацепитесь за что-нибудь. Или сходите куда-нибудь, пообщайтесь с противоположным полом. Вдруг – вот она судьба. Вот она – та женщина. Но только как избавиться от тех цепей, которые не дают душе выйти на свободу и так далее. Вы поняли мотив? Хотя, это уже было ни в одном романе и ни в одном фильме. Что же еще? Застрахованная на миллион долларов жена, перспектива наследства – нет это не для нас, это запад. Ну, тут уж и вашему покорному слуге видимо придется поразмышлять, в архивах порыться, поискать что-нибудь подходящее. В ближайшие дни мы обязательно с вами встретимся – да вот хоть тут, на этом самом месте, на этой лавченке. Ой сирень-то, над нами, посмотрите, Владимир Ильич – ну прямо виноградные гроздья. Будьте добры, вон ту веточку нагните слегка, ко мне поближе. Вот так. Ах, этот аромат. Возвращает в далекое прошлое: и воздух был чище, и женщины моложе. Да-с...

– Простите, вы о чем?

– Я сказал: увы. Не обращайте внимание. Так, мимолетные эмоции.

В последнее время у Владимира Ильича в результате перехода на здоровый образ жизни появились кой-какие деньжонки и он решил приобрести в некотором торговом заведении блестящий стеганный халат. Теперь в этом барском одеянии он оказывался всякий раз вечером, когда, возможно, еще рано было бы идти ложиться спать, но можно приготовиться заранее, посидеть в таком виде на кухне, выпить чашку вечернего не слишком крепкого чая, почитать заодно что-нибудь из прессы или опять же – научно-популярное. Халат был очень кстати, особенно после того одеяния, что приходится носить на работе. Надя тоже сидела за чашкой дымящегося ароматного напитка. Глаза ее были чуть воспалены и блестели, но явно не от пара, поднимающегося из чашки. Володя иногда поглядывал на супругу, чтобы еще раз разобраться в своих воскресших чувствах. Она ему нравилась. Убивать ее никак не хотелось, особенно как-нибудь грубо по-достоевски. Разве что подушечкой... И все же, пересилив свое эго, и вспомнив, что судьба всего мира находится в его – Владимира Ильича Левина руках, он решил хотя бы немного побеседовать с супругой, вдруг что-нибудь всплывет неожиданное – тем более ее ресницы совсем уж заблестели от печали и грусти.

– Можно ли, моншер, эту вашу задумчивость и некую отрешенность с элементами меланхолии объяснить недавним кризисом, связанным с попаданием вашей матушки в руки кардиотерапевтов, или может быть вы соизволите поделиться какими-либо иными проблемами, что томят вашу душу, ваше сердце? Эта влага в ваших глазах – не признак ли некой тоски и печали, душевного недуга или неразрешимой проблемы. Надеюсь, это не имеет отношение к моей персоне, ибо последнее время ваш супруг как будто... То есть не было явных причин для таких вегетативных проявлений. Ведь насколько я осведомлен из ваших слов, в настоящее время не имеется серьезных причин для беспокойства, ибо ваша маман находится в весьма приличном для своего возраста состоянии и выписана домой без особых последствий кризиса.

– Конечно, конечно, Володенька, я волнуюсь за маму, но... Тут есть еще другое...

– Так что же? Откройтесь.

– Я из-за папы расстроилась. Оказывается... Ведь он мне не родной отец, и я это тогда в больнице узнала – от мамы. Не знаю что и думать. Хорошо, что она не рассказала мне об этом при его жизни. Теперь легче. Знаю, он нехорошо поступил с нами, оставил семью, и казалось бы я должна меньше его любить, тем более теперь... Но я его любила всегда. Он ведь не знал всей этой правды, лелеял меня в детстве как родную.

– Вот как? Забавно... То есть, простите, каков сюрприз. Не ожидал от вашей матушки... Хотя дела давно минувших дней... Ну-с, будем привыкать. По всей видимости особого влияние на нас с вами – взрослых людей, на нашу жизнь этот, так сказать, обнародованный факт иметь не будет. Не правда ли?

– Нет, нет, конечно. Что же теперь делать? Надо привыкать и пытаться меньше об этом думать. Действительно – не дети, можем поступки родителей по-взрослому оценивать, всякое в жизни бывает.

– Ну, это как Писатель даст.

– Какой писатель, о чем ты опять?

– Нет, нет, ничего, пустое. И кто же он, этот счастливый Казанова, соблазнитель молодых и непременно красивых замужних дам? То есть ваш биологический предок. Где он?

– Да бог с ним. Даже не знаю, захочу ли я когда-нибудь с ним встретиться. Что уж теперь...

– Однако. Ну-с, как говориться, э-э-э... Собственно я что-то не могу найти подходящего афоризма или народной пословицы для данного случая. Ну, да Писатель с ним...

– Опять ты про писателя.

– Не обращайте внимания, моншер, считайте, что я имею ввиду Господа Бога.

– Понятней не стало... Ну, да ладно. Устал ты, Володенька. Работаешь много физически, поскорей бы в отпуск.

Той же ночью, не смотря на чай, Володя быстро уснул крепким сном грузчика, но не таким уж глубоким – без сновидений, а наоборот – со сном, вроде черно-белого фильма сталинских времен. И вот что он увидел... Квартира Владимира Ильича, но не Левина, а Ленина. На стуле, обшитом светло-серым сукном восседает похожая на старушку супруга вождя. Нацепив на глаза круглые очки с резинкой вместо дужек, она умело вяжет на спицах шерстяной чехольчик для толстой, очевидно ценной книги. А вот и название высветилось – «Капитал» Карла Маркса. Немного утомившись, Надежда Константиновна откладывает рукоделие и берется за карандаши – ранее начатую работу. Карандашей нужно много – Владимиру Ильичу, конечно. Бритва, слава богу, еще остренькая, но незаточенных их – целый таз. Готовые к употреблению, карандаши аккуратно сложены на столе и ждут отправления в рабочий кабинет вождя. Некоторые остроотточенные карандашики уже стоят в стеклянном стакане – штабная культура. Вдруг в комнату влетает сам Ильич и сходу тыкает свежей «Правдой» в сторону супруги. «Пгоститутка», – гневно кричит он.

– Как ты можешь, Володя, на каком основании?

– Да не ты. Тгоцкого я имею ввиду, вот почитай... А впгочем ну его. Пгативный. Лучше я тебе истогию гасскажу. Умгешь от смеха. Пгедставляешь, сегодня в Кгемле кгасноогмеец меня Владимигом Константиновичем назвал. Вот умога...

– И что, расстреляли? Я права?

– Ну, Наденька, ну зачем же ты так сгазу. Это не имеет геши-тельно никакого геволюционного значения. Я пгосто хотел... Да, а Тгоцкий – ох и пгоститутка. Вот смотги, что пишут... Хотя ну его... Давай лучше стихи почитаем. Тут вот на последней стганице поместили стихи Александга Константиновича Пушкина. Сейчас, газетку гасвегнем, газвегнем, газвернем... Ой, что-й-то? Тапогик. Надо же. Полезная вещица. Вот смотги...

Тотчас Владимир Ильич, улыбнувшись и хитро то ли по-еврейски, то ли по-колмыкски прищурив глаза, резво подскочил к Надежде Константиновне и, не задумываясь более, шмякнул ее железным острием по макушке, прямо по пучку седых волос. Супруга вождя раскололась пополам и обе половинки упали в разные стороны, словно крышки гробика, если б его в незаколоченном виде поставить в вертикальное положение и отпустить. Внутри этих створок оказалось некое существо. Скелет, не скелет, мумия, не мумия, но все же нечто, похожее на фараона. И прикид соответствующий, как на фресках. Только в костлявых руках его с одной стороны был серп, с другой – небольшой молоточек.

– А вот и я. Константин. Можно Костя. От слова кости, прошу любить и жаловать, – представился он Владимиру Ильичу, на лице которого появилось и удивление, и восторг, и рот приоткрылся будто у ребенка, которому посчастливилось увидеть в лесу зайчика или ежа.

Однако в тот же момент что-то, вроде топора, ударило по голове и нашего спящего Владимира Ильича, то есть Левина. Услышав имя Константин, он вдруг в холодном поту проснулся, не досмотрев свой странный сон. Часы показывали пять утра. Наденька спала, симпатично по-женски похрапывая.

– Именем Револю... То есть... Будьте любезны, прошу вас прервать это ваше физиологическое состояние и срочно ответить мне на один вопрос. Я этого требую!

Наденька проснулась и выпучила глаза, став чем-то похожей на базедову Крупскую. Она не могла понять, что стряслось и от страха хотела даже накрыться с головой одеялом.

– Я требую, объяснений. Его имя. Срочно, я не могу себе позволить ждать сигнала – звонка часов, запрограммированных специальным механическим устройством на семь часов утра.

– Чье имя, о чем ты? Я не изменяла тебе ни с кем.

– Мой вопрос заключает в себе совершенно иной смысл и касается того всплывшего на поверхность факта, очевидность которого я уже не подвергаю сомнению, ибо ваша матушка в этом уверена. Итак, имя вашего биологического родителя, надо полагать, вовсе не Дмитрий, как это ранее было записано в документах, подтверждающих вашу личность, а иное. Я прав?

Тут Наденька, сидя на кровати, вдруг залилась горьчайшими слезами. Пальчиками она пыталась утереть влагу, но в конце концов вместо носового платка вынуждена была воспользоваться краешком ночной сорочки. На вопрос мужа она не хотела отвечать.

– Итак, я вас правильно понял?

Наденька пуще прежнего разрыдалась, выхватила из под себя подушку и закрыла ею лицо. Плечи ее затряслись, как у танцовщицы-цыганки.

– Все понятно. Ха! Надежда Константиновна. Вот вы кто. О, Писатель, за что? Можно ли выдержать этот позор? Нет, это все не случайно. Все правильно, так и должно быть. Где оно – карманное устройство беспроводной спутниковой связи?

– Ну, Владимир Ильич, молодой вы наш да ранний. Разбудили ни свет, ни заря. А я-то поспать еще собирался чуток. Но ничего. Надеюсь, с хорошими новостями?

– Да, Виктор Тимофеевич. Прошу меня простить. Но причины для столь раннего моего телефонного звонка посредством мобильной связи должны быть вам приятны, ибо подают надежды на исправление сложившейся безвыходной ситуации.

– Да что вы говорите? Замечательно, продолжайте. У меня и сон слетел, словно птица с ветки.

– Да, ибо появился мотив, так сказать, для свершения действа, оговоренного нами ранее во время наших встреч.

– Ой, ну прямо камень с сердца. Большущий пребольшущий валун. Ну, так в двух словах... Ничего, ничего, можно прямо сейчас, по телефону.

– Видите ли, третьего дня супруги моей матушка, ныне живущая и здравствующая, не смотря на недавний сердечный недуг, раскрыла свою личную тайну. Результатом этого рассекречивания оказался прелюбопытнейший факт, а именно, что законная супруга моя фактически не является Надеждой Дмитриевной, как наивно думал я все эти годы, а зовется весьма и весьма пикантным образом – Надеждой Константиновной, что в свою очередь является, очевидно, самим Писателем ниспосланным мне проклятьем, не боюсь этого слова. Известный сей крест я, Владимир Ильич Левин или почти Ленин, несу на себе уже много лет, можно сказать с детства, но всплывший на поверхность факт добавляет тяжести немеряно, и из деревянной непосильная эта ноша превращается как бы в чугунную. Такой тяжести мне не удержать на своих плечах, не смотря на профессию и опыт физического напряжения. Слишком уж оскорбительно и унизительно это. Поэтому не представляю себе возможным так жить дальше. А ежели сия информация просочится за пределы нашего семейного пока еще союза? Это что же получается? Не приведи, Писатель.

– Ах вот оно в чем дело? Ну что ж, серьезно, весьма и весьма. Редкая, скажем, решительно редкая причина, ведущая к кровавому преступлению, но однако ж, вполне достойная романа. Ведь это же, смотрите, кровавая психологическая драма получается. Потрясающе. Тем более, чтобы разгадать эту головоломку, придется потрудиться, ой как потрудиться. Но это камешек в огород вашего покорного слуги. Тут ведь многих надо опросить, чтобы каким-то образом выйти на мамашу вашей покойной..., то есть в будущем покойной супруги и... Зовут ее, кстати, тещу вашу, разрешите полюбопытствовать?... Как?

– Виктория... Ах, да! Это весьма забавно, ибо она ваша, можно сказать, тезка. Виктория Тимофеевна.

– Как вы сказали? Виктория Тимофеевна? Неужели? Вот как? Минуточку... Редкое, действительно, совпадение, но должен вам признаться, была у меня в молодости одна... Ах, да, сирень... Я тут как раз вспоминал недавно... Как странно. Но, вы говорите, его – того шустрого – звали Константин? Это ее, вашей тещи, годами скрываемая тайна? Ну что ж, Константин, Костя. Но не Виктор... Увы... Видно не судьба. Ах, все равно не спать сегодня. Мне ведь нынче услышать имя Виктория, это сразу бессонная ночь. Даже если о какой-нибудь королеве Виктории промелькнет что-либо по радио, а я сразу о своем... Да, было время... А кто же он, тот самый Константин-Костя Ветров, и где он? Убежал, потерялся, ее потерял? Страдает, думаю. Первая любовь ведь не забывается, тем более такая сложная, запутанная, безнадежная. Запретный плод – роман с замужней женщиной – сладок, но ядовит, увы. Уж поверьте мне старому... А впрочем – ладно... О чем я? Да, ведь так можно заработать своего рода диабет – хроническое заболевание души. Вот и я со своей – той Викторией... Вика... Всю эту жизнь. Ну да ладно, не столь важно. Не обо мне сейчас. Мои собственные раны не должны нас волновать. Была просто похожая история. Это время года всегда напоминает о том – белые ночи, сирень и прочее. Однако, вернемся на землю и не будем больше тратить время на ненужные нашему ответственному делу отступления. А то батарейка вашего мобильничка э-э-э... простите, сядет. Так что, Владимир Ильич, я думаю, как говорится, ваша супруга, ваш мотив, вам и топорик в руки. А я свои ладошечки буду потирать, ждать вызова на место преступления. Не забыть бы фотографический аппарат взять с собой, кстати. Надо будет записать в книжечку. Память, знаете, совсем не та нынче. Только старое и помнится. Так ведь доживите до моих годов и... Стоп, извините. Опять я о своем... Но прежде мы все-же должны еще разочек – до преступления, расследования и суда – встретиться с вами. Если вы не против, то все там же, на скамеечке под седой сиренью. Да-с, скоро она отцветет. Далекая молодость в сотах, седая сирень расцвела! Потерпите, миленький, до завтра. Топорик только наточите заранее как следует. Или ножичек. Ах да, конечно, конечно, есть и другие не менее симпатичные способы спасения мира Писателя нашего – это уж на ваше усмотрение. Так что завтра после работы мы с вами встретимся и обсудим последние детали... И не забудьте, все там же – непременно под сиренью. Да, Владимир Ильич, может быть все же лучше топорик?

Наденька взяла отгул и собралась поехать навестить мать. Она вышла из дома и пошла по незастроенному участку к ближайшей трамвайной остановке. На пути попался сиреневый куст, который не мог не остановить ее своими благоухающими гроздьями лиловых цветов. Надя остановилась и незаметно отломала несколько маленьких веточек для мамы. Мать ее вовсю занималась своим участком, копалась в земле и как будто забыла про больницу, где она совсем недавно собиралась умирать. Она не то, чтобы жалела о том, что рассказала правду дочери, но была просто не совсем уверена в правильности своего решения. Можно было и оставить все, как есть. Но... Виктория Тимофеевна не могла смириться с тем, что все эти последние несколько лет носила статус жертвы измены мужа, хотя и покойного ныне. Обида и боль, конечно, притупились, но не пропали вовсе. Гордость взяла свое. Теперь, раскрыв секрет, Виктория Тимофеевна, получалось, отомстила за нанесенное оскорбление этим своим признанием, что первая завела роман на стороне еще в самом начале замужества, правда задолго до измены супруга – можно сказать, на всякий случай, загодя или впрок. Видимо и сейчас, и тогда, в самом начале своей семейной жизни, к своему настоящему замужеству Виктория Тимофеевна не слишком серьезно относилась и, если бы не катастрофические последствия – «потусторонняя» беременность, то роман продолжался бы неизвестно сколько долго. Но испугавшись, она оборвала все контакты с тем самым молодым человеком Костей – тайным отцом ребенка. Обманутый муж так ничего и не понял. Грешил на брак индийской резиновой продукции. Хотя в те годы и это был большой дефицит. Так где он теперь, тот Костя, жив ли? Теперь, освободив свою душу от тайн и секретов, Виктория Тимофеевна все чаще и чаще стала отдаваться воспоминаниям и пыталась возродить в памяти красивого молодого человека – Константина. О любви ей тоже, как и ее ровеснику Виктору Тимофеевичу и, видимо, многим другим пожилым людям, всегда в начале лета напоминал запах сирени, наполнявший все вокруг. Вот и дочь принесла ветку. Надо же... Боится за мать. Но сердце – ничего, перебоев и болей уже нет. Даже легче стало, появилась уверенность в глазах и какой-то новый оттенок на красивом и дерзком, не смотря на годы, лице. Только иногда ощущается легкое нытье в области груди, но это от сладких воспоминаний и все того же запаха сирени.

Владимир Ильич весь этот трудовой день оставался задумчивым и рассеянным, выполняя свои обязанности вяло и как-то автоматически. К счастью, профессия его была грузчик, а не хирург или работник атомной электростанции. После работы, предварительно купив в киоске свежую газету, он зашел в хозяйственный магазин, чтобы приобрести небольших размеров топорик. Все топоры были на одно лицо, но Владимир Ильич долго выбирал самый лучший и, наконец, нашел по каким-то, только ему понятным, признакам, то, что нужно. Покупку свою он аккуратно завернул в газету, скрыв таким образом содержимое. К тому моменту, когда он, наконец, прибыл домой, Наденька уже успела вернуться домой и дымила на кухне. Владимир Ильич быстренько спрятал сверток в прихожей, сунув его за тумбочку с обувью. Съев с удовольствием две котлетки с гречневой кашей и выпив чашку крепкого чаю, он покинул кухню и устроился на стареньком потертом кресле, чтобы обдумать план спасения Писателева мира. Через несколько минут Владимир Ильич понял, что просто шмякнуть по голове Надежду Дмитриевну (или фактически Константиновну, каковой она оказалась), и сдаться властям – это слишком примитивно. Должна быть тонкая игра. Необходимо учитывать массу обстоятельств, чтобы запутать следствие. Иначе расследование без этого не было бы насыщенным и интересным, лишенное лабиринтов, зигзагов и загадок. Само преступление необходимо было загримировать под несчастный случай или при помощи сфабрикованного алиби сбить с толку следователя и направить по ложному руслу. Может быть он с топориком слишком поторопился? Не придумать ли что-либо иное – более изящное и утонченное? Приступ болезни, отравление грибами, которых правда еще не было в лесу, или якобы самоубийство? Завести в лес и сослаться на неуловимого маньяка? Однако Владимир Ильич, если и начитался кой-каких старых книг, то вряд ли это были детективы, и поэтому, как ни вспоминал он тексты неких прочитанных скрижалей, он так и не смог остановиться на каком-либо варианте убийства. А свой личный опыт преступления законности у него был слишком мелок, примитивен или груб, тем более лишен какой-либо ориентации на некую идею или философию.

Наденька то осторожно появлялась в комнате, стараясь походить на тень, то вдруг исчезала снова, материализуясь на кухне. Чувствуя за собой вину, хотя на само деле – будучи без вины виноватой, она старалась вести себя тихо, как мышь, двигалась бесшумно и не пыталась заводить каких-либо разговоров, хотя могла бы, например, поделиться с супругом своей поездкой за город к матери. Она и в постель юркнула только после того, как муж показался ей спящим. Но Владимир Ильич и не собирался засыпать, просто лежал с закрытыми глазами и продолжал обдумывать предстоящее преступление черты закона, являющееся одновременно и злом, и благом для всех обитателей этого странного мира, созданного Писателем по образу и подобию божьего мира – о чем Володя постоянно напоминал сам себе.

Наконец его осенило: побелка потолка! Вон оно пятно – зияет в полутемной зашторенной комнате совсем, как черная дыра. Ведь давно уже приготовлены краска, кисти. В прихожей в углу стремянка стоит. А у Наденьки сегодня как раз отгул, и она остается дома. Как же все замечательно можно организовать: достаточно аккуратно шмякнуть обушком топорика спящую Надежду Константиновну, например, таким же манером, как это в черно-белом Володином сне сделал знаменитый супруг той другой Надежды – дочери другого Константина. А дальше – просто: труп, переодетый в старую поношенную (рабочую) одежду, пятна свежей краски на потолке, на стремянке, на руках и одежде потерпевшей, подходящая поза – якобы после падения и удара, допустим, о твердый угол стола. Все это нужно сделать под утро, пока Наденька еще не проснулась. И сразу – бегом на овощебазу. И топорик можно по дороге ликвидировать – бросить в пруд или придумать какое-нибудь иное место. С работы можно в присутствие коллег-грузчиков пытаться безуспешно звонить домой – любимой супруге, изобразить волнение, почему, мол, не отвечает и так далее. Так, что еще? Возвращение со службы. Шоковая реакция, крик помощи на весь подъезд хрущевского дома. Ну а дальше – соответствующее поведение с прибывшими представителями правоохранительных органов. Вроде бы не должно быть проблем. А уж как там со следствием будет – посмотрим.

Неожиданно появилось непреодолимое желание, не дожидаясь завтрашней встречи с Виктором Тимофеевичем, осуществить самим придуманный план сейчас же, сию минут, пока горяч еще лоб от нахлынувших идей. Володя тотчас спустил одну ногу с кровати, нащупал тапочку, затем осторожно передвинул и опустил вниз другую ногу. Наконец крайне осторожно он приподнялся сам и оказался в вертикальном положении. Кровать, конечно, издала предательский скрип, и Наденька слегка встрепенулась. Как будто не просыпаясь, произнесла:

– Володенька, ты...

– Вы напрасно прерываете свой отдых. Извольте не обращать внимания на мою персону. Оставьте свое неуместное любопытство хотя бы до завтрашнего утра. Тем более, как мне кажется, при отправлении естественных надобностей для граждан в нашей демократической стране еще не ввели неких особых правил, как то: заявление на получение разрешения посещать гальен в ночное время суток или обязанность отчитываться перед членами семьи за каждое обусловленное физиологической потребностью действо. Некоторое расстройство со стороны нижней части моего желудочно-кишечного тракта требует этого незапланированного прерывания сна и посещения кабины нашего, увы, несовершенного совмещенного санитарно-гигиенического узла. Надо ли продолжать?

В ответ Наденька вздохнула, повернулась на другой бок и затихла. Володя отправился в прихожую, отыскал топор, аккуратно извлек его из газетного свертка и закрылся в туалете. Ему вдруг показалось, что скрипнула кровать и жена снова проснулась, может быть даже собралась тоже в туалет. Встав на унитаз, Володя дотянулся до бачка и на всякий случай пока спрятал там свое орудие убийства. Но вроде было тихо. Все же Владимир Ильич решил пока задержаться в санузле, дабы супруга тотчас снова не проснулась. Он даже действительно честно помочился, а затем сел на унитаз и стал ждать, еще и еще раз обдумывая все детали предстоящего убийства супруги. Через некоторое время он, наконец, решился подняться и, достав топор из временного тайника, осторожно вышел в прихожую. На цыпочках он вошел в спальню, пряча орудие будущего убийства за спиной. Надя спала все на том же боку, повернувшись к стенке. Владимир Ильич, обезумевший, уже стоял над нею и аккуратно поднимал топорик на ту самую оптимальную высоту, которая позволяет произвести грамотный удар, с учетом многих параметров – физических и прочих. Ведь нельзя же было размозжить голову так, чтобы кровь и мозговое вещество разлетелось бы по всем сторонам, запачкало б постель и прочие предметы. С другой стороны излишняя аккуратность может обернуться простым ушибом. А кому это надо? Кроме того можно ведь и промахнуться. Прежде чем опустить обух на спящую голову супруги, Владимир Ильич взглянул наверх, правильно ли оно – положение топора. Нет, оно было достаточно правильным. Но тут в поле зрения Володи вдруг попал потолок, на котором он почему-то не обнаружил того самого пресловутого пятна, требующего покраски. То есть как? Куда оно пропало? Ведь это все меняет! От такой неожиданности он вздрогнул и чуть не вскрикнул, а топор вывалился из рук и вместо головы Наденьки, шмякнулся об его собственную голову. К счастью, падение железного предмета было обусловлено естественным притяжением Земли, и в данном случае не было иной дополнительной внешней силы, повлиявшей бы на инерцию и силу удара этого сравнительно нетяжелого орудия труда и убийства, что соответственно не вызвало серьезных драматических последствий. Кроме того с черепом соприкоснулась тупая часть предмета, а не острие. Однако ж удара было достаточно, чтобы Володя рухнул вместе с топором на пол рядом с кроватью. При этом он даже потерял на некоторое время сознание. Лишь мельком в последний момент он успел увидеть появившуюся на потолке фреску – лицо хитро улыбающегося Ильича-вождя, в черной кепке и с ярко-красной гвоздичкой над козырьком. Затем был какой-то шум, стук и что-то еще непонятное. Володя очнулся. Вместо кровати рядом оказался все тот же унитаз, с которого уснувший он очевидно свалился, получив удар свалившимся с бачка топориком. Надя колотила в дверь руками и ногами. Она готова была звать на помощь соседей.

– Володенька, что с тобой? Открой, я прошу тебя! Господи, да что же это? Что случилось?

Володя, очнувшись, быстро сообразил, что из туалета, уснувши на унитазе, он так и не выходил. Кажется было уже утро и об убийстве на сегодня и речи не могло быть. Он поспешно спрятал топор куда-то в белье, приготовленное для стирки, наконец, поднялся, чтобы открыть дверь туалета. Левой рукой он нащупывал огромную шишку на макушке своей головы.

– Да, пути писателевы неисповедимы. Что же это значит? Может быть все-таки подушечкой? – успел прошептать себе под нос несостоявшийся убийца и, распахнув дверь, предстал перед заплаканной и сильно встревоженной супругой не в самом лучшем своем виде. Увидев его почти невредимым, Наденька, еще больше расплакалась (от счастья что ли?) и принялась обнимать, гладить и целовать своего возлюбленного супруга. Володя несколько растерялся, ибо почувствовал себя ушибленным ребенком, которого успокаивает мама, и это именно единственное то, что может помочь и, главное, стало действительно легче, боль утихомирилась почти сразу. И не нужны тут никакие другие лекарства. На вопросы Наденьки Володя не сумел толком ничего ответить. Произошедшее мешало соображать.

– Весьма и весьма тесны санузлы в наших домах, построенных по определенному малобюджетному принципу. Риск всевозможных неприятных травм, ушибов и прочих неудобств зависит от степени усталости субъекта и тесноты помещения, в котором он находится а также количества предметов, окружающих его в тесном пространстве. Влияет также степень освещенности и прочие физические и психологические факторы, о которых позже, ибо тот звук, что раздается в спальне, говорит нам о наступлении утра.

Надя, услышав звонок будильника и успокоившись, побежала в спальню. Володя быстро схватил топор и пряча его все время, вышел на балкон делать зарядку, которую до этого никогда не делал. Собственно, на что она ему, если на работе нагрузки предостаточно. Там он незаметно сбросил топорик вниз в кусты цветущей сирени и затем окончательно пришел в себя, стал собираться на работу. Да, у Наденьки был отгул. Она действительно могла бы, например, заняться покраской потолка. Но Владимир Ильич, взглянув презрительно на вновь появившееся пятно, ничего такого не предложил ей, да и сам вряд ли захотел бы этим заниматься после работы и в выходные.

Кое-как отработав на овощебазе, Владимир Ильич спешно отправился на встречу с Виктором Тимофеевичем. Уже издалека было видно, как тот нетерпеливо вглядывался в перспективу, ходил около скамейки, ломая руки, то есть явно был взволнован. Он даже бросился сам навстречу Владимиру Ильичу. Лицо следователя было смертельно-бледным. Капли пота еле удерживались на морщинках его лица.

– Владимир Ильич, батюшка мой! Надеюсь вы пока еще... не того... А то, видите ли, обстоятельства несколько... Я ведь хотел к вам домой бежать вчера на ночь глядя... Ничего, надеюсь, не предпринимали?

– Я, Виктор Тимофеевич, признаюсь, уже было обзавелся предметом, с помощью которого собирался совершить акт спасения мира Писателя нашего и обдумывал прочие иные варианты свершения действа, но пока воздержался от каких-либо... То есть не совсем... Попытка была... Но, однако, ж...

– Фу! Ну, слава Богу!

– Простите, вы хотели сказать... Писателю?

– Э-э-э... да, конечно, конечно. Я должен тут кой в чем разобраться прежде чем... То есть, я видите-ли в смятении и затруднении. Произошло нечто... Вот вы говорите: чудо, падение в котлован, бидон с пивом в своей девственной целостности. Да вот даже бородавочка ваша, ее исчезновение – это все можно как-то объяснить случайностью, совпадением. Но что вы, милостивый государь, скажете на это? – Виктор Тимофеевич достал из внутреннего кармана помятый свой паспорт и целую кипу прочих старых документов и показал Владимиру Ильичу. – Вот смотрите. Куда пропал Виктор Тимофеевич. Куда? Везде без моего ведома, видимо по воле Писателя, появился Константин Тимофеевич! Как это объяснить? Даже свидетельство о рождении – вот оно. Опять – Константин. С утра сегодня, представьте, соседи, а на работе сослуживцы спокойно и буднично обращаются ко мне не иначе как Константин Тимофеевич, Костя, Костик. Я попытался сопротивляться, так они меня домой стали отсылать, мол перетрудился, товарищ ты наш, вот ведь даже заговариваться стал. И вообще, не пора ли мол, дедушка-Костя, и честь знать. Имея ввиду пенсионный мой возраст. Вот ведь как оно обернулось. Так что я в смятении. Тут уж, понятно, Писатель сам что-то натворил. Идея какая-то возникла в голове, причем его собственная, а не наша с вами. Ничего себе – подкорректировал текст...

– Да, весьма неожиданный поворот, но я, уважаемый Виктор... э-э-э... Константин Тимофеевич, ничего не имею против этой метаморфозы в ваших документах и постараюсь впредь называть вас новым именем – Константином Тимофеевичем. Не вижу в этом особой проблемы. Думаю, на наши с вами планы по спасению мира это не должно отразиться. Так что я готов сегодня же осуществить задуманный нами...

– Стойте! Что вы говорите? Подумайте, прошу вас. Неужели вы не понимаете сути всего этого? Всего, что произошло. Что... что... Виктория Тимофеевна, Вика, сирень... Это она, она! Я, я ее Костик. А она – моя Витенька. Боже, я ее нашел и никому не отдам, никому не позволю... Владимир Ильич, родной вы мой, ведь Наденька, получается, – моя дочурка, потерянная вместе с любовью к Витеньке, Виктории. Ниточка тогда оборвалась. Она так решила, хоть и мучилась, я знаю. А я-то – молодо-зелено – не сумел отстоять любви нашей. И так вот я всю свою жизнь провел в одиночестве. Одними воспоминаниями и жил. И любви-то новой Писатель не дал. Вот ежик мой, правда... Но это так, это нечто иное.

– Минуточку! То есть, как? Понял ли я вас, милостивый государь, правильно, что мы с вами являемся как бы родственниками? Иными словами я ваш зять, а вы, извиняюсь, мой так называемый тесть?

– Именно, именно. И вы еще сомневаетесь?

– Н-да! То есть, теперь, кажется, нет, не сомневаюсь. Видать, действительно пути писателевы неисповедимы. Однако тот факт все еще остается фактом, что моя супруга и, соответственно, ваша дочь, отныне является ни кем иной, как Надеждой Константиновной – женой Владимира Ильича Левина. Но ведь это, простите... Нонсенс. Нет, нет, это просто катастрофа. Я не могу этого допустить. Вы же должны понимать... Ну хорошо, это-то ладно. Но ведь главное, нам необходимо ради спасения мира совершить...

– Плевать, милейший мой, на весь этот из пальца высосанный мир, на вашу пустую, как мыльный пузырь, катастрофу и на бездарного Писателя вашего в том числе. Имею право на атеистические убеждения. А если вы все еще лелеете в себе нехорошие мысли по поводу так называемого спасения мира посредством преступления закона, то я, защищая своего ребенка, готов на все. Вот возьму и сам шмякну вас по голове чем-нибудь тяжелым и не удивляйтесь.

– Но ведь, милостивый государь, не давеча, как вчера... Это же вы сами изволили все, так сказать, устроить – завели беседу со мной, ввели в курс дела, предложили мне весь этот план спасения мира сего и приобщили к вере в Писателя нашего... Я, простите, вас, Константин Викторо... то есть Константин Тимофеевич, право, не совсем понимаю.

– Именно, именно – Константин Тимофеевич. Правильно сказали. Костя, от слова кости – прошу любить и жаловать. Ну конечно, я уже припоминаю, отчетливо помню, как Витенька тогда называла меня ласково и нежно – Косточкой, а то иной раз Ребрышком: «Ребрышко мое сладкое». А я ее – Машинкой, имея ввиду автомобиль «Победа». Виктория – Победа. Ах... Так вот. Будьте любезны и постарайтесь учесть, милостивый государь, что это тот самый некто Виктор Тимофеевич, а не я – ваш покорный слуга Костя, ахинеи наплел целый воз. К нему и все претензии. Ищите его. Спросите в справочном бюро. Я-то здесь причем? Мы люди спокойные, честные, законопослушные. Нам, нашему семейству – мне, Наденьке и Вике, не до этих всяких философий подозрительных. Вот так-то вот, уважаемый зятек. Лучше, чем читать старые ваши потрепанные книги и слушать басни посторонних подозрительных людей, сообразили бы нам с Витенькой, то есть с Викторией Тимофеевной, внука, а лучше двух внучат – малыша и малышку. А то годы-то подступают. Сколько ж ей – супруге вашей и моей доченьке? Уже, больше тридцати лет прошло с тех пор. С дочкой лишен был возможности возиться, в игры играть, на спине катать – лошадку изображать, так хотелось бы хоть с внуками побаловаться на старости лет. Я уж и на пенсию тогда уйду. Нечего тут в нашем захолустье расследовать, чушь одна.

– Но простите... Я решительно растерян и не могу определиться. Тем более... Ибо... Да и вообще, лишившись руководящей и наставнической роли Виктора... небезызвестного вам Виктора Тимофеевича, я, уважаемый Константин Тимофеевич, попадаю на распутье и, признаться, удручен происходящим.

– Да плюньте вы, Володя, на всех этих и на все это... Радость-то какая, посмотрите. Боже, как славно, что сирень еще не отцвела. Ой, ой! Вы не представляете, как я волновался, не спал всю ночь. То-то я и подумал, чудо должно произойти. Слушайте, освободите-ка и вы себя от этих необязательных идей и потребности мыслить о чем-то совершенно бесполезном. Думайте о Наденьке больше. Останется в вас одна любовь, и все будет – во!

– Но, однако ж, сюжетная линия... Хотя я не противлюсь такому повороту событий. Это своего рода даже облегчает мою участь и решает многие проблемы. То есть, надо ли вообще какую-то задачу решать? Тем более Наденька... Она ведь... И я тоже... Мы ведь вместе... Но однако ж, как отнесется ко всему этому Писатель?

– Писатель? Да пошел... Да пусть он, ваш Писатель, заткнется. Пошлите его... Безграмотность одна да и только. Пусть точку ставит. Все. Конец, финита, баста. Посмотрите, как все складывается – ему что этого мало? Тоже мне Достоевский нашелся. Худо-бедно, но в печку, авось, не бросит. Ведь жалко же. Хоть и не каторжный, но труд. Ой, вспомнил! Сегодня же ежа отпускаю на свободу. Отнесу в лес. Жаль, мне его будет не хватать, но ведь вы понимаете... Теперь надо все перестраивать, всю свою жизнь. А то сплошное ожидание и воспоминания о прошлом. Хотя нет, ежик подождет до завтра. Пойдемте. Непременно сразу, сейчас. Отведите меня к моей доченьке. А потом мы все вместе отправимся к вечно любимой моей Витеньке. Надеюсь, я еще ничего, сойду? Как вы считаете? Ой, Володя! Надо же сирени обязательно наломать. Как же без этого. Подарю им по букету, женщинам моим. Посмотрите, Вова, чтобы никто не увидел. Стыдно как-то, но что поделаешь. Иногда жизнь подталкивает к совершению мелких антиобщественных поступков.

Хельсинки 16.9.2008

Капля мозга на усах
Параисторический роман

(Знакомые имена и фамилии – случайное и странное совпадение)

– Иосиф Виссарионыч, батюшка, я ведь не увиливаю. Как же это можно? Это я так, запыхался трошки. Вот тут – грудь прихватило. Увиливать? Не-е-ет, разве ж способна моя совесть на такое? Сапожки ваши расцелую, честное слово. И сам бы вызвался. Точно. Спросите вон у Лаврентия Палыча или хоть у кого. И Стасик подтвердит, и Булганин с Маленковым. Гоша, Коля, правда, ведь? Говорил же, что готовился, репетировал, можно сказать. А, вот – соколочка, специально ж для этого случая. Наша украинская. Петушков Нина Петровна сама вышивала. С крахмальчиком отстирана, утюжком самым горячим отглажена – электрическим. Именно для выступления. Щас продолжим, обязательно... И гопачка спляшем, и лезгиночку – только прикажите. Вот рюмочку допью – для храбрости. Даже этого изобразим... Так, впрочем, для смеха – чего-нибудь ненашенского – сделаем. Все посмеемся.

Никита Сергеич вздрогнул от собственной же инициативы и покосился на внушительную пачку иностранных пластинок и радиолу, подаренные когда-то Сталину Рузвельтом. Затылок его вдруг стал красным, как грудь снегиря. Рука потянулась перекреститься, но в последний момент сделала какое-то странное движение на уровне груди. Будто пшена посыпал красным петушкам, вышитым умелой рукою супруги. Понял, что сболтнул лишнее. Уж лучше бы гопака – это дело привычное, хоть и ненавистное, чем ногами-то дрыгать под ихнюю чужестранную музыку, как пришлось уже как-то разок во время одной из ночных попоек, причем на бис четыре раза подряд под хлопки и пьяный смех собравшихся гостей Сталина. Вот жопа рябая, усатая. Сколько же можно издеваться?!

– Это ведь я, отец ты наш родной, так просто призадумался. У меня в голове этот... Как его? Творческий процесс возник. Чтобы не повторяться в движениях. Я ведь еще в Донбассе, когда на шахте хлопцем работал, удивлял всех своими способностями и талантами. Бывало, как в праздники-гулянки с хлопцами горилки выпьем, так либо деремся, либо танцы пляшем. Насчет кулаков я, может, и не очень, а что касалось гопака, так где там им было за мной угнаться... Я вот однажды... Ой, как это... чавой-то?

Вытянулись лица и расширились от удивления глаза не только у тогдашнего секретаря ЦК партии, но и у всех сидящих за столом остальных товарищей. С тех пор как ночные полусобрания-полуоргии стали бременем, страхом, унизительной обязанностью и головной болью для большинства из присутствующих, никто не мог даже мысленно представить этой картины – уснувший, сидя во главе стола, Хозяин. Разве это возможно? Любой из них еле-еле переносил эти невыносимые бдения, борясь со сном и усталостью, и не дай бог, если хоть одно веко задрожит, а голова сделает невольное движение вниз... Но только не он. Наоборот, Хозяин зорко следил, чтобы все имели бодрый вид, принимали участие в разговоре, делили трапезу, и иной раз даже сам лично подливал вина или коньяку самому тихому и усталому из гостей. Задавал вопросы. Шутил, пугал – тоже, впрочем, шутя. Среди присутствующих находился и тот, кто мог себе позволить быть раскованным и дерзким, даже ироничным и более веселым, чем другие в присутствии Хозяина. Он появлялся на ночных попойках иной раз как будто по собственной прихоти, а не по приказу. Но и он – Лаврентий Павлович, в этот момент сменил ухмылку на недоумение. Губы его как будто прошептали по-грузински: Коба, ты это что?..

Да, Иосиф Виссарионович действительно спал, как спят старики, застыв на своих протертых креслах, не в силах добраться до кровати, или как солдаты, уставшие от бесконечных сражений – где придется и в том положении, в котором настигает их это внезапное состояние. Вот и он – сидит и смотрит искаженную усталым мозгом эту странную узкоэкранную черно-белую картину – лица и восхищенные улыбки подхалимов и истинных обожателей, бумаги, ручки, чернильные приборы, папки, опять люди, черные лимузины. И еще что-то, но уже детское, невероятное, глупое, имеющее логическое значение лишь во сне, но кажущееся нелепостью и сумасшедшим бредом в момент пробуждения. Спящая рука с трубкой, еще чуть дымящейся и издающей привычный аромат, покоится на белоснежной скатерти стола, лишь иногда вздрагивая от чего-то, увиденного во сне. Рядом недопитая рюмка – не опрокинул бы. Ни крошек, ни пятен на еле заметных звездах и монограммах И.В.С. – единственных, едва заметных рисунках на добротной белой ткани, покрывающей массивный стол. Легкий, еле слышный храп в седые и желтоватые усы. Первые ли это признаки наступающей необратимой старости или так – стечение обстоятельств, усталость от легкой простуды, чуть больше выпитого любимого вина и двух-трех лишних рюмок грузинского коньяка сверх привычной меры? Да мало ли какими могут быть причины потери энергии, о которых далеко не каждый смеет даже представить...

В двери показалась светловолосая, обаятельная, немного круглолицая и курносенькая, но во всем остальном весьма еще привлекательная для своих лет Валентина Васильевна, чтобы унести со стола лишнюю посуду. Ей было можно входить так вот запросто и почти без стука. Женщина была одета в черный, облегающий ее ладную, чуть плотноватую фигуру костюм, прикрытый спереди нарядным белым передником. Как всегда, ее ясные и умные, голубые, в огромных ресницах глаза в первую очередь устремились к Нему. И если бы не успокоительный жест Лаврентия Павловича, то серебристый металлический поднос от испуга выпал бы из рук женщины, наделал бы много шуму и разбудил бы вождя, а дальнейших событий не произошло бы. Обычно ясная и радостная, она вдруг застыла с непривычным выражением лица. Поняв суть произошедшего, сестра-хозяйка и экономка кунцевской дачи быстро овладела собой. Мимолетный страх в ее глазах сменился тревожным ожиданием. Об обязанностях, правда, было забыто. Лаврентий Павлович кивнул успокоительно ей и остальным присутствующим:

– Ничего, ничего. Устал человек. Работал много. Сидите, кушайте. Пусть поспыт. А вы... Ми вас позовем, Валентина Васильевна, идите же...

Берия посмотрел вслед нерешительно исчезающей в дверях экономки Валентины Истоминой, сконцентрировав свой хищный взгляд на той части туловища, что интересовала его больше всего. Признаки наступающей эрекции заставили его слегка поерзать на зачехленном стуле. Но все обошлось. Остальные же участники ночного заседания под впечатлением происходящего не обратили внимания ни на одно из достоинств покидавшей зал красивой женщины. До этого ли было? В открытой двери где-то сзади промелькнуло заспанное деревенское лицо кастелянши Матрены Петровны. Ее Валентина Васильевна категоричным движением почти что оттолкнула от двери. Наконец свидетели данных событий вновь остались наедине с похрапывающим Хозяином. Принялись молчать, боясь прикоснуться к остаткам яств и напитков, даже руки убрали со стола. Однако после пяти минут такой тишины снова заговорил Берия, полагая, что бразды правления в его руках.

– Товарищи, во-первых, я думаю, Иосиф Виссарионович, когда проснется, не должен заметить на наших лицах ни удивления, ни тени растерянности или нерешительности. А во-вторых, мы с вами люди культурные и не должны заметить этой минутной слабости человека, даже если это Сталин. Продолжайте, кушайте, випивайте на здоровье. Предлагаю тост за товарища Сталина. Ну, хорошо, нэ будем чокаться, звинэть зря, пюсть отдохнет, устал бэдный. Перетрудился. Проснется – присоединится к нам, и все будет как всегда.

Сидящие за столом гости согласились с этим мнением, зашевелились, нерешительно налили себе в рюмки, выпили и только после этого чуть оживились, украдкой все же поглядывая на колыхающиеся от храпа усы вождя.

– Лаврентий Палыч, дык с пляской-то может того... подождать чуток? – решился спросить осторожно Хрущев, мелькнув огоньком надежды в глазах.

– Да, дарагой, отдохни пока, сыл наберись, займись мисленно творческим процессом. А мы побеседуем с товарищами. На отвлеченные темы. О делах потом, – сказал Берия и еще раз бросил взгляд на спящего патрона. Затем выпил полрюмки коньяка, собрал пальцами со своей тарелки остатки какой-то травы, которую всегда привозил сам для себя лично, и отправил весь этот пучок себе в рот для пережевывания, облизав заодно кончики жирных фаланг.

– Вот ты, Маленков... Скажи, дарагой Георгий Максими... и... ильич... илианыч, пачиму ты мене зенщину напоминаешь? Опасно с тобой дрюжить, цесное слово. Давай мы тебя на Новый год Снегурочкой сдэлаем. А я буду Дэд Мороз. Иосиф Виссарионович все равно нас всэх пригласить обещал. И Светланка придет, кто ж ей подарки врючит, как нэ Дед Мороз. А потом Дед Мороз шапка снимет, борода снымет – а это раз – я, дядя Лаврик. Снэгурочка палто снымет, трюсы снымет – а это два – дядя Гоша. Вот смеху-то будет.

– А по-другому нельзя? – обиделся Маленков. – Ну что ты, Лаврентий, опять срамишь меня перед товарищами. Лицо как лицо... Ну, поправился, округлился, опух, возможно, – что тут женского-то? А трусы-то причем, не понимаю... Да и Светлана Иосифовна взрослая уже, молодая женщина, какие уж там праздники со Снегурочками.

– Харашё, харашё, нэ обижайся, нэ будем тебе штаны снимать, вдруг ты скрыл от советского правитэльства, что ты нэ Георгий, а какой-нибудь дэвушка Надя. Что же мы будем тогда делать, пытать тебя, что ли? Анастас, ты готов пытать своего товарища?

– Если партия прикажет... – отпарировал Микоян.

Вокруг стола ветерком прошел осторожный смешок. Под эту шутливую болтовню товарища Берии стали снова наливать и закусывать. Сталин продолжал почивать, сидя во главе стола. Скатерть вокруг него все так же белела. Другие же насорили крошек и закапали белую ткань вином. Но эта проблема затрагивала сферы интересов Матрены Петровны. Так или иначе, скатерти приходилось отстирывать добела, а иначе не напасешься.

– Товарищи, – выпив рюмку, крякнув и тряхнув аккуратной бородкой, вступил в разговор сдержанный, но чуть хмельной Булганин, – я вот что подумал насчет трусов. Казалось бы, как маршал, я должен иметь нижнее белье, ну, не знаю, шелковое, с красными лампасами, чистейшее, новейшее, сшитое по особому заданию партии лучшими портными – из евреев, например. Но ведь мы, маршалы, все же простые труженики партии, слуги ее и преданные помощники товарища Сталина. Да, мы обязаны иметь на себе погоны, кителя, ордена и медали, прочие знаки отличия. Это надо, этого требует положение, посты и так далее...

– А ты, Коля, посты саблудаешь? Ходишь втайне от партии в церковь? – поспешил встрять Берия.

– Не понял, Лаврентий. Ты о чем? Я ведь по поводу исподнего... Ведь ты же тоже маршал, хоть и в штатском, должен понимать... Гм... Ну вот, опять... Посты... Я просто к тому, что простые солдатские кальсоны под маршальским мундиром – это ли не наша любовь и тяга к народу, к простому труженику, солдату, крестьянину. Это как будто крест на груди для темного, одурманенного враждебным религиозным чувством, человека или амулет какой-нибудь для аборигена – вот зуб мамонта, например. А нам, высшим руководителям партии, это должно напоминать о том, что мы едины с нашим замечательным народом, и нам дороги эти славные традиции – кальсоны, портянки и прочие простые, милые и дорогие сердцу предметы одежды.

– Так выпьем же за кальсоны без лампасов и орденов! – воскликнул вполголоса с чего-то осмелевший Микоян, – Прекрасный тост, не правда ли, товарищи?

Все тихонько рассмеялись.

– Я не против выпить, – обиделся Булганин, – но ведь сказано же не к тому, чтобы придумать повод... Да что же это такое, неужели никто серьезно не хочет понять, что я пытаюсь сказать... Эх, ладно.

Махнув рукой, Николай Александрович потянулся к графину и налил себе в рюмку какой-то пахучей наливки красного цвета. Хозяин таких напитков не признавал, но для гостей выставлялось на стол кое-что еще помимо грузинских коньяков «Енисели», «ОС», «КС» или вин «Телиани» и «Цинандали».

– Я вот думаю, – оторвался от рюмки и своих творческих размышлений Никита Сергеевич, – если взять, к примеру, китайца. Вот он впряг своих детишек, жинку свою, тещу заместо волов и рис, понимаешь ли, пашет. Пашет и пашет. Остановится, пот со лба стряхнет, опять семью погоняет. Прямо кнутом. Кушать-то хочется. Это я на одной картинке видел. И тут вдруг летит с неба атомная бомба, сброшенная американской военщиной. Ведь это же совершенно недопустимо! К тому же еще лучевая болезнь – это ж такая зараза. Я вот когда в шахте простым пареньком работал – еще до первой мировой – бывало так углем измажусь весь, что девки со мной плясать отказывались, боялись, как этого – прокаженного заразой или черта даже. А еще был такой случай, что с одной дивчиной аккурат в темное время встретился, как раз после смены это было. Ну, там всякие шуры-муры-лямуры, пятое, десятое. Я после свиданья на крыльях домой. Думаю, вот она, любовь-то, какая! Желаю встретиться снова. А она потом, представьте, товарищи, перестала со мной разговаривать. Тятька ее, оказывается, с самого утра высек вожжами – она ж об меня вся перемазавшись была. Утром-то это, понятно, только и прояснилось. Ну и меня – хлопца – тятька тоже чуть не прибил до смерти. Ейные родители нажаловались. В общем, такая вот жизнь несладкая была при царском режиме, хоть караул кричи. А сейчас – чего говорить. Замечательно наш советский народ живет, хоть и войну прошел, и разруху пережил.

– Так ты, Никита, правэрил потом, не родила ли дывчина твоя африканца? Тебя бы в тридцать седьмом точно как афрыканского шпиона расстрыляли бы, честное слово, если бы ты такое какому-нибудь сасэду рассказал.

Все опять посмеялись над шуткой Берии, даже сам Хрущев, нисколько не обидевшись. Время, впрочем, было позднее, а хозяин оставался все в той же позе, лишь голова его слегка свесилась над правым плечом. Храп, однако, стал почти незаметным. Никита Сергеевич захотел было, чуть приврав, рассказать еще про один случай из своей небогатой на любовные приключения жизни, но, уже приоткрыв рот, успел раньше всех заметить нечто совершенно неожиданное и невероятное, так что рот его некоторое время так и оставался открытым.

– Чивой-то? Батюшки, как это... Да разве ж...

– Ты чего это, Мыкита? – удивился Лаврентий Павлович. – Отравили тыбя враги, что ли, какие-нибудь врачи-вредытели, например?

– У них того... эти... сопельки выглядывают-с... Господи, что ж это будет?

– Что? Что ты сказал? – сказал Берия, в одно мгновение став вдруг серьезным и опасным, каким иногда видели его товарищи в некоторых ситуациях. Он даже встал и, сняв с носа свои знаменитые очки-пенсне, протер их салфеткой, осмотрел и направил в сторону люстры.

– У Сталина соплы? У товарища Сталина нэ может быть соплэй. Запомните всэ! Нэт!

Однако не заметить зеленоватую слизь, появившуюся в просвете правой ноздри вождя и отца всех народов, было уже невозможно.

– Да это я, Лаврентий Палыч – того... Водочки перехватил, видать, маленько сверх положенного... Простите, товарищи, бывает... Спьяну-то чего уж только не привидится. Головка-то как раз – того, побаливает. Я вот помню по молодости даже эти... как их... миражи видел, оазисы, так сказать. Иду, бывало, выпивший по пустырю или по степу гуляю и вдруг вижу свет какой-то на горизонте, вроде как Кремль с красной звездой. А от звезды золотые лучи, прямо как солнечные, так и разлетаются на все четыре... то есть пять сторон. А ведь в то время звезд на кремлевских башнях еще не было – тогда-то при царском режиме, так что...

– Ты пока помолчи, пророк нэсчастный. Это может быт, товарищи, серьезно. Это можит быт мазгавое вищество – вот что это можит быт. Слишком много думал человек, а мы ему плохо помогали. Вот он и устал, и голова изнутры распухает, наружю просытся. Ситуация чрезвычайная. Тут нужно дэйствовать а... апыративно. Предлагаю создать чрезвычайную комиссию для выяснения и разрышения сложившейся ситуации. Кто хочет выступить по этому поводу?

– Разрешите мне, товарищ Берия, сделать предложение? – приподнялся со своего места Микоян. На секунду, правда, сконфузился, испугавшись, что Лаврентий Павлович обратит его слово «предложение» в шутку и спросит, не собирается ли он – Анастас – сделать предложение «дэвушке Наде» – женоподобному Маленкову? Но нынешний заместитель главы правительства шутить не собирался. Поэтому после незаметного вздоха Микоян начал-таки свое выступление:

– Товарищи! – торжественно воскликнул он и тотчас, не меняя положения головы, стал искать своими черными глазами графин с водой, чтобы во время традиционного в таких случаях физиологического акта приема жидкости внутрь организма воспользоваться законной паузой и быстренько обдумать предстоящую речь. Графина с водой, однако, рядом не оказалось, но других сосудов, еще не опустошенных гостями, присутствовало немало в поле зрения Анастаса Ивановича. Пришлось компенсировать воду неким другим напитком, после приема которого в размере целого стакана все же понадобилось влить в обожженное горло опять же той самой простой воды. А ее, как только что было замечено, рядом не было. Спас ситуацию соленый огурец, вполне заменяющий иным отсутствие простой воды и оказавшийся прямо под рукой у выступающего.

– Товарищи! – продолжил он хрипловатым, но постепенно восстанавливающимся голосом. – Еще не так давно наша партия во главе с величайшим и наимудрейшим ее руководителем, неповторимым гением всех эпох истории человечества, отцом всех народов на всех континентах нашей планеты одержала неслыханную победу над разбушевавшейся по всему миру стихией – коричневой чумой двадцатого века, пытавшейся сорвать алые знамена, воздвигнутые на величайших коммунистических стройках нашей страны – дворцах, заводах, жилых домах трудящихся и так далее. Отголоски этих событий, этой величайшей борьбы, наблюдаются и в наше миролюбивое время. Увы, жалкие останки тех, кто уповал на приход черно-коричневой власти, хоть и находятся в агонии, однако то здесь, то там пробуждаются и, прикрываясь чужими именами, гуманными профессиями или просто скрываясь где-то в подполье, вставляют свои корявые и костлявые пальцы в золотые спицы колеса истории, пытаясь остановить исторический, предсказанный Марксом и Энгельсом, процесс и повернуть его в иную сторону – в темные дремучие времена кровавого царского режима, эксплуатации, нищеты миллионов и сказочного богатства кучки так называемых хозяев-эксплуататоров, незаконно присвоивших себе народное добро и сплотившихся вокруг жестокого и коварного носителя короны, жадного до роскоши и разврата самодержавца.

Микоян перевел дух, вытер измятым клетчатым платком вспотевший лоб и в этот момент из-под руки украдкой взглянул на вождя – тот спал. Капля в правой ноздре все также виднелась, и больше напоминала соплю, чем мозговое вещество, которое, впрочем, Анастасу Ивановичу не так уж часто доводилось видеть в своей жизни. Скорее всего, этим мог бы похвастаться Лаврентий Павлович и, возможно, Никита Сергеевич. Последний, правда, если и знал что-то о мозговом веществе, то, в основном, по свежезаколотым свиньям, которых на его родине доводили до съедобного состояния при большом скоплении любопытных соседей, в том числе детей.

– Так вот, товарищи, – продолжил Микоян, не решив, правда, пока, как от царя перейти к сопле Сталина. – Как только что сказал выступавший товарищ Берия Лаврентий Павлович, действительно, непрекращаемая нашим правительством во главе с величайшим и наимудрейшим ее руководителем, неповторимым гением всех эпох и цивилизаций, отцом и ма... э... отцом всех народов на всех континентах нашей планеты и за ее пре... э... нашей планеты товарищем Сталиным непримиримая борьба с врагами, скрытыми под масками врачей, портных, музыкантов, протезистов, заведующих отделами снабжений и прочих, поддерживает бдительность в каждом советском человеке и особенно в нашем руководстве в лице нас с вами, и особенно нашего великого и гениального творца истории человечества Иосифа Виссарионовича Сталина! Да, товарищи, в такой ситуации напряжение и нагрузка, действительно, имеют, я бы сказал, астрономические масштабы, и я согласен с товарищем Берией, что и наша с вами вина в том, что львиную долю этого напряжения несет на себе мозг товарища Сталина. Учитывая сложившуюся напряженную ситуацию и в связи с отсутствием на нашем сегодняшнем заседании министра государственной безопасности Игнатьева, считаю необходимым предложить в качестве председателя комиссии кандидатуру выдающегося соратника Иосифа Виссарионовича Сталина Лаврентия Павловича Берии, ибо он имеет богатейший опыт работы с врагами нашего славного советского народа в самые критические периоды истории нашего государства.

– Харяшё, мы всэ согласны, – поспешил закончить со вступительной частью Берия. – Надэюсь, всэ панимают, что сэкретаря нам нэ нужно вибирать, потому что это сэкрет – сэкрет государственной важности, и вообще нэ надо бумагу портить. А иначе врагы могут воспользоваться ситуацией и навредить курсу нашей партии, тыхонько положив на рэльсы истории свой ржавый железный лом, который у них всегда за пазухой хранится наготове. Попрошу нэ хлопать, нэльзя сейчас, нэ время будить товарища Сталина, когда нависает угроза над... над...

Берия посмотрел на разноцветные – рыжеватые от дыма трубки, седые и отчасти сохранившие темноту своего первоначального цвета – усы вождя и слегка поперхнулся, ибо ко всему прочему рот товарища Сталина в этот момент слегка приоткрылся. Одна и та же мысль раскаленным чугунным шаром пронеслась по мозговому веществу всех присутствующих членов комиссии: что будет, если мозговое вещество Великого Сталина доберется до его целомудренных усов, потом еще дальше, и в этот момент Хозяин проснется и увидит, что все они, здесь сидящие – невольные свидетели – не могли не заметить этого невероятного и доселе невиданного позорного пассажа, теоретически и практически невозможного, как невозможно оторваться от земли, подняв самого себя за воротник пальто?.. Волосы невольно зашевелились на макушках большинства из присутствующих, а кожа покрылась пупырышками, как шкурка недоеденной курицы, зажаренный труп которой смиренно покоился на одном из фарфоровых блюд стола. И не уйти – не было приказа от Хозяина, и не спрятаться под стол. В любую минуту могла случиться катастрофа. Как отреагирует Сталин? Что за этим последует? И как бы подтверждая, что опасения свидетелей происходящих невероятных событий не только абсолютно справедливы и обоснованы, но даже содержат в себе гораздо больше катастрофического значения и всяческих пагубных последствий, чем каждый из них мог себе представить, спящий Хозяин вдруг вздрогнул, шевельнул бровями, а густая слизь в просвете ноздри еще более округлилась и стала еще заметнее. Нет, он не проснулся, но рот его – О Боже! – приоткрылся еще шире: заходи, кто хочет. Ужас, воцарившийся вокруг дубового стола Кунцевской дачи, нарастал и сковывал гостей и членов вновь испеченной комиссии единой цепью. Нельзя! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы товарищ Сталин проглотил часть самого себя – свой мозг, который был так же нужен пробивавшему путь к коммунизму советскому народу, как путевая звезда ищущему свою дорогу заплутавшему путнику или рыбаку, потерявшему курс в море. На что-то конкретное сейчас был способен только Берия.

– Товарищи! Прэдлагаю слэдующий план. Как бы мы нэ старались, но бэз медицины в данной ситуации нам нэ обойтись. Лубыми путями нужно прэкратить утэчку мозгового выщества товарища Сталина. Какие есть, товарищи, предложения по поводу кандидатуры врача, которому можно было бы давэрить это дело? Тут необходимо принять очень правильное решение. Особенно сейчас, когда ми с вами являемся свидетелями борьбы ЦК КПСС с различными вражескими группами врэдителей в бэлых халатах, дэйствующих по указке американской и английской развэдки с целью осуществления террористических актов против руководителей Коммунистической партии и Саветского правытельства. Тыха, я просыл нэ хлопать... Так вот, есть ли предложения?

– Может быть, профессор Преображенский? – неуверенно выступил Булганин. – Он неоднократно лечил простудные заболевания товарища Сталина и даже...

– Нэт, дарагой товарищ Булганин. Во-пэрвых, этот так називаемый врач лэчит уха-горло-нос, а нам нужен неврипатолог-хырург. Во-вторых, он у нас уже в спыске – врэдителем оказался.

– Может, иностранного специалиста выписать? Самолетом. Вот в той же Германии...

– Нэт, товарищ Микоян. Ви хоть падумали, когда слова просили?

– Виноват, товарищи. Мои мысли зародились на почве того, что Германия нам и по сей день должна за все тяготы и лишения. Громадный материальный ущерб, который нанес фашизм и, в частности, само германское государство, имеет астрономические масштабы. И что бы еще произошло, если бы мудрое руководство товарища Сталина вовремя не остановило это кровавое нашествие?..

– Товарищ Микоян, ви нэ поняли? Нэмец это увидит, вэсь мир потом узнает. Тогда его прыдется арэстовать сразу, а это нэ желательно. Хотя можно. Нэт, нэт. Вэрнемся в СССР.

– Ах, как жаль, что Тимашук – кардиолог, вот это был бы идеальный вариант... – заметил Маленков.

– А ви уверены, товарищ Маленков? Я лычно ни в ком нэ уверен. И все же, нам нэобходимо найти кандидатуру. Еще раз повторяю, нужен неврыхырург – акадэмик, профессор или, на худой конэц, – доцент. Главное – нэ потерять ни капли мозгового выщества нашего вождя и каким-то опэративным методом нэ только прекратить утэчку, но и повэрнуть процесс в обратную сторону. Громадье планов нашей родины – это не только построение фабрик, заводов, дворцов и жилых домов для трудящихся, но также строительство нових гидроэлектростанций, поворот рэк вспять, изменэние рюсла и многое другое. Тыхо, я же просыл бэз аваций... Ну харящё – только тыхонэчко. Так неужели в наших рэсурсах нэ найдется такой мэтодики, которая может позволить повэрнуть вспять движение мозгового вэщества одного единственного, но дорогого и главного человека всэленной? Я, конэчна, могу позвонить министру Трэтьякову или начальнику хачапу. э-э... лечсанупра Купэрину, – кого бы они моглы нам посоветовать? Но это опять лишние люды и, значит, рыск. Есть ли еще кандидатуры?

– Есть такой человек! – почти твердым и уверенным голосом объявил комиссии Никита Сергеевич Хрущев.

Профессор Пеньков Аркадий Георгиевич и по сей день видел в своих снах сельские пейзажи, крестьянские избы с соломенными крышами, хлеба, тощий скот, лица набожных родителей и многочисленную братию остальных своих домашних, оборванных и чумазых, многие из которых уже давно почивали на погосте родного села. А те, кто остался, только в снах и вспоминаются. Где они – братья, сестры – Аркадий Георгиевич не знал. Уж больно стремительно вела его стезя вверх, отдаляя от крестьянского прошлого. Жизнь его, профессиональная и общественная, можно сказать, удалась, и произошло это не только за счет некоторых врожденных способностей, но более всего благодаря двум-трем виткам исторической спирали. Это, конечно, и революция, открывшая путь Аркадию Георгиевичу к образованию, знаниям. Затем события второй половины 30-х оказались весьма благоприятными для будущего ученого и хирурга. И вот опять, кажется, появляются новые перспективы продвинуться еще дальше. Зеленый свет замаячил в тумане благодаря последним усилиям правительства и народа в деле борьбы против остатков врагов системы, в том числе и прикрывавшихся гуманной профессией бывших коллег. Хотя имелся риск загреметь в чужой лагерь... Возможно, поэтому оставшиеся особенности деревенского говора профессор особенно не пытался исправлять, как это делали некоторые медики – выходцы из сельских районов или малороссийских провинций.

Семейная же жизнь Пенькова как-то не сложилась. Причины этому были не только в чрезмерном увлечении наукой и карьерой, но и некоторые другие, о которых Аркадий Георгиевич не мыслил признаться даже самому себе, а не то чтобы с кем-то поделиться или пойти еще дальше – попытаться найти и вычислить свою особую формулу существования между запутанной математикой собственной души и имеющихся на этот счет ясных и прямых законов.

В учебных медицинских заведениях, где профессор имел честь заниматься со студентами, многие учащиеся мужского пола не могли найти объяснения тому, что некоторым из них Аркадий Георгиевич покровительствует, а иных с какой-то необъяснимой ревностью несправедливо унижает, заваливает вопросами, прямо-таки терроризирует. К девушкам-студенткам профессор относился иначе, никого не выделяя. Были, правда, и некоторые понимающие люди мужского пола и среди студентов, и даже среди преподавательского состава. Но они только загадочно помалкивали, лишь иногда многозначительно ухмыляясь и качая головой.

Что касается научных достижений ученого, то их результатом стало появление ряда открытий в области анатомии мозга и нейрохирургии, хоть и описанных якобы на западе, но, однако ж, являющихся либо случайным совпадением с независимыми выводами отечественного ученого Пенькова, либо, в конце концов, оказавшихся нагло украденными у него. Таким образом, в медицинской науке некоторые симптомы, синдромы, методики лечения, известные на западе, меняли свое название. К примеру, всемирной медицине известен некий неврологический симптом Бертье или синдром Солдема, или описан какой-нибудь бугорок Пимильяна, найденный в головном мозге. Однако в результате ряда неопровержимых фактов и доказательств в учебниках и практических руководствах, изданных в Советском Союзе, вдруг появлялся бугорок Пимильяна-Пенькова, симптом Бертье-Пенькова или синдром Солдема-Пенькова. А уже в следующих изданиях они превращались соответственно в бугорок Пенькова-Пимильяна, симптом Пенькова-Бертье и синдром Пенькова-Солдема. Постепенно все эти симптомы, синдромы и бугорки утрачивали плохо произносимые западные имена и оставались в советской науке под именем Пенькова. Помимо такого рода независимых от запада научных открытий было множество и других замечательных достижений ученого, теперь уже профессора Пенькова.

Итак, сны Аркадия Георгиевича... Последнее время все чаще и чаще ему случалось в них попасть в объятья родственников и вернуться на несколько часов в лоно знакомых деревенских пейзажей, зовущих в сновидениях вернуться на свое законное место – к сохе. Нет уж, выкусите. Утром, с усмешкой стряхивая глупый сон, профессор обычно с облегчением вздыхал, оглядывал свою московскую квартиру и постепенно отрывался от прошлого, забываясь снова в трудовых буднях, в работе на благо науки – неотъемлемой части планов партии и правительства, руководимых великим ученым Сталиным.

Да, кто-то обожал Сталина, кто-то дрожал перед ним. Но любовь и страх сами по себе – одноногие звери, а чувства многих живущих тогда были прочны и надежны, ибо стояли на двух опорах – страхе и любви, любви и страхе. Таким – любящим и немеющим от страха пред именем Его – был и наш профессор Пеньков Аркадий Георгиевич, работающий под руководством партии и Сталина специалист высокого класса одного из медицинских научно-практических институтов столицы, где проводились различные эксперименты, связанные с нервной системой и, в частности, с мозгом, а также производились сложные внутричерепные операции.

Сегодня как раз ночное путешествие в прошлое, скорее всего, не состоится. Хорошо бы хоть к утру добраться до теплой постели. Причиной этому было, можно сказать, решение партии, поскольку оперировали солидного партийного чиновника, так что присутствие на операции такого авторитета, как Пеньков, было необходимо. Оперировал сравнительно молодой, но уже достаточно опытный хирург Алмазов Александр Анатольевич. Сам Пеньков до инструментов не дотрагивался, ибо дело не было таким уж сверхответственным и сложным. Но далеко отходить от стола не давала осторожность и боязнь каких бы то ни было непредвиденных осложнений и последствий. Иногда он давал советы, иногда скучал или беседовал с Алмазовым – так, о работе, науке, порой даже чему-то поучал. То и дело по операционной летали фразы, по которым любой студент мог с закрытыми глазами догадаться, из чьих уст они вылетают: что-то вроде «допустим, врач не знаат, кака така симптоматика у больного», «бываат, помогаат, бываат, не помогаат», «конешно, сказывацца опыт», «больному была сделана кака-та така инцизия».

У лежащего под наркозом партийного чиновника проводилась так называемая декомпрессивная трепанация черепа в связи с травмой головы и последующей угрозой отека головного мозга. Удар по голове он получил по иным, чем, скажем, Троцкий, причинам. Так, классический удар пустой бутылкой по голове в разгар ресторанного застолья и никакой политики. Неизвестный офицер, решившийся на это, к счастью для себя вовремя скрылся и найден пока не был. Причины ссоры на следующий день притупились от значительного сотрясения мозга с некоторой потерей памяти, но выдавались чиновником как результат диверсионного акта врага народа против важного представителя партийной власти. Конечно, для Берии, который решил прервать операцию, послав за медициной своего помощника из охраны, бедняга был как раз простой щепкой на фоне дубового леса руководителей, приближенных к Хозяину, а уж тем более на фоне его Самого. Видимо, существовала какая-то инструкция, согласно которой в таких ответственных для судьбы государства ситуациях особо уполномоченным разрешалось входить в кабинеты и операционные залы без соблюдения каких-либо санитарных норм и правил стерильности.

– Генерал Сазыкин! – коротко представился вошедший офицер и, не заметив сидящего в стороне неподвижного профессора, обратился сразу же к изумленным глазам доктора Алмазова. Остальной же изумленной части лица нейрохирурга не было видно под марлевой белой тканью операционной маски, сшитой заботливой рукой Снежной Королевы – сестры-хозяйки бельевого отделения больницы Марьи Ильиничны. Эта женщина была властной, но все же замечательной хозяйкой, к тому же еще и рукодельницей. К примеру, каждому врачу она собственноручно вышивала на халате красные крестики, должность и фамилию с инициалами. Единственным казусом ее трудовой биографии был день, когда на общем утреннем заседании все хирурги появились в свежих белоснежных халатах с заботливо вышитыми на груди красными инициалами и фамилиями – Хер. Иванов С.П., Хер. Петров И.И., Хер. Сидоров А.П. В другие времена при чьем-нибудь желании полуграмотную кастеляншу легко можно было бы превратить, например, в германского шпиона. К счастью для нее, в тот момент никто не метил на ее место.

– Простите, с кем имею честь?.. – промямлил Алмазов. – Я, право, не понимаю... Здесь идет операция...

– Генерал Сазыкин, я уже представился. В вашем распоряжении пятьдесят секунд. Дело государственной важности и обсуждению не подлежит. Оставьте больного, пусть ваши ассистенты продолжат.

– Но они...

– Приказываю подчиниться. Возьмите набор необходимых инструментов. Решайте сами, что вам понадобится. О каких возможных манипуляциях идет речь, я инструкций не получал.

От шока доктор Алмазов как-то вдруг превратился в зомби и, больше не задавая вопросов, выполнил приказ генерала, передав больного в опытные руки ассистирующих медицинских сестер, от которых теперь стала зависеть дальнейшая судьба и карьера партийной сошки. Потом он долго не мог придумать объяснения своему тогдашнему поведению, мучаясь бессонницей и угрызениями совести.

Странно, но о присутствующем в зале профессоре в тот момент напрочь было забыто. Видимо, от страха тот превратился в невидимку, как бы перестал существовать, слился с висящими белыми отрезами марли и замер, как насекомое, которое описанный Дарвином закон эволюции научил выживать, становясь незаметным на фоне зеленых листьев, коры деревьев или песчаного дна реки. Задним умом профессор-насекомое понимал, что пришли за ним, но не смог не воспользоваться возникшей водевильной ситуацией: не выдал себя, не пошевелился. Что ж, даже в то более-менее стабильное время призрак довоенной чистки еще бродил не только по кабинетам, но, оказывается, и по операционным залам страны, не говоря уже о том, какую реакцию вызывали у многих ответственных лиц страны поздние случайные звонки и стук в двери собственных квартир. Когда же, наконец, ассистенты очнулись от оцепенения и взглянули на операционное поле, то вспомнили о профессоре. Драгоценные минуты шли, жизнь оперируемого была на волоске, но Аркадий Георгиевич не мог вести себя адекватно, как подобает хирургу во время столь ответственных ситуаций. На нем, как говорится, просто лица не было, что, впрочем, при наличии маски не имело значения. Однако была хорошо заметна бившая его дрожь и какие-то несуразные движения конечностями, головой и плечами.

– Да, кака-та така ситуация сложилась нам не объяснимая. Государственный интерес, это надо так понимать. Однако ж... Опять же... Так, вдруг... Кака-та така спешка... И потом опять же доктор Алмазов, он ведь... Хотя... Спина чешется что-то, кака-та така аллергия, что ли... Бываат, бываат, и в войну бывало и сейчас бываат еще. Время такое. Верочка, Наденька, да вы тут уж и без хирургов справитесь, кака тут еще проблема-то, все, кажись. Пусть Надя зашиваат вот здесь, она умеет... Сюда трубочку... Остальное... Это... Бываат и так заживаат, без этого всякого... Спину бы почесать обо что...

Конец операции завершили с некоторым опозданием, ибо, сказав последнюю фразу насчет спины, профессор Пеньков тут же рухнул, словно дореволюционная анемичная барышня, прямо на лишившийся своей стерильности пол операционной. К счастью, врач-анестезиолог находился рядом, в соседнем помещении и постепенно привел в чувство впечатлительного профессора, сунув под нос ватку с нашатырным спиртом. Был вызван другой врач, который тоже оказался на месте. Он и решил судьбу жертвы двух ударов – бутылкой и соплей Сталина. Жить будет.

А в это время ошарашенный Алмазов сидел на заднем сиденье черной машины рядом с молчаливым генералом, держа на коленях мешок с инструментами «на всякий случай» и кусая губы. За рулем автомобиля восседал Михаил Кривошляпов, счастливый обладатель права быть личным шофером у Берии, но в личной жизни несчастный отец сиамских близнецов – девочек Маши и Даши. Поэтому водитель был и не веселый, и не грустный, а так – какой-то заторможенный и задумчивый. Дело, однако, он свое знал и был превосходным водителем. Александр Анатольевич отчасти пришел в себя и попытался проанализировать ситуацию. С инструментами, а не с теплыми вещами – уже облегчает дело. Пришли нагло – тут, по меньшей мере, органы или Кремль, кто-то из них. Генерал на побегушках, – ого! И ничего не знает. А кто знает? Вышестоящий чиновник? Маршал, значит? Какой такой маршал? Или еще выше? Не иначе как к Сталину везут, – испугался своему неожиданному выводу доктор. Нет, вряд ли. Кто он такой – Алмазов? Допустим, неплохой хирург. Войну прошел, имеет награды, офицерское звание, сколько через его руки прошло ранений, осколков гранат, пуль, ушибов, ударов, переломов черепных костей, – опыта хватило бы на любой случай. Но откуда там у них информация об этих его умениях и знаниях? Неизвестный, почти рядовой доктор. Вроде не космополит, но и рвения в общественной жизни страны не проявлял особого, поэтому и карьера – так себе.

Машина была уже в стороне от городских улиц и, проехав по темной, кажется, лесной дороге, остановилась у ворот. Подбежали какие-то заранее предупрежденные военные из охраны, козырнули генералу, заглянули в машину и, кивнув в темноту, наконец пропустили в распахнувшиеся ворота – на территорию Кунцевской дачи.

Генерал Сазыкин имел уже на голове некоторое количество седых волос. Но каким образом в несколько секунд их стало вдруг значительно больше, предстоит еще разобраться ученым, занимающимся этой областью науки. Тема весьма интересная и важная, особенно в настоящее время – напряженное и насыщенное стрессовыми ситуациями.

– Кого ти мине привел, генерал? Старшиной уйдешь на пэнсию, понял? Гдэ профессор Пеньков? Ти понимаешь, что ти натворил? Нэт, конечно, нэ нанимаешь. Надэюсь, никогда нэ узнаешь. Чтобы через сорок пят минут здэсь был профессор. Иначе за яйца тебя повесим на Красной площади. Ми этого твоего хырурга нэ можем допустить к государствэнной тайне. Кто он такой? Может быть, врэдитель какой-ныбудь!

Разговор этот происходил за пределами столовой-гостиной, где по-прежнему спал с открытым ртом и висящей каплей мозгового вещества в носу товарищ Сталин. К этому моменту, кстати, были отданы и другие приказы начальникам различных партийных и государственных инстанций, приняты меры по усилению охраны дачи Сталина и Кремля, а также многих других правительственных учреждений и объектов, отданы приказы о переходе к состоянию повышенной боевой готовности армии и флота. Многие правительственные чиновники получили распоряжения находиться на рабочем месте и ждать дальнейших указаний. Были разбужены, оторваны от теплых жен и вызваны в свои кабинеты также секретари обкомов и прочие руководители дальних регионов, и, конечно, союзных республик. Дел было много у каждого из пятерых членов комиссии. Однако решено было действовать осторожно, так, чтобы первопричина принимаемых мер не распространялась за пределы Кунцевской дачи и даже столовой. Подавляющее большинство находящихся на дежурстве охранников и остальной персонал не имели права знать истинного состояния дел. Договорились также, что столовую на время могли покинуть одновременно не более двух из пятерки. Кто-то все время должен был находиться рядом со Сталиным. У входа поставили охранников, но так, чтобы они не имели возможности даже затылком увидеть что-либо в открывающиеся двери. В короткий срок все эти активные меры привели страну в состояние особого чрезвычайного положения и повышенной боевой готовности. Ждали, однако, профессора Пенькова.

– Какие, товарищ Берия, будут распоряжения насчет этого врача, который ожидает в комнате для гостей? – спросил комендант дачи Орлов. – Не отослать ли с машиной обратно? Прикажите распорядиться.

– Нэ в коем случае. Этого ми нэ можем сейчас сделать. Еще прафэссор нэ прибыл... А этому хирургу скажите, что придется подождать нэмножка... А может, он нам еще пригодится. Хотя вот что... Попросите, пусть Валэчка... Пусть Валэнтина Васыльевна чуть-чуть поухаживает за нашим гостем. От такой зенщины никто нэ захочет вернуться домой. Пусть прынесет ему вина и пакушать. Человек устал послэ операция, проголодался. О том, что праисходыт, ей, канэшна, с посторонним говорить запрещено – можете еще раз предупредить. Но она это и сама знает.

Профессор Аркадий Георгиевич Пеньков сидел в большой черной машине на том же самом месте, где совсем недавно находился и мучался многочисленными вопросами куда, зачем и почему его везут, доктор Алмазов, так и не нашедший объяснения столь неожиданному повороту в его относительно спокойной жизни послевоенных лет. Автомобиль, везущий теперь профессора Пенькова, двигался с максимальной скоростью, но шел мягко и по чуть заснеженному асфальту, и по брусчатке. Профессора, однако, трясло, будто он ехал в телеге по булыжной мостовой захолустного уездного города. Он тоже всю дорогу размышлял и гадал, кто донес, за что, бросят ли в камеру или сразу начнут допрашивать? Будут ли бить? И, главное, каким образом он вдруг попал в лагерь врагов и вредителей?

Ухоженный, освещенный фонарями парк и здание, куда его привезли, было, однако, местом необычным и не тем, какое он представлял всю дорогу. В зашторенных окнах горел яркий свет, чьи-то тени мелькали за добротной тканью. В просторной прихожей толпилось много охраны, была какая-то необычная суета, напряжение. Не менее чем у Пенькова, испуганы были лица и у многих сотрудников этого заведения, попавшихся ему сразу на глаза военных и гражданских. Его провели в небольшую пустую комнату, где стояла пара строгих кресел, стулья и небольшой черный диван, обитый чем-то вроде кожи. На маленьком столе в углу лежали свежие газеты и два-три более старых журнала. Висел портрет Сталина. Окон в комнате не было, но освещена она была яркими лампами, свисающими с высокого, тщательно отбеленного потолка. Долго ждать не пришлось. Тотчас вошел человек в пенсне и заговорил с грузинским акцентом. «Господи, Берия, – кажись, похож», – промелькнуло в голове профессора, и он почувствовал отлив крови от головы, но не к ногам, как обычно, а куда-то в низ живота. «Не обделаться бы», – это была вторая мысль Пенькова.

– Ну что, дарагой таварищ прафэсар. Ми винуждены былы вас патревожить и вот па какому дэлу. Дэло это, как ви навэрно догадались, гасударственной важности и чрезвычайно сэкретное. Но, надэюсь, абайдемся бэз расписок. Ви же это панымаете... Скажите, имеете ли ви опыт с такого сорта паталогией, когда мозг человека от перенапряжения начинает искать виход, как ищет его горный роднык, переполнивший пэщеру, и, наконэц, находит, – выливается через малэнкое атверстие нарюжю к свэту. Ну, напрымер, через расщелину или, в данном случае, через нос.

– То есть, кака така патология и как это – через нос? Я не совсем...

Увидев горящие лампы в стеклах пенсне Берии, Аркадий Георгиевич получил прилив крови в обратном направлении – в собственную голову и даже подумал, а не начнет ли вылезать его собственное мозговое вещество через какое-либо отверстие головы по аналогии с только что чуть не случившимся казусом со стороны кишечника.

– Бываат, бываат, – поспешил он сориентироваться в ситуации. – Это бываат в нашей врачебной практике.

– Вот и прекрасно. Вас ждет пациент с таким нэдугом. Только прашю нэ предавать значения тому, кого он вам будэт напоминать. Слэдуйте за мной.

Профессор увидел, как взгляд Берии как-то странно скользнул от него напрямую к портрету Сталина и понял все: «Господи, Царица небесная! Да почему же я, а не этот, например, как его... Нет, его же арестовали... Тьфу ты, провались, чего они хотят?»

А Александр Анатольевич ожидал своей участи в другой, оборудованной приблизительно также, комнате для гостей. Она находилась в конце коридора, поэтому происходящей суеты и всяческой беготни не было слышно. Никакой информации, кроме того, что дело государственной важности, а ему – Алмазову – пока не нужно делать ничего иного, как ждать распоряжений, он не получил. Немного разобрался лишь в том, что какая-то ошибка все же произошла, и он попал в это заведение случайно вместо профессора Пенькова. По приезде на дачу его представили человеку в пенсне как профессора Пенькова. Берия был похож на свой портрет, хотя оказался более грузным и дебелым. Александр Анатольевич особого облегчения не испытал от того, что несмотря на гневную реакцию Берии, вроде бы ничего страшного для него не произошло. Для чего они его здесь держат в этой забытой всеми комнате и почему не отпускают на все четыре стороны? Весьма и весьма странно. Журналы не читались, а больше делать было нечего. Правда, висело и тихо работало радио, но ничего необычного оно не сообщало. Ни о каких чрезвычайных ситуациях не было информации в новостях.

Конечно, дома никто не ждет. Слава Богу, нет такого человека, который бы сейчас мучался вопросом, куда пропал муж, отец, сын, близкий друг? А может, и наоборот, чье-то беспокойство, как ни странно, воспринималось бы какой-нибудь искусственно подавляемой эгоистической частью души как нечто даже приятное, возбуждающее, возвращающее от стабильной повседневности к какому-то уже забытому и хрупкому периоду жизни, когда всевозможные жизненные неприятности, проблемы в отношениях, страсти, волнения и даже временные разрывы, не вредили, а наоборот, укрепляли любовь и дружбу, – в разумных пределах, конечно. В его-то жизни все было чаще всего наоборот, – но он стряхнул тут же эти воспоминания прочь.

Алмазову стало вдруг как-то жалко самого себя, своего одиночества, неведения и невозможности что-либо предпринять. Он вспомнил последние годы своей жизни. Что еще, кроме работы? Да, была одна женщина. Но это так... После войны легко было ошибиться, необдуманно попасть в сети брачных отношений по иным, чем в довоенное время законам. Усталость, резкий переход от ожидания смерти к ощущению счастья, опьянение от всех забытых и заново даруемых жизнью эмоций мирного времени, несравнимых, казалось бы, по силе своей и мощи с теми прежними, – все это было и с Александром Анатольевичем в первые мирные дни сорок пятого года. Да и весна, опять же... Кому она только не захмелила тогда голову! Но жизнь все расставляет на прежние места. Отрезвление рано или поздно наступает, и хмель, пройдя по всем порам души и тела, теряет свою силу. Так, вскоре начисто забыв эту ложную послевоенную страсть, душа Алмазова вернулась в прежнее довоенное состояние. Всплывало чаще первое, иное чувство, давно утраченное и как-то умышленно забытое. Но Алмазов уже не был юношей: он стал осторожным и даже расчетливым, избегая новых жизненных ошибок и ненужных страстей. Он подавлял в себе и эти ненужные, мучительные воспоминания.

Кто-то тихо постучал в дверь.

Хрущев был знаком с Пеньковым, хотя знакомство это было шапошным. Никита Сергеевич пару лет назад приезжал в клинику и лично благодарил профессора за удачную операцию, произведенную родственнику его супруги, приехавшему лечиться в Москву из далекой украинской деревеньки Лихачивки по поводу обнаруженной у него доброкачественной опухоли мозга. И это, в основном, все. Сделав, однако, вид, что знает Пенькова гораздо лучше, Хрущев ловко подскочил к вошедшему и остолбеневшему Аркадию Георгиевичу и сумел во время дружеского объятия шепнуть, что ни о каких соплях речи быть не может. С чувством некоторого облегчения, Никита Сергеевич вернулся к своему месту, оставив гостя на попечение Берии. Профессор остался стоять неподалеку от Сталина и не решался поднять свои веки, отяжелевшие, словно веки одного из гоголевских персонажей, достойнейшего представителя клана нечистой силы. Кто бы мог их поднять? Иосиф Виссарионович Сталин тихо спал, немного похрапывал, а капля мозгового вещества роковым образом стремилась только в одном направлении – к центру земли. Определенные физические препятствия, конечно, не могли бы дать свершиться этому, то есть попаданию в недра земного шара или хотя бы на магнитную его поверхность. Именно это как раз и не грозило этой взбунтовавшей части мозгового вещества, а вот быть обреченной на попадание в ловушку, не достигнув цели, – ротовую полость Великого Сталина, было делом более вероятным в данный момент. С тех пор, как Никита Сергеевич стал первым свидетелем признаков начала этого исторического казуса, ситуация осложнилась до крайне опасной точки. Капля успела уже осквернить самое святое – усы вождя. Но, к ужасу невольных свидетелей, не заблудилась в этом дремучем лесу, не осталась на ночлег, а последовательно продолжала продвигаться сквозь пропахшие табаком заросли. А теперь – и вообще апокалипсис: дебри пройдены, путь свободен. Скоро! Скоро свершится это адское медленное падение... Медленный водопад... соплепад... мозгопад... – как угодно.

– Товарищ прафэссор. Очнитэсь. Принимайте срочно мэры. Только, не прикасайтесь к нэму, делайте все очень осторожно, – вывел его из столбняка голос Берии.

Пеньков открыл, наконец, свои шоры и убедился в ожидаемой схожести спящего человека с портретом, на который он только что там в комнате для гостей лишний раз боялся даже мельком взглянуть. Падать в обморок уже не было возможности. Это значило бы... Впрочем, не было ни сил, ни доли секунды времени для воображения. Вот то, что он видит – это реально. Профессор собрал все свое оставшееся сознание в один пучок и приступил к действию.

– Так. Кака-та така патологическая асимметрия на лице кажись не наблюдаацца. Это хорошо, хотя всяко бываат. Гм... Нет ли линеечки, может быть, померить надо б, размеры. Еще бы каку-та таку соломинку или трубочку что ли... Подуть снизу может, бываат помогаат.

– Таварыщ Маленков, сходыте, распорядитесь. У Свэтланки... У Свэтланы Иосифовны в дэтской комнате навэрно остались эти прэдметы.

– Товарищи, я ручку свою могу разобрать, у меня китайская, – воскликнул тихонько Булганин. – Такая трубочка сгодится? Вот, сухая совсем... Чернила-то здесь – в канюле остались...

– Хараше! Но только пусть профэссор подует сначала тэбе в лыцо. Пэрестрахуемся на всякий случай, – сказал Берия.

Булганин, сняв и оставив ботинки под столом, осторожно подошел со своей трубочкой к Пенькову и принял соответствующую позу, чуть наклонив туловище вперед, а голову держа прямо, как швейцар перед богатым клиентом в ожидании чаевых. Дрожащие пальцы его были перепачканы чернилами. Пеньков вопросительно посмотрел на Берию, но тот утвердительно кивнул. Оглядев предмет, Аркадий Георгиевич принял приблизительно такую же позу и, набрав внутрь легких побольше воздуха, сунул кончик трубочки себе в рот. При этом он закрыл глаза. И хотя внутри эта часть самопишущей ручки действительно была сухой, какие-то старые высохшие остатки чернил все-же были на внутренней ее поверхности. Поэтому слюна профессора Пенькова, задев за стенки трубочки, слегка изменила свой прозрачный внешний вид и окрасилась в фиолетовый цвет. Почувствовав капли влаги на лице, Николай Александрович понял все, даже не увидев цвета брызг, и тут же лишился наличия лица, став похожим на одну из своих ягодиц, только с бородкой и мелкими крапинками фиолетового цвета. Его ручка и его идея! А если бы это было лицо Сталина? Еще неизвестно, не заподозрят ли товарищи его – Булганина – во вредительстве. Перепугался пуще прежнего и профессор Пеньков, увидев результат предварительного эксперимента.

– Кака-то друга, видать, должна быть методика. С этим инструментом не то получаацца? Компликация.

Все удрученно притихли.

– Прэдлагайте, ну, – обвел суровым взглядом всех Берия после некоторой паузы.

Все стали оглядывать столовую, выискивая что-либо подходящее для задуманной профессором манипуляции. Ничего, увы, не нашлось.

– Разрешите предложить, – приподнялся, наконец, со стула Микоян. – Там на кухне должны быть помимо прочих продуктов и сухие мучные изделия – простые наши отечественные макароны. Как вы считаете? Ведь в той же Италии, например, это продукт номер один. Даже Муссолини, я слышал, Гитлера угощал ими во время их преступных застольных сделок. Но, говорят, их макаронные изделия не имеют внутри себя пространства и они слишком тонки по сравнению с нашими. Где уж им добиться таких результатов, когда реакционный режим у власти. Наш же продукт несомненно ближе стоит к народу, отвечает его потребностям, и вообще полезнее и качественнее во всех отношениях, ибо забота партии и правительства, особенно лично товарища Сталина, стоит во главе угла нашей гуманной и человечной политики и является одной из главных приоритетов, я бы сказал, одной из артерий, ведущих в общее русло огромной аорты – генеральной линии партии.

Все одобрительно и несколько облегченно поддержали это предложение.

«Господи, это невозможно! «– подумал Алмазов.

«Господи, этого быть не может! «– пронеслось в голове у Валентины.

Они долго смотрели друг на друга, ошарашенные и удивленные, и в течении этих минут менялись внешне, пока не стали снова юными, прежними, такими, какими расстались, потеряв друг друга когда-то до войны. Исчезало вдруг то время и пространство, что разделяло и держало их словно на разных полюсах. Затоптанные временем и войной чувства, словно размороженные солнцем спящие организмы, вдруг снова ожили и мгновенно заполнили их тела и души. И опять застучали, как прежде, усталые сердца, и кровь из темной превратилась в алую. Они узнали друг друга. Но через секунду все же появилась эта проклятая тень сомнения, и процессы омоложения остановились. Или просто захотелось помучить себя еще немного, быстро скроить необходимый театральный сюжетик, придумать роли? Ведь не может же быть их встреча такой вот простой – лоб в лоб.

– Ведь это ты... ты..., – наконец беззвучно прошептала Валентина Васильевна, все еще стоя в дверях и держа тот самый поднос, что совсем недавно чуть не выронила из рук в столовой. Он и сейчас едва не выпал из ее белых рук. – Ой, простите... Что это я? Задумалась. Мне нужно было вам принести вот это. Вы, наверное, проголодались? Пожалуйста, здесь бутерброды. А это сухое вино, легкое. Или может быть крепкого чаю хотите, я могу сбегать. Только не спрашивайте ни о чем, я ничего не знаю. Возможно вас отпустят скоро домой к вашей семье.

– Нет... я ничего... я и не тороплюсь вовсе. То есть... У меня нет никого.

– Нет никого?

– Решительно никого. Вы не волнуйтесь, я ни о чем таком, клянусь вам, не буду спрашивать, почему я, например, оказался здесь, обойдусь. Впрочем, догадываюсь. Но позвольте мне спросить хотя бы ваше имя?

– Зачем же вам его знать? Я вот сейчас уйду и возможно никогда...

– Как никогда? Нет, подождите. Так нельзя... То есть. Можно, конечно, ваше право, но тогда... Господи, что мне надо сказать? А если я вас попрошу принести мне... ну хотя бы чаю, то вы ведь вернетесь?

– А вам Матрена Петровна его принесет.

– Ой нет, я передумал. Не нужно Матрены Петровны. То есть не надо чаю. Я вот что... У меня такая болезнь, что я один не могу пить вино. Может быть вы со мной?

– Ну что вы такое говорите. Видите, ведь я же на работе.

– А я как врач вам разрешаю. Ну, немного, пригубите хотя бы... Это иногда того... полезно. Вон вы какая беспокойная, под каким-то напряжением. Нет, вам решительно нужно расслабиться и отдохнуть.

– Ах да, вы же врач, конечно – засмеялась Валентина Васильевна. – Придется что ли подчиниться? Ну хорошо, уговорили. Я только чуть-чуть с вами посижу и уйду. Подождите-ка минутку, я принесу второй стакан и заодно посмотрю... Нет, ничего.

– Стойте... То есть, вы не обманываете? Придете, точно?

– Да приду же, успокойтесь.

Как только Валентина Васильевна закрыла за собой дверь, на Алмазова нахлынуло еще большее волнение. Он стал ходить по комнате, кусая губы, и даже хотел было броситься искать Истомину (он ее помнил как Жбычкину).

«Что же это такое, что мне сейчас делать, что-то надо предпринимать, а мы дурацкую игру какую-то ведем. И вообще что происходит, не случилось ли чего более серьезного, до лямуров ли сейчас, эгоист проклятый?», – думал он, периодически останавливаясь и встряхивая головой, будто пытаясь сбросить остатки сна. Мысли его бегали из одного полушария в другой то о непонятном своем положении, то опять об Истоминой и о неожиданной встречи с ней.

Валентина Васильевна шла по коридору тоже со странным выражением на лице. Глаза ее ничего не видели, щеки пылали, в движениях было что-то лихорадочное и механическое. Она взяла бокал из серванта и быстро удалилась, удивив своим странным и загадочным видом двух-трех работников Кунцевской дачи, которым попалась на глаза. Но в доме был переполох, лица и других были напряжены беспокойством, тревожным ожиданием, страхом, и ясность отсутствовала в глазах у многих. О ней быстро забыли.

Теперь в арсенале Аркадия Георгиевича была линейка – старая школьная, заляпанная грязными отпечатками детских пальчиков Светланки, ну и прочими, в том числе чернильными, пятнами. Кроме того на столе стоял небольшой металлический поднос, на котором аккуратно были разложены дюжина макаронин разной длины и даже формы – не все были идеально прямыми. Зато внутри макарон не было чернил, это уж точно и не нужно было проверять.

– Каацца, особых изменений в каку-то таку сторону ухудшения не наблюдаацца, – заметил профессор, с крайней осторожностью померив линейкой каплю от нижней, висящей над ротовой полостью, ее части до усов, а также от усов до ноздри вождя. Перед этим он достал из внутреннего кармана красную записную книжечку с тисненным на обложке портретом генералиссимуса. Сделал он это так, чтобы все присутствующие видели обложку. Затем он карандашиком расчертил пустую страничку для того, чтобы фиксировать динамику изменений. Запись первых измерений была сделана.

Берия зорко следил за работой профессора, а тот остро чувствовал на себе этот прищуренный за стеклами линз взгляд, и сердце его билось с перебоями. С напряжением смотрели на таинство светила науки и все остальные присутствующие члены правительства.

– Ну что ж, попытаамся произвести каку-то таку ретрограцию мозгового вещества, – произнес Аркадий Георгиевич и со страхом посмотрел на Берию. Тот тихонько кивнул. Взяв одну средней величины макаронину, Аркадий Георгиевич снова подошел к Сталину и попытался найти подходящее положение, чтобы не задеть вождя, не потерять равновесия и не плюхнуться отцу народов на колени под край стола. Проще всего было бы, конечно, произвести манипуляцию, лежа на столе, повернувшись на живот и приподняв голову. Но здесь имелись свои сложности, пришлось бы передвигать посуду и вообще, что бы подумал Сталин, если бы проснулся и увидел перед своим носом макаронину и лежащего на столе человека в белом халате, держащего ее во рту. А профессор, по инструкции Берии, должен был в крайнем случае и при малейших признаках пробуждения Великого Вождя исчезнуть мгновенно. Опробовав различные позы, Аркадий Георгиевич чуть озадачился. Легче всего было бы подуть на мозговое вещество сбоку, но этой процедурой нельзя было бы полностью достичь цели операции, то есть вернуть движение мозга точно в обратном направлении. Прочие всяческие изощренные позы грозили очередной неудачей с последующей катастрофой.

– Товарищ Маленков, – с некоторым нетерпением в голосе обратился к Георгию Максимильяновичу Берия. – Помогите. Ви можете поддержать нэмножко прафэссора.

Маленков вздрогнул и с мольбой поглядел на других товарищей, но те отвернулись от его взгляда. Делать было нечего. Он подошел к профессору сзади, обхватил руками его туловище на уровне нижней части живота, и прижал к себе, чтобы тот мог согнувшись проделать манипуляцию и при этом не упасть. Что-то совершенно неожиданное произошло с профессором Пеньковым. Ему вдруг стало как-то необычно хорошо от этого прикосновения. Тепло и что-то еще особое разлилось по всему телу, сконцентрировалось на уровне замка рук Маленкова и всей остальной площади соприкосновения их тел. О таком Аркадий Георгиевич боялся даже мечтать. И это происходит сейчас, когда нужно было сосредоточиться на ином, продолжать операцию по спасению мозгового вещества наимудрейшего из ныне живущих, а не думать об удовлетворении своих скрытых, порочных по представлениям того времени потребностей, не мечтать о хотя бы мелких легальных радостях, даруемые жизнью, которые иногда возможны и в стране суровых законов – нравственных и юридических. Маленков тоже что-то непонятное почувствовал, но не на душевном уровне, а в основном на физическом. Его глаза расширились от удивления, щеки покраснели, но он не имел права расцепить замка рук и оторвать себя от Аркадия Георгиевича, ибо тот был уже в таком положении, в котором удержать равновесие без противодействующей силы тяжести было бы невозможно. Ну и, наконец, каковыми были бы последствия такого необдуманного поступка?

Итак, необходимая поза была найдена, макаронная трубочка находилась снизу под каплей мозгового вещества Иосифа Виссарионовича Сталина. Другой конец ее сжимали раскрасневшиеся от всяческих волнений губы Аркадия Георгиевича. Оставалось только надуть розовые щеки, осторожно дать ход движению воздуха и попытаться совершить невозможное. Первый же вылетевший навстречу Сталину воздух к ужасу всех обсыпал лицо и усы продолжателя дела Маркса, Энгельса и Ленина мучной пыльцой, слетевшей, очевидно, с внутренней поверхности макаронины. Берия зашептал грузинские проклятья и сжал кулаки. Справедливости ради надо отметить, что не так уж и много муки осело на усах вождя, но однако ж непредвиденная проблема заставила прекратить эксперимент. Слава богу, мука – не чернила, может и сама собой слетит. Мозговая капля, кстати, отреагировала неким, возможно даже положительным образом на произведенную манипуляцию, ибо какая-то часть ее будто бы дала ретроградный ход, вернувшись на опушку сталинских усов, что было подтверждено контрольным замером длины и даже ширины вещества. Данные были снова занесены Аркадием Георгиевичем в его красную книжечку. Несмотря на неудачу, некий блеск победителя на миг отразился в его глазах. Но все же испуг доминировал.

– Однако с воздухом вылетаат кака-то така пыльцевая суспензия белого цвета, возможно растительного происхождения, например измельченное до пылевого состояния пшеничное зерно. А так, если не дуть, вроде не высыпаацца ничего, я ведь проверил, переворачивал – нет не высыпаацца. Вот, смотрите, если взять каку-то другу макаронную канюлю. Убедитесь, товарищи. Вот, видите – не высыпаацца ничего. А вот если подуть, то получаацца та же картина.

– Ладно, успокойтесь, – сказал Берия. – Ми вас нэ обвиняем, профэссор. Всю нашю пищевую промышленность в рог сркючу, в мясорюбку брошю, цесное слово. Что за бэзобразие? Макарены нэ умеют правильные дэлать, обманывают савэтских людэй. И это должен кушять тоже товарищ Сталин. Вах...

– Ну что же вы сами-то стоите, доктор? Садитесь, поухаживайте за дамой, раз уж уговорили ее нарушить советское трудовое законодательство, – почти кокетливо сказала Валентина Васильевна, то стреляя глазами на Алмазова, то резко опуская ресницы вниз. Что-то изменилось в ней, может быть чуть больше стало пудры на лице, аккуратно подкрашены заново губы, причесаны и перезаколоты волосы. Она уже успела снять свой фартук и оставила его где-то.

– Да, конечно, конечно. Прошу вас... Вот, пожалуйста. Я даже готов предложить тост за...

– Ну что вы задумались, будто испугались. Не бойтесь. За Него ведь нужно молиться, а не пить. А в наших тостах Он не нуждается. Так что вы хотели сказать?

– Да, прежде чем что-то сказать, хотелось бы кое-что сначала спросить, – почесав затылок сказал доктор. – Но ведь вы так категорично запрещаете. Так не скажите все же, как мне вас называть?

– Вот удивительно. И вы даже не заметили, что сами-то пока еще не представились. Хотя, стойте. Теперь уж поздно знакомиться, не говорите ничего, я не могу... я не хочу даже знать. Давайте так договоримся, хорошо?

– Ой, виноват, действительно не представился, – заволновался Алмазов, подумав тут же, что оба они с большим приветом, особенно она, и зачем вообще вся это детская болтовня.

– Извольте, но... Хорошо, хотя...

– Ну вот и прекрасно. Меня зовут товарищ Икс, а вас товарищ Игрек. Договорились?

– Куда ж мне деваться, как решили, так и сделаем. Понимаю, что в таких местах, – обвел рукой и оглядел снова комнату Алмазов, – одни только задают вопросы и приказывают, другие обязаны только отвечать на них и подчиняться.

– Ой, какие мы смелые. Не боитесь?

– Не знаю... Может быть... Но вы ведь женщина, вы не железная, и вы не жестокая.

– Ну, тут вы можете ошибиться. Вот увидите, скоро я вас начну допрашивать, истязать и мучить, пока не узнаю, что произошло в одна тысяча девятьсот... У нас там в подвале, кстати, куча скелетов. Все такие, как вы. Это я их... Ой, подождите, вы же хотели что-то сказать, за что мы будем пить лекарство, или мы что, не будем лечиться? Сами прописали мне выпить зелья. Я сижу тут с вами, болтаю, а ведь там... Ладно, ничего... Пусть они там как хотят... Итак, я вас слушаю.

– Тост, чувствую, маловато будет. Придется, видно, как в «Тысяча и одной ночи» говорить и говорить всю ночь, рассказывать длинную без конца историю, чтобы вы и не уходили от меня, но и не убивали, или не отправили бы в подземелье отбывать наказание за... За то, что произошло в одна тысяча девятьсот...

– Все зависит от вашего литературного дара. Вы вообще обладаете им или только врачевать умеете и больше ничего?

– Да я... да я... Лучший в мире сказочник.

– В этом я не сомневаюсь, – засмеялась Валентина Васильевна. – Ладно, выпьем за это.

– Нет, может я неправ, – сказал Александр Анатольевич, поставив бокал на столик, – может это все бред, но я, иногда, вижу какие-то сказки что ли, они приходят без моего участия. Как говорится, я так вижу. Иногда. У меня, знаете, возникают во время усталости и после ночных операций некие световые явления в мозгу, почти с сюжетом. Вот я сейчас закрою глаза и расскажу, что же я увидел такое. Сказочки бредовые начну рассказывать. Если вам интересно...

– О да, еще как интересно. Ну?

– Это, знаете, всегда нечто странное и необъяснимое, даже мне – нейрохирургу. Разновидность эпилепсии что ли? Бывают очень красивые картины, не только сказки. Ах, как жаль, что я не художник и не могу все это перенести на холст. Но я, учтите, глаз не закрою, пока вы мне не дадите вашей руки. Это будет залог. Иначе я буду думать, что вы удрали и начну подсматривать, а тогда какие уж картинки и видения, тем более сказки.

– Боже, какие таинственные и необычные вещи вы говорите. Мне даже не хочется пока вас убивать. Ну, допустим, я дам вам руку, а вдруг вам еще что-нибудь понадобится?

– О, дайте хотя бы руку.

– Ну ладно. Вам правую или левую?

– У меня есть право выбора?

– Да, пока.

– Тогда левую.

– Отчего же не правую?

– Левая ближе к сердцу.

– Ах вот как! Ну хорошо. А что еще?

– Всего лишь маленькая просьба.

– Ну?

– Держите и вы меня так, чтобы я не улетел, хотя бы чуточку сожмите пальцы. Ну вот, кажется все, осталось закрыть глаза.

– Что же вы молчите, видите что-нибудь? Или это просто шутка? Дурите наивную женщину. Еще не известно, какие у вас цели в конце концов.

– Тсс... Сейчас... Началось. Совсем странная картинка. Горы какие-то, что ли. Отверстие или пещера. Какое-то невиданное пещерное существо выходит. Разумное оно или нет – не понятно. Кажется оно ранено, умирает, попросту ползет, а не идет. Так, оно, кажется, направляется в лес. Оглядывается, чего-то боится, может быть преследования. Вот лес, совсем дремучий, как будто сказочный, темный, густой. Деревья живые. Они хотят разойтись по свету, в разные стороны, но корни их не отпускают, держат на месте. Они стонут от этого, им ненавистно это вековое стояние. Существо пробирается сквозь чащу леса, ищет путь к свету. Где-то там уже маячит конец темноты. Но что это? За лесом сразу обрыв, страшная черная бездна, а может быть вулкан, кратер – не могу понять. Возможно действующий вулкан, ибо он дышит, что-то извергается из его недр, дым или пар – не знаю. А это что? Птицы появились, черные, летают вокруг чудовища, нападают, клюют. То ли спасают – гонят назад к лесу, то ли... Не знаю... Теперь вообще какой-то хаос появляется, водоворот, все смешалось, появились яркие цвета, как будто самоцветы или цветные стекла кружатся, как в калейдоскопе. Вот уже просто дивно и красиво, цветы невиданные и узоры мелькают. Все движется, но это уже не хаос, здесь есть какая-то логика. Нам этого просто не понять, не осмыслить. Теперь я не только вижу, но и чувствую. Тепло... А вы? Вы что-нибудь почувствовали? – спросил под конец Александр Анатольевич, открыв глаза, но не отпуская руки Валентины Васильевны. Но она как будто оцепенела. Сидела некоторое время молча, пока не встрепенулась.

– Только сейчас – да. Все, уже лучше. Стало хорошо, нет больше страха и головная боль прошла. Интересно и здорово. Но где ж тут сказка? Подумаешь... Хотя все это мне напоминает... Вот это действительно странно.

– Вы о чем?

– Просто жаль, что вы не увидели чем эта история закончилась. А вот я узнаю...

– Не понимаю, как это вы можете узнать?

– А вы меня подождите. Я скоро... Верните же мне мою руку, поиграли и хватит.

– Профэссор, ви в мэшок, который ваш коллега принес заглядывали? Нэт ли подходящих инструмэнтов? – спросил Берия профессора.

– Никак нет, в основном каки-то таки режущие, колющие и пилющие инструменты.

– Нет, что ви, с этим нэлзя. Зачэм резать? Остановимся пока на той мэтодики, которая была уже прэдложена, с учетом нэдостатков. Какие, товарищи, будут предложения?

– Разрешите мне? – нерешительно поднялся вернувшийся на свое место Маленков. – Я вынужден заявить, что отказываюсь от дальнейшего участия в манипуляции в качестве противодействующей силы. У меня что-то со здоровьем... Будто бы сознание даже потерял во время... Чуть не уронил товарища профессора.

– Ах, сознание потерял, – с восторгом повторил про себя Аркадий Георгиевич и с благодарной улыбкой взглянул в лицо Маленкову, но тот был слегка растерян и смотрел в основном на бутылку с коньяком. Пальцы его нервно теребили пустую хрустальную рюмку.

– Хараше, сидите пока, отдыхайте. Действительно, опасная ситуация. Но нам нужны тогда другие – свэжие мысли.

Тут поднялся с места Хрущев и предложил следующее:

– Дык, может макароны – того... Сварить и все тут, и мука уйдет при варке, и сгибать можно будет потом, как хошь.

– Именно, именно, – воскликнул профессор Пеньков. – Эта идея кака-то така свежая и перспективная. Ведь смотрите, товарищи, тогда получаацца, что можно направить воздушный поток даже по кривой, даже под углом.

– Разрешите уточнить, – попросил слова Булганин. – А вы уверены, что брызги воды, оставшейся в макаронах, не полетят на лицо товарища Сталина. Мы ведь уже научены горьким опытом, надо все предусмотреть, товарищи. И потом, надо ли макароны солить или это не имеет решающего терапевтического значения?

– Кака-то така справедливость есть в ваших подозрениях, – ответил профессор. – Но однако ж я так понимаю, что горячая масса макаронной канюли остываат и просушиваатся одновременно как с наружной, так и внутренней поверхности этого так назваемого оперативного инструмента. Друго дело – соус или кака-то така маслосодержащая увлажняящая жидкость. Она сохра-няятся дольше, чем простая вода, не испаряятся. Насчет соли каких либо исследований я не припоминаю, может кака-та и существует така диссертация по этой теме в научном мире, но сейчас не припоминаю что-то. Сказываатся возраст. Память не та уже.

Послали на кухню самого автора идеи – Никиту Сергеевича. Через некоторое время он вернулся, держа за ручки кастрюльку с небольшим, заместо крышки, дуршлачком, на дне которого лежали неподвижно, как мертвые глисты, несколько самых длинных макаронин, какие только нашлись в сусеках кухни Кунцевской дачи. Макароны были еще горячими и от них шел пар. Пришлось подождать, чтобы вся влага испарилась. Кстати, пока варились макароны, Аркадий Георгиевич снова сделал контрольные замеры и результаты оказались увы неутешительными. Мозг двигался в нежелательном направлении, но к счастью пока еще держался на усах, вернее висел над раскрытой ротовой полостью Отца Народов.

– Ми уже научены быть осторожными, товарищи, – сказал Лаврентий Павлович. – Прежде чем подходить к товарищу Сталину, пэрестрахуемся. Патрэнеруйтесь, товарищ прафэссор, пращю вас. Никита Сергеевич, примите такую же позу, как у товарища Сталина, а ви, профессор, продэлайте планируемую маныпулацию, стоя сбоку на бэзопасном расстоянии.

Пеньков подошел с болтающейся макарониной к вернувшемуся на свое место Хрущеву, держа ее двумя пальцами перед собой, словно глисту. Затем он обернулся, чтобы сравнить позу Никиты Сергеевича с позой спящего Сталина и, наконец, сунул один конец так называемого оперативного инструмента себе в рот, лишь только чуть нагнувшись для удобства. Другой конец гнущейся в результате действия кипяченой воды макаронной трубочки он направил под нос испытуемому. Наконец он решился и дунул. Однако несколько скользкая от варки и потных пальцев профессора макаронина в результате силы действия воздуха выскользнула, и не найдя другого места, закончила полет, свесившись по обе стороны ушной раковины Никиты Сергеевича – розовой, как у молодого поросенка и чуть покрытой белесоватой щетиной. Практически это был выстрел макарониной.

– Что же это, черт вазмы, получается? Я начинаю тэрять тэрпе-ние. Ну? Что ви на это скажете?

– Виноват, товарищи. Бываат получаатся, бываат не получа-атся. Всяко бываат. Но есть одна кака-та така задумка. Надежда, так сказать, на успешное завершение. Необходимо найти каку-то таку оптимальную середину, то есть если часть, например половину макаронной тубы, подвергнуть физическому воздействию кипящей воды, а каку-то другу часть оставить вне сосуда и соответственно изолировать от процессов температурно-жидкостной обработки, то в этой, оставшейся вне сосуда, части останется кака-то така первоначальная твердость и шероховатость, я бы сказал. В этом случае будут исключены всяки таки непредвиденные последствия, как, например, наблюдаемая только что нами потеря надежного сцепления между пальцами проводящего манипуляцию и поверхностью предмета, играющего в нашем случае роль оперативного инструмента. Така вот задумка у меня появивши... э-э-э... появилась.

– Ну что там, как обстановка? – спросил настороженно Александр Анатольевич, когда Истомина вернулась.

– Обстановка?.. А, так вы опять с вопросами? Забыли, где находитесь, товарищ Игрек? Вы уже и так получили слишком много привилегий, пользуетесь моей добротой. Пора с вами что-то делать. Так что хватит мне ваших психологических опытов и всяких там таинственных историй, которые вы собирались мне всю ночь рассказывать... Меня вы этим больше не задобрите. Так вот...

Она вдруг не договорила, услышав дальний бой настенных часов. Что-то неожиданно с ней стало происходить. Она задумалась, как будто растерялась.

– Что это? Часы бьют... Странно, они уже давно не били, кажется сломаны лет... Господи, что же происходит?

Валентина Васильевна посмотрела на свои часики и вздрогнула. Она уронила руки и вдруг стала совсем уж отрешенной, а легкомысленное выражение с лица исчезло, будто его и не было. Так она, к удивлению Александра Анатольевича, молчала с минуту. Затем медленно подняла голову и встретилась с ним глазами. В ее взгляде неожиданно появились и печаль, и любовь, и какое-то чудесное и нежное, будто материнское, тепло. Она вдруг перестала быть чужой и незнакомой. Алмазов, ошарашенный этой волшебной переменой, застыл, не решаясь шевельнуться, будто боясь потерять этот миг. Только сейчас Истомина, наконец, поняла то, чего не могла понять в течение всего этого вечера и к чему относилась так несерьезно. Нет времени на глупые игры, на этот абсолютно неуместный флирт. Нет времени разбираться в ошибках прошлого. Она поняла вдруг, что жизнь ее подходит к какой-то черте, после которой все уже будет не так. Слишком много в один вечер. Встреча с Алмазовым – это подарок судьбы, но за который она уже заплатила и придется его все равно оставить по эту сторону черты. Подступают такие времена, когда многое вот-вот должно измениться. Перемены будут в судьбе всей страны, в первую очередь в ее личной жизни. Сколько осталось? Месяцы, недели, дни, часы или минуты? Время уходит. Можно ли что-то успеть, что-то предпринять? Последнее, что ей дано сейчас, здесь – это он, встреча с ним. И эта встреча останется, как и все остальное, в прошлом, не перейдя вместе с ней той красной линии. Неужели лишь одними воспоминаниями она будет доживать свой век в грядущей новой жизни, упрятанная и засекреченная, вдали от всех, не имеющая права на счастье. Получит ли она право жить вообще, если...

– Что с вами? Я что-то не так...

– Миленький, Сашечка, любименький мой, – бросилась совершенно неожиданно Валентина Васильевна к Алмазову и стала покрывать его лицо поцелуями. – О том, старом – не будем. Я знаю, там была какая-то глупость, какая-то несерьезная причина, и поэтому мы расстались. Конечно, ты ни в чем не был виноват. Не мог. Невозможно. Ведь правда? Видишь, одной ночи всего и не хватило тогда нам, и может быть все потекло бы иначе. Не нужно ничего, тебе не нужно объясняться и оправдываться. Я ведь и сама все в конце концов поняла. Мой теперешний муж – он все так устроил. Любил, ревновал, скрипел зубами, глядя на нас. Что-то тебе про меня сказал, а мне – про тебя, обманул в общем... А ты и поверил, глупенький студент. Да и я – новоиспеченная выпускница медучилища – туда же. Ты уехал, вернулся в свою Москву и все – все пропало. Все! Тогда в моей-то голове поселилось самое, что ни на есть, глупое объяснение твоему неожиданному исчезновению – увы, не в твою пользу. Я думала это поможет – сделать тебя злым гением. Придумала самый худший вариант и пошла мучиться. А потом, чтобы не умереть, и чтобы тебе, невинному, отомстить, я решилась... Не понимаю, как я могла выйти за него. Поняла, что потеряла все, что вернуть ничего уже нельзя. Разве он мне муж? Одно только слово муж и печать в бумагах. Думал, забуду, полюблю его, и правды не узнаю. Нет, не получилось. Подонок, он меня готов искалечить, чтобы подчинить себе, только и думает об этом, до сих пор. Мучается от бессилия своего, от того что нет власти надо мной. Да только молчит от страха, потому что боится... Его, – бросила короткий взгляд на висящий портрет Валентина Васильевна.

Она, вдруг остановилась, бросилась к столику и, налив себе в бокал вина, залпом выпила его.

– Ты ведь видишь, я здесь, работаю, почти живу – рядом с Ним... Постели Ему стелю... Уже много лет. Сейчас он там в столовой, уснул от усталости, а все ждут, суетятся. Ничего, проснется, думаю. Но только это начало конца – я то знаю и вижу черту. Да ладно, к чему тебе все это, увидишь сам, чем закончится. Тут все не так, как у вас, нормальных людей. Но если с Ним что-то случится, худо мне будет... Такая судьба. Все равно я молюсь на Него. Кричать буду, на грудь брошусь, если не дай бог... Ведь Он спас меня от мужа, от его злобы и ревности, от побоев. Я здесь, как дома, под Его защитой. Пока Он жив. А после... Я и никто, я и опасный свидетель – все тут... Такие дебри, лучше тебе не знать... Прости, все так спуталось. Но ведь не было бы меня здесь если бы мы тогда с тобой не потеряли друг друга, понимаешь? Все было бы иначе...

– Не надо, Валечка, успокойся, не терзайся... Я не допущу ничего такого... Мы будем вместе теперь...

– Боже, что ты говоришь, наивный студент? Знаешь ли ты...

– Ну, пожалуйста, не нужно мне ничего объяснять, – сказал с сильным волнением в голосе Александр Анатольевич. – Главное я понял – мы оба не виноваты. Конечно, глупо было верить и доверяться тогда чужим и злым людям. Но мы ведь были почти дети, ты помнишь? Такие обидчивые, неопытные и наивные. И нам нравилось страдать, как в кино. Вот и дострадались...

– Да, Сашечка, да родной мой. Прости все равно. Прости, потому что вот это вот – комната, наша встреча – и это тоже уже не может повториться. Это только сейчас – так звезды случайно сошлись. Ведь ты понимаешь, что я отдала свою судьбу всему этому, Ему... Грех жаловаться, я была всегда довольна своим положением, но теперь... Когда есть снова ты... Все переворачивается с ног на голову. Я поняла, как завязла, как попалась, какой подписала договор с судьбой. Ведь теперь я знаю так много и такого, о чем никто не имеет права даже догадываться, даже думать, представлять. Нет, меня в покое не оставят, случись что. Миленький, это встреча, эта комната – это все что у нас есть, все, что осталось. И скоро этому наступит конец. Почему мы сразу не бросились друг к другу в объятья? Целый час пропал. Скажи?

– Я и сам не понимаю. Мы снова юными сделались какими-то, что-ли, вот и ошибаемся опять, делаем все вопреки здравому смыслу. Наши головы и сердца, как и прежде, такие славные, чистые, наивные, но лишенные какой-то логики и правильности. Но ведь правда, еще не все потеряно?

– Вот что, Сашечка, – сказала Валентина Васильевна, кусая губы и оглядываясь на дверь. – Я не могу иначе... Или сейчас или никогда!

Александр Анатольевич не сразу понял, о чем она.

Гениальное творение и плод научно-практического эксперимента, проводимого профессором Пеньковым, появлялось на свет где-то на кухне Кунцевской дачи. Аркадий Георгиевич вместе с Хрущевым отправились в пищеблок и там опытным работникам были даны необходимые инструкции для воплощения идеи, заданы требуемые параметры и прочие рекомендации. Появление на свет архиважного оперативного инструмента требовало времени – тех двадцати-тридцати минут, необходимых для варки макаронных изделий, согласно одному из рецептов «Книги о вкусной и здоровой пище» – той самой, что оснащена знаменитой цитатой Сталина о зажиточности нашего народа. Сам Орлов, комендант дачи, был назначен следить за точностью исполнения задания партии. Он по привычке не задавал вопросов, но что варилось в его собственной голове, глядя на все это – останется загадкой для истории. Хрущев, сопровождавший профессора, кой-чего перехватил на кухне, ибо почувствовал голод (а также жажду), а Аркадий Георгиевич активно и ревниво вмешивался в процесс варки макарон по его, заранее спланированной технологии. Так что Орлову и делать было нечего.

– Выбирайте, товарищи, каки-то таки самые длинные макронные элементы. Температура воды должна быть кака-то така подходящая – сто градусов. Иначе кипения не бываат при более низких температурах. Только одна кака-то сторона макаронной канюли должна быть подвержена температурно-жидкостной обработке – либо левая, либо правая, не важно. Друга кака-то часть остается вне сосуда. Нужно каку-то изоляцию этой части произвести, прикрыть чем-либо, а то бываат и пар тоже размягчаат твердые ткани. Хорошо закрываат от пара, к примеру, кака-та така ткань. Хотя бы каку-то тряпочку можно было б использовать или полотенце.

– Не волнуйтесь, товарищ профессор, все будет как в часовой мастерской, – успокаивал взволнованного и красного от напряжения Пенькова невозмутимый комендант.

В течение этого времени по предложению Берии остальные члены комиссии решили подкрепить усталые нервные и прочие клетки, используя имеющиеся в наличии давно уже остывшие продукты питания и те, что изначально являлись холодными закусками. Логично было компенсировать прием холодной пищи горячительными напитками, что и было сделано. Вяло общались и периодически посматривали на спящего Генералиссимуса. Ничего хорошего не намечалось, мозговое вещество хоть и, слава богу, медленно, но все же стремилось оторваться и нарушить целостность гениального мозга, пока лишь каким-то чудом удерживаясь на усах. Видимо мудрые мысли, а также обязанность перед партией и народом, не давали этому случиться.

– Я вот думаю, товарищи, – стал размышлять Булганин, закусывая выпитую до дна рюмку крепкой наливки бутербродом с черной икрой. Он стряхнул мизинчиком крошки с маленькой бородки, сделал глотательное движение так, что голова проделала некое вспомогательное движение и продолжил. – Я думаю, сейчас, понятно, мы не имеем права информировать трудящихся об этих вот событиях, о проводимой в данный момент совместной, так сказать, операции партии и науки по спасению нашего общего будущего, ибо оно во многом зависит от знаний и опыта нашего Великого Вождя и требует немалых сил, чтобы поддерживать его мудрый разум. Но вот пройдут десятилетия. Сознание людей достигнет наивысшей точки развития, останутся в прошлом жалкие останки вражеской нечисти. И тогда, кто знает, появится возможность рассказать народу, какие сложные, почти боевые задачи приходилось решать нам с вами в это, казалось бы мирное время, чтобы люди узнали правду о нелегких сражениях на наших собраниях, в закрытых кабинетах, даже в таких вот местах, как эта столовая или кухня, куда отправились наши товарищи. Ведь не только шашки и пулеметы – настоящая борьба, но и преодоление таких вот неожиданных для партии препятствий, барьеров и прочих критических ситуаций, кои встают у нас на пути к коммунизму. А то иные смотрят на наши портреты и думают, что вот сидят они там, языками чешут да челюстями работают, пьют коньяк да бутерброды с икрой кушают, а люди, мол, трудятся на стройках и спускаются в шахты. Нет, у нас тут посложнее руда добывается. Одна ответственность перед народом чего стоит. Вот и теперь – нам снова не до сна. Ищем путь, так сказать, выход на свет. А они там спят, думают все спокойно, все гладко.

– Ты, товарищ Булганин, бутерброд с икрой скюшал?

– Так точно, товарищ Берия.

– А свэт в конце тоннеля ты что, уже увыдел? Опьтымист тоже нашелся. Гаварышь, как будто товарищ Сталин тэбе уже спасыбо успэл сказать.

– Но я не сомневаюсь, что решение найдется. Партия всегда находила выход из...

– Партией руководыт Сталин. А сейчас он нэмножко устал. Нанимаешь разницу? Он бы тебе подсказал, что нужно сдэлать.

– Понял, товарищ Берия. Я ведь просто хотел сказать, что наша задача – достойно выйти из этой, казалось бы...

– Падажди выходыть, вон они уже входят...

Да, это были Пеньков с Хрущевым. На металлическом продолговатом блюде, который торжественно внес в столовую Аркадий Георгиевич, нечто белело. Никита Сергеевич сразу же проследовал на свое место. Лицо его было красным, глаза виновато блестели, но на него никто не взглянул. Пеньков поставил посудину на стол, оглядел с гордой улыбкой плоды своей идеи и осторожно взялся за твердую часть одного из лежащих предметов – ту что была изолирована от воздействия кипящей воды. Система эта напоминала нечто вроде хлыста что ли, и Аркадий Георгиевич продемонстрировал всем присутствующим, насколько подвижна и податлива сваренная половина и тверда остальная часть, играющая во время демонстрации как бы роль ручки или палочки. Так что макарониной можно было поболтать, как плеточкой или флажком, держа за твердую и шероховатую половину. Именно это свойство как раз не имело столь ценного и решающего значения в данном конкретном случае, а было важно лишь для того, чтобы все убедились в многообразии качеств и возможностях вновьиспеченного (скорее вновь-сваренного) неизвестного доселе мировой медицинской науке и не имеющего аналогов оперативного инструмента. Профессор продемонстрировал, наконец, и то, как инструмент можно держать во рту – как папиросу или даже трубку – такую, как у Сталина.

А это было важно для предупреждения непредвиденного осложнения – например вылета, подобного тому, что уже все имели возможность наблюдать, а некоторые даже почувствовать на себе. Держа инструмент в зубах, Пеньков даже руки отпустил и развел их в стороны. Макаронина осталась торчать изо рта профессора благодаря надежному сцеплению и твердости, а мягкая ее половина, чуть покачавшись как маятник, замерла, повиснув под углом 90 градусов. Впрочем, делать все это приходилось весьма осторожно, ибо зубы могли обломать кончик. Был риск также для самих зубов выполняющего манипуляцию. Но в данном случае эта маленькая проблема выходила за рамки государственных интересов и значения всей этой идеи. Экспериментатор также слегка потянул макаронину от себя, вернув руку на место, – зубы и твердость профессорских губ ее не отпустили. Вроде бы настал момент... Нет, пока что не решились подходить к Сталину. На сей раз в целях перестраховки Аркадий Георгиевич стоял рядом с сидящим Анастасом Микояном, который весь напрягся, пытаясь найти позу, похожую на сталинскую. Глаза его, правда, не стояли на месте, а, как черные тараканы, носились по орбитам, еле успевая друг за другом – то содружественно, то врозь. Волосы в ноздрях шевелились, хотя пока еще никаких трубочек с потоками воздуха под носом не было. Что еще могло омрачить ход эксперимента? Казалось бы все предусмотрено, и ничего не должно было случиться. Однако случилось. Слава Богу, в соседних помещениях не оказалось животных собачьей породы, иначе вся свора, минуя охрану, прибежала бы сюда в столовую на свист, который раздался из макаронины, как только Аркадий Георгиевич начал опробовать инструмент. Берия, стоявший рядом с радиолой, механически схватил какую-то иностранную пластинку, мысленно желая ее запустить в профессора, но вместо этого стал обмахиваться ею, ибо покрылся весь мокрой испариной. От страха и неожиданности, Аркадий Георгиевич откусил-таки твердый кусочек макаронины и потерял ту самую хваленую надежную связь с остальною ее частью. Поврежденный инструмент тотчас упал под край стола на колени Микояну, а может чуть выше – на полурасстегнутую ширинку его штанов.

– Гдэ этот молодой врач? – взмолился Берия. – От нэмца и то больше было бы толку, цесное слово. Хватыт уже, мое тэрпение кончается. Ви что, нэ видите, прафэссор? Врэмя не стоит на мэсте. Это вам не вода в лэсном пруду. Оно бежит, как горный ручей – все врэмя только впэред. Скоро вэсь мозг товарища Сталина прольется нарюжу, словно дарагое вино из прабытой вражеской пулей бочки; словно бэсценный коньяк из открытой бутилка, пэревернутый каким-то нэрадивым шутником.

– Нет, нет, товарищи! Не нужно никого. Сейчас, сейчас. Теперь уж точно. Все будет. Это, знаете ли, исключение имело место, случайность кака-то, редкая причем. Хотя такого как правило не бываат, но, оказываатся, иной раз и бываат все-таки. Поэтому у нас заказан кака-то така дополнительная пара двухконсистентных макароноподобных канюль. Ведь этого ж не бываат, что такое вот раз и снова повторяятся. Попытаамся использовать альтернативу. А у нас, оказываатся, как я уже сказал, есть кака-то целая пара в запасе.

По крайней мере одна из двух оставшихся макаронин оказалась весьма неважной, ибо когда Аркадий Георгиевич проверил подвижность вареной половины и помахал ею в воздухе, она тотчас оторвалась от твердой своей части и отлетела, приземлившись на другое, тоже покрытое белесоватой щетиной, ухо Никиты Сергеевича (приушилась?). Прежде чем Берия что-либо успел сказать или, например, подпрыгнуть, в дрожащих руках профессора Пенькова оказалась третья – последняя макаронина. Он тотчас, не теряя ни секунды, подул в ее твердый конец и с облегчением констатировал, что никакого свиста не возникло в воздухе. Берия остановился, ничего не сказал и не принял никаких действий, только тяжело вздохнул и занялся стеклами своих очков-пенсне.

– Ну вот, товарищи, я ведь говорил, что бываат посвистываат, а бываат не посвистываат, всяко бываат. А еще бываат ломаатся и отрываатся – это тоже бываат. А бываат и не бываат таких проблем.

Мысленно перекрестившись широким крестом, Аркадий Георгиевич шагнул навстречу двум судьбам-сестрам – своей собственной и судьбе всей страны. Он не слишком верил в успех операции, поэтому в его голове родился тайный план – вариант Б в случае неудачи. Для этого он незаметно провел еще один опыт и убедился что через макаронину воздух можно не только выдувать, но и втягивать внутрь. И не только воздух. Главное – сделать это незаметно.

Оставив Александра Анатольевича, Валентина Васильевна не сразу пошла по коридору, а остановилась, чуть отойдя от двери. Она прижалась спиной к стене, закрыла глаза и сильно сжала ладонями лицо. Ее губы шептали:

– Мне повезет, обязательно повезет. Все получится. Господи, спасибо тебе за то, что послал мне Сашечку, именно сейчас. Каюсь во всех своих грехах, но только прошу – сделай мне это. Пусть засекретят, пусть отошлют хоть за Урал, имя поменяют, паспорт, но только оставь мне от него, от Сашечки, хотя бы это. И пусть будет рядом со мной его клеточка, его частичка – ничего больше мне и не надо будет. Он там ждет, бедненький, на что-то надеется. Нет, все, на большее нет надежды. Уйду, притворюсь больной. А, Саша ничего – переживет, может быть и поймет. Господи, и написать-то ему нельзя...

Александр Анатольевич и радовался случившемуся, и сомневался в своем счастье. Причин для сомнений было предостаточно. Его Валечка – некогда утерянная и вновь обретенная – находится в каком-то непонятном для него, простого советского человека, мире, окутанная паутиной неизвестных и недоступных для его понимания законов и правил. Что происходит, о каких договорах с властью, обязательствах и прочем она пыталась ему объяснить? Все это смутно перемещалось в его воспаленной событиями этой ночи голове, то приобретая безграничные угрожающие формы, то теряя вообще какие-либо очертания. Есть ли возможность у маленького человека в такой ситуации не только требовать для себя счастья, но и вообще что либо произносить вслух или даже шепотом, тем более влиять на события, иметь право отстаивать чью-то судьбу. Он взглянул на портрет Сталина и еще больше ощутил свое бессилие. Отсюда его могут вышвырнуть обратно домой – это в лучшем случае. И попробуй только вернись, чтобы вновь найти и увидеть снова свою Валечку. Это не завод, где можно у проходной каждый день поджидать любимую после смены, беседуя о том о сем с вахтером. Только бы вернулась. Но надо же о чем-то договориться, особенно теперь, после того, что с ними произошло. Как быть дальше? Где можно ее видеть в другом месте, подальше от всего этого? Но время шло, а Валя почему-то не возвращалась. Если решиться и пойти ее искать по всему дому, можно ведь и в шпионы угодить, и тогда – никаких надежд. Придется покорно ждать, что произойдет дальше и в крайнем случае пытаться делать глупое и невинное лицо. А что с профессором? Зачем он там им нужен? Почему не везут в больницу, если что... Господи, да что же это происходит? Нет, все так просто не закончится.

Про себя перекрестились, а заодно перезвездились и все остальные находившиеся в столовой члены партийной элиты, наблюдавшие, как профессор Пеньков стоял в полусогнутом состоянии с полусваренной макарониной во рту перед Вождем и Отцом всех народов. Сталин по-прежнему спал, сидя за столом, чуть согнув голову, посапывая через открытый рот, в который вот-вот норовила упасть капля его собственного мозгового вещества, свисавшая с усов. Другой, гибкий конец белой макаронной трубочки Аркадий Георгиевич профессионально подвел под каплю и, решившись окончательно, сделал осторожный выдох. Произошло некое движение капли, шевеление усов и неожиданно вздрогнуло и напряглось лицо вождя – возможно от щекотливого воздействие воздушной массы, как если бы спящему человеку сунули в нос травинку или соломинку. Пеньков, не выпуская макаронины изо рта, в страхе отпрянул. К счастью, глаза Сталина все еще были закрыты, однако плечи начали как будто приподниматься, а голова откидываться назад. Он весь будто привстал, набирая в легкие воздух через открытый рот, а на лице появилась гримаса – все признаки того, что Иосиф Виссарионович приготовился чихнуть во сне. Всем было понятно, что если это случится, то сон наверняка прервется. Так что у Аркадия Георгиевича не осталось возможности перейти от плана А к своему тайному плану Б. А он как раз собирался его осуществить, уже не веря в возможность ретрограции мозга. Теперь же в течение одной секунды ему предстояло вылететь из столовой со скоростью фотонной ракеты, о которых в те времена, возможно, еще не имелось никаких особых сведений. Однако профессор вылетел из столовой именно так. Там, в коридоре его еще некоторое время успокаивали, давали выпить коньяку, чтобы снять крупную дрожь. Аркадий Георгиевич выпил коньяк как коктейль – через макаронную трубочку, которую все еще держал во рту, пока, наконец, более менее не успокоился от действия коньячного напитка.

В момент вылета из столовой светила науки с макарониной во рту совершил полет со своего места также Никита Сергеевич Хрущев и вовремя оказался на ковре в позе танцора, скрестив руки на украшенной красными петушками груди и наивно приготовившись к гопаку. Остальные все сидели на своих местах, кроме Берии, которому ничего другого не оставалось, как пристроиться к радиоле, включить ее и быстренько поставить ту самую иностранную пластинку, которая в какой-то критический момент едва не слетела с его рук, а до последнего момента исполняла роль веера.

Сталин действительно крепко чихнул. Перед этим, не поднимая век, он совершенно невозмутимо и спокойно достал из кармана полувоенных штанов белый носовой платочек, выстиранный Матреной Петровной и аккуратно отглаженный Валентиной Васильевной, – чихнул и высморкался в него, тотчас вытерев тщательно свои усы. Он также невозмутимо и не глядя сложил его аккуратно и отправил обратно в карман. Только после этого он, наконец, медленно открыл глаза и в первую очередь взялся за остывшую трубку, которая попала в поле зрения. Одновременно с пробуждением Иосифа Виссарионовича на всю столовую вдруг загремела знаменитая предтеча рок-н-рольной эпохи – пьеса Глена Миллера из кинофильма «Серенада солнечной долины». Деваться было некуда. Хрущев, обреченно вздохнув, задрыгал ногами и руками. Сталин сделал несколько хлопков в такт. Все остальные тоже с облегчением вздохнули, стали смеяться и хлопать под музыку и почти эротические телодвижения Мыкиты.

Эпилог

Валентина Васильевна как в воду глядела. В марте 53-го все случилось. Видимо мозговое вещество Великого Вождя все-таки не перенесло избытка знаний, мудрости и великих идей.

Почти сразу разогнали весь персонал Кунцевской дачи. Кого-то, правда, посадили и даже расстреляли. Иные сами на себя руки наложили.

Беременную Валентину Васильевну пощадили, но, увезя в неизвестном направлении, запрятали от всех. Ходили слухи, что отец ребенка – Сталин. Валентина Васильевна не имела права ни подтверждать, ни опровергать ни этих, ни других слухов и даже потом – всю свою оставшуюся жизнь – давать каких-либо интервью. Но весной 53-го ей было все равно. Ее оставили в покое, и она ждала ребенка. В том же году она родила – появилась на свет очаровательная девочка. Никто не знает ее имени, но скорее всего ее назвали – Александра.

Алмазов Александр Анатольевич попытался разыскать свою Валечку, но вскоре оставил все попытки, снова уйдя с головой в работу.

На карьеру Аркадия Георгиевича вышеуказанный эпизод не повлиял никаким образом. Но он в своей жизни в конце концов все же стал академиком – сам всего добился. Да, кстати, вскоре после описанных событий в его кабинете появился портрет Маленкова.

Октябрь-ноябрь 2007 года

Записки дяди Феди о любви, полете на Луну и светлом будущем

Предистория (от Павлика)

Кто у нас еще не знает, что такое ЭВМ? Да все знают. В ближайшем будущем такая техника будет красоваться, как полированная мебель, не только в институтах, но и буквально в каждом СПТУ, техникуме, даже в сельсоветах и школах. Уже тогда, во времена хрущевской оттепели, мы – дети и взрослые – про такие аппараты читали вовсю в научно-популярных и даже детских журналах. Знали и как они выглядят – по картинкам, конечно. Это такие огромные железные ящики, выплевывающие потоки бумажной ленты с ответами на вопросы жадных до знаний ученых, которые на рисунках всегда были очкариками и в белых халатах. Пока же, в ожидании грядущего прогресса приходилось довольствоваться простым пластмассовым ящиком – куда уж ему до ЭВМ, но все же... С ним просыпались и ложились спать каждый день, ему иной раз подпевали, даже приплясывали, ну и учились, получали необходимую информацию. Ему доверяли, его любили, с ним ругались. А телевизоры в то время были еще далеко не у всех, особенно в сельской местности.

В тот весенний день все радиоящики нашей Родины вдруг как-то странно и подозрительно замолчали. Народ насторожился. Стали ждать, волноваться. Наконец паузу завершило то, чего, впрочем, все ожидали. На кухнях и в прочих помещениях пятнадцати братских республик зазвучали электронные позывные «Широка страна моя родная» – фрагмент знаменитой песни Исаака Дунаевского из кинофильма «Цирк». Все до одного жители самой широкой страны мира еще больше затаили дыхание и стали ждать, когда же раздастся знакомый громогласный голос, напоминающий многим о событиях пережитой войны, ну а последнее время сообщавший народу о первых космических достижениях нашей державы. Нет, это были пока еще пулусенсации – крошечные спутники, а не приличные ракеты; собаки, а не настоящие космонавты. Так что же сейчас будет передано народу? Может трех собак запустили за раз или целую свору? А если вдруг, не дай бог, атомная война? Но нет – торжественный оптимизм чувствовался с первых же фраз: «Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Сегодня...» Слава богу – космос. Да, но теперь-то, глядите, уже действительно сенсация и победа заодно. Первый из землян – наш! Советский человек! Оторвался-таки от голубого магнитного шарика, к которому все мы остальные прилипли своими лапками, точно мухи. Держись Америка, накось, выкуси!

Вот и дожили. Теперь можно сказать, что будущее уже не за горами, а тут где-то рядом – вон там за коровником маячит и светится чем-то белым, ровным, чистым и зеркальным, с антеннами и вышками. Стоят-сверкают фантастической красоты серебристые здания городов будущего. Крутятся-вертятся гигантские локаторы, прожектора освещают направленные в сторону неба разного калибра остроконечные башни белых космических кораблей – все это мы как будто уже можем разглядеть. Да, уже, считай, меньше сорока лет осталось до этой самой манящей даты – условной границы нами предполагаемого будущего. Наступит 2000-й год и тогда – все... Господи, голова кружится. Никак в ней укладывается, как это будет выглядеть, как изменится человечество, каких колоссальных успехов добьется. Вот поэтому особое волнение и вызывало освоение космоса – первые успехи того времени, признаки грядущей чудесной эпохи. Совсем уже не за горами полеты советских космонавтов на Луну, Марс, Венеру. Откроются тайны этих миров, чудеса и красоты их природы. А когда-нибудь, кто знает, мы станем свидетелями встречи с разумными существами иных цивилизаций – объятия, обмен опытом, технологиями. На всей планете восцарится справедливое общество равных, духовно развитых людей, изобилие благ и... да что там гадать. Всего не представишь.

Короче, коммунистическое будущее, светлое и прекрасное, замаячило в поле зрения, словно окошко сортира во дворе жителя нашей деревни – дяди Феди, где любил проводить он лучшие минуты своей однообразной деревенской жизни, вооружившись трофейным немецким фонариком, журналом «Техника молодежи», научно-популярной книгой из серии «Эврика» или какой-нибудь фантастической литературой из районной библиотеки. Домишко его возвышался на пригорке, в стороне от других домов. Вот оно и светилось в темноте тусклой звездочкой – окошко его сортира. Пищеварительная система, видно, так привыкла работать – частенько после заката солнца.

Дядя Федя хотя иной раз напивался слегка и грязный ходил, небритый, все ж в нормальном полутрезвом виде был человеком неординарным, нетипичным для деревни и несколько странным, но в общем замечательным даже и отзывчивым. Чудаки такие иногда встречаются не только в городах. А вообще он был и городским и деревенским одновременно, и говорил как-то – то иной раз грамотно, вспоминая, видимо, что он все-таки бывший учитель, выходец из города, то забывая, и опять как все – по-деревенски, даже с матерыми словами, случалось. Но не при детях, конечно же. А дети-то его как раз очень любили, да и соседи все же уважали. Трезвым его, правда, никто не видел, трудно сказать, какой он в этом состоянии, но и совсем вдрызг пьяным его лишний раз никто не встречал. Существовала запретная черта, которую Федор старался не переступать. Такие состояния «на грани» вызывали в его мозгу, травмированном взрывом немецкой гранаты, странные приступы, которых он сильно боялся. И пойти еще дальше этой черты никто, пожалуй, не мог бы его уговорить. К счастью таких вот настырных друганов типа «ты меня уважаешь» в друзьях у него не водилось.

Так вот, нормальное полутрезвое его пребывание в нашем мире – это было, кроме всего хорошего прочего, и постоянное глубокое ощущение и ожидание будущей светлой жизни, мысли и мечты о грядущем, картину которого дядя Федя четкое представлял и даже видел внутренним своим пророческим зрением, о чем он охотно делился с нами – тихими деревенскими ребятами. Его страсть, накаляемая планами партии о построении коммунизма и успехами советской космонавтики, заражала, приставая к нам так же молниеносно, как передаются и распространяются в детских садах заразные инфекции. Меня дядя Федя из всех выделял особо, видимо из-за того, что, слушая его рассказы о том, как, например, роботы и кибернетические приборы будут осуществлять посев пшеницы и собирать урожай где-нибудь в 2000 году, мой рот раскрывался более широко, чем у других пацанов, а сопли забывали всасываться обратно в нос и проглатываться, как это было заведено у других ребят, а иногда и у взрослых.

После запуска в космос Гагарина дядя Федя стал более серьезным и задумчивым. Зрачки его как-то рассеянно и презрительно оглядывали наш несовершенный мир. Будто бы и в глаза он перестал смотреть, и взгляд его скользил мимо, даже когда с ним заговаривали соседи. Был он, кстати, вдовец, жил на маленькую пенсию, но ему хватало. Питался чем бог послал, но не голодал вроде. В сельмаге все же появлялся иногда со своей старой клеенчатой сумкой. Покупал хлеб, огуречный рассол, иной раз подушечки и пионерские конфеты брал, чай, сахар и, конечно, то маленькую, то большую уносил с собой в кармане, а иногда для разнообразия бутылку красненького крепленого. Потом еще на крылечке магазина сидел, курил, разговаривал со старухами. Но с ними, конечно, не о космосе, и не о будущем.

Когда-то дядя Федя работал учителем музыки в школе, был гоним за то, что пьяненьким приходил с баяном на уроки и иногда, к великому восхищению школьников, засыпал, сидя с инструментом на стуле. Но за неимением другого, вызывался вновь и вновь на школьные уроки, оживлял концерты и утренники. Все же один из последних майских дней незадолго до школьных каникул стал его последним рабочим днем. С тех пор прошло уже несколько лет. Со старым черным футляром Федора Тимофеича, как его называли когда-то в школе, все реже и реже где-либо можно было увидеть. Как-то неожиданно появились иные страсти и увлечения.

Музыкальное образование дядя Федя недополучил в областном центре в городском музыкальном училище. Доучиться помешала сумасшедшая любовь, позже женитьба, нужда, одна война, потом другая. Молодая красавица-бухгалтерша провожала на Карельский перешеек новоиспеченного мужа будучи на третьем месяце своей первой и единственной беременности. Демобилизовался дядя Федя как раз к рождению дочери, успел-таки ощутить все прелести отцовства с того самого первого момента, когда оно начинается – с торжественной передачи в мужские руки завернутого в серое одеяло нового члена семьи прямо у дверей больницы. И вот опять война, тяжелая, страшная, затянувшаяся на годы. Но дело шло к победе, и казалось, что все, ничего больше уж серьезного не могло случиться с нашим героем. Однако случилось. Сильная контузия не дала пройти весь этот путь до конца. Ранение было серьезным, требовало длительного пребывания в госпитале в тылу. Смерть отступила, но последствия контузии остались навсегда, проявляясь иной раз сильными головными болями и головокружением, а последнее время чаще какими-то странными припадками во сне. Об этом когда-то могла бы рассказать наблюдавшая ночные вздрагивания дяди Феди и бессознательные его крики со стонами покойная супруга. А теперь уж и некому больше.

Послевоенные годы, нужда и невозможность уладить дела с жильем в городе, заставили сделаться счастливую семью деревенскими жителями и привели сюда, на это место. Немало лет прошло и с тех пор, когда супруга Федора как-то быстро и неожиданно скончалась. Просто сердце вдруг остановилось. Осталась в семье за хозяйку дочь-старшеклассница. А теперь и ее рядом не было. Уже не один год где-то за тридевять земель, но в пределах Советского Союза, жила она со своим сыном – темнокожим трехлетним пацаном по имени Глеб. Дочери Светлане дядя Федя нет-нет, да и посылал переводом от трех до пяти рублей на жизнь, учебу и воспитание внука. Кажется видели – один раз послал десятку, а ведь это по-старому сто рублей – большие деньги.

Из какой страны был зять, дядя Федя толком сказать не смог бы, спроси его кто-нибудь. Да и не было зятя давно уже в нашей стране. Впрочем и свадьбы никогда тоже не было. В паспорте Светланы отсутствовала известная отметка. Зять – это было условное имя, а настоящего дядя Федя не помнил. Светка с дитем в деревне не появлялась и вроде никому о последствиях экзотической связи не рассказывала. Про зятя Федор Тимофеевич заикался лишь вскользь. Однако все обо всем знали (откуда?), но деликатно помалкивали в присутствии Федора, не задавая провокационных вопросов.

Раз в году дядя Федя доставал из сундука свой довоенный двубортный костюм «Бостон» и, облачившись в этот навсегда измятый грубым деревянным сундуком антиквариат, отправлялся по железной дороге в путешествие к дочке и внуку, предварительно купив два кулька пионерских конфет и подушечек. С собой у него всегда был ранее принадлежавший теще, тоже ныне покойной, фанерный чемодан, обшитый ею серым сукном когда-то еще до войны.

С наступлением первых теплых и светлых дней, дядя Федя всегда любил греться на солнышке и общаться с людьми, устроившись на бревнах, сваленных у дороги недалеко от его дома. Его появление было одним из первых признаков грядущего потепления после холодной и нудной зимы. Сидел, покуривал «Север», изредка поплевывая слюнявыми комочками бумажной гильзы. Подошла соседка – бабка Калачиха – и первой узнала, что дядя Федя планирует очередную поездку к дочери. Поболтав со старухой о том о сем, он между прочим сообщил ей и день возвращения, что мол не позже Иванова дня вернется из поездки. По приезде же обещал Калачихе починить собачью конуру, а ее зятю, проживающему в соседней деревне – разбитую по пьяне гармонь. Мальчишки, как всегда, носились тут же рядом, кто с мячом, кто с буксовкой.

В 2000 году таких игрушек, наверно, уже не будет даже в музеях. Делалась она обычно из ненужной, большой и увесистой, тракторной шестеренки с зубцами и толстого металлического полутораметрового прута, один конец которого закреплялся в отверстии будущего колеса буксовки, а край другого превращался с помощью кувалды и тисков в ручку, вроде той что крутят шарманку или поднимают ведра со дна глубокого колодца. С буксовкой преодолевали различные препятствия – ручьи, овраги и грязные лужи. Такие удивительные игрушки делал ребятам и дядя Федя, благо развалившейся сельскохозяйственной техники вокруг было хоть пруд пруди. Несколько ребят, за зиму подросших, почувствовали тоже естественную потребность заиметь подобный вездеход. Нужна была помощь взрослых, а для осуществления мечты бывший учитель музыки был, как никто другой, самым перспективным объектом переговоров. Договор был сделан. Слово за слово, смена темы разговора, и опять рассказы об успехах космонавтики, прогнозы будущих космических экспериментов, болезненная тема «Есть ли жизнь на Марсе». С удивительными подробностями дядя Федя вдруг взялся пересказывать нам «Аэлиту». Книжки такой в библиотеке мы не видели. Периодически учитель доставал из кармана широких, наверно как у Маяковского, штанин бутылку московской и перед тем как сделать глоток, предупреждал нас:

– Вы меня, ребята, на пример не берите. Я и матерщинник, и выпить вот люблю. Война, знаете, продырявила маленько душу. А вам надо учиться и вести трезвый образ жизни ради светлого нашего будущего.

Столь подробный пересказ романа дедушки советской фантастики Алексея Толстого грозил затянуться на недели, но заинтригованные мальчишки, вроде меня, сидели, слушали, не видя перед собой ничего иного, кроме фантастических далей розово-кровавых оттенков непростого и непонятного, опасного, но притягивающего своей загадочностью соседа нашей теплой, уютной и симпатичной планеты. Аэлита снилась по ночам, она была похожа одновременно на Ассоль из Алых парусов и, что не удивительно, на Гуттиэре – подружку Ихтиандра из нового фантастического фильма, затмившего тогда собой прочие со всеми танками и самолетами кинокартины, даже цветные и широкоэкранные. После этого фильма, кстати, началось смутное время у многих поблизости обитавших лягушек. Мальчишки их стали вылавливать и переделывать с помощью пластилинового плавника на Ихтиандров.

Но вот так получилось, что историю Аэлиты до конца дослушать не удалось. Дядя Федя пообещал после возвращения от дочери из-за тридевять земль и буксовок понаделать, и «Аэлиту» дорассказать, ну и то, что бабке-соседке обещал насчет конуры и музыкального инструмента. С неизменным чемоданом, обшитым серым сукном, и в мятом двубортном костюме Федор Тимофеич отправился на полустанок дожидаться поезда. Хорошо, что была весна и в лесу еще не появились грибы, а то обычно машинист с кочегаром, увидев из окна паровоза грибное место у дороги, обязательно останавливали бы машину – бегали б к опушке леса за белыми и подосиновиками. Пассажиры местного поезда, привыкшие к этим дорожным импровизациям, особенно не ворчали, так как к конечной станции наш паровоз как-то умудрялся долететь, хоть и опаздывал на промежуточных остановках. На этот раз черная дымящаяся машина с зеленым шлейфом вагонов вовремя забрала дядю Федю с платформы, ибо до грибного времени было еще далековато. Других отъезжающих не было. И машинист, и кочегар были знакомыми мужиками. Все трое перед стартом спокойно перекурили, хотя в этом месте поезду положено было стоять две минуты.

Первым забеспокоился гармонист – зять соседки-старухи. Приехал, а гармонь-развалюшка в доме у тещи все в том же состоянии – пылилась в темных сенях на лавке. Пришлось и конуру чинить самому. К счастью, выпив стакан бабкиной самогонки, энтузиазм для этой собачьей работы как-то вдруг появился. Так ни с чем и уехал музыкант-самоучка на своей моциклетке, пыля и петляя на прямой дороге. Мальчишки, не получили к началу лета свои буксовки и недослушали до конца историю полета сынов неба на Марс. Стали меж собой и взрослые волноваться и судачить, куда мол Федор вдруг пропал, не случилось ли чего. А Федор Тимофеич не едет ни в июле, ни в августе. Огород его зарос сорняками.

Лишь в начале ненастного сентября, мокрая от дождя и велосипедной езды почтальонша Таня Радчик к середине рабочего дня обнаружила в сумке письмо самой себе, написанное знакомым почерком бывшей подруги и одноклассницы – Светки. Письма этого она почему-то не заметила на почте, когда разбирала конверты и открытки, так и проносила полдня в сумке с пачкой других писем, газет, журналов Работница и Крестьянка, а также грубых пакетов, пахнущих сургучем. В тот же день всю деревню облетела трагическая весть со всеми подробностями. Как выяснилось, дядя Федя еще в начале прошедшего лета загремел в больницу в реанимационное отделение в связи с сильнейшим перепитием и его последствиями, проявившимися, однако, более всего психическими проблемами. Поэтому после интенсивной терапии Федор Тимофеич тотчас был помещен на реабилитацию в психиатрическую клинику. Там он как-то быстро оклемался, но ушел в себя, затих и задумался. Через некоторое время он вдруг попросил тетрадку с карандашом и стал что-то в нее записывать. Не причиняя более хлопот медперсоналу, он вот-вот должен был получить выписку и направиться домой, чтобы продолжать лечение по месту жительства.

Однако помешало полнолуние. Произошло вдруг ухудшение. Дядя Федя неожиданно стал снова буйным и беспокойным. Ночью, при появлении лунного света, пытался оторвать решетки и выбраться из окна, поэтому по решению дежурного врача был привязан ремнями к кровати, где и был найден утром нянечкой без признаков жизни. При вскрытии обнаружилось небольшое кровоизлияние в ткани головного мозга и прочие менее существенные нарушения, которые в сумме своей могли вызвать скоропостижный летальный исход. Светлана благодаря непростой (по четвергам и вторникам) связи с неким партийным чиновником смогла похоронить отца на кладбище поблизости от своего нынешнего места прописки. Обещала приехать, разобраться с домом и со всем остальным, что связывало дядю Федю с этим миром и в частности с проживанием его в нашей деревне.

Следующим летом она приехала, как обещала, и, пройдя пешком от станции 4 километра, внесла в деревню знакомый всем чемодан, обшитый серым сукном. Рядом с ней шагал по тем временам хорошо разодетый кудрявый малыш, отличавшийся от наших ребят необычным кофейно-золотистым цветом кожи. Бабы выглядывали из-за забора с нескрываемым любопытством. Старухи сидели на лавочках и глядели на городских с вытаращенными глазами и открытыми беззубыми ртами. Такого они еще не видали. Светка и рада бы оставить малыша в городе, да не с кем было. И хотелось ребенку дать укрепиться после сырой городской жизни в общежитии здесь на вольном деревенском воздухе, питая парным молоком и свежими яйцами. Теперь было не до предрассудков и пересудов. А, пускай судят, авось попривыкнут. Прожила она в деревне весь свой отпуск ткачихи и студентки-заочницы. Удивлялась самой себе, как она, глупая, сдерживалась и не появлялась в родной деревне уже столько лет. Дом решила не продавать, ведь летом деваться особо было некуда. Решила также вопрос с огородом – соседи обещали помочь. Отца, Федора Тимофеича, поминали всей деревней. Сидели на улице. Пили водку, закусывали, вспоминали добрым словом. Мы, демократически и прогрессивно настроенные ребята, брали кудрявого малыша в свои игры, давая ему, конечно, второстепенные и вспомогательные роли в наших играх, учитывая отнюдь не расовые, а скорее возрастные наши с ним различия.

Этим же летом родители мои собирались возвращаться в подмосковный наш городок, честно отработав послеинститутскую учительскую практику в районной школе, где когда-то закончил свою учительскую деятельность и наш Федор Тимофеевич. В эту школу из деревни ездили каждый день за 6 километров – одни учить, другие учиться. Но вот и наступило оно – последнее лето перед возвращением в город, где я появился на свет студенческим ребенком и прожил несколько первых лет своей жизни. А из этой жизни запомнился только запах вареной картошки и вкус докторской колбасы, а также марширующие солдаты военной части, видневшейся из окна второго этажа общежития, где мы проживали до тех пор пока не приехали 3 года назад сюда в деревню.

Еще почему-то вспоминалось одно интереснейшее место – помойка. Часами я с интересом рассматривал ее сверху из окна общежития, изучая те предметы, которые появлялись ежедневно. Самым значительным и привлекательным предметом этого объекта моего наблюдения в течение многих дней был выброшенный кем-то, заметно облезлый резиновый матросик – игрушка старого образца, может быть довоенного. Наверно, он мог бы издавать какой-нибудь звук, если бы у меня была возможность проверить, помять его резиновое туловище. А может быть его выбросили как раз по той причине, что какой-то озорник выковырял из спины матросика издающую свист металлическую кнопочку. Я на матросика все смотрел и смотрел сверху, и мне ужасно было его жалко, хотелось спасти. Эта игрушка не давала покоя еще долгое время. Да и не так уж много иного осталось в памяти от того серого туманного времени, которого моя жизнь коснулась краешком лишь в самом раннем детстве – эти странные и непонятные, чем-то манящие черно-белые пятидесятые годы. Будто бы на рубеже десятилетий появляются иные краски, воздух становится прозрачней и чище, а жизнь добрей и веселей. Но это действительно отчасти было так – наступил разгар хрущевской оттепели и, кажется, я это каким-то образом ощущал. Многое быстро изменилось и взрослые стали будто бы счастливее.

А однажды я увидел ту антикварную игрушку во сне. Только сон этот неожиданно сменился неким другим состоянием – ни явь, ни сон, а нечто промежуточное. Будто бы из зала кинотеатра перенесло меня по ту сторону экрана в черно-белое кино. Я очутился в зимнем городе этих полустертых в памяти пятидесятых. Время было холодное, сумрачное, ощущался мороз, и я чувствовал в легких холодный воздух. По улицам неслись именно те – смешные старомодные авто – Победы, Москвичи, Зилы, грузовики тех времен и глупого вида троллейбусы. А навстречу мне шел матросик в черной матросской шинели, в черной зимней шапке, в широких, как носили раньше, черных брюках и черных ботиночках. Я узнал его, хотя он был живой, а не резиновый. Меня он, впрочем, не видел и улыбаясь, будто насквозь прошел или вошел в меня. И в этот момент что-то сильно встрепенулось во мне, все исчезло, пропал свет и покрытый инеем город, а я тотчас снова оказался в своей темной комнате с сильным в груди сердцебиением. Ощущения были странными, сильными, необъяснимыми, хотя в сущности ничего не произошло. Чушь какая-то с пирогами, с чего тут сердцу биться? В последствии были и другие подобные приключения, странные полеты во сне, туннели, развилки и неизменное возвращение с ускорением, с шумом в ушах и ветром обратно в себя, в свою постель. Сопровождалось все это страхом и удивлением при пробуждении. Потом снова засыпал. А утром все будто размазывалось, забывалось или воспринималось как странный, но все-таки сон, не более. Об этом я не случайно вспомнил. После контузии чего-то подобного, но еще более сильного, может быть страшного, видимо и старался избегать дядя Федя, боясь напиваться в стельку. Я же был вроде не раненым, здоровым ребенком, хотя... Кажется что-то и со мной приключилось в детстве, может быть даже случайная эпилепсия после удара головой при падении. Что-то смутное вспоминалось. Плачущая мать, люди, позже врач, уколы. Когда я случайно рассказал дяде Феде, что летаю во сне, он как-то странно посмотрел на меня, хотел о чем-то спросить, но вдруг осекся и стал шарить по карманам папиросы и спички, закурил, замолчал, да так и ушел от этой темы. Больше этих вещей мы не касались в своих беседах. Отвлекали что ли более важные события той эпохи – полеты советских космонавтов наяву, а не наши собственные во сне.

Перед отъездом родители мои устроили прощальную посиделку, на которую была приглашена и Светка, дочь Федора Тимофеевича, которая к тому времени еще не уехала из деревни. Поздно вечером, когда уже все расходились, Светлана на мгновение задумалась, прощаясь со мной лично, ударила себя в крутое бедро и сказала, повернувшись к моим родителям:

– Как же я забыла, ведь перед смертью папа передал тетради вашему Павлику. Он ведь был совсем странный тогда, все писал в больнице какие-то трактаты. Просил, чтобы Павлик хранил их у себя. Завтра я занесу... Или может ему не нужно, так пусть выбросит или вернет. Я то сама в них ничего не разобрала.

Тетради, которые я получил на следующий день, были исписаны химическим карандашом мелким и неразборчивым почерком. Хотя что-то было понятно, вникнуть в смысл оказалось сложным делом, и я отложил чтение. Через несколько дней мы должны были переезжать. Только на новом месте, и спустя несколько недель, я наконец с жадностью накинулся на записки. У меня еще не завелись друзья в городе. А мне хотелось с кем-нибудь поделиться или хотя бы намекнуть, что я являюсь хранителем некой тайны. Но и временное одиночество было кстати. Стараясь найти спокойные уголки, где меня никто не мог потревожить, я снова попытался вникнуть в суть того, что было исписано дрожащей рукой Федора Тимофеевича. Примерно так же, как непонятна современному человеку библия на старославянском языке, было сложно разобраться в замусоленной сути описанных дядей Федей событий. Может я и не стал бы этим заниматься, но вдруг из тетради выпал отдельный листок, в заглавии которого я сразу же увидал свое имя. И письмо, и записи я впоследствии перевел на более менее нормальный и понятный язык.

Здравствуй, Паша!

Знаю, ты единственный, кто мне поверит. Тебе одному я могу доверить описание своего путешествия в будущее, в 21 век. Не удивляйся. Я знаю, ты ведь и сам летаешь по ночам, хоть и не пьешь даже пива. Ты может быть осуждаешь мое увлечение спиртным, и ты, конечно, прав в этом. Но позволь мне честно рассказать о том, что произошло, и что я испытал в последнее время. Боюсь за свое здоровье, за последствия пережитого мною. Никто после этого нормально жить уже не сможет. Поэтому пишу, пока есть возможность. А ты храни эти записки. Чуть подрастешь – найдешь, что с этим делать. Но лучше сейчас. Поищи там в Москве кого-нибудь из взрослых, таких как мы с тобой, они поймут, скажут что делать. Прощай. Да, прошу, не пытайся ставить на себе экспериментов, подобных моему. У меня ведь все это связано с контузией, я один такой на всем свете, таким вот макаром переделанный войной, а ты человек здоровый, не нужно тебе этого.

Федор Тимофеевич.

Пробежав глазами по тексту письма, я вспыхнул от волнения и заранее поверил на сто процентов в то, что накарякал дядя Федя, хотя не прочитал до конца еще ни одного предложения. И теперь, ради того, чтоб хотя бы через маленькую щелочку увидеть будущее, узнать, каким будет коммунистический мир 21 века, я готов был с непреодолимой жадностью пытаться разбирать даже берестяные грамоты и египетские папирусы. Мне не терпелось скорее, на всякий случай, раздобыть увеличительное стекло, чтобы почувствовать себя этаким ученым-египтологом и тотчас попытаться вникнуть в смысл того, что дядя Федя описал, слюнявя после каждого своего иероглифа огрызок химического карандаша, не щадя первозданного цвета губ и не жалея привыкшего к иного рода химии языка. Не смотря на то, что понимал я только каждое второе-третье слово, картина произошедшего с бывшим учителем музыки в общем-то без труда дописывалась жадным моим воображением. Признаюсь, что из-за нетерпимой спешки войти в суть дела, начало повествования я очень быстро пролистал, лишь поверхностно вникая в текст, тем более оно касалось достаточно известных фактов жизни дяди Феди, которые я знал, и отчасти мною уже описанных. Единственно, что было важно, это упоминание о послевоенном периоде, когда Федору Тимофеевичу впервые открылась странная и неподдающаяся описанию некая пропасть, на грани которой он оказывался всякий раз при передозировке самогона или какого-либо другого крепкого напитка. Страх перейти черту, ужас возможного полета в неизвестность, в черный непонятный мрак, зашкаливали далеко за пределы данного человеку психического иммунитета. В то же время он испытывал и некоторое непреодолимое желание идти дальше, лишь бы не оставаться на грани разных этих миров. Такие два противоречивых и противоположных друг другу чувства разрывали душу и вызывали страшное в ней смятение, смуту, парализовали все функции сознания и физической активности. Желание крикнуть, встрепенуться, сделать резкое движение, восстановить биение остановившегося сердца, то есть как-то избавиться от тотального паралича и души (от сердца до пят) и тела (от макушки до пальцев ног) не могло никак осуществиться в течение времени, продолжительность которого трудно было определить, пока дядя Федя находился в этом состоянии. Может это был миг, может быть вечность. Вот вкратце то, о чем в начале своего повествования пытался описать дядя Федя. В то же время все эти крайне болезненные ощущения не привели его к полному отказу от спиртного, что было очень и очень странно. Так уж устроен был этот человек.

Начну прямо с того периода, когда дядя Федя гостил в последний раз удочери.

Записки дяди Феди

... Доченька моя, Светланочка, совсем взрослой стала. Городская женщина, одно загляденье. А Глебушка деда и не вспомнил. Да был он малюткой тогда, когда последний раз навещал я их, родных моих. И конфетки-то внучок побоялся взять без мамкиного на то разрешения. Вот ведь кровь иностранная какая, глядишь с пардоном и мерси начнет на горшок ходить. Жить тебе, внучок, при коммунизме, думал и рассуждал я, когда все на земле будут равны – и белые и черные, и эти, которые иной окраски. А дочурку-то теперь кто ж замуж возьмет? Вот ведь беда. Нет, недоразвито еще наше общество, культуры не хватает, начитанности. Но это так, к слову. Личные и бытовые вещи – в сторону. Мне нужно сосредоточиться на главном и постараться все успеть описать.

В этот мой приезд дочка устроила мне отдельные хоромы. Соседка по общежитию уехала, дала ключи от своей комнаты, и я прижился, как царь. Потихоньку покуривал в форточку, а то Светланка гоняла раньше на улицу. Днем, пока дочка на работе, сидел с Лумумбой своей ненаглядной – Глебушкой, внучком любимым. Дочка нарочно взяла его из детского сада, пусть мол попривыкнет к деду. Ну, мы с пацаном и во дворе гуляли, и на речку бегали, за пивом в очереди стояли, и в магазин за маленькой ходили вместе. Раза два в столовой были, солянку хлебали, макароны с биточками и с подливкой кушали. И компот заказывали. А то как же это без компота. Пришлось, правда, за мальчонкой доедать – вилкой поковырял и бросил. Голодного времени не знает, паршивец. Вечером дочке охота сходить куда на танцы, я все одно – на пользу ей. А придет, посижу маленько – и к себе в комнатень, чтоб не мешать. Ей ведь и переодеться с работы надо, и голову в тазике помыть, постирать чего. Ну, иной раз скучно одному-то, а что поделаешь. Я ведь поздно ложусь. А в общежитии живут все молодые, с ними не побазаришь. И зрение стало шалить, буквы иной раз разглядеть – одно мучение. Вот и стал я от вечернего этого безделья немножко, так сказать, добавлять лишнего, ну не совсем уж что б...

А тут еще случись в один день такая вот штука. Дочка с утра на работе, мальчонка вечером набегался – спит, не встает. А муха-дура, жирная как воробей, разлеталась по комнате, места ей не найти, а может дерьма какого. Ну не будешь же на лету ее, тварь, хватать, только сидишь – от Глебушки «Известней» отгоняешь. Нет вру, «Правда» это была. Может комсомольская, но «Правда» – это точно. Так вот. Не даст ведь дура эта крылатая доспать ребенку невинному, думаю. И вроде конца этому сумасшествию нет, хоть караул кричи. Вдруг, гляжу, ведьма эта летучая приземлилась на стене под потолком и лапки свои потирает, прям как Юрий Власов перед тем, как за штангу ухватиться. То есть показалось, что вроде успокоилась. Я на стул с газеткой, чтоб дотянуться да тихонечко шмякнуть ее окаянную насмерть, и зашатался, черт, – полетел прямиком на шкаф. Успел-таки ликвидировать насекомое при своем падении. А шкаф от моего грузного тела маленько пошатнулся и отодвинулся, может всего на какие-нибудь полсантиметра от стены. И тут что-то, чувствую, брякнуло, видно зажато было между стеной комнаты и задней стенкой шкафа, а теперь вот на пол и свалилось. Я то, как очухался от удара, ну и под шкаф скорей поглядеть, заинтересовался, естественно, а там здоровенная такая, вся в пыли, бутыль иностранного производства, с наклейкой яркой и красивой. Помню пальмы какие-то нарисованы были и черная жертва рабства мужского пола. А главное – бутыль-то целая, с некой, бурого цвета, выпивкой. Насчет того, что это была выпивка, сомнений не было. Ну я, конечно, не дурак – понял, что вещь эта импортная, ценная и теперь ничья, а хозяин бывший – видать несостоявшийся зять мой, Чомбе проклятый, будь он неладен. Потерял в свое время дорогой предмет, память о родине (а может к свадьбе берег), и как не нашел, то небось умом тронулся и уехал с горя, регистрации не дождался. Ан нет – нашлась пропажа, в правильные руки попала. Награда, так сказать, за моральный ущерб. А Глебушка так и не проснулся тогда, до одиннадцати провалялся. Ленивый – наверно, в батьку своего. Бутылочку я быстренько сбегал снес в свою комнатушку и вернулся, а потом весь день маялся, ходил и думал о ней, был прямо как на иголках. Видно улыбался периодически от предчувствия вечернего удовольствия. Дочка даже спросила: чего это ты, мол, папа, улыбаешься, не случилось ли каких происшествий, пока я на работе была? Заболел может? Камни в почках завелись или тик какой забеспокоил? Чего, дурочка, заподозрила, ведь улыбался же я, а не плакал.

Вечером, наконец, попал в свое уединение и дай, думаю, отопью маленько, попробую, что за кактус экзотический такой. Отхлебнул и стал анализировать. Ничего, сильной оказалась, крепкой, пошла как-то необычно ровно, будто просто водички попил. Опасности я, конечно, не почуял, дозволенную мне границу, думаю, помню и буду помнить до конца своих дней. Нам и даром не надо пьянок каких-либо серьезных. Знаю, чем это раньше кончалось. Страшно оно было у пропасти-то стоять, и ни туда и ни сюда... Только об этом я сейчас так разумно пишу, а тогда вошло-то оно, заморское зелье, хорошо, а чуть спустя по голове ударило будто этой же самой бутылкой. То есть не только изнутри, но и как бы физически – по наруже, аккурат по макушке и, главное, отшибло мозги в такой степени, что все свои страхи забыл, будто и не висел я никогда раньше в этой невесомости черной из-за неграмотного перепития своего. Словно нормальным и простым смертным себя почувствовал, вот вроде тебя, Паша. Думаю – иностранщина, а в голову идет почему-то со словами «гулять так гулять» и заодно – «ты меня уважаешь». Ну и в ногу, конечно, пошло тоже. Хотя в ногу-то это было б еще ничего. Так вот, вроде через эти первые 200 граммов без серьезного закусона (две подушечки только пососал) почувствовал я где-то возле себя зятя своего несостоявшегося, то есть почудился он будто мне, а может и впрямь явился. Ну, мы с ним что-то про Поль Робсона, про положение коренного населения в республике Конго. Патриса Лумумбу вспомнили, как без него. И отвлек он меня – эта Дружба народов так, что мне показалось мало, и я за разговорами не заметил, как цвет бутылки превратился в светлый прозрачный, ввиду исчезновения в нем вышеупомянутой жидкости того самого бурого цвета. И эта иностранная сволочь, которого наша страна бесплатно выучила (он-то не пил как раз, не поддержал тестя), вдруг исчезает с последней мною выпитой каплей, будто задание ему реваншисты дали напоить меня, как свинью бесхозяйственную – мол сделал дело, иди получай свои грязные доллары. Пропал этот интервент чернокожий точно так же, как, наверно, в случае с моей доверчивой дочкой, воспитанной на принципах равноценной интернациональной дружбы (поэтому и на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в 57-м в Москву с подругой удрали со всеми вытекшими через 9 месяцев последствиями). Я смотрю на пустой сосуд и начинаю смекать – все, западня. В бутылке-то аж литр был. Но ведь это еще не все в ноги с головой пошло, вон сколько болтается в желудке, всасывания дожидается. Мне бы в сортир бежать, так нет, думаю, наивная башка, это качественный продукт, не наша дешевая бормотуха и не мутный самогон соседки Калачихи. Этой зятьевской жидкостью только бери и лечись себе, и ничего худого. Прилег все же на койку, полежать захотелось. Вроде и на сон потянуло, а только до полусна дошел, чувствую в голове нарастает какой-то гул и вроде бы электричество зарождается в мозгу. Сначала вольт, предполагаю, 10–12, а потом все сильнее и сильнее пошло. Чувствую, что дойдет до 220, тогда уж точно не выдержу. Нет, замерить-то я конечно ничем не мог. Так просто лежу и рассуждаю сам с собой, анализирую свои чувства и ощущения, амперметр представляю – будто вижу даже стрелку, как она движется вправо к красной черте. Может оно и не электричество это было, а какая-нибудь другая энергия, даже атомная или неизвестная человечеству, не знаю. Факт тот, что когда уже было невмоготу, эта накопившаяся во мне бомба решила дать выход и пальнула, представь Паша, мной же самим. И так пальнула, что осталась от меня, как я это почувствовал, оболочка где-то на койке, вроде как змеиная кожа, а я вылетел, будто пробка, и, минуя все края известной тебе по моему описанию пропа сти, полетел прямиком в потемки. Вихрь стоит в ушах, и страш но, и дух захватывает. Влетаю вроде в туннель и лечу дальше, еще быстрее, дугу описываю по часовой стрелке. Свет мелькает, чередуясь с темнотой, в ушах шум стоит, но легкость ощущается небывалая и эта, как ее, эйфория так называемая. В конце туннеля за поворотом – два коридора. Мне бы, чувствую, для спасения – в правый сигануть, а я в последний момент в левом оказался, затянуло видать. И вдруг бац – все, как оборвало. Тишина.

Лежу. Хорошо, вроде, стало. Чувствую что-то происходит надо мной, и рядом голоса какие-то появились. Состояние, впрочем, легкое, невесомое. Глаза открывать не хочу – зачем, и так все прекрасно, блаженство сплошное. Потряс маленько задом, а в желудке уже не бурлит заморская бормотуха. Странно, думаю. И зад как-то легко приподниматься стал, будто похудел в одночасье. Вот, думаю, что значит импорт. Бальзам какой-то, а не напиток. Опять лежу. Вдруг кто-то тихонько так трясет меня за плечо:

– Федор Тимофеевич, голубчик, вы ведь меня слышите, не правда ли?

Кто ж, думаю в комнату-то забрался, ведь дверь я вроде закрывал на крючок. Может через форточку? Поднимаю наполовину веки и не верю тому, что вижу. В первую очередь замечаю, что одеяние на мне какое-то серебристое, новое, вроде как из нейлона особого, что ли, а руки-то мои без мозолей и морщин, гладкие такие, бархатные, белые и на груди покоятся. Думаю, что ж с рожей-то тогда случилось, если кожа на руках, как у белоручки буржуйской, где мол зеркало. Ну и, вроде, не в гробу – это уже неплохо. Успокоился сразу. Открыл моргалки на полную – батюшки мои святы: белое да серебристое все вокруг меня. Приборы надо мною мигают лампочками, индикаторы стрелками помахивают, влево-вправо, влево-вправо, ленты какие-то на бобинах крутятся-жужжат. Это что-ж за медпункт такой, гадаю. Гляжу, а надо мной склонился мужчина, белокурый такой, глаза голубые, добрые, взгляд мягкий, искрится теплым, как у Ильича, светом. И одет он, вроде как и я, в такой же облегающий его стройную фигуру костюм. Сколько ему на вид – не понять. Может молодой, может старик такой ухоженный. Будто нет возраста. И позади серебрится дамочка такая, думаю, медсестра что ли. Хотя нет, никакого халатика на ней белого и шапочки с крестиком красным не разглядел. И она, прям как змея тропическая, тоже в таком же, как у мужика, блестящем, по фигуре скроенном спортивном что ли одеянии, ну прямо фея из космоса. Или вот: как морской дьявол из той картины, только без плавника. А красивая – не передать. Только что-то вдруг знакомое почудилось, да я тут же отвлекся и пошел оглядываться на остальное. Короче, у меня, старого, от всего этого аж рот открылся. А как закрыл его – чувствую от удара челюстью, звук какой-то другой получается – не мой. Проверил языком – так и есть: все зубы на месте. И вот еще заметил, что курить не тянет, нету слизи в груди никакой. Ну и хмель, что характерно, прошла.

– Простите, товарищ, – говорю мужику, – не знаю как вас по имени-отчеству. Что за научный экскремент такой надо мной производится? Может случилось чего, заболел остро, инфаркт какой, например миокарда, подхватил – заразился, или воспаление легких открылось?

А он улыбнулся так успокаивающе и пошел мне осторожно объяснять, что к чему. Говор его был совсем не таким, как я описываю, а очень культурный и грамотный, почище чем у нашего директора школы Зинаиды Степановны. Она, ты помнишь, любила вставлять в предложения словечки «непосредственно» и «весьма и весьма». Некоторые ученики даже считали, сколько за урок выходило. Но я, короче, передаю, то что слышал, своими словами, как могу:

– Вы, Федор Тимофеевич, будьте покойны и внимательно выслушайте меня. Да, можно, конечно, ваше состояние и болезнью определить, а может быть это и не заболевание вовсе, а определенного свойства, так сказать, миссия, данная природой вам одному. Мы пока еще не пришли к единому мнению. Но для нас, ученых, это прежде всего уникальный эксперимент. Чтобы вас не шокировать, я думаю, прежде всего предложить вам выпить такую жидкость... в общем ту, что предупреждает психтравму и шок.

Тотчас дама в змеиной чешуе, улыбаясь, подошла к шкафу, похожему на автомат с газированной водой, только весь блестящий он был такой, никелем покрытый. Нажала, значит, на кнопку, пшшш и в пластмассовый стаканчик полилась розовая жидкость, уж больно, правда, ничтожное количество. Решили, думаю, опохмелить меня, так этого маловато. Она, значит, ставит стакан на никелированную тележку и подвозит к кровати моей белой. Мужик берет этот стакан и протягивает мне. Я же не решаюсь пригубить шипучку, поскольку в мозгу моем возникло некоторое подозрение, а не запланированная ли это моим несостоявшимся зятем-шпионом, прикинувшимся студентом дружественной страны, акция, чтобы посредством особого напитка завербовать меня в свои агенты. Ведь тут вокруг меня явная заграница – вон как все блестит и белеет. Небось и таракан не пробежит по тумбочке и клопа на простыне не увидишь. Наверно, в подвале общежития оборудовали свою шпионскую точку, сюда меня и приволокли по пьяне. Тут может где-нибудь и этот изменник-зять мой прятался от дочки до поры до времени, меня поджидал, провокацию готовил, вербовал таким вот образом других несознательных. А теперь вот наркотики пытаются влить в глотку. Видя мое смятение, белобрысый поставил стакан на столик и говорит:

– Вижу, вас что-то смущает, как будто все не в порядке. Сейчас ЭВМ разберется, в чем причина.

И тут же поворачивается к огромному серебристому шкафу, напичканному кнопками и ручками всех цветов радуги, лампочками разных оттенков, мигающих как светофоры в городе, и светящимися приборами со стрелками. Садится на овальное, будто пополам разрезанное яйцо, кресло с одной вертящейся ножкой и давай нажимать на кнопки. Открывается какая-то задвижка и оттуда высовывается штуковина, оказавшаяся, как я потом понял, микрофоном. Ну, думаю, техника на проклятом западе. Белый этот четко так и отрывисто задает машине вопрос, что, мол, ЭВМ думает по поводу здоровья Федора Тимофеевича, то есть меня, и все-такое прочее. А перед этим к запястью моему прикрепил проволку – электрод видимо. Шкаф этот помигал лампочками и вдруг на минутку заглох, мигание пропало. Ага, сломалась, думаю, хваленая германская техника. Но нет. Задумался аппарат, и опять все снова вдруг засветилось, замелькало, только сильнее стрелки задрыгались, зашкаливать стали. Зашумел ящик, как котел в котельной, и, главное, даже дымить маленько стал. Но без запаха. Я специально принюхивался. Может это пар был, не знаю. И на фоне этой вот активации откуда-то сбоку лента бумажная пошла, много ее выплюнулось наружу, ворох целый. А потом все успокоилось, лампочки замигали как обычно в положении «всегда готов». Который в кресле, взял ленту и давай изучать, чего там понаписано про меня. Начал с конца и читает слева направо, передвигаясь по ленте, а все прочитанное сползает хвостом вниз, и опять куча создается на полу. Пол, кстати, не деревянный и не паркет, даже не плитка, а пластмасса какая-то светлая, твердая и с подсветкой. Голубоватый цвет. Ну, дивлюсь, как наши органы проморгали такое строительство. Это ж стройматериалы особые надо как-то доставить из ФРГ, а может из Америки. Видать все ночью делалось. А шеф-то этот, как дочитал шифровку, закивал головой своей белобрысой, заулыбался так мило, встал с кресла и говорит:

– Не бойтесь, Федор Тимофеевич. Никакие мы не шпионы, а обыкновенные люди, научные работники. Рад бы для вашего успокоения сказать: обыкновенные советские люди, но... С тех пор, видите ли, много воды утекло в сторону, так сказать, океана прогресса. Должен вам с гордостью объявить, что нынче коммунизм уже построен не только на территории Советского Союза, но и по всему миру, и у нас давно уже перестали говорить, кто мы есть такие —»советские» или «американские». Все мы – жители коммунистической планеты, и нет у нас ни политических, ни каких-либо иных различий между народами. Даже языковые препятствия преодолены с помощью кибернетических технологий. Обратите внимание, и цвет кожи для всех стал единым – белым, с этой задачей тоже, представьте, справились. Ну пол – это понятно...

Ага, думаю, перекрашивают иностранных студентов-шпионов в русских, гримируют, как в театре – вот в чем дело. Ищи его потом в толпе, чтоб в ЗАГС затащить. Какая женитьба? Ему военные объекты приказано фотографировать. Так и Светку мою объегорили, видать. Хорошо хоть, не завербовали. Все понятно, думаю. А шеф, значит, продолжает:

– Все мы теперь коммунисты, все сознательны и разделяем одни и те же взгляды. Ну вы, Федор Тимофеевич, догадываетесь о чем я?

Я не то что не догадывался, я уже начал другое подозревать, то есть на мозг свой травмированный грешить, так ли я все воспринимаю. Может я лежу в данный момент в милиции в вытрезвительном отделении – мокрый, в белой простыне завернутый, разговариваю со старшиной или с ихним фельдшером, а вижу в горячке этих вот со своими мигающими ящиками. Думаю, а что если мне дежурный милиционер, из жалости не розовую эту газировку под нос сует, как мне сейчас чудится, а нормальные сто грамм для опохмела. Вдруг это такая новая методика появилась, распоряжение министерства здравоохранения СССР. Поэтому я ничего не ответил, а прямо говорю:

– Ладно, давай, старшина, наливай. И... может чего закусить, огурчиков каких... Организуй-ка, дочка. – кивнул я бабе. Блондин рассмеялся, засуетился и кивнул девахе. Она раз и куда-то – на кухню, видать, свалила. До дверей не дотронулась – сами раскрылись и бесшумно. Вот дела, подивился, но опять на свою белую горячую голову все свалил. Думаю, пока банку откуда-нибудь из погреба достанет, нарежет, то да се, заждешься ее. А она тут же является с пустыми руками, как в старом кино, будто прислуге какой приказание давать ходила. И тихонько белобрысому:

– Кибер 18-й. После капитального ремонта. Я уже запрограммировала.

– Что, и батарейки уже новые стоят? Молодцы. – похвалил кого-то мужик, которого я за старшину держал. – Ну что ж, заодно и проверим. Впускайте.

Тотчас дверь снова сама собой распахнулась, и в комнату въехал, медленно передвигая железные свои несгибаемые ножищи, самый настоящий робот. Уж я-то сразу догадался. Читаю Технику Молодежи, нахожусь на уровне современных технологий. Не удивишь, думаю, знаем что такое кибернетика с химией. У робота башка крутится налево-направо, вроде как башня у танка, только формы она кубической. Нос – лампочка, предполагаю, ватт на 60 и мигает периодически в спокойном темпе. На груди какие-то приборы, что-то светится, огоньки бегают. Ну руки такие, металлические, с клешнями, что ли – в общем нечто вроде пальцев как будто все же было приделано. Чья ж ассоциация это, думаю? Какого такого сотрудника милиции или фельдшера-специалиста по вытрезвлению? То есть я опять на горячку грешу. Я ведь сам-то в таком учреждении побывать не успел, нет у нас в деревне подобных удобств и возможностей для сельских трудящихся. А может это просто какой-нибудь рентгеновский аппарат для просвечивания груди или еще что-либо подобное из техники вкатили в помещение. Может даже все объясняется проще – повариха, например, тележку с супом вкатила в камеру, – не знаю. Ну а мне вместо всего этого железное чучело почудилось. А робот между тем внутри себя затрещал как-то электронно и вдруг представляться начал. Говорит отрывисто, электронным таким и без всяких эмоций голосом:

– Я-ро-бот, я-ро-бот, я-ро-бот-Ки-бер-во-сем-над-ца-тый – Ки-бер-во-сем-над-ца-тый.

Блондин к нему серьезно так обращается:

– Кибер восемнадцатый. Соленый огурец, код экс 12Т дробь 44.

Железный покрутил башкой, и лампочки сильнее как-то замигали. Из груди вдруг выдвигается ящичек, и робот медленно своей клешней забирает что-то из коробка и протягивает мне. Другой лапой своей задвигает ящик обратно в грудь. Я думал, сейчас даст мне такой маленький огурчик, а у него на железной его ладошке оказался круглый порошок, вроде пиромидона. Пилюлю я взял, зеленая, помню, была такая и уже не боясь и не удивляясь ничему, запихал в рот. Таблетка, как таблетка, чуть соленая. Ну и проглотил я ее, запив той самой розовой шипучкой, сладковатой такой жидкостью и, что характерно, безградусной. И тут чувствую, будто огурцов только что соленых нажрался с полбанки, такое вот чувство. Ну и успокоился сразу, видно из-за действия безалкогольного напитка. А робот замигал:

– При-ят-но-го-ап-пе-ти-та!

Мужик сразу новое задание:

– Кибер восемнадцатый. Мелодия номер 89, код 456 дробь шестнадцать, композитор Серафим Туликов.

Кибер попыхтел немного, и вдруг из груди, где у него динамик вырисовывался, полилось электро-органное звучание песни «Родина, мои родные края».

Вот, думаю, чудеса. Даже прослезился. Пора, решил, требовать объяснений. А белобрысый только этого и ждал, сам начал.

– Дорогой Федор Тимофеевич, послушайте, а ведь вы... вы, батенька, в 21 век попали, такие вот дела. Вернее не вы сами, а ваша энергетическое сознание отделилось от материальных структур и, ориентируясь на ваше же острое желание, попало к нам в 2005 год, прямо сюда в Лабораторию энергетических сфер и расширения сознания имени Минина и Пожарского. Я скромный сотрудник этого заведения, зовут меня Тир Тартир, а это моя помощница Дана Недам.

– Очень приятно, – говорю. – А вы, простите, какой национальности будете, не из братской ли ГДР случайно? Я ведь как раз недавно в киножурнале Вальтера Ульбрихта видел, и у вас тоже фамилия вроде как немецкая.

– Вальтер Ульб... Да-с... То есть нет-с... Вот вы, все-таки не поняли... Хорошо, я начну издалека. Я ведь объяснял, что на планете давно уже торжествует коммунизм. Вкратце история такова: в конце 20 века все страны нашей планеты, видя грандиозные успехи и семимильные шаги стран социалистического лагеря на пути строительства коммунизма, наблюдая результаты завершения этого строительства сначала в нашей отдельно взятой стране, а затем в дружественных странах, восстали против своих поработителей и в короткий срок установили в своих государствах модель нашего общества, с ее политической и экономической структурой, пользуясь нашей широкой поддержкой этого строительства. В историческом плане, это более, чем революция или смена власти. Революции мы, конечно, поклоняемся. Но в данном случае такой всеобъемлющий переход всей планеты на единственную оптимальную для человечества систему дальнейшего существования является неизменно более глобальной и острой в историко-космическом понимании мутацией нашей планеты, так как затрагивает все без исключения народы земного шара, их политические и культурные особенности, природно-экологические и прочие различия бывшей нашей столь несовершенной цивилизации. Ну, пришлось, конечно, подкорректировать сознание населения нашей планеты, не без этого. Но, об этой уникальной программе как-нибудь позже. Одним словом, чтобы вам было понятно, если сравнивать, скажем, последствия взрыва обычной хлопушки с тем, что происходит в результате применения ядерного оружия, то приблизительно такой ощущается и разница между революционными переменами в отдельно взятой стране, как это было в 1917, и теми, что произошли за последние 30–40 лет на нашей отдельно взятой планете. Видные наши ученые-теоретики пришли к единому выводу о неизбежной историко-космической закономерности процесса резкого перехода человеческой цивилизации из одного состояния в другое при назревании определенных условий развития всего человечества. И условия эти, как вы понимаете, не замедлили появиться. Поскольку термин «революция» в данной ситуации недостаточно отражает глобальные масштабы, смысл и значение произошедшего исторического витка, то было принято использовать новейшую историко-космическую терминологию и вместо него взять на вооружение новый термин —»Реполлюция», с добавлением части слова «полный», то есть «тотальный». Одним из результатов Реполлюции явился добровольный отказ всего человечества от любых внутри себя возможных различий между людьми, в том числе и по национальному признаку. Исключением является, как я уже говорил, лишь анатомическое различие полов. Но над этой небольшой проблемой мы также думаем, решаем эту задачу, и уже есть, так сказать, черновики конкретных планов борьбы с этой несправедливой поляризацией нашего общества.

Я, хотел было от этого монолога ошарашиться маленько, но планка предела, к которому нормальный человек не может подойти без попадания в дурдом, видно отодвинулась розовым аперитивом куда-то выше, может на метр, не знаю. Ничего, выдержал и эту информацию. Только подумалось: ежели это так, то ведь я, дура этакая, только об этом и мечтал, сидя с Пашкой на бревнах, мол вот бы дожить, вот бы увидеть, хоть глазком будущее это наше. Вроде даже забурлило все от некоторого восторга в моем оторванном от тела сознании и расплылось радостью по жилам, и душа жадным нетерпением наполнилась. Скорее, все расспросить, увидеть своими глазами, еще и еще узнать. Стыдно как-то стало за свои недавние глупые подозрения насчет зятя своего, угнетенной белым населением жертвы. Может его уже и линчевали где-нибудь на аризонщине, а я то бочку на него катил. Не бойся, Дружба народов, внучка, сынка твоего, воспитаю как белого, все ему отдам, если вернусь в целостности и сохранности из этого приключения. Ну и по поводу медвытрезвителя тоже маленько пришлось покраснеть. Не знаешь, как и извиниться перед товарищами из будущего. Но первое, что с дуру пришло в голову, это зеркальце попросить.

Так вот зеркальце, что мне дала красавица товарищ мадам Недам, было почему-то с кнопками, а сзади виднелась батарейка «Крона», или что-то вроде той нашей батареи, как, например, в транзисторном с ремешком радиоприемнике «Ласточка», что на шею стиляги вешают и ходят – музыку на ходу слушают, девок завлекают. А может мне показалось, и что-то это было совсем другое. На хрена ж, думаю, к зеркалу батарею присобачивать. А так вроде отражает. Себя я не узнал и поднес руку к физиономии. Смотрю – что-то не то происходит в отражении, а что не пойму. Это я даже не про то, что рожа не та, а что-то еще, другое. И тут дошло: рука-то моя с другой стороны поднимается. Не зеркальное это было отражение, а прямое, как есть – правое это правое, а левое это левое. Конечно, это мелочь по сравнению с глобальными вещами, которых я еще не успел увидеть. Но самые первые впечатления, безусловно, запоминаются. Да, а лицо мое явно было не моим и к тому же лет на 30–40 моложе. Что-то, правда, знакомое промелькнуло на первый взгляд. Я же с дуру и говорю:

– Извините, это не я, может вы ошиблись?

Ну, думаю, сболтнул чего не так, сейчас засмеют. А этот Тир Трактирыч, или как его там, мне совершенно спокойным тоном:

– Правильно, Федор Тимофеевич, догадливый вы наш, это не вы и, тем более, не ваше лицо. Попытаюсь объяснить. Дело все в том, что в материальном мире сознательная сфера, отделенная от тела, не видна невооруженным взглядом. Было бы очень трудно с вами контактировать, да и вам самому что-либо узнать и расспросить о нашем обществе в таком несколько абстрактном состоянии без формы, словно жидкость вне сосуда. Но мы, ученые, эту проблему решили таким образом: супруг Даны, наш коллега, любезно согласился предоставить свою материальную оболочку для принятия вашей сознательной субстанции. ЭВМ подобрала его как лучшую кандидатуру. Сам он, то есть его мысли, особенности психики, знания, привычки и прочее находятся в заторможенном состоянии в специальной камере, условия которой позволяют это... на некоторое время.

Глянул еще раз, опять вроде знакомым мне этот тип показался. Батюшки, сообразил, я ведь в молодости очень похожим на этого был. Странно, думаю, а потом задумался и спрашиваю:

– Это, самое... понял ли я правильно, что пребывание мое здесь временно? А что же будет, когда хозяин вернется?

– Все, дорогой Федор Тимофеевич, зависит от вас. Ностальгия по своему времени неизбежна, ибо вы воспитаны до Реполлюции и несовершенны. Стремление к новому, справедливому коммунистическому будущему хоть и сильно выражено в вас, но не в такой степени, в какой оно развито у ныне живущих на этой планете. Как только чувство тоски по старому режиму захлестнет вашу полусознательную субстанцию, вы, по всей видимости, больше не сможете удержаться в предоставленных нами условиях и вернетесь назад в свое дореполлюционное время. А пока знакомьтесь, изучайте, смотрите, запоминайте. Ну а теперь, как говорится, занавес.

Нажав на одну из кнопок пульта, Тир развернулся на кресле к той стене, на которой отсутствовали приборы. И тотчас белая поверхность стала вдруг похожей на молочное стекло, а потом и вовсе стала прозрачной. Вид из возникшего в стене окна, как сон наяву, представлял тот самый город будущего, которым мы с тобой, Паша, грезили. Но разве мы могли представить и десятой доли того, что я увидел на самом деле. Город сверкал своей красотой и зеркальностью, удивительным переплетением дорог и дорожек, мостов и мостков, причудливых архитектурных сооружений из серебристого металла и зеркального стекла, с башенками и круглыми куполами. Здания были и шарообразные, и ровные кубической формы, и бесформенные вовсе или в виде спиралей. Нигде ни хрущевок, ни сталинских домов, и вообще никакого нашего старья. В то же время на различных уровнях всех этих архитектурных сооружений висели сады и парки, били ввысь фонтаны. На дорогах виднелись мягко и ровно двигающиеся автомобили вроде нашей Чайки, но только с прозрачной куполообразной кабиной и с крыльями на заднем капоте по бокам, как в Америке. Помнишь журнал? Однако вместо колес у них, как я из окна разглядел, были воздушные подушки. А может магнитные, не знаю. Далее, в небе летало множество разнокалиберных летательных, вроде лодки, аппаратов размером с автомобиль, ну и большенькие тоже попадались. Примитивных самолетов с крыльями уже и не видно было нигде. Парки и сады, а также некоторые районы города были накрыты гигантскими прозрачными куполами, видать от дождя и снега. Люди мелькали на улицах стройные и красивые, все в серебристых, облегающих тела костюмах. Они радостно приветствовали друг друга. Там и сям группы людей играли в какие-то интересные игры, пели хором, танцевали, держась за руки, и как-то все математически, что ли, в учебных целях, а не просто так. Я зачарованно глядел на эту картину и, наверно, с открытым, чужим правда, ртом. Робот между тем после Туликова получил задание играть и другие мелодии, но уже мне не знакомые. И, как человек, много лет проработавший преподавателем музыки, должен был признаться себе, что счастливый народ и музыку сочиняет замечательную, фантастическую прямо. А электрозвуки были удивительно интересными, хотя и непривычными. Где уж нашему пресловутому твисту «Черный кот» в исполнении этой вульгарной Миансаровой до этой красоты, хоть и не человеком исполненной, а продуктом его жизнедеятельности – роботом Кибер 18. Но вот вскоре Тир прервал мои размышления:

– Ну-с, милейший Федор Тимофеевич, а теперь прошу на прогулку. Возьмем свободный таксолет и отправимся в столицу. Тут ведь рядом – километров 300 всего от нашего городка. Дана у нас как раз проживает в Москве, все вам и организует. Даночка, вы договорились насчет экскурсии на Луну для Федора Тимофеевича?

– Да, товарищ Тартир, как раз одна из подмосковных школ собирается отправить группу школьников, победителей астрономической олимпиады, в космос, кажется именно на Луну. С Марсом сейчас сложновато что-либо организовать, но уж на спутник слетать – это не сложная задача, это получится. А ничего, что с детьми?

– Ничего, ничего, нет проблем. Все отлично. Так что собирайтесь, Федор Тимофеевич. Ах, да... Кибер 18 вас проводит в сортир-блок и покажет, где находится ионодуш.

Я поплелся за роботом через самооткрывающиеся двери по светлым, с лампами дневного света, коридорам. На стенах были также какие-то небольшие приборы, цветы и диковинные растения под потолком, портреты Ленина, Хрущева и еще каких-то неизвестных мне деятелей политики, возможно нынешних, еще живых вождей. Стены в некоторых местах были почти зеркальными, и я поглядывал на свое нынешнее лицо и стройную фигуру, пытался привыкать. Иногда створки каких-то дверей распахивались, и из помещений выходили люди в таких же серебристых и белых костюмах, как у меня и у моих новых знакомых. Другие шли по коридорам навстречу. Заглядывая в открывавшиеся помещения, я заметил, что в комнатах очень много аппаратов, похожих на те, что были в кабинете Тира. И вот, что удивительно. Во многих лабораториях я заметил телевизоры с очень большим, чуть ли ни метр шириной, экраном, и, главное, картина на них была цветная, как в кино. Люди, проходящие мимо, мягко улыбались и, чуть ударив себя в грудь, здоровались друг с другом и даже со мной, произнося не «доброе утро», а просто «утро». Робот Кибер 18 тоже приветствовал сотрудников, приветливо мигая лампочкой, той, что заменяла ему нос. Между прочим попадались и другие роботы, но моего проводника они почему-то не приветствовали, и он их тоже – им, видимо, не обязательно. Некоторые киберы несли на своих металлических руках какие-то грузы, приборы, коробки и т. п. Наконец мы остановились у двери, на которой было написано «Гигиеническое обслуживание 12». Дверь отворилась, и мы с Кибером 18 зашли в помещение, вроде предбанника, где робот остановился. Две двери вели в те помещения, которые мне нужно было посетить, хотя я побаивался и того и другого, вдруг что не так, а мне уж больно хотелось по полной программе. Я решил начать с сортира, то есть с сортир-блока. Когда я подошел к двери, сзади вроде кто-то попытался войти в предбанник, но робот заботливо объявил:

– Сор-тир-блок-но-мер-две-над-цать-за-нят – сор-тир-блок – но-мер-две-над-цать-за-нят.

Я зашел в уборную, двери, конечно, захлопнулись. Огляделся – никакого крючка. Да ладно, думаю, Кибер 18 не пропустит посторонних. Повернулся к очку, а там – сказка. Белый из твердой пластической массы унитаз, как в городе, только формы такой непривычной, вроде как полураскрытый цветок. А внутри блестящая поверхность – золото с голубым. На дне воды вроде никакой, но что-то непонятное виднелось, может облачко какое-то или дымок. Я глянул, есть ли за что дернуть и вообще бачок какой-нибудь должен же быть. Представь, Паша, никакого бачка! Ну, думаю, а если загажу ихнюю сантехнику, что делать, вот позорище. Короче, подхожу, змейку на комбинезоне расстегнул, значит, плавки тоже – красивые, найлоновые что-ли какие-то, со всей верхней одежей, вниз спустил. Думаю, как тут, может орлом каким пристроиться следует, или все ж по-городскому. Но нет, не рассчитана система на деревенских, не может того быть. Решил, ладно, не моя, в конце концов, задница. А как встал в правильную позу – листочки совсем разошлись в сторону. Короче уселся между ними на разогретое сиденье, и тут же возле меня столик такой, вроде журнального, появился, а на нем «Реполлюционные вести» – газета ордена Хрущева «Мать Кузьмы» в форме ботинка, лежащего на трибуне, ну и там всякие веточки вокруг него. Год, обратил внимание, 2005. Я пока до главного дела не дошел, думаю, гляну, что в мире происходит. Бумага, кстати, так и напрашивается в одно место, мягкая и белая. Не то что наша «Правда». Хотя «Известия» вроде получше. Но, думаю, успеется, а пока хоть глазами пробегу, какие новости. Первая страница, читаю, – награды космонавтам и ученым, ордена с медалями, грамоты, на другой странице цифры переработки плана, где 200, где 300 процентов, комсоревнование между роботами по производству питательных таблеток. О строительстве жилья и космодромов на Марсе и Венере и других планетах. Подводный город в центре Атлантического океана, как мол строительство проходит. Что-то промелькнуло о некотором всеобщем программировании. Дальше – спорт, неизвестные нам соревнования, в том числе в невесомости. Объявления о праздниках и концертах. Между прочим, я понял из газет, что физическим трудом уже не занимаются. Техника, роботы. Ну, ученые – их хлебом не корми, эти чего-то возятся, на работу ходят, также космонавты, архитекторы и инженеры всякие, а что б с лопатой – нет таких. Происшествия кой-какие описаны, но как-то все не связанны с человеческим фактором, а касаются, например, птиц или животных. Ну, например, лось из зоологической зоны каким-то непонятным образом пробрался в город, не отреагировал по неизвестным причинам на гигиеническую защиту, и нагадил на площади Хрущева. Роботы убирали. А чтоб там что-нибудь типа спьяну кто подрался или украл чего – про это вообще нет ничего. А газетные фотографии этих самых лосей и космонавтов, между прочим, все цветные, яркие. У нас даже в журналах цвета на фотографиях в сто раз хуже различаются, даже в «Советском экране». В общем просмотрел заголовки, как вдруг чувствую, готов хоть на Луну. Только собрался газетку порвать, и как бы начал привставать, как вдруг красный свет замигал, голос откуда-то спрашивает:

– Вы не сообщили, закончен ли физиологический акт.

А я что-то промямлил матерное. Ну случайно, от неожиданности. Голос снова:

– Ваш ответ не соответствует запрограммированному набору ответов. Повторите, закончен ли физиологический акт?

– Закончен, – поспешил я подтвердить. Глянул, а столик с газетой исчезли. Только успел подумать, а дальше-то чего, как вдруг подо мной что-то стало происходить, то ли чем облило и осушило, то ли вообще неизвестная нашей дореполлюционной науке какая-то реакция произошла с моей..., ну в общем ты понял. Вдруг все как оборвало, заиграла музыка, послышались звуки природы, птички всякие, лес, а на стене зеленый свет загорелся. Ну, догадался, газета и не понадобится. Встаю – все чисто и там и там. Вот такая петрушка. Выхожу, а этот, с мигалкой вместо носа, стоит, ждет. Я решил сходить проверить насчет душа, да и вообще как-то чужим телесам не доверяю. Спокойней будет. Захожу в этот самый ионодуш. Ну, ты понимаешь, ни тебе крана с горячей и холодной водой, как у дочки в общежитии, ни душа самого, вообще водой не пахнет. Но какая-то пустая камера с открытой дверцей все-ж предусмотрена, а в ней как бы свет неоновый. Ладно, рассуждаю про себя, зайду, может опять чудеса какие начнутся. А там около камеры ящичек такой выдвинулся прямо из стены и надпись: одежду мол сюда. Я разделся, все побросал туда в ящик. Думаю, потом разберусь и вхожу в эту самую кабину. Дверь, как уже привык, сама собой затворилась за мной, и пошло меня то ли теплом, то ли светом каким-то щекотать, приятно стало. Минута-две и все, дверь отворилась, пожалуйте следующий. Ну, следующего не было, робот стоит там, как часовой у мавзолея, не впускает никого. Я гляжу: батюшки, где же это одежа моя. Я ж голый, как намыленный укротитель этот самозванный в «Полосатом рейсе» (пел еще, помню, «левая и правая, две калоши плавают»). Позыркал везде, но ведь, представляешь, нашел на месте ящика кнопочку небольшую. Нажимаю, опять выдвинулся, а в нем все мое чистенькое, сухое, сложено аккуратненько, благоухает, как будто женское какое бельишко, и комбинезончик заодно прочищен как следует. Все, врубился, какого тут с гигиеной, то-то они все такие ухоженные ходят. В последствие я узнал, что даже в одежде можно мыться, если спешка какая. Все равно чистым будешь. Ну, а тогда выхожу и чувствую себя прямо будто из бани, чуть даже пар как будто бы от меня исходит и состояние такое легкое от чистоты своего временного тела. В деревне так не намоешься, вечно лист березовый на интимном месте присохнет или сажа от бани случайная на физиономии остается, иной раз и голова разболится, без пива не проходит. Ну, я, как оделся, выхожу в предбанник и заговорнически так роботу:

– Дядя, как у вас тут насчет этого... ну пивка. Я уж и без воблы, так просто готов. Хоть кружечку. Не отказался бы малость укрепить беленьким чем-нибудь. Что скажешь?

А робот замигал глупо так как-то своим носом, видно от неразрешимости задачи, и прямо вроде даже дымить стал. Я то и сам испугался и ему:

– Ладно, ладно, это я так, пошутил. А ты уж и обиделся. Обойдемся. Таблетку-то какую бы дал, послебанную.

Ну Кибер 18 вроде успокоился (а так чуть инфаркт, наверно, не схватил) и выдал своей клешней маленькую капсулу с красной жидкостью. Проглотил я ее залпом, думаю может портвейн это на худой конец. Но, видать, слишком уж размечтался, а ощутил всего лишь, будто литр лимонада «Буратино» или какой другой газировки выдул залпом. Ладно, думаю, пока сойдет и так. Хоть жажду утолил.

Короче, после этой дезинфекции с дезактивацией вернулся я под конвоем робота, а через пять минут оставили мы с Тиром и Даной это здание из стекла и алюминия и на улицу выходим. Как описать первые ощущения, ну, убей, не умею. Одним словом здорово. Воздух чистый, будто даже разряженный какой или, наоборот, как-то особо ионизирован. Дома над головой хоть и не ахти какие высокие, но однако ж такие завихрастые, что рот открываешь от удивления. Солнце отражается в чистейших, как хрусталь, стеклах. Ни тебе трещинки, ни пятнышка. Все новое, чистое, ровное, крепкое и надежное и, главное, красивое, ни один дом не похож на другой. Материалы – алюминий и стекло, а еще много и неизвестных, каких-то полиэтиленовых что ли, конструкций. Ну и дороги тоже – не асфальт, а плиты какие-то серебристые, ровные. И растения растут между домами, деревья всякие и кусты с цветами. Может искусственные, потому как не осыпаются. Но от живых не отличить. Наверно и пахнут цветы цветами, сосны соснами. Машины... эх, если б ты видел, какие все шикарные, чистые, блестящие, загляденье одно. Помнишь земляк наш, заместитель директора кремлевской птицефабрики Василий Павлович, на «Чайке» в деревню заезжал из Москвы? Так это гроб, по сравнению с их легкими, обтекаемыми машинами. А светофоров с постовыми нет нигде. У них на транспорте специальные датчики стоят, предупреждают аварии – это я потом узнал. Голову задираешь, там тоже летают какие-то серебристые аппараты. А у Тира на руках такие большие полиэтиленовые часики были. Он покопался в них и выдвинул длинную антенну, поднес часы ко рту, ну и заказал, короче, по рации такси специальное – летающее. Пяти минут не прошло – мягко и бесшумно приземляется такая лодочка с маленькими крылышками – ну прям дельфин. Внутри белые сиденья. Робот, что впереди сидел за прозрачной перегородкой, нажал на кнопку – часть прозрачной кабины приподнялась, мы, значит, вошли, уселись. Меня, конечно, мандраж захватил в плен, боюсь летать. И успокоительных таблеток не взял я у Кибера нашего, тем более не было и другого какого-либо заменителя – «для храбрости». Но ничего. Думаю, никто не боится, техника совершенная в 21 веке, чего мне мандражировать. Это ж не Ан-2 какой-нибудь и даже не Ту-104. Может у них антигравитация на службе человека. Ну я насчет энергии спросил перед полетом. Тир говорит, что бензин и солярка – это давно пережитое прошлое, а уж керосин и подавно. Теперь все на солнечной энергии работает, даже на ночь подзарядки хватает. Потом еще какая-то атомная химия в их двигателях примешена и, действительно, начинают антигравитацией потихоньку овладевать. Сложно, конечно, все объяснить человеку прошлого. Да и мне, мол, всего знать не положено, так как в наше дореполлюционное время, случись утечка, эти знания реваншисты могли бы использовать в своих коварных целях и тогда сложнее было бы совершить реполлюцию на земном шаре. Ну и насчет рублей я спросил, кто, мол, платить за транспортировку нас до Москвы будет, а то у меня ни рубля, ни копейки. Хотя, конечно, думаю, на хрена этому киберу деньги, только батарейки подзаряжай, а так сена не просит. А Тир с улыбочкой так мягко:

– Милейший Федор Тимофеевич, ведь 21 первый век на планете, коммунизм уже построен, какие же, батенька, деньги. Все бесплатно, все – и магазины, и транспорт, и питание.

Ну, разговор мы, конечно продолжили в полете, хотя вначале мне было не до бесед. Ведь лечу я в первый раз в жизни. Я все ям воздушных боялся. Мне учитель географии Георгий Захарыч рассказывал, что когда он летел в 1945 году над Берлином – случайно попал со своим командиром, то сильно боялся за свои казенные штаны и, как оказалось, не зря. Воздушные ямы его из солдата превратили в летающее дерьмо. Вот так то. Ну и я под впечатлением рассказа сижу, жду взлета. Хорошо, думаю, успел в сортирблок наведаться. А сидели мы втроем на заднем сиденье. Меня с краю посадили, чтоб мог сверху на планету 21-го века глядеть. Маленько сердце поекало, когда стали подниматься, а потом и забыл все страхи, когда красота эта неписаная развернулась перед моим жадным взором. Город, где моя Светка проживала, не узнать сверху. Нельзя сказать, что б огромный был, наоборот компактный такой, сразу с птичьего полета его полностью становится видно. Но блестит под нами, как капельки ртути, что иной раз попадают на пол из градусника при разбивании последнего. В общем город остался позади, пролетели мы его. Под нами теперь леса ухоженные появились, дороги переплетаются, по ним крошечные средства передвижения гонят наверно больше 200 километров в час. Но мы то еще быстрей летим. А в воздухе тоже немало таких же, как наш, летательных аппаратов то здесь, то там. Но не сталкиваются, тоже, видно, датчики срабатывают. Сверху кое-где космодромы виднеются с ракетами на старте, локаторы огромные крутятся-вертятся, обсерватории всякие то там, то здесь высятся белыми куполами, вышки, антенны. Ну и небольшие деревеньки попадаются. Там домишки поменьше, чем в городе будут, но уж все деревянное дерьмо снесено давно. Стоят аккуратные из полиэтиленовых, возможно, материалов, домики – красота. Ну, а когда я попривык и расслабился, решил тему бесплатных магазинов продолжить.

– Как же, – говорю, – товарищ Трактир...

– Тартир, извините, моя фамилия, – поправил мой сосед-попутчик и слегка покраснел.

– Ой, прошу пардон. Так как же, господин Тартир, допустим, магазины не опустеют от товара, если, не дай бог, все население ринулось бы покупать какую-нибудь появившуюся в продаже дефицитную, скажем, вещь, ну там белые рубашки нейлоновые японские, допустим, которые гладить и крахмалить не надо или спиннинги какие импортные. А машины-то, батюшки, это что же, пошел и взял «Москвича» или даже «Волгу» без очереди и без денег?

– Понимаю, Федор Тимофеевич, ваши недоразумения. Ну представьте, милейший, что вы сыты так, что не можете даже думать о хлебе насущном, а перед вами стол, заваленный вашими дореполлюционными яствами, и вы знаете, что это не исчезнет никогда, не уменьшится в количестве, и все это есть и будет всегда и везде, куда бы вы ни пошли. Ну, не станете же вы, батенька, запасы в таком случае держать у себя за щекой, или насиловать себя – переедать, если уже и так некуда. Это одна часть вопроса, но есть более важная – это сознание другого, гораздо более высокого, чем дореполлюционное, уровня. Вот как воспитанный новой системой человек рассуждает: в магазине есть полезная вещь, но мне она пригодится может быть только в следующем году, а может и не пригодится. Эту вещь человек, воспитанный реполлюцией, значит, не купит, то есть в нашем случае не возьмет себе. По крайней мере загодя или на всякий пожарный. А ведь у нас сильно развита система временного пользования. Сознательный человек себе лишнего не позволит, а если разочек-два понадобится что-либо, то заберет вещь на временное пользование и вернет обратно на распределительную потреббазу. То есть магазинов, что были при старом режиме, у нас, как таковых, нету. И название-то слух режет. Ну также, например, как вам, скажем, слово трактир, существовавшее до вашей социалистической революции. Другое дело, вещь, которой он пользуется ежедневно, – это пожалуйста, бери и пользуйся. Ну, что касается питания, то вы видели – вопрос решился, таблеток на любой вкус хватит всем. Обратите внимание, что при минимальных количествах используемого вещества у человека поддерживается ощущение сытости, и при этом такой способ питания ни в коей мере не вызывает патологических изменений фигуры. Хотя последнее нам более важно с точки зрения физического здоровья и в целях стирания внешних различий между людьми, нежели в том патологическом смысле, который придавался фенотипу в дореполлюционное время. Должен признаться, определенные условия, специальные ферменты, добавляемые в питательные капсулы, гигиена, массовые занятия спортом и многое другое содержат организм длительное время в состоянии нестарения и постоянности внешнего вида. Фиксируется как бы определенный оптимальный возраст человека, и с этого момента процессы старения резко замедляются. То есть человек остается здоровым и красивым до определенного предела, где-то около 100 лет.

– А я уж думал, что у вас и смерти-то нет. Стариков, действительно, пока не видел ни одного.

– Ну, пришелец вы наш, зачем же сильно преувеличивать наши достижения. Нет, братец, против смерти пока, как говорится, с вилами не попрешь. Этот процесс неизбежен, и, пройдя определенную возрастную черту, старение начинается достаточно быстро, и бороться мы, хоть и пытаемся, но особо и не стараемся. Перенаселение, знаете, дело такое, не приветствуется народом... Люди сами обращаются в соответствующие инстанции за несколько дней до начала процесса старения и своей кончины, так как получают определенные сигналы-импульсы с прибора-индикатора, который выдается всем, кто перешагнул эту границу, скажем после 90 лет. Индикатор прикрепляется вот сюда, под левую ключицу и вживается под кожу, а импульсы постепенно усиливаются и обращают, так сказать, на себя внимание. Хотя, должен сказать, будущее поколение в такой вот неудобной системе нуждаться больше не будет. Коррекция всеобщего програмирова-ния населения уже устранила эту устаревшую методику, и наших детей программируют теперь по-новому. Потребность сдаться в утиль у них возникнет сама собой. Но это, конечно, пока еще им не грозит. Так вот, родственники и близкие будущего покойного, ну и сам, так сказать, главный герой драмы, тотчас обеспечиваются необходимой обработкой психо-неврологической системы с помощью психоиммуноотражателя или при желании более легкими по воздействию желудочно-кишечными препаратами. Ну и всеобщее программирование делает людей сознательными уже загодя. Поэтому родные и близкие легко и спокойно прощаются со стареющим и умирающим, и далее будущий жмурик, как у вас говорят, переводится в специальный летальгический санаторий, где после смерти тело аннулируется, а некоторые важные полума-териальные части мозга в виде сконцентрированных сгустков различных полей используются на благо живущих на этой планете.

Всю эту короткую речь Тир Тартир прочитал мне, не снимая с лица своей спокойной и милой улыбки первого учителя, дающего урок первоклашкам в самый их первый школьный день.

– Спасибо, – говорю, – за подробную оптимистическую информацию. Но у меня вопросов не счесть, а сейчас, как поленом по голове ударило, пока не сообразить, о чем еще расспросить.

– А вы, Федор Тимофеевич, особо не спешите, переваривайте то, что видели и что услышали только что от меня. Нам ведь важно, чтобы ваш рассказ об обществе будущего, то есть нашего настоящего, дошел до жителей вашей дореполлюционной эпохи. Подсказка это, так сказать, ориентация на правильный путь. На вас возложена огромная историческая миссия, космическая, если хотите. Люди будут знать лучше, что их ждет и соответственным образом себя совершенствовать, готовить на этот путь, распространять информацию о грядущем менее развитым обществам – вот так процесс и пойдет в нужном направлении. И очень быстро, кстати. Повторяю, молниеносно. Это, как мы уже говорили, историческая аналогия ядерной цепной реакции, только происходящая в обществе – вот что это значит. И вы сыграете в данном процессе очень важную роль... А что это вы, Даночка, матушка моя, все тихоней да тихоней нынче сидите? Понимаю, понимаю. Непривычно видеть своего любимого супруга и вроде как бы не узнавать его. Да-с. Нам ученым приходится и не на такие эксперименты решаться и терпеть, терпеть... Что ж поделать, наука, прогресс, и хлебушка не надо, так увлекает.

Какой, думаю, хлебушек – пилюли что ли ихние? Ну и я тоже, грешным делом, подумал, а чего это эта дамочка помалкивает так, что я и забыл о ее существовании. Глянул через Тира – командира нашего, что она там кумекает по ту сторону сиденья, а она – на меня перекрестно тоже взглянула, хотя я-то ей как раз ничего насчет претензий каких. Это все этот, начальник ейный, над ней подтрунивает. И тут-то меня дважды будто кипятком ошпарило. Во-первых, только сейчас дошло до меня, что Дана эта – вылитая баба моя – покойница, только доведенная здоровым нынешним образом жизни до совершенства. Ну та, моя, конечно, только по молодости такой была стройной, когда мы, еще до деревни, в городе жили, ходили в парк, где по вечерам духовой оркестр играл, танцевали, прогуливались. Время то, помню, еще до ужасов военных очень уж располагало к повышенным чувствам всяческим, в том числе и романтическим. Ну потом-то она замуж за меня вышла и, как родила, маленько расплылась, что поделаешь. Ну и я опять же отошел от того времени ранимого, успокоился как бы, возраст тоже прошел горячий, казалось бы. А тут, в данный момент, находясь в молодом теле, хоть и чужом, будто все вернулось, да еще с такой удвоенной будто бы силой, что хоть брому проси. А бабу-то эту постреполлюционную я вначале, хоть и понял, что красивая стерва, но не разглядел там в лаборатории по причине нахлынувших впечатлений. Сейчас, конечно, попривык ко всему, что окружало, или просто не воспринимается уже все это – больше, чем чайник вмещает, не нальешь ведь. Или к хорошему, видать, привыкаешь быстро. Вот сижу, лечу и хоть бы хны. А в тюрьму попади – долго бы пришлось приспосабливаться. Ну, а во-вторых, обжег меня еще и взгляд Даны. Ненормально как-то она на меня оказывается поглядывала. Были в ее взглядах и удивление, и испуг, и влечение, и сомнение и уж не знаю, что еще. Хотя, казалось бы, чего она во мне, то есть как бы в своем муже, не видела. Я как-то не по-взрослому разволновался, и вроде бы, к стыду своему, про чудеса 21 века вовсе стал забывать. Сижу и думаю о ней. Что за черт такой, ведь хоть 21-й, хоть 30-й век, а сердцу чего-то, оказывается, другого иной раз хочется. Материя материей, а эти сердечные дела как-то вне физических законов находятся, и ты хоть грудь разрывай на части, а он жрет и жрет, червь невидимый, душу, по нервам ползает. В общем, Павлуша, в этой бане ты еще не парился, может чего не поймешь. А кой-какие места моего описания может тебе лучше пропустить, да потом, когда подрастешь, прочитать. Но ведь это, прости, не только для тебя я делюсь впечатлениями и мыслями, это ж для всего нашего несовершенного общества информация. Короче, мысли мыслями, а время пришло приземляться – Москва показалась. Ну, я тебе скажу, это чудо какое-то. Даже сверху краев не видать. Я, правда и раньше не знал, как выглядит столица с самолета, но, думаю, за 45 лет стала в два раза обширней. Домов высотных – где уж там Нью-Йорку этому грязному. Хотя, конечно, на том континенте я не был, но пишут, что очень уж грязно в их западных столицах, вонь сплошная. Но дома там, правда, тоже высоченные строят.

Тир объяснил, что основные исторические объекты в центральной части города не снесены, Кремль мне сверху показал и Большой театр. Малого я, правда, не разглядел, может смели бульдозером, а может в связи с более мелкими размерами здания не видать его отсюда из таксолета. Действительно, в центре вроде дома встречаются знакомые по моей эпохе. Но вокруг – это как водоросли какие, так вот переплетаются все эти серебристые и зеркальные строения. Я таких архитектурных форм своими куриными мозгами не мог бы даже по сильной пьяне представить, хотя «Технику молодежи» выписываю и книжки «Эврика» многие читал, брал в библиотеке. Там о будущем много чего пишут, и картинки попадаются, как оно в 21 веке будет-то. Ну и фантастику почитываю периодически. Вроде в этом отношении грамотный.

Так вот, значит, продолжаю. Транспорту, смотрю, в столице всякого – и внизу, и сверху: ползет, бежит, едет, летит. Тир говорит, что под землей, считай, вторая Москва находится. Зайдем, говорит, если успеем. Но нам, мол, срочно на другой конец города к учебному космодрому, откуда небольшая ракета отправляется с группой школьников сегодня же вечером в космос. Та прямо и сказал, а я все равно не мог до конца понять, на что подписываюсь. Как это – раз и на Лун7у, а мне хоть бы что. Правда подумалось, ведь я ж подготовку не прошел и все такое прочее. А Тир Тартирыч этот, когда я намекнул, мне опять свою улыбочку скорчил:

– Ну миленький вы мой, Федор Тимофеевич, Белка-Стрелка вы наша, какая ж подготовка. Не волнуйтесь, не прошлый же век на этом белом свете. Да вы особо ничего и не почувствуете. День сегодняшний, ночь грядущая, подремлете, а утром попылите по лунным дорожкам, гулять будете по кратерам, на горки лазить, лунными камушками бросаться – волновать Море Спокойствия. Дана вас будет развлекать всю дорогу. Правда, Даночка? А я, ваш покорный слуга, должен на время полета расстаться с вами, родные вы мои, тотчас как прибудем на место. Дела, знаете, в Кремле. Наука не дает отвлекаться. Но мы вернемся еще к нашим баранам, как только вы сами возвратитесь. Да вы Дану-то нашу разговорите. Она вам много чего расскажет. Она для нашей с вами встречи получила соответствующую подготовку.

– А кто-ж, – задаю последний вопрос, – у власти нынче, или из Кремля теперь за ненадобностью научно-исследовательский институт какой сделали?

– Видите ли, заинька вы мой, отчасти есть правда в ваших предположениях. Нет у нас конкретного вождя, как вы говорите. Под Кремлем действительно существует одно такое подземное заведение, где находится гигантский биокибернетический центр управления – Главная Организационно-Вычислительная Машина Общества. Сокращенно – ГОВМО. Это устройство сочетает в себе биоэнергетические материальные структуры и поля, выращенные из тканей головного мозга товарищей Владимира Ильича Ленина и Карла нашего, понимаете, Маркса, соединенные с кибернетическими, созданными учеными, исскуственными системами памяти и интеллекта. Короче, супер-ЭВМ, как раньше модно было говорить. Размер машины – 18 зданий типа Мавзолей.

– Ого! А он самый-то не пустой уже случайно? В смысле – Мавзолей. Покоится ли до сих пор в нем вождь нашей революции?

– Ну, обижаете, Федор вы наш Неверующий. А как же иначе? И не только он. Нынче основатель вашего советского государства не страдает от одиночества, как это было в течение некоторого времени в начале 60-х годов прошлого века. Теперича рядышком с ним бальзамированный Никита Сергеевич Хрущев соседствует, первый автор программы построения коммунизма, ну и еще, должен вам доложить, один вождь почивает, о котором, к сожалению, Вам, Федор Тимофеевич, знать не желательно. Ах, вы, наверно, скажете, что мол про Никиту Сергеевича заикнулся, а про другого молчу. Ну, вы же понимаете, это ваш вождь, вы его знаете, но, наверно, и так догадываетесь, что не мог бы он дожить до коммунизма, пожилой ведь был человек. А вот дату его кончины я вам не скажу, и не уговаривайте. Ну и обо всем остальном, что связано с развитием власти того предреполлюционного периода, придется умолчать. Имею ввиду, конечно, его самого – преемника Никиты Сергеевича. Мы также будем оберегать вас от щекотливых тем, связанных с судьбой ваших знакомых, родственников, родных. Иных уж нет, а кое-кто все еще среди нас, трудится на благо общества, но как складывается судьба того или иного, мы не можем вас ознакомить, тем более организовать какую-либо встречу. Ну и о вас самом, о вашей судьбе, спаситель вы наш, придется темы разговоров отложить. Круг общения с ныне, так сказать, живущими будет, простите, у вас весьма ограничен, да и вас самого, прошу, избегать лишних и случайных контактов с кем-либо, в том числе и во время полета. К сожалению официальной гласной информации в связи с экспериментом мы не можем дать пока народу, а только после того, как вы покинете наш мир, извините за эту двусмысленность невинную.

– Ах, да, – говорю, – точно, ведь и про вино и водку надо было еще спросить. Есть ли у вас...

– Нет, Федор Тимофеевич, и нет. Не пьем-с. И таблеточек таких давно не делаем-с. Нет, знаете ли, у народа необходимости закрывать зеленой этой змеиной чешуей глаза на сей прекрасный мир. Это ведь еще Карл Маркс, царство ему небесное, предсказал, глядя на обездоленных рабочих, что в будущем такая потребность у них отпадет. Ну помилуйте, было бы от чего прятаться. Представьте, почемучка вы моя ненасытная, нет нынче причин уходить временно из этого мира в болезненное сие состояние. Зачем же, наше вы ваше сиятельство, пить горькую и не видеть этого мира таким, какой он есть? Ведь наоборот, хочется смотреть трезвыми и прозрачными, широко раскрытыми глазами на достижения, на успехи, на хороших, окружающих тебя, людей, радоваться. Нет таких проблем, чтобы голову свою в песок зарывать и прятаться от них. И опять же вред здоровью – да разве станет кто-нибудь сам себя по башке лупить лаптем этим и мучиться так, как раньше-то до реполлюции. Ну что мне вам объяснять, знаете вы все. О, вот и приехали...

На огромной площади космодрома в разных точках высились белые ракеты – и высоченные, и более мелких размеров. Два космических аппарата, где-то там далеко, один за другим отправились в полет на моих глазах. Огромные локаторы и здания, похожие на планетарии, вышки и антенны находились в основном в той части космодрома, куда мы только что приземлились. Перед нашим полетом зашли в главное здание космодрома, получили от дежурного робота таблетки, чтобы подкрепиться перед полетом. Я выбрал себе салатик столичный, соляночку, на второе любимые биточки с макаронами и с подливкой, ну и компот, конечно. Сели за столик, принялись за таблетки. Вроде до еды как-то непривычно не видеть тарелки со жратвой, ну и опять же запахи, пережевывание – все это, родное и знакомое, напрочь отсутствовало. Но как принял пилюльки эти – все, вроде сыт. Будто даже вспоминается, как только что видел, нюхал и ощущал горячую пищу во рту. Вот какая техника. Сходил по малой нужде. Тут опять придется остановиться, описать особенности. В лаборатории тогда я как определенным образом повернулся к унитазу, так он соответственно и отреагировал на мои потребности – створки раскрылись. А сейчас я приготовился туда в унитаз ихний сделать малую свою физиологию и повернулся, как говорится, к избушке передом, к лесу задом. Ан нет, лепестки вдруг захлопнулись, а вместо них выдвигается из стены на нужном уровне писуар не писуар, а в общем какая-то саксофоноподобная золотая емкость и удобно так останавливается наготове, чтоб принять продукт жизнедеятельности. Я дело свое сделал, а под конец, как мне показалось, эта штука произвела местную ионную обработку моего хозяйства – облачко такое розовое вдруг появилось, ну и проделало эту функцию. Это ж на тебе, думаю, инопланетяне чертовы, ексель моксель, гигиенисты проклятые. Вот бы врачихе Регине Матвеевне из районной санэпидемстанции всю эту профилактику показать. Выхожу из сортир-бокса в предбанник, там робот, не знаю как звать, со скафандром стоит, поджидает меня. И еще какой-то препарат сует мне упорно. Как потом объяснили мне – чтобы на время полета не мучить себя физиологическими потребностями типа пожрать, сходить и прочее. Ну я таблетки проглотил, не почувствовав особо ничего, все напялил на себя, шлем прозрачный – под мышку и выхожу в коридор. Там Дана моя ненаглядная уже разодетая в такие же, как у меня, доспехи, и Тир (в штатском), провожающий нас, ждут.

– Ну-с, сердечный мой, слетайте, воспользуйтесь оказией. А то попасть к нам и не побывать на Луне, это уж, право, как в баню сходить и в парилке не попариться или, скажем, в Париже оказаться и на Эйфелеву башню не сходить поглазеть. Шучу, это все ваши древние причуды и привычки. Нам отсюда, из 21 века, эти ненужные забавы, считайте, как все-равно вам, наверно, всякие глупости позапрошлого века. Ну, скажем, крепостные крестьянки помещику пятки после бани щекочут вместо какого-нибудь более полезного дела. Ведь правда же, вас, жителя 20 века, такое удивляет?

– Да, маленько коробит, хотя и в наше время глупостей и бескультурья тоже хоть отбавляй. Кому-то подсолнухи грызть и плеваться, даже, например, в общественном транспорте, – норма, а кому и еще чего похуже – песни, например, матерые распевают на глазах общественности, прямо на улицах и в парках. Молодежь особенно иной раз невоспитанная попадается, безобразничает. Даже у нас в деревне.

– Ой, неужели это все было и ведь совсем недавно. Кошмар, дикость... Да-с... Ну что же, как говорится, бонсуар и оревуар. До встречи. Я вас оставляю. До свидания и вы, Даночка, молчаливая наша принцесса.

В огромном зале, напичканном телевизорами, светящимися космическими картами и украшенном всяческими абстрактными и конкретными картинами, портретами космонавтов и известных мне, а также неизвестных вождей, было сравнительно многолюдно, и я бы сказал еще – многороботно (это я так – с юмором, сам придумал). Но на хаос, то что я видел, не было похоже, все живое и электронное двигалось как единый механизм. Некоторые присутствующие были одеты в гражданское – обычные серебристо-белые комбинезоны, другие – в такие же, как у нас сейчас с Даной космические одеяния. Тир быстро смешался с толпой и исчез. Возникла пауза. Дана посмотрела на меня и быстро опустила глаза. Что-то затрепетало видно в ней, но она быстро взяла себя в руки и попыталась еще раз взглянуть мне в лицо и даже улыбнулась. У меня же внутри от этой улыбки все поплыло, и страшно и сладко стало мне, простому деревенскому учителю, которому и ждать-то вроде бы от жизни больше нечего. Еще бы – снова оказаться вдруг молодым, красивым, сильным и здоровым, рядом один на один с женщиной, о которой будто запрещено было даже мечтать. Странно было видеть и чувствовать в ней ту же внутреннюю борьбу сомнений и желаний, каким-то образом связанную с моим присутствием. Может, думаю, она по мужу скучает или боится, как он там заспиртованный в банке себя чувствует. Но она выдержала эту паузу, и, будто испугавшаяся улитка, юркнула в свой спиралевидный бункер. Однако свои рожки успела показать. Думаю, что делать? И ведь не убежишь. Куда? Кого я тут знаю?

– Ну что-ж, Федор Тимофеевич. Моя очередь просвещать вас настала. Да вот, боюсь, вы больше меня может быть о жизни всего знаете, и плохое тоже. А нам, видите... Простите, о чем же это вдруг я... Будто сама не своя. Другое мне нужно было вам сказать. Ладно. Пойдемте тогда, потом обо всем. Вон там нас ждут.

Как мог, я старался не покраснеть и сделать лицо свое трезвым, а то был действительно, будто после стакана самогонки, ноги даже подкосились – так вот Дана вдруг на меня подействовала. Чувствую, затягивает меня в нежелательном направлении, как в болото. Но я покорно поплелся за ней на другой конец огромного зала к группе детей подросткового возраста во главе с преподавателем, ожидающих вызова занять места на космическом судне. Как говорится, за ней готов был отправиться и дальше, хоть куда, хоть на Луну. Собственно туда и предстояло лететь. Приветливый преподаватель, легонько ударив себя в грудь и сказав нараспев приветствие «вечер», представился как учитель астрономической географии Дым Баржо. Ну, думаю, может это вообще Америка какая-то – Тартары всякие и Боржоми. Он быстро переговорил с Даной (а я молчу – мне нельзя) и повернулся обратно к ребятам. Дети, в отличие от взрослых, были, как дети. Но в отличии от наших детей, хоть и шумными слегка были, но не шалили, вели более умные разговоры, например, про историю освоения Луны, Марса и Венеры, называли имена первых советских космонавтов, высадившихся на этих планетах. Но я, к сожалению, в таком хоре голосов ни дат, ни имен толком не разобрал, поскольку на всякий случай стоял в сторонке. Наконец, учитель Дым Баржо попросил тишины и коротко сообщил о программе однодневного посещения спутника, которую он только что получил:

– На обратную сторону, ребята, к всеобщему нашему сожалению, попасть не удастся в связи с нехваткой на это времени. Поэтому, увы, мы лишены возможности изучения и кратера Гагарин, и Аполлон, и других интереснейших мест невидимой части спутника, которые я обещал вам показать. Печально, но ничего не поделаешь. На видимой стороне разрешено посетить Море Спокойствия, где оно соединяется с Морем Нектара и Морем Изобилия, затем Море Ясности, ну и ту часть материка, что вблизи него, то есть прибрежные, так сказать, места. Следующим по плану нам надлежит побывать в одном занимательном месте, где узкая полоска Моря Холода переходит в Залив Росы, ну и, конечно, в первую очередь мы увидим Океан Бурь, на окраине которого вблизи экватора, как раз на дне кратера Гримальди, и находится наша главная лунная база. Именно в это место должен прилуниться наш старенький космолет, а оттуда мы и отправимся на экскурсию. Поднимите, ребята, руки, кто из вас уже был на Луне, может быть с родителями когда-нибудь? Надо же, ни одного. Ну что-ж, тем более интересно будет получить знания прямо на месте, а не по эвеэмбуку.

Вскоре откуда-то из скрытого динамика, который, между прочим, беспрерывно сообщал непонятные сведения, а также объявлял о посадке и прибытии кораблей, донеслось опять же что-то неопределенное, код что ли какой передали. Но учитель, видимо, понял, что это имеет отношение к нашей группе, засуетился и пригласил всех следовать за ним. Дана старалась не глядеть на меня. Пока мы лишь перебрасывались незначительными фразами. Доведя нас до какой-то платформы, где стояло нечто вроде маленького поезда – несколько прозрачных вагончиков, соединенных друг с другом, Баржо пригласил занять в них места. В переднем вагончике, как я понял, никакого места для двигателя, ни проводов сверху над нами, ничего, и даже машинист отсутствовал. Но как-то состав двигался, возможно движимый подземной какой-нибудь системой, вроде магнитной невидимой дорожки. Колес тоже не было, только воздушные подушки. Перед тем, как усесться, пришлось на голову напялить прозрачный колпак, который герметически укреплялся где-то ниже шеи. То есть заранее приготовились, до прибытия на корабль. Я было испугался, откуда же кислород и как разговаривать, если спросить чего надо. Но вдруг тихий голос Даны послышался внутри этой стеклянной банки:

– Федор Тимофеевич, Федор Тимофеевич. Если вы хотите общаться со мной, скажите всегда дважды «Дана, Дана» и тогда мы с вами будем на связи. Вы можете также пристально смотреть в мою сторону, и наша обоюдная связь включится автоматически. С другими вы можете общаться так же, но помните, что этого все-таки не рекомендуется делать зря. Если я вне поля вашего зрения, то думайте все время про меня и связь тотчас появится. Это, конечно, устаревшие модели скафандров, как и с ними связанная система связи. Но наше сегодняшнее путешествие не рабочее и не научное, поэтому не требует особого снаряжения.

Я, конечно, грешным делом, подумал, что со связью проблем точно не будет. Хочешь не хочешь, задумаешься. Вокруг Даны все мои мысли в данный момент только и витали. Стал я даже ребят пересчитывать, сколько их было в вагоне, чтобы отвлечься, а сколько насчитал не помню, не имело это особого значения.

Итак, подвез нас этот поезд к металлическому сооружению с наружным лифтом, который был как бы нанизан на высокий столб и покоился в его основании. Точно как детская пирамидка, только с одним единственным нижним колесиком. А где-то высоко виднелась верхняя часть ракеты, остального же из-за окружающих ее металлических конструкций и платформы пока не было видно. Размером космолет был, думаю, с ТУ-104, а может и чуть меньше. Я ведь вблизи больших самолетов не видел, только предполагаю. Но понял, должны мы поместиться все. Лифт в два этапа поднял всю компанию наверх. Перед тем, как перейти из лифта в ракету, я оглянулся и сквозь прозрачное окно кабины этой с высоты увидел еще раз во весь фронт видневшуюся за горизонтом Москву – раскинутую в ширь зубчатую, словно пила, полосу видневшихся серебристых строений. Через люк мы вошли в нижний салон, то есть это были как бы сени, в которых нас встретили две тети приятной, но уже привычной спортивной наружности. Наверху, на потолке, виднелось два отверстия: из одного сиденья спускались к нам вниз, на несколько секунд останавливались, чтобы пассажир успел занять свое место, затем цепь продолжалась двигаться обратно вверх, но уже в другое отверстие. Одновременно из первой дыры спускалось следующее свободное кресло. Чем-то это мне напомнило чертово колесо, что у нас в областном центре в парке установлено, когда я был там со Светланкой в середине 50-х. В общем такой конвейер получается. В салоне, пока мы стояли на земле, сиденья располагались как бы друг над другом, будто бы висели. Потом уже, как я во время полета пронаблюдал, они меняли постепенно положение и все становилось похожим на салон самолета, каким я его в кино-журнале видел и на картинках. Ну, естественно, иллюминаторы по бокам. Сиденья располагались в отличие от самолета в один ряд. Каждый мог наблюдать, что происходит за бортом, из иллюминатора. Я попробовал приподняться, но каким-то магнитом был, оказывается, прикован к креслу, чтобы, видно, не выпал из него во время старта. Сердце мое колотилось, паника какая-то начиналась, дрожь в теле и сдвинуться, видишь ли, с места уже нельзя, то есть сбежать от греха подальше. Казалось бы, слава богу, не на нашем гробу с крыльями над горящим в огне Берлином мне предстоит лететь, как это довелось учителю географии Георгию Захарычу испытать в 1945 году. Но ведь и не такси это летучее какое-нибудь с антигравитацией, а ракета, причем настоящая, хоть и, говорят, старенькая. Вот только сейчас до меня это дошло: в космос лечу! Еще дальше – на Луну! Ну, думаю, попал. Караул, что ли, закричать, чтоб ссадили. Но тут вдруг слышу знакомый голос и такой спокойный, будто сидим мы в кинотеатре, индийский фильм «Цветок в пыли» пришли смотреть или даже смешное «Полосатый рейс», к примеру.

– Федор Тимофеевич. Федор Тимофеевич. Я сижу тут рядом, мое место прямо под вами. Старт через несколько минут. Но не беспокойтесь, нет причин. Я чувствую, как вы волнуетесь.

– Нет, Дана, уже успокоился. Сразу, как только ваш голос услышал. Что мне теперь старт и финиш, я уже взлетел.

– Куда ж это вы взлетели, оставайтесь с нами.

– А я с вами, – говорю, – уже взлетел, а куда лечу – не знаю. Есть в конце туннеля развилка, как в метро, один ведет влево, другой вправо, не знаю, что выбрать.

– О чем это вы, Федор Тимофеевич, я вас не понимаю?

– Ах, Дана, Дана... Не обращайте на мою болтовню внимания, а вот лучше давайте, вы будете называть меня просто Федей, а не по имени-отчеству. Так проще и быстрее меня спасти можно, если я на Луне потеряюсь, или кто-нибудь из нас в кратер упадет. А может быть на дне его капкан. Вот страшно-то будет, если нога застрянет. А если вы будете дважды меня вызывать по имени-отчеству, сколько времени пропадет.

– Хорошо, хорошо. Федор... Федя. Очень приятно, Федя. Только, если с вами что случится, я ведь могу о вас просто подумать, и вы будете сразу на связи, я же вам объясняла.

– Со связью понятно, но мне просто так хочется.

– Хорошо, договорились. Федя, Федя, Федя, Федя... Ну все, я уже привыкла.

И она вдруг засмеялась. А я понял, что все время сомневался, умеют ли эти инопланетяне, как мы, ну смеяться без причины или от глупости какой, дурить, водой брызгать друг на друга где-нибудь на речке, за нос или за косу хватать приятеля или подругу, прыгать с крыши в снег или в сено. Боже ж ты мой, как вдруг захотелось мне на сеновал завалиться, в душистые сухие травы. А еще лучше... с ней, с ней, с ней, с Даной. Почему я ее не вижу? Как жаль, что сиденья не рядом. Слава богу, услышал я этот смех, хотел его услышать, только не признавался себе в этом, боялся, другое что-то услышу. Так моя смеялась, именно так. Тогда... И эта...

Пока я об этом размышлял, Дана, конечно, была на связи. Она молчала, но я будто чувствовал ее дыхание.

Вдруг навалилась тяжесть, что-то зашумело, задымило по ту сторону иллюминатора – мы взлетали. Ну, чувствую, не такие уж и приятные ощущения. Маленько сдавило меня всего, но потом быстро как-то полегчало. И не затошнило вовсе. Все, думаю, перегрузку прошел, теперь спокойно жди остальных событий. В душе я перекрестился на всякий случай. В иллюминаторе был голубой свет, но уже ничего не мелькало. Крышу облаков уж давно, видно, продырявили. Я опять стал думать о Дане, и ее голос не замедлил появиться в шлеме моего скафандра. Стало как-то неудобно. С одной стороны хорошо, что можно пообщаться, желал я даже этого, а с другой – вот тебе раз, а если я про кого-нибудь хочу подумать, но только так, чтоб без всяких там подключений к моей рации.

Дана объяснила, что во время полета нужно спать. Для этого в районе затылка возникает небольшая подушечка, прямо в шлеме где-то сзади, только нужно нажать специальную кнопочку на уровне правой ключицы, чуть ниже прозрачного купола. На малых межпланетных кораблях и на коротких, как до Луны, рейсах не принято отцепляться от кресла и парить в невесомости. Не рекомендуется также снимать шлема. Сон придет в считание минуты – так запрограммировано действие препарата, который мне выдал тот робот, которого я не знал ни по имени, ни по батюшке. Может какой Кибер 37 или вообще дядя Володя. Потом Дана пропала, и я попытался думать о чем-то другом. К этому времени кресла в салоне изменили свое положение с вертикального на горизонтальное и все вроде стало как у людей, летящих в самолете, например из Ленинграда во Владивосток. Правда другая сторона коридора здесь была отделена от меня полупрозрачной стенкой. Там сидел школьник – этого я видел маленько. Больше никого из соседей я видеть как следует не мог. Ну и стюардессы не ходили взад-вперед, как это, я знаю, принято в самолетах. Туда, в Аэрофлот, говорят, самых красивых и худых девок берут, в основном городских, я думаю. Подражают западу. Наверно, потому что иностранцев возят часто. А нашим-то все равно. Из-за прикованности к креслу, я стал вроде бы как инвалидом – не мог толком повернуться назад, чтобы увидеть Дану. В общем, только шеей и руками мог владеть. Вдруг чувствую, что теперь Дана обо мне упорно думает. У меня аж сердце замерло.

– Дана! – говорю, – Вы чего это спать не ложитесь? Может я как-нибудь мешаю вам сосредоточиться? Или о муже, небось, думаете? Взгляд у вас какой-то странный был весь день, как будто волнуетесь о чем. Может случилась неприятность? Да вы не стесняйтесь, расскажите, а я может насоветую чего-нибудь. У меня старухи всегда совета спрашивают... И молодые тоже, бывает. – спохватился я тут же, но Дана на старух не обратила внимания.

– Ой, Федя, извините, я мешаю. Да, я, конечно, думала о вас. Как бы иначе вы могли знать об этом. И о муже перед этим тоже думала. Какие вы разные, странно просто. Вы ведь, Федя, правы... У нас, видите ли, редко приходится волноваться. От ненужных стрессов мы защищены. Человек, который слишком волнуется или переживает, кто знает, может быть нежелательное для нашего общества явление. Такого не должно быть. Это мешает. А у меня внутри вдруг появилась что-то похожее на тревогу. Как-то неспокойно на душе. Не должно быть этого. И вообще, все, что происходит сейчас, с чем я столкнулась, начинает вызывать во мне новые ощущения. А может быть просыпаются старые, забытые. Что-то перестало быть на своем месте, сошло с пути. Так мне по крайней мере теперь кажется. Будто заболела я, что ли. А ведь это у нас невозможно.

– Заразу я что ли какую принес или антисоветчиком вам кажусь, в вашем-то совершенном коммунистическом обществе? Это, пожалуй, верно, так я небось и выгляжу, как шпион или интервент какой.

– Ну что вы, Федя. Какую ж вы опасность можете принести один всему нашему обществу? Вы пришли, и вы, возможно, уйдете вскоре... Хотя... Нет, пожалуй, дело не в вас. Наверно проблема все-таки во мне. Странно почему-то я реагирую на ваше присутствие, вот и все. Ведь на Тире, по-моему, ваше появление никак не сказывается. По крайней мере пока...

– Догадываюсь. Так уж, наверно, и мне было бы непросто с каким-нибудь помещиком-эксплуататором из дореволюционного прошлого разговаривать. Глядишь, и я бы сам захотел сбежать, вернуться к нормальным людям нашего социалистического общества.

– Нет, нет, Федя. Я совсем не это хотела сказать. Как раз ваше появление хоть и повлияло на меня таким вот удивительным образом, но нельзя сказать, что плохо. Просто, глядя на своего «другого» мужа, я вдруг почувствовала, как раз наоборот, некое непреодолимое желание оказаться именно в таком времени, которое несовершенно, непредсказуемо, со всеми его шероховатостями, бедами и радостями одновременно. Моя душа почувствовала некую пустоту и желание заполнить ее всем тем, чего она была лишена. Что-то есть в крови, затоптанное и забытое, но, видимо, не уничтоженное. Вроде бы ничего не произошло, но встреча с вами разбудила во мне это нечто. Хотя нельзя было бы вообще говорить с вами на эти темы, но вы задали вопрос, а я еще не научилась оставлять вопросы без ответов, тем более хитрить и обманывать. Что же мне делать, если я свалилась в этот кратер, и мысли мои попали-таки в тиски капкана. Вот почему я и думаю о вас, будто помощи прошу.

– Ну, голубушка, – удивляюсь я ее неожиданной откровенности и пытаюсь на всякий случай сменить тему, – нам бы ваши беды. Хотя, конечно, согласен, многого из нашей жизни ваше общество начисто лишено. Мы ведь как-то больше радуемся, хотя и по-другому. Больше все от бедноты и простоты нашей. Нам в район съездить, в магазине очередь выстоять, чего-нибудь купить, хлеба или чайничек какой-нибудь с цветочком, – уже радость, полное, можно сказать, удовлетворение. С хлебом вот перебои как раз сейчас начинаются. На кукурузу ориентируемся. То есть не сейчас, а тогда... Ну ладно, вы поняли. А уж у вас при коммунизме, точно, чему бы это радоваться. Все улыбаются, но опять же не радуются. Правда и не плачут. Все хорошее, вроде, есть. А худого ничего нет. Как же так получается-то? В результате выходит, не все и у вас что ли гладко, раз народ не веселится по-настоящему? Да, что-то не то... Видел я и танцы и игры, но в них наука какая-то, что ли. Задачи они через это решают, учатся. Как же это возможно? И дурака, что ли, нельзя повалять, без науки порезвиться? И вообще спрашивается, коммунизм это – ваше хваленое светлое будущее, или другое какое общество? С материальной точки зрения – да, похоже. А человеческий фактор... Ну, ладно, коль вам всем так нравится... Объясните-ка лучше, как это у вас так быстро получилось – раз и все по-другому, люди особенно... Вот видите, опять я туда же...

– Что ж тут, Федя, сомневаться. Конечно это коммунизм. Подумайте только... Ведь для построения коммунизма необходимым условием является равенство всех, равные условия и возможности – вот и все. Чтобы все были... ну как можно более одинаковыми, что ли, причем даже внешне. Построение такой системы невозможно, если какие-то личности видят жизнь по-другому, имеют другие точки зрения и отстаивают их, а тем более, если иных точек зрения тысячи. Только равномыслящие люди способны построить идеальное общество. Люди всегда рождались разными – и умными, и глупыми, сильными и слабыми, жадными и добрыми, стремящимися к власти и желающими оставаться рабами. Одни болели и старились, другие оставались здоровыми и не старели так быстро. Одним природа дала красоту и стройное тело, другим – увечья, лишний вес и незавидную внешность. Иные получали много и были сыты, другие сидели без средств существования, пищи и одежды. Я ведь, Федя, могу еще тысячи различий привести вам в пример. Изоляция инакомыслящих, попытка уравнять всех через страх, идеологическую работу и так называемое воспитание нового человека ни к чему хорошему не привели, не сделали общество однородным, готовым к коммунизму. Только теперь, все эти различия удалось стереть благодаря резкому научно-техническому прогрессу, освоению бесконечной солнечной энергии, изобилию производства, развитию медицины, образования, и, главное, с помощью новой системы всеобщего и обязательного мутационного программирования населения, ну и многим другим факторам, устраняющим любую неоднородность во всех сферах общественной жизни от материальной до умственно-психической и духовной. Вы видите результаты, возможно они вас ошеломляют. Так что все признаки коммунистического общества налицо.

– Ну так радовались бы, а вы почему-то все это рассказываете мне таким неуверенным голосом.

– Видите, вы заметили. – Дана резко оставила возвышенные агитаторские интонации и даже вздохнула. – Вот я и думаю, волнуюсь и пытаюсь вам сказать, что сама-то я почему-то стала изменяться в обратном направлении. Откуда то появилась неуверенность. Будто-бы начинаю понимать и ощущать то, что мне не нужно знать и понимать. А это нечто в течение прошедшего дня вдруг во мне стало появляться и расти. И, как видно, связано с вашим приходом в наш мир. Вот вы сейчас про радость стали говорить, а во мне еще больше чего-то проснулось. Странно. Наверное потому, что я единственный человек на планете – женщина, которой довелось своего мужа увидеть другим, абсолютно не таким, каким он должен быть, то есть никак не выделяющимся на фоне ровной нашей системы. Не важно – хорошим или плохим, но, главное, совершенно иным. Может быть это-то и стало причиной, запустило во мне самой какой-то спящий механизм? Так я думаю. И произошло все как-то слишком уж быстро и незаметно. Но этого нельзя допустить... Ведь я начинаю чувствовать себя иначе, чем изначально запрограммирована. Я привыкла быть такой, как муж, а муж таким, как я, и мы оба – как все остальные. А теперь вы как бы тот же мой муж, я вас вижу, с вами общаюсь, но... Произошла незапланированная обратная мутация, неизвестная нашему обществу болезнь, что ли. Если бы мы остались на Земле, я, пожалуй, в ближайшие несколько часов не выдержала бы и, может быть, побежала бы на перепрограммирование, отстранилась бы от... Не знаю, понимаете ли, о чем я...

– Вроде бы начинаю понимать. Таким равнодушным истуканом с улыбочкой станешь и без всякого вашего программирования, когда сочувствовать не кому, себя или чужого ни пожалеть, ни поволноваться. Ни горя, ни счастья рядом с собой не видишь... Сбил я вас, Дана, видно, с равновесия, извиняйте. Ну а что же мне-то самому теперь делать? Может какого-нибудь другого инструктора попросить сразу по возвращению, и вас от меня освободить?

А она вдруг резко как-то, встрепенулась там где-то сзади:

– Нет уж, Федя, поздно. У меня вакуум в душе открылся. Я хочу познать, ощутить, попробовать на вкус, испытать другую жизнь, боль, радость – иную, не такую, что нам дана. Только вот, что дальше, не знаю... Ведь так нельзя. Тир чего-то не учел в эксперименте. Еще неизвестно, как он сам отреагирует на контакт с вами. Но мне суждено это испытать первой. Если бы центр знал, то устроилось бы все по-другому, и не было бы меня здесь рядом с вами, Федя. И вообще, боюсь, вас не допустили бы сюда, к нам. Скажите... Хотя нет, не отвечайте, сейчас мы уснем. Потом, потом...

И действительно, я и не заметил, как быстро стал отключаться. Последнее, что я успел заметить, это край голубой планеты в окошке иллюминатора. Кажется это была Африка.

Как прилунялись – проспал, не помню. Глаза открылись только тогда, когда почувствовал легкое сотрясение, сбившее сонное мое пребывание. Сладкий это был сон. То ли я с моей покойницей, то ли с Даной идем вдоль берега реки рядышком, головы чуть склонив – ее тянет к моей, мою – к ее. Естественно никаких комбинезонов серебристо-белых – платьице дешевое, но пестрое и красивое на ней, будто флаг развевается на ветру. И я в чем-то простом, штатском. Тучи сгущаются над нами, а мы и знать не знаем, не замечаем и не хотим глядеть вверх, что там над нами творится. Как вдруг ливень сверху ударил, а может и град. А тут как раз сети висят, бочки какие-то валяются, чешуя рыбья вокруг, и лодка перевернутая покоится прямо у берега, может латать дыры кто собирался. Мы со смехом под лодку, приподняв край ее, мокрые оба. А когда в безопасности оказались в таком темном и узеньком пространстве, вдруг смеяться перестали, страшно отчего-то стало, будто в одной постели оказались без всяких на то предварительных долгих ухаживаний, признаний в любви, поцелуев и всего прочего. Уж больно быстро и неожиданно. А ведь раньше, до войны, таких скоростей, как нынче, у молодых отродясь не было. Гуляли долго, ухаживали, пальцем боялись дотронуться, а уж в щеку чмокнешь – и у того и у другого сердце забьется, как птица в клетке. А чем кончился бы сон – только догадывайся. Не пришлось досмотреть эту земную поэзию в связи с прилунением. Может ничем и не должно было кончиться. Прошло, думаю, все уже давным давно. Зачем нам старикам такое снится? Хотя какой я нынче старик?

Однако ведь я на Луне, и надо было себя настраивать на лунную тему. Как же ты, голова дубовая, не можешь понять, куда ты попал, – думаю. Но в иллюминаторе пока мало что было видно. Мы уже стояли, находились на территории лунной базы – вокруг высились какие-то белые и прозрачные строения, купола. В одном, вижу в огромное окно, были растения, видимо оранжерея. Вроде луна, а как-то светло было, хоть и желтоватый неестественный свет виднелся за иллюминатором. Положение космоплана было опять вертикальным, и мы снова висели на чертовом этом колесе. Стали дожидаться, когда ж цепь сдвинется с места и сиденья поползут на выход друг за другом – наша сторона должна идти сначала вверх, потом на противоположную половину, а уж затем только вниз в задний проход и через него в предбанник. Наконец, движение началось.

Мы с Даной договорились за школьниками особо не гоняться, больше сами по себе бродить по пыльным тропинкам. У нас был целый день впереди. Ни есть, ни пить с утра не хотелось и, как я уже писал, в посещении сортирбокса тоже надобности не было. Удивительное решение проблемы. А то не знаешь, как тут быть, если что, тем более все время находясь с женщиной рядом, да еще и в скафандре. И вообще, представь, сказать ей, мол, я щас, зайти за кратер и... Нет, так же нельзя в космосе. Мы и в нашей-то жизни по молодости с девушками на такое не решались, терпели, как могли. Слава богу женский пол пивом не интересуется. Но это может я такой застенчивый, ты ведь, Паша, меня знаешь.

На выходе с нас сняли маленькие кислородные подушки и подвесили на пояс другие, большего размера. И, короче, наступил, наконец, момент, когда моя нога коснулась поверхности Луны, нашего ночного спутника. Правда, это была пока не пыль, а дорожка, накрытая прозрачным коридором, по которой мы прошли в помещение лунной станции. Уже в этом стеклянном туннеле я понял, что не могу нормально идти, а как-то плавно подскакиваю, будто в воде нахожусь, но не в таком, конечно, сжатии. Легкость небывалая – странная и приятная. Внутри станции можно было на время снять шлемы. И ходить там было гораздо легче, не было необходимости подпрыгивать, хотя и хотелось поскорей продолжить это занятие. В помещениях же было, видимо, создано дополнительное искусственное притяжение. Вокруг приборы и машины, экраны большущих телевизоров, наверное видиофонов, цветные провода, большие и малые ЭВМ с движущимися бумажными лентами, как в телеграфе, лампочки, приборы, индикаторы. И музыка, помню, звучала откуда-то с потолка – электронная, спокойная такая и тихая, как эхо. Роботы стояли наготове в уголках, а иные вкалывали с утра пораньше, что-то таскали. Людей было десятка полтора за работой у приборов, остальные появлялись и пропадали, и все были заняты делами. Лица, равно как и на Земле, у всех одинаково приветливые, чуть улыбающиеся. К нашей группе подходили какие-то сотрудники станции, разговаривали с учителем Баржо, и, как я понял из разговора, выделили на всю группу летающий вездеход «Туман-7». Оказалось, что одному не хватило бы в нем места. Дана спросила, хочу ли я отправиться с группой, а она может остаться. Но я категорически отказался и решил провести единственный в своей жизни лунный день здесь в районе станции. Мне ведь было достаточно небольшого пространства, и это было немало. Существовала и вторая причина отказаться от полета над Луной – остаться наедине с Даной. Небольшой двухместный планетоход «Пылинка-3» все-таки был дан и в наше распоряжение. Группу увели, а мы с Даной остались. И снова возникла пауза, сопровождаемая нашими смущенными улыбками и нерешительными взглядами.

– Что же это, Федя, мы стоим? Ведь Луна нас ждет. Все не так уж плохо. В нашем распоряжении «Пылинка». Она, конечно движется совсем скромными темпами, но за день мы можем проехать не одну сотню километров. Там нет кабины, придется быть в шлемах.

По коридорам, ориентируясь на таблички, стрелки и надписи на дверях, Дана провела меня в камеру, которая тотчас наглухо закрылась за нами. Там мы снова напялили на головы свои прозрачные круглые колпаки, подключили кислород и подошли к выходу. Наконец двери распахнулись, и мы оказались во дворе станции, снова появилась легкость, и мы плавно, шаг за шагом, стали отталкиваться от лунной поверхности и таким образом передвигаться к строению, которое оказалось чем-то вроде гаража. Теперь, хотя мы могли идти туда по дорожке, была возможность сойти с нее на некоторое время, чтобы действительно вступить ногой в пыльный лунный грунт. Это я и сделал, попросив Дану на секунду задержаться. Вернувшись на бетон, я оглянулся на отпечаток своей ноги, внутренне очень гордясь этим событием. Жаль только, что фотоаппарата не было с собой. Очень жалко.

– Ну вот, теперь и ваш след останется на Луне. Если никто его не тронет, то возможно он сохранится на долгие годы, ведь здесь на Луне нет ни бурь, ни ветров.

– Да, выходит так, как и предсказывалось: нога советского человека первой вступит на поверхность спутника. Так оно и случилось. Ведь я человек советский, и гражданства меня никто не лишал, вот ведь положение какое. Паспорта, правда, у меня с собой нет...

– Хорошо, Федя, считайте себя первым. Скорей всего вы правы. Так ведь, наверно, и получается. Хотя смешная задача.

Двухместный планетоход, доставшийся нам, больше был похож на мотоцикл и чем-то даже напоминал «Урал» с коляской, что ли. Только не было колес, вместо них что-то похожее на гусеницы. И руля не было, а только один рычаг управления, несколько педалей и десятка два кнопок. Я ведь пока не описал ландшафтов луны, хотя, как говорится, за забором кое-что уже было видно и понятно. И вот теперь, когда Дана вывезла меня, сидящего рядом с ней в коляске «Пылинки», за пределы станции, я впервые увидел вдаль и вширь лунный пейзаж, ограничивающийся пока где-то далеко стенами кратера Гримальди, где мы находились. Полностью кратер изнутри увидеть было невозможно, только ту часть, что была ближе к нашему месту нахождения. Противоположная часть кратера находилась примерно в 250 километрах и ее, конечно, не было возможности разглядеть. Солнце светило сбоку, а с другой стороны небосвода виднелся огромный голубой шар – наша земля-матушка. Небо же оставалось черным, как гуталин. Звезд не было видно вообще – из-за солнца, что ли. Потом я их видел очень яркими, когда оказывался в тени. От вида нашей родной планеты трудно было оторвать взгляда, уж больно красивой она выглядела – яркой и голубой, а главное – непривычно огромной. За воротами – ни души. Редкие летательные аппараты поднимались откуда-то с другой стороны станции и уходили за пределы кратера. Может быть как раз в одном из них школьники во главе со своим учителем Дымом Баржо отправились изучать лунные моря, материки, кратеры и горы. На секунду я даже пожалел, что не полетел с ними. Но взглянув на Дану сквозь прозрачное стекло шлема, перестал об этом думать – снова тепло разлилось где-то в груди – ну прямо, как водки с мороза выпил целую кружку.

Конечно, вблизи станции вся пыльная поверхность оказалась почти утрамбованной транспортом и человеческими следами на многие километры. Мусора, правда, как иной раз у нас вдоль дорог, никакого не было. Вообще поверхность на дне кратера была достаточно ровной, как пустыня, только небольшие песчаные холмы нарушали эту 250-километровую круглую плоскость. Мы двинулись на нашем бесшумном моциклете в сторону видневшейся на горизонте темной и неровной полосы – ближайшего к станции края ямы, на дне которой мы находились. Горизонт, кстати, выглядел более выпукло, чем у нас где-нибудь в степи или на огромном поле. Такие места, говорят, на целине есть. Дочка там была когда-то в пятидесятых, рассказывала. Планетоход шел с хорошей скоростью, привычной для нас – землян, и даже на ровных местах еще быстрей. Помнишь, какой там в районе у физрука Григория Николаевича Иванова трофейный немецкий мотоцикл с коляской был? Так я в той коляске с ним не раз по нашим окрестностям разъезжал, очень похоже это было на то, что я ощущал в этот момент, только скорость, конечно, была на лунном вездеходе знамо поприличней. Между прочим, от гусениц пыль длинных и привычных хвостов здесь на Луне не оставляла. Интересное явление. Пока все было так необычно и непривычно, в какой-то момент показалось, что под впечатлением увиденного перестали быть такими мучительными даже мои чувства к Дане. Хотя это может быть связано и с тем, что она все же была рядом, почти касалась моей руки, которую я нарочно держал поближе к ней. Мы были все время на связи, потому как поглядывали друг на друга и думали, то по очереди, то одновременно – я о ней, а она обо мне.

Вырисовывалась протоптанная космонавтами и их техникой дорога, по которой мы все время двигались по песчаному полю, объезжая лишь некоторые холмы, которые по-моему можно было бы и напрямую проехать – не такие уж это крутые горы. По мере приближения к границе кратера стенка эта становилась все отчетливей и размеры ее стали напоминать как будто горы, вернее непрерывную и неровную цепь гор, которые слева и справа постепенно пропадали за горизонтом. Наконец мы подъехали к подножью этой китайской стены. В наиболее удобном для пересечения кратера месте была сооружена дорога и даже несколько туннелей, в которых вспыхивал свет, как только мы подъезжали к входу. Через эти коммуникации мы двигались все время вверх. Вскоре мы оказались на ровной площадке, откуда открывался вид на те места, которые не могли быть видны со дна кратера Гримальди. Сзади, где-то далеко, виднелись огни оставленной нами станции. Желтоватый, удивительный ландшафт, открывшийся моему взору, описать невозможно. Все, видимо, связано с положением солнца в данный момент и с отсутствием атмосферы. В общем, бросается в глаза то, что видишь все до горизонта четко и ясно, в не размытом виде – и горы, и холмы, и мелкие кратеры, какие-то расщелины, вроде оврагов, только без воды, ну и сам неровный четкий горизонт. Много валунов и более мелких камней выступали на поверхности, но вокруг везде был песок. Некоторые горы сплошь песчаные, другие – скалы. Камень мягкий, вроде известняка, только бежево-желтоватого цвета. Поражал контраст освещенных и затемненных поверхностей гор. Высокий холм, например, мог иметь с одной стороны ярко-желтую светящуюся окраску, а в середине вдруг резко переходил в черный цвет и продолжался тенью на горизонтальной поверхности. Вообще место, где мы находились, было совсем недалеко от края обратной стороны луны, буквально в нескольких сотнях километров. Мы же, по плану Даны, должны были двигаться в другую сторону, проделать круг и вернуться обратно к Гримальди таким образом, чтобы по пути оказаться на берегу Океана Бурь, а затем проехать мимо более мелкого, чем Гримальди, кратера Риччоли. Когда мы спустились вниз и оказались между гор, скал, холмов и маленьких кратеров, впечатления тоже возникали фантастические и незабываемые, иные, чем там наверху. Мы все время двигались между всем тем, что возвышалось над нами, только изредка поднимались на холмы. Слава богу, была дорога, были даже развилки с указателями. Но Дана знала эти места, бывала здесь не раз. Один бы я заблудился, как в позапрошлое лето, когда за грибами в соседний район ездили с Лешей Гущиным, в незнакомое мне место. Вот побродил тогда, страху натерпелся. Ну, то лес, а здесь Луна, и елок вроде нет. Все равно заблудиться можно от непривычки. Мы попадали в тень, где, наверняка, было жутко холодно, резко переходили в места, освещенные жарким солнцем, где опять же была страшная жара, или оказывались в таком месте, которое освещалось только земным голубым светом. Конечно, скафандры спасали от воздействия любых температур.

Проехав километров двадцать – это как от нашей деревни до той старой плотины, где мы с тобой и с Володей Пашковым, если помнишь, рыбу в прошлом году ловили – я попросил Дану остановиться, чтобы побродить хоть немного по лунной поверхности своими ногами. Она засмеялась и остановила Пылинку. Я хотел найти маленький лунный камень, но таких нигде не было, только какие-то большие торчали из песка. В основании одной из скал я попытался руками выкопать ямку, как мне посоветовала Дана, и там под песком обнаружил камни – кусочки скалы, которая видимо крошилась от чередования зноя и холода. Камни оставались на месте и не распространялись по поверхности Луны, наверно, из-за отсутствия ветров, наводнений и всяких там ледников, вроде пресловутого нашего. К сожалению, камни на Луне не могли бы быть гладкими, как в Геленджике, куда в 58-м ездила учительница химии Зинаида Гавриловна – привозила, показывала ученикам. Но они были все равно красивыми. И главное, это были лунные камни. Я взял два маленьких камушка. Самый лучший и причудливый подарил Дане, чему она слегка удивилась, а другой оставил себе, положив на дно коляски. Может быть в светлом этом будущем уже никто не знает, что такое подарки? Действительно, если подумать, то при полном изобилии такое вполне возможно. Но Дана решила жить по-другому, случайно, по моей вине, нарушив в себе программу, заданную, наверно, той самой ГОВМО, что думает и планирует электронными своими мозгами, синхронно работая с клетками головного мозга Владимира Ильича Ленина и Карла Маркса.

В конце концов возможные варианты ландшафта этой части материка, где мы блуждали с Даной, стали привычными. Многие места как будто были друг на друга похожими, и хотя внешний вид менялся в зависимости от положения солнца, вскоре почувствовалось некое однообразие и постепенное привыкание к необычному состоянию и тому, что виделось вокруг. Луна была пустыней, и если убрать игру света, теней, а также присутствие светил, которые висели над нею, то красоты такой дивной может быть и не было бы вовсе. Другое дело – разнообразие нашей земной природы. Взять, например, и для сравнения проехаться на таком вот, как этот луноход, мотоцикле, ну с Гришей, к примеру, от района до деревни нашей. Ведь чего только на пути не увидишь. И речку, и озеро, лес, полянки всякие, кладбище опять же старое у нас – красивое, с соснами... А зимой-то, когда снежок, морозец. Скрипит себе что-то тихо под ногами и дымом пахнет. Холодно, печи все топят. И луна, кстати, светит. Прям как в кино «Вечера на хуторе близ Диканьки». Ведьма, глядишь, почудится, пролетит под луной.

Долго мы, помнится, неслись на нашем вездеходе по красивым, но мертвым этим местам, как вдруг за холмами бац – все будто провалилось. Как-то неожиданно горы, словно остановились, не решаясь идти дальше. Под нами расстилалось действительно что-то похожее на море. Ну там без всяких тебе лодок и отдыхающих, и вообще без воды. Но на море правда похоже, потому как чуть ли не гладкая и темная, как вода, поверхности была на всей, заканчивающейся ровным горизонтом поверхностью. Ну вру, может где-то и виднелись отдельные кратеры, но было их не много, и торчали они, по крайней мере в этом месте, очень далеко от берега, будто острова. А так – хоть рыбу лови, хоть на лодке плыви-катайся. Ну, спустились, подошли поближе – впечатление уже не то. Только вот поверхность действительно была уже совсем другой, без пыли и песка, и представляла собой темные каменные пласты, довольно плоские и обширные. А может это была лава застывшая. У меня же где-то кусок такой был, не помню откуда взялся, может Зинаида Гавриловна с юга привезла. Точно. Еще говорила она, что грязные руки хорошо отмывать этим камнем, например, если технику какую-нибудь ремонтируешь. Только мылом, конечно, сначала нужно натереть, в смысле камень этот.

Интересно, что на берегу моря (а это, извиняюсь, было даже не море, а океан – Океан Бурь) песок материка тянулся сплошной полосой, будто пляж какой. Как на Рижском взморье – видел я недавно фотографии, которые учитель рисования, тезка мой Федор Захарыч, показывал после экскурсии в Прибалтику (фотографией-то Захарыч увлекается уже много лет), а самому мне – нет, никогда не довелось побывать в тех краях. Говорят плохо к русским там в Латвии относятся. Но это так, к моему описанию не имеет отношения.

Дана намекнула, что туда, в море, особого смысла ехать нет, по камням по этим. А до ближайших интересных мест, например таких, как кратеры Кеплер и Коперник, которые в той стороне, пилить и пилить. В общем время шло. И потом ведь обратно еще поспеть надо. На рукаве моего скафандра часы какие-то необыкновенные были, прям прибор целый, считай. Всякие кнопочки, рычажки, индикаторы какие-то. Но время я, правда, нашел тоже, только без стрелок оно показывалось, циферками светилось, а секундная цифра прямо на глазах менялась с каждой секундой. Моя «Победа» тоже ничего была, но там осталась, в общежитии. Отставала всего на полминуты. Иной раз, правда, забывал утром заводить, так останавливалась бывало. Так вот, гляжу, полдень наступает. Какие уж там Коперники и Кеплеры. В общем побродили по берегу, в воду, если так можно выразиться, зашли, считай, искупались. Дана говорит, что если маленько побродить, то можно найти много осколков мелких всяких метеоритов, но как правило, ничего особенного они из себя не представляют. Кстати много раз попались ямки такие небольшие. И эти тоже оказались кратерами – Дана объяснила. Я даже руку в один попытался просунуть, и по глупости своей земной, дореполлюционной, вдруг испугался, что какая-нибудь тварь животная палец мне откусит или всю кисть оттяпает. Короче отправились мы по кругу теперь в сторону кратера Риччоли. Кто был этот Риччоли – убей не знаю, может какой революционер из средневековья или наоборот – соратник Муссолини. Но итальянец – точно, фамилия такая. У нас итальянские кино и песни все любят. Вот говорят, у них есть самородок – пацан еще, такой, как ты, – Робертиной Лоретти зовут. По радио я слышал раза четыре. Джамайка особенно понравилась, ну и эта – про мать свою он поет уж очень жалостливо. У нас таких талантов нет и не будет. Итальянцем нужно родиться.

Вот, значит, вернулись мы на берег, на материк, и продолжили путь к своему Гримальди, но только другим – длинным окружным путем, минуя этого самого Муссолини, то есть вру, Риччоли, будь он неладен. Пока ехали, я все думал: вот были бы на Луне ветры, дожди, наводнения, волны бушующие, ураганы всякие, то можно было бы увидеть больше всяких причудливых скал, камней, может быть пещеры бы были, например, на берегу. Ну метеориты – понятно. Вон дыр каких понаделали. И все, получается. А вот у нас в деревне на речке обрыв песчаный есть, и то видно, как его вода всяко разно изрезала, хоть картину Айвазовского пиши, хоть на карточку снимай. Река ведь и течет постоянно, и уровень ее меняется в зависимости от времени года. В общем лунная красота была какой-то нетронутой почти, поскольку природа как бы отсутствует, то есть все эти бури-страсти плюс животные с растениями. Ну тут наши прибыли, станций понастроили – это пока мелочь. Мне подумалось, что, наверно, и общество коммунистическое, постреполлюционное, так сказать, стремится к такой же сонной и гладкой красоте. Не знаю, может космонавту-новичку и здорово, но попробуй ты поживи здесь месяц или бери больше – год, захочется под грозой постоять или даже комара убить на лбу, на мухомор полюбоваться, а иной раз ногой сбить шляпку, поглядеть, как она полетит красиво в траву. Вот ведь положение. Ну, ладно... Это я так, лирика, к слову пришлось. На самом-то деле все ж здорово было по Луне гонять с Даной, которая приклеилась во мне так, что даже не мог я себе позволить думать о возвращении назад. То есть не на Землю, а в прошлое свое. Глупость это была, чушь поросячья, мечты и грезы пустые. Ведь знал я про мужа ее, заспиртованного в банке или где-то там в какой-то кунсткамере, не могу ж я так живого человека... Тир этот Тротилла намекнул ведь сразу, что мол недолгий я здесь гость, хоть и не татарин. Хотя татары тоже люди важные встречаются, даже в правительстве, по-моему, кто-то есть, а может я помню неправильно. Но армяне точно присутствуют – Микоян, например. И композиторы армянского происхождения тоже очень талантливые попадаются, вот, например, тот, который Танец с саблями сочинил. Все время по радио играют, почти также часто, как Полонез Огинского.

В общем ехали мы ехали, как Тарапунька и Штепсель, мысли мои вразброд: то дорогой любуюсь, то возницей, то грущу, то мечтаю. Но все равно пока, думаю, ничего, жизнь интересная, не каждому дано. И вдруг, я аж остолбенел... Это я не про кратер итальянский, он тоже впечатляет, а о другом. Прямо недалеко от этого колечка метеоритного, который с горки нам открылся во всю красоту, почти на ровном месте торчит, понимаешь ли, из лунного грунта здоровенный такой металлический предмет, а что такое – не понять. Но видно, что руками человеческими сделан. И металл, видать, крепче стали. У нас такую не плавят, хотя мы Америку по стали, кажется, уже обгоняем, а может пока я здесь болтаюсь, уже и обогнали. У меня еще нос, кстати, от удивления зачесался. А как его почесать, если эта банка стеклянная не дает. Я и так и сяк, и головой кручу, и языком пытаюсь дотянуться – все в пустую. Впоследствии я узнал, что какая-то кнопочка и для этих целей тоже имеется на скафандре, но мне не показали почему-то. То-то я намучался с носом с этим. Хорошо, что не сопли. Так вот, я Дане, мол, что ж это за техника такая, как-то даже неприлично брошенная. У нас, правда, это обычное явление, только что танков не осталось на полях, а всякие там трактора разбитые по пьяне и комбайны – этого добра, хоть в металлолом, хоть на запчасти.

– Это, Федя, всегда было загадкой для нас, и останется, видимо, неразгаданной тайной. Трудно сказать, когда этот предмет появился и откуда он взялся. Одно понятно, что это след неизвестной цивилизации, то ли предыдущей – нашей земной, то ли пришедшей из далекого космоса. Металл этот не поддается никакому воздействию, даже самому сильному механическому. Но давайте подъедем ближе, это еще не все...

Спустились мы с желтого лунного холма и держим путь к объекту. Когда подъехали, оказалось, что предмет этот типа водонапорной башни, но размеры его раз в десять больше, например, той, что стоит у нас в районном центре, прямо у школы – мне из окна 5^Акласса всегда было видно. Когда я там с детьми пел песни о Ленине, детские, ну и народные тоже всякие, то иной раз в окно поглядывал и взглядом на нее каждый раз натыкался. А в деревне, вспомни, в начальной школе, в окно только кладбище было видно. Ну так вот, у нас-то в районной школе водопровода никакого и сроду не было, не смотря на водонапорную башню. Техничка воду носит ведрами, разливает по рукомойникам. А в райкоме – там да, вроде, все оборудовано, даже ковровая дорожка в коридоре между кабинетами проложена. Ну и водопровод, конечно, чтобы руководители руки свои холеные чаще мыли. Я, правда, сам беспартийный – не достоин видать. Но в Белом доме приходилось бывать. Теперь-то, подумалось, если вернусь, то непременно примут в партию. Еще бы не принять. А может и героя дадут. Поглядим, думаю, посмотрим.

Метал этого космического тела действительно был явно неизвестным нашей земной цивилизации. Удивлял изменчивый сине-фиолетовый странный оттенок. Предмет был может быть большей своей частью в лунном грунте. Дана объяснила, что пока ученые не добрались до более детального изучения этой штуки, но, возможно, в недалеком будущем будут произведены взрывные работы, чтобы попытаются обнажить нижние части этого продукта какой-то загадочной цивилизации. Кто знает, вдруг появление огромного многокилометрового кратера, что находился сейчас в нескольких километрах от нас, как-то связано с этой железякой. Меня, любителя фантастики, это штука жутко заинтересовала. Дана вдруг отошла в противоположную сторону и стала что-то искать, двигаясь вокруг водокачки, то есть этой железной башни. Вскоре появился ее голос:

– Идите сюда, Федя. Здесь то, что я вам хотела показать...

Я быстро, как это только возможно на Луне, то есть все-же плавно запрыгал к ней и увидел это... В том месте, где каланча эта стоит лицом к кратеру (отсюда снизу он представлял собой просто длинную стенку гор, а ямы самой уже не было видно), гладкая и почти зеркальная поверхность металла изменялась на более матовую, и на участке, размером со стиральную доску друг на друга смотрели два профиля – мужской и женский. По-моему нормальные, человеческие лица. Но работа какого-то художника была настолько совершенна и изящна, что я в скафандре присвистнул, на сколько это могло получиться. Но главное, это была как будто живая картина, хоть и не телевизор вовсе и не экран кинотеатра. То есть живая, без техники, без транзисторов и батареек, лишь благодаря тому, что художник этого добился, перешел какую-то черту, до которой и близко не могли подступиться наши художники и скульпторы, даже Мухина с Айвазовским. Живые лица – и все тут. В общем тут не объяснишь, видеть надо. И когда я внимательно пригляделся, то мне показалось, что с изображением что-то незаметное происходит. Через несколько минут вдруг померещилось, что профиль бабы вполне мог бы быть профилем Даны. Отошел на один шаг, чтобы сравнить и убедился еще больше в этом. А еще через минуту это уже стало явным: на портрете изображена именно Дана, и никто другой. Ну и мужской портрет... В общем, изумительным и непонятным было то, что вначале эти два профиля не были ни на кого похожи, но если в них всмотреться, то они как-то незаметно приобретали знакомые черты, то есть наши с Даной.

– Дана, – говорю, – Это ж вы, вылитая причем.

– Еще раньше мне говорил тоже самое мой муж. А знаете, что я заметила?

– Ну?

– Мужчина, изображенный здесь, похож на моего мужа... то есть и на вас. На одного из вас... Опять задача. Нет, нет, теперь я уверена, все-таки это вы. Тогда раньше что-то было не так, как сейчас...

Но я, скромный человек, тоже подумал, что именно на меня этот инопланетянин и похож – судьба, видно такая. При чем тут ее муж, если он, небось, ни любви, ни ласки не знает, и в банку, дурень этакий, полез по заданию ГОВМО без малейшего сомнения и чувства ревности. Взял и неизвестно на кого жену оставил. Вот дурень. Ревность скорее во мне проснулась, получается, а ему там в спирте хоть бы что. Хотя спирт, конечно... Нет, про спирт это я так, случайно подумал. В чем там его энергетическое поле хранится до поры до времени, в общем-то я и не знаю, да и знать не хочу. Но ведь вот вернется, выгонит меня из своего привычного гнезда, и я обратно по туннелю в общежитие и в койку, поближе к пустой иностранной бутылке, а Дана постепенно выйдет из своей распрограммированности и...

– Нет, не хочу, не хочу я этого... – вдруг услышал я ее голос.

– Вы что, Дана, – испугался я, – мысли читаете мои?

– Разве я что-нибудь сказала? Нет, это я свои мысли вслух думаю. Хотя, странно... Простите... Что-то опять я... Ой, а ведь мы не можем больше оставаться здесь. И к кратеру Риччоли уже не поспеем.

– Да ничего, сверху на него уже полюбовались. Красавец, на всю жизнь запомню. Как услышу Джамайку по радио, сразу буду представлять, вспоминать.

– Но ведь вы можете наблюдать за Луной всегда, когда она видна на небе. Есть же и у вас... там... какие-то приборы увеличения, – сказала Дана и мне показалась, что на последних словах голос ее задрожал, будто она готова расплакаться.

– А ведь точно. Про телескоп я, конечно, не заикаюсь, но командирский бинокль раздобуду, кровь из носа. Только... это... Вы уже меня того... провожаете?

– Что вы, Федя, это я... не знаю, почему так сказала. Действительно, как же будет дальше? С вами, со мной, и потом мой муж... Где его место? Во мне уже будто две половины – одна гладкая – его, другая непонятная, неровная, непредсказуемая – ваша. Я не могу этого скрывать, не получается. И вдобавок все это грустно... Но есть еще что-то, и это сильнее грусти. А что – не понимаю. Если уж суждено... Если вдруг все вернется на свои прежние места, через эту невидимую точку на Луне мы можем чувствовать друг друга, каждый раз в день полнолуния. Глядя на левый нижний сегмент спутника, где мы сейчас находимся, вы обязательно ее найдете и почувствуете меня, а я вас. И вы снова сможете меня разбудить. Поверьте, эта штука не простой кусок железа. Думаю в ближайшем будущем нас, живущих в этом времени, запрограммируют так, чтобы мы сознательно избегали этого места, обходили, проезжали мимо, забыли. Ведь я и раньше здесь была, но не могла понять, что со мной происходит. Только сейчас поняла...

– Что ж вы, милая Даночка, поняли?

– Не надо, Федя... Оставим этот разговор. Надо спешить. Мы ведь еще не сдвинулись с места. Садитесь же...

Да, думаю, уже научилась увиливать от ответов. Прогресс налицо. Может и врать научится в ближайшие несколько часов.

Возвращались мы по другой дороге, молча неслись, не останавливаясь, между лунными желтоватыми холмами и малыми кратерами, иногда объезжая их, иногда идя наперерез. Лунная пыль, я уже объяснял, не мешала, как там на земле, особенно у нас в деревне на дорогах. Долго казалось, что вот-вот окутает нас скоро облаком пыли, не отряхнешься, но иные физические законы нарушали эту привычную картину. Хотя иной раз после ненастной погоды и у нас не пылят дороги, но ведь это из-за влаги. А бывает и грязью так обрызгает какой-нибудь грузовик, что хоть номер записывай, да жалуйся в милицию в район. Ну, а здесь ни дождей нет, ни всяких там воздушных масс, ветра – этого тоже, понятно, не встречается. Вскоре мы достигли нашего кратера, но пришлось еще двигаться вдоль его края по наружной поверхности до того самого места, где утром мы со дна поднялись на поверхность Гримальди. Гримальди, Гримальди... А может это в честь деда Пушкина? Или нет, вру, того кажется Ганнибальди, что ли... Нет, уже не вспомнить. А раньше все знал, и стихов много помнил наизусть. Например: «Зима, крестьянин торжествуя... «. Как там дальше? «Я из лесу вышел, был сильный мороз». А уж песни – моя работа бывшая, перепето их с ребятами под мой баянчик тыщи.

Когда мы были уже на лунной станции, Баржо поджидал нас, вежливо улыбаясь, а ребята гуськом направлялись по коридору к месту старта. Учитель Дым Баржо, видимо, не сомневался, что мы появимся вовремя. Здесь, наверно, никто не опаздывает, чтобы не причинять волнения другим. У нас-то это сплошь и рядом, знай – опаздывают, а иной раз вообще не придут – жди их.

Перед стартом нам робот, выдал таблетки, чтобы спать всю дорогу. Я хотел было выплюнуть, настроение было такое. А потом все ж проглотил. А то вдруг Дана уснет, а я проворочаюсь всю ночь, башка потом разболится. А может разбужу ее своими запутанными мыслями. Вспомнил опять, что ни курить, ни выпить, даже пива, вроде все еще не тянет. Сели, устроились. Опять Дана сзади. Откинулся, глаза прикрыл, сижу. Ну, вначале понеслись по моим полушариям, как кони, мелькающие желтые холмы, черные дыры кратеров, Земля огромная наша над головой, свет и тени. Вроде я некоторое время в этой каше варился. Однако, все ж заскучал по Дане. Тут она и появилась.

– Ой, извините, Федя, я вас своими думами отвлекаю от отдыха.

– Да нет, – говорю удивленно, – вроде это я вас тревожу своими.

– Ну, у нас, выходит, с вами синхронизация мыслей.

– Прямо как у клеток Ленина и Карла Маркса с машиной вашей главной – думающей. А скажите, Даночка... пока мы не уснули. Вот вы говорите, что ваша и наша – ваша прежняя – жизни такие разные, будто прошло ни каких-нибудь сорок с небольшим лет с тех пор, когда я существовал на свете, а словно нас отделяет по крайней мере 1000 лет или даже больше. То есть я верил всегда в технический прогресс, но чтобы все так быстро изменилось, особенно человек, этого никто у нас не предсказывал, даже Циолковский. Ведь есть же старые кинопленки или хотя бы книги, которые описывают прежнюю жизнь нашу, все эти страсти-мордасти, обычаи и традиции, все хорошее, ну и, конечно, несовершенства и проблемы всякие. Неужели это не вызывает у вас никаких чувств, желаний, или как ее... ностальгии этой самой, ну по прошлой жизни, что ли. Нас, советских людей, например, тоже иной раз тянет к той культуре, старой, дореволюционной. Грешим бывало такими нездоровыми желаниями.

– Действительно, Федя, мы имеем возможность читать ваши книги, но такой, как у вас, потребности в литературе, особенно в прежней, уже нет. И вообще, если хотите попытаться представить, то ваши истории – они будто сказки, где говорят по-человечески зайцы и медведи, звери одеваются в одежды, любят, спорят, шутят, строят себе избушки. Мы можем читать такие книги, но мы не можем относиться серьезно к тому, что там написано. Этого как бы нет, не существует, также, как невозможно встретить в лесу мышонка, играющего на скрипке, наряженного в черный фрак, да еще и поболтать с ним о том, о сем после концерта. И вот вы, скажем, охотник или работник зоопарка, которому дали две книжки. Одна, необходимая для работы о повадках животных и о прочих необходимых вещах, а другая – все эти, описанные в сказках кролики в очках, лягушки с зонтиками, ежики с книгами. Вроде и там зайцы, и здесь зайцы, но на работе вы ведь не будете с ними разговаривать, потому что так написано в сказках. Вы вообще как взрослый человек эту книгу может быть вовсе отложите в сторону, если она рассчитана на малышей, даже в нерабочее время не станете читать. Вам понадобится та другая книжка, научная. Вот так и нам ваша литература кажется такой будто детской, наивной, сказочной и неправдоподобной, куда мы хоть и заглядываем, но никак серьезно не воспринимаем, не учимся, не берем на вооружение. А ведь в настоящее время даже наших детей ваши книжки совсем не интересуют, они хотят учиться, познавать, идти вперед. Какие уж там зайцы.

– Прямо расизм какой-то, апартеид. Может и я вам кажусь говорящим каким-нибудь зверем, петухом, например.

– Ну уж вы-то, по-моему, добрый говорящий медведь, как минимум. Нет, просто, Федя, я пытаюсь вашими же примерами помочь разобраться в нас, не знаю понимаете ли, о чем я. Конечно, ни охотников, ни зоопарков давно нет. Животные есть в специальных зонах, но они изолированы, живут своей жизнью. Никому не приходит в голову их искать, видеть, пытаться погладить – нет такой потребности. Но... Но вот теперь, познакомившись с вами, я стала немного догадываться, чувствовать, что все это не обязательно правильно. Действительно, вдруг захотелось погладить котенка или щенка. Странно как... Много, видно, в нас заморожено, спрятано, нами забыто. Нет, мы вовсе не роботы. Такими нас сделать невозможно. Просто есть четкие границы, которые не пересечь, не получается и нет абсолютно желания этого делать. И кажется, что так все и должно быть, все замечательно, стабильно, правильно, нет проблем, поддерживается хорошее настроение. Но с другой стороны... Ведь все рухнет, если это начнется снова, то есть если исчезнут эти невидимые стены из нашего сознания... Возникнут хаос, смута. Может быть с меня, нарушителя границы, и начнется, как вы думаете?

– Да вы не бойтесь. Не так уж страшно узнать и почувствовать что-то новое или забытое, то, что другим нынче не дано. Живем же мы со всем этим, и ничего. Наоборот... Эх, хотел бы я, Даночка моя, вас за грибами сводить, на лошадке покатать, в хлев колхозный сводить – молочком парным побаловаться прямо из под коровы, или на лодочке покатать – проплыть до района, а по пути причалить, на пекарню заглянуть, горячего ржаного хлеба попросить... А как вместе сидеть бы у костра где-нибудь с деревенскими нашими, хоть на покосе, например, до красного солнца, до тумана и росы. Это я все о хорошем, много его, все на ум не придет, прожить надо. Да к сожалению и всякого плохого не меньше в нашей жизни, не раз наплачешься, до чего ж она непутевая. А как все сложишь – и худое, и доброе, – все одно – остается любовь да все то, что дорого, что светлое и радостное. Плохое хочется забыть, и как-то оно забывается, к счастью. А вот любая захудалая любовь, особенно первая, сидит в тебе всю жизнь, теплоту делает. И так глядишь, вроде счастливую жизнь, оказывается, прожил, когда неудачи и несчастья забылись напрочь. Хотя, может все и не так – каждый по себе судит. Разные люди бывают, разные судьбы, всякие настроения. Сейчас такое, а другой раз – плачешь, жизнь проклинаешь, вот оно как. А некоторые раны и вовсе не заживают, что с ними делать. Только кажется мне, не может счастливым стать человек, если все у него стенки эти ваши, если все гладко, когда иной, более тяжелой жизни не знал и не видел никогда хотя бы со стороны.

– Прошлый раз про радость говорили, а теперь вот счастье. Видно мы здесь про счастье вообще ничего не знаем. Что оно такое? А любовь, и ее значит нет?

– Так ведь дети и у вас рождаются, как же это без любви-то получается, милая моя?

– А так... Кто чувствует в себе это предназначение, данное ему программой, тот рожает, а кому-то более важным делом дано заниматься всю жизнь, ему он себя и посвящает. У меня вот нет детей, и не будет никогда...

– Как же это? Нет, погодите... Кто-то за вас уже заранее решил, и вы сами согласны на это?

– Действительно, еще два дня назад я об этом не задумалась бы, так же как вы не смогли бы, наверно, представить себя инакомыслящим в своем обществе. Ведь даже и у вас большинством поддерживались решения правителей, какими бы они ни были – правители и их идеи. И без всяких там программирований и несмотря на убогое свое существование и прочие проблемы. А у нас-то все правильно, все проблемы решены. Члены нашего общества равны духовно, идеологически и просто физически... Знаете, Федя, а ведь ГОВМО планирует даже лица людей сделать одинаковыми – и все будут согласны и довольны. Так вот. Но как, видимо, неустойчива эта запрограммированность в нас, если появляется вдруг один такой, как вы – несовершенный, непредсказуемый, странный, заполненный всем тем, чего мы уже не знаем и не помним – и все, первые зачатки хаоса налицо, то есть я имею ввиду себя, свое поведение. И главное – вы мой муж... Кто ж, как не я, первой из всех ныне живущих сорвется... Вот вы о ребенке только что заговорили, а у меня тотчас сердце застучало, все в груди сжалось от чего-то. Не должно быть так, невозможно.

Как-то неожиданно, наверно опять синхронно, мы задремали. Не знаю, что видела Дана, но тот сон, который в предыдущую ночь оборвался, как бывало кинолента в клубе, я пережил теперь до конца, и это было, как наяву. Сон был цветной, а конец счастливый. Проснулся я на Земле, у меня в голове плыло от всего, испытанного мною за последние сутки, в том числе и от того, что произошло там под старой лодкой, укрывшей двух юных людей от грома и ливня, хоть и было это во сне. По лицу Даны было видно, что этой ночью она тоже видела сны и, наверно, непростые. Она прижимала к груди мною подаренный лунный камень. Удивление, блеск в глазах и взгляды, которые она бросала на меня, выдавали ее с головы до ног. Скорее всего при коммунизме сны мешали бы развитию и поэтому отменены программой. И попробуй-ка вдруг такое увидеть и почувствовать впервые. Ну, думаю, – мягкая посадка. Она уже чувствует и знает то, что никому здесь не доводится больше чувствовать и знать. А кому доводилось когда-то при старом режиме, ну старухе какой-нибудь, – все стерто из памяти напрочь. То ли еще будет.

На космодроме нас поджидал Тир Тартир, улыбаясь своей вежливой улыбочкой.

– Милостивый государь вы мой, Федор Тимофеевич. Жаль, очень жаль, что не составил вам компании там на Луне. Дела, знаете ответственные... Ну, другой раз... Не правда ли, для человека вашей эпохи поездочка эта весьма полезна и занимательна?

Ну, думаю, слава тебе, господи, его там только не хватило бы. А то б еще, не приведи господь, приснился бы в том сне каким-нибудь третьим персонажем, например, браконьером с динамитом или хозяином лодки, помешал бы гармонии... Да и там, на Луне, прекрасно обошлись без лишних поводырей. Тир, между прочим, покосился на Дану и как-то запнулся, потерял свое безупречное равновесие. Заметил, думаю, разницу.

– Ну, вы Дана Батьковна, я вижу, просветили нашего гостя, поразмышляли о преимуществах нашей коммунистической системы, об успехах и темпах строительства, об освоении космоса. Ведь люди-то теперь, – снова обращаясь ко мне, – сыты и одеты, живут в прекрасных условиях, работают и учатся, как им самим... то есть, согласно внутренним своим потребностям. Вот вы, Федор Тимофеевич, вернетесь вскоре в свою эпоху, о вас будут писать, весь мир узнает, и уже легче будет прорваться реполлюционному пламени в души народов, населяющих планету Земля. Поверьте – такое начнется, и все – в одночасье. И тогда...

В тот момент, когда он заикнулся о моем возвращении, вдруг произошло непредвиденное обстоятельство. У Даны на ресницах появился сначала блеск, потом влага, а затем вылезла крупная слеза. Набухнув, эта хрусталина рухнула вниз, и момент ее падения на пол совпал с паузой – послышался характерный звук. Тартир вытаращил глаза, открыл рот, но не договорил фразы. Посмотрев как-то рассеянно и на меня, и на Дану, он вдруг засуетился, куда-то заспешил, стал объяснять, что ему нужно в Кремль. Дана, незаметно смахнув оставшуюся влагу, спросила Тира, что нам необходимо делать.

– Ситуация, видите ли, друзья мои, изменилась. Нужно бы подкорректировать кое-что, получить дополнительные инструкции. Что-то я не пойму... Я собственно, как это не странно, в затруднении. Но наше ГОВМО задачу решит. С одной стороны, я не должен вас оставлять, но с другой стороны вынужден покинуть... э-э-э... В общем появлюсь, обязательно появлюсь, как только буду оснащен программой дальнейшего проведения эксперимента. А вы, мои подопечные, ну погуляйте, что ли, отдохните с дороги. Только, это... Пожалуй, ничего больше.

– Хорошо, товарищ Тартир, мы будем ждать от вас вестей.

Пройдя пять шагов, Тир вдруг остановился, повернулся опять в нашу сторону и произнес не своим, каким-то загробным голосом, ну будто человека в оборотня превратили:

– Нет, не пойду в ГОВМО. Мне нужно сначала в эту... в библиотеку.

Когда Тир, наконец, удалился в сторону таксолетной площадки, долго выделяясь в толпе своей какой-то неуверенной, не синхронной с общим движением походкой, Дана чуть призадумалась и вдруг спокойно так сказала:

– Тогда пойдемте домой. К себе домой. Вы же мой муж... Ой... Опять что-то не так?

– Нет, все нормально, – поспешил я ответить дрожащим голосом, – поехали, конечно.

Мы решили отправиться на метро. Или это уже было не метро, может как-то по-другому называлось, не спросил. Но тоже что-то подземное и длинное, только белое. Не было, правда, привычных вагонов, а лишь один сплошной змееобразный вагон, способный изгибаться на поворотах. Хотя змеей особо не назовешь – белый ведь, скорее другое существо, паразит, например, какой-нибудь... Но это ладно, не важно... На остановку мы попали, спустившись на великолепном лифте с металлическими зеркалами. В поезде этом народу было совсем ничего. Стояли по бокам уютные полиэтиленовые кресла. Когда входили, я попытался посмотреть, что там внизу платформы, но никаких колес или воздушной подушки не было видно – дно, в котором находился поезд было желобообразной формы, и поезд как бы висел в воздухе в этом желобе. Дана напомнила, что уже частично освоены некоторые основы практической антигравитации, и это используется часто в транспорте и строительстве. В вагоне висели светящиеся табло с картой метрополитена. Ну, это прямо паутина настоящая. У меня в сарае такая давно уже висит в углу. Я не трогаю. Говорят, это грех – пауков давить. В общем отъехали от космодрома и несемся по туннелю в сторону Москвы, не касаясь ни дна, ни стен. Без шума и пыли, но скорость приличная, дух захватывает. В окнах свет мелькает. Остановки, вроде как у нас в Москве в метро, только все такие современные, никаких тебе серпов с молотками, колосьев, венков лавровых, а также колхозниц с рабочими. А потом вроде как в город попали, но я понял, что это и есть тот самый подземный город, о котором рассказывал Тир Тартир. Сделано хитро, вроде как и небо с солнцем вместо потолка – декорация то есть, и деревья вокруг, сады и скверы разбиты – не знаю, может искусственные тоже. Подземные здания вокруг – сплошь современные постройки, ни одного сталинского дома. Между ними переходы, мостки, башни, на крышах купола, вокруг цепи какие-то, плафоны, фонтаны, флажки и фонари. Попадались, правда, и памятники Ленину, Карлу Марксу, каким-то космонавтам, даже Хрущеву. Сталина – нет, не видел, видимо осуждение культа личности еще не отменили. Еще некие незнакомые бюсты встречались на пути, но я не стал спрашивать, кто такие. Главное, в подземном городе даже речки и маленькие озера мелькали по пути, мостки всякие. Лодки какие-то особые для перевозки людей и грузов плавали по воде, а по улицам и площадям двигались машины будущего. Никаких светофоров и милицейских будок. В каждой машине, как рассказала Дана, установлена ЭВМ, которая предупреждает любую аварию, даже самую незначительную, хотя я это уже вскользь упоминал. У нас вот Петрович прошлым летом только-только Ковровца купил, похвастался перед мужиками и тут же в бабку с ведрами влетел прямо посреди деревни. Ковровец сильно разбил, совсем новый, с завода. Бабе Дуне руку вот сломал, я ей целую неделю воду носил и по дому помогал. А сам Петрович – ничего, шея только долго болела, он ее портвейном все лечил. Говорил, помогает лучше порошков. Ну это ладно... Летательных аппаратов здесь под землей, вроде как не заметил.

На одной из оживленных остановок, наконец, вышли. Люди, приветливо улыбаясь, кивали друг другу. Некоторых сопровождали небольшие роботы, вроде Кибера 18. Я теперь на эти улыбочки, кстати, стал смотреть подозрительно. Точно, думаю, запрограммированы, уж больно вежливые. Я одного специально плечом задел, крепенько даже – нет, все равно улыбается. Извинился, между прочим. Наконец по лифту мы поднялись на поверхность. Бывал я в Москве и до войны, и после, и даже не раз, но сейчас ничего не нашел похожего на то, что видел раньше на картинках. Да, просто бриллиант какой-то. Это даже не тот городок, где я давеча проснулся. Тут, считай, покруче будет. А как объяснишь, не знаю. Ну, все выше и шире, и разнообразней, чем там. И всего больше. Стекло, металл, зеркала, удивительные формы – все это вокруг и над. Я даже философию эту свою в момент забыл, о преимуществах нашей несовершенной дореполлюционной системы. Небо, между прочим, без облаков – их к столице не пропускают. Воздух чистейший. Народу много, все довольные. Но, одеты одинаково – в серебристо-белые костюмы, облегающие стройные, одинакового роста фигуры. Стариков действительно не видать. В парках песни поют хором, дети группами в какие-то серьезные игры играют, но опять же чувствуется – это что-то посложней, чем дочки-матери, классики или буксовки ваши, будь они не ладны. Ну, правда, ни киосков, ни автоматов с газировкой за 3 с сиропом или даже за 1 копейку без – этого нет, не увидишь. И эскимо за 11 копеек на палочке, и пломбир – все отсутствует. Даже бесплатно не выдают. Но таблетки, может и есть такие у каждого при себе. Про остальное уж молчу. Эх, пивка бы сейчас для полного счастья, думаю. Прошли метров 200 и подходим, значит, к зеркальному небоскребу, уж больно по форме похожему на огромную гирю. У нас в сельмаге как раз такие на весах используются. Я потому и вспомнил. Говорят их напильником маленько подтачивают, чтобы народ обманывать, товар недовешивать. Но это в городах, у нас такого нет. У Таси, продавщицы нашей, правда, недочет был недавно, – приезжали из района проверять, – но ничего, утряслось как-то. Да, только гири у нас черные и грязные, а эта – прямо зеркало.

В подъезд зашли – ни окурков, ни заляпанных стен с матерными надписями и признаниями в любви, как в городах – ничего такого нет, а все – один блеск. Опять на лифт. Поднялись. Дана, когда остановились, какую-то кнопку нажала, лифт повернулся по оси и встал в нужном месте, дверь открылась прямо в прихожую. Нет, ну ты думаешь, там ковры, хрусталь, таршер – ни грамма, все очень просто, но изящно, конечно, чисто. В квартире, как входишь, пустая такая белая полукруглая прихожая. Лампы дневного цвета завихрастой какой-то формы на стенах, вроде неоновых реклам. Стулья и кресла исключительно из пластмассы, а может эбонитовые. В большой вазе на полу – искусственные цветы, а так никаких других украшений, вроде слоников. Шкафы прямо в стенах. Что в них – не знаю, не заглядывал особо. Двери какие-то тут же, может ванная с туалетом, то есть эти – сортирбокс с ионодушем. Посмотрим, думаю, потом, совмещенный ли гигиенический санузел, как в хрущевских домах, или нет. Ковер на полу – синтетический, наверно японский, так как вроде бы нейлоновый и белый, что характерно. Прямо у входной двери – поменьше ковришко. Вступил, и чувствую, как бы реакция произошла какая-то, пыль, видимо, смелась с обуви. Корочки-то у меня были, как кеды китайские, только беленькие такие и на змейке – загляденье. Ну, врубился, конечно, что обувку снимать и не обязательно, да и тапочек для гостей нигде не видать. Я в первую очередь оробел здорово, как в квартиру-то вошел, уж больно все не так, как у нас-то в деревне. Даже в городах ничего подобного. А тут еще больше испугался: что-то зашумело в другой комнате и, вдруг, робот выходит хозяйку встречать, ну и со мной чтоб поздороваться. Я то сначала подумал, может муж вернулся, морду мне набить хочет. Нет, этот железный – вряд ли. Киберы – они обычно спокойные ребята, знаем уж. Я еще подумал, у нас вот в городах многие кобелей держат прямо в квартирах, так те на незнакомых прямо бросаются, иной раз кусаются даже. В деревнях-то, если злая собака, то на привязи. А роботы – они вежливые и очень тоже исполнительные, если что попросишь. Дана меня хотела сразу в большую комнату провести, а я говорю:

– Дана, мне очень интересно, как простые люди здесь живут, ну то есть быт какой, планировка квартир и прочее.

– Вас это интересует? Ах, да, конечно, смотрите. Вот здесь гостиная, наша общая комната. Там кабинет мужа, здесь мой. А это комната дополнительная. Мы думаем отказаться, нет потребности в лишней площади. Сортирблок и ионодуш, комната для робота и мусоропровод в этих вот помещениях.

– А кухня? Ах, да, вы же на таблетках... Тогда и мусора-то у вас, разве что бумажная лента от ЭВМ.

В общем заглянул я в комнаты. Чистота бросается в глаза. Стены все ровные и белые, окна во всю стену. Но ничего лишнего. Какие-то серебристые машины стоят, столики компактные, светильники, сверхестественных украшений почти никаких – лишь какие-то непонятные мне две-три картины и другие предметы – это, Паша, кстати, абстракционизмом называется. Странно, что все-таки разрешили этот вид искусства. А в наше время в Крокодиле Кукрыниксы очень даже комично их – мазил этих – критиковали. И в Огоньке тоже что-то было про это. Ну телевизор, конечно, с большим экраном в уголке стоит, только не в форме ящика, а круглой такой, почти как шар формы, и не какой-нибудь из полированной фанеры, а особый, тоже, видимо, из светлого эбонита или специальной белой пластмассы сделан. Может по причине неудобной формы, или это считается здесь мещанством, не было на телевизоре и других предметах мебели ни кружевных салфеток, ни статуэток, ни, например, тех самых пресловутых семи слонов от мала до велика. А в нашей деревне телевизор ведь только у вас, Паша, – «Рубин», хороший очень, ну и у Кабанчиковых. У тех, правда, «Рекорд». Так тот похуже и показывает плохо. Я ходил недавно смотреть Эстафету новостей, уж больно Юрий Фокин – ведущий – мне нравится, ну и спорт еще люблю, концерты. А у Кабанчиковых как раз, куда не глянь, слоники, статуэтки, салфеточки. Пережитки все это, мещанство. Да, а у Даны в квартире, значит, кресла и диван в большой комнате перед телевизором – просто шикарные, из искусственного с блеском плюша, что ли, мягкие и красивые, но все, чувствуется, легкое и компактное. На стенах совсем никаких ковров. В Тамбове у моей тетки такой коврище куплен был, что пришлось край его загибать на другую стену – таким углом и висит. Все завидуют. Далее, столик журнальный, – это я опять к Дане в квартиру возвращаюсь, затем побольше столик, полки с какими-то коробочками и дощечками и небольшими предметами непонятного предназначения, прочие всякие приборы – все это блестело серебряным металлом на стенках или стояло в углу. Откуда-то со стен музыка тихая играла, электронная и загадочная. В обоих кабинетах были небольшие и одинаковые ЭВМ, домашние видимо, специальные. Ничего себе, думаю, зажиточно. Иногда они включались, мигали лампочками и из них вылезала, как телеграфная лента, какая-то информация. Санузел, как я и предполагал, был совмещенный – и унитаз этот знакомый мне, кибернетический, и ионодушевая кабинка – все в одном небольшом помещении. Кафель, между прочим, удивительно красивый там был. С нашим, как у Светкиной подруги (был я раз случайно, Глебушка пописать попросился, пришлось зайти – тогда вроде понравился санузел, красивый, белый), нет никакого сравнения. Это просто шик. Черный, с блестящими крапинками, и, главное, между плитками светятся промежутки сеткой такой неоновой – освещают помещение. Свет, естественно, везде включается и отключается сам по себе, ну и двери самооткрывающиеся тоже. Каморка робота была без окон и довольно тесная, но ему, вообще метров не надо, он там просто так, как лошадь стоймя отдыхает, ну и подзаряжается от специального провода проведенной в дом солнечной энергией. Перехожу к семейной кровати. Собственно ее с самого начала я пытался найти левым взглядом, но никак не мог ущучить. Ну нет и все. Как же, думаю, они, стоя что ли, как роботы или те же лошади в конюшнях, спят или, извиняюсь, прямо на полу, не раздеваясь. Диван-то не больно широк. Потом-то я узнал, что кровать – она в пол запрятана. Нажимаешь определенную кнопочку на пульте, что висит на стене, и посреди большой комнаты большущий квадрат как бы отделяется от основного горизонтального пола (причем щели в этом месте до этого и не заметишь никакой), один край поднимается, другой вниз идет – глядь и кровать объявляется на всеобщее обозрение. Белья как такового нет, а лежат по обе стороны мешочки такие два – сверкают, чистенькие, хрустящие, утепленные. Видно там под полом все автоматически стирается и меняется. Утолщение, там где должна быть подушка, явно забито чем-то другим, чем привычной нам соломой или в лучшем (по нашим же понятиям) случае – птичьим пухом. До половины эти два мешочка были прикрыты красивым одеялом, а может просто покрывалом, аккуратно висящим по обе стороны этой тахты. Внизу выдвигается ящик с ночными пижамами. Интересно, что оба варианта – и женский, и мужской, были совсем одинаковыми, только разными по размеру – синяя такая соколочка и того же цвета шароварчики, что-ли. Похоже на шелк, только на рубашке золотые звездочки сверкают. Но это я все потом быстро успел оценить. А перед этим, значит, кровати вообще не нашел. Дана мне так просто и невинно:

– Кажется нам требуется небольшой сон... Поездка была утомительной, хотя, благодаря препарату, вы этого пока не чувствуете. Можно немного отдохнуть, сходить в ионодуш и позавтракать.

Я вообще в баню раз в неделю хожу. Но Дана мне намекнула, что эта обработка отчасти компенсирует естественный сон и очень хорошо взбадривает. Сходили по-очереди. Сначала я, как гость. Робот мне помог справиться, бельишко новое сообразил, старое в какой-то автоклав отправил, на стерилизацию видимо. Даже таблетку выдал, заменяющую зубной порошок. Бросил в рот, и такое ощущение, будто мятой какой-то обожрался и свежесть во рту ни с чем не сравнимая (особо с тем, когда с бодуна просыпаешься). Все вроде удобно и даже стало понятно, но уж больно пока непривычно после наших-то условий. Потом Дана пошла туда же. А я стал в окно глядеть, панораму города рассматривать. Сам-то в душе, бес попутал, представляю, как она там на глазах у робота-то... Вот, разделась, трусишки свои ему отдает, чтоб постирал. А он-то, гад, небось делает вид, что ему хрен до фени. Хозяйка по наивности или в силу запрограммированности и не стесняется, небось. Но, в общем, пытаюсь видами отвлечься. Где-то вдали вроде и наши старые здания просматриваются, не знаю, может быть даже Кремль сумел различить там вдали за рекой. Но в основном все новье – стоит, радует глаз. Потом она появилась, свежая, улыбающаяся. Оба мы, конечно, получили хороший заряд энергии и благоухали. Даже голод почувствовался.

– Давайте, Федя, позавтракаем. Борис! – это она киберу, только с ударением на о – имя у машины было такое, – Принеси нам меню, чтобы Федя мог выбрать для себя более-менее привычный завтрак. Робот, не задумываясь, приносит темную эластичную дощечку с едва заметным утолщением внизу. На утолщении различного цвета полоски. Дана нажала на одну из них, и на дощечке появился текст меню – светящиеся слова и буквы. Я выбрал пирожок с капустой, полоску песочную и чай с сахаром. Сойдет думаю. Хотя дома я частенько либо не жравши с утра, либо кашу иногда гречневую люблю поесть спозаранку. Когда моя-то жива была, то по воскресеньям тесто месила, пироги всякие пекла в русской печке. Может поэтому и захотелось чего-нибудь мучного. Дана заказала кофе и еще какого-то непонятного дефициту, может эклер это был, не знаю. А еще она фруктов попросила – и себе, и мне, – апельсинов, винограду. Я говорю, вроде как в шутку:

– Может и шампанского?

– Шампанского? Пожалуйста, можно и это заказать, Борис сможет синтезировать. Я, правда, не имею сама такой потребности... У нас никто бы... Вам это, Федя, действительно нравится? Но ведь вред организму кажется давно уже доказан... Хотя я хотела бы попро... Что ж это опять со мной. Такое чувство, что я готова пить шампанское вместе с вами. Это невозможно, так не должно быть. Затягивает куда-то, и остановиться нет мочи.

– Ничего, успокойтесь, это я так, пошутил, можно и чаем с фруктами обойтись.

– Нет уж, нет, Федя. Раз вы хотите, то и я тоже. Меня теперь трудно остановить. Давайте шампанского...

– А робот не настучит? Может неприятности какие будут?

– Не знаю, роботы не моя специальность. Но мне все равно. Только отчего эта дрожь? Я совершенно распрограммировалась, все-таки придется что-то предпринять, сообщить в...

– Да вы, Дана, подождите маленько, может спешить-то с этим особо некуда. Вас ведь на новую реполлюцию пока не тянет, чем же это вы опасны для общества. С вами, с такой, мне ведь как-то привычней, легче приспособиться.

– Вы думаете?

– Ой, а можно еще пару бутербродов с черной икрой. Во! закусочка. Хотя не помню, где и когда пришлось попробовать.

Не прошло и пяти минут, как железный Борис вдруг вкатывает тележку с подносом. Ну там, естественно, увы, не наши харчи, а ихние таблетки всякие на маленьких тарелочках. А на отдельном из матового серебра блюдечке лежат две красивые, прозрачные капсулки янтарного цвета и рядом две поменьше, но другого цвета – черные. Взялся я джентльмена из себя строить и подаю удивившейся этому моему жесту Дане тарелочку с полусладким советским шампанским, то бишь с янтарными капсулами, мол сильвупле, мадам. Руки-то у меня, гляжу задрожали тоже от нестандартности этой ситуации, ну и опрокинулось все это хозяйство Дане на ее серебристые колени, а оттуда все скатилось на пол под столик. Не знаю, кто первый, но только в секунду оба мы оказались под столом и сильно ударились лбами. Сидим под столом, а вылезать ни тот, ни другой не имеет желания. Какая-то блажь пошла по телу, в груди сладко сделалось. И вдруг Дана томно как-то и тихо произнесла полушепотом:

– Будто там, под лодкой...

– Что, говорю, вытаращив глаза, – и вы это тоже видели во сне?

– Угу, – будто сдаваясь в плен, невнятно она ответила, но пока не могла заставить себя посмотреть мне в глаза.

– Дайте-ка я взгляну, нет ли у вас шишки на лбу.

Я обхватил двумя руками ее лицо и повернул к себе, заставил взглянуть на себя. Глядел, глядел, и она тоже, а потом впился, как юноша какой-нибудь – молодой и нетерпеливый, прямо ей в губы. Не помню, долго ли это тянулось, сколько целукались, только трясло ее как-то уж очень сильно, это хорошо помню. Потом она вдруг, оторвалась и с каким-то слабым стоном произносит:

– Еще немного, и я поверю даже в говорящих зайцев и мышей со скрипками, что они и вправду существуют.

И вдруг, словно спохватилась:

– Так где же оно, шампанское ваше? Давайте, выпьем, скорее. Кажется мне это необходимо, я это чувствую, хотя не знаю зачем... Это должно помочь...

– Да, конечно, – спохватился я, – Правильно чувствуете.

Стал шарить по полу, нашел и шампанское и бутерброды с икрой (интересно как в этом случае эти бутерброды упали – чем вниз). В общем выпили и закусили. Дрожь у нее успокоилась, но что-то другое началось – будто покатилась по наклонной плоскости. Смелой она и решительной вдруг стала, может даже и для нашей эпохи чересчур того... И вообще, будто с тюрьмой пять минут назад распрощалась, заспешила ко всем прелестям свободы. В глазах блеск, как у ведьмы или у русалки какой. Глядь, а мы уже из под лодки, то есть стола, вынырнули. Она только кнопочку успела нажать... Ну и последнее, что я смог воспринять нормально – это описанное выше появление из пола кровати и внешнего ее вида. Всякие спальные мешки и прочее, что я описал выше, – это все на пол полетело. Да, я успел еще робота отправить с глаз долой – смущал он меня как-то, хоть и неживым считался. Уйди, мол, уставился тут... И наконец...

Погоди-ка. Что-то я, Паша, забылся, расписал тут невесть что, а ведь ты ж еще пацан, не понимаешь небось ничего про взрослую нашу жизнь. Извини, придется перескочить к дальнейшим событиям. Но для прессы скажу, что ничего нового нашей любовной науке в этой ситуации не дало коммунистическое будущее, а все, что произошло с нами – наше это было, знакомое и родное, дореполлюционное и самое что ни на есть лучшее, что любовью многовековой придумано. В общем Дана моя так распрограммировалась, что хоть на расстрел веди, хоть с собой забирай в Советский Союз, а еще лучше в какой-нибудь злачный западный город (это я не серьезно, насчет запада). Да только как? И чувствую, нет решения проблемы – мог бы я, конечно, остаться и ради нее даже готов на это, но ведь с тем то, ее бывшим супругом, что делать. Охота ему что ли, как старик Хоттабыч, сидеть где-то в бутылке джином тысячу лет, какого-нибудь ибн-Володю дожидаться. И даже, если бы удалось остаться, ведь запрограммируют же в ГОВМО так, что себя не узнаешь, родных забудешь и все. Какая уж любовь и чувства. Вон наш деревенский придурок Костя-капитан. Ну дурак, ну ходил в бескозырке, флажками махал встречным машинам, знаки какие-то показывал, как на флоте. Ничего страшного, все привыкли. Нет, кому-то надо было его в психушку запереть и уколами заколоть. Подумаешь, шишка партийная из области проезжал и с дуру свернул с дороги. Взял – и поехал туда, куда Костя флажками махнул. Теперь не узнать человека. Меня-то, спасибо партии, хоть не трогают, слава богу. Вот писать разрешили, карандаш химический выдали и бумагу. Держусь пока, соображаю. Грамотно даже получается. Но если ошибку найдешь, Паша, исправь, будь добр.

В общем, если бы не звонок видеотелефона, мы бы не смогли остановить свои страсти, особенно, подозреваю, Дана. Но этот, Тир, кто его только на свет родил, всю картину испортил. Конечно, надо было в секунду прибраться, одеться и сделать невинный вид. Потом, наконец, Дана встала перед экраном и включила телевизор (и видеотелефон одновременно). Появившийся Тир Тартир выглядел тоже явно не членом будущего коммунистического общества, а как-то иначе, будто растерян, расстроен и нерешителен.

– Дана! Ах, вы здесь, у вас дома? А наш гость?

– Федя... Э-э-э... Федор Тимофеевич... Он тоже здесь, где ж ему быть.

– Как это здесь? У вас? То есть с вами? Да, конечно, вы же не могли знать... Так, не успел... Ничего, ничего... Только я должен срочно подлететь к вам. Очень, очень важно.

Пока Тартир не появился, мы, уже успокоенные и пришедшие в себя, сели друг против друга. Сначала несколько минут молчали, всматриваясь в друг в друга. Странно, но после всего, что только недавно было с нами, с таким вот опозданием появилась какая-то стеснительность и нерешительность. Наконец, я заставил себя протянуть руки к Дане, и мы стали сидеть молча, прикасаясь друг к другу одинаково горячими ладонями. Наши мысли были об одном: что же будет дальше, неужели все на этом закончится. Как раз теперь это показалось невозможным.

– Тартир, наверно, все понял. – нарушил я молчание. – Или ему ГОВМО разъяснило это незапланированное развитие событий и его последствия. Втык, точно, получил от Карла Маркса. Видимо ни машина, ни Ильич, ни автор Капитала не смогли предусмотреть, что у вашего всенародного программирования есть изъяны. Придет сюда Тир, подозреваю, с милицейским нарядом, заберут нас, в разные тюрьмы посадят или в психбольницу отправят на перепрограммирование или изоляцию.

– Федя, это-то как раз и невозможно. Ситуация безвыходна не только для нас, но и для них. Ведь в этой системе нет милиции, нет армии, нет ни тюрем, ни лагерей. Некому этим заниматься. Я знаю, что машина даст какие-то рекомендации по созданию элементов защиты и предупреждения. Но ведь люди уже запрограммированы так, что не смогут нанести ни малейшего вреда друг другу, ощутить власть или силу, тем более применить ее. Изменить программу и перепрограммировать все общество в короткий срок – это невозможно, и это тоже пагубно. Хотя что-то было заранее предусмотрено. Лишь ограниченное число людей имело доступ к эксперименту, связанному с твоим, Федя, появлением здесь. Никто не мог предположить, что общение с незапрограммированным субъектом и определенное стечение обстоятельств может обладать таким деструктивным воздействием.

– Прости меня, Дана. От меня только несчастья одни. За тебя я очень боюсь. Я то – хрен с ним.

– Что же ты, дурачок, мелишь такое. Ведь я же нынче на седьмом небе. Ты понимаешь, что сейчас, в этом мире, только ты да я – два счастливых человека. Давеча я говорила, что у нас о счастье не знают ничего. А теперь кричать на весь мир готова: знаю, знаю, что это такое. Я знаю. Это я и есть – счастливый человек.

– Господи, – говорю, – ты прямо как из пьесы Островского. Откуда ж у тебя и «нынче» и «давеча» появились. У вас не читающих – и в речи такие словечки попадаются. Вот и Тир тоже, любитель дореполлюционных фраз.

– Ну, это его специально так подготовили. Но вообще слова ведь не отменены программой, во всяком случае далеко не все. Даже многие старые обороты используются в речи, но сейчас действительно, в голове моей крутятся какие-то новые или забытые фразы. Я же, Паша, в последние годы Советского того времени родилась и книжки в детстве старые читала. Только ничего почти об этом пока не помню, все стерто из памяти. Вот сейчас что-то начинает все больше и больше всплывать во мне. Кажется я и семью свою прежнюю скоро вспомню, подруг своих. Но туманно все пока и смутно в голове. Да и не до этих сейчас воспоминаний, я ведь все о тебе..., о нас с тобой думаю. Подожди-ка, сейчас, что-то опять пришло в голову..., а, что такое жо... жо... па? Кажется так?

– Ой, это как раз не важно. Потом объясню. Скажи лучше, что думаешь про Тира? Придет ведь скоро.

– У меня есть насчет него одно подозрение. Не знаю, может быть не права...

Я не стал допытываться, ну его. Опять замолчали, но ненадолго. В прихожей вдруг что-то задвигалось, какие-то звуки раздались, и тотчас в комнату вперся, не постучав, мерзавец этакий, робот Борис с докладом:

– К-нам-гость-к нам-гость-к нам-гость-ка-ки-е-при-нять-ме-ры?

Я хотел было сказать: гони его в шею, но сдержался. Тем более я здесь не хозяин. И вообще пока ведь ничего плохого Тартир мне вроде бы и не сделал, – стал я думать. А Дана уже покорно дала разрешение его впустить.

Через пять минут он предстал перед нами в своем новом, несколько странном виде. Мне показалось, что губы его стали более красными, а ресницы более черными. Покрасил, думаю, что ли. А где, интересно взял тушь и помаду, и, главное, зачем? Лицо, не смотря на краску, менялось на глазах, мышцы под кожей двигались как кроты под землей. Появившиеся мелкие морщинки одна за другой меняли свою конфигурацию. В глазах – полная растерянность и недоумение. Он переводил взгляд то на меня, то на Дану, зачем-то разводил руками, будто пришел к себе домой, а мебель всю кто-то спер, успел вынести, пока он ходил, например, за пивом в киоск.

– И до меня добралось... Вот-с, такие дела...

– Что добралось? – спрашиваем дуэтом.

– А вот, представьте, распрограммирование... Частичное, правда. Я то и готов идти на коррекцию, но... Не хочется, не могу... Есть причины.

Последние фразы он произнес всхлипывая.

– Ничего, ничего. Это так... Я сейчас успокоюсь. Вот видите – плачу. Это ли не признак распрограммированности? Но ведь это еще не все.

– А что еще? – спрашиваем в унисон.

– Ой, ну зачем же вы с вопросами-то. Ведь я ж отчасти под действие программы и врать не могу. Ах, не могу ни сказать, не могу, не могу... В общем, на ваш, как говорится, суд. Влюбился я – это во-первых. И странно как-то влюбился, знаете ли. А во-вторых, ревную, сильно ревную. И к вам двоим, простите, господа, эти мои чувства как раз и относятся. Такова вот, судьи вы мои, ситуация сложилась. Господи, – вдруг взвыл он, – стыд-то какой. Вот и это тоже, видите, – стыдно, господа мои. Новое, забытое чувство – стыд. Надо бы молчать, затаиться, скрыть, а моя чрезмерная запрограммированная честность не дает мне этого сделать. На ваш суд, милостивые государи-государыни.

Я решил маленько попытаться спустить пары, успокоить гостя нашего, а то он вроде как бы не в себе, и говорю:

– Ну, вы, товарищ Тир, не расстраивайтесь. Все-таки Дана челвек замужний, как бы забронирована другому, получается. Вон как много девушек хороших повсюду.

Сам, правда, уже не понимаю, что говорю и чью бронь имею ввиду. А Тартир вдруг как-то гордо встрепенулся, дернулся головой назад и чуть в бок – едва об стенку не ударился – и решительно, только закрыв на время фразы глаза:

– Какая Дана, какие девушки? Это вас! Вас, ваше высокопревосходительство, Федор Тимофеевич, противный вы мой, люблю и ревную к этой... Ну вы же знаете, что это такое – любовь, ревность и тому подобное. Просыпаться в одной постели...

– То есть, как? Со мной, что ли? – спрашиваю недоумевая. – Тартарыч, ты чего? Ты это брось. Я ведь такого что-то не слыхал, чтобы мужик любил мужика так вот, не по-дружески, не по-братски, а... Хотя нет, слышал, что бывают такие... Но ведь у нас в СССР... Даже статья есть в законе, кажись. Наказание за муже... муже... Забыл слово. Не понимаю все равно, как это так...

– А что тут понимать, родимый вы мой, вишенка моя сладкая. Я ваш, сдаюсь в плен и повинуюсь.

– Да что мне, – говорю, – с тобой делать-то, воду возить тебе или кататься что ли?

– Ну вы уж сразу и кататься, – закокетничал Тир, опустив стыдливо накрашенные ресницы.

Тут Дана, отошла от шока или глубокого, скажем, удивления и вмешалась, наконец, в происходящее:

– Товарищ Дан, давайте оставим на время этот треугольный пассаж, лучше объясните нам, какие вы получили инструкции в Кремле, и что будет дальше?

– Да, да... Простите, Дана. Нужно держать себя в руках. Действительно, как говорится, шкуру спасать надо, а мы тут с вами все о любви, да о любви. Что я могу сказать... Дымит... Да-с, господа, дымит...

– Что, – спрашиваем, – дымит?

– ГОВМО дымит, товарищи вы мои разлюбезные. Дымит-с. Такие вот дела-с. И пахнет, представьте, как-то странно. Слишком серьезная задача. Клетки Ленина на терроре настаивают, Маркс предполагает, что утрясется, а машина молчит пока, жужжит только как-то странно. Нет, господа присяжные, синхронизации в нашем ГОВМЕ, э-э-э, в нашем ГОВМО, то есть.

А Дана заметила:

– Получается, что на коммунистической планете появилось уже три инакомыслящих, и это требует создания силовых и властных структур.

– Именно, именно, именно! Так ведь оно и есть. Господи, – воскликнул Тир, – что же это будет-то? Все тут скоро задымит, такое начнется. Пока не поздно, милые мои, сдаться – нам с Даной пере-программироваться, а вам, заинька мой, вернуться обратно... Что это я? Вернуться? Боже, как я смог такое предложить, и это теперь, когда я вас, бриллиантик мой, нашел, и глаза мои приоткрылись, увидели жизнь совсем по-другому. Я, право, в таком затруднении, что...

– Мне-то, – говорю, – что делать, может действительно порошок какой дадите, я, глядишь, и сгину тут же в обратном направлении? Хотя я сам-то считаю, что можно тихо сидеть, никому не мешать, делать вид, что поддерживаешь линию партии. Я вот беспартийным был всю жизнь, но ни одного худого слова про власть не сказал и всегда верил в торжество построения коммунизма. Хотя уж больно грустно становится, когда думаю, что потеряю...

Тут я спохватился, что при Тире на мои чувства к Дане не стоило бы намекать. Но мы успели такими влюбленными взглядами переброситься, что Тартир все понял и вскипел, будто вода в деревенской баньке, когда поддаешь ею на раскаленные камни. Он тут же стал, хватая все, что лежало под руками и брызгая слезами, бросать в мою сторону:

– Предатель! Изменник! Иуда!

А я что-то совсем уж обессилил от всех этих неожиданных сюрпризов, только руками прикрываюсь и на робота поглядываю. Думаю, чтой-то этот металлолом стоит, будто аршин проглотил. Вроде даже как будто улыбается рожей своей железной. Любая б жучка сейчас полезла бы хозяина защищать, так бы облаяла этого паршивца. Ну пришлось, короче, нам с Даной успокаивать Тира самим. Оба мы его маленько попридержали, а он поплакал и стал на время тихим. С Даной мы только переглядывались, а сказать что-либо друг другу не решались, по крайней мере при этом чокнутом. Но, чувствую, от всего этого ей не весело. Особенно, когда заговорили насчет капитуляции и моем возвращения в родные Палестины. Тут вдруг Тартир молча, ничего не говоря встает и с гордым видом направляется к выходу.

– Стой, – говорю, – ты куда? Что собираешься предпринимать?

– А я, извращенцы вы этакие несознательные, нерадивые, двоишники с кляксами проклятые, покидаю ваше развратное общество и ухожу добровольно на перепрограммирование.

– Ну и дуй отсюда. Отличник какой нашелся. Устроил тут погром. Чужая квартира, а он... Милицию бы вызвать, протокол составить.

– Неблагодарный. Что, думаешь, не могу себе вены вскрыть? Еще как могу. Любовь и измена и не такое с человеком могут сделать... О, боже, откуда это у меня? Нет, срочно пойду в ГОВМО, восстановлю программу и фигу вам покажу, вот. Так больше не может продолжаться. Какие там вены. Спасибо что отвергнул меня, мерзавец... проходимец... фанатик, то есть... фантик ты мой золотистый, ненаглядный, кровинушка, мотылек хрупкий, нежный... Прощай, скользкий и гадкий. Смейся, смейся же, паяц, над чужой любовью.

– Баба с возу – кобыле легче. Фу-у-у... – сказал я, когда захлопнулись за Тартиром автоматические двери.

– Он еще вернется, я знаю.

– Что, опять со своими слезами? Господи...

– Думаю, что нет. Но посмотрим...

– Как же мы будем продолжать? – говорю я Дане, а сам тихонько приближаюсь и беру за руки, обнимаю плечи.

– А как еще? Так вот и будем, пока ты здесь, а я рядом с тобой.

– Может нам забаррикадироваться и сидеть тут, не отходя от кассы?

– Вообще-то здесь нет замков, любой человек может прийти. Я все же думаю, ГОВМО не будет выходить за рамки задуманного эксперимента и попытается использовать того же Тартира для решения проблемы, предварительно проведя соответствующее перепрограммирование. Конечно глупо было подавать надежду, но если бы не обида и стресс, Тартир ни за что не согласился бы добровольно обратиться в Кремль. Это своего рода альтернатива самоубийству. Я, например, не сделаю ни того, ни другого, пока есть ты, пока ты рядом со мной.

– И я бы не сделал, зачем от своего счастья отказываться.

– Вот ты говорил, что можно затихориться и ждать. Я готова, но для ГОВМО этого варианта не существует. Они прежде попытаются удалить тебя. Правда, не силой, а как-нибудь по-другому. А без тебя я, как Тартир, не выдержу и часа, побегу в Кремль, только бы уйти от этого. Даже мысль, что могу лишиться тебя, заставляет меня думать об этом варианте, как о единственном спасении. Или руки наложить... Я, правда, не знаю как.

– Ну-ка стоп, отставить такие разговоры, давай лучше того... отдохнем малость, поваляемся в постели, а то такой трудный день был. Кибер, а ну пошел к черту и чтоб до утра не показывался.

На следующий день почти в полдень мы проснулись опять счастливые. Обеспокоенность, правда, не замедлила появиться, но, к счастью, дала все же отдохнуть, отступила на время. Мы, разумеется, только к утру уснули. После всех гигиенических процедур и завтрака уселись смотреть телевизор. Никаких кино, правда, программой не предусмотрено, тем более старых, наших или иностранных – индийских, к примеру или соцстран. Все какие-то игры спортивные, не пойми что, и учеба по телевизору, лекции по каким-то математическим и прочим наукам. Ну показывали что-то из хроники, все какие-то стройки, заводы и фабрики, как на них роботы вкалывают. Космос – да, кое что по телику удалось увидеть. На Марс поглядел. Розовая, должен сказать, планета (телевизор-то цветной). Там, правда, находят обломки каких-то цивилизаций, даже остатки мостов над каналами. А так – безжизненное место, довольно пустынна соседка наша. Только то, что космонавты понастроили – этого хватает, и строительство идет вовсю, продолжается.

На улицу выйти не решаемся, а может надо было не терять времени, ходить, смотреть и запоминать. Но вот любовные дела оказались посильнее всяких там материальных структур и интереса к прогрессу. Вдруг входит этот... Как-то не так, как раньше, а более нахально. Никакой прежней растерянности в глазах. В общем, не успел нерасторопный Кибер доложить, как Тартир собственной персоной предстал пред наши очи. Ну там косметику всякую – это он уже смыл какой-нибудь ионизацией, чистенький стоит.

– Приветствую вас, дорогие мои коллеги. Как, Федор Тимофеевич, батюшка вы мой, спутник наш желтоглазый, лунные пейзажи и прочее, не правда ли для вашей эпохи любопытное место? В научном, конечно, понимании.

Не дождавшись ответа, Тартир вдруг сделал вздох, вытянул свое лицо, даже чуть прикрыл глаза и продолжил патетически:

– И все же Родина, она всегда дороже. Да-с, Родина... Ведь согласитесь, как все же приятно вернуться в родные поля, пройтись между хлебов спелых, золотистых, как спутник наш небесный. Комбайнеры тебя приветствуют, не останавливая машин. А девушки со снопами – ах какие девушки, разве сравнить с нашими, – улыбаются вам приветливо, песни задорные поют за работой. А вечера-то, вечера... Вспомните. Гармонь играет, те же девицы-красавицы, что днем в рабочих одеждах шли по полю за комбайном, теперь одеты в яркие и пестрые сарафаны, водят хороводы и поют песни о комсомоле и освоении целины, бога прославляют.

Я сначала глаза на этого хамелеона вытаращил. Где ж, думаю, его любовь ненасытная ко мне и прочие страсти? Что за комедию он сейчас разыгрывает? Но тут меня Дана тихонечко ударила в бок, и я сразу понял в чем дело. Ведь этот продукт реполлюции еще давеча мне намекнул, что мое пребывание здесь прекратится в том случае, если я сильно скучать по дому начну. Вот его, видно, так соответствующим образом и запрограммировали. Ну, думаю, фигу тебе с маслом. Говори, говори, лишь бы не дрался. А от продолжает:

– А как, Федор Тимофеевич, звон-то с колокольни сельсовета на всю округу разливается, к вечерне зовет, вспомните.

Какой, думаю, еще звон из сельсовета, может в голове его звенит что-нибудь? С церковью путает, может? Так нашу церквушку еще до войны на клуб переделали, а где колокол – вообще никто не знает. На снаряды или пушки переплавили, не знаю. А может пионеры в металлолом стащили. Ну ты-то, Паша, наверно знаешь, если пионеры. А то я ведь давно уже не при школе.

– А зимой-то, Федор Тимофеич... Снежок скрипит, на санях елочки везут из леса. Хвойный запах на всю округу стоит... На рождество барыня, жена председателя, детишек бедных конфек-тами, пряничными петушками и сахарными головками потчует и даже в дом на елку к господским детишкам приглашает. А нам, взрослым, крестьянам своим, водочки с хлебушком через приказчика выставляет – целое ведро. Эх, как оно, иной раз, хорошо-то живется при генеральном царе-батюшке. Ведь правда? А бывало и орденом царь наградить может или в санаторий послать на лечение, даже на Черное море в Артек. Особенно лучших стахановцев, например, или тех, кто всегда первый в соцсоревновании. Ведь это же какое счастье план-то перевыполнять да переходное знамя у себя держать или кубок какой.

Ну, думаю, что-то в ГОВМО с программированием не сработало, по причине спешки, видимо. Вроде, мне показалось, Тир со временем и эпохами как-то не в ладах. Может Ильич там чего напутал или этот – борода лопатой. В общем Тартир мне так расхвалил дореполлюционное время, что я даже чуть было не заскучал по какому-то, мне не принадлежащему времени, ну и по нашему тоже. Слава богу, он до средних веков и смутного времени не добрался.

– Ну так как, Федор Тимофеевич? Что молчите? А, может музыку какую хотите послушать? Кибер, ну ка заведи Х15 дробь 7 – Одинокая гармонь.

Робот, зараза, разрешения у хозяйки не спросил и, минуя непосредственного начальника, завел заунывную гармонь. Кстати, после музыкального вступления, этот железный ящик еще и запел – сам, каким-то металлическим, дребезжащим и гнусавым голосом. Мою любимую песню запел, мигая своей дурацкой лампочкой. Испоганил, гад, произведение. Не знаю, чего я на это глупое железо взъелся. Он-то тут причем? После песни Тир Тартир замолчал и стал с милой улыбочкой всматриваться в меня, мол, сработала или нет его пропаганда и агитация. Тоже мне политагитатор нашелся. Нет, видит, не возбуждают меня на все сто процентов его потуги. Напряженная Дана даже слегка вздохнула. Ну, думаю, вернется в Кремль с отчетом, Карл Маркс на себе бороду всю повыдергает от неразрешимости задачи. Но не все, оказывается, ностальгические приемы использовал Тир. У него с собой саквояжик небольшой имелся – НЗ, так сказать. Не кожа, конечно, но похоже. Тьфу ты, уже стихами пишу. У меня вообще бывает иногда так, наверно мог бы стихи писать, но теперь уж не знаю, будет ли время. Короче, говорит:

– Не хотите ли, дорогуша, кой-какого гостинца из вашего прошлого отведать? Надеюсь, заинтересует.

Открывает свой чемодан и вынимает оттуда, представь Паша, поллитровую бутылку «Московской» за 3,62 руб. Ну, думаю, вот ты какой. Все предусмотрел. А я-то норму, конечно, свою знаю, то есть, что всю бутылку мне нельзя, а половину – пожалуйста.

– А вы, – говорю, – товарищ Тартир, со мной за компанию, извольте, примите. Принеси-ка нам, Даночка, стаканчиков и на закуску что-нибудь, огурчиков каких-нибудь, колбаски, или пусть этот принесет, – показываю на кибера, – а то песни все поет вместо того, чтобы работу полезную делать.

– Федя, а у меня нет стаканов, незачем они мне.

– Ах нет, – говорю, – так мы с господином ученым прямо из горла можем, ведь ничего ж, правда, не побрезгуете?

– Э-э-э-э... Я, Федор Тимофеевич, вообще-то не пью, не пьющий так сказать, нельзя нам. И вообще, наша эпоха...

– Так ведь за компанию, а то что ж это я один-то. Дане же нельзя, вдруг она того – в положении.

– Как это, простите? Я, право, не понимаю, в положении? В каком? – побледнев, спросил Тир. Разве это... Нет, конечно, это может произойти, вы же... Но, однако ж...

– Ну, извините, может я и поторопился, сболтнул чего, но ведь вполне же возможно. Правда, Дана?

Дана, между прочим, по-русски трясется, как здесь не принято, смешинку как бы проглотила и ладошками прикрывается, еле сдерживается.

– Так как насчет, а то ведь я один, пожалуй, и не стану, зачем это я буду в одиночку-то.

– Ну разве что пригубить, это я могу, но ведь, право, не приучен... Только если для дела. Я, впрочем, никаких инструкций на этот счет...

– Ладно там, инструкции, пей да и все.

За привычное ушко сдернул я пробочку. Подивился, конечно, откуда такой продукт взялся в этом обществе. Может какой работник Мавзолея припрятал лет 45 назад, а тут она взялась и нашлась, мерзавка. В общем поднес Тартир бутыль и хотел осторожненько губки свои розовые видимо помочить, просимулировать, но я поспешил на помощь и практически влил ему в глотку приличную дозу одним нахальным движением руки, применил, так сказать, силу. И тут откуда-то появился у Тартира и страх, и ужас в глазах, да еще и кашель пошел грудь душить, что, естественно, является забытыми реакциями в данном коммунистическом обществе. Короче – астма. Ну, думаю, и здесь с программой не все в ажуре. Потом вроде ему полегче стало. Мне-то было интересно, чем закончится, так я и пить забыл. А он, дубина, даже не заметил – сам только один напился. В общем, отдышался, откашлялся, глазами водит, и вдруг в меня опять впился, смотрит с минут и вдруг опять за старое:

– Какашка – вот ты кто, хочешь воспользоваться моей слабостью, одурманить решил. Не боюсь, фу на тебя, бука ты, бяка этакая. Соблазнитель несчастный, искуситель проклятый и вообще... Ты что обиделся? Ну уж прямо и пожурить слегка и покритиковать нельзя, ранимые мы какие... Ладно, подойди, не укушу, не бойся... Ой! Господи, что это я несу, что это опять со мной? Простите, мне надо выйти в сор... Мне в библиотеку срочно... Извините, кажется дождь начинается, а зонтика все нет... то есть не то я хотел сказать...

И удрал как-то бочком и, главное, бутылку не забыл прихватить. После этого наступили у нас с Даной счастливые дни, никто не мешал, никто не приходил. Мы любили и мечтали, строили какие-то глупые планы. Дана все время менялась в сторону рас-программирования. Стала более веселой и остроумной, какой-то игривой и изобретательной. Мы даже осмелились выйти на улицу, гуляли по надземной и подземной Москве, обходя, правда, Кремль стороной. Вроде контрреполлюцией в воздухе не пахло. Жизнь шла своим чередом. Ну, думаю, чем же эти двое мешают обществу? Не по потребности набирали мы всяческие ненужных безделушки и вещи в ихнем распределителе. Зашли, а там полки ломятся от всякой всячины. Не поймешь даже, что за товары. Ну и ненужные никому сувениры и украшения тоже были. Мы с Даной как-то легкомысленно понахватали всего того, что просто понравилось, домой приволокли, расставили, развешали по стенам. Это опять же запрограммированным не свойственно – хапать, как мы, без надобности. Жаль, что не было продовольственных магазинов и ресторанов, эх погуляли бы, покутили. Такая жизнь мне начинала нравиться. Мы катались на бесплатном воздушном и наземном транспорте, развлекались и радовались. Но камни все-равно были на наших душах, и не только лунные. В конце концов я спросил у Даны, почему ничего пока не случилось, все тихо и кажется, будто нас оставили в покое.

– Нет, Федя, все тихо только потому, что мы ни с кем не общаемся. Тартир, к счастью для системы, видимо опять добровольно перепрог-раммировался. А мы имеем дело только друг с другом, и это пока не может вызвать цепной реакции в обществе. Я понимаю так, что временно это положение – наша добровольная изоляция – систему устраивает. Все замкнулось на мне. Если же когда-нибудь мы вступим в активное общение с людьми, то наше неадекватное поведение вероятно разбудит все законсервированное в них. Кто знает, во многих, возможно, проснутся скрытые мелкие и крупные недостатки, даже пороки, изъяны, склонность к совершению преступлений и так далее. Хотя при этом обязательно проявятся и другие, более приятные и полезные качества, давно забытые, стертые программой. Появится интерес к истории и культуре, ко всему, что было создано человечеством ранее. Любовь и взаимоотношения полов станут такими, какими они были тысячелетиями. «Зараженные», такие, как я, будут передавать тот же вирус в свои семьи, всем тем, с кем они общаются. Видимо короткий контакт не вызывает программных мутаций, но более продолжительное общение с нами, обязательно вызвало бы эту цепную реакцию. Новое всеобщее программирование возможно, но потребует и времени, и восстановления определенных структур, которые уже упразднены за ненадобностью. Все ведь давно происходит автоматически. Хаос, Федя, неизбежен. В лучшем случае – возврат к старым системам. Поднимут головы люди, которые захотят быть у власти. А таких наверняка окажется немало. Борьба за власть вызовет насилие. Переход этот, конечно, будет слишком болезненным.

– Так что же с нами – с тобой и со мной – произойдет в дальнейшем, как ты думаешь? – спрашиваю.

– ГОВМО прекрасно знает, что пока есть время, поэтому вряд ли мы с тобой можем быть в ближайшие месяцы опасными для общества. Но ты же понимаешь, что долго так мы не продержимся. Любовь любовью, но нас окружают люди, какими бы они ни были. Всю жизнь мы так продолжать не сможем. Рано или поздно с ними придется вступить в контакт. Я думаю, что главная ЭВМ не будет привлекать новых сотрудников для осуществления нашей ликвидации. Тартир появится, вот увидишь. Но ликвидация физическим путем, надеюсь, пока не возможна. У меня еще на душе какое-то ощущение совершенного греха – это я про своего мужа. Получается, что я убила его. Или нет... Не знаю, как это можно определить. Все так сложно.

Ну и я тоже призадумался. Может, мысль промелькнула, взять смелость и как-нибудь отбросить личный интерес, вернуться к нашей здоровой жизни, то есть назад в СССР к дочери, к внучку, которому жить при коммунизме и быть запрограммированным. Что может и к лучшему. Самому-то, правда, не хотелось от всего плохого избавиться в одночасье и заодно многое хорошее, что есть во мне, похоронить. Стал я после этого разговора как-то плохо спать, сны видеть про свою избушку и даже жену увидел во сне – знаю, что это была не Дана, хоть и похожи они, как сестры-близнецы. Это бы ладно. Я только вот боялся, что эта скрытая во мне ностальгия проявится в такой степени, что заберет меня прямо из теплой постели Даны через черный туннель обратно в общежитие к дочке, хотя в душе мне этого тоже хотелось. Что ж, думаю, выбирать. И вдруг одной прекрасной ночью слышу во сне как бы голос:

– Федор Тимофеевич! Извините, постарайтесь не просыпаться. Это я, муж Даны. Законный, кстати. Запись бракосочетания зарегистрирована. Код ГМ. 77/86-БГ. По любому ЭВМ можно удостовериться. Меня к вам таким вот необычным и нестандартным путем прислало ГОВМО. Это очень непростая операция. Повторить ее, видимо, не удастся. Мое психо-энергетическое состояние требует либо своего собственного тела, либо специальных для этого созданных условий притяжения и консервации. А эти целенаправленные полеты – очень сложная и опасная процедура. Я прошу вас, Федор Тимофеевич, прекратить эксперимент. Причины, надеюсь, понятны, да и Дана вам кое-что объяснила. Ей самой необходимо срочно обратиться в 37-отдел Лаборатории всенародного программирования. Вам же нужно вернуться в свое время и свое физическое тело. Это необходимо сделать сейчас, срочно, пока я здесь. Для этого вам всего лишь надо...

Тут вдруг Дана случайно лягнула меня своим гладким коленом, проснулась на секунду и, снова засыпая, положила мне свою теплую голову на грудь. Я при этом очухался от сна окончательно и не дал своему сопернику навязать каких-либо инструкций. Утром я не стал об этом эпизоде рассказывать Дане, хотя она весь день допытывалась, все ли нормально, заметив мою задумчивость.

Следующей ночью я боялся уснуть, но когда все-таки задремал, гномик этот ко мне больше не явился. Видно хлопотно повторить такую операцию. Дана же на следующее утро после сна тоже стала какой-то тихой и испуганной. Я решил не спрашивать, что ей приснилось, но подозреваю, что и она испытала во сне некое давление со стороны. В течение следующих нескольких дней обстановка только накалялась. Мы уже не испытывали такой легкомысленной радости, как несколько дней назад. Будто повзрослели оба. А через несколько дней Дана что-то очень уж долго возилась у своего ЭВМ и, выйдя из своего кабинета, вдруг подошла вплотную ко мне, повернула мое лицо глазами к себе и, улыбнувшись, заявила:

– Федя, у нас будет ребенок – девочка. Это точно, ЭВМ не ошибается.

Прыгать ли, думаю, или кружиться от радости, а может самое время в шок впасть, шмякнуться об пол – сразу я не мог решить. Вот накаркал. Стою, как статуя Ленина, что у нас воздвигнута в районном центре перед клубом – бывшей церковью. Разве только что руку в сторону кладбища не протягиваю (якобы в светлый путь), как там у нас. А у соседей, если ты бывал там – в Забронницком, у них Ленин указательным пальцем в будущее все указывал, указывал, вытянув вперед руку. А кто-то из пацанов палец-то взял и отбил кирпичом, что от постамента отвалился. Остался вождь будто бы с одним кулаком стоять. Ну прямо такое впечатление, что в физиономию Троцкому вот-вот только что заехал. Потом пытались приделать, но статуя новые пальцы отторгает. Так и стоит он с кулаком. Короче, мысли мои в тот момент куда-то от шока этого забрели не в ту степь.

– Да ты, Федя, не стесняйся, если не знаешь, как к этому отнестись. Ни к чему эти правильные эмоции, наигранные. Сама понимаю, в какую кашу мы влипли. Что уж тут радоваться. Хотя, скажу тебе откровенно, я в душе не только радуюсь, но и кричу от счастья. Думала, ты да я – это настоящее счастье и есть. А оказывается с ребеночком – это еще больше, я чувствую это.

– Так то оно так, да только...

– Ты молчи, молчи, ничего не надо говорить. Может быть все утрясется.

– Да я и сказать-то толком не знаю что. Ты лучше меня понимаешь, что происходит. Пусть будет, что будет. Тревожно только как-то. Надо бы тебе фруктов и овощей каких, и гулять почаще, но не перенапрягаться. Это у нас в колхозе бабы до самого срока на поле. Оттуда их и увозят рожать. Ну может я и вру слегка, это раньше так было, до революции. Но все-равно... А ты девушка хрупкая, хоть и спортивная, и стройная на вид.

Дана посмеялась над моей суетой, а весь оставшийся день проходила со счастливой улыбкой, напевая старые песни, которые, как ласточки весной, возвращались к ней из детства. Ночью, однако, она спала ужасно беспокойно, вскакивала, садилась на кровать, просила, чтобы я ее держал за руку, успокаивалась на время и засыпала. Я подозревал, что ГОВМО придумало что-нибудь, пропаганду ведет как-то телепатически, что ли, а может Дана просто плохо спит от ливня всех этих бед и неожиданных событий, в том числе и радостных, нахлынувших на нее. Счастливые дни ожидания и беспокойные ночи стали повторяться. В конце концов я все же начал замечать на лице Даны некую бледность и усталость, количество улыбок стало постепенно уменьшаться, а песни снова будто на юг улетели. Дана могла часами сидеть, глядя в окно на свет. Таблетки, которые давал ей Кибер, она принимала неохотно. Робот же получил от ЭВМ рекомендации и выдавал правильное питание, то есть эти пилюльки несчастные. Дана как будто худела, хотя грудь ее округлялась. Живота толком пока еще не было видно, или не знаю, не присматривался. Мне тоже скучновато было. Иногда все-таки заставлял ее идти на прогулки. Но хотелось и книжку почитать и кино посмотреть, которых не было, побазарить с кем-нибудь. Нет, последнее было исключено, а риска брать не хотелось. И все же я был счастлив, лишь бы Дана была рядом. О предстоящем отцовстве я не умел думать. Иногда мне казалось, что это будет не мой ребенок, поскольку материальная часть причин беременности – это законный муж Даны. С другой стороны идеологическая или, как здесь говорят, психо-энергетическая половина – это все мое. Муж Даны не собирался стать отцом, так уж запрограммирован, как, впрочем, и сама Дана.

Итак, затишье продолжалось. Ни Тир Тартир, ни кто-либо другой вместо него пока не появлялись. Каким-то образом за нами, видимо все-таки следили, избегая контактов. Однажды как-то неожиданно в прихожей материализовался ящик со старыми книгами и журналами. Журналы были в основном «Огонек» и «Крокодил» 1959-60 годов, а книжки – русская классика. Я у робота спрашиваю, кто, мол, приволок контрабанду. А он, как дебил последний, лампочкой своей только мигает, и никакого толку. Дана не удивилась, предположила, что Тартир приходил и оставил. Боится, конечно, парень в контакт вступать. А литература, – это чтобы я не скучал и дома сидел, не лез знакомиться с местным населением. Книжки и журналы оживили и меня, и Дану. Она опять повеселела и с жадностью увлеклась чтением. Нам было о чем поговорить. Книги нас заставляли обсуждать прочитанное, делиться мыслями, Дана много задавала вопросов о прошлых эпохах. Кой-какие произведения она узнавала – читала в детстве. Например, Аэлиту...

Кстати, Паша, мое отсутствие – вылет из тела (а для врачей как бы потеря мною сознания), длилось может несколько часов, максимум сутки. Там же, в будущем, шли уже, кажется, месяцы моего пребывания. Однажды я обратил внимание на то, что не знаю, какое сейчас время года. Вроде лето, но почему оно не кончается. Спросил у Даны, а она говорит, что уже зима.

– Как же так? – спрашиваю, – А где же снег, морозы, новогодние праздники?

– Нет, – отвечает, – у нас праздников таких, как раньше... А ведь правда, что-то вспоминается. Мороз, вьюга, холодный троллейбус, остановка, магазин. Там тепло. Мокрый, грязный от снега и обуви пол, почему-то опилки на полу, очереди за яркими елочными украшениями. А дома в ящике бабушкины старые стеклянные игрушки, еще более красивые – домики, чайнички, самовары, часики – все из стекла. И елку вспоминаю, как наряжала сама, как боялась уронить и разбить хоть одну из этих драгоценностей.

И это вспомнила. Сколько же ей, думаю, лет? Она и сама ведь толком не знает. Потом Дана, вздохнув и помолчав, опять вернулась в свое время:

– У нас в городах нет больше зимы. В мостовых и даже некоторых строительных структурах заложены и отопительные, и охлаждающие элементы, получающие энергию от солнца. По всему городу стоит одинаковое тепло и зимой и летом. Москва защищена от вьюг и метелей, даже от дождя. Вдобавок все стерильно, грязи и пыли нет. Искусственно увлажняется то, что требует влаги. Но большая часть растительности – искусственная, отличить от живой почти невозможно. Но теперь я, кажется, смогу.

Тяготила меня еще одна мысль, о чем заговорить с Даной как-то не решался. Ведь срок пройдет, время рожать наступит. А кто ж этим всем заниматься будет? Куда-то везти надо, скорую вызывать. А может и раньше что-нибудь случиться, схватки какие-нибудь. Да есть ли тут вообще такой сервис – скорую на дом? Ведь все у них не так, а как-то по-другому. У нас, правда, в деревне тоже нет скорой помощи. Бабу на грузовой машине рожать в район везли, сам видел. Ну, это там. А вот здесь-то как? Однако детей делают, значит все на мази. Где-то есть заведение... И тут до меня дошло, что это-то как раз и конец всему. Во-первых, контакт с персоналом заведения, во-вторых – возможное перепрограммирование матери и обязательное программирование ребенка. Может быть после родов Дана уже будет чужим человеком и согласится уйти на другую квартиру, даже в другой город переехать, если ГОВМО так решит. Что ж тогда со мной произойдет? Ну, мелькнула слабая надежда, что у них роботы роды принимают, все автоматизировано, никто ничего не узнает. Взглянул на нашего дурака-кибера, на его мигающую лампочку, и понял, что вряд ли это возможно. От мысли, что Дана во всем рассчитывает на меня, я похолодел, а лоб покрылся липким потом. Наверно кровяное давление рухнуло вниз. Стал оглядывать реквизит, что Дана последнее время понабрала в распределителе, и, действительно, все вещи указывали на то, что она готовится осуществить свои планы здесь, на месте.

– Дана, – спрашиваю, – это правда, что ты так решила?

Не стал уточнять, но она догадалась, о чем я.

– Федя, это так. Другого выхода нет. Пока никто не знает об этом. Я буду идти до конца, иначе не могу. Просто так не сдамся. Все утрясется, я верю. Не бойся и ты, я все объясню, как и что нужно делать. Я получила от ЭВМ всю возможную информацию. У нас нормальным путем уже не рожают – делается быстрая операция. Даже швов не остается, как это было в ваше время. Все признаки операции исчезают бесследно. Детей здесь воспитывать и обучать просто. Они же запрограммированы с рождения, сами тянутся к учебе и знаниям. И ведут себя хорошо, правильно. Ты же видел ребят – во время экспедиции на Луну. Но я не хочу так... Да, можно ведь было бы поменять квартиру, чтобы ребенку было удобней – с балконом, на окраине города. Но нет, не стоит рисковать.

Я на все это только схватился за голову. А что мне оставалось? Предложить другой план и какой?

В оставшееся до родов время Дана попыталась провести со мной подготовительную работу. Каждый день был для меня интенсивной учебой, я даже уставать стал. Конечно, теоретически все как-бы постепенно прояснялось, то есть, как эти роды надо принимать, пуповину перевязывать, и все прочее, что необходимо делать. Даже страх чуть поубавился. Но все-таки боялся я этого события сильнее, чем смерти тогда на фронте. Там хоть на грудь выдавали. А здесь, может Борис чего-нибудь и нахимичил бы, но, видно, нельзя – ответственность большая.

ЭВМ не ошибся. Однажды Дана объявила мне сразу с утра, что это случится завтра. Живот был таким, как надо. Кто-то внутри бил ножками, требовал выхода. Пяточки-то наверно розовые и морщинистые от длительного пребывания в жидкой среде, – представлял я. Светку свою вспомнил, какой она была, когда дома одеяльце жена развернула первый раз – мокрое все, помню, было. И вдруг я осознал, что доченька-то моя первая где-то может быть рядом, приветливая, спокойная, стройная, как вот Дана до родов. Знать не знает, что папка-то ее здесь под боком, что сестренка вот вот родится. Нагрешил папаша, дров наломал, замутил воду. И внучонок где-то, может в космосе сейчас летает. В белого, небось, уже перекрасили, не узнаешь. Да ведь им все до лампочки. Может и друг с другом не общаются, а уж обо мне-то точно не помнят. Вредно это для общества, понимаешь ли. И тебя, Павлик, я вспомнил. Хорошо, думаю, было там. Чего еще надо. А Дана за день до родов сообщила мне вот что:

– Федя, ты насчет будущего не беспокойся. Я, кажется, эту задачу решила и знаю, как можно прийти к компромиссу с Кремлем. Только бы сначала родить. А дальше все мне ясно.

И не пояснила, что она собиралась предпринять. Но была уверена и спокойна весь оставшийся день.

Всю следующую ночь я не мог заснуть, ворочался. А Дана, будто валерьянки выпила, спокойно спала. Утром встала и сразу направилась в свой совмещенный сортирбокс-ионодуш (язык сломаешь). Пробыла там дольше обычного. Я ходил взад вперед, руки мои дрожали. Наконец Дана торжественно явилась. На ней была, похожая на наши деревенские, просторная белая сорочка. Она прошла босыми ногами по полу, оставив мокрые следы, и спокойно, но с твердой решимостью в голосе, сказала:

– Вот, воды отошли. Быстро ионополотенце, ножницы, тряпки, зажимы, все, что приготовлено. Мне больно, сильная боль. Скорей.

Я на несколько секунд забыл не только все то, чему меня Дана обучала, но и, пожалуй, таблицу умножения, азбуку, ноты – все будто вылетело из головы. Слава богу, собрался, вышел из столбняка и засуетился. Движений только лишних и напрасных было с моей стороны слишком уж много. Собрать-то собрал все, а ребенок что-то задерживается, не выходит. Дана стонет от боли, покрылась синими звездочками от напряжения и потуг. Часа два уже прошло, может больше. Я даже на верхнюю часть живота стал маленько нажимать ладонью, чтоб оно получилось. Что-то виднеется, но не идет. Чувствую Дане очень плохо стало, задыхается, будто даже сознание стала терять. Я бегаю вокруг. И к киберу уже обращаюсь. Ну этот был идиотом, так им и остался. Будто хозяйке ничего и не грозит. Опилки, что ли в его железной башке? Глупость зачем-то одну вспомнил. Жена моя рассказывала, как толстая акушерка носилась вокруг нее, когда она Светку рожала, тоже с мучениями, и все кричала: какай, какай, какай. Ну я такого даже в этой ситуации не мог сказать Дане. Да вряд ли это помогло бы. Она и так тужилась, как могла. Только было все хуже и хуже, и от боли она не своя, смотрю, вроде отключается. Кричу теряющей сознание Дане:

– Все, не могу больше! Ничего не получается, звонить куда-то надо, помощь звать!

А Дана, чуть очнувшись:

– Нет, нет, только не это. Попытайся...

И будто снова отключилась. Я заглянул, выходит ли голова и аж побелел – вместо головы розовая пяточка появилась – та самая, которую я представлял. Понял я, что мне конец, а вернее всем нам. Стал запихивать пятку обратно, и вроде это получилось. Про то, как развернуть плод, мы вскользь проходили, но все-таки не ожидали такого поворота событий. Не взирая ни на что пытаюсь соответствующие манипуляции произвести с животом и не понимаю, что получается. Кричать уже стал, а кому – не знаю. Даже к соседям не умею попасть, постучать. Рванулся к телевизору, то бишь и видеотелефону. Нашел какие-то кнопки, а там имена написаны и всякие разные службы. Ничего подходящего не нашел. Вдруг, смотрю, рядом с одной кнопкой мелькнуло «Тир Тартир». Нажимаю. Что-то гудит, экран, наконец, засветился, замелькал полосками. Скорее, думаю, скорее. Вдруг картинка успокоилась, и физиономия знакомая появилась на экране:

– О, так это вы, милейший Федор Тимофеевич? Ну как на Луну слеталось? Не правда ли занятное для человека вашей эпохи место? В научном, конечно, понимании. Так, что же это у нас по программе должно было быть следующее?

– Слушай, – говорю, – какая к черту Луна. Ты чего, сам с Луны свалился? Вот запрограммировали идиота. Приезжай быстро и врача с собой бери. Дана умирает, ухи просит.

Специально про уху сказал, чтобы этого дурня как можно быстрее распрограммировать.

– Я вас, Федор Тимофеевич, право, не понимаю. В наше коммунистическое и постреполлюционное время, когда все человечество... Что, уха? Из окуней? Как странно... С дымком... Ах... И перед тем как – водочки... Из окуней, непременно из окуней...

– Заткнись, кретин. Скажи еще, из воблы. Не помнишь, как мне в любви объяснялся? А как водку из горла пил? Дана, слышишь, от родов умирает, плохо ей. Операция нужна.

– Ой, что это? Ах... Федурчик? Ты? Малопросольный мой огурчик, попался, скользкий, зеленый, противный. Так ты что? Ну и нахал. Изменил с этой, как ее, а теперь вот помощи просишь? Ладно, ладно, еду, еду. Успокойся. Лечу. Потом разберемся. Ромашками тебя по лицу отхлестаю, дурачка этакого несознательного.

Пока я ждал прибытия помощи, Дана несколько раз приходила в себя, брала меня за руку и смотрела каким-то напряженным и молящим взглядом. Ничего другого ей не оставалось, как только всматриваться в мое лицо и чувствовать мою руку. Наверно по моим щекам текли слезы, не помню. От перенапряжения я стал будто слабеть, сознание помутнилось, пелена тумана висела перед моими глазами. Но я должен был держаться до прихода помощи. Думаю, опасности для тех, кто вот-вот войдет сюда, мы оба уже не могли представлять. Правда Тартир...

Когда в комнате появились какие-то люди в неизменных серебристо-белых комбинезонах и я увидел их спокойные и приветливые, как всегда, лица (Тира среди них не было), мое напряжение спало, и я будто бы обмяк всем своим телом. Дана была не понятно в каком состоянии, может быть на грани смерти, но я уже не мог догадаться. При виде прибывшей помощи я стал терять контроль над собой, сознание оставляло меня. Дана это поняла и встрепенулась, как могла. Последнее, что я запомнил, это были ее красные от боли и напряжения глаза. Она пыталась остановить меня, собрав в комок последние свои силы. В ее молящем взгляде было уже нечто не от мира сего. Может быть она просила помощи у каких-то высших сил. Это был раненый ангел, загнанный в ловушку. Ее сухие, покрытые трещинками губы что-то беззвучно шептали. Но я слышал и чувствовал. Как молитву, она повторяла одно и то же:

– Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи, не уходи, не уходи...

Это все, Павлик. Дальше ее слова долго еще повторялись в моей бессознательной голове и вдруг превратились в «уходи, уходи... уходите, уходите... уходите, Федор Тимофеевич» и голос становился постепенно мужским, знакомым по тому сну, что я видел когда-то. Это муж ее выгонял меня из своей законной скорлупы. А я все удалялся куда-то в черное пространство. Лишь напоследок вдруг появилось видение: лунный пейзаж, непонятный предмет, торчащий из лунного грунта недалеко от кратера Риччоли и наши портреты на матовой металлической поверхности. Только цвет наших ликов стал вдруг таким, какого не существует в мире солнца и радуги. И бесполезно описывать эту неземную красоту и сияние. А потом я услышал чудесную музыку. И запел тотчас своим ангельским голосом Робертино Лоретти. Это была какая-то новая, волшебной красоты итальянская песня, мне не знакомая. Наверно, и сам Робертино еще долго не узнает и не запоет этой песни, пока живет в том мире. Показалось, вдруг, что по-итальянски я все понимаю. «Не печалься. Спасение и надежа в полнолунии. Лунный свет снова озарит наши лица, и мы найдем друг друга в этой слепой и черной мгле» – такие были слова в песне.

Я вернулся той же дорогой – через туннели и пропасти в себя, в свое тело, только лежащее не на кровате в общежитии, а на больничной койке. Не знаю, Павлик, что стало с Даной и нашим ребенком. Ничего, видно, хорошего. Может их спасти не удалось, а может живы остались, да про меня, слава богу, не помнят и знать уже не знают. Сегодня вот все основное вроде дописал. Только плохо мне, Паша. Боюсь ненастья. Ночью, слышал по радио, полнолуние обещают. Вся надежда на погоду, чтоб на небе не было ни облачка. Мне кажется, это еще не конец. Непременно допишу утром эту историю.

Окончания, конечно, не было среди исписанных Федором Тимофеевичем листков. Я долго думал, что предпринять, но ни на что не мог решиться. Никакого подходящего взрослого, которому можно было довериться, я не знал. Решил ждать. Как вдруг неожиданно пришло по радио сообщение о смещении Хрущева. Это показалось мне странным и несопоставимым с тем, что описал дядя Федя в своих записках. В нашей цивилизации каким-то слишком уж быстрым прогрессом тоже все никак не пахло. Советские космонавты только и делали, что летали вокруг шарика, особенно не отдаляясь в сторону соседних планет. Вскоре еще сюрприз – американцы высадились на Луне. А в начале семидесятых умер Хрущев. В Мавзолее, как я уже загодя понял, места ему рядом с Лениным так и не нашлось. Все происходило иначе, чем описал дядя Федя. Что же это тогда было с ним, в какой такой мир он попадал? А может быть вся наша несостоявшаяся история потекла заново, совсем другим руслом, обойдя, как пустынный остров, грозившую всем нам реполлюцию, да не состоявшуюся по вине одного человека – нашего дяди Феди. А кто его знает, может так оно все и объясняется. Попробуй, докажи.

Хельсинки

5.09.2005-5.10.2005

Тысяча вторая история

Заметив, что Толю сказки и истории сильно увлекли, а также отвлекли, ибо на лице бандита появилась тень сентиментальности, Джума с облегчением вздохнул и проглотил накопившуюся слюну. Однако секунду спустя Толик как будто снова очнулся, глянул на часы, буркнул что-то вроде «ой, бля» и потянулся к паяльнику. Провод паяльника был лишен вилки, лишь два оголенных и оттопыренных проводка торчали в стороны. Осторожно, будто крысу за хвост, Толя взялся за грязный шнур и медленно приблизил прибор к раздолбанной электрической розетке, все еще думая о чем-то и видимо находясь под впечатлением услышанного. Сердце у Джумы снова участило свои сокращения, опять появилось напряжение в нижней части живота и промежности. Собравшись с силами и глубоко вздохнув, он закатил глаза к плохо побеленному потолку и замедленно стал рассказывать очередную историю. Толя тотчас снова заинтересовался и отложил свое опасное орудие до лучших времен.

– Да будет вечен и счастлив президент наш, пусть разлетится весть о мудрости и величии его по всем уголкам вселенной, пусть каждая звезда пожелает отдаться власти его и правлению. Да будет местопребыванием его Канарские острова.

Рассказывают, в древние времена жил и правил в стране некий генеральный секретарь. Звали его Иосиф. Он был облачен в костюм разума, успешно повелевал своей страной, расширяя во все стороны света бока своих владений, боролся с врагами народа и пользовался огромным уважением у царей всех стран мира. Грозен и мудр был этот правитель, но не было ни одного жители страны, который не был бы готов пожертвовать жизнью своих детей, жен, мужей, отцов и матерей, и всем самым дорогим и сокровенным, чтобы хоть мельком увидеть стопы сапог своего повелителя. И если бы собрать за одним столом всех лучших поэтов мира, то не смогли бы они вместе придумать любовной поэмы ярче описывающей самое что ни на есть возвышенное чувство между юношей и девушкой, чем то неописуемое нежнейшее чувство, заполнявшее души народов огромной страны к своему любимому повелителю. Даже рабы – узники лагерей, рыдали по ночам после лесоповала от любви к нему, мечтая о том, чтобы отдать во имя его последние капли своей жизни и молясь о его здоровье.

Слухи о несметных богатствах генерального секретаря заставляли дрожать от зависти самых богатых властелинов из соседних и дальних стран. Его дворцу удивился бы любой царь, считающий себя самым богатым самодержцем мира до тех пор, пока не увидел бы своими глазами тысячную долю тех несметных сокровищ, которыми окружал себя великий Иосиф. Самым искусным математикам-программистам не удалось бы сосчитать количество лампочек Ильича на потолках дворцовых палат. Воде кремлевского туалета могли позавидовать самые чистые и холодные родники необитаемых горных долин, а воздух в залах был чист и прозрачен как божественный эфир. Крепость Кремль, окружавшая эту обитель, могла бы выдержать натиски любых врагов с их самым мощным оружием, какое только можно было найти на всем свете. Высота стен крепости и кремлевских башен мешала плыть облакам по небу. А звезды на башнях вставали в один ряд со звездами небесными. Их рубиновый свет был виден из самых дальних уголков страны и даже с вражеских территорий.

Но несмотря на все свои богатства Иосиф был самым скромным из всех живущих на белом свете. О, не было на свете такого нищего, который был бы менее требователен к жизни и неприхотливей, чем этот генсек. Если бы Иосиф лишился своих сокровищ, то с радостью мог бы довольствоваться самым ничтожным – набедренной повязкой из крапивы, вместо крыши ему достаточно было бы дождевой тучи, а корки заплесненного черного хлеба хватило бы ему для пропитания на многие месяцы.

Справедлив был и мудр в своих решениях сей достойный правитель. И не сыскать было на земле в те времена ни одного юриста или политика, способного решать спорные дела как целых народов, так и отдельных граждан государства с таким благородством и справедливостью это делал генеральный секретарь Иосиф. Лучшие умы вселенной чувствовали себя униженными глупцами, познав бесконечную широту и бездонную глубину ума и мудрости этого правителя. Добавим к этому не только блестящее красноречие, но при необходимости и великое умение всего лишь одним словом-щитом осадить миллионы заумных пуль-фраз выпущенных пулеметчиками-учеными самых лучших НИИ и университетов.

Но нет у самолета радости полета, если лишили его крыльев. Увы, жизнь генсека была омрачена потерей спутницы жизни, и он часами оплакивал свою тяжелую утрату в свободное от работы время. Наручники печали снова и снова сковывали запястья его души, а кожа лица покрывалась татуировкой скорби. Когда ночь бросала на кремлевский дворец свою черную кепку, генеральный секретарь часто доставал из недр письменного стола портрет женщины – своей супруги, пребывавшей ныне по ту сторону железных ворот ограды лагеря жизни где-то в бункере небытия. Слезы орошали фотокарточку словно тропический ливень после затянувшейся засухи, когда вспоминал он сладостные, как мякоть пионерских конфет, ее губы и мягкие, как ватное одеяло, ее ласкающие руки. О, не было на свете цветка ярче и красочней, чем этот лик на черно-белом фотографическом портрете. Душевые горя, лившие потоки на кафель щек его мудрого и скорбного лица, могли затопить целые города и селения. Песок сна засыпал глаза генсеку лишь тогда, когда вилка рассвета уже вынимала помидор солнца из банки утра. Тысячи мокрых носовых платков горя находила кастелянша его дворца утром на полу у смятого тоской и бессонницей одра. Сколько раз корил себя генсек за то, что случайно оставил своего заряженного пулей железного изменника на тумбочке рядом с ложем возлюбленной супруги, которая окутанная черным покрывалом заблуждения приняла этот предмет за флакон с благовониями «Красная Москва».

К счастью до своего ухода супруга подарила Иосифу сына и дочь, которые не дали отцу опорожнить до дна всю бутыль печали. Генсек гордился успехами подрастающего как ореховый куст и мужающего сына и лелеял лучший цветок своего сада – маленькую дочь, поливая хрупкие эти растения из лейки воспитания водой любви и заботы. Так шли годы, посеянные зерна превращались в растения, украшающие сад. Вот уже сын Василий перерос своего отца и стал настоящим взрослым юношей, читал Ленина и овладевал военными науками. От красоты этого благородного юноши блекла луна и проступало пятнами солнце, деревья снимали свои шапки листвы, когда Василий проходил по аллеям кремлевского дворцового сада, а розы краснели и смущенно опускали свои бутоны вниз. Его стану позавидовал бы самый стройный кипарис Артека, а походка была ровнее, чем полет плывущего по небу дирижабля. Натренированные мышцы тела могли соперничать с крепостью камней и самых дорогих и твердых сплавов металлов. Ни один трамвай не смог бы догнать быстроногого и резвого юношу. Лицо его было прекрасным, словно лик божества, а кожа лица нежнее и мягче, чем у любой самой красивой девушки планеты.

В той же стране в некотором отдаленном селении жил и работал один достойный муж, член партии и ветеран труда, сделавший множество угодных деяний генсеку и его государству, выполняя работы по заготовке леса. Звали его Петрович. Портрет этого трудолюбивого и законопослушного жителя украшал лучшее место районной доски почета, а доска эта плакала от счастья, что является доской, а не камнем, кирпичом или другим стройматериалом, ибо те были лишены счастья использоваться для такой миссии – держать на себе портреты самых достойных мужей. Немало зимних шапок поменяла голова времени на легкие тюбетейки лета с той черной поры, когда овдовел этот муж. Ушедшая в страну небытия супруга его оставила на попечение маленькую дочь, которую как редкий цветок растил и лелеял Петрович все эти годы. Ни одна в мире мать-женщина не смогла бы сравниться с этим человеком в вопросах воспитания дочери, как ни одна простая дачница не могла бы поставить результаты своего труда рядом с плодами выращенными профессиональным садовником в искусно и по-научному оборудованной оранжерее. Петрович вырастил прекрасное растение – дочь достойную своего отца. Звали эту розу Галя. Не достигнув совершеннолетия, она уже была стройнее и изящней любой самой знаменитой актрисы кинематографа со стажем. Ее гармоничным и безупречным формам позавидовали бы все красавицы мира. Ее красоту можно было сравнить лишь с красотой молодой Крупской. Нежными устами девушки можно было бы реанимировать мертвых вплоть до сорокового дня, а глазами расплавлять на расстоянии металл в мартеновских печах. Когда эта юная дева шла по тропинкам селения, на следах ее стоп тотчас вырастали самые яркие и красивые цветы. Миллионы влюбленных соловьев слетались по ночам к ее дому и дрались за каждую ветвь березки, что стояла возле окна ее спальни в полисаднике. О, даже боги заслушивались чудесным и стройным хоровым пением этих поющих ночных страдальцев, облепивших каждую веточку древа, понимая их душевную тоску.

Увы, приходит время, когда воздушный шарик детства и отрочества теряет легкий дым невесомости и перестает парить над землей, опускаясь на ее поверхность, словно птица, отяжелевшая и уставшая от перелета через океан. Нет в мире судеб таких дорог жизни, что лишены перекрестков, поворотов, подъемов и спусков. И на камни и на ямы попадает колесо велосипеда судьбы. Приходит время – и куклы, фантики, цветные стеколышки приходится менять на орудия труда или каменья науки. Вот и для Гали пришла пора принятия решений о выборе дальнейшего пути. Закрыта последняя школьная тетрадь. О, как были удивлены небесные светила, когда увидели результаты школьных госэкзаменов этой девушки. Многие ВУЗы страны приняли бы эту талантливую абитуриентку сразу на последний курс и даже в аспирантуру. Но достойная своих принципов и полученного от отца воспитания эта благопристойная дева отбросила самые заманчивые предложения ректоров всех высших учебных заведений страны и выбрала для своего дальнейшего пути районное кулинарное профучилище. Боже, как скорбили ученые мужи, не получившие ответов на свои просьбы и мольбы, как они били свои ученые чела о рабочие столы и учебно-наглядные пособия, но все надежды их были пусты и напрасны. Петрович с великой радостью принял решение Гали, посвятившей себя искусству приготовления яств и напитков для трудящихся мужей и их жен, посещавших рабочие столовые и кулинарии.

Но вот наступило время, когда трамвай образования, сделав несколько остановок в пути, добрался до своей конечной остановки. Лампочка солнца ослепляла светом радости комнату дня, когда девушке торжественно был вручен диплом повара. Птицы пели радостные гимны, люди, узнавшие о событии, им подпевали и передавали благую весть дальше. Не было в мире уголка, куда бы не залетела весточка об успехах Гали. Шашлычница-наука приготовила божественное блюдо, в котором мясо знания было нанизано на шомпола терпения и зажарено на углях прилежности и старания. Гараж образования был построен и готов для принятия автомобиля труда, а прожектор разума ярко освещал это просторное помещение. Люди веселились и танцевали. Музыканты играли на своих инструментах трое суток без сна и перерыва. Яства и напитки удивляли собравшихся гостей своей изысканностью, ароматами и вкусовыми качествами, с которыми не могли бы сравниться блюда самых дорогих ресторанов и закусочных. Не трудно было догадаться, что все эти закуски были приготовлены виновницей торжества. Улыбка на лице Гали не скрывала счастья. И смущением и радостью были исполнены мартеновские печи горящих ее глаз. А люди не могли оторвать своих взоров-пластырей от совершенной и редкой ее красоты, перед которой все семь чудес света готовы были спуститься со своих пьедесталов почета на самые нижние ступени. Но более всех был горд и счастлив Петрович, взрастивший виновницу торжества. Душа его трепетала от радости за дочь, как алый шелк транспаранта.

Когда лоток праздненств и торжеств раздал все свои гостинцы, наступила пора идти использовать полученные знания и навыки на деле. Судьба-диспетчер снарядила в путь-дорогу вновьиспеченную повариху в некий провинциальный городок, славящийся своим сельхозремонтным предприятием.

Облаченная в скромные одежды и не имеющая дорогих украшений, Галина прибыла на свое первое испытание – в рабочую столовую завода, где трудящиеся меняли свои лохмотья усталости и голода на спецовки сытости и трудоактивности. Тетива лука ее подготовки была натянута до отказа и готова была выпустить стрелу профессионального и примерного труда в мишень обслуживания производства. Но случилось так, что по ошибке нерадивого начальника в тот же город и на ту же кухню производственной столовой была уже прислана и назначена на должность главного повара некая женщина, не отличавшаяся особым талантом и способностями в деле приготовления яств. Звали ее Раиса Сергеевна. В то же время и по тем же причинам столовая не получила в объятья своих потребностей угольщика и истопника тех печей, на которых готовились яства и горячие напитки, а также с помощью которых поддерживалась благоприятная для помещений температура. Очки рассеянности того чиновника не дали глазам увидеть и правильно оценить расстановку шахмат-кадров на доске потребностей обслуживания работников предприятия. Вновь прибывшую работницу Раиса Сергеевна сразу невзлюбила за красоту и старание, а также за ее способности в делах приготовления яств. Кисть зависти красила самыми кровавыми красками щеки завистливой Раисы Сергеевны, когда она слышала похвалы трудящихся, отведавших лакомств, приготовленных золотыми руками Галины. О, как страдали боги, что не пищею земною питались, и как они мечтали сойти с небес на землю, чтобы тоже насладиться ароматами и тонкими вкусовыми качествами этих бесценных блюд, выставленных на прилавке заводской столовой. Ароматы щей, солянок, биточек с макаронами и подливой, а также испарения от свежесваренного компота из сухофруктов поднимались до звезд и вызывали слезы ностальгии о своей прежней жизни у ангелов небесных. Облака приостанавливались над крышей заводской столовой, чтобы успеть хоть краешком впитать в себя эти божественные ароматы и унести с собой. Завистливая и коварная Раиса Сергеевна, облачившись в фартук лжи, решила выдавать эти яства за свои, срывала все бутоны хвальбы и восхищения и складывала их в корзину своих заслуг. Когда у трудящихся наступал священный час отдыха и подкрепления организма, она всячески старалась удалить Галину из поля зрения посетителей столовой, ссылаясь на то, что угля не хватает для растопки печей. Так помимо приготовления яств девушке приходилось дополнительно выполнять тяжелую работу истопника и угольщика. Одежды ее терпения едва не расходились по швам. Но она старательно выполняла эти поручения и не смела жаловаться на судьбу. К началу раздачи блюд она покрывалась до неузнаваемости черной мантией угля, а посетители трапезного заведения, увидев Галину в таком виде, брезгливо отворачивались и прятали тень недовольства на своих лицах. О, как выигрывала в глазах посетителей столовой Раиса Сергеевна, появляясь в белых своих одеяниях. Сколько всяческих диковинок получала она в подарок от обманутых поклонников ее мнимых кулинарных способностей. А несчастной Гале приходилось быть в тени, выбирая тихие и невидимые места пребывания у кастрюль и котлов на кухне или в царстве угля – в сарае. Никто не мог предположить, что секрет приготовления блюд таится именно под этой черной вуалью несправедливого дополнительного труда. О, как коварна эта черная ширма, своим зловещим видом уводящая людей прочь в страну заблуждения. Увы, не нашлось такого проницательного и мудрого мужа среди посетителей столовой, который позволил бы глазам не видеть черных одежд лжи, а чувствовать индикатором сердца сигналы истиной доброты и скромности, таланта и душевной красоты.

Между тем в стенах Кремля в своем дворце генсек Иосиф, надев нарукавники труда, успешно правил державой, и время от времени в его чаше дел оставалось место для приема странников и ходоков из разных уголков своих владений. Он любил курить с ними трубку общения и таким образом узнавал о жизни своих подопечных, об их делах, заслугах и проблемах в самых далеких от Кремля поселениях. Гости частенько дарили Иосифу различные диковинки и драгоценные камни, а также угощали особыми редкими винами, лакомствами земли и моря, приносили яства и продукты из разных частей широкой страны – свежую рыбу и раков, мясо и колбасу, а также заранее приготовленные блюда, уложенные на подносах. Случалось, продуктов было так много, что генсек оставлял их для трапезы следующего дня.

Однажды приняв множество посланников дальних районов государства и проводив их, щедро наградив подарками, он через несколько часов почувствовал, как солитер усталости и голода проник в его тело, не давая покоя и лишая работоспособности. На столе его обители было разложено множество сладостей, напитков, сотни блюд с яствами. Отведав всех даров понемногу, Иосиф вдруг остановился на одном блюде, вкус и аромат которого поразил его своей изысканностью и тонкостью. В изумлении и растерянности застыл генсек над биточками с макаронами. Ассигнация покоя была похищена из портмоне его душевного равновесия. Маяк прозорливости и индикатор интуиции генсека подавали верные сигналы того, что за этими блюдами стоит душа прекрасной девы – благородной и чистой. И никто еще не посмел оторвать ни одной доски от забора ее целомудрия, никто не сорвал со стана ее яблони сладостные плоды. Никогда еще велосипед ее морали не съезжал с тропы нравственности на шоссе разврата.

– Боже, – в восторге и отчаянии воскликнул Иосиф, – как найти тот портсигар, из которого вышли на свет эти божественные папиросы чревоугодия? Как теперь догнать и вернуть того странника, который оставил это блюдо здесь? Моя память отказывается служить мне, ибо я не могу вспомнить даже лика того человека, что принес эту кулинарную диковинку. Он, возможно, давно уже ужален змеей пути и недоступен, затерявшись в лабиринтах дорог моей огромной державы. Ведь он наверняка знает имя той волшебницы, создавшей это чудо? Я готов отдать сотни своих рубинов и алмазов и даже пожаловать жилище, из окна которого можно было бы созерцать мавзолей Ленина тому, кто найдет мне номер телефонного аппарата этого кулинара. Позову-ка я на помощь своего помощника дядю Лаврика.

Правая рука и верный, преданный слуга Иосифа дядя Лаврик вошел в генсекретарские покои, упал и облобызал паркет возле ног Иосифа, не смея притронуться линзами своего пенсне к кончикам сапог генсека и лишь позволив себе ощутить ноздрями нежный аромат их кожи и черного гуталина. Это был надежный помощник, и не было вернее скамейки в сквере преданности вождя.

– О, мой повелитель, – произнес он, возвратив себе вертикальное положение, – ты звал меня, и я пришел, чтобы повиноваться. Чем я могу услужить? Какие идеи кипят в кастрюле планов твоих, шевеля и приподнимая крышку ожидания паром готовности, скажи же, повелитель мой? Позволь твоему верному слуге переложить эти сваренные плоды-идеи на блюдо воплощения их в жизнь.

Дядя Лаврик снова поклонился и стал ждать, когда из уст скво-решника генсека вылетит птица распоряжения. Генсек тотчас поведал дяде Лаврику свои печали, добавив в конце:

– Попугай преданности никогда не слетит с плеча моей первой любви. На почетной доске моей памяти останется висеть лишь одна фотография. Нет в моем сердце потребности снова пройтись в парке культуры наслаждения по газону любви. Но клетка моего желания открыта для птицы, что принесла бы счастье моему сыну, который достоин не только самой красивой на земле избранницы, но и той, что была бы умелой и ловкой хозяйкой и могла бы готовить такие чудеса кулинарии, как это яство, вкус которого я только что испробовал.

Лаврик опустил вниз тяжелые веки и задумался. Очаг его мыслей сильнее и сильнее разгорался хворостом мыслей, который не переводился в чаще его мудрости. Наконец его шоры открылись. Они были исполнены светом мудрой идеи, и свет этот, преломленный стеклами линз, радужной надеждой осветлил обитель его повелителя и вождя. Генсек приготовился внимательно выслушать советы помощника.

– О, великий и мудрый генсек, мой повелитель и покровитель! Скромный совет слуги не достоин и капли океана твоего безбрежного ума, и ты не волен прислушиваться к моим жалким и ничтожным мыслям. Но я готов выложить все картофелины-идеи из чугуна моего опыта, – медленно произнес помощник генсека, но вдруг осекся, ибо тормоза его нерешительности стали приостанавливать дрезину речи.

– Говори же, я слушаю тебя, Лаврик, – поторопил его Иосиф, выпустив из рук руль терпения.

– Повинуюсь. О, ты знаешь, муравьи НКВД могли бы осмотреть каждую травинку всех стогов на всех полях твоей страны и нашли бы непременно искомую иглу. Однако аист альтернативы, кажется, несет мне иного младенца-идею. Спешу осветить лик этого ангела. Вот что, прикажи собрать всесоюзный съезд кулинаров-умельцев. Пусть регионы пошлют только самых лучших и незаменимых. Возглавь съезд, а в помощники возьми Василия, отрока любимого своего и благородного юношу.

Иосиф подымил трубкой размышления и наконец сказал свое слово:

– Пусть так и будет. А для муравьев НКВД хватит и других дел.

Не успел из плейера утра выйти диск-солнце, как все радиоточки страны объявили о предстоящем событии. Даже в самых дальних владениях генсека Иосифа днем и ночью работников столовых, ресторанов и закусочных кусали комары желания, клопы надежды и слепни тщеславия. Каждый надеялся попасть на съезд кулинаров, показать свое искусство, воочию увидеть самого генсека и его сына – благородного юношу Василия. Сладость этой мечты многим вызывала диабет величия, не оправданного ни талантом, ни заслугами. Веревка страсти захватила шею и Раисе Сергеевне. О, как она представляла свое внешнее превосходство над другими делегатами, опьянев от предвкушения, словно милиционер, принявший волшебный жезл от начальника. Бельмо забывчивости не давало ей замечать ту единственную, что была достойна чести отправиться на съезд, ибо самим богом отмечена была печатью кулинарного таланта. Когда время съезда замаячило парусом на волнах моря календаря, Раиса Сергеевна, открыв косметичку хитростей, стала придумывать, как обмануть посетителей столовой, которые во время ее отсутствия могли бы увидеть обратную сторону луны-правды, оставшись на попечении Галины. Ведь честная девушка могла бы предстать перед ними совершенно в другом свете. И нельзя было бы тогда спрятать ее в угольном сарае, покрыть черной пылью или держать у плиты в закрытых помещениях кухни. Опьяненная портвейном лжи и обкуренная марихуаной коварства, Раиса Сергеевна на время своего отсутствия решила устроить санитарный день. О том, чтобы послать на съезд Галину не могло быть и речи. Но и оставлять ее вместо себя она не могла решиться, ибо сорвалась бы вниз занавеска истины, и все увидели бы, кто в театре теней на самом деле тень, а кто настоящий актер. Бедная и несчастная Галина лишь в мечтах могла представить себя среди делегатов съезда, сидящей в зале или с трибуны рассказывающей об особых методиках приготовления солянок и борщей, аплодирующей мудрым речам и наставлениям Иосифа и имеющей возможность воочию увидеть красоту благородного юноши Василия. Коварная Раиса Сергеевна дала задание девушке подмести, убрать от пыли и отмыть каждый уголок, каждый сантиметр столовой, почистить до блеска кинжала все кастрюли и сковородки, убрать золу из всех печей, наточить ножи, вилки, помыть кружки и тарелки, наколоть дров и угля и многое другое. О, даже самые великие математики не смогли бы сосчитать количество заданий, которые злая женщина оставила на долю нежной и хрупкой своей подопечной. Не было сил присесть. Девушка в поте лица начала выполнять поручения уже в тот же вечер, когда Раиса Сергеевна отправилась на съезд. Она плакала, но пыталась отвлечься, вспоминая и напевая самые лучшие песни, какие слышала в детстве от любимого отца. Работа спорилась. Время от времени краем подола она стирала увлажненную слезами и потом сажу со своих нежных щек.

Было поздно. Боец-вечер уже проигрывал сражение и готовился сложить свой меч, признать поражение и поцеловать край черного плаща всадника-ночи. Галина все еще и не помышляла о сне, продолжая выполнять несправедливые поручения Раисы Сергеевны, как вдруг кто-то осторожно постучал в окно столовой ребрышком мелкой монетки.

– Кто ты, ночной гость? – осторожным и испуганным голосом спросила девушка, не открывая двери. – У нас закрыто и я не имею права пускать посторонних – ни своих, ни чужих.

– О, не пугайся, дитя мое. Я не сделаю тебе ничего плохого. Открой, прошу тебя. Дай мне только согреться, отдохнуть и утолить жажду, – произнес за дверью пришелец, заметно окая.

Видя через окошко, что незнакомец – благородный и честный муж, возраст которого мог бы соперничать с возрастом многих древ, посаженных дедами и прадедами, Галина отворила дверь столовой и впустила ночного пришельца. Сусеки памяти девушки еще хранили в своих мешках зерна школьных знаний, и Галине лицо усатого человека показалось знакомым.

– Алексей Максимович, – представился вошедший, снял шапку и низко поклонился девушке, выражая тем самым благодарность и уважение хозяйке, не задвинувшей заслонки доверия пред его лицом и не побоявшейся в столь поздний час открыть незнакомому человеку запор двери. – Возможно ты узнаешь меня, но удивляешься моему только что названному имени. Тут нет ошибки, ибо есть такое понятие как псевдоним. Ты знаешь также, что похожий на меня человек своим писанием услаждает свободный досуг Иосифа – да будь он вечно жив – и всех его подопечных, жителей страны и даже рабов-зеков. Теперь я вижу по твоим прекрасным, но грустным глазам, что ты узнаешь во мне Максима Нижненовгородцева. Да, дитя мое, ты права. Так оно и есть, это я – тот самый, знакомый по учебникам и газетным фотографиям писатель Максим Нижненовгородцев. Вот и усы – моя главная после плодов творчества визитная карточка. Я вижу, как ты умна и проницательна, это написано в твоих живых глазах, невинных и доверчивых.

– Нижненовгородцев? – и в страхе и в восторге воскликнула девушка, пала ниц и расцеловала плитку пола возле ног пришельца, не смея поднять своих шор.

– Встань, дитя мое, – мягко сказал гость и помог Галине подняться на ноги. Он достал из кармана пальто благоухающий свежестью носовой платок и вытер черную влагу с лица девушки. – Ах вот ты какая красивая и нежная. Черная вуаль сажи не дала мне сразу разглядеть твое лицо. Лишь по глазам я об этом догадался, – добавил с улыбкой писатель онемевшей от счастья девушке. – Ты, конечно, ждешь рассказа о том, каким образом судьба-ракетка забросила сей тяжелый шарик так далеко в ваш городок? Видишь ли, милая моя... Дела творчества и положение требуют моего участия во многих мероприятиях. Ветер моих обязанностей быстр как метеор. Он шелестит листья дел-деревьев и в ближних, и в дальних точках владений Иосифа. Не буду рассказывать, где почтовый голубь сел на мое плечо, чтобы передать весточку от генсека. От электричества спешки зашкалили амперметры моих возможностей. Но надо было возвращаться к делам государства, ибо и мне отведена в них соответствующая роль. Такова воля Иосифа нашего – да будет счастием и радостью светиться его душа. Увы, аэроплан, на котором я летел, чтобы попасть на съезд мастеров приготовления яств, совершил вынужденную посадку за городом неподалеку отсюда на опушке лесной чащи. Путь был очень труден, а в зобе птицы уже не осталось ни одного зернышка-горючего. Не донесут крылья такого грузного и тяжелого пассажира как я до конечной точки пути, где ждет меня великий наш генсек Иосиф. И вот мы здесь, вынуждены остановить полет. Позволь мне позвать сюда и пилота летающей машины Ч. Калова. Ему тоже необходимо обогреть свои члены и расслабиться после напряженного воздушного пути.

– О да, конечно, где же он прячется, этот достойный муж? Но вот что... Быть может сгодится тот лишний керосин, который я сэкономила, научившись растапливать печи лучиной? Возьмите вот тот сосуд, хотя не знаю, хватит ли этого зерна для нужд вашей механической птицы.

– О, какая ты смышленая, добрая и заботливая девушка. Сейчас пойду и передам добрую весть пилоту, позову его сюда.

Когда писатель привел второго пришельца, девушка Галя успела привести себя в порядок и нимало удивила гостей своей красотой и опрятностью. Пилот с радостью принял сосуд с керосином. Увы этого количества все еще не было достаточно, чтобы крылья птицы выдержали тяжесть грузного пассажира. Не придумав больше ничего, гости присели, чтобы отдохнуть и набраться сил. Быстрые и расторопные руки Галины за одно мгновение наделали множество разнообразных яств и разложили на стол перед гостями. Отведав всех закусок, гости подивились их волшебным вкусовым качествам и божественным ароматам. А когда трапеза была закончена, девушка, чуть краснея, поставила на стол перед гостями два разных блюда с десертом. Прежде чем лебедки удивления приподняли дуги бровей пришельцев, Галина поспешила раскрыть гостям секрет этого недоразумения.

– О, благородные мужи, надеюсь вы простите мое самовольное решение представить на ваш суд эти два разных как полюса аккумулятора десертных блюда. В плодах моего поведения нет ни одного червя неравенства. Вот этот сладкий кисель я приготовила пилоту, а вот это, другое... Это вам, Алексей Максимович – оно очень горькое. Ведь это не секрет, и об этом многие знают, что сердце вашего желудка омыто любовью ко всему горькому. Только горькая пища может заменить вам десерт ибо вы не любите сладостей жизни. Они пишущему человеку ни к чему. Сладкое мешает познать нужды и страдания несправедливо угнетенных.

Услышав эти слова, Максим Нижненовгородцев, прослезился, встал из-за стола и хотел было низко поклониться столь мудрой, проницательной и находчивой девушке, но она попросила лишь скорее отведать ее горьких яств и мягким движением остановила душевный порыв гостя. С первым глотком этого особого кушанья светом удивления и восторга засветилось лицо писателя, а глаза закрылись от счастливого удовольствия изведать горечь лакомства, приготовленного юной девой. О, самые горькие лекарства, какие только существуют на свете, плакали бы горькими своими слезами, и этими же слезами со стыдом стерли бы тотчас свои имена из книги рекордов Гиннеса, если бы они познали всю горечь лакомства, которое специально приготовила Галина писателю Нижненовгородцеву. Немало удивлен был и пилот Ч. Калов, отведавший ароматного киселя. Сладкого этого вкуса нельзя было сравнить даже со сладостями первой ночи любви.

– Но как же ты, волшебница кулинарного искусства, и остаешься здесь? – воскликнули в недоумении и в один голос гости, как только трапеза была закончена. – Ведь твое место там на съезде, а не в этом хаосе среди уборки и угля.

Девушке пришлось открыть сейф правды и рассказать о том, какому несправедливому унижению она подверглась, попав под власть Раисы Сергеевны.

– Это надо исправить, пусть домовладелец-истина вернется в свою квартиру и выселит нечестно обосновавшегося жильца, – твердо сказал Алексей Максимович и стал тихо совещаться с пилотом.

Девушка же не теряла времени, быстро убрала со стола и помыла посуду. Наконец лицо писателя просветлело и он обратился к Галине.

– Вот что, дитя мое. Да, мы говорили, что крылья аэроплана не выдержат такого грузного пассажира как я. Но ведь твое хрупкое тело не тяжелее перышка птенца, и ты, конечно, долетишь до столицы. Ты должна быть на съезде и достойна этой чести. Я отдам тебе свой мандат и тебя пропустят. Увы, дитя мое, ты не сможешь поспеть к началу съезда. Помни также, что и задержаться у тебя нет возможности – вернуться придется сразу после заключительной речи Иосифа. Ч. Калов заправит самолет, и когда капюшон вечера накроет голову дня, он должен отправиться обратно за мной, а ты вернешься с ним. Сбрось кирпич ответственности с крыши своей совести, ибо я смогу найти тебе подмену. По завершению санитарного дня зажжется в этом заведении лампочка чистоты электричеством порядка. Тут неподалеку живет одна моя старинная знакомая, с которой я когда-то... Нет, это не так важно, но все обязательно устроится, ибо у этой женщины есть три дочери, славные и расторопные девушки, так что найдутся помощники.

– Но что же я надену на свое тело, нельзя же предстать перед самим Иосифом и делегатами в таком виде? Ведь мои одежды заражены бациллами износа и вирусами ветхости, – с тревогой в голосе воскликнула Галина, бросив взгляд на свое отражение в темном окне.

– О да, ты права, конечно, дитя мое. Надо что-то придумать. Постой-ка, милая. В яйце моих раздумий кажется стук – птенцу-идее не терпится вылупиться. Ч. Калов, – обратился писатель к пилоту, – ведь в твоем саквояже все еще лежат те дары, которые ты везешь своей возлюбленной жене из наших дальних странствий?

– Да, писатель, я везу ей одежды и благовония, а также редкостные диковинки.

– Не мог бы ты одолжить нашей заботливой хозяйке какой-нибудь наряд, подходящий для съезда?

– Слушая невольно вашу беседу, я и сам собирался открыть портсигар помощи и предложить папиросу решения, но мотоцикл ваших мыслей оказался более быстрым и успел опередить полет аэроплана моих идей.

В глаза девушки тотчас засветились фонари надежды. Лимонад счастливого предвкушения смешивался с кровью и разливался по сосудам кровообращения ее тайной мечты.

В огромном зале, где проходил съезд число ярко горящих электрических лампочек неизмеримо превышало количество всех светил, что обычно пестрят на небосводе глубокой темной ночью. Делегаты съезда мастеров приготовления яств один за другим выступали с трибуны, делились опытом и мастерством. Мудрый Иосиф восседал в роскошном троне на почетном месте. Рядом в ногах его расположился на небольшом шелковом коврике сын генсека – благородный юноша Василий. Марганцовка смущения окрасила его щеки в алый цвет, ибо молодой человек не привык пока еще к такому количеству народа. Одетая в роскошные одеяния и украшенная драгоценными камнями Анна Сергеевна заметно выделялась среди участников съезда и своим видом смущала неопытного юношу. Она, однако, еще не догадывалась, что внешность лишится своей почетной грамоты, когда предстоит на деле показать медаль своего мастерства.

И вот после многочисленных выступлений Иосиф дал знак дяде Лаврику, тотчас распахнулись двери и слуги внесли в зал, где заранее было приготовлено место, все необходимое – столы, различные сосуды, фарфоровые и глиняные блюда и чашки, кастрюли, сковородки, мясорубки, керосинки и прочие предметы, необходимые для приготовления яств и напитков. Было внесено также множество плодов земли и моря, необходимых для приготовления блюд. Участникам съезда предложили снять чехлы с чемоданов своих способностей и продемонстрировать Иосифу что могут сотворить их руки, опыт, знание и талант.

В тот момент, когда стали подниматься со своих мест участники съезда и ветер стремления вызвал движение в чаще тел, никто сразу не заметил, как появилась Галина. Лишь на долю секунды она позволила фотоаппарату своего желания снять фотографию восторга с сидящего на троне любимого генсека Иосифа и юноши необычайной красоты – благородного сына Василия. Но она тут же взяла себя в руки и, засучив рукава, устремилась к месту приготовления яств. Василий был удивлен появлению девы столь чистой и божественной красоты. Позабыв про Раису Сергеевну, он не мог теперь оторвать удивленных своих глаз от совершенства линий ее стана и прекрасных глаз, перед которыми все самые дорогие алмазы и изумруды казались блеклыми булыжниками брусчатки. Он не мог насладится чертами ее лица, которые любого скульптора или художника заставили бы разбить молотом все свои статуи и искромсать серпом лики своих полотен на мелкие части. Он также дивился ловкости ее рук, когда она колдовала над приготовлением блюд. Наряд девушки нельзя было сравнить с дорогими одеждами гордой и самодовольной Раисы Сергеевны. В нем не было золотых нитей и бисера, бриллиантовых пуговиц и золотых медальонов. Это был туалет, представляющий собой юбку защитного цвета, простую блузку серых тонов и сапоги, побывавшие уже на поле брани на ногах погибшего в сражении какого-то воина. Не понятно, как они держались на ногах такой тонкой и хрупкой девушки. Увы в саквояже пилота Ивана не нашлось туфелек и Галине пришлось обмотать свои ноги семью парами портянок, чтобы сапоги удержались на ее нежных и маленьких ступнях. Однако скромный этот наряд выглядел на стройном стволе этой березки так совершенно и ладно, что увидела бы эти одеяния самая капризная и требовательная к своему внешнему виду красавица, то она с радостью бы отдала все свои драгоценные наряды любому нищему, лишь бы заиметь хоть один предмет этого туалета. Глаза Раисы Сергеевны не скрывали злого свечения. Она не узнавала в девушке своей подчиненной, ибо привыкла к ее черной маске сажи. Было очевидно, что палка первенства елки состязания вот-вот достанется юной незнакомке – участнице съезда. Перед началом демонстрации искусства приготовления блюд, комар волнения больно ужалил Раису Сергеевну. Она никак не ожидала такого поворота событий и не была к этому готова. Однако коробка ее памяти хранила многое из того, что она видела, наблюдая уже не один месяц за таинствами приготовления яств своей подчиненной. Злая соперница приложила все усилия, чтобы ее лакомства имели должный вид и внешне напоминали яства приготовленные Галиной, хотя на все остальное у нее не было должных способностей. Видимо поэтому Иосиф выбрал для дегустации оба приготовленных блюда – и Галины, и Раисы Сергеевны.

Генсек подал знак, и тотчас появился один из его верных помощников, которого звали Мико Ян. О, Мико был преданнейший и надежнейший слуга, готовый услужить Иосифу в любую минуту и который был бы счастлив вывернуть лампочку благополучия из торшера своей службы и даже выключить счетчик своей жизни, если бы этого потребовал генсек. Иосиф приказал ему проверить на вкус блюда двух финалисток. Когда Мико Ян испробовал яства, приготовленные Раисой Сергеевной, его глаза расширились словно два полнолуния, чернила страдания брызнули на лицо, а змея кишечника стала биться и извиваться внутри корзины живота, словно ее укусила муха сумасшествия. Все вулканы планеты затихли бы и устыдились людей, если бы видели извержение желудка Мико Яна, которое вызвало кушанье Раисы Сергеевны. В смятении она вынуждена была отойти в сторону, с коварством и злостью в душе надеясь что блюдо опоздавшей незнакомки окажется еще более вредоносным и ядовитым, чем плоды ее творения. Но к этому моменту Иосиф уже знал, что оставшееся блюдо приготовлено той же рукой, что и то, принесенное когда-то странником. Это были те же божественные биточки с макаронами и подливой и тот же благовонный и ароматный напиток-компот из сухофруктов. Жестом он отклонил порывы своего ожившего от отравления помощника Мико Яна, который готов был взять пробу и от этого блюда. Генсек сам снизошел вниз с пьедестала, оставив свой трон, и пригласил с собой отведать яств девушки благородного сына своего Васю. Сидящие в зале следили за происходящим, заперев свое дыхание в камере страха ключом напряжения.

О, если бы все удовольствия, которые знает человечество, собрать воедино, то и этого не хватило бы, чтобы сравниться с тем наслаждением, которое испытали Иосиф и сын его блаженный Василий, вкусив яства и напитки Галины. Их лица излучали глубочайшее удовлетворение, а глаза сверкали познанием совершенства. Василий взглянул на девушку, подобную цветущему газону, и тотчас бурный поток керосина его сосудов устремился в горящую печь сердца, вызвав взрыв огня любви в его юной душе. Галина же не смогла снять пояс подчинения и поднять свой взор на благородного юношу, но и в ее душе разрасталась опухоль любви. Девушка и не заметила как оказалась в наручниках страсти. Мудрый Иосиф видя это состояние двух юных сердец поспешил отогнать муху смущения, призвав всех продолжить заседание, ибо уже на добрый час была отодвинута всеми ожидаемая завершающая речь генсека. Тотчас прозвенел будильник заключительного выступления Иосифа, и губы шума зашились иглой внимания с ниткой молчания. О, какие мудрые пчелы напутствия, похвалы и нарицания вылетали одна за другой из улья мудрости Иосифа. Этой речи мог бы позавидовать консилиум самых наимудрейших философов мира, если бы они совместными усилиями приготовили бы подобную речь. Зернами драгоценных знаний и наставлений наполнились сусеки жажды собравшихся на форум. Шум оваций мог бы заглушить шторма всех морей и океанов, когда Иосиф выпустил из клетки выступления последнюю канарейку красноречия. Однако пальто регламента еще висело на вешалке съезда, ибо предстояло наградить золотом поздравлений и осыпать драгоценными камнями грамот достойнейшего из лучших участников съезда. Но волны рукоплесканий еще шли и шли, и не видно было на горизонте оваций берега затишья. А дятел спешки все сильнее и сильнее стучал своим клювом в дупле тревоги Галины, ибо она должна была вовремя быть у трапа аэроплана, где ее поджидал уже Иван. Сердце ее упало в кастрюлю тревоги, когда на башнях кремлевской стены куранты полночи объявили о том, что спортсмен-время уже порвал ленту финиша ее пребывания на съезде. Люди же все еще стояли и, обкуренные ладаном восторга, не прекращали аплодировать речи Иосифа. Девушка, услышав куранты, решилась тотчас бежать со съезда, тем более, проглотив таблетку заблуждения, она была уверена что колодец регламента уже осушен. На ее беду рядом стоящий некий достойный и знатный муж, имеющий внушительный вес, придавил каблуком своей туфли подошву сапога девушки. Ослепленный фарами эйфории, он не замечал знаков Галины и ее попыток освободиться из этого плена. Увы пришлось оставить в этом капкане и крысу-сапог и портянку-мышь. Так и побежала она через лес участников съезда, и выбежав за пределы дворца и кремлевских стен едва успела ворваться в поджидавший ее автомобиль. Ч. Калов уже принял таблетку волнения, поджидая Галину, мотор его летающей машины боялся обвинения за тунеядство, а пропеллеры были укушены ядом мухи ЦеЦе. Но вот девушка появилась на взлетной полосе, а вскоре аэроплан уже уносил Галину обратно к месту ее проживания.

Когда выяснилось, что достойная награды девушка бесследно исчезла, стали проверять списки присутствующих делегатов. О, как встрепенулась, закричала и облетела весь зал птица удивления, когда выяснилось, что имени загадочной незнакомки нет в списках участников съезда. Никто не мог понять откуда появилась эта таинственная девушка, поразившая своей красотой и кулинарным талантом всех участников съезда. Сотни слуг успокаивали рыдающего Василия, стакан сердца которого был разбит на мелкие осколки. Слезы его стресса могли бы оросить все пустыни Африки и взрастить на этих территориях сады скорби и потери. Отец юноши Иосиф срочно вызвал всех своих наимудрейших советников, чтобы вместе с ними выпить чашу размышлений, осушив ее от вина проблем. Лишь глубокой ночью один из делегатов обнаружил потерю девушки – сапог и семь кусков материи, оставшиеся внутри сапога. Как честный и законопослушный гражданин, он объявил о своей находке одному из приближенных генсека, когда совещавшимся уже казалось, что последний из пельменей доводов и предположений был слеплен и брошен в кастрюлю безрезультатности. О находке рассказали Иосифу. О ней вскоре узнал и Василий. Тотчас огнетушитель надежды потушил пожар отчаяния в его душе. Однако угли нетерпения все еще разгорались в сердце юноши, грозя слиться с керосином любви. Но лужи слезы влюбленного уже подсыхали под солнцем радости, ибо дядя Лаврик сообщил юноше, что расческа его возможностей способна прочесать каждую волосинку державы и найти пропажу. Надушившись одеколоном обещаний, юноша немного успокоился.

Много страниц вырвала рука-время из календаря жизни с тех пор как воины Иосифа под руководством дяди Лаврика начали поиски пропавшей незнакомки, проходя по всем регионам державы и прочесывая каждый квадрат. А надо сказать, Иосиф и его советники приняли мудрое и верное решение. Они давали примерить имеющийся в их распоряжении сапог всем самым красивым работницам учреждений, где готовятся яства для добропорядочных граждан. Важным был также поиск оставшейся на ноге незнакомки пары. О, ни одна девушка, как ни старалась, пока не смогла вместить свою ногу в сапог Галины, намотав на стопу семь кусков материи сразу. Сын генсека благородный юноша Василий увядал на глазах, тоскуя по незнакомой девушке. Он не мог ни есть, ни пить. Иосиф смотрел на него, не скрывая своего беспокойства и тревоги.

И вот, наконец, воины Иосифа под руководством дяди Лаврика, прочесав всю страну, добрались до города, где проживала Галина, и вошли в здание столовой. С ними была собака Шарик, специально обученная и проглотившая ни одну кость мудрости в деле поиска пропавших предметов и людей. Здесь в столовой по-прежнему самую тяжелую и неблагодарную работу выполняла Галина, скрывая свою красоту под угольной вуалью непосильного труда, прячась за плитой на кухне или в сарае, а все лавры поощрений как и прежде доставались Раисе Сергеевне. Она тотчас признала сапог своей потерей. Но как ни старалась коварная эта женщина, ее стопа, обмотанная семью кусками материи так и не смогла поместиться в недрах этого предмета обуви. Перхотью злости осыпалось ее лицо, когда пришлось вернуть сапог. Но пружина хитрости еще не полностью раскрутилась и не остановила механизм лжи этой преступницы, ибо на вопрос, есть ли в заведении другие женщины, она дала ложный отрицательный ответ. Когда воины Иосифа поверили ей и уже собирались покинуть столовую, верная и мудрая собака Шарик, вдруг залилась беспокойным лаем и отказалась подчиниться – уйти прочь из помещения столовой. Она вырвалась из рук одного из воинов и ринулась через черный ход прямиком к сараю. Вскоре снова послышался ее оживленный лай. Переглянувшись, воины бросились на зов четвероногого друга. Увидев в глубине сарая чернеющее и испуганное лицо какой-то женщины в жалких лохмотьях, они расхохотались и хотели было увести собаку, думая что вряд ли генсек Иосиф и его благородный сын Василий ищут именно эту девушку. Однако подоспевший мудрый и проницательный дядя Лаврик не позволил форточке халатности остаться открытой и допустить в комнате поиска возможность сквозняка ошибки. Когда девушку привели в помещение столовой, коварная Раиса Сергеевна зло посмеялась, давая понять, что воины напрасно разбрасываются монетами из кошелька времени. Однако вскоре лед ужаса сковал озеро ее лица, когда подчиненная, намотав на стопу семь кусков материи, без всяких препятствий смогла надеть принесенную дядей Лавриком обувь. Раиса Сергеевна попыталась опротестовать это доказательство, посчитав его недостаточным и неубедительным, как вдруг собака Шарик снова вырвалась из рук одного из воинов и тотчас принесла из сарая спрятанную недостающую пару, внутри которой были также семь кусков материи. На лицах всех присутствующих появилась пудра озадаченности, а в глазах загорелись факелы изумления. Но дядя Лаврик, поймав на лету муху мудрости, быстро придумал решение. Приказав одному из воинов принести воды, он сам лично смыл с лица девушки маску разгадки. О, как тотчас засияло лицо Галины неповторимой божественной красотой, когда оно открылось всем присутствующим. Солнце остановило свой путь в изумлении, а луна появилась на небосклоне, не дожидаясь гудка черного паровоза ночи. Птицы побросали свои гнезда и слетелись к зданию столовой, распевая гимны радости и восторга. Ветер разогнал остатки туч и замер, не смея помешать торжественной минуте шелестом листьев на деревьях. Цветы стряхнули пыльцу и насекомых и, отвернувшись от солнца, обратили свои бутоны в сторону радужного света, засиявшего в окне столовой. Рабочие – посетители заведения – узнав о случившемся, выразили свой протест лживой и циничной Раисе Сергеевне перевыполнением плана на 200 процентов. Саму Раису Сергеевну, однако, не побили камнями и не расстреляли, ибо она сердечно раскаялась в содеянном, а Галина дала ей квитанцию прощения. О, с какой радостью целовала она ковер под ногами дяди Лаврика. Чайник ее благодарности не переставал кипеть на плитке восторга, ибо всего лишь десять лет лагерей было ей отпущено как плата за содеянное.

В тот же день аэроплан уносил на своих крыльях девушку Галину на встречу с Иосифом и его сыном блаженным Василием. Пир который устроил Иосиф в честь бракосочетания Василия и Галины затмил все праздники планеты своей красотой и роскошью. Небо рассыпало все свои звезды на землю от восхищения и зависти, когда смотрело сверху на это торжество и веселье, украшенное огнями и цветами. Но главной причиной всемирного этого события были сами виновники торжества – Василий и Галина. Боже, как рыдали народы всего мира, не имевшие возможности наблюдать эту церемонию и восхищаться красотой молодоженов. Как молили они небо, чтобы оно превратилось в зеркало и отразило хотя бы тысячную долю того, что происходило в Кремле. Никогда свет не рождал счастливее пары, чем Василий и Галина. Аура этого счастья была похожа на тысячу радуг, собранных воедино. Только боги знают, как счастлив был отец Галины Петрович, видя свою дочь в таком божественном убранстве и наблюдая, как не переставали падать на пол слезы ее радости, и как на лету они превращались в жемчужины и алмазы, раскатываясь по полу во все стороны света. Иосиф после многих лет воздержания, позволил себе распороть подушку сдержанности и выпустить пух радости наружу, заполнив им все залы дворца. Писатель Нижненовгородцев сжег повесть про свою мать, чтобы описать историю Галины и Василия в самых ярких красках, которыми можно было бы изобразить эти события на бумаге. Увы, его перо сломалось, ибо ни один художник или писатель не мог бы ярче и сильнее изобразить любовь двух молодых людей, чем это было на самом деле. От написанного сохранилась лишь фраза:

«Поэмы нету радостней на свете,

Чем та, что знают взрослые и дети,

Пишу я о любви, а не насилии,

Поэму о Галине и Василии.»

Джума закончил и приготовился к самому худшему. Но стрелки часов спешили на помощь. Толик медлил, думал о чем-то, глаза его блестели, он перестал быть похожим сам на себя и не смотрел больше на свой мутный циферблат. Внезапно он схватил паяльник, попавшийся ему на глаза и бросил в самый дальний угол.

– Ну почему ты, Джума, и все остальные, все время называете меня бандитом? Я как-никак теперь ваш непосредственный начальник, и вся ответственность в нашей мастерской лежит на мне – и за ремонт радиоаппаратуры, и за ваше безделье. Вот опять, работа не сделана, целый рабочий день потерян. Сколько надо было всего исправить и починить. Клиенты ждут. Где олово? Где канифоль? Почему транзисторы не заказали вовремя? Почему у паяльника вилка оторвана? Розетка эта раздолбанная – неужели трудно исправить? Ну что это в конце концов за бардак? И вечно ты своими историями отвлекаешь, лишь бы не работать. Ладно, все, закрываем лавочку. И чтобы завтра, Джума, молчал как рыба об лед. Делом надо заниматься, бляха-муха, а не басни рассказывать.

Хельсинки

Сентябрь 2010

По ТУ-100рону облака

Жаркие июльские дни, увы, не могут продолжаться до бесконечности. В лучшем случае они автоматически переходят в августовские жаркие дни. Ну, а август в этих местах – месяц ненадежный. Однако, зачем забегать вперед, когда июль был все еще в разгаре, погода баловала щедро, и слава богу, это блаженство подзатянулось. И хрен с ней – с теорией вероятности, согласно которой уже подошло время климатических перемен. Мол, быть непременно грозе или сильному дождю. А они, тучи и даже простые облака, противореча всему, не появляются на горизонте и все, хоть ты тресни. Туркмения какая-то, да и только.

Который день градусник, чуть криво прибитый к стене аэропорта города Новодянска, зашкаливал днем почти до тридцати. Диспетчер то и дело выбегал на улицу и, щуря глаза, всматривался в термометр. Возвращаясь в диспетчерскую ворчал, мол, неужели так трудно переставить эту штуковину в такое место, чтобы нормально можно было обозревать ее из окна. Отвертка, два шурупа – и все дела. Но отчасти он был доволен. Пусть жара, духота в помещении – переживем. Зато такая ясная солнечная погода избавит от проблем. Самолеты будут вылетать вовремя, а нервные пассажиры не станут донимать вопросами и невыполнимыми требованиями.

Асфальт перегрелся так, что от испарений над его поверхностью образовалась явно заметная дрожащая полоса искривленного воздушного пространства. Самолет ТУ-104, тарахтя и вздрагивая на неровностях, потихоньку перемещался на взлетную полосу. Вот, наконец, он, словно стрела арбалета перед выстрелом, принял правильное положение и замер в самом начале длинной бетонной дорожки, дожидаясь разрешения на взлет. Командир экипажа Савельев не отрывал взгляда от диспетчерской и двумя пальцами почесывал недавно выбритый чуть синеватый подбородок. «Шипр» слегка раздражал кожу и вызывал зуд. Наконец в открытом окне здания показалась загорелая рука диспетчера. Ладонь, висевшая пальцами вниз, сделала ленивое движения, будто отогнала муху прочь, и скрылась. Тотчас машина загудела, чуть задрожала и двинулась по взлетной полосе, пытаясь набрать скорость.

– Стойте, стойте! Подождите! – раздался чей-то пронзительный голос. Из здания аэропорта выбежал пухлый, похожий на артиста Леонова, человечек в бежевом помятом костюме, шляпе и с портфелем. На крик в окне диспетчерской тотчас показалась голова того же дежурного. Пережевывая какую-то закуску и держа в руке железную кружку, он с усмешкой бросил взгляд на бегущего гражданина, покачал головой и опять скрылся. Опоздавший бежал, как только мог, семеня коротковатыми ножками. Мешал живот и широкие штанины брюк. Одышка одолевала с первых секунд этого забега. Лицо мужчины покрылось крупными каплями пота. Красные щеки тряслись от бега. Похожий на полосатую худую рыбину галстук сдвинулся в сторону, а ворот мятой и мокрой рубашки расстегнулся сам собой. На ходу бегущий содрал с головы свою летнюю шляпу, чтобы не слетела и чтобы удобнее было при беге. Тотчас он стал размахивать ею, словно белой тряпкой или флагом, как это делают изменники родины, пытающиеся перебежать на вражескую сторону. Портфель бегущего, набитый бог знает чем, весил не один килограмм. Ручка его с одной стороны была кое-как прикреплена черной изоляционной лентой, так что ношу бежавшему приходилось на всякий случай держать под мышкой, подхватив, как папку, снизу.

– Подождите, ради бога, – умолял он задыхавшимся голосом. – Я вас прошу, остановитесь. Мне очень, очень нужно...

Командир не хотел было задерживать взлет, но увидев в зеркало заднего вида всю эту забавную картину – портфель, шляпа в воздухе, смешная неспортивная фигура, семенящая за самолетом, – сжалился и остановил машину.

– Катя, – обратился он к стюардессе через приоткрытую дверь кабины, – да пусти ты этого непутевого, пускай себе летит. Не оставаться же человеку ночевать в этом душном захолустье.

Чем-то напоминавшая Мерлин Монро стюардесса по имени Катя несколько неохотно отстегнулась от своего места и пошла выполнять задание командира. Не огрызнулась лишь потому, что была несколько неравнодушна к сравнительно молодому и подтянутому Савельеву. Она открыла дверь и сбросила вниз специальную портативную лестницу. Догнав самолет, опоздавший гражданин с трудом влез в салон. Это было сложно и тоже выглядело комично, ибо руки его были заняты шляпой и портфелем. Шляпа нашла в конце концов свое место, а вот с портфелем пришлось повозиться. Однако человечек этот вскоре оказался внутри лайнера в соседнем с кабиной пилотов помещении, что было отделено от салона занавеской. Он тотчас достал из кармана мятый носовой платок и принялся обтирать мокрые видимые части своего тела, лоб, лысоватую голову и толстую короткую шею.

– Век вам буду благодарен. Вы даже не знаете, как меня выручили. Я уж думал, все... Не улететь мне, хоть пешком иди, хоть подводу нанимай. Простите, а куда самолетик ваш того..., в смысле направляется? Не в Дубровское ли случайно?

– Не-е, мы в эти... как их... в Хельсинки летим, – чуть призадумавшись ответил командир лайнера, сидя в полоборота на своем рабочем сиденьи.

– Ах вот оно что... А далеко это от...

– Да ладно, отец, ты садись, разберемся по дороге, – усмехнувшись прервал нового пассажира Савельев. – Садись вот сюда на откидное сиденье. Тут у нас кухонька небольшая. Катюша хозяйничает. А то в салоне все места уже того, сам видишь. Билет-то хоть купил?

– Видите ли, я бы и приобрел, но только буквально прибыл... Даже на расписание взглянуть не успел. Я ведь здесь в командировке, занят был. Но я готов... Я же не задарма, – похлопал он себя по левой части груди, где, очевидно во внутреннем кармане пиджака, помимо сердца находилось портмоне с деньгами.

– Тьфу ты, ну что с ними сделаешь. Нас ведь проверяют, сам знаешь, и все такое. Ладно, поехали. Дай-ка, Василий, чуток назад, а то не разогнаться.

Второй пилот и помощник капитана воздушного лайнера Василий быстренько прошелся опытными пальцами по кнопкам и выключателям пульта управления, подергал рычаги и, взявшись за штурвал, осторожно дал задний ход почти до исходной позиции. Далее все прошло без заминки. Самолет-таки разогнался и поднялся в воздух. Развернувшись над окраинами Наводянска, лайнер пошел на северо-запад и стал постепенно набирать высоту.

Когда напряжение спало, а ремни безопасности были ослаблены и отцеплены, наступило некоторое оживление сзади в салоне. Стюардесса Катя пошла выполнять свои обязанности. Опоздавший не сдвинулся с места. Он получил стаканчик с минералкой и все еще держал мокрый носовой платок в руках, не совсем оправившись от непривычного бега. Грудь и живот его по-прежнему вздымались с повышенной частотой, слишком медленно возвращаясь в обычный ритм. Вытянув шею и чуть нагнувшись вперед, пассажир поглядывал в кабинку пилотов, все еще открытую, смотрел через спины летчиков на приборы и сквозь иллюминатор видел в основном какую-то синеву.

– Так куда тебя, папаша, доставить-то или ты в эти... как их... в Хельсинки с нами летишь, – не меняя насмешливого тона обратился снова к пассажиру Савельев.

– Ну что вы, что ж мне там делать? Я ведь из Затюкина сам.

– А сюда тебя чего занесло?

– Видите-ли, я работаю на затюкинском местном молокозаводе. Так, кой-каким начальником. То есть заместителем... Вот в командировку в Новодянск послали. Сломался у нас этот... прибор один, надо было разобраться. У них тут в Наводянске завод приборостроительный, мы с ними на связи, чуть что. Ломается техника то и дело. Новую надо заказывать. Вот деньги на случай выделили. Прибор-то исправили, слава богу. Тут он у меня в портфеле рядом с документами. Тяжелый, хоть совсем небольшой приборчик-то... Малюсенький. Так что все мое командировочное влезло сюда же – бельишко, полотенце, бритва. «Харьков» у меня... А то с чемоданом я вас и не догнал бы.

– Затюкино, говоришь? Ну, слушай, это какой же крюк придется сделать. Тут одной бутылкой не обойдешься. Вон, видишь, Василий сидит. Ему ведь тоже надо. Правда, Василек? – подмигнул напарнику Савельев.

– Да, далековато. И Катя-то наша, что она скажет?

– Точно, Катька-то, она строгая, – еще больше оживился Савельев. – Она у нас, мужик, все равно что начальник самый главный. Только коньяк признает. И шампанское. Так что смотри...

– Понял, понял. Все будет. То есть у меня, вот тут, с собой, – снова ударил себя по груди толстяк. – Или сейчас хотите? Я ведь не против... А то потом, по приезде, может?

– Давай, давай сейчас. Пока начальство не видит, – чуть более настороженно и серьезно поспешил согласиться командир, переглянувшись с помощником.

Толстяк, не поняв кого из начальства имели ввиду пилоты – стюардессу или кого-нибудь другого, неохотно полез во внутренний карман пиджака и, не вынимая пока ничего наружу, стал отсчитывать какие-то рубли, скрывая содержимое краем пиджака. Наконец, кое-как отстегнувшись от кресла, он втиснулся в кабинку управления и протянул Савельеву две бумажки, на всякий случай пряча за спиной свой видавший виды бумажник.

– Ну, брат, ты чего это? Я ж тебе объяснял. Добавил бы еще одну. Знали б, не останавливались бы зря, – изобразил недовольство Савельев. Глаза его, правда, выражали наоборот почти радость и предвкушение чего-то прекрасного и доброго, вроде выпивки с напарником после рейса, с приглашением девиц. Умственно он набросал план предстоящего застолья, предварительно рассчитав, что Катька, сможет согласиться и еще вызвать подругу для Васи. – У вас ведь там в Затюкине не аэродром, а поле какое-то. Для кукурузников – понятно. А мы – Ту-104, – продолжил он.

Пассажир, видимо, был готов к дополнительным затратам. Однако он сделал вид, что должен тщательно подсчитать свои оставшиеся финансовые возможности, и что они вот-вот на пределе. После нескольких секунд раздумий, он, наконец, медленно и нерешительно достал еще одну купюру.

– Мне б для отчета билетик или справочку...

– Ладно, отдыхай, напишем. И доставим, куда надо, – якобы не совсем еще уверенный в достижении компромисса проворчал командир и лениво принял грязную красную бумажку. Незаметно он подмигнул Василию, а напарник в ответ на это тоже чуть улыбнулся губами так, чтобы пассажир не увидел.

Некоторое время сидели молча. Пассажир побаивался полета, вздрагивал и посматривал на реакцию пилотов при каждом неровном движении самолета на турбулентных волнах. Иногда то капитан, то его помощник Василий переговаривались по рации с какими-то диспетчерами, и после одного такого разговора командир снова обратился к чуть побледневшему пассажиру:

– Слышь, того... Придется тебе с нами в эти... в Хельсинки сначала. Спешим. А на обратном – доставим, точно. Это недолго, почти сразу назад поедем. Спать будешь дома.

– Ну как же так... Что ж делать-то? Может на парашютике как-нибудь спустите?

– На парашютике... Во дает! Вася, ты слышал? – повернул голову к напарнику Савельев. – Я же сказал, не на линии этот твой Урюпинск, в стороне.

– Затюкино, – тихо и чуть обиженно исправил пассажир.

– Вот, тем более. Заедем потом, не боись. Из этих... из Хельсинок гоним почти пустой самолет в Латушинск, а там – родина, все свои ребята, нет проблем, можно и подзадержаться. Зовут-то тебя как?

– Степаном... Степан Ильич... Пилька

– Чо? Какая пилька?

– Пилька – фамилия такая. Редкая. Ударение на ка.

– Ну ты даешь. Надо же...

– А вас, простите..., – деликатно поинтересовался командированный.

– А я как Ленин – Володя. Это по имени. А по отчеству, как Хрущев – Сергеич. А вот этот товарищ – это Вася. Ему отчество не обязательно. Вася и все.

– Ну да, мы тоже безотцовщиной не страдали в детстве. Иванович я, между прочим, – вставил Вася.

– А, точно, точно, Василий Иваныч. Я и забыл. Это же Чапаев самый настоящий. Усы вот только нынче сбрил. Это тот товарищ, который сначала в Урале утонул, потом воскрес и вот теперь, видишь, по небу болтается, Анку с Петькой ищет, – удачно пошутил Васин шеф и некоторое время сам очень громко смеялся. Остальные улыбались. В том числе и появившаяся снова Катя-стюардесса.

– Слышь, Катька, – продолжил командир, успокоившись и обратив внимания на стюардессу, – подойди сюда. Ну?

– Чего вам, Владимир Сергеич?

– Иди, иди сюда. Садись на мое место, власть меняется.

– Ну что вы опять придумали-то. У меня своих дел по горло. Я сегодня одна, Валя вон на больничном.

– Садись, садись. Я приказываю, – искусственно повысил тон Савельев, лукаво и незаметно подмигнув пассажиру Пилька. – А я пока схожу в одно место. Уединиться мне надо. Подумать.

– Ну и сходите. Вон у вас помощник, пусть он и рулит.

– Ты чо, это приказ. Может у меня почки болят, выйти надо. А Васю одного нельзя оставлять, он с припадками. Иногда вырубается.

– Ну чего вы пугаете-то?

– Никто не пугает. Правду говорю. А вообще-то мне надо на крыло выйти, гайку одну подкрутить. Слышишь стучит? Разболталась, надо починить. А про нужду я наврал.

– Правда что ли? Да ну, врете вы все, – чуть поразмыслив догадалась Катя, что ее слегка разыгрывают.

На Степана Ильича весь этот спектакль не произвел должного впечатления. На веселье его никак не тянуло. Слишком тяготили мысли о дальнейшем развитии событий – как он доберется домой к жене и дочке, попадет ли утром на работу. Не случится ли чего непредвиденного и так далее. Савельев же, наблюдая смущение девушки, смеялся опять от души.

То и дело чуть поодаль за полуоткрытой занавеской появлялись любопытные пассажиры, ищущие не в том месте туалет. Некоторые пытались заглянуть на эту сторону салона, где все еще было оживление, шел разговор, раздавался смех.

Неожиданно самолет начало трясти. Все побежали на свои места. Савельев перестал смеяться, стал шарить глазами по приборам, подозвал стюардессу и негромко дал ей какую-то команду. Она тотчас вышла из кабины и закрыла за собой дверь. Пилька насторожился и прижал к груди свой драгоценный портфель. Его лицо заметно побледнело. Он хотел спросить у девушки, что происходит. Но она опередила его и сказала:

– Ничего, сидите спокойно, не расстегивайтесь только. Ничего страшного, бывает. Зона плохой погоды, гроза и прочие дела.

Оставив Степана Ильича одного, она поспешила в салон, чтобы убедиться, что все пассажиры на местах и проследить, чтобы они все до одного были пристегнуты ремнями безопасности. Самолет, однако, затрясло так, что ей самой пришлось сесть на свое место и пристегнуться. Неожиданно стало темно и загрохотало все вокруг, затем за иллюминаторами одна за другой стали возникать вспышки. Свет в салоне потух. Тряска началась жуткая. Всех охватил ужас. Стали раздаваться крики. Стюардесса Катя потеряла весь интерес к своим обязанностям и сжалась в комок, изнутри которого слышны были какие-то завывания и слова, вроде «мама, мамочка, господи, что же это». Сидящий на другом откидном стульчике Пилька еще больше вцепился в свой портфель, будто от этого зависела дальнейшая судьба лайнера и его собственная. Его охватила дрожь. Что происходило за дверью, ведущей в кабину пилотов, было непонятно. Сильный толчок сорвал все, что не было зафиксировано. Множество вещей резко перелетело в одном направлении, по пути ударяясь о затылки пассажиров. Казалось, что ТУ-104 налетел на невидимую стену. И вдруг все стихло. Не слышно было двигателей. Не ощущалось движения. Странно, но самолет как будто даже не пытался снизить высоту. Какая-то буря еще бушевала за пределами лайнера. Но вот наконец немного стихло, и за иллюминаторами показалось белое пространство, в салоне стало светлей. Похоже, что самолет находился в облаке. Все замерло. Не было слышно больше криков и стонов в салоне. Пилоты не появлялись. Катя приоткрыла осторожно глаза и осмотрелась. Наконец, она увидела пассажира Пилька, и ей снова стало страшно. Тот, вылупив свои глаза, неподвижно смотрел на нее. Лицо его было перекошено судоргой. Он не мог произнести ни слова. Катя решилась оторваться от сиденья, встала и пробормотала что-то оцепеневшему Пилька. Она не знала, что ему сказать, поэтому процитировала первую попавшуюся фразу, которую помнила со школы: «Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный» так, чтобы пассажир не расслышал ее смысла. Но Степан Ильич почему-то кивнул головой и слегка расслабился, а лицо его распрямилось. Вместо того, чтобы постучаться к командиру лайнера и узнать в чем дело, стюардесса в первую очередь выскочила в салон и увидела, что с пассажирами произошло нечто странное. Видно было, что никто не пострадал, все живы, но находились в некотором трансе. Они не видели и не слышали. Они даже слегка двигались, но замедленно, сидя на своих местах. Катя попыталась растормошить некоторых, но это не удалось. Убедившись, что этот массовый транс накрыл всех в салоне и что, к счастью, никто не умер, она возвратилась обратно. Всем своим телом она дрожала, зуб на зуб не попадал. Странно, но в отличие от остальных пассажиров, Пилька проявлял все признаки наличия сознания и даже был способен говорить и задавать вопросы:

– Вы простите, когда мы обратно отправляемся? Мне бы сегодня успеть... Мне в Затюкино надо.

– Подождите вы, мы ведь, кажется, не долетели вовсе и не приземлились.

– Как это не приземлились, простите? Ведь... Я, право, не понимаю. Действительно так? Летим еще? А звук мотора где и вообще...

– Ах, мне сейчас не до вас. Успокойтесь и сидите пока на месте. Скоро все прояснится.

Не успела Катя постучать в кабину пилотов, как дверь сама распахнулась, и в проеме возникла фигура Савельева. Он медленно вращал головой и оглядывал пространство. Было видно, что приборы за его спиной не работали, лампочки не светились и не было слышно никаких радиосигналов.

– Василия надо бы цветами обложить, чтобы дух не пошел, – не своим голосом произнес он наконец.

– Что вы такое говорите? Он же шевелится, не видите что ли? – испуганным шепотом поспешила оборвать его стюардесса.

– Вы так находите? Ну что ж, я вас поздравляю. Не всем это удается. Тем более времена такие наступили... Значит все не так уж плохо, как хотелось бы... Единственная проблема это то, что мне очень нужно... Как бы вам объяснить? Надеюсь, это не покажется вам странным, но, видите ли, я яиц хочу всмятку. Смертельно хочу. Именно сейчас, сию минуту. Тепленькие чтобы были, беленькие. Да, пока их на всех не хватает. Это мы должны признать. Но если все мы возьмемся и перевыполним план... Что с вами, Катенька? Вы бледны, как мел, как яичная скорлупа. Лучше скажите, что вы посоветуете? Или нет, забудьте. Я ничего не сказал. Все – пустое. Я чуток вздремну, а вы начинайте. Присоединюсь потом. Да, вздрем это полезно. Это надо делать периодически, чтобы страсть утихомирить. Есть еще один способ – надавить на глазные яблоки и задержать дыхание. Секунд на десять, не больше. Пальцами надавить, лучше средними.

– А скажите, Владимир Сергеевич, – нисколько не удивляясь поведению командира спросил Пилька, – как там насчет Затюкина? Вы обещали. Я ведь заплатил, рассчитался как бы... Вот билетик только – его бы тоже. Вы обещали...

– Затюкино, Затюкино... Ах да, то самое Затюкино. Милое Затюкино. Тихий райский городок на берегу реки. Так вы говорите, прибор у вас в портфеле? Это мило, очень мило. А, позвольте полюбопытствовать, давно ли он с вами, аппаратик этот?

– Да вот, выдали после ремонта буквально за час до полета.

– Ах так-то оно... Ну что ж, любопытно. А знайте ли вы, молодой... то есть уважаемый наш пассажир, что... А впрочем, это мне померещилось. Но на аппаратик хотелось бы взглянуть, если вы не против. Нет, не сейчас, чуть позже. Все-таки надо бы вздремнуть немного, – зевнув произнес капитан, попятился назад к своему креслу и рухнул в него, уснув во время падения. Похоже, что это был обычный глубокий сон. Второй же пилот не спал, а был, кажется, в том же зомбиоподобном состоянии, что и пассажиры.

– Господи, что же будет-то, – прошептала Катя, прижав ладони к щекам. Она выскочила в салон, пробежалась по нему и снова убедилась, что пассажиры, будто подводные водоросли, все так же прикреплены к своим креслам. Они покачивались, словно от потоков воды, но не могли оторваться от кресел, пристегнутые ремнями. Глаза их были приоткрыты, зрачки расширены. Какие-то гримасы, похожие на псевдоулыбки новорожденных, то и дело появлялись на их лицах. Губы некоторых иногда делали и иные движения. Но это были скорее какие-то рефлексы, вряд ли попытка произнести что-либо. Никто пока не подавал иных признаков жизни. Слава богу, экскрементами еще не запахло. Быть может эти функции не были нарушены, и у всех все находилось в тонусе. Вдруг Катя увидела в иллюминатор, что часть облака как будто рассеялась. Она протиснулась поближе к окну между спинкой кресла и коленками находящегося в трансе пассажира и заметила, что самолет лежит на чем-то серебристом и плоском. Размеров и формы этой платформы не было видно из-за облака, которым все было окружено. Далее где-то вдруг промелькнул кусочек перспективы и скрылся. Это дало понять, что до земли далеко, самолет находился высоко в облаках, как будто спрятан. Катя посмотрела на свои золотые часики – они не тикали. Попыталась завести – не помогло. Попробовала перевести стрелки и ужаснулась – они сами собой мгновенно возвращались на 14.00. Проверила часы некоторых пассажиров: у всех то же самое – часы стояли на одном месте и показывали 14.00.

– Я насчет Затюкина не совсем разобрался, – начал было Пилька, как только девушка вернулась. Полусумасшедший ее внешний вид на Степана Ильича не подействовал должным образом. А Катя была никакая – бледная и заплаканная, кусающая губы и прижимающая кулачки к своей груди. Она не ответила пассажиру и села на свое место, ничего не предпринимая. Не получив ответа, Пилька понял, наконец, что Катя нуждается в помощи.

– Позвольте вам предложить валерьяночки. У меня с собой. Я ведь иной раз сам нуждаюсь. Работа нервная, ответственная. Вот принял сам только недавно, пока вы прогуливались. Если не поможет, есть еще кое-что. Пожалуйста, – сказал он, доставая из портфеля пузырек и отстегиваясь. Он сам нашел в шкафчике пластмассовый стаканчик, налил из крана водички, накапал нужное количество успокаивающего и подал Кате. Она взглянула на Пилька, затем на стакан, поднесенный к ее лицу и взялась за него. Смотрела некоторое время на жидкость, как будто это чистый спирт, а затем, вздохнув, выпила все до дна. Степан Ильич все еще стоял и с заботливой улыбкой смотрел на стюардессу, а когда она вернула ему стакан, он облегченно вздохнул и еще сильнее заулыбался.

– Ну вот, а теперь я по теме опять... Затюкино я имею ввиду...

– Слушайте, вы меня затюкали своим Затюкиным. Не видите, что происходит?

– Да, вроде как что-то необычное, остановились пока. Но мне надо бы сегодня успеть...

– Может это военные? Летчики... Какая-нибудь секретная небесная база. Но почему никто не идет? – не слушая пассажира произнесла Катя, постепенно успокаиваясь.

– Видать ждут указаний свыше... То есть сниже... То есть снизу. С земли.

– Вот уж точно свыше. Ладно, надо что-то делать. Пусть Владимир Сергеич спит. А то он какой-то... необычный, неузнаваемый. Пойдемте, попробуем выйти на улицу. Не могу же я одна в этом во всем разбираться. Вы все-таки мужчина, – добавила она, увидев, что Пилька нерешителен.

– Можно ведь и подождать, – ответил он осторожно, но, увидев требовательный и настойчивый взгляд Кати, поднялся и поплелся с ней к выходу, оставив, наконец, свой драгоценный портфель.

Вместе они открыли дверь и выглянули наружу. Было прохладно и сыро, а в остальном все напоминало турецкую баню, где в клубах пара что-то можно разглядеть, но весьма неотчетливо. По этой причине на проклятом западе придуманы такие баньки общие – и для мужчин, и для женщин. Но у Кати и Степана Ильича никаких особых ассоциаций не возникло – не до этого было. Тем более ни тот, ни другой в турецкой бане никогда не купался. Спустив лестницу вниз, Катя перекрестилась (начиная с середины лба и кончая комсомольским значком на левой груди) и нерешительно встала на первую ступеньку. Пилька остался у входа, замерев.

– Нет, вам обязательно нужно пойти со мной, – скомандовала она, и Степан Ильич неохотно зашевелился. Пришлось и ему спуститься вниз.

Вскоре оба они оказались на поверхности, представлявшей собой металл серебристого с необычным оттенком цвета. В пределах видимости пока нельзя было рассмотреть иных каких-нибудь элементов этой платформы. Не было даже никаких швов. Наши новоиспеченные исследователи решили отойти от передней части самолета в сторону и, пройдя пару десятков метров заметили, что плоскость уже перестала быть горизонтальной, и появился спуск. Так как поверхность не была скользкой, то они смогли достичь почти края платформы, за которым, очевидно, ничего уже не было. Совсем к обрыву подойти ни тот, ни другой не решался. И вообще приходилось двигаться осторожно, мелкими шагами. Облако, представляющее здесь густой туман, скрывало все, что было впереди. Видимость была ограничена несколькими метрами пространства, но даже свою руку нельзя было рассмотреть как следует.

– Давайте пройдем вдоль края, может быть что-нибудь найдем или кого-нибудь встретим, – предложила Катя. Пилька снова согласился, хотя и без энтузиазма. Он всю жизнь исполнял второстепенные роли, а последнее время был тоже только заместителем начальника и продолжал играть туже роль и здесь, не смотря на то, что был старше своей спутницы лет на десять-пятнадцать. Кроме того он трусил, хоть и пытался это скрывать.

Лишь только через 20–30 метров пути они обнаружили нечто похожее на иллюминатор. Правда, вместо стекла это круглое образование размером с семейный кухонный стол было покрыто чем-то твердым матовым неизвестного происхождения. Поверхность круга не возвышалась и не была ниже плоскости, а являлась как бы ее продолжением, кроме цвета и материала ничем иным не выделяясь. Далее с одинаковой частотой попадались точно такие же иллюминаторы, если они являлись именно таковыми, а также небольшие металлические антенны, и, наконец, показался приличных размеров квадрат – возможно люк, тоже наглухо закрытый и так же, как иллюминаторы, не выделяющийся от платформы, еле заметный, особенно в этом тумане. Никакой ручки не было. Края плотно соприкасались с корпусом платформы, так что даже бритвенное лезвие не могло бы проникнуть внутрь. Люк был заметен только тем, что немного отличался по цвету и по форме напоминал дверь. Степан Ильич нагнулся и постучал костяшками пальцев по поверхности. Люк не открылся. Он еще раз попробовал это проделать каблуком своего скороходовского ботинка, сняв его на время, но и это не помогло. Решили идти дальше. Вскоре, помимо круглых иллюминаторов, попалась еще пара мелких люков, но размером лишь с небольшую дверцу. Все эти элементы находились приблизительно в 10 метрах от края этой висящей в небе штуковины. Вдруг в гуще тумана внутри платформы что-то показалось и исчезло. Катя и Пилька немедленно направились туда. К своему удивлению они скоро выяснили, что предмет этот был ничем иным, как хвостовой частью их самолета ТУ-104. Вернувшись и пройдя весь остальной путь вдоль края платформы, они убедились, что прошли по кругу, то есть вернулись на прежнее место и без особого труда нашли снова свой самолет, его переднюю часть, откуда начали свой путь.

– Значит эта штуковина круглая, – догадалась Катя.

– И плоская, – сообразил тоже Пилька. – Как та... тарелка...

– Что? Тарелка? О, господи! Вы думаете, что это тарелка?

– То есть, как тарелка? Я ничего такого не сказал. Я сказал, по форме напоминает тарелочку.

– Еще скажите летающую. Все меня пугают, только и знают, – обиделась Катя.

– Простите, я не хотел. Только что мы будем делать дальше?

– Как что, вернемся в самолет. Ой, кажется что-то не так. Ведь я лестницу отодвинула в сторону, чтобы пассажиры не полезли наружу, если кто-нибудь очнется. Кто-то вошел, вам не кажется? Поднимитесь, посмотрите. Может это вообще не наши, а какие-нибудь американские шпионы. Что тогда делать будем? – прошептала стюардесса.

– Видите-ли, Катенька, у меня нет навыков сопротивления, я не совсем уверен, как надо вести себя, если что. И оружия никакого с собой. То есть у меня его вообще нет, – замялся Пилька, тоже понизив голос.

– Хотите сказать, что оно есть у меня? Полезайте, я вам приказываю. Тем более я в юбке. Еще подсматривать будете. Только войдите тихонечко, незаметно, проясните ситуацию и сразу обратно. Я подожду. Расскажите потом, что там происходит.

Через пару минут Степан Ильич вернулся и был крайне взволнован.

– Ну, говорите, – с нетерпением спросила его Катя.

– Люди там в белых халатах. Мордочки какие-то странные, зеленые, как брезент. И маленькие что-то уж больно. Корейцы какие-то, что ли. Кажись двое их.

– Глупый вы, они же, наверно, в противогазах. Военные это, точно. Сами же говорите – зеленые. А маленькие – так это как на подводных лодках. Туда длинных не берут, только коротышек. И на этом объекте для экономии пространства такие же служат. Думаю, они офицеры все-таки, вряд ли солдаты, – добавила Катя, томно улыбнувшись.

Степан Ильич по привычке не стал спорить с начальством, но остался в некотором замешательстве. Сам себе нашептывал что-то, вроде «или может японцы, или эти, как в цирке – лилипуты, что ли. Нет таких в армии. Не должно быть».

– Чем вы там не довольны? Радоваться надо. Наши, не наши, а может спасут все-таки. Вернут потом на Родину. Не военное же время сейчас. А они вас видели?

– Кажется, нет. Я мельком посмотрел. Они там с пассажирами заняты, каким-то прибором лечат или проверяют.

– А, тогда все в порядке. Нечего бояться, если они без пистолетов.

Первому снова пришлось забираться по лестнице Степану Ильичу. Забравшись внутрь, он подождал у входа стюардессу, и только после этого они вместе осторожно вошли в салон, на всякий случай держа свои руки на виду, но не поднимая их над головой, будто сдаются в плен.

Те двое, о которых сообщил Пилька Кате, выглядели так, что она сразу отбросила свои предположения насчет противогазов. Парочка эта действительно была какая-то зеленокожая и странная. Внешне больше напоминали новорожденных, чем взрослых. Но это были их собственные лица, не маски и не противогазы. Черты были мелкие, а вернее часть головы и того, и другого несколько выражены и слегка напоминали груши. Были большими и странной формы также глаза – рыбьи какие-то. Носы еле-ели просматривались – какое-то курносое недоразумение. Рты палочкой, как на детском рисунке «Точка, точка, запятая, ротик рожица кривая». Впрочем все остальное тоже напоминало тот же самый рисунок. Оба приятеля действительно оказались коротышками, не более полутора метров росту, хилые на вид. У большеголового под белой шапочкой с красным крестом не висло ни пряди волос – видимо их не было, как будто после радиации. У другого что-то торчало. Косичками это можно было бы назвать, но были они с каким-то очень сложным сплетением. Белые, странного покроя и из необычной ткани халаты скрывали туловища. Зато кисти рук были отчетливо видны и представляли собой нечто, напоминающее лягушачью переднюю лапку – тонкие, как будто полупрозрачные, зеленоватые. И вообще сходство с лягушкой было очевидным. Кате показалось, что и пальцев-то было всего 4, а не пять. На тоненькие ножки были надеты под цвет кожи зеленые тапочки. У одного более-менее простые, у другого более изящные, как будто чем-то блестящим слегка украшенные. На груди у того и у другого висели небольшие одинаковые приборы с лампочками, которые хаотично мигали. Вся эта картина была моментальным впечатлением, и долго рассматривать этих типов в первую секунду не было возможности, ибо они отреагировали на появление стюардессы и пассажира странным образом. Сначала вздрогнули и замерли, глядя на вошедших. Они были явно ошарашены и в некотором замешательстве, и даже посмотрели как-то странно друг на друга. Наконец, выйдя из оцепенения, оба они принялись по-птичьи щебетать, будто обвиняя друг друга в чем-то неучтенном, недосмотренном. Вдруг, как будто договорившись о чем-то, они разом остановились, повернулись к вошедшим, и их палочки-рты изобразили подобие улыбок. Один, у которого, кстати, голова была заметно крупнее, тотчас вежливо обратился к ним и стал лепетать на своем птичьем языке непонятно что. Приятель с косичками толкнул его локтем и тот тотчас прервал свою странную речь, засуетился, что-то включил на приборе и поморщился, так как раздался неприятный треск, которого, судя по реакции не должно было быть. Он тут же, видимо мудреный опытом, ударил кулачком по прибору, тряхнул его, и треск пропал. Тотчас коротышка стал снова обращаться к Кате и Степану Ильичу:

– Шпрехен зи дойч? – как будто из динамика раздался где-то в воздухе его гнусавенький голосишко.

– Чего? Не-е-е, – ответил Пилька, догадавшись чуть с опозданием о смысле вопроса и вспомнив, что есть такая страна ГДР.

– Найн. Руссиш, – гордо уточнила более опытная стюардесса Катя (это почти все, что она знала по-немецки) и подумала, что типы эти, возможно, из ФРГ.

– Я, я, – обрадовался зеленый коротышка, поднял тонкий свой указательный палец левой руки вверх, а пальцем правой руки переключил какую-то кнопку. – Мы потом по-русски, – раздалось в салоне. – Мы плех говорить русски.

– Нэмнозка, – подтвердил его приятель более тонким бархатным голоском и хихикнул.

– Аппарата плахай, плех работать. Скоро научиться, а пока плех.

– Вы тозе дозны без сознательность быть. Мы не понимайт, почему сознательность есть у вас, – объяснил свою реакцию хихикающий карлик с косичками.

– А вы, собственно, кто такие будете и что вообще происходит? Где это мы? – Недоверчиво и с некоторым вызовом задала вопрос Катя.

– Да, где это мы? – Повторил за ней Степан Ильич и тоже попытался изобразить из себя Зою Космодемьянскую.

– Не бойсись, не бойсись, – попытался успокоить первый карлик. Мы сю... сюсе...

– Усеные, – помог приятель. – Оттуда, – он снова захихикал и показал пальцем на небо (то есть в космос). Пока нельзя контакт. Другой планет. Космонаутту. Мы космонаутту.

– Господи, и правда летающая тарелка, – прошептала Катя, но на самом деле пока нисколько в это не поверила.

– Вы меня, товарищи, извините, – обратился Пилька к коротышкам. – Я, конечно, понимаю. У вас свои тут дела, приказ и так далее. Но я тоже по заданию, в командировке и должен попасть в Затюкино. Ждут меня там. Иван Сидорыч, знаете ли, у нас тоже ой-е-ей – из бывших военных, пунктуальность любит. Так что, я вас прошу, посодействуйте, будьте добры. Затюкино – знаете, наверно. Там молокозавод известный...

– Оставьте вы свое Затюкино, – прошипела на него Катя. – Неужели не видите, что это самые настоящие инопланетяне. Ведите себя достойно, а то что они про нас подумают.

– Какие такие ино... То есть как? Я ведь член партии, вы меня не вмешивайте в это. Да и сами-то... Стыдно. Бога нет, а вы тут... Какие еще инопланетяне.

– Я что, ангелы, сказала? – возмутилась Катя. – Тоже мне – атеист нашелся, член партии. Как будто я не комсомолка. Причем здесь бог? Вы что, думаете, партия инопланетян не признает? Да еще как признает. Сам Циалковский предвидел...

– Не понимайт... Мы не понимайт про Затюкинд, – прервал перепалку один из коротышек.

– Не обращайте, товарищи, внимания. Сейчас не это главное. Мы, жители нашей планеты, то есть Земли, рады приветствовать вас, пришельцев из космоса, – перешла на другой радостный и торжественный тон стюардесса, выпячив грудь, особенно левую, на которой красовался комсомольский значок.

Степан Ильич проглотил слюну и достал помятый и еще не высохший свой носовой платок. Его лоб опять стал влажным.

– Не знаю, я ведь никаких инструкций на этот счет не получал, – с сомнением в голосе проворчал он и стал пытаться перестраиваться, вспомнив, что действительно был такой коммунист Циолковский, и что-то он, кажется, сказал насчет встречи с иными цивилизациями.

– Оченна приятно, – почти в унисон ответили взаимностью инопланетяне и изобразили свои дурацкие улыбки. Видимо мимические мышцы лица у них выражены были весьма и весьма слабо. Кроме того отсутствие таких мягких и сочных губ, таких как, например, у Кати, тоже было невосполнимой потерей эволюционного развития их инопланетной расы, пусть хоть трижды рационального. Но что-то даже симпатичное просматривалось в этих экзотических чертах – неуловимое, необычное-волшебное, притягивающее. Кате больше всего понравился первый коротышка, а Степан Ильич отметил про себя, что больше доверяет второму – более улыбчивому и доброму. Он надеялся, что с ним легче будет договориться насчет возвращения в родное Затюкино. Коротышки явно излучали какую-то розовую приятную ауру, и это началось ощущаться все сильнее и сильнее. Такое бывает и у некоторых земных людей. Внешние достоинства или недостатки отступают на задний план, и человека к человеку влечет нечто иное, невидимое. И если бы, к примеру, такая вот излучательница этой теплой энергии позорно провалилась бы на экзамене, то у какого-нибудь профессора, ощутившего на себе эти волны, не поднялась бы рука поставить плохую оценку, и он нашел бы способ поставить ей в зачетку трояк. Такие примеры – непонятные, необъяснимые – можно встретить не так уж редко и в любых других сферах нашей земной жизни. Коротышки же излучали волны посильней, чем любой землянин, и наши представители голубой планеты постепенно это стали на себе ощущать. И у того и у другого сделалось на душе как-то особенно хорошо, спокойно, уютно, что-то внутри тела приятно защекотало и поплыло. И ничего подобного, например, алкогольному опьянению. Трезвость в голове ясная.

– Ой, самое главное забыла, – воскликнула Катя, перейдя от официальной торжественной части церемонии к более свободной и раскованной. – Надо же представиться. Меня Катей зовут. А это... Это наш пассажир... Как вас?

– Степан Ильич... Пилька Степан Ильич. Фамилия такая, уж извините, редко встречающаяся. Ударение на ка. Не еврейская, между прочим, нет. Так что... У меня в роду вообще одни только рабочие и колхозники. И отец Илья Николаич тоже членом партии был.

– А вас, товарищи, как по имени-отчеству? – перебила Пилька Катя.

– Моя зовут..., – далее раздался какой-то короткий птичий щебет.

– А моя..., – второй инопланетянин с косичками тоже представился, используя свой инопланетянный язык.

– Простите, а по-русски нельзя? – поинтересовался Степан Ильич.

– А, тотьна, тотьна. Вы не понимайт, – обрадовался почему-то опять коротышка с большой головой. – Тогда моя это Петя. А эта Надя.

– Ах, так вы женщина, с восторгом и интересом воскликнул Пилька, для которого Затюкино вдруг передвинулось куда-то на второй план. – Очень приятно. Рады познакомиться. Надо же... Я ведь сразу и не подумал... Да, очень приятно.

Гуманоид Надя томно скривила улыбку и сделала какое-то загадочное неземное движение глазами. При этом цвет их (желтоватый) на секунду вдруг блеснул неким лазурно-непонятным оттенком. Ее напарник Петя, очевидно, этим даром не владел, однако, вовсю старался подражать очаровательной улыбающейся стюардессе Кате. Он тоже старательно пытался изобразить вежливую улыбку, не отрывая при этом своих рыбьих глаз от белокурой прически стюардессы, на которую она не пожалела ни сил, ни времени, ни перекиси водорода и вот – добилась того, что произвела впечатление даже на представителя иной космической цивилизации.

– Надо бы как-то отметить, – осенило вдруг заместителя директора молокозавода. – Принято у нас так. Традиция. У меня там в портфеле осталось... Сейчас, я мигом.

Пока Степан Ильич ходил к своему портфелю за бутылкой, в которой от 750 мл коньяку еще оставалось пол-литра (недостающее было распито с одним из начальников Новодянского приборостроительного завода), Катя успела поближе подобраться к пришельцам, чтобы они почувствовали запах ее новых импортных духов польского производства. Гуманоиды что-то между собой чирикали. Видно не совсем были уверены, как им надо поступать. Но было видно, что и им тоже было интересно и приятно это незапланированное знакомство.

– Да, надо же какая неожиданная встреча, – не зная как заполнить паузу, начала Катя. – А вы случайно не семейная пара? Муж и жена, то есть.

– Гуманоиды переглянулись, чуть удивившись вопросу. Петя тотчас обратился к прибору, а затем на лице его цвета плащ-палатка что-то прояснилось, и он опять обрадовался.

– Ни-и-и-е-е-е-е-е, – заржал он тотчас как жеребенок и почти засмеялся. – Ка... ка...

– Калега, калега, – подсказала Надя, тряхнув два раза косичками.

– Понятно, коллеги. Врачи, наверно? У вас вон белые халаты.

– Усеные и враси тоза, – подтвердил Петя.

– И космонаутту, – добавила Надя.

– Понятно, – сказала Катя, а про себя подумала: «отправить женщину на другую планету вдвоем с посторонним мужиком – соображают, что делают?».

Все это происходило в проходе между сиденьями. Все так же сидели и покачивались все 70 пассажиров-зомби, на которых наши друзья уже перестали обращать внимание (привыкли). Надо было найти какое-нибудь удобное другое место, и Катя предложила перейти в более просторную часть салона – промежуток между 4-м и 5-м рядами. Как опытная хозяйка, она быстро соорудила импровизированную мебель, найдя подходящие предметы – ящики, чемоданы и т. п.

Когда Пилька вернулся, то в бутылке, за которой он ходил, было уже не пол-литра, а грамм на сто меньше. Загадочно улыбаясь влажными губами, он раздал всем по стаканчику, проследив, чтобы никому кроме него не достался тот, на дне которого уже поблескивала капля буроватой жидкости (это не была валерианка). Затем зубами он снял белую полиэтиленовую пробку и, не вынимая ее изо рта, тут же галантно налил немного женщинам (прежде всего Наде), а затем Пете и только в последнюю очередь себе. Гуманоиды посмотрели на жидкость, понюхали на расстоянии, насторожились, стали серьезными и переглянулись. Пощебетали немного между собой, как будто споря, после чего Петя вдруг махнул мелкой своей ручонкой и обиженно замолчал. Надя покачала головой, пожала плечами и тоже перестала щебетать, чуть-чуть как будто нахмурившись.

– Не мозно нам, – сказала она. – Сильны лекарства.

– Ну что вы, мы же по чуть-чуть, – не согласился с этим доводом Степан Ильич. – Я ведь и сам много не могу – так иногда, по праздникам. У меня печень, знаете-ли, шалит иной раз.

Он был слегка возбужден то ли этой необычной встречей, то ли чем-то иным, чего ему явно не доставало (хотя бы еще каких-нибудь 100 грамм).

Надя, наконец, сдалась и сказала:

– Только тсуть-тсуть.

– Тсуть-тсуть, тсуть-тсуть, – обрадовался и оживился Петя.

– Ну и прекрасно. Тогда за встречу двух цивилизаций. Прошу поднять бокалы, – интеллигентно воскликнул Пилька и первым поднял стаканчик.

– Ой, у нас же нечем закусить. Я сейчас, – спохватилась Катя.

– Нет, нет, – остановил ее Степан Ильич властным движением свободной от стакана руки. – После первой не закусывают. Успеете еще.

Наконец все выпили. Инопланетяне, конечно, только «тсуть-тсуть». Наши – до дна. Катя поморщилась для приличия, а Петя с Надей аж подскочили от неожиданности и некоторое время приходили в себя, вращая глазами и ловя ртами воздух. Однако через минуту оба были в порядке и даже более того – слегка окосели. Петя заулыбался, обнажая белую пластинку под которой подразумевались зубы. До коньяка такая широкая земная улыбка у него не очень получалась. А теперь – ничего, прогресс. Надя не переставала хихикать, и косички ее все время дергались в разных направлениях. В ней просыпалась женственность. Она даже легонько и шутливо похлопала по плечу своего соседа Пилька изящной зеленой ладошкой (пальцев все-таки было пять, успела сосчитать Катя). Степан Ильич ощущал приятные флюиды во всем теле и, кажется, начинал меняться на глазах, постепенно освобождаясь от скучной и бюрократической роли заместителя директора и становясь раскованным, смелым, свободным и открытым, что бывало с ним последнее время все реже и реже. Раскрасневшаяся Катя опять попыталась встать, но Пилька снова посадил ее.

– По нашей древней русской традиции, – перешел он ко второму тосту, незаметно всем подбавив жидкости, – после второй пьют на бру... брунден... брундершафт. Вот.

– А! Я, я, я, гут, натюрлихь, – воскликнул с восторгом гуманоид Петя, но тотчас смутился, задумался и спросил более тихим голосом: – Русски традиц?

– Именно, именно. Германия тут не причем. Наши это придумали. А, вы насчет названия? Так это... Это вы плюньте, это так. Так вот. Показываю. Внимание! Наденька, нужна ваша помощь. Возьмите стаканчик, так. Ручку сюда, так. Сцепились два звена. А теперь пьем.... Вот так... Нет, нет, подождите. Теперь по сценарию положено еще и поцелукаться.

Тотчас Степан Ильич нагнул свою пряную башку поближе к Наденьке и чмокнул ее в плоские прохладные губки. Надя слегка обалдела, но вовсе не отпрянула. Глаза ее снова заискрились лазурными цветами. Она села на место и прижала свои тонкие зеленоватые пальчики к губам, будто стараясь что-то не растерять. Пилька крякнул тихонько и сделал пальцами такое движение, будто бы подкрутил ус, хотя усов у него вообще не было, например, таких как у Буденого или у упомянутого уже Василия Ивановича Чапаева. Тут же он спохватился, вспомнил свою роль и заставил выпить на брудершафт также нерешительных Катю и Петю. При этом Петя, набравшись храбрости, попытался, взяв пример с Пилька, подобрался к лицу Кати и сделал чмокательное движение своими полускованными губами, и ему показалось, что эффект удался. Видимо он даже получил от этого удовольствие, возможно не испытанное никем из его соотечественников ранее (не считая Нади). Стюардесса Катя томно потупила глаза и скромно села на свое место, опустив ресницы и расправляя складки на синей юбочке. У Пети особых ресниц не просматривалось, глаза он не закрывал, и вообще стал пялиться, на Катеньку совсем уж не стесняясь. Надя между тем стянула с головы свою рабочую шапочку с красным крестиком (странное и не объяснимое совпадение символа их инопланетного здравоохранения и нашего земного) и всем на обозрение появились еще чуть ли не дюжина таких же косичек, как те две, что уже полюбились Степану Ильичу и ради которых он позабыл про Затюкино, про то, что его ждут на работе и дома. При виде этой чудной внеземной прически, он побледнел, а на его глазах появился хрустальный блеск – слезы восторга вот-вот готовы были вылезти наружу. Вдобавок Наденька тряхнула этими антеннами так, что они зазвенели как колокольчики. Катя тут же заволновалась, ревниво стрельнула глазами на Петю, но того привычная эта экзотика видимо никак не тронула. Она тотчас успокоилась, но решила на всякий случай отвлечь всех присутствующих от этого амурного спонтанного развития событий. Петя, кстати, тоже решил снять шапку, но у него под ней растительности было не больше, чем, например, у Кекконена – президента страны, куда самолет ТУ-104 должен был приземлиться, да пока вот не получилось.

– Так вы, значит, прилетели и прячетесь здесь в облаке, чтобы никто с земли не увидел? – перешла на другую тему прозорливая Катя, теребя пальчиками левой руки комсомольский значок.

– Прихосится, – ответила Надя.

– Низзя контактов пока, – добавил Петя, радостно улыбаясь. – Сру... сру...

– Инсрукция, – помогла Наденька.

– Ага, нас, землян, значит, проверяете, как мы устроены, и все ли у нас на месте. Поэтому и самолет наш захватили. Вот вы какие... Надеемся отпустите потом? Так?

– Оченна так, – с радостью ответил Петя.

– Все-таки хотелось бы побольше узнать, распросить. Ведь не каждый день встречаемся с иностранц... то есть с представителями иных миров, – Почему, кстати, все они, – Катя обвела рукой салон, – в таком странном состоянии, а мы вот с этим товарищем – не поддались гипнозу?

– Мы сами не понимайт, отсенна не понимайт, – сказала серьезно Надя, тряхнув всеми косичками и разведя руки в стороны.

– Позвольте, Наденька, ручку вашу поцеловать? Вы – прелесть, – не обращая внимание на умные вопросы Кати, воскликнул пьяненький Степан Ильич, поймав Надину тонкую ручонку на лету. – В наше время ведь редко встретишь такую женщину...

– Подождите, товарищ Пилька, не мешайте, – тихонько поставила его на место Катя. – У нас серьезный разговор.

– Оченна сурьезный, – подтвердил Петя, внимательно следя за движением Катиных рук. Он решил повторить жест Степана Ильича, если та вдруг тоже начнет размахивать руками.

– А вы случайно не с Марса прилетели? – продолжила стюардесса.

– Ни-и-и-и-е-е-е-е, – опять заржал он. – Марсу холедно.

– Оченна холедно, – подтвердила Надя. – Наса планетта другое места, далеко. Проксима Центавра – наса солнца. Там наса планетта номера семь. Халосий оченна планетта. Теплы.

– А такой сметаны, как у нас в Затюкино, у вас там все равно нет. Нигде не умеют делать, только у нас, – чуть с юмором поддержал разговор Степан Ильич, но тут же продолжил серьезней. – А масло-то какое мы производим. У нас техника – где еще такую найдете. Вы бы поинтересовались, может быть вам пригодится. Нам ведь не жалко поделиться опытом. Не военные же мы, гражданский у нас объект. Ведь смотрите, производственная мощность нашего завода позволяет перерабатывать до двух тысяч тонн молока в год. У нас один только сепаратор выдает 3000 литров в час. Да у нас, я вам скажу по секрету, паровой мешалочный пастеризатор с производительностью в 1200 литров в час. А поворотно-поршневой насос, подумайте только, – 3000 литров в час. Ну как? Усекли, какой уровень? Поэтому план перевыполняем постоянно. Правительство нас поощряет. А совсем недавно, представляете, приехал к нам на «Чайке»...

– Да подождите вы со своей маслобойней. Это успеется, – прервала его Катя. – Нет у них там с питанием проблем, их другое интересует. Правда ведь? Что я хотела спросить? А, вспомнила. Вот, от вас добираться к нам – это, говорят, 100 лет лететь надо. Действительно так?

– Ни-и-и-и-е-е-е-е, – обрадовался вопросу Петя. – Засем лететь. Мозно зе просто...

Тут Надя вдруг ударила Петю локтем в плечо, и он осекся.

– Этта нельзя вам знать, – сказала она. – Слиском рано. Опасно.

– А когда можно будет? – спросила Катя, обратившись к Наде.

– Когда коммунизьма будет у вас, тогда мозна. Пока нет комму-низьма.

– Зато у нас социализм, – поспешил всем напомнить гордо Пилька. – А коммунизм мы обязательно построим к двухтысячному году. А может и раньше. И всю Африку обеспечим молоком, сметаной и остальными продуктами. Голодных не будет. Программу-то читали?

– А зачем вам нужно нас обследовать? Что в нас такого особенного? – продолжила Катя.

– Нада знать, патамуста вы от нас произвели. Мы раньса на Земля зыли, холосий оченна планетта бил.

– Оченна холосий бил четверг обитания, – вставил Петя.

– Среда обитания, – поправила Надя. – Потом холедно стало. Насяльники планетта делали собрание и решать спасать. Запретили эка... экологически чистый энергий. Стали таки как у вас масины ездить, бензин использовать, уголь, заводы всяки. Но узе не помогло. Холедно бил, все уехать на нас новий теплый планет, – сделала интересное и, можно сказать, сенсационное признание Надя. – Но один тселовек остался, не захотел уехать. Никого не било, скусьно, холедно. Так он потом с обезьянкой стал зить – плехо было один на планетта. А потом у них появились дети – таки люди нэмнозка как ви, толко волосатый тсуть-тсуть. Потом оченна многа их стало. Не боятся холед и всяки трудности.

– Музсину Адамом звали, а обезьянка – Ева, – добавил с удовольствием Петя. Дети нэмноска похоз и на таки тселовеки как мы, и на обезьянков.

– А теперь стали больсе как вы, – добавила Надя.

– Эфа... эфа... палюция... – пробормотал Петя.

– Эфалюция, – подсказала Надя.

– Вот это да! Это что-то новое. Так значит мы произошли и от вас и от обезьян? – сообразила Катя, с трудом вспоминая учение Дарвина про какие-то эволюционные процессы.

– Оченна правильна, – подтвердила Надя.

– Ав каком возрасте у вас люди на пенсию выходят? – спросил Степан Ильич, некоторое время размышлявший, о чем полезном можно было бы узнать у пришельцев из космоса.

– Господи, нет у них там пенсий, – ответила за гуманоидов Катя, очевидно так считая. У них там все бесплатно – хочешь работай, хочешь отдыхай. Коммунизм.

Надя и Петя тактично промолчали.

– Нет, все-таки мы должны кое в чем разобраться, – продолжил Пилька. – Вот смотрю я на Надежду... Простите как вас по отчеству? А впрочем – Наденька. Лучше Наденька. Зачем молодой красивой девушке торопиться встать взрослой? Зачем ей нужны противные эти длинные, как паровозы, взрослые имена? Да я и сам, ваш покорный слуга, честно говоря устал быть взрослым дядей, начальником... то есть заместителем... главой семьи... Хочется, знаете ли чего-нибудь этакого свежего, давно подзабытого... Ну, это ладно... Ответственность давит, знаете ли. Возраст давит. Полнота вот появилась – тоже давит. А раньше бегал как козочка.

– Как козел, – уточнила Катя.

– Ну что вы, Катенька, позорите меня перед нашими молодыми гостями. Вот Надя, например... Чиста, как... изумруд. Вся жизнь впереди, все самое лучшее. Вам ведь, Надюша, не больше двадцати будет? Я угадал?

– Моя дивяностаа сетыре будет.

– То есть как? Я не совсем понял... Двадцать четыре, что ли, вы имеете ввиду? Я бы, право, не дал. Двадцать – да, согласен, хоть и с трудом...

– Ни-и-и-и-е-е-е-е, – обрадовался ошибке Пилька Петя и подкорректировал: – дивяноста сетыре с половинкай. А моя узе сто два будет.

Обалдевший Степан Ильич замолчал и задумался, не доведя свою мысль до нужной кондиции.

– Да, бывает же такое. Вот это прогресс, – сказала с восхищением Катя. Зависть просто берет. Нашим женщинам такие бы возможности. Да и мужчинам не мешало бы выглядеть поприличней на склоне лет. А давно ли вы здесь у нас... ну дежурите, что ли, работаете, наблюдаете за нами?

– Давно ли в командировке? – подсказал с удовольствием Степан Ильич.

– Я, я, ферштейн. Когда дойчн зольдатн... Ой, потом по-русски... Когда немецки зольдаты начинать война – тогда мы прибыть сюда, – ответил Петя. – Теперь война – нэт, но атомный бомба есть, тозе плех. Оченна плех.

– Мы долзны следить, – добавила Надя. – И грязный стала наса... теперь васа планетта, испортиться оченна. Хотя мозет нагреется снова.

– Ну, это на западе. А наше правительство следит очень строго и против войны выступает тоже, – заметила с патриотическим оттенком в голосе Катя, на что Надя тактично никак не отреагировала – не опровергнула и не подтвердила.

– Хотят ли русские войны, – вдруг тихонько, но выразительно и с чувством запел Степан Ильич, почти не привирая мелодию. При этом он глядел на пустую коньячную бутылку, как будто это были ноты, и махал в такт рукой, то есть сам себе дирижируя.

Надины глаза широко раскрылись и снова заиграли лазурными искорками. Она, кажется, тут же забыла про атомную бомбу и про все экологические проблемы своей бывшей обетованной планеты. И про свой преклонный возраст – тоже. Хотя в нашей старенькой вселенной все относительно. Отчасти такие вещи можно объяснить размером планеты номер семь – нынешнего места проживания бывших землян, и длиной ее орбиты, протяженностью оборота во круг звезды Проксима Центавра и т. п., что соответственно может вызывать значительные различия в понятиях, связанных с возрастом у них там и здесь на нашем голубом шарике, крутящемся по-прежнему вокруг звезды по имени Солнце. Но о таких астрономических тонкостях нынешние хозяева Земли, то есть ее представители – стюардесса самолета ТУ-104 Катя и случайный пассажир Пилька, в тот момент и не помышляли. Тем более сейчас, когда в салоне воздушного лайнера звучала такая замечательная патриотическая песня.

Когда Степан Ильич закончил, Катя стала хлопать в ладоши. Петя с Надей переглянулись и тоже стали аплодировать по-земному, после чего Наденька, не выдержала, приподнялась и, не стесняясь совершенно, поцеловала Пилька прямо в губы. Видимо метод Брудершафта очень хорошо был усвоен ею в один прием и взят на вооружение. В голове Степана Ильича лишь на долю секунды пронеслась мысль, что целует его девяностолетняя старушенция, но скосив глаза на нежное и гладкое без единой морщинки зеленоватое лицо инопланетяночки, он снова пришел в умиление, голова его закружилась и даже захотелось почитать стихи. Правда, он помнил наизусть только отрывок стихотворения «Ленин и печник», а так же начало лермонтовского «Бородино». Ничего лирического в голову не пришло, поэтому пришлось отказаться от этой идеи. Пришельцы посовещались на своем родном языке, и, вдруг, Петя поднялся и начал птичьим своим голосом издавать какие-то непонятные раскатистые трели. Надя улыбалась и кивала, как будто в такт, хотя особого ритма не прослушивалось. Остальные тоже делали вид, что в восторге. К счастью, песня не затянулась, и Петя вскоре плюхнулся снова на свое место под хлопки всех трех слушателей. Он тут же вытянул свою лысую голову в сторону Кати, ожидая очевидно заслуженного поцелуя. Стюардесса поглядела по очереди на Пилька и на Наденьку и тоже чмокнула Петю в губы, поскольку никаких осуждающих или предупреждающих взглядов у остальных не заметила. Ну и легкий хмель делал свое хитрое дело.

Неожиданно что-то загромыхало впереди за занавеской. В салоне вдруг появилась фигура Савельева – командира лайнера. Он был без кителя и фуражки. Белая рубашка его была сильно помята, плохо заправлена в брюки, узел галстука расслаблен и напоминал веревку на шее самоубийцы. Волосы летчика стояли дыбом, лицо пылало, взгляд широких немигающих глаз отдавал явным безумием. В руках у него был пистолет Макарова.

– Что, суки, предатели, попались? – заорал он на весь салон самолета. (У Кати даже пронеслось в голове, что сейчас вот пассажиры от этого рева проснутся все сразу.) – Я вас всех, сволочи сраные, перестреляю, к стенке поставлю. Фашистам самолет наш продаете, гады? Не выйдет, господа реваншисты, не удастся вам заполучить нашу технику за просто так. Вася! Слышь? Вася, ты где? Просыпайся, драка будет! Самолет угоняют!

Вася, естественно, как и все тупо сидящие пассажиры, из транса не вышел и не пришел на помощь командиру. Петя же, между прочим, потихоньку дотронулся до своего прибора и переглянулся с Надей. Савельев тотчас как-то быстро побледнел, и гнев на его лице сменился грустным и усталым выражением:

– Ну как же можно так, ребята? Нельзя же этак вот... Без моего на то согласия... Без моего одобрения... Без моего личного благословения... Без моей доброй и снисходительной улыбки... Господи, ну как с вами поступить, шалопаи вы этакие? Шалунишки. Детский сад да и только. А надежды-то глупой и наивной сколько в глазах. Ну что с вами делать? Вы же мне как родные. Небось ждете моего благословения? Ну что ж, я благословляю вас дети мои. Ибо церковь отлучена от государства, священников я здесь не наблюдаю, поэтому имею полное право благословлять, отпускать грехи и принимать их обратно, петь псалмы, отпевать, подпевать, запевать, пить, есть, спать, отправлять естественные надобности. И неестественные тоже... Но не на посту. Это категорически запрещено. Сдайте, сдайте врагу этот чертов смертоносный металлолом. Пусть алюминиевых тарелок понаделают, ложек, вилок. Пускай подавятся, пусть жрут... Да, да, пусть обжираются. А мы... То есть, я... Я бы тоже поел кашки, например. Или вот что... Знаете ли, смертельно хочется пирогов с кашей. Именно с кашей, а не капустой. Читал недавно о них. Это такое дореволюционное лакомство, нам оно не знакомо. Купцы любили такие пироги. У нас купечество, кстати, запрещено. Но отчего-то хочется... А отчего – не пойму. А ежели смертельно хочется, то смерть только и спасет. Это мое последнее слово. Ах, нет еще. Передайте нотариусу, что комнату на Дзержинской я завещаю своей сестре Тамаре.

Тут неожиданно Савельев сунул дуло пистолета в рот. Катя вскрикнула, но Надя сделала успокаивающий жест рукой и глазами, намекнув, что ситуация под контролем, ничего страшного. Тут же, однако, самоубийца вдруг передумал, вынул ствол из ротовой полости и весело добавил:

– Катька, не боись. Вам с Васькой сеструха выдаст по двадцать пять рублей. С книжки моей пусть снимет, – сказал он, снова сунул ствол себе в рот и тут же, не задумываясь, нажал на курок. Выстрела действительно не произошло – пистолет дал осечку. Командир, однако, рухнул, будто сраженный пулей, но не упал на пол, а повис в проходе в воздухе. Петя с Надей тут же встали с места и деловито поспешили к висящему в горизонтальном положении Савельеву. Он, очевидно, на сей раз не спал, а пребывал в том же трансе, что и пассажиры. Удивленные Катя и Степан Ильич тоже побежали за своими зелеными друзьями. Гуманоиды подошли к висящим ногам командира и подтолкнули вперед. Тело Савельева головой вперед плавно полетело обратно в переднюю часть самолета в сторону кабины. В предбаннике, однако, Савельев вдруг вздрогнул и стал как будто просыпаться, зашевелил руками и ногами, как перевернутый на спину таракан. Петя и Надя переглянулись, но продолжили путь и каким-то странным образом и без всяких затруднений воодрузили командира на свое рабочее кресло, после чего он уже не подавал никаких признаков прихода в сознания. Тотчас они вернулись на рабочее место Катеньки и стали осматривать его, щебеча на своем птичьем языке. Наконец, они обнаружили стоящий у откидного сиденья портфель Степана Ильича.

– Это мое, – поспешил объявиться хозяин портфеля. – Я ведь в данный момент как бы в командировке. У меня тут с собой самое необходимое – бельишко, полотенце, бритва электрическая «Харьков» – хорошая очень, удобная в дороге. Если, конечно, розетка с электричеством есть. А то ведь, знаете, бывает... Ну и это, прибор один с собой. Это по работе, я уже объяснял товарищам. А портфельчик этот у меня уже много лет. Так что вы не обращайте внимания, что маленько потрепан, и ручка вот еле-еле держится. Но я привык к нему. Раньше в баню с ним ходил и даже веник с собой брал – он почти весь помещался сюда, прутики только снаружи. Теперь вот у нас, слава богу, квартирка своя имеется. Хоть и малогабаритная, но со всеми удобствами. Даже горячая вода есть. Бывают отключают, правда. Но не часто. Так что в баню я уже не хожу, редко когда.

Инопланетяне переглянулись друг с другом и о чем-то коротко посовещались.

– Прибора, прибора? Какая прибора? – спросил Петя.

– Да я, признаться, и объяснить не умею. У нас главный инженер лучше эту технику знает. Ему надо было ехать на завод, да вот, извиняюсь, понос у товарища начался, пришлось мне заменить его. Хотя я сам вообще-то больше по административной части. Но если вас интересуют подробности, он у тещи отдыхал в выходные и водички попил из деревенского колодца, а оттуда потом в тот же день кошку дохлую кто-то выловил ведром. Так вот Григорий Тимофеич, самолично увидев трупик, то ли отравился на этой почве, то ли просто по линии впечатлительности, так сказать, заболел расстройством. Неприятно, то есть, сознавать, что водички не совсем качественной наглотался... Ну, вы же сами понимаете...

– А мозна? – спросила Надя.

– Вам, Наденька, все, что прикажете. То есть что можно? Портфельчик?

– Приборсик смотреть.

– Ах приборчик? Я не совсем уверен, имею ли я право...

– Да что вы дурите тут всем мозги, – вмешалась Катя. – Вы что там у себя на молокозаводе военную технику производите? Молочно-оборонная промышленность какая-нибудь? Невелика потеря для родины, если дурная ваша никому не нужная хреновина попадет в соседнюю галактику. Пусть смотрят, пусть фотографируют. Может пригодится.

Преодолев чувство сомнения, Степан Ильич решился-таки на подвиг. Без согласования со своим начальником он нехотя вытащил из портфеля и вручил гуманоидам газетный сверток, внутри которого находился аппаратик непонятного предназначения, но, очевидно, весьма важный в процессах переработки коровьего молока и дальнейшего производства различных молочных продуктов от сливочного масла и сметаны до такого популярного у детей и взрослых лакомства как мороженое. Развернув старый номер «Правды», Надя и Петя с большим интересом углубились в изучение прибора, рассматривали со всех сторон, щупали зелеными пальцами и подносили свои нагрудные аппараты. Не забыли они обследовать и саму обертку – газету «Правду». Вряд ли преднамеренно, скорее всего случайно, завод-производитель родил на свет аппарат, способный помимо предназначенных функций выполнять иные – незапланированные. Жаль, что изобретатель этого блока так и не узнал, что за уникальное творение он создал. О, если бы ему рассказать, что его аппаратом заинтересуются представители других звездных систем. Но за свое изобретение не ведающий, что сотворил, инженер получил в свое время весьма скромную сумму – 380 рублей (старыми деньгами). Деньги он, кстати, сразу пропил.

Неожиданно наблюдавшие за таинством гуманоидов Степан Ильич и Катя к своему крайнему удивлению увидели на руках у Пети второй точно такой же прибор, который появился из пустоты. Свой же аппарат Пилька получил обратно. Осталось только завернуть его снова в газету и уложить в портфель. Петя убрал руки, и аппарат-копия остался висеть в воздухе. Неожиданно висящий аппарат вдруг каким-то волшебным образом оказался завернутым в газету «Известия». Гуманоидам что-то не понравилось, они покачали головами, произошло какое-то движение, всплеск, и газета «Известия» вдруг стала газетой «Труд». Затем точно так же появилась «Советская Россия», и, наконец, все-таки все вернулось к первоначальному варианту – газете «Правда». И тут только пришельцы обрадовались, заверещали и успокоились. Надя поднесла к висящему прибору свой нагрудный аппаратик, и тотчас изумленные земляне увидели, что завернутый в газету аппарат стал уменьшаться в размерах и, вдруг, превратившись сначала в светящуюся точку, исчез без всяких следов. Степан Ильич на всякий случай проверил свой портфель – не украли ли чего. Но все было на месте – и аппарат и даже личные вещи Пилька, включая электрическую бритву «Харьков», и даже пустая бутылка из под коньяка. Гуманоиды некоторое время еще как-то облегченно перебрасывались друг с другом птичьими своими фразами, а затем повернулись к стоящим рядом нашим землянам.

– Оченна понятно. Эта халосый стутька, зэр гут. Мы теперь знай, сто делай, – с радостью, наконец, сообщил о результа тах тестирования Петя своим земным приятелям.

Он хотел что-то еще добавить, но тут вдруг неожиданно оба нагрудных прибора Пети и Нади синхронно заговорили одним и тем же незнакомым птичьим голосом. О чем шла речь, землянам, было непонятно. Однако гуманоиды слушали очень внимательно и серьезно. Что-то по очереди они отвечали. Затем связь прекратилась.

– Насяльника званил из дома, – сообщила грустно Надя. – Ругался нэмнозка. Нельзя было контакт с вами. Оченно опасно. Но мы зе не знать про приборсик.

– А вы, Наденька, не берите к сердцу. Вы завтра с утра цветочки свежие на стол, вазочку с конфетками, полотенчико чистенькое к рукомойничку – он и успокоится быстро, начальник ваш, – оживился Степан Ильич, очевидно хорошо изучивший на своей шкуре, что значит быть в подчинении у сурового босса и как надо поступать в таких случаях. – Ну надо же... Такую женщину – и обидеть. И за что? Позвольте вас обнять в знак утешения.

– Насяльник и моя обидеть, – поспешил уточнить Петя и тотчас метнулся, почти прыгнул прямиком на мягкую грудь Кати в успокаивающие ее объятья.

Это нежное взаимное изливание чувств пришлось прервать к великому сожалению и той, и другой стороны. Опять зазвучал знакомый странный птичий голос того самого начальника Нади и Пети, который только что их обидел своими несправедливыми претензиями. После переговоров оба гуманоида еще пуще расстроились.

– Плахай новасти, – сказала Надя. – Вам нельзя больса бить сознательность. Скора самалета снова летать и толка патом все опять сознательность. Мы пойдем другой места, другая самолета. А вы ничего не помнить потом.

– А наса будет вас помнить. Всегда будет, – добавил Петя, все еще следя за движением мягкой груди Кати, которая дышала глубже и чаще обычного, полная различных эмоций и ранее неизведанных чувств.

– Ну что ж так? Это как-то несправедливо, – воскликнул Степан Ильич. – Мы ведь могли бы и того, продолжать... Поддерживать связь. Где-нибудь в другом месте, например. У меня есть в Затюкино один знакомый. Он все по командировкам ездит. Так у него квартира иной раз...

– Ни-и-и-е-е-е-е, – заржал Петя, чему-то радуясь. – Этта нельзя. Хотеть – мозна, делать – нельзя. Насяльник узнать – все, кранты.

– Какие кранты? Ой, а вы нас так и не сводили на свою тарелку, – вспомнила вдруг Катя, позабыв про кранты. – То есть на этот... на ваш спутник, станцию то есть.

– Эта тоза нельзя, – с сожалением сказала Надя, но вдруг замешкалась и переглянулась с Петей. Они быстро перебросились парой птичьих фраз и, наконец, Петя сказал:

– Мозна толка сени тсуть-тсуть.

– Какие сени? – опять не поняла Катя.

– Плихозая, – поправила Петю Надя. – Толка тсуть-тсуть плихозая мозна быть.

– Тогда пойдемте, нам интересно, – оживилась Катя

– А может мы тут с Наденькой побудем немножко, а вы сходите? – предложил Степан Ильич. – А то я что-то устал сегодня, столько дел было.

Когда выяснилось, что Наде все-равно надо вернуться на свою космическую станцию-тарелку, Пилька почему-то расхотелось быть усталым и оставаться на борту ТУ-104, и он отправился со всеми. Может быть тоже приспичило одним глазком увидеть, что там происходит и как все выглядит. А может ему просто хотелось быть поближе к 94-летней Наденьке.

Вся компания вскоре оказалась как раз у того главного люка, который был уже знаком двум нашим землянам. Надя и Петя объяснили, что необходимо встать на его середину. Когда все четверо оказались в правильном месте, люк вдруг стал как будто растворяться и наши друзья как-то неожиданно обнаружили себя в просторном помещении. Тотчас начались чудеса. Трудно было определить, комната это или нечто иное, не имеющее стен и границ и чему в нашем земном физическом мире нет определения. То есть они как бы были – белые стены, потолки и одновременно отсутствовали, а то вдруг вместо белых казались черными. Понимай как хочешь. Был свет, и в то же время света как бы не существовало. Но и мраком или чернотой это тоже не назовешь. Были семь цветов радуги, и одновременно эти цвета были такими, каких и не существует в мире солнечного света. Мелькали какие-то предметы вокруг, и в то же время их нельзя было увидеть или потрогать. И было потрясающее чувство иного измерения, во всем теле ощущался особый необъяснимый восторг. Свой собственный мир, оставленный за пределами этого внеземного космического корабля, вдруг вспоминался каким-то плоским и черно-белым, неудобным, неуютным, бессмысленным. Здесь же все начинало приобретать некие правильные выпуклые формы, не имеющие аналогии с нашим глупым трехмерным пространством. Ничего не понимавшим Кате и Степану Ильичу все одновременно становилось понятным и не требовало объяснений. Они стояли пораженные этим и не задавали никаких вопросов. Не было надобности. Надя и Петя все еще были рядом, но их как бы не было. Кажется, они говорили на своем языке, но никакого языкового или иного барьера вдруг не стало, он растворился, как будто был кем-то создан искусственно. Было такое чувство, что невозможно еще даже несколько секунд все это выдержать, хотелось вернуться обратно в привычный мир, но в то же время мысль о том, что придется уйти, казалась абсурдной, чуть ли несовместимой с жизнью.

В какой-то момент Катя и Пилька почувствовали в себе странные и неожиданные способности. Появилось такое ощущение, что все по плечу, что откуда-то вдруг появились навыки и талант рисовать, сочинять музыку, писать стихи и делать многое другое. Если бы были холсты, кисти и краски, то сейчас, сию минуту они смогли бы создать шедевры, достойные лучших музеев мира. Было бы перо и бумага – родились бы гениальные поэтические творения. Кажется, дай нотную бумагу или возьми какой-нибудь инструмент в руки, и тотчас появились бы прекраснейшие музыкальные творения. Надя и Петя, кажется, с интересом смотрели на реакцию гостей, сами, видимо, привыкшие к различным измерениям пространства и воспринимающие все как вариант состояния нормы, как люди, смотрящие иногда то черно-белые фильмы, то цветные. Но вот, наконец, не предложив гостям ни кофе, ни чаю, они молча как-то дали понять, что пришло время для расставания. И в этот же миг, не смотря на все законы иных измерений, вроде того, что досталось познать Кате и Степану Ильичу, нахлынула-таки на наших гостей какая-то чудесная волна грусти и любви, знакомая по тому – земному привычному миру. Это было странное и сильное чувство, заполнившее, каждый нерв и сосуд, каждую клеточку их несовершенных земных тел. Видно что-то подобное испытывали и зеленые коротышки, которые в этом родном для них пространстве нашим землянам казались и красавцами-великанами и смешными карликами одновременно. А какими им виделись гости-земляне – нам не доступно знать. Но и они – Петя с Надей тоже были опечалены минутой расставанья. Это было понятно без всяких объяснений и догадок. Дарились друг другу прощальные поцелуи и объятья, а может их не было вовсе – понимай как хочешь.

И непонятно, что произошло дальше, но Катю и Степана Ильича какой-то непонятной и неведомой силой вдруг вернуло на своих места в ТУ-104. Было 14.00. Не смотря на эйфорию и ощущение безумного счастья, смертельно хотелось спать. Но... Их сознание, кажется, не отключилось совсем, на все 100 %. Хотя это должно было произойти, по какой-то стандартной схеме, принятой у пришельцев, которые обязаны были предупреждать возможные контакты или исправлять последствия нечаянно произошедших случайных встреч с землянами. Вот и сейчас осуществлялось все то, что должно было восстановить прерванный полет. Как-то сам собой возвращался к нулевой точке весь тот порядок, что был на борту самолета до встречи с этим странным облаком, случайно или нет, оказавшимся на пути летящего лайнера. Невидимые ножницы вырезали тот остановленный кусочек времени, за который произошло столько многого. Склеивались обрезанные части, шов исчезал, и все возвращалось на свои места. Никто не должен был ничего помнить и знать – ни стюардесса Катя, ни пассажир Пилька, ни командир Савельев, никто из остальных находящихся на борту ТУ-104 и, значит, этот славный эпизод случайной встречи землян и космических гостей также должен быть стерт из памяти. И все же почему-то наши герои не впали в транс, просто уснули. Это не было отключением сознания, в отличие от остальных, а просто глубокий сладкий сон. Кто знает, возможно маленький металлический прибор в портфеле Степана Ильича все еще обладал какими-то не предусмотренными изобретателем-рационализатором сверхестественными функциями. Или Надя с Петей чего-то не доглядели (случайно, преднамеренно?). Конечно такой неестественно глубокий сон тоже сделал свое дело, и проснувшиеся Катя и Пилька не сразу поняли, было ли все это странным сновидением или пережилось наяву. А разбудил их громкий и насмешливый голос командира лайнера Савельева:

– Катюха, ты чо на работе дрыхнешь? Смотри у меня. Небось всю ночь вчера провожалась с каким-нибудь шустрым фраером. Нет бы меня в кино или куда-нибудь на танцы пригласила. Тут, бляха-муха, так растрясло машину, что даже мы с Васей перепугавши были, а ей, гляди, хоть бы что, понимааш ли. Слава богу проехали эту грозу страшную, все путем теперь. Проясняется. Давай, иди, народ успокаивай, короче.

Командирские часы Савельева показывали время 14.05. Самолет летел, обгоняя редкие полупрозрачные облака. Катя посмотрела на очнувшегося тоже Пилька и попыталась понять, что выражает его лицо. Степан Ильич, при виде командира почему-то уже не вспомнил про свое Затюкино. Он сидел с глупым и счастливым лицом, улыбаясь своему только что увиденному сну. Чуть стряхнув остатки странного видения, он вдруг что-то вспомнил и полез к себе в портфель. Помимо всего прочего неожиданно обнаружилась початая бутылка коньяка, в которой было около пол-литра содержимого. Долго и с разочарованием смотрел Степан Ильич на нее, чесал макушку головы, пожимал плечами и не мог ничего объяснить сам себе. Улыбка сошла с лица. Катя, вставая с места, тоже мельком увидела этот предмет его сомнений, и в ее глазах появилась та же тень недоумения. Она еле-еле взяла себя в руки и отправилась выполнять свои обязанности в салон самолета. Она все носилась туда-сюда по салону, а Степан Ильич все хотел найти возможность поговорить с ней, разобраться во всем. Где тут правда, где сон? Или все это на его плечах, в его усталой несуразной голове? Но всякий раз, когда такая возможность на минутку предоставлялась, он вдруг сомневался, боясь, что выйдет глупость, Катя тут совершенно ни при чем. Ведь не могут же люди видеть одновременно одни и те же сны. Если, конечно, это был сон... Катя тоже терзалась подобными сомнениями. Вот и вышло, что они не пообщались больше – ни до Хельсинки, ни позже, когда самолет поздно вечером возвращался домой и по пути на две минуты остановился на паршивом затюкинском аэродроме, высадив растерянного и притихшего Степана Ильича. Перед выходом за борт самолета, он все же успел бросить на Катю последний свой взгляд, полный отчаяния и недоумения. Она же ответила ему каким-то непонятным и странным выражением лица, и не попрощалась вовсе. Выйдя за пределы ТУ-104 в сумерки ночного Затюкино, Степан Ильич вдруг ощутил приступ одиночества. Ведь Катя – единственный свидетель того, что довелось ему испытать, а теперь он и ее потерял. Уже на земле, он вдруг понял, что означал взгляд стюардессы. Улетел в неизвестном направлении единственный шанс хоть как-то вернуть, задержать, сохранить в себе остатки того пережитого дня. Так шел он по неровному полю, пока не вляпался в относительно свежую коровью лепешку. Тут ему стало совсем плохо, и он разрыдался, как хрупкая женщина. Впереди была скучная семейная жизнь в тесной хрущевской квартирке, смертельно надоевшая работа на молокозаводе, усталость, однообразие. Но зато осталась тайна – сладкая, чудесная, светлая – она грела, поддерживая зеленоватый огонь этой тихо горящей в сердце лампадки.

Катя, вернувшись из рейса, на следующий же день уволилась с работы. Последний свой полет она хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь таким, каким он был – с временной остановкой в глубинах странного облака. Со всем этим неповторимым чудесным видением, со всеми удивительными и неописуемыми ощущениями и переживаниями. Пусть это был просто необыкновенный сон, пусть не сон и не явь, а что-то еще, но правда это то, что ей посчастливилось однажды проснуться кем-то иным, редким в этом мире существом, причастным к тайнам, о которых нельзя было поведать никому, даже лучшей и надежной подруге.

В хорошие дни, когда на затюкинском пустом синем небе вдруг появлялось случайное одинокое и странное облако, Степан Ильич становился сам не свой. Он бросал все, работу, семейные дела, выбегал на улицу на открытое место и начинал долго-долго махать своим мятым носовым платком куда-то туда – в небо, радостно щебеча что-то себе под нос. Местные жители постепенно привыкли к новому сумасшедшему.

Где-то далеко от Затюкино в другом городе жила женщина, страдающая подобным непонятным психиатрическим недугом.

Ницца (аэропорт) – Хельсинки

Август-сентябрь 2009

Преступление и два билета на Казань
Роман

– Ну, не скажите... У меня в коллекции и красные и синие стекляшки, но лучше молочных стеколышек, мне кажется, нету на белом свете. Вот... Что, заметили? Именно. Свет-то он действительно белый, самый важный из всех. А все эти краски – это так, потеха одна, забава.

– А вот и нет. Кровь-то, батенька, она какая? А-а-а... Молчите? То-то и оно – красная, вот какая. А слыхали ли вы, милостивый государь, про такое заболевание, как белокровие? Вот так-то вот дела обстоят, и знаете вы прекрасно, что за болячка это. Уж ежели кровь из красной превращается в белую, то это, простите, братец мой, чистый... чистая смерть.

– Нет уж, позвольте слегка возразить. Я, конечно, не расист, но все-таки... Вы догадываетесь о чем я? Так-то вот, голубчик. Белые люди все-таки считаются... Хотя, я сам-то возможно иного мнения, но однако ж... Нет, неудачный пример... Но вот врачи-то, белоснежные халаты, гигиена, чисто вымытая белая кожа...

– Да бросьте вы свою кожу, нормальный здоровый человек не такой уж белый, как вы мне тут расписали. И вообще, расистом-то я вас как раз бы и назвал. Не скроете. Что касается так называемой якобы белой расы... Согласитесь, у европейских, я бы сказал, людей разные оттенки на коже встречаются – от розового до голубоватого, даже пятна иной раз просматриваются, не говоря уж о веснушках. А белыми становятся только покойники, особенно если они умирают.

– Ну, это они временно белые, а в конечном итоге покрываются трупными пятнами – синюшными, как нос у пьющего, то есть, заметьте, нездорового человека. Так что это вовсе не признак здоровья или жизни вообще. Вот, смотрите, белое вино. Замечательный напиток. С рыбой особенно идет, как по маслу. Рыба, масло... Масло, рыба... Цвета... Нет, я молчу, чего уж там.

– Ага, говорите белое вино? Так-с, наливаем. Ну что, поняли? Вот, хоть на окно, хоть на лампочку, даже на фоне ваших белых, простите, стен. Ну, где тут белый цвет? Название одно.

– Ой, уж вы скажете тоже. Ну ведь не красное же.

– Ха-ха! Будто красное вино – хуже. Хотя я сам люблю пепси-колу... Подождите, вы мне тут о рыбке – щуки, карасики, окуни, плотва – коту это все праздник. И то иной раз фыркнет и отвернется. А, простите, какое место в ваших аргументах занимает красная рыба? Ну, что, попались?

– Ой-ой, будто она, ваша, так называемая, красная рыба, главнее осетрины. Креветками, к вашему сведению, ее откармливают, вот она и краснеет, как от стыда. Кстати, если человек перед обществом или законом честен, то зачем бы ему надобно краснеть. Или, скажем, температура поднимается из-за какого-нибудь заразного инфекционного заболевания... Ну да ладно, о здоровье мы уже... А, кстати, вернемся-ка к нашей родной истории, которая показала... что?

– Ну, что она показала, ваша история?

– И ваша, ваша тоже, сударь. Так вот... Красные все-же были неправы. Теперь вон белогвардейские песни вспоминают, записывают, исполняют по радио. Белогвардейскую армию, извиняюсь, давно уже не ругают, даже уважают очень.

– Ну сейчас-то время уже другое. Какие-там белые и красные. История изменчива, а вот природа – нет.

– То есть, что вы хотите сказать?

– А то и хочу сказать, что зиму сменяет весна, все цветет и благоухает, и все проклинают белую зиму вашу холоднющую. Влюбляются опять же, цветочки нюхают.

– А белый божий день, по вашей же природной аллегории, природа между прочим сменяет темной страшной ночью, когда на улицу и выйти-то нельзя без револьвера, прибьют тут же у подъезда. Решительно прибьют. Что касается весны и всяких там благоуханий, то я бы сказал, что экскременты у вас, извините, собачьи благоухают с первым же потеплением, вот что. Хоть нос ватой, белой кстати, затыкай. Вступить некуда, вечно вляпаешься. А снежок – это чистота, идиллия, стерильность своего рода. Идешь, под ногами поскрипывает, пар из ноздрей поднимается, как дым, тоже белый, заметьте. Ангелы белокрылые чудятся. Детишки на салазках катаются, полных белых женщин из снега лепят.

– Ой, идиллия. Будто слякотных дней не бывает зимой. А женщины-брюнетки все-таки, согласитесь, гораздо привлекательней белобрысых ваших баб.

– А вы, милостивый государь, потрудитесь свою малограмотную терминологию попытаться заменить всеобщепризнанной, книжной. Почему бы вам всех, как вы изволили выразиться, белобрысых особ мира сего не назвать блондинками, а так называемых баб – женщинами. Да блондинки это сливки слабой половины нашего общества. Не случайно люди кавказской национальности, а заодно и итальянцы с французами, бросают все и едут в северные страны, мечтая познакомиться с белокурыми красавицами нашими.

– Ваши красавицы брови свои поросячьи подводят углем и губы красят под цвет малины бог знает чем. Интересно почему бы это?

– Это их личное дело, плохой, может быть, вкус. Я бы их сметаной намазывал, был бы женщиной, или даже белилами какими-нибудь. Кстати, вы Белинского читали? Там у него...

– Не читал и не собираюсь. Лучше Кота в сапогах или Красную Шапочку перечитаю в десятый раз, чем прикоснусь к этой гнусности.

– Ну так что ж говорить с вами. Ваши пестрые мысли вас доведут до лампочки. Ладно уж, пойдемте, заседание вот-вот должно начаться.

Прокурор Беляев Константин Несторович и адвокат Цветков Захар Глебович на этот раз не стали драться, наносить друг другу чувствительных ударов кулаками и коленками, кататься по полу и плеваться, а почти мирно направились рука об руку в зал судебных разбирательств. На прокуроре висела ненавистная ему черная мантия, но зато на голове красовался белоснежный парик, который он всегда перед заседанием приводил в порядок специальной щеткой и напудривал особой белой пудрой. У адвоката Цветкова парик покрылся серой пылью и давно уже оставался таковым, то есть иным, чем первоначально было обусловлено соответствующими традициями судебной культуры во многих странах мира, хотя и далеко не во всех. Черная мантия, однако, была тщательно отутюжена им собственноручно. При этом он пользовался старинным методом увлажнения ткани, набирая из алюминиевой кружки в рот воду и раздувая ее равномерно по поверхности ткани. По шипению утюга он определял правильность или недостаточность дозы используемой воды. Оба приятеля были приблизительно одного возраста – люди взрослые, но еще вполне молодые. Оба были похожи друг на друга, как братья, темноволосые, с блестящими от идей глазами. Несколько отличались они друг от друга весом и телосложением. Прокурор был суховат и бледен, а адвокат более розовощек и круглолиц. Оба они имели уже немалый опыт работы ведения тех или иных дел. Вне судебных разбирательств свой досуг Беляев и Цветков, будучи неженатыми, часто проводили вместе. Пили сладкий лимонад, ели пирожные и конфеты, ходили в кино и посещали прочие интересные мероприятия. Однако частенько спорили и даже легонечко дрались, но обычно мирились прежде, чем расходились по домам.

В зале судебных разбирательств зрители и участники очередного процесса, в том числе секретарь и все двенадцать присяжных заседателей, появились загодя и от нечего делать шептались, кашляли, шуршали фантиками, разворачивая шоколадные конфеты и ириски. Незаметно вошли в зал, заняв свои места, и наши приятели. Зал немного затих, когда голубоглазый хорошенький милиционер ввел и посадил в большую клетку подсудимого. Виновником процесса был некто Царьков Владимир Евгеньевич – огромный, неуклюжий, лохматый и все время ухмыляющийся молодой человек. Он то поглядывал злыми глазенками на присутствующих в зале, то, забыв где находится, грыз свои ногти, останавливаясь лишь для того, чтобы внимательно осмотреть обкусанное место. Наконец появился судья. Вернее появилась... Это была привлекательная, молодая на вид женщина – черноглазая, худенькая и стройная, что было понятно, даже не смотря на просторную бесформенность черной мантии, скрывающей ее фигуру. Парик же не мог до конца схоронить прелести ее тщательно вымытых дорогим шампунем волос, блестящих, как медная проволока. Глаза ее горели и глядели в зал, но будто не видели того, что там происходило – ни преступников, ни стульев, ни ламп, ни зрителей, ни присяжных заседателей. Может быть она видела зрителей других – театральных, а вместо скучных плакатов на стенах представляла роскошные ложи аристократов, лорнирующих дам и их кавалеров, сидящих внизу в партере? Возможно. Она и раньше начинала заседание будто откуда-то сверху, не видя зала. Но приходилось спускаться на землю, оставляя романтические прогулки меж розовых и голубых облаков до окончания заседания. Звали судью Марья Ивановна. А фамилия ее была очень даже знаменитая – Ульянова. Оба наших героя – прокурор Беляев и адвокат Цветков не сводили своих восхищенных глаз с того места, где она восседала и ревниво перешептывались.

– А чтой-то вы, Константин Несторович, – произнес шепотом адвокат Захар Глебович, – забываете по сторонам оглядываться, уж больно ваш взгляд неподвижен как-то и не может оторваться от некой особы, как я гляжу.

– Вы имеете ввиду тот, графин, что стоит на столе и на который я ввиду некоторого ощущения жажды посматриваю? Так предмету сему, смею вас заверить, в женскую баню путь заказан, ежели представить, что совершилось превращение оного в существо человеческой природы. То есть это я намекаю вам на вашу ошибку в определении, так сказать, пола предмета, ибо давеча вы соизволили причислить простой стеклянный графин к женскому роду. А это весьма удивляет, учитывая уровень вашего образования. Однако ж я прекрасно осведомлен, что вы то сами как раз подобной физиологической потребности не испытываете, так как в моем присутствии выпили целую бутылку пепсиколы, буквально за две минуты до нашего с вами прибытия в сей зал. Так что ваш-то собственный взгляд, я убежден, направлен отнюдь не на этот же самый предмет, изготовленный умелым стекольщиком, а на некий другой, соседний с ним, имя которого пишется с большой буквы. И даже смею вас заверить, что этот предмет имеет отчество и знаменитую фамилию, что говорит об очевидной нестеклянной его природе. Я бы, пожалуй, коснулся снова темы различий мужского и женского лица в русскоязычной грамматике и отнес бы смело сей предмет к последнему роду.

– Экий вы находчивый у нас, скажите пожалуйста. Значит это не вы, а я – тот, который... Да знаете ли вы, милостивый государь, что помимо этих двух предметов в поле зрения попадает и кое-что еще, о чем вы по непонятным мне причинам соизволили умолчать. А ведь там на стене я отчетливо различаю некое насекомое. Да, да, именно там, между двух упомянутых мною и вами предметов. И я подозреваю, что существо это – комар. Именно его я и рассматривал только что с интересом. Возможно, не малярийный, но комар. Малярийные комары весьма редко появляются в наших широтах. А вот обычный комар – это очень даже распространенное явление. Не исключаю, что на африканском континенте дела обстоят с точной противоположностью, чем...

– Нет, вы батенька, не уходите в сторону. Вот, я же вам говорил, краснота на лице выдает ваши преступные мысли наружу, всем на обозрение.

– А ваше бледное от бессонных ночей лицо, господин прокурор, говорит мне о весьма странной реакции на существование в этом мире существ, простите за каламбур, противоположного, чем ваш лично, пола и, в частности, одного из них, весьма недалеко находящегося от вами вышеупомянутого, так называемого графина, которого я, кстати, даже не вижу, ввиду его прозрачности.

– Конечно, не видите, коли смотрите не туда. А что это вы меня толкаете коленкой, я ведь могу тоже и не под столом, а так, чтобы все увидели.

– Буду я еще драться, вот тоже придумали. Это я вам по поводу заседания – все, начинается.

Действительно, суд начал приступать к своей работе. Слово взяла Марья Ивановна:

– Нет, нет... Шумите, шумите... Не прекращайте, ради бога. Продолжайте. Странная реакция у меня вдруг произошла на этот ваш шум, гул, шелестение фольги и бумаги... Представьте, я вдруг отсюда со своей трибуны на мгновение ощутила всплески морских волн, и мятежное пение белых чаек. Не правда ли, удивительно? И даже лес, и ветер, несущийся по полям, заставляющий синие колокольчики раскачиваться и звенеть, как настоящие – серебряные или хрустальные, подтверждая свое право тоже называться колокольчиками. С другой стороны ваш шепот и шелестение – это просто обычный шум, мешающий нам с вами сосредоточиться, чтобы спокойно провести судебное заседание. Таков он закон, что одно и тоже явление может восприниматься по-разному. Кого-то шум морских волн расслабляет и радует, а кого-то ужасно раздражает. Действительно, однообразно стройным, чистым, прекрасным мир не может казаться каждому, везде и всегда. Каждое существо видит и воспринимает его по-своему, видит своими глазами, ощущает своей кожей. Одни на мир смотрят сверху, другие – снизу. С нами рядом живут не только цветы и птицы. Это сплошное переплетение противоположностей. Вот разноцветные, похожие на цветы, бабочки, вот умиляющие нас своим пением птицы, а вот черви и чудовища – и они тоже частичка нашего мира, и у них есть свое предназначение, свой интерес к жизни, свое место, роль. А мы-то кто? Мы не птицы, мы не цветы и, кажется, не чудовища. Странный вопрос, сложный ответ. И потом все мы внутри себя, то есть нашего человеческого общества, тоже такие разные. Мы плохие, и мы хорошие, то есть не похожие друг на друга, как, к примеру, чайки или облака. И грешим, и спасаемся. Сегодня добрые, завтра злые, умные и глупые, честные и хитрые. Эта планета страдает от наших безумных идей, жадности, непредсказуемости и противоречивости. Мы наносим ей раны, мы же и залечиваем иной раз их, не жалея своих сил и средств. Мир, природа и люди... Слиты ли мы с ней воедино, или существуем отдельно сами по себе, как шляпа на голове, или еще хуже – как инородное тело в глазу или червь-паразит на коже? А ведь и в каждом из нас внутри есть тоже свой собственный неповторимый, шитый и черными и белыми нитками, мир. И в нас самих есть и прекрасное, поддерживающее жизнь, и нечто разрушающее. Опять это переплетение. И наши с вами плохая и хорошая половины – это опять два отдельных, тоже переплетенных мира. Плюс и минус. И в каждом плюсе тоже есть свои минусы и плюсы, и в каждом минусе есть две противоположности. И нет этому ни начала, ни конца. Ибо, увы, не получится самой жизни только от хорошего, как не вспыхнет лампочка ярким светом только от одного электрода со знаком плюс. Что бы ни случилось в нас самих, какие бы мы ни совершили действия или поступки – во имя зла или спасения, все это не может быть только оправдано или только осуждено. Поэтому сидящего здесь, за этой решеткой мы не можем отдать на растерзание толпе. И господь не отдал бы его всего сатане, ибо это невозможно. Не может быть никто здесь живущий настолько черным и злым, как не может быть чистым ангелом, пока он человек и ходит по этой земле, ни в костюме разбойника, ни в монашеской рясе. Мы прежде должны понять его всего, его мир, все его тонкости, плюсы и минусы и только после этого решить степень виновности или невинности. А потому, прошу всех встать, суд идет.

Попросив тишины, Марья Ивановна, спустилась окончательно на землю и обратилась к виновнику:

– Ну что, Вова, доигрался? Приятно тебе в клетке-то, как тигр какой-то, сидеть? Что молчишь? Отвечай, когда с тобой судья разговаривает.

– А что, Мариванна, что я сделал-то? Подумаешь.

– Молчи, тебя никто не спрашивает. Смотри, вон мать плачет, не стыдно?

– Да я молчу, в тряпочку. Сами же спросивши были...

– Ладно, у нас ведь суд. Надо говорить «Ваша честь», а не Марья Ивановна.

– Ваша часть, какая еще часть? Военная, что ли?

– Ой, деревня... Значит, что там, по каким ты статьям у нас проходишь? У-у... Была б я твоей женой, ушла бы, точно.

Всем понравилась острота Марьи Ивановны, многие захохотали и даже раздались отдельные хлопки.

– Точно, ушла бы, – продолжала вдохновленная реакцией зала Марья Ивановна, – взяла бы вещички, наняла б грузовичок или лошадку с тележкой, и к бабушке в деревню. А ты после разбоя пришел бы в пустую квартиру, где ничегошеньки, только железная кровать с матрасом рваным да табуретка, да посуда грязная в раковине, да паутина по углам.

– Ну чего вы, Марья Ивановна, то есть ваша часть, привязавши-то? Судите, раз поймали.

– Цыц. Я свое слово потом скажу. Не я тут одна распоряжаюсь. Есть правила и регламент. Вон защитничек, надежда твоя, Цветков, а рядом с ним враг твой лютый, прокурор Беляев, ждут не дождутся своей очереди. А там свидетели-потерпевшие ерзают на своих стульях. А теперь, попрошу секретаря включить монитор. Как видите, здесь перечислены все преступления Царькова и статьи обвинения. Слепые есть? Хорошо. Зачитывать не буду. Попрошу выйти сюда на трибуну потерпевшую Сидорову Людмилу Григорьевну.

Кланяясь налево и направо, к трибуне просеменила женщина пенсионного возраста в белом платочке и примитивных с толстыми линзами очках. Уже на ходу, не добравшись до специально отведенного места, она начала тихонько причитать:

– Ирод! На женскую честь покусился...

– Подождите, бабуля, – прервала ее Марья Ивановна, – Поклянитесь сначала, что говорите правду. Вам что подходит, библия или уголовных кодекс? На ваш выбор.

– Да мне, дочка, хоть продовольственную программу КПСС дай, все равно одну правду скажу, выведу насильника этого на чистую воду. На женскую честь покусился...

– Ну ладно. Господь с вами. Говорите, в чем...

– Так иду я, значит, в ту пятницу это было, через сквер наш тенистый, ну, чтобы до дому-то с остановки побыстрей добраться. Надо было обойти, не соваться в потемки, а я сдуру... Торопилась я, правда, в уборную мне надо было поскорей... В общем, дочка, ваша честь, иду себе по дорожке, сумку с хлебом несу. И вдруг этот откудава ни возьмись, да такую рожу скорчил страшную, язык показал, глаза выкатил, что я завопила со страха прямо не своим голосом. Видать правильно сделала, а иначе изнасиловал бы, точно. Слава богу, отвалил. А перед этим кулаком даже вроде как помахал. И слова плохие говорил, матерые. Ей богу не вру. От страха теперь жизни нет, сплю плохо, желудок не работает, рожа окаянная мерещится. Из дома выйти боюсь. Сквер этот обхожу стороной. А у меня ведь ноги больные.

– А могли бы вы, бабуля написать здесь на бумажке слова эти нецензурные, которые вы услышали из уст обвиняемого?

– Дык, считай, неграмотная я, деточка, ваша честь. Только подписываться и умею. Раньше читать и писать могла – это в детстве, когда еще, помню, в пионерах ходила. Учили нас сирот беспризорных в детдоме, а теперь вроде и учить некому, да и писать письма-то тоже некому. Вот и позабыла я всю грамоту енту.

– Ну что ж, суд вынужден в порядке исключения разрешить потерпевшей представить в устной форме текст оскорбивших ее выражений, услышанных из уст обвиняемого. А перед этим прошу на время покинуть зал тех, кто не желал бы присутствовать при этой неприятной для всех нас процедуре. Возможно, есть беременные женщины...

Два-три человека, в основном, действительно, женщины покинули зал заседаний, а дежурная прикрыла дверь, поджидая, когда можно позволить пригласить этих людей обратно.

– Итак, мы вас слушаем, уважаемая Людмила Григорьевна.

– Говорить что ли? Вроде бы как боязно и стыдно. Ой тошнехоньки, до чего ж дожила. Ну, была не была... А сказал он вот чего: «гром и молнии», потом «тысяча чертей», еще это, самое главное... «фигу тебе с маслом». Вот.

Зал затих. Судья побледнела, но лицо ее не дрогнуло. Наконец присутствующие будто сделали выдох, по залу прошла легкая волна шума.

– Так, ежели у вас, бабуля, все, то есть ли у присутствующих здесь защитника и обвинителя вопросы к потерпевшей? Пожалуйста, Беляев Константин Несторович, обвинитель подозреваемого в преступлении, имеет что спросить.

Поднявшись со своего места прокурор подошел поближе к потерпевшей. Окинув своим сочувствующим взглядом старушку, Константин Несторович, на несколько секунд прикрыл ладонью глаза, шмыгнул носом и неожиданно упал на колени, будто во время службы в церкви, приклонив перед потерпевшей свою голову, лишь чуточку сместив ее набок, чтобы еще как-то пожирнее подчеркнуть скорбь, сожаление и заодно прося таким образом от лица всех добрых людей прощения за то горе, что пожилой женщине пришлось пережить. И без того расширенные линзами зрачки потерпевшей старушки стали шире еще раза в полтора, в результате чего глаза стали похожими на бычьи. Судья хотела было пресечь нежданный жест прокурора, приподнялась со своего места, но тот успел резво вскочить на ноги и сразу перешел к своему непосредственному делу, ради которого он учился и получал соответствующий опыт, обвиняя подобных сидящему в клетке и многих других, вовсе непохожих на этого преступников.

– Ваша честь. Глубокоуважаемые участники судебного разбирательства, присяжные заседатели, а также уважаемые присутствующие здесь гости. Я хотел бы поблагодарить свою матушку за то счастливое детство, что подарила она мне. За то, что ей были чужды современные веяния, когда она воспитывала меня, полностью отдаваясь своему материнскому долгу и инстинкту... Нет, нет, вы меня неправильно поняли, эта женщина вовсе не моя мать... Впрочем вот, что я хотел сказать. Давайте-ка отбросим модный нынче феминизм, как явно временное и враждебное явление нашей с вами современной жизни. Забудем женщин, тех самых немного вспотевших после занятий по дзю-до и карате, и смело возвращающихся поздними вечерами, допустим, через сей упомянутый, окутанный мраком, сквер или подобный оному. Забудем дам, способных остановить на ходу взбесившихся коней. Предадим забвению особ того же женского пола, выносящих из горящих изб полуживых потерпевших и их имущество, то есть забудем их всех, наделенных многими мужскими качествами, в том числе соответствующей физической силой и массой, женщин, которых назвать представителями слабой половины человечества язык даже не поворачивается. С другой стороны, предлагаю оставить в покое хлюпких, хилых и болезненных, я бы сказал, женоподобных, субъектов мужского пола, всяких там гнилых интеллигентов, лишенных малейших признаков физической силы, агрессии, и находящихся в полной власти у этих выше упомянутых особ, властолюбивых, доминирующих, гипертрофированных по многим параметрам психо-физического развития. Зачем они нам, мы ведь с вами таких здесь не наблюдаем. Не правда ли? Наоборот, с одной стороны мы видим хрупкую, ослабленную тяжелой судьбой, болезнями и возрастом настоящую, я бы сказал, достойную представительницу слабого пола. А с другой стороны мы не можем не заметить силы, мощи и опасной злости во взгляде сидящего за решеткой подозреваемого, в устах которого, будто дикие звери, готовые к нападению, притаились страшные проклятья и убивающие на месте грубые нецензурные выражения. О да, мы имели честь с ними познакомиться только что, послушать эту так называемую мизантропическую поэзию. Нет, я знаю, ни его плачущая мать, такая же как и эта старушка-потерпевшая сама женственность, привила с молоком эти грубые слова и манеры, и ни его первая школьная учи...

– Слова худого не сказала, – раздалось всхлипывание где-то в зале. Все стали оглядываться на пожилую женщину с платочком в руках, с мокрыми от слез глазами и красным, воспаленным от соли, носом – мать Владимира Евгеньевича. Обвиняемый, однако, к неудовольствию прокурора, отреагировал, как любящий сын, перестал грызть ногти, заерзал на стуле и вытянул шею, ища в зале свою мамашу. То ли беспокойство, то ли какое-либо другое чувство промелькнуло на миг в его глазах.

– Вот! Вы видите? Так что вину этого субъекта нам и не нужно делить с кем-либо, например, с взрастившей его вон той плачущей женщиной, ибо она плачет, а не ухмыляется. И все же представим, что за решеткой сидел бы тот самый дистрофичный хлюпик, а в качестве потерпевшей здесь присутствовала бы яркая представительница мною упомянутого феминистического клана. О, да, и в этом случае нападавший – хлюпик он или нет – получил бы по заслугам, от и до. Но может ли быть такой расклад сопоставим с тем, который мы с вами рассматриваем в данный момент? Да вы эти две пары – виртуальную и нашу конкретную поставьте рядом и увидите. Нет и нет, господа судьи и присяжные заседатели. Если вас это не убеждает, то давайте представим некую азартную математическую игру. Нас трое игроков. Один на стороне подозреваемого. Другой сомневается или держит нейтралитет. Ну а третий, вроде вашего покорного слуги, сочувствует жертве. Вот наши фишки: три плюса и три минуса. Их может быть и больше, но нам для примера, думаю, достаточно их ограниченное количество. Плюсы смягчают обстоятельства, а минусы, как вы изволили догадаться, добавляют тяжести к содеянному. Сумма плюсов и минусов, определит степень тяжести. Итак, каковыми могли бы быть фишки со знаками плюс, то есть облегчающие участь сидящего за решеткой?

Обвиняемый – обыкновенный, средний по всем параметрам мужчина. Жертва же напротив – соцреализм, мухинский шедевр, мощь и сила, то есть легкое смягчающее обстоятельство для обвиняемого. Это первая фишка. Ну, у кого же из троих поднимется рука выбрать эту фишку, ибо такой жертвы они явно не видят пред собою. Теперь вторая фишка с плюсом: жертва – обычная представительница слабого пола, как кому-то может почудиться, возможно первым двум игрокам, да вот преступник-мужчина – уж больно слабый, хлюпик. Думаю, честный участник игры не выберет этой фишки, ибо этого он не наблюдает тоже – какой уж там хилый подозреваемый-то наш. И, наконец, третья фишечка: те две иные крайности: подозреваемый в преступлении хил и слаб, а жертва хоть и так называемая женщина, но какая? Способная остановить автомобиль на ходу и вынести из горящего офиса своего шефа вместе с сейфом, где лежит ее зарплата, скажем так. Уверен, что наши честные игроки даже не взглянут на эту фишечку, ибо они не слепы. Но надо ли мне переходить к тем фишкам нашим, которые носят на себе тревожные и печальные знаки, состоящие из одних лишь коротких полосок – тех что, как правило, параллельны линии горизонта и уровню воды, если, конечно, это спокойное озеро, а не бушующий, как на картинах мариниста Айвазовского, океан. Или вы сами все расставите в противоположном порядке. Ну что ж, я и на этот раз не сочту за труд и перечислю их. Итак, фишка со знаком минус – первая. Допустим некто, представляющий нейтральную сторону, по-прежнему считает, что наш подозреваемый – мужчина не такой уж Илья Муромец, а все же средний, обычный гражданин. Допустим. Ну, скажем, он так видит. Ну и что? А дама, то есть жертва – она все та же – нежна, слаба, хрупка, и он это понимает наш второй игрок, а третий просто уверен. Но и это сочетание есть ни что иное, как знак минус – отягощающее обстоятельство для подозреваемого, даже если бы он, повторяю, действительно, как некоторым показалось, был бы обычным существом по комплекции и прочим параметрам. Далее вторая фишка: забудем сразу наверно полюбившееся уже всем слово хлюпик и заодно тот давешний средний вариант. Тут другая крайность. Даже неприлично делать сравнения... Ну, не знаю, дикий медведь, буйвол, конь на худой конец... Сами приумайте. Этого не могут отрицать ни один из игроков. Ну, а может быть кому-то, например, двум первым игрокам, все же, возможно, показалась, что по крайней мере жертва-то не такая уж хрупкая, а вполне даже – средний уровень. Ну что ж, пусть будет так. Но, позвольте, это ведь вовсе не значит, что такому вот буйволу буйному это обычное существо женского пола способно оказать достойное сопротивление, ну хотя бы в той степени, как это могла бы, на худой конец, сделать та наша мухинская богиня художественного соцреализма. Так что минус и только минус – знак отягощения и на этой фишке. И, наконец, третья фишка: тот же устрашающий вариант в лице подозреваемого, а жертва – ну уж совсем слабая женщина, беззащитная, нежная, сама женственность. Какие уж там кони и горящие избы. Или даже тот средний вариант. Нет. Напротив – это же тонкий хрупкий цветок, растущий из трещины бетонной дороги военного предназначения. Ну что, эта последняя фишечка напоминает вам что-то? По моему мнению – да. Глаза и протирать-то не надо – вот он подозреваемый, а вот жертва – сравните их. Хотя, допускаю, этот вариант выберет лишь третий участник игры ибо он в том глубоко убежден, веря своим органам зрения. А остальные – посмотрим. Уфф... Тяжело, однако, сложная игра. Сам не рад, что придумал такой оригинальный способ доказать и юридическую правоту, и спасти честь и достоинство глубокоуважаемой Людмилы Григорьевны. Однако надо идти до конца. Так что продолжим, и будьте все внимательны. Допустим, по правилам у каждой фишки, выбранной со знаком плюс, было бы свойство отменять соответствующую фишку со знаком минус, то есть нейтрализовать ее отягощающее значение. И соответственно наличие одинаковых знаков – в прогрессивной форме усиливают степень обвинения, если это минусы, или облегчают участь виновного, если это сплошные плюсы. Да ради бога, если бы так оно и было, то в случае наличия трех фишек со знаком плюс, я самолично повернул бы ключ в замочной скважине этой решетки, отделяющей нас с вами от подозреваемого. И, заметьте, против часовой стрелки повернул бы. Условного наказания, конечно, и при данном раскладе не избежать было бы – да это и понятно. Ан-нет, руками наших игроков выбраны фишки, отличающиеся по выше перечисленным признакам разными степенями отягощения, однако же в любом случае носящие минусовое значение. Жирный минус или слабенький – не важно, но минус. А где же нейтрализующие их плюсы? А их в руках-то как раз нет, и они бесполезным грузом отягощают ножки нашего невинного игорного стола, покоясь нетронутыми на середине освещенного пыльным абажуром зеленого поля. У каждого игрока, еще раз заметьте, в руках только по минусу. Там может быть цифра какая-либо или количество черточек – минусов, это надо подумать на будущее, не важно. Ну вот, а теперь все значения можно занести на калькулятор, если собственные математические способности и надежда на память вызывают сомнение, сделать подсчет, используя математический принцип прогрессивной зависимости знаков друг от друга, ежели там сплошные минусы, и что там в сумме получается? Ну, вы, надеюсь, представляете. Как говорится, проигравший да получи щелбан. Хотя, повторяю, на мой взгляд – одной той самой последней фишечки с жирной черточкой хватило бы. И игры никакой не понадобилось бы. Но что ж делать, не все с обвинителем одного мнения, не все солидарны – да это и понятно. Да-с, господа, серьезно. Очень и очень. Весьма, я бы сказал. Можно ведь и без фишек – на глазок или с помощью иных каких-нибудь математических фокусов или пропорций – как угодно. Берется, например, высшая мера за 100 %, э-э-э... ну и так далее. Вывод все равно один: при вынесении приговора, увы, придется учесть тот гигантский дисбаланс, то есть пропасть между теоретически мною представленной ситуацией, где в руках игроков оказались бы все три смягчающих обстоятельства – три фишки с крестом, и той конкретной, реальной, с учетом субъективных, но логически обоснованных выводов каждого из участников игры. Поэтому становится несомненным то, что в рассматриваемом нами случае и наказание должно быть пропорционально иным, несоизмеримо более строгим, чем в иной противоположной ситуации. Все мы учили математику в школе.

Лично у меня в расчетах получается высшая мера наказания – ни больше, ни меньше. Благодарю вас.

Послышались овации, зал зашумел, обсуждая и в основном одобряя позицию прокурора. Некоторые, правда, шевеля губами и закатывая к потолку глаза, а также загибая кой-какие из своих пальцев, видимо, действительно пытались решать какие-то математические задачи. Молча, сжав презрительно губы, сидел только адвокат подсудимого Захар Глебович. Щеки его пылали от неприятия того, что им было только что услышано.

– Есть ли у защиты что-либо сказать? – постучав карандашом по графину с водой, строго прервала шум судья. – Есть ли у адвоката вопросы к потерпевшей?

Захар Глебович быстро пробрался на середину зала и, сделав небольшую паузу, вдруг саркастически засмеялся. Но тотчас вдруг лицо его вновь стало серьезным. Затем он похлопал себя по разным местам груди, и, оттянув черную мантию, достал красную записную книжечку, что-то отметил карандашом, тоже красным, кивнул тому, что черкнул, слегка улыбнулся и спрятал блокнотик обратно во внутренний карман пиджака.

– О, я представляю, как сторонники так называемой потерпевшей стороны ожидают этой классической триады, руки потирают. Ну, так было ли это? Было ли это действительно так, глубокоуважаемая госпожа Сидорова, как это часто происходит в момент преступления – все эти три компонента? Классическая модель, с которой начинается любое подобного рода преступление. Наверняка, два из трех романов используют эту схему. Ну-с? Скорее подтвердите или извольте опровергнуть.

– А чиво ты спросил-то, а? Кого повергнуть-то?

– Как это кого, то есть что? То есть... Весь зал только и ждет вашего ответа: был ли сидящий здесь обвиняемый в момент, названный преступлением, в традиционной черной полумаске – это во-первых, во-вторых – с пистолетом в руках, и в третьих – прозвучала ли из его уст та самая знаменитая фраза «жизнь или кошелек»?

– Дык, кажись, вроде как не было ничего такого.

– Ну вот, все понятно. Хоть на место возвращайся. Хотя нет, есть еще вопросик немаловажный. А скажите-ка, любезная Людмила Григорьевна, какую роль в вашей судьбе играло любовное, так сказать, чувство? К каким катастрофам и катаклизмам судьбы вашей, согласен, непростой, оно привело?

– Чаво, милый? Про любовь спрашиваешь? Так за Колькой Забронницким я замужем была. Только он того – пил да с алкашами страшными путаться. Никакой там любви такой и не было. С пьяным-то... А клизьмы мне только в больнице делали, когда придаток аппендицитный удаляли, а так я сама обхожусь. Свеклу вареную ем по-многу, она слабит.

– Вы слышали, господа, ест свеклу, причем вареную. А ведь только что, сказала, желудок не работает. Все-таки работает... Ага...

– А что, сынок, нельзя? Сказала чего не так?

– А я вас, родная моя, о любви и катаклизь... э-э-э... катаклизмах спрашивал, а вы куда от темы отошли? Весьма странный ответ, но продолжим. Так вот, был ли ваш возлюбленный похож на французского киноактера Алена нашего Делона?

– Да я, милок, только Рыбникова помню и еще этого, который полковника Исаева в Штирлице играл. Чапаева помню тоже, с артистом Бабочкиным. А этих иностранных – видать видывала, а так не знакома.

– Очень жаль, что не знакомы. Очень... Так вот, Николай, ваш возлюбленный супруг... Был ли он по вашему мнению наделен всей роскошью привлекательных черт, которые покоряют женщин и вызывают зависть у мужчин, простых смертных, некинофотогеничных?

– Ты чего, милай, спросил-то, про Кольку, что ли, иль про кого? На фотографии – рожа как рожа, а вот выпьет, так валенка прошлогоднего страшнее. Тока давно это было, не помню при Сталине или Хрущеве. Я уж про эти дела позабыла все давно.

– Однако... То есть, насколько все мы разобрались, половинки моста, соединившего однажды ваши с Николаем души и судьбы, давно уже разведены, словно на Неве в ночном Санкт-Петербурге, бывшем, к слову сказать, городе Ленинграде. И не одно уже суденышко, как я понимаю, прошло свободно между ними, не боясь уж более зацепиться ни мачтами, ни высокими дымящимися трубами за металлические балки и опоры. А каковы, осведомите нас, уважаемая, причины данного расхождения? Различие во взглядах или, скажем, появление в поле зрения того или другого, некого третьего лица?

– Никаких я лиц, милок, не вижу в поле, особенно зрения, но вот Колька-то мой... бывший, он видел мужиков каких-то, когда самогоном упивался. Токмо они зеленые были. Ну еще приходили всякие, собутыльники окаянные, и у них тоже не лица какие, а рожи опять же, одного от другого не отличишь. Синие прямо какие-то.

– Ах так вот оно что? Ошибка в выборе спутницы жизни ввиду принадлежности к иной ориентации, в смысле предпочтения пола. Однако, вот вы упомянули зеленых... почему зеленые... Синие опять же... Хотя взять морские оттенки – один переходит в другой. Ну что ж, к голубому эти цвета наиболее близки, как, скажем, эстонский и финский язык или опять же корейская и японская грамматика – весьма похожи. Вроде страны разные, а принцип схож. Вот и люди этих наций друг друга понимают лучше, чем остальные. Я не склонен в качестве серьезных аргументов приводить народные пословицы и поговорки, хотя появление их в народном устном творчестве несомненно имеет под собой твердую основу, поразительную народную наблюдательность, иронию, способность выделить главное и компактно выразить конкретное явление или закономерность двумя-тремя меткими словами, которые западают с первого же услышания в наши души, удивляют нас своей меткостью и лаконичностью. Я бы, возможно, вспомнил десятки подходящих вариантов, хотя именно в данный момент хочется привести в качестве примера лишь одну из наиболее популярных народных пословиц... К сожалению, ее можно понять и привратно, учитывая, ее прямой смысл, касающийся двух умственно отсталых, возможно приблизительно одинакового, в интеллектуальном смысле, уровня, людей, которые среди множества сограждан, скажем, толпы, находят или выделяют друг друга, причем, находясь на значительном расстоянии, чувствуют влечение, родство и т. д. И это психо-телепатическое явление весьма удивляет, поэтому и было замечено наблюдательным русским народом. В нашей же ситуации мы не касаемся темы умственных способностей и их различия у всех окружающих людей. Нас, пожалуй, интересует похожее явление, но связанное с невольным притяжением друг к другу внешне схожих фенотипов, например двух лиц мужского пола, имеющих в своих чертах очертания (простите, допустил невольный каламбур), напоминающие определенный предмет, например, прошлогодний валенок. Ну, какого он там цвета – зеленого или голубого, это, согласитесь, неважно. В результате таких психологических, малоизученных механизмов возникают новые союзы (кстати, в двух одинаковых валенках больше логики, чем в одном) и рушатся старые, как в случае с якобы потерпевшей нашей героиней и ее экс-супруга. Так вот, ваша честь, Марья Ивановна, и вы уважаемые присяжные заседатели, какие еще ассоциации может вызвать в женщине, потерявшей мужа, тот любой случайный прохожий, вид которого напоминает любого из тех виновников, ради которых любимый человек изменил своим брачным клятвам? Только негатив! Только минус! Зверь, насильник, чудовище, и он непременно из того же клана. Потенциальный враг. И это лицо, как и те уже знакомые, теоретически тоже способно было бы своей притягательной, ввиду похожести на прошлогодний валенок, внешности, таким же образом уничтожить брак, даже если он уже не подлежит восстановлению – именно эти мысли сверлят седую голову нашей с вами потерпевшей. И пусть уже все позади, брак уже разбит другим валенком... э-э-э... лицом, а не этим невинным, ничего не подозревающим. Все равно – негатив. Поэтому я лично с одной стороны понимаю, почему невинная шутка моего подзащитного вызвала такой нездоровый, я бы сказал, взрыв эмоций и возможно потрясение. Но мог ли знать об этом ни в чем невиновный человек, пострадавший от страстей нездоровых, не им навеянных, чужих. Да, согласен, некоторые мимические возможности мышц лица могут изменить внешний вид человека в сторону того или иного фенотипа, даже предмета, например, того, который так притягателен бывшему супругу госпожи Сидоровой и ставший таким ненавистным ей, то есть присутствующей здесь и называющей себя потерпевшей стороне. Но ведь какой-либо опасности появление этого похожего лица уже не могло бы представлять браку, которого уже нет и в помине. Это все равно, что иметь печальный опыт заболевания малярией, получив его в результате укуса малярийного комара в какой-нибудь Африке и, простите, перепугаться, увидев случайно невинное насекомое наших широт – комара банального, вовсе не переносчика заразы, только за то, что он чем-то напоминает прошлогодний ва..., простите, напоминает, то есть, комара малярийного, своего далекого, десятая вода на киселе, родственника. У меня все, господа.

Одобрительный шумок прошел по залу и после этого выступления. Захар Глебович вернулся к своему месту и в прямом смысле плюхнулся на стул. Нельзя сказать, что на лице его была торжествующая улыбка, но нечто подобное все же исходило от него, запыхавшегося, раскрасневшегося, чуть задыхающегося от некоторой гипервентиляции, устало развалившегося на стуле и, несомненно, довольного своей речью. Константин Несторович не взглянул на друга, не прошептал вслух ни одной колкости, но демонстративно чуть отодвинул стул. Его губы, однако, шевелились. Он, видимо, критиковал речь приятеля, но как-то мысленно, а не вслух. И даже представил, как после этой неслышимой критики защитничек поймет, что вся его речь – блеф, чушь, ерунда. Но адвокат действительно не слышал никаких слов – кто ж их услышит – и даже не замечал этого легкого движения губ соседа.

Вскоре был заслушан также свидетель – небольшого роста лысоватый старичок, аккуратный, подтянутый и интеллигентный. Назвался он Семеном Михайловичем Сундуковым.

– Уважаемый суд и присутствующие здесь. Вот что, как свидетель преступления, я хотел сообщить. Если бы наши лучшие друзья – домашние животные, в частности четвероногие представители семейства лающих, не имели бы врожденной физиологической потребности в посещении территорий, оснащенных либо искусственными предметами определенной конфигурации, как, к примеру, столбики, углы, заборы и т. п., либо естественными представителями лесо-парковой флоры, то есть созданными самой природой, удобными для удовлетворения этих самых потребностей наших четвероногих друзей, я имею ввиду те виды растений, что имеют приличных размеров стволы, то здесь, в этом зале не присутствовал бы в качестве свидетеля человек, речь которого в данный момент вы слышите, голос, что отражается от этих стен и проникает в ваши уши, а возможно и сердца. Но четвероногий друг этого человека, как впрочем и любое другое четвероногое существо из семейства лающих, не может пользоваться теми канализационными системами, коими оснащены наши с вами современные жилища, и посему хозяин этого симпатичного существа, а это, как вы изволили уже догадаться, я – ваш покорный слуга, вынужден по нескольку раз в день в нашем сквере удовлетворять потребности своего друга, признаюсь, не только в целях благополучия и здоровья животного, но и с целью предупреждения определенных неприятных последствий, связанных с упорным отрицанием данным представителем фауны необходимости пользоваться современными средствами удаления продуктов жизнедеятельности из квартир и транспортировки их с помощью потоков воды в определенные места их переработки через канализационные устройства современного типа, изобретенные, возможно, более ста лет назад, и до сих пор работающие в основном по старому принципу и рассчитанные на пользование ими существами нам с вами подобными, за редким исключением, когда хозяева квартир многоэтажных домов путем кропотливого труда и сложнейших тренировок, используя даже научные труды нашего замечательного физиолога Павлова, ныне покойного, добиваются от своих четвероногих друзей, не только собак, но и даже кошек, таких удивительных результатов, что пользование животным вышеупомянутого канализационного приспособления становится, представьте, возможным. Не правда ли, удивительно? Однако ж мои собственные занятия с четвероногим моим другом отнюдь не сосредоточены на воспитании в нем правил гигиены, присущих нам с вами, а, будучи человеком немолодым и, признаюсь, консервативным, я упорно поддерживаю давнюю традицию, посещая с моим единственным другом Шариком ежедневно территории, оснащенные либо искусственными... Впрочем об этом мы с вами уже говорили. Сам я, имея потребность в движениях и пользуясь случаем, получаю лично для себя так необходимую в моем возрасте зарядку и поэтому с возвращением в наши Палестины, находящиеся на пятом этаже, как правило не имею привычки спешить, а наоборот углубляюсь еще дальше в чащу сквера, двигаюсь, делаю гимнастику. Однако и останавливаться весьма часто приходится, ввиду особых нюхательных способностей моего пса Шарика, как, впрочем, и любой другой собаки, останавливающейся у каждого деревца, где до него справляло свои надобности родственное четвероногое существо, скорее всего не женского, противоположного Шарику или другому псу, пола, так как последние совершают физиологические акты, не нуждаясь обязательно в территориях, оснащенных... Впрочем, перейдем к нашей теме. В этот день, о котором идет речь, светило необычайным светом солнце, отражаясь и в пожелтевших, и еще зеленых листьях, и даже немало грея части моей облысевшей головы, ибо я забыл в тот день дома свою шляпу, оставив ее одиноко висеть на гвозде, вбитом в стену моей скромной прихожей. Мой пес Шарик по выше указанным причинам был в очередной раз заинтересован и остановлен неким запахом, исходившим от нижней части ствола дерева, которое у нас именуется березой, а латинского названия этого представителя флоры я, к сожалению, еще не нашел в словарях. Так вот, это обстоятельство послужило причиной также и моей, в частности, остановки, незапланированной мной самим, но предугаданной заранее, почти закономерной, учитывая характер и интересы моего четвероногого спутника. Будучи знатоком и любителем птичьего пения, присев на пенек, конечно предварительно постелив полиэтиленовый пакет, специально на этот случай всегда хранящийся в кармане моего демисезонного пальто, я не мог ни обратить внимание на протяжный резкий звук, раздавшийся неожиданно где-то вдалеке за чащей белых березок и прочих лиственных деревьев, которые заслоняли местонахождение источника звука. В ту же секунду в моем сознании пронеслись десятки различных вариантов пернатых, которые могли бы издавать достаточно резкий и громкий по объему крик, но в этом ряду если и попадались некоторые представители крупных пород крылатых наших братьев, то однакож их отнюдь нельзя было бы назвать типичными представителями здешних мест, и я, к своему глубокому сожалению, вынужден был мысленно вычеркнуть практически всех пернатых из своего воображаемого списка. Не скрою, я тотчас обратился к остальной части фауны, и быстренько представил сонм возможных зверей и домашних животных, способных издавать подобный звуковой эффект, но, увы, удовлетворения сиим попыткам объяснить загадочный звуковой феномен, прибегая к своей эрудиции, я не смог получить и в этот раз. Более того, признаюсь, друзья мои, это обстоятельство, то есть не собственно сам звук, его окраска и сила, а ощущение некой ограниченности своих собственных познаний, я бы сказал интеллекта, вызвали у меня в душе нечто, похожее на досаду, даже депрессию, желание срочно или бросить все, опустить руки или углубиться в книги, читать, искать, не выходить из библиотек – надеюсь вы понимаете мое состояние. Хотя сверлило в голове и одно предположение, но я его по тем же географическим причинам отбросил. Нет, подумал, не должно быть в наших краях ни диких, ни домашних ослов, способных издавать подобный зов, например, чтобы быть услышанными своими возлюбленными ослихами из соседних аулов во время весеннего гормонального, так сказать, бунта или в периоды полнолуния, а также в случае какого-либо непристойного физического насилия над животным – такое случается там, в полудиких горных районах южных бывших республик, где злых шутников хватает. Вот и сейчас, как только закончится судебный процесс, куда я был любезно приглашен, ни минуты не теряя, брошусь в первый же троллейбус и отправлюсь в нашу центральную библиотеку имени писателя Добролюбова, чтобы... Эта фамилия, кстати, мне лично весьма симпатична, ибо в ней заключено... что? А вот что – любовь, и добро. Любящий добро. Это мое личное наблюдение. Я, конечно, мог бы назвать это чуть-ли не открытием – мне ведь предлагали в свое время некоторые... но это так, не имеет значения, ведь я человек, остающийся на земле, скромный ее квартиросъемщик. Не гонюсь за славой, титулами. Скромность, возможно, – моя проблема, но что поделаешь. Увы, более скромного, чем ваш покорный слуга, найти вряд ли уже в этом сумасшедшем современном мире кому-либо удастся, ибо... Простите, именно сейчас мне нужно принять лекарство... Да в общем-то я и так, типа, закончил. Вот, видите, голова слегка разболелась. Я ведь, признаюсь вам... Я, как Юрий Гагарин... то есть, о чем это я... Ах, да. Я, как Федор Михалыч, тем же недугом страдаю. Думаю, пройдет. Но если что, ежели вдруг приступ начнется, будьте так любезны, удалите из ротовой полости в первую очередь мои вставные зубы. Это не продлится долго. Скорую вызывать не обязательно. Я обычно через полчаса почти в порядке. Нет, нет, кажется, пронесло.

Усиливший позиции обвинительной стороны старичок умолк. Но его взгляд напряженно искал предмет сосредоточения и, наконец успокоился, найдя лениво летающую по залу судебного заседания жирную муху, что, видимо, смогло отвлечь его от каких-то неожиданно появившихся в сознании смутных и тревожных мыслей. Глаза при этом, и даже голова, не могли оставаться спокойно на месте, а двигались, как будто были привязаны невидимой нитью к мухе, например, к задней ее лапке. Чем-то старичок также напоминал любителя запускать бумажных змеев или конструктора летающих моделей самолетов – тех, которыми можно управлять с помощью радиоприбора с земли и заставлять их делать разнообразные летательные фокусы, чуть ли не мертвые петли. Понятно, что стоящий внизу хозяин модели при этом должен неотрывно следить за движением самолетика.

Поблагодарив приятной и благодарной улыбкой свидетеля, прокурор Беляев решил повернуть в сторону своего коллеги адвоката сверкающие от предчувствия победы очи, а улыбку приятную при этом предварительно поменял на надменную. Но дотошный адвокат, привстав, уже требовал уточнений и ответов на некоторые вопросы.

– «По волне моей памяти»... Да, кажется был такой диск, – начал защитник Захар Глебович Цветков, когда ему снова предоставили слово, чтобы опросить свидетеля. – Удачная по тем временам работа композитора Тухманова. Да-с. Океан нашей памяти – о, чего там только нет, Все мы про это знаем. Целые острова и островки. Мы их храним, оберегаем. Но иногда, представьте, забываем об их существовании. И лишь случайно наши бригантины заносит попутным ветром или той самой волной снова к этим чудным берегам. Где вы – зеленые, ярко освещенные солнцем строва-мелодии? Нет, надо чаще пытаться вспоминать о них, посещать эти неповторимые места. К счастью они нет-нет да и появляются на гладком лазурном горизонте океана нашей памяти, и с ними на некоторое время мы словно возвращаемся в какие-то славные и добрые времена своей жизни. Есть, конечно и суровые скалистые архипелаги. Это тоже нужно нам, ибо трудные периоды жизни всегда соприкасаются с чем-то хорошим. И я хочу подчеркнуть, что это одна из удивительнийших тайн нашей жизни – возможность еще и еще раз ощутить забытое, но дорогое, потерянное навсегда именно через эти островки нашей памяти, где звучат еще и еще любимые мелодии детства, юности, молодости. Мелодии наших родных и близких. Мелодии различных периодов нашей жизни. Мелодии прошедшей эпохи.

Так вот, будьте любезны, уважаемый свидетель, ответить на следующий вопросик. А не найдется ли островка в океане вашей памяти, населенного мелодиями любви и муки, измены и ревности, всего того, что присутствует в любом томике стихов лирического поэта, в любой долгоиграющей пластинке с записью того или иного популярного артиста – исполнителя той же романтической или, скажем, бардовской песни, причем, это может быть и мужчина-бард, показывающий творчеством свое мужское восприятие жизни через призму любовных отношений, нередко даже пытающийся войти в образ противоположный, искусственно деполяризуя свое я и как бы в порядке эксперимента, временно, конечно, выставляя в каком-то отдельно взятом своем произведении себя в роли лица иного, чем это подтверждается свидетельством о рождении и паспортом. Но я не о них, мужчинах, ибо творцом поэзии или иного, например, какого-либо музыкального жанра, почему бы нет, может оказаться и то самое иное, чем мы, уважаемый, с вами, существо, то есть собственно женщина – ведь не так уж редко в нашем, многокультурном государстве встречается присутствие творцов культуры, с самого своего рождения являющихся настоящими, а не мнимыми, представительницами слабой половины человечества. Так вот, ежели этот остров, омываемый океаном вашей памяти или вашего, как вы изволили выразиться, интеллекта, разделен бурной речушкой, наполненной прохладной, почти ледяной водой, на две, очевидно неравные, но половины, то позвольте попросить вас, нарушив, возможно, какие-то островитянские вами изданные законы, тайно или явно – как хотите – посетить ту самую половину, где обитатели острова каждое утро вместо флага возносят к небу ту или иную часть нижнего своего туалета, дабы другой половине дать понять, кому эта более цветущая и благоухающая часть острова отдана, и таким образом воспрепятствовать попыткам проникновения лиц иного лагеря на свою территорию. Но ведь у вас-то самого есть право. Вы бог, вы царь, вы, наконец, хозяин острова, вы можете пользоваться запретной половиной, прошу прощения, даже как гаремом, стоит вам захотеть. Так что, попрошу быстренько отыскать остров и зайти на соответствующую половину. И вот вы уже там, среди пальм, растущих из песка, и бамбуковых хижин, кое-как сплетенных нежными, непривычными к строительству, женскими руками. Зато ухоженные цветочные клумбы и палисадники вокруг них безупречны. А где харчевня? Да вон она, там стоит, обмазанная белой глиной и известкой, скрывающая своих посетительниц от жаркого палящего солнца шапкой тропического тростника. Простые кушанья, дымящиеся в котлах, вот-вот готовые к тому, чтобы напоить и накормить. Своим видом и запахом они раздражают ваши чувствительные органы. Присядьте, вам можно, вас женщины обслужат как гостя и как хозяина, нальют холодного вина, накормят. А ведь вы помните, другим мужчинам не дано это узреть и вкусить. Но вот и она – влюбчивая девчушка из харчевни, а вот и он гвоздь на стене, куда вы небрежно повесите свой плащ или, если хотите, демисезонное ваше пальто. А чуть позже вы, извиняюсь, потный от жары, вина и обильной пищи, уходите, оставив по понятным причинам свой ненужный в этом климате плащ, оставив его висеть на том самом ржавом гвозде, который, согласитесь, чем-то напоминает тот ваш гвоздь, вбитый когда-то в стену упомянутой вами прихожей, находящейся в квартире на пятом этаже, прикрытый оставленной вами шляпой в тот самый злополучный день, к которому это заседание имеет непосредственное отношение. Неправда ли похожая история? Нет, нет, мы еще не оставили остров вашей памяти, ту самую, всю в цветах, ее половину, с возвышающейся на пригорке белой таверной или, как у поэтессы, харчевней, с ее непрочной глиняной стеной, в которую поразительно схожим образом вбит до боли похожий ржавый гвоздь, с чем-то висящем на нем. А что же девчушка, влюбившаяся в вас, надменного, довольного, сопящего от переизбытка в чреве обильных яств? Где уж ему, такому, разглядеть эту тихую мечтательную грусть почти детских глаз, этот нежный, как у младенца, румянец на щеках. И он лениво уходит, не поблагодарив преданных женщин и не заметив колыхания почти детской груди самой молодой из них. Что остается этому невинному существу? Лишь тихое тайное чувство, скрываемое от других, и напоминающий о нем, то есть о вас, предмет, висящий на гвозде. Ну, конечно, вы, хозяин острова и владелец всего океана своей памяти, помните и пропажу плаща, и гвоздь, заменивший неприхотливой девчонке эту грубую черную ткань, и отверстие, оставшееся от гвоздя, заменившее ржавый кусок железа, штукатурка и кисть маляра... Нет, не буду продолжать, ибо слезы подступают, а наше здесь времяпровождение, не является душевно-творческим процессом. Это, как вы понимаете, уважаемый свидетель и все здесь присутствующие, процесс иного рода – судебный. Итак, с этого сказочного, соблазнительного во всех отношениях острова вашей памяти, мы возвращаемся... Нет, не надейтесь, не сюда в зал заседаний мы приземлимся, пролетев на небольшом самолете тысячи миль над бурным морем ваших воспоминаний, оставляя внизу за собой и другие, прочие отдельные острова и целые архипелаги, а попадаем мы, пройдя этот путь, в вашу прихожую, с цветастыми старомодными и просто откровенно старыми, исцарапанными собачьими когтями обоями. И вот, что вырисовывается. Однажды, оставив в очередной раз ваш райский остров, вы садитесь, скажем, в тот же аэроплан и спокойно улетаете, ну, конечно, забыв, как всегда, плащ, напевая во время полета песенку известную людям вашего поколения, а ныне слегка подзабытую: «все выше, и выше, и выше» и так далее. Вы знаете, есть у вас и другие, более суровые острова в океане вашей памяти, далекие от любовной лирики. И там обитают уже не какие-нибудь смазливые островитянки. Там живут люди серьезные. Да вот, например, тот голый, холодный, скалистый, с летной площадкой по середине остров. Он населен летчиками-героями. Кожные шлемы, защитные очки, теплые куртки. Может быть там вы берете свой, как когда-то говорили в народе, ероплан? Летаете на нем в рай, сравнивая суровый и холодный, лишенный не только пальм, но даже простых деревьев, остров-аэродром с этим тропическим чудом. И однажды вас захватила одна безумная мысль. Вы, вдруг вникнув в смысл напеваемой вами песни – помните, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью..» и так далее, решили проблему своего я, вы поняли причину своего появления на свет. Допустим, не вы один, не важно. Как и другие, вы решаете перенести то, что воображаемо, сказочное, в свой реальный мир, то есть действительно сделать сказку былью. Естественно, выбираете то самое лучшее, что у вас есть в памяти – остров с таверной. Именно это вы решаете взять с собой. Но как? Теперь, внимание! Не потому ли, в вашей обшарпанной прихожей вдруг в стене появляется гвоздь? А в один прекрасный день вы вешаете на него шляпу и уходите. Прогуливаясь с вашим четвероногим другом по темным, пахучим аллеям сквера, и, тогда, вдруг, ощутив кожей своей непокрытой головы теплые лучи солнца, вы ведь не могли не улететь... Нет, господа, не было причины возвращаться на тропический остров своей памяти, больно уж далековато. Ведь плащ, то есть, в данном случае шляпа, осталась висеть на реальном другом острове – в прихожей пятиэтажного дома. Ваше воображение не могло ни представить грустных очей и розового от любовного переживания личика молодой девушки, увезенной вами с острова вашей памяти и помещенной вашим же воображением, допустим, на кухню собственной квартиры. Ориентируясь на эту сказочку, песенку или стишок, как хотите, вы, якобы забыв шляпу висящей на гвозде, в тот день ушли молча, сурово, оставив со своей грустью девчушку из харчевни, в данном случае под харчевней мы подразумеваем, скажем, кухню. Вот девчушка периодически оставляет мытье посуды, идет в прихожую и грустными, блестящими глазами смотрит на черный головной убор, висящий на ржавом гвозде. Блеск печали наполняет ее глаза. Эту картину вы воображаете, находясь в сквере и получив возможность поразмыслить и помечтать. Возможно, такая власть над невинным существом, героиней чужого произведения, дает вам больше, чем обычное сладкое чувство. Ведь есть по крайней мере гвоздь, а это уже нечто осязаемое. Да, могла бы быть девушка – это сложнее. Но вот гвоздь – его не так-то просто выдрать из стены, и есть шляпа, наконец, есть вы сам. Значит, есть и она – девушка, но увидеть ее способны лишь вы один, а нам другим не дано. Нет воды в реке, но есть лодка и она плывет. Это как Венера Милосская. Вроде рук нет. Но мы их всегда можем вернуть ей, используя свое воображение. И если бы управдом с участковым взломали ту дверь, то никакого физического лица, тем более женского пола, они бы не обнаружили в квартире на пятом этаже. А гвоздь, представьте, увидели бы в стене. И шляпу спокойно висящую на нем, выполняющую роль плаща. Не правда ли удивительно? А не испытываете ли вы, уважаемый свидетель, в такие минуты в некотором роде нечто большее, чем невинное чувство. Я не имею ввиду в прямом смысле ощущения так называемого оргазма, но чего-то подобного патологического, скажем так. Не удивлюсь. Итак, господа, не означает ли мною выше изложенное того, что у нас появились все основания подвергнуть сомнениям показания этого свидетеля. Как становится понятным, мир одинокого этого человека давно уже не ощущает границ между сказкой и реальностью и потому...

– Позвольте, – раздался гневный голос прокурора Константина Несторовича, – я мог бы в какой-то степени даже согласиться с теорией моего коллеги, но только в том случае, если он ответит на один вопрос. Уж ежели сказку делать былью, то какова на ваш взгляд, господин адвокат, причина того факта, что будучи владельцем и шляпы и пальто, свидетель выбирает первый предмет и оставляет его в своей прихожей вопреки задуманному по сценарию известного поющего поэта-женщины, плаща. Обратите внимание, как теряется романтизм задуманной художником цепочки событий, если мы изменим звенья следующим образом: объект мужского рода-его шляпа-гвоздь-дыра от гвоздя-пустая стена и так далее. Вы заметили, как много пропадает при такой раскладке? Согласен, демисезонное пальто уважаемого свидетеля в некотором роде отличается от классического плаща, например, типа болонья. Однако же различие этих двух предметов между собой неизмеримо меньше, чем разница любого из них с головным убором, возможно, действительно случайно оставленного в прихожей ввиду... ввиду... некоторой рассеянности...

– Вот, – вскричал Захар Глебович, – именно рассеянность. Еще и это. Но я вам отвечу и на ваш вопрос. И не только вам, но и всем присутствующим, что этому изменению в сценарии есть четко обоснованная причина. А заключается она в том, что свидетелю, отправившемуся с четвероногим другом на прогулку, понадобились по крайней мере две вещи. Во-первых, это незаменимый в таких ситуациях предмет номер один. Какой? Поясняю. По той или иной причине путнику, особенно пожилому, необходимо остановиться в пути, присесть на... Так вот, на что? Да-с, на пенек, именно. Как нам поведал и сам свидетель. Но не подумайте, что речь идет о том, чтобы взять пенек с собой из дома. Я пока еще не о том предмете. Тут речь идет о настоящем пне, иным сполна заменяющем привычные нам стулья и табуретки в местах прогулок, в лесу и так далее. Возможно поверхность этой оставшейся части дерева неделями не просыхает от периодического попадания атмосферных осадков. Возможно еще, что корни этого природного стула вполне способны впитывать и поднимать наверх влагу из недр земли. Допускаю и другое, как, например, воздействие извне некого живого существа. Ну, к примеру, мало контролируемая свое физиологическое поведение сорока или какая-нибудь другая птица, пролетая, не задумывается над тем, что она творит и, особенно, где, в каком месте, то есть когда движется над тем или иным объектом. Не забыли ли вы, уважаемые члены суда и присутствующие здесь господа, что наш свидетель сел-таки на остатки того, что когда-то именовалось деревом? Но будет ли ныне малообеспеченный, находящийся на заслуженном отдыхе, человек рисковать и подвергать, думаю, недешевый предмет одежды испытанию на прочность и способность или неспособность отторжения различных веществ, как органического, так и иного происхождения. Да, я вижу, иные, те, кто внимательно слушали выступление свидетеля, уже поняли смысл моих слов. Речь, действительно идет о том, что в качестве профилактической защиты ткани своего демисезонного пальто от выше перечисленных неблагоприятных воздействий свидетель выбрал наиболее удобное средство – постелил, возможно не новый, использованный ранее, например, для покупки хлебобулочных изделий, полиэтиленовый пакет. Это и есть тот первый необходимый предмет.

В зале раздался ропот и даже гул.

– Минуточку, прошу тишины. А теперь второй предмет, который понадобился свидетелю... Нет, кто там опять про пень? Это мы уже прошли. Этот же, я вам скажу, нечто, что является частью целого и есть ни что иное, как... место для хранения первого предмета, а именно часть того самого демисезонного пальто, так похожего на плащ, в частности один из его так называемых карманов. Вполне допускаю, что если бы свидетеля интересовали нетрадиционные и неклассические виды одежды, и он выбрал бы, так сказать, бескар-манную модель пальто, – уж не знаю, шьют ли такие, – то вполне возможно, что лучи солнца в тот день не смогли бы сосчитать количества оставшихся волос на голове отдыхающего в сквере пожилого владельца четвероногого животного, а гвоздю в прихожей пятиэтажного дома пришлось бы изрядно попотеть, удерживая более тяжелый, чем какая-то там шляпа, предмет одежды. Однако, пальто этого господина, вопреки выше сказанному, все-таки может похвастаться наличием у себя такой роскоши, как карманы, да еще и с полиэтиленовым предметом в одном из них, и потому-то оно и отправилось с хозяином на прогулку. Ну и, опять же, согласитесь, даже при желании, хранение полиэтиленовых пакетов в шляпах – вещь весьма неудобная и нетрадиционна тем более. Что же решает свидетель? А он решает откорректировать сказку под данную ситуацию, что в результате было ошибочно принято господином прокурором как противоречащий моим доводам факт. Так вот, сказка и быль, воображаемое и реальное. Крик дикого осла или писк тушканчика. Голос женщины, зовущий о помощи, или воображаемый звук из какого-то нематериального мира. И как же изволите относиться к показаниям такого свидетеля? Примем таковыми или все-таки будем учитывать особенности его внутреннего мира, возраст и так далее, поскольку он давно уже не живет с нами рядом, а одной, так сказать, ногой – как минимум одной, в ином, придуманном им самим и навеянном впечатлениями от всего того, что живет на островах его памяти среди океана эмоций и чувств, в том числе и на том пальмовом острове стихов и песен поэтесс и авторов-исполнителей женского происхождения типа той самой романтической баллады о любви, плаще, гвозде и так далее. Так что, уважаемый свидетель, вы скажете на это?

Движения головы и глаз старика остановились, то ли потому, что муха присела отдохнуть на провод лампочки, то ли в связи с необходимостью отреагировать на вопрос защитника.

– Я, милейший, извиняюсь, но не могли бы вы повторить свой вопросик?

– Извольте, но я повторю его вкратце. Не ослышались ли вы, уважаемый свидетель, в ту злополучную пятницу, отдыхая по прихоти своего четвероного друга? Задумались может о чем, представили что-нибудь?

– Так всяко, молодой человек, бывает, у нашего седовласого поколения. Доживите до моих годов, узнаете, что по чем, будете на жизнь смотреть другими глазами, слушать ее звуки другими ушами, осязать ее запахи другими ноздрями, жевать пищу другими зубами и, пожалуй... Надо подумать, что еще...

– Спасибо, достаточно. Ну что ж, свою версию я из разряда гипотез исключаю и перевожу в ряд доказательств невиновности моего подзащитного. Благодарю вас.

Константин Несторович не удержался и тихонько бросил усевшемуся на место коллеге:

– Экий вы, братец, право...

– Что, что? Договаривайте. Знаю, что вы подумали. Ладно, я вам потом отвечу. Подождите, о чем там Мариванна?

– Слушать надо, а не увлекаться своими успехами. Перерыв, сказала. Удаляемся.

Удалившись, вся троица направилась в кабинет судьи Ульяновой. Чуть успели устроиться по местам, как Марья Ивановна вдруг вскочила снова:

– Подождите меня, мальчики. Мне надо... Мне за бумагой одной нужно сходить.

Как только дверь захлопнулась, друзья сидели несколько секунд тихо, потом как будто стали вдруг трястись их плечи и затылки. Взглянув друг на друга, они не удержались и прыснули.

– В туалет пошла. Ха-ха...

– Точно. Пописать. Ой, умру...

– За бумагой...

– Туалетной... Г-г-г...

Когда дверь снова открылась, то Марья Ивановна не заметила на лицах наших друзей ни малейших признаков только что нахлынувшей волны веселья.

– Проголодались, наверно? Хотите печенья, мальчики? Я сама испекла, у меня ведь, представьте, кулинарный талант недавно открылся. Приснился как-то ночью сон один. Но это неважно, это так...

– Ой, нет, расскажите, расскажите, Мариванна. Так интересно! – наперебой заверещали адвокат с прокурором.

– Ну хорошо, хорошо, успокойтесь. Странно все было в том сне. В темной моей комнате вдруг стало все видимым и каким-то объемным, а на столе откуда-то взялся огромный торт, в который свечей было натыкано немерено – прямо лес.

– Сквер, – хихикнул Захар Глебович, а Константин Несторович тут же строго цыкнул на него.

– Так вот... А я одна, ни гостей, ни своих, никого рядом. Спички ищу, чтобы свечи зажечь – нет спичек. Где зажигалка? Нет, я ведь некурящая. Вдруг, смотрю, в темном уголочке что-то светится, подошла ближе – сверчок на полу. Я ему, мол, милый, дай огоньку, свечи нужно зажечь. А он мне человеческим голосом, типа, рано тебе еще, Машенька. Этого торта нет пока в твоей жизни, но он будет обязательно. Успеешь зажечь эти свечи. И тогда сбудется сон, будет у тебя однажды на столе торт в сто свечей, и ты сама его испечешь. Учись кулинарному искусству и бойся столовских котлет с макаронами и подозрительной подливкой. Я ему: как же это ты, сверчок, говоришь человеческим голосом? И почему я должна тебе верить? Ведь я так люблю котлеты с макаронами и с подливкой, именно столовские, а не домашние. А он: я, деточка, не сверчок, я дедушка твой и пришел, чтобы сказать тебе, Машенька: не юриспруденцией единой жив человек, ему еще надо хорошо питаться приготовленной самим собой пищей. Готовь и угощай других. А я, – говорит, – мол, тогда два года назад вовсе не от инфаркта скончался, а от пищевого отравления, но меня не вскрывали ввиду преклонного возраста. Отравился я после посещения столовой номер семь, что находится на углу Краснова и Дзержинского. Вот такой сон удивительный. Цветной, кстати. Так, что я теперь вовсю готовлю и даже пеку сладости каждое воскресенье. Скоро вы убедитесь. Пальчики оближете. Вот угощайтесь. Там в термосе кофе. Только у меня всего лишь один лишний стакан. И вот еще крышечка от термоса, из нее тоже можно пить.

– Мариванна, а можно я прямо из термоса буду пить, и тогда мы избавимся от решения этой ненужной нам проблемы? – спросил находчивый адвокат Захар Глебович.

– Нет, можно лучше я? – вскричал Константин Несторович, – Я ведь... я ведь... когда-то на трубе учился играть и...

– Ну и что, причем тут, Костя, труба?

– Так ведь, согласитесь, перед началом исполнения того или иного произведения, в особенности классического, каждый музыкальный инструмент требует принятия определенного положения тела, рук, головы и так далее. Это не только традиция и даже важно не в целях достижения наиболее оптимального творческого результата, но необходимо с эргономической точки зрения, дабы предупредить появление различного рода растяжений связок и вообще в целях профилактики любых других мышечно-суставных заболеваний. В свое время я учился игре на горне, и, ссылаясь на мнение своих товарищей, даже учителей, могу сказать, что добился высоких результатов. Прекрасно справлялся с различными, даже сложными, партиями, например, подъем, тревога, отбой, вынос знамени. Но, как видите, судьба решила направить мою скромную лодку в русло юриспруденции, и здесь, как вы изволите видеть, я в данный момент и нахожусь. Что касается трубы, то это дело я всегда буду помнить, как светлое пятно моей юности, и всякий раз, когда появляется возможность, стараюсь, например, напитки употреблять соответствующим образом, минуя их временное, ненужное перемещение из общего сосуда в индивидуальный, например, стакан, и при этом физиологическом акте я, по старой привычке, принимаю позу горниста. Наливайте себе, и я скоро вам покажу эту позу.

Ловкие руки судьи Ульяновой быстро разлили кофе в стакан Захару Глебовичу и в крышечку от термоса себе, разложили салфетки, разделили на троих печенье и, наконец, остатки кофе вместе с термосом были вручены прокурору Константину Несторовичу.

– Вот смотрите. Сначала я встаю вот так – прямо, ноги вместе. Левую руку прикладываю к талии, обхватив ее боковую часть так, что спереди у меня оказываются все от первого по четвертый пальцы, а отстраненный большой палец остается вот так сзади. Локоть согнутой левой руки отводится в сторону на уровень воображаемой поперечной оси тела, как если бы ею пришлось проколоть обе почки одновременно. Затем голова запрокидывается назад, но не резко до упора, а всего лишь на 25 градусов. Термос, то есть горн, с самого начала находится в правой опущенной вдоль тела руке. Вот так бы надо... Но именно здесь начинаются проблемы, если вместо горна в вашей правой руке оказывается аналогичный продолговатый предмет, но заполненный некоторым количеством жидкости, особенно в максимальном объеме. Мы не можем в этом случае позволить себе держать данный сосуд внизу в горизонтальном положении, как это принято в случае с музыкальным инструментом, типа горн. И как бы наша душа ни сопротивлялась этому, приходится идти на поводу у физики и учитывать ее законы. Однако максимально можно добиться желаемого компромисса, если использовать возможности суставов кисти и еще согрешить, незаметно согнув руку в локтевом суставе. В таком случае при всей относительной видимости вниз опущенной руки, положение сосуда резко изменяется в сторону вертикального, и чем меньше в нем жидкости, тем менее требуется это небольшое отклонение от правил положения горниста во время игры. Только после некоторой фиксации этой позы термос плавным круговым движением подносится к губам, причем, когда поднимается рука, первые 90 градусов она это делает почти по аналогии с циркулем, центральной частью которого является пока только плечевой сустав, а далее движение руки с горном сокращается, почти не вознося его выше уровня ротовой полости. То есть на последнем этапе центральной частью воображаемого циркуля становится как бы только локтевой сустав, а плечо остается поднятым до мысленной отметки 90 градусов и зафиксированным в таком положении. Последнее не означает какого-либо перенапряжения мышц, все необходимо проделывать с легкостью и плавно. Ну а далее, к сожалению, пути того и другого процесса, то есть физиологического и творческого актов, расходятся соответствующим образом. Итак, показываю полностью, с самого начала... О, вот это кофе! Гм... Прекрасно, недурно, Мариванна, очень грамотно в смысле концентрации сахара в напитке. Приятная, щекочущая небо, сладковатая горьковатость, не слишком обжигающая температура жидкости и отнюдь не остывший безнадежно кофе. А печенье... О! Божественно, фантастика. Прямо тает на кончике языка. Это не талант, это дар божий. Поздравляю вас.

– И я, Мариванна, тоже присоединяюсь к мнению Константина Несторовича. Во, смотрите, как он удивлен – представьте, я – и вдруг с ним согласен...

– Ой, ой, согласен... да это вы просто... Ладно, ладно, молчу. Опять, скажете, комара на стене рассматривали...

– Нет уж, это вы с вашим графином на столе...

– Какой графин, какой комар, ничего не понимаю. Хватит вам, мальчики, ссориться. Мы о заседании даже не вспомнили, а перерыв кончается. Вот что, дело, конечно, запутанное, неприятное. А мне, представьте, всех их жалко. Хочется, чтобы плохие исправились, хорошие простили плохих. Иногда эти законы душат, стоят у меня в глотке. Все ими можно объяснить и доказать, но в душе я чувствую, что на каждого преступника нужно свои законы издавать, а иначе все равно это не будет справедливо на все сто.

– А давайте тогда придумаем такой укол, чтобы виновный в преступлении покинул наш с вами несовершенный и запутанный мир на пять минут всего, а потом чтобы специальные врачи его откачали и...

– Ну, вы, Захар Глебович, милостивый государь, загнули, однако. Утопленник он что ли, чтобы его откачивать-то?

– Позвольте, Костантин Несторович, довести мою мысль до конца. Если я и выражаюсь, на ваш взгляд, несколько ненаучно, то это не доказывает моего незнания, например наличия такого понятия, как реанимирование, а лишь подчеркивает мои поэтические наклонности и желание иной раз выразить свою мысль иначе, чем это принято. Так вот, Мариванна, смотрите, вот он умирает, так сказать, находится временно в состоянии клинической смерти. Боже как скучно – клиническая смерть... Да тут поэту... Ну хорошо, хорошо, клиническая смерть, оставим эту пресную медицинскую терминологию, бог с ней. О, эти какие-нибудь пять минут-четверть часа – для современной медицины пустяк, оживят. А в то же время там, вне пределов нашего физического мира нет ни стенных, ни даже простейших песочных часов. Там сам господь скажет свое слово, свершит, не торопясь, суд так справедливо, что ни один самый мелкий плюс или минус не будет оставлен без внимания. И нам, здесь поджидающим, не придется держать в тисках законов свои головы, думать и сомневаться в правильности нами же выбранных решений. Вернется этот человек, проснется, так сказать, и... Даже не знаю, каким же он вернется. Другим – да, но ведь не ангелом-же, верно? Но зато он поймет, как в нашем мире себя надо вести, и его можно отпустить с миром. Возможно, так и надо себя вести, как он и делал до этого клинического путешествия. Например, как ведет себя Вова. Это его роль, так надо. Возможно он что-то изменит в своем поведении, если ему на это укажут там. Может быть какие-то плохие, как мы считаем, поступки никуда не исчезнут, потому, что это нам они кажутся плохими, а там наверху ему спасибо скажут, попросят продолжать в том же духе. И, соответственно, наоборот – за что-то пожурят, и что-то действительно изменится, возможно даже в ту сторону, как мы этого хотели бы. То есть в последнем случае вернувшийся исправится, и это исправление совпадет с нашим общим устоявшимся представлением о морали и правилах поведения. А исправится – это точно. Ведь если человек надеется, что его не видят, и он в своих четырех стенах может как-то непристойно себя вести, ну, я имею ввиду, глупости всякие. И вдруг он узнает, что стенки-то прозрачные, на него смотрят сверху – ведь в миг изменит свои повадки. И все-таки, представим, что же там происходит с душой, отправившейся гулять из тела, пока еще реанимационная служба не добилась нужного результата, а мы, представители закона, столпились тут же рядом и ждем возвращения нашего обвиняемого и подзащитного? Возможно и у господа бога есть свои небесные книги. В них все записано, все отмечено. И вот наш виновный, например, все тот же Вова, стоит перед господом и его ангелами, окутан полупрозрачным небесным облаком, стоит понурив голову, ибо ангел, сидящий слева читает одну за другой книгу его неугодных господу деяний, а с правой стороны сидящий ждет очереди, чтобы зачитать все благие поступки.

– Но ведь это, Захар, так похоже на то, что происходит в нашем суде, только оба вы, мальчики, бескрылые и даже безусые.

– Так то оно так, Мариванна, но здесь, на этой грешной земле, мы ведь и миллионной доли не знаем того, что есть и было на самом деле, хорошего и плохого в мыслях и делах обвиняемого. Мы ведь все в общем да приблизительно. Мы мелочей не видим. А когда их миллионы, и все они учтены, то на любые поступки можно совершенно иначе было бы смотреть. Вот, например, если вернемся на небо, возьмем один из толстых томов, высоченная стопка которых возвышается с правой стороны от господа. Откроем наугад одну из перламутровых страниц этой скрижали, сделаем в воздухе круговое движение пальцем правой руки и смело направим наш перст на какую-нибудь любую строчку, испещренную рядом ровных золотистых букв, без которых были бы невозможны слова и целые предложения. Ну что же там? Может быть строка под номером 100365? Извольте. Читаем или просим ангела небесного, сидящего, скажем, по правую руку от господа, прочитать оное угодное богу деяние. И вот, что сказано в этой золотом написанной строке: «Такого-то числа, такого-то месяца, года и так далее, в такой-то час, минуту и секунду Вова, если речь идет о нашем обвиняемом, замахнулся на комара, сидящего на тыльной стороне его левой кисти, пьющего кровь, да вдруг остановился и дал-таки насекомому напиться, короче отпустил с миром.» Ну как? Мелочь? Ерунда? Возможно. Но это мы так считаем, а у господа все по-другому, каждый мелкий штрих занимает свое правильное место. Так же, как отмечается и самое казалось бы ничтожное плохое деяние в книги из той другой стопки, что по левую сторону от господа возвышается. Ну, к примеру, такого-то числа и так далее Вова не дождался появления на светофоре зеленого человечка и перешел дорогу ранее положенного времени. Казалось бы опять та же мелочь, подумаешь. Даже машины не было на горизонте. Но мелочь ли? Возможно – великое преступление, роковая ошибка, если знать нечто. Вот ведь как оно. Какие б мы законы здесь не сочиняли, а все равно у господа все иначе. А мы, глупые, еще и гордимся, что что-то понимаем и делаем якобы все правильно. Представьте, если мы глухи и находимся внутри, допустим, белого рояля, к примеру «Беккер» или, на худой конец, недорогого пианино «Красный октябрь». Так что мы видим, и что мы понимаем? Мы видим в потемках молоточки, бьющие по стальным нитям – ад сплошной да и только, и мы не понимаем смысла происходящего, ибо наше место здесь – под крышкой инструмента, и мы пока лишены способности слышать и тем более знать, зачем все это происходит. А те, сидящие в зале, они уже слышат музыку, наслаждаются ею, они видят и чувствуют по-другому, они знают нечто. Опять же комар, несмышленое, маленькое существо, этакий Сирано де Бержерак, или Буратино, если хотите. Ну, давайте вставим в его чахлую грудь душу, вложим в его маленькую головку ум, честь и совесть, допустим, нашей эпохи. И что, он перестанет пить кровь? Не знаю... Но, мне кажется, если перестанет – то сделает богу неугодное. Так какова же цель существования этого насекомого? Как реагировать на его упорные притязания? Обязательно ли он негативный герой или он герой нашего времени, достойный ордена и романа. Убивать его или нет? Мы не знаем, но мы должны быть хотя бы осторожны и попробовать попытаться представить, что где-то вне нашего мира звучит она – та самая музыка, которую мы не слышим, но, возможно, ради которой грешим и раскаиваемся, и ради которой существует этот длинноносый маленький вампир, и ради которой такому человеку, как Вова, приходится строить старушке рожи или нарушать правила уличного движения. И, заметьте, все, что я перечислил, с таким же успехом можно сказать по-другому, заменив слово «ради» словом «вопреки». Вот и вся наша юриспруденция. И если бы Вова побывал там и вернулся бы живым и здоровым, надо ли было бы тут что-то еще решать, думать, наказывать, тем более когда на наши решения влияют не только незнание и неведение, но еще и головная боль, неприятности личной жизни, усталость, несварение желудков, зуд какой-нибудь, да мало ли что еще.

– Например, несчастная любовь? – съехидничал Константин Несторович.

– Хотя бы.

– Ну и что ж нам, коллега, – продолжил прокурор, – прикажете делать, пойти на эксперимент? Вот, сейчас побегу в аптеку. А вы пока службу реанимации вызывайте. Ха-ха. А ежели вдруг материалисты были правы, и нет никакого божьего суда, и, вообще, его – господа бога нет, а лишь наука да природа, сама по себе возникшая и существующая так вот поныне? Или господь бог вообще нечто иное, чем мы с вами представляем, гадаем тысячелетиями. Так что пустое, все равно придется продолжать все так же, по-старому, как нас учили...

– Хватит, мальчики, вам спорить. Ведь это опять философия курицы с яйцом, а не спор. Вечная и, по-моему, ненужная тема. Вот что я лучше вам хочу предложить. Вы помните про конгресс? Тот, в Казани. Я вам рассказывала... Мои подруги Ильина и Пархоменко передумали ехать, а билеты-то пропадут, если...

– Если мы не согласимся поехать с вами?

– Правда, Мариванна? Вау! Вот здорово.

– В Казань! Ура

– Йес!

– Так что, вернемся в зал, закончим это дело и потом обсудим нашу поездку.

Во время антракта сегодняшнего правового спектакля подкрепили свои утомленные сердца и многие другие присутствующие в зале лица – участники и слушатели. На их лицах появилось оживление. Кажется, даже Вова получил возможность выпить кружку чаю. Почти в самом начале второго судебного акта прокурор Беляев Константин Несторович потребовал слова, чтобы помочь свидетелю реабилитировать свои показания.

– Глубокоуважаемый, господин Сундуков, буквально пара вопросов сверлят мое сознание изнутри, стремясь пронзить оболочку тела и выпорхнуть на волю, подобно желторотым остроклювым птенцам, стремящимся выбраться прочь из высиженного матерью яйца. Но зачем же давать им травмировать мое тело. Я вас выпускаю добровольно, не требуя ни визы, ни паспорта, ни обещаний. О, летите, мои милые, но оставайтесь здесь в зале, с нами, ибо в вас нуждается суд. И вот вы на свободе. Удивляетесь красоте мира? О нет, это еще не все. Там, за стенами этого здания, мир еще красивее и ярче. Там есть поля, реки, рощи, высокие дома и... и скверы, где поют подобные вам птицы, маленькие и изящные, тонкоголосые, с мягкими, вовсе не грубыми, как... как у ослов, голосами. Щебетание – вот привычные звуки наших широт. А если взоры опустить ближе к земле и окинуть ими весь сквер, о котором мы уже ни одну песню пропели, и всех его четвероногих обитателей, то, действительно, ни коня, ни зебры, ни осла, тем более кентавра – нет ничего подобного в дебрях наших скверов, а встречающиеся более мелкие существа, как представители семейства кошачьих и лающих, – о, мы знаем эти звуки, и они нас не удивляют. Согласен, есть еще так называемые двуногие. Их есть еще у нас в сквере. Это высшие существа, способные не только подражать многим животным, а в определенных ситуациях вынуждены собирать в единый сгусток всю свою энергию и, подобно ревущему дикому ослу, выплескивать ее, пытаясь привлечь внимание или, к примеру, надеясь разбудить сидящего в ближайшем отделении милиции дежурного милиционера, уставшего после трудной ночной смены. Но прочны и массивны стены старых зданий, в том числе и того, в котором находится отделение милиции, где стоит пульт, где звонит телефон и хриплые голоса потерпевших зовут о помощи, используя современные виды связи. Увы, ни ослы, ни люди не способны соперничать с телефоном. И вот, чей-то крик, зов помощи, пропадает в воздухе, летит вверх и скрывается в космическом пространстве. Однако осколки падают, и заставляют задуматься пенсионера Сундукова о богатстве фауны здешних мест, сравнивать с удивительными экземплярами живой природы иных, например южных регионов, где горные селения не представляют себе жизни без такого надежного средства передвижения и перемещения тяжелых предметов, как осел простой домашний. Но в лесах еще водятся и дикие ослы, о которых мозг нашего свидетеля просигнализировал удивлением и даже некоторым, я бы сказал, сомнением в твердости своих познаний, когда он услышал подобный этим существам издаваемый зов помощи. И если иные сомневаются в способностях прекрасного человека, достойного пенсионера воспринимать и анализировать звуки мира сего только на основании того, что его шляпа требует места для своего хранения, ибо это наиболее простой способ экономить площадь небольшого малогабаритного жилища, то бишь использовать его стены, вбивая в них металлические вещицы типа гвоздь и даже вешая такие предметы мебели, как полки, то я вынужден попросить нашего свидетеля выполнить мою просьбу. Пройдите сюда, пожалуйста... Так, уважаемый. А теперь попросим в зал солиста нашей филармонии Максима Петровича Божко, который любезно согласился помочь нам в следственном эксперименте. Здравствуйте, дорогой.

Прокурор Константин Несторович расцеловался с вошедшим в зал импозантным брюнетом, стройную фигуру которого ловко и привычно дополнял элегантный фрак и все к нему относящиеся элементы туалета, в том числе соответствующего фасона белая рубашка, белые жилет и бабочка, а также лакированные, отражающие лампы люстр, туфли. Да, а еще белый шелковый платочек в нагрудном кармане доводил до идеала весь облик маэстро. Оторвавшись от любезного прокурора, музыкант сделал поклон судье и поклонился публике. Чьи-то хлопки, чуть раздавшись, тут же растерянно смолкли. Затем гость обратился к присутствующим со следующим пояснением.

– Друзья мои! Вы видите краску на моем лице. И этот удручающий блеск разочарования в моих глазах. Увы, сегодня мы лишены удовольствия видеть и слышать инструмент рояль, ввиду отказа моей родной филармонии предоставить его этому залу на время процесса, а наличия своего рояля, даже отечественного фортепьяно, насколько мне известно, в этом здании по каким-то непонятным причинам не предусмотрено. Надеюсь, глубокоуважаемая публика, а также очаровательная наша госпожа судья, ваша честь, понимают, что любая транспортировка стационарного клавишного инструмента требует его перенастройки, что весьма проблематично и откровенно недешево, в конце концов небезопасно для самого инструмента. Поэтому, пусть простят меня присутствующие здесь, прошу внести в зал электромузыкальный инструмент типа органола, который в данном случае будет играть роль суррогата фортепьянного звучания. Однако следственный эксперимент требует моего присутствия, моей помощи здесь, а так как ваш покорный слуга без инструмента – ничто, то, хоть и говорят у нас в народе – рыба не мясо, но деваться нам нынче некуда, придется выдержать и эту неестественность звука, и губящее воздействие мертвой этой клавиатуры. Но и хирургам, увы, приходится выполнять сложнейшие операции и в поле, и в окопах, и в палатках, даже в антисанитарных условиях, а акушерам принимать роды в самолетах, поездах и даже такси. Так что я готов к вашим услугам.

– Очень, очень любезно, мой друг, что вы оказали нам эту честь. Но я хотел бы еще добавить, – продолжил Константин Несторович, обняв пианиста за плечо, – что сегодня у вас появилась уникальная возможность не только слышать игру на ро... услышать здесь в нашем зале выступление талантливого музыканта и замечательного человека Максима Петровича Божко, который, как вы знаете, является гордостью нашей областной филармонии, но и... Да, должен вам сказать, что его выступление является безвозмездной помощью нашему судебному делу. Так вот еще что. У Максима Петровича недавно появился свой собственный компакт-диск, с чем мы его и поздравляем. По окончанию нашего судебного заседания у всех присутствующих здесь появится возможность приобрести альбом прямо из рук музыканта. Не упустите, друзья мои, такого уникального шанса. Ах, да: с автографом, непременно.

Шепнув что-то пианисту и указав кивком в сторону электромузыкального инструмента, установленного в свободном уголке, Константин Несторович проводил глазами и вежливой улыбкой музыканта, направившегося к своему рабочему месту и поспешил объясниться с присутствующими.

– Итак... Продолжим. Но что это? Я снова вижу серьезные лица участников судебного процесса и, в частности, потерпевшей Людмилы нашей Григорьевны. Да вот, опять же, вопросительные глаза уважаемого свидетеля видимо не понимают пока еще сути следственного эксперимента, который вот-вот произойдет здесь в уютном нашем зале. Ну что-ж. Время подгоняет, время не ждет. Это как экспресс – остановился на минутку и снова в путь. А скажите, любезный наш свидетель, Семен Михайлович, нет ли в вашей родословной паутине по линии отца или матери, не важно, известных имен, при упоминании которых у знатока музыкальной культуры или профессионала, такого как, например, наш гость Максим Петрович, учащается ритм сердца и, иной раз даже наворачиваются слезы умиления и благодарности. Нет, меня не интересуют любые другие знаменитые имена – ни математика Лобачевского, ни физиолога Павлова, ни революционера Свердлова. Нас сегодня интересуют именно ваши музыкальные корни, ваши предки-музыканты – возможно Мусоргский, Бах или Чайковский. Хотя нет, вряд ли последний. Но Бах – вполне возможно. Не помню, кажется родился его одиннадцатый ребенок, когда появился на свет знаменитый проект гения «Ре минор» для органа. Так как, Семен Михайлович?

– Видите ли, уважаемый Семен Михайлович...

– Простите, но Семен Михайлович – это вы, а мое имя э... Константин Несторович.

– Нет, Константин Несторович, именно к самому себе, а вернее к своей глубокой памяти я и обращаюсь в данный момент. Сейчас, сейчас. Еще немного, чуточку всего. Где же это? Сусека, в которой подвал моей памяти хранит имена всех предков-знаменитостей находится... О! Здесь... Что? Неужели? Боже, какое разочарование. Увы, к глубокому сожалению, не могу подать руки своей для поцелуя находящемуся здесь в зале талантливому исполнителю-фортепьянисту, ибо не достоин мой род этого поцелуя ввиду отсутствия в нем не только имен типа Бах, но даже какого-нибудь там Хренникова или, к примеру, Соловьева-Седого в эту паутину не занесло ни ветром, ни случайностью, ни парадоксом, то есть не пленило подобно мухе, вроде той, что летает сейчас там под потолком и которая остается вне всяких паутин свободной, так сказать, птицей, ввиду хорошо организованной уборки данного помещения с периодическим протиранием всех углов, плинтусов и прочих мест от пыли, мелкого мусора, в том числе и паутины. Напротив, готов сам преклонить седую и отчасти плешивую свою голову и зафиксировать таким образом свое преклонение перед талантом того, кому дано, от того, кому не дали.

– Так, господа! «Не могу подать руки музыканту для поцелуя», то есть не достоин – такова суть и не нужно какими-либо другими обобщать, надеюсь, и без того понятную фразу нашего, извините, безродного свидетеля. Ну, уж простите мне безродного. Однако это весьма привлекательный для обвиняющей стороны, которую я представляю, факт. Ну хорошо, признаю, есть в зале скептики, которые, возможно, могут привести в пример имена таких людей, как Ломоносов Михаил Васильевич и прочих знаменитых выходцев из народа, даже музыкантов, не имеющих в крови ни капли Христовой крови, образно выражаясь. Поэтому, заранее предупреждая сомнения иных здесь присутствующих и их бесполезные комментарии, давайте возьмем некий режущий предмет, допустим, острое лезвие бритвы, даже хирургические ножницы, и движением опытной акушерки перережем сбивающие с толку так называемые генетические и генеалогические корни – бог с ними, лучше уж пробежим по основным этапам и периодам отдельно взятого вашего, Семен Михайлович, жизненного пути. И вот все эти лишенные музыкального слуха крестьяне, рабочие, пекари, лудильщики, рыбаки, вояки – ваши предки – рухнули в бездну прошлого, все также цепко держась своими паучьими руками за нити паутины и те самые корни, которые я только что отсек. А вы, как и это летающее насекомое, теперь свободны от уз. Вот она, ваша жизнь, на ваших же ладонях, не обремененная никакими генетическими обязательствами и родовыми тайнами. Отвечайте сами за себя, прошу вас. Все мы были лихи петь зычными своими голосами, требуя от усталых наших матерей еще и еще живительной белой влаги, распирающей материнские груди, но эти издаваемые звуки не были ни песнями, ни чем либо иным, относящимся к искусству. Да и колыбельные наших матерей – это была скорее успокаивающая терапия, нежели настоящее пение, то есть, то, что опять же мы называем искусством. Но были ли, господин Сундуков, в вашей юности, детстве моменты, когда вы временно становились жертвой использования взрослыми детского труда, и в связи с этим в ваших руках появлялся обычный веник, а уборка вдруг шла насмарку? Ручка веника становилась грифом балалайки, а тонкие прутья вашим воображением превращались в струны? Или, скажем, найденная в поле соломинка, как следствие вашей тяги к музыкальному искусству, вдруг превращалась в свирель или флейту. А уж пустые, казалось бы ненужные, картонные коробки из под грубоватых детских ботиночек, допустим когда вы получали их в подарок, – сам бог велел использовать их пустое бесполезное пространство, создающее резонанс звука, опять же в музыкальных целях, в качестве этакого ударного инструмента типа барабан. Так как, к примеру, это трио? Или может быть квартет? Может быть еще чего-либо, компенсирующего музыку, требовала ваша беспокойная юная душа? Завывание ветра в трубе превращалось в звуки органа. Руки чертили углем на стенах нотные строчки и затем наносились первые ноты, ну не симфоний, конечно, хотя бы первых мелодий своего собственного сочинения? Одним словом, была ли у вас в детстве тяга к музыке и отменный музыкальный слух? Мы вас слушаем.

– Глубокоуважаемый Семен Михайлович...

– А, это вы опять сам к себе обращаетесь, к своей, так сказать, памяти?

– Нет, милейший, я это вам пытаюсь дать свой ответ.

– Простите, меня все же зовут э... Константином Несторовичем.

– Очень приятно, молодой человек. Но я вот что хочу сказать. Я опять о повадках животных, но на сей раз мой рассказ унесет уважаемую публику вместе со мной в голодное детство ваших пап и мам или, скорее, их родителей, возможно ровесников вашего покорного слуги, в те времена, когда раскулаченной семье ничего не оставалось делать, как искать помощи у природы, дабы не отдать концы и не лишить возможности жадные, самые младшие в семье, клеточки детских организмов получать энергию и питательный материал, необходимый для их размножения, дающий тканям рост и силу, что осуществляется в первую очередь посредством работы желудочно-кишечного тракта, где грубые пищевые продукты перерабатываются в необходимое для усвоения жидкое и готовое для всасывания состояние. Однако в этот самый тракт, начинающийся с зубов и кончающийся органом, звучащим на латинском языке более приемлемо, чем на русском... Одну минуту, у меня записано... Вот, здесь... Так, анус. Да, правильно. Слегка стерлась моя пометка – это я еще в 70-е годы отметочку поставил себе в записную книжку, работая в библиотеке Добролюбова. Кстати, фамилия Добролюбов... Что? Ах, да. Действительно, я рассказывал вам об этом и в том числе о своей удивительной и редко встречающейся в наше время скромности и прочее. Так вот, этот самый тракт, находясь в невостребованном состоянии, частенько протестовал в наших животах холостым функционированием, будто насос, продолжающий работать, когда уже жидкость какой-либо емкости или, к примеру, воронки, уже перекачена с помощью этого технического средства, а человек, получающий зарплату за то, что должен присматривать за работой двигателя и количеством оставшейся жидкости, подлежащей удалению, ну, скажем, не слишком обременен морально-трудовыми принципами и, откровенно говоря, нарушил трудовые свои обязанности, покинул свое рабочее место и пропустил момент окончания работы, не выключив вовремя аппарат-насос, чем вызвал напрасный перерасход энергии, подверг дорогой прибор риску порчи и вызвал тот самый неприятный для окружающих звук, напоминающий холостую перистальтику желудочно-кишечного тракта в тех случаях, когда он работает, не смотря на то, что организм не получил должного количества продуктов питания, которые должны перерабатываться в нем организмом до соответствующей жидкой консистенции, чтобы в дальнейшем стенка кишечника могла всасывать самые важные компоненты, необходимые для постройки организма, то есть питания клеток тканей и способности их размножаться... Что? Какая музыка? Ах, да... Терпение, друзья мои... И вот после мною упомянутого раскулачивания, то есть изъятия властями наших запасов продуктов питания, мой покойный отец стал потихоньку от тех же властей восстанавливать традиции своих предков и отдаваться радости общения с природой и ее обитателями с помощью небольшого обреза, способного, впрочем, убить крупного зверя, мясом которого можно было бы заменить изъятые властями продукты питания – плоды собственного сельскохозяйственного труда и таким образом обеспечить рост и развитие...

Ну, хорошо. К этому мы еще вернемся. Возможно... И вот однажды я, вами вызванный свидетель, получаю от моего дорогого родителя приглашение отправиться с ним в ближайший лес, дабы поучиться искусству поиска продуктов питания в недрах созданных нашей природой лесов, предварительно меня обеспечив, ввиду детской неопытности, необходимыми правилами безопасного поведения в случае встречи один на один с каким-либо из обитателей глухих и редко посещаемых человеком районов леса. Наставления и уроки моего папаши были весьма и весьма полезны мне – вто время еще малоопытному и неначитанному ребенку. Одним из важнейших правил, к счастью усвоенных мною, а иначе ваш скромный слуга не мог бы быть основной опорой и ключевым звеном на данном процессе, было правило поведения разумного человека при встрече с неразумным и хищным, я бы сказал, опасным существом, обладающим к тому же развитой мускулатурой, массой и острыми клыками. Понятно, что ежи, белки, зайцы и птицы не требовали серьезных мер безопасности при встрече с ними. Не имея разрешения пользоваться огнестрельным оружием, даже детским, тем более, иного, чем мною упомянутый отцовский обрез на вооружении нашей семьи и не было, я вынужден был быть предельно внимательным и постоянно повторять в своей голове наиважнейшие правила поведения безоружного охотника или простого посетителя леса при встречи с опасными представителями хищной фауны. Ввиду вышеизложенного, мне пришлось акцентировать свое внимание на поисках даров леса доступных и безопасных, а также неспособных резко перемещаться, то есть убегать, в случае приближения к ним и таким образом лишать возможности воспользоваться их энергетическим потенциалом, а также витаминными свойствами, применяя в качестве продуктов питания. И вот, если я не ошибаюсь, в третьем часу после полудня мой отец оставил меня, усталого, отдыхать в тихом и спокойном, как показалось на первый взгляд, месте, а сам удалился со своим огнестрельным оружием и к своему сожалению с пустой охотничьей сумкой на плече, вероятно все еще рассчитывая на успех своей охотничьей операции, и я, таким образом, остался один на один с природой и ее дарами, покоящимися на дне сплетенной чьими-то умелыми руками моей корзины. Незаметно для себя мой детский организм просигнализировал желанием оказаться в приемлемом для оптимального расслабления положении, что я и сделал в соответствии с этими импульсами. Отказавшись от вертикального положения, я получил те самые оптимальные условия для отдыха с отключением сознания, то есть закрыл глаза и уснул. Однако сон мой был тревожным и беспокойным ввиду присутствия в нем хаотичного движения картины тех самых даров природы, которыми мне удалось наполнить корзину. Когда непонятный шорох заставил меня прервать это нейрофизиологическое состояние, я увидел себя лежащим на правом боку и хотел было в качестве эксперимента поменять позу, решив перевернуться на другой бок. Увы этой затее помешало самое настоящее происшествие. В поле своего зрения я увидел медленно передвигающуюся в мою сторону фигуру, которая явно не соответствовала моим представлениям о существах разумных, например моего возвращающегося с добычей отца или, на худой конец, случайного постороннего человека, как не соответствовала и моим знаниям о неопасных обитателях лесов мною выше перечисленных во главе с колючим животным еж. Последний является в некотором роде слегка опасным, если посещающий лес человек лишен возможности приобрести приличную обувь и вынужден надеяться на толщину и грубость кожи своих стоп, что, однако, не на сто процентов гарантирует безболезненности в случае попадания зверька под обнаженную часть стопы. К счастью для меня самого, моих родителей и близких, и, надеюсь, для вас, присутствующих здесь, главное правило, сверлящее мое сознание, не дало превратиться моим опасениям в паническую реакцию с дальнейшим, пагубным для меня, резким изменением положения тела и следующим за этим незамедлительным передвижением с нарастанием скорости в сторону, проивоположную обнаруженного в моем поле зрения крупного и лохматого существа, которого данное мое резкое движение соответственно спровоцировало бы на принятие каких-либо своих ответных агрессивных мер, как, например, прыжок в сторону движущего предмета, захват его и использование в качестве источника питания, реже, насколько я осведомлен, как сексуального объекта. Однако, выполнение соответствующих правил, не позволило мне привести выше упомянутый механизм в действие, и я остался неподвижно лежащим на том же правом боку с чуть приоткрытыми на всякий случай глазами, не смея, впрочем, даже моргать. Вскоре приблизившееся ко мне существо подтвердило мои неясные предположения и, действительно, оказалось иным, чем любой из представителей тех двух безопасных для меня групп существ, с какими также имелась теоретическая возможность столкнуться здесь в лесном пространстве. Увы, по многим признакам я вскоре даже определил породу животного, отнеся его к косолапым и плоскостопным представителям. Пол зверя, к сожалению или, может быть, к счастью, установить не удалось. Возможно это был зверь со скрытыми, ввиду наличия длинной бурой шерсти, женскими половыми признаками, то есть самка, а этим животным более присущи инстинкты материнства, чем склонность к совершению нездорового сексуального насилия над существами слабыми, тем более иной, не медвежьей породы. Однако, в отличии от нашего человеческого разделения по половым признакам, медведи и медведицы при определенных ситуациях одинаково опасны для нас людей. Так что половые различия в тот момент вовсе не влияли на степень опасности сложившейся ситуации. Итак, приблизившийся зверь, увидев меня лежащего, проявил все признаки своей животной несознательности и ошибся, приняв мою неподвижность за принадлежность к неживому или, на худой конец, растительному миру. В конце концов он все же заинтересовался наличием некоторого содержания соли в открытых участках моего тела, что животному очевидно было важно в целях предупреждения последствий возможного дисбаланса своего организма, например, такой важной его функции, как обмен веществ. Не смотря на то, что влажный, больших размеров, язык зверя забирался в очень даже чувствительные места, ощущение страха несколько парализовало мои привычные реакции, естественные у нас ребят во время забавных наших игр, когда в целях баловства, вы знаете, дети хватают друг друга за самые щекотливые, так сказать, части тела, вызывая таким образом смех и веселое настроение, что в те далекие времена компенсировало нам отсутствие компьютерных игр и прочих современных развлечений. Когда вкус соли во вкусовых рецепторах зверя снизился до минимального уровня, он, все еще не понимая животного происхождения предмета, то есть меня, решил использовать мое тело, дабы приподняться выше над уровнем земли, видимо, с целью оглядеться, например в поисках сладкого десерта, будь то ягоды или мед. Ничего сладкого на моем теле не оказалось, за исключением... Но это так, это не важно. Главное же то, что вся тяжесть зверя, который к тому же принял вертикальное положение, навалилась на мое хрупкое тело, и особенно травматическим и пагубным оказалось наступление одной из его задних конечностей на левый орган моего слуха, что в дальнейшем возможно повлияло на мои музыкальные способности. Эта история в остальном закончилась благополучно, зверь удалился, услышав где-то раздавшийся выстрел, а мой родитель вскоре вернулся, с гордостью держа в руке небольших размеров зайца, видимо еще не очень старого. Вот то, что я хотел довести до вашего сведения, отвечая на вопрос о наличии у себя музыкальных способностей.

Закончив, свидетель осмотрел углы зала и потолок беспокойным взором и, найдя, наконец, свою знакомую муху, тотчас успокоился и зафиксировал опять все свое внимание на ней.

– Итак, господа, выше изложенное компактно можно было бы сформулировать таким образом: свидетель – личность не музыкальная, не имеющая каких-либо, относящихся к музыке, гипертрофированных участков в головном мозге и соответственно так называемых островков в памяти, якобы связанных с музыкальными его впечатлениями, а, иными словами, ему медведь на ухо наступил, вот что! – торжественно подвел итог прокурор Беляев.

– Я протестую, – раздался спокойный, но твердый и решительный голос оппонента, – ибо всем известно, а особенно науке – медицинской, так сказать, ее части, что большинство органов чувств как у существ человеческой природы, так и у многих высоко развитых неразумных представителей фауны, имеет симметричное, то есть парное устройство и, в случае выключения по каким-либо причинам, одного из двух, орган, находящийся на противоположной стороне, усиливает свои как слуховые, так и музыкальные способности в такой степени, что способен компенсировать работу парного органа, и поэтому наша, то есть защиты, точка зрения остается прежней: вся эта цепочка событий – от существования в океане памяти свидетеля наличия острова, возникшего в результате любви к музыкальной поэзии, знания и хорошего музыкально-поэтического вкуса, отчего этот сгусток памяти и приобретает очертания выше упомянутого острова с таверной, девушкой, плащом и так далее до возникновения реального гвоздя и шляпы на стенах его прихожей одновременно с воображаемой девушкой из таверны, оказавшейся на кухне пятиэтажного дома, что в конечном итоге не позволяет нам на все сто процентов доверять реальности тех ощущений, что свидетель нам преподносит как очевидные и фактические – тот самый якобы услышанный извне, а не рожденный в самом себе крик помощи или пение животного – как хотите.

Не смотря на логичные доводы и протест адвоката, на лице прокурора Беляева не промелькнуло даже малейшей тени озадаченности. Наоборот, он раскованно улыбнулся и продолжил:

– Именно этого! Именно этого я и ожидал. Как раз этих самых якобы аргументов... Хотя, допускаю, в иных выражениях, с иным порядком слов, но в общем-то приблизительно таких вот по смыслу. Предвидя данную тактику моего оппонента, я и попросил заранее у суда согласия на следственный эксперимент, ради которого мы вынуждены отвлечь от важных дел, возможно творческих, нашего мастера фортепьянного искусства, гордость областной филармонии Максима Петровича Божко, который уже посматривает на циферблат своих ручных часов и, боюсь, сильно скучает, пока мы – люди нетворческие спорим между собой. Как бы мы ни воспринимали то замечание, что было только что предъявлено защитой, я все же полагаю, что один лишь печальный опыт встречи с крупным зверем и травма органа слуха, как последствие этого происшествия, не может оставаться единственной причиной немузыкальности того или иного человека, в том числе и нашего свидетеля. Возможны и иные причины, в результате которых появляется некая нетолерантность к звукам, рождающим мелодии и вообще к музыкальной культуре, и даже собственно врожденная немузыкальность. И эти люди живут как раз именно в реальном мире, реально его воспринимают, реально мыслят, реально совершают те или иные поступки, каковым является наш свидетель, вопреки обратному утверждению защиты. Итак, существуют соответствующие музыкальные тесты, на основании которых можно определить степень музыкальности и которые, ради справедливости закона, мы не должны упускать без внимания, активно их использовать в подобных нашему случаях. Теперь я отдаю бразды правления нашему маэстро и попрошу уважаемого свидетеля быть готовым и довериться Максиму нашему Петровичу, ответить на все его задания. Пожалуйста, будьте добры.

Маэстро, устроившийся на табурете за электронно-музыкальным инструментом, с некоторым презрением взглянул на пластмассовые клавиши и, прежде чем прикоснуться к ним, плавно, будто балерина, сделал некое хомутообразное движение правой кистью. Как только рука опустилась, тотчас зал наполнили электронные звуки небезызвестного шедевра под названием «Собачий вальс». Пианист при этом делал в некотором роде комическое лицо, мол, мы, серьезные музыканты, тоже умеем шутки шутить. Доиграв мелодию до конца и вызвав оживление в зале, музыкант повернулся на крутящемся стуле в пол-оборота к свидетелю и обратился со следующим вопросом:

– Скажите, любезный, ежели я назову вам трех композиторов, то решились бы вы взяться утверждать, что сие произведение возможно... Подчеркиваю, возможно, но не обязательно, принадлежит перу одного из них. Итак на ваш выбор: Иоганн Себастьян Бах, Альфред Шнитке или Серафим Туликов.

– Ни одному из вышеперечисленных основоположников классического жанра в музыке сие произведение принадлежать не может, – нисколько не задумываясь ответил свидетель, – ибо это есть самое известное не только образованной публике, но даже не получившему высшего образования нашему рабочему классу, знаменитейшее творение композитора Огинского под названием «Полонез Огинского».

– Гм, интересная точка зрения. Во всяком случае это ближе, чем к Себастьянычу, в этом я согласен с вами. Хотя мог бы быть ранний Туликов, почему бы нет. Впрочем, возвращаясь к Баху, что-то из хорошо темперированного клавира можно было бы найти похожее при желании? Нет, нет не уверен. Итак, записываем, ваш ответ и переходим к следующему тесту. Сейчас я наиграю короткую мелодию, а вы постарайтесь ее запомнить и повторить, то есть напеть. Не скрою названия произведения, это кусочек из шедевра мировой классики работы композитора Мусоргского «Полет шмеля».

– Вы, милейший, на некоторое время можете расслабить драгоценные мышцы и сухожилия ваших неутомимых конечностей, причем я имею ввиду не только те, главные две, что ближе всего находятся к головному мозгу, также, кстати, незаменимого и с переизбытком используемого в вашей творческой работе, но и те, что по понятным причинам и в связи с наличием обуви ни коим образом не прикасаются к клавишам инструмента, а аналогично автомобильной системе управления, выполняют определенные педальные функции, ибо это пауза в предложенной вами ситуации появилась в связи с тем, что я, представьте, в этом задании не нуждаюсь в помощи господина нашего уважаемого Мусоргского и без посторонней помощи могу изобразить с поразительной точностью некоторых животных, в том числе майского жука, а не только вами упомянутого шмеля. Но я думаю, что достоин более сложной задачи, как например пародирование такого замечательного животного как петух простой домашний. К сожалению, не имел возможности слышать пения дикого петуха, или, как его еще называют, лесного, но подозреваю, что последний радикальным образом не отличаются по своим голосовым данным от нашего, то есть веками жившего бок о бок с человеком.

– Иду вам на встречу, уважаемый, господин... э... Извольте, мы все ждем этой минуты наслаждения, уже, кажется, полузабытой нами, жителями большого города, пронзительности, чистоты и яркости прерывающего наши сновидения звука, ассоциирующегося с лучшими временами нашего детства, с появлением крошечной полоски света на горизонте, окрашивающего белых коней в розовые тона. Да мало ли что еще... Итак, прошу вас. Но прежде, попросим дежурного открыть окно. Вот так.

Свидетель Сундуков повернулся в сторону открытого окна, принял некую определенную позу, очевидно способствующую лучшему воспроизведению задуманного звукового эффекта, замер на секунду, как спортсмен перед стартом, затем набрал в свои дряблые легкие максимальное количество воздуха и, прокричав «ку-ка-ре-ку», дал сам петуха, то есть не совсем справился с задачей.

– Ну что ж, – несколько разочарованно вздохнув, сказал маэстро, – давайте будем до конца справедливы и попросим дежурного еще на некоторое время оставить окно открытым, дабы зафиксировать возможный переполох или хотя бы какую-либо ответную реакцию в мире домашней птицы близлежащих деревень. Прошу зал минуты абсолютного молчания... Вслушиваемся внимательно... Нет, все тихо. Воробьи не в счет. Спасибо. Итак мы убедились в том, что в данном случае музыкальные возможности нашего испытуемого никак не спровоцировали петушиную братию дать нам ожидаемый ответ, то есть птицы не убедились в том, что источник звука в той степени натурален и музыкален, что достоин хотя бы одиночного ответного пения, не говоря уж о той самой цепной реакции, когда один за другим эту короткую музыкальную фразу подхватывают и повторяют представители мужского пола всех окрестных курятников. Люди, каким-то образом знакомые с деревенской жизнью, знают переклички этих ранних певцов не понаслышке.

К великому торжеству прокурора прочие тесты, такие как исполнение с аккомпанементом и без песен «Сурок», «Сулико», «Дима, помаши рукой маме», а также известной композиции Давида Тухманова «Из Вагантов» опять доказывали, что во время той самой встречи свидетеля Сундукова с медведем, очевидно когда-то в начале 30-х годов прошлого века, каким-то образом было повреждено не только левое, но также правое, то есть самое главное ухо. Видимо почва под придавленной медвежьей тяжестью головой была не слишком мягкой и ровной, или в тот момент барабанную перепонку протаранила какая-нибудь острая веточка или сучок. Не смотря на радость прокурора, неудачный результат тестирования озадачил нашего свидетеля и, кажется, даже весьма огорчил.

Кстати, во время попытки исполнения песни «Из Вагантов» произошло некое движение в зале. Дежурная прошла к адвокату Захару Глебовичу и нашептала ему нечто, что заставило его вздрогнуть и покраснеть. Лицо его стало серьезным. Он тут же написал записку и передал ее судье Марье Ивановне Ульяновой, которая, прочитав текст, утвердительно кивнула адвокату. А после окончания тестирования свидетеля еще несколько заключительных слов сказал напоследок прокурор:

– Так вот, друзья мои, я считаю и надеюсь, что в этом убедились и вы, все здесь присутствующие, что причин не доверять показаниям свидетеля Сундукова не существует, и это так же абсолютно доказано, как абсолютно отсутствие у него музыкального слуха. Хотя допускаю, что способности различать звуки, издаваемые различными животными у нашего свидетеля имеются. Но эти способности имеют научные корни и даже наоборот подчеркивают склонность нашего свидетеля к серьезным и конкретным увлечениям, далеким от художественных и, в особенности, музыкально-поэтических, где, согласен, нередко действительность и вымысел, фантазии авторов переплетаются и вызывают некоторые сомнения в достоверности. Но этот человек – Семен Михайлович Сундуков – стоит твердо на земле и показаниям его мы можем на сто процентов доверять. И это, в свою очередь, выбивает тот самый главный камень из основания пирамиды доводов и предположений, построенных защитой обвиняемого, о наличие в океане памяти свидетеля так называемого музыкально-поэтического островка и все, исходящее из этого. Иными словами, тот нечеловеческий вопль жертвы маньяка, прозвучал именно в реально существующем мире, а не был плодом воображения якобы излишне впечатлительного от своей музыкальности свидетеля, живущего будто бы отчасти в своем внутри построенном сказочно-музыкальном мире. Считаю, что с доказательством вины Царькова Владимира Евгеньевича на основании показаний потерпевшей и свидетеля, кажется, все. Мы этот вопрос решили.

– Нет, не все! – раздался властный протест. Это прогремел голос адвоката Цветкова.

– Как это, не все, ведь музыкальные тесты доказывают... Подтвердите, Максим Петрович.

– Вы совершенно правы, Константин Несторович. Нет слуха и вообще ни малейшей тяги к музыкально-поэтическому творчеству. – поддержал прокурора маэстро.

Но вновь прозвучал голос адвоката:

– Вопрос не решен окончательно, ибо не все свидетели опрошены. Я только что получил разрешение от Марь... от ее чести председателя нашего сегодняшнего судебного заседания судьи Ульяновой Марьи Ивановны пригласить в зал и заслушать еще одного свидетеля.

Прежде, чем открылись двери, чтобы впустить непредвиденного нового участника процесса, зал успел ахнуть от этого неожиданного поворота событий. Ведь казалось, все уже доказано. Появление нового лица в судебном процессе обещало еще больший накал страстей и снова как бы отбрасывало достигнутое куда-то в обратном направлении, ближе к точке отсчета. Вошедший был в рабочей форме, а именно во фраке и белых панталонах, заправленных в высокие блестящие сапоги. Волосы свидетеля тоже блестели и были черны, будто начищены заодно с сапогами, а возможно намазаны каким-то специальным маслом. Вряд ли коровьим. Все-таки мы современные люди, и наши парфюмерные магазины не так пусты, как раньше. Усы свидетеля, однако, были чуть рыжеваты, но закручены не хуже, чем у Сальвадора Дали, хотя и не такие уж чересчур длинные. Итак, стройный и не старше сорока лет этот человек с неким шармом, будто актер театра или артист цирка, появился в зале судебных заседаний. Собственно он и был артистом цирка, причем не каким-нибудь там клоуном или жонглером, а самым настоящим укротителем хищных зверей. Последнее доказывало также наличие в его правой руке длинного хлыста. Левая конечность тоже не болталась без дела – длинные и тонкие пальцы с розовыми ногтями сжимали пару белоснежных перчаток. На лице Марьи Ивановны, когда она увидела хлыст, тотчас появилась тень нерешительности. Она быстро заглянула в какие-то бумаги и тотчас остановила вошедшего свидетеля на полпути:

– Простите, не могли бы вы дать описание данному предмету – тому, что вы принесли с собой. Можно ли его по какой-либо классификации отнести к холодному оружию? А то с этим нельзя сюда...

– О, не беспокойтесь, и прошу прощения – прямо из клетки сюда, даже переодеться не имел никакой возможности.

При этих словах Вова насторожился. С тревогой в глазах он стал оглядывать решетку своей клетки и метать взгляды на укротителя с его орудием труда.

– Готовим, знаете, новый номер с тиграми ко дню милиции. Я в нем буду как бы работником ГАИ, регулировщиком движения, а тигры будут ходить и выполнять правила дорожного движения, останавливаясь у светофора и повинуясь знакам регулировщика. Мы вообще задумали переделать ручку этого хлыста на полосатую палочку регулировщика, но только полоски будут не черно-белыми, а похожими по цвету на шкуру тигра. Не правда ли, оригинально? А пока вот временно этим, обычным хлыстиком пользуюсь. Можно оставить вот здесь... Ой, ужас! Тут ведь милиция и как всегда не дремлет, а я-то по неосторожности такую тайну раскрыл. Я прошу вас, молодой человек... Вы поняли? Ради бога, пощадите, не разгласите коллегам. Такой сюрприз готовим...

Найдя подходящее место у колонны и аккуратно, чтобы не упал, прислонив к ней хлыст, укротитель добрался-таки до предназначенного свидетелям места. Затем он профессионально поклонился залу – левой и правое его половинам, отдельно судье, адвокату, кивнул прокурору, выпил из графина водички и, промокнув белой перчаткой влажные губы, наконец, произнес:

– К вашим услугам.

Покончив со всеми необходимыми формальностями, судья, наконец, дала возможность адвокату опросить свидетеля, который представился работником цирка Власовым Леопольдом Тимофеевичем. Адвокат Захар Глебович с энтузиазмом соскочил со своего места и тотчас приступил к делу:

– Итак, мы только что побывали в филармонии, а теперь у нас появилась уникальная возможность посетить наш знаменитый областной цирк, не отходя, так сказать, от кассы. Хе-хе. Это, естественно, легкая ироническая шутка, ибо импровизации такого рода благоприятно воздействуют в ситуациях, когда перед нами, уставшими путниками, появляется свет в конце тоннеля, и, казалось бы, достаточно сделать один шаг, но... вдруг зажигается красный свет или перед нами неожиданно встает строгая фигура регулировщика, которая, подняв свой полосатый жезл, останавливает все наши надежды пробиться тотчас, сию минуту к свету, к теплу, к спокойствию. В таких ситуациях нельзя падать духом, и юмор, к счастью, нас поддерживает в этом. Но, в действительности, наш зал, если и можно назвать туннелем, то только в поэтическом сравнении, и здесь, кроме этих ламп, свисающих с потолка, мы не видим никаких иных электроосветительных предметов, предусматривающих в своей конструкции наличия ламп трех оттенков и цветов, чем можно было бы компенсировать отсутствие классического светового прибора – неотъемлемой и незаменимой части всей электронно-световой системы улиц больших городов, в том числе и нашего областного центра, то есть, я имею ввиду так называемый светофор, в частности, его красный свет, появляющийся, как правило, сверху над двумя остальными – желтым и зеленым. Итак, нас не остановил светофор, но зато, в этом зале появился он – регулировщик, который, как мы только что успели удостовериться, пришел, чтобы заменить отсутствие красного света своим телом, своим жезлом, пока еще не слишком напоминающим знакомый всем автомобилистам полосатый предмет, но даже в таком виде, в руках этого человека, он останавливает наши наивные надежды и поиски легкой сомнительной правды, и как бы заявляет: это еще не конец, это еще не та самая истинная правда, которой мы добиваемся. Извольте остановиться и пропустить тех, у кого тоже есть право. Однако, оставим пока все наши представления о работе уважаемых коллег из областной милиции, в частности тех, кто, увы, должен бы получать за вредность молоко, однако почему-то не получает и ради нашей безопасности – всех нас пеших и находящихся в средствах передвижения, вынужден часами вдыхать газы, исходящие из выхлопных труб автомобилей и прочих средств передвижения с двигателями внутреннего сгорания. О, если бы по нашим мостовым по-прежнему курсировали экипажи. Но, увы, улицы городов уже много десятилетий выглядят и пахнут иначе. Оставим на минутку эту тему, ибо есть у нас не менее опасные профессии, также важные и необходимые людям, например, уставшим от серьезных проблем и нагрузок рабочих будней, ищущих возможностей для совместного с подрастающим поколением времяпровождения в свободные от работы и учебы дни. Я, кстати, не имею ввиду театр или оперу ибо мы говорим об опасных профессиях. Да, это очень важные храмы искусств. Но дети... Что с ними поделаешь. Они хотят зрелищ, демонстрации силы и ловкости. Смелости, наконец. То округлое здание на площади Революции манит. Это чувство передается даже взрослым. И вот, рабочая неделя позади, детские и взрослые руки, чуть влажные от предвкушения грандиозного праздника, сжимают драгоценные билеты. Очередь медленно движется к заветной цели. Наконец напряжение в мышцах падает, как только усталые спины получают опору от своих законных мест в зале, а ноги расслабляются. Еще некоторое время шум, движение в зале. Но вот что-то происходит со светом, там внизу все освещается еще ярче и сильнее, а все остальное погружается во мрак. И лишь опоздавшие наступают нам на обувь, торопятся, скорее, скорее. Звучит Дунаевский. До боли знакомые звуки. Ну наконец-то – начинается представление. Нет, не волнуйтесь, мое вступление не затянется, ибо нас интересуют только номера самые зрелищные – с тиграми и львами, которые, мы уверены, сейчас, в данный момент не задействованы в работе, лежат, отдыхают, ибо никто не возьмется их потревожить кроме... Да, этот человек, представитель героической профессии здесь, рядом с нами и хочет нам помочь, ибо в тот самый день, когда тишину темного сквера нарушил чей-то пронзительный крик, он оказался там, в чаще березок, недалеко от озадаченного странным воплем нашего свидетеля господина Сундукова. О, да. Я готов, как адвокат, признать преувеличенными свои первоначальные подозрения насчет излишней поэтическо-музыкальной впечатлительности первого нашего свидетеля и склонности его воспринимать мир через призму иллюзий и переживаний, оставшихся в прошлом, на островках его впечатлительной памяти.

После этой произнесенной фразы раздались два-три хлопка, принадлежащие ладоням обвинительной стороны. Судья строгим взглядом остановила несерьезное и поспешное это выражение торжества прокурора. Слегка вздрогнув и остановившись буквально на долю секунды, адвокат продолжил свое выступление:

– Да, еще раз повторяю, господин Сундуков действительно не ошибся, услышав странный вопль, исходящий из чащи сквера. Новый наш участник заседания, только что прибывший свидетель Власов, готов подтвердить, что источник звука родился в нашем реальном мире, ибо был услышан им также.

– Должны ли мы понимать, – встрянул без разрешения прокурор, – что данное вами заявление... То есть, что вы, то есть защита, признали поражение в нашем поединке с выяснением обстоятельств происшедшего, подтвердив, в частности, что нечеловеческий крик потерпевшей имел место и это автоматически подтверждает всю глубину и силу той стрессовой ситуации, что в свою очередь доказывает наличие преступления со стороны обвиняемого, сидящего по ту сторону решетки, сломать которую защите не удалось. Так что оказаться с обвиняемым по ту сторону увы... Возможно, укротителю это было бы... Нет, простите, воздержусь от шутки. Не та ситуация.

– А вы, уважаемый коллега, попробуйте сами расспросить поподробней нашего нового свидетеля и, возможно, что-то новое и интересное для следствия выяснится. Я готов вам предоставить эту возможность, хотя мог бы сам...

– Извольте. Я с радостью. И если суд разрешает...

Марья Ивановна легким кивком головы дала добро и прокурор приступил к допросу свидетеля.

– Итак, уважаемый Леопольд Тимофеевич, спаситель наш. Замечательно, что вы появились здесь у нас, в самый, так сказать, горячий момент и, как я полагаю, готовы рассказать о том дне, который был счастливым днем для героя романа известного писателя Даниеля Дефо, бородатого Робинзона нашего Крузо, но, увы, не для этой потерпевшей, ибо сидящего за решеткой она никогда не назовет своим другом и не даст ему имени Пятница, а если и назовет так, то, вопреки нашим литературным ассоциациям, навсегда привьет этому имени негативное значение, наперчив горечью своих переживаний и оросив солью нескончаемых женских слез. И ни капли иного вкуса, ни сладости, ни привкуса пресной дождевой воды. Однако, в ту пятницу вовсе не моросило, наоборот скупые лучи солнца одним грели мудрые безволосые головы, другим, увы, мутили рассудок. А вот вы, уважаемый господин Власов, тоже, как мы изволили узнать, не равнодушны, оказывается, к этим последним теплым дням и солнечным лучам того самого бабьего лета, о котором в недалекие шестидесятые модно было петь и складывать стихи. А у иных с годами лучшие и любимые песни, по мнению моего коллеги, оставляли в памяти светлые воспоминания, целые острова песен и слов... О да, конечно, речь уже не идет о нашем уважаемом господине Сундукове. Этот вопрос исчерпан. Итак, вы, словно Евгений Онегин, любивший с детства прогуливаться по летнему саду, шли по аллеям нашего сквера, не торопясь, радуясь своему одиночеству и тем самым теплым желтоватым лучам главного светила нашей звездной системы. И вы радовались этой минутке отдыха на природе, устав, что естественно и понятно, от сотен сверлящих вас глаз зрителей, их восторгов и аплодисментов.

– Насчет «прогуливался в одиночестве» как бы не совсем правильно.

– О, прошу прощения, естественно. Конечно, верная супруга или невеста. О да, это мы понимаем.

– Видите ли, насчет невесты или супруги – тоже как бы...

– Ну да, что же тут удивительного. Товарищ по работе, сосед... Разговоры о политике, о новых марках автомобилей и последних достижениях наших спортсменов.

– Тут, простите, несколько о другом, не то чтобы товарищ...

– А, понял. Очень близкий друг. Нет, это мы тоже допускаем. Более пикантные отношения. Это нормально, не наказуемо более. Марья Ивановна не даст соврать, не существует уже такой статьи...

– Простите, я не совсем вас... И вообще тут не о человеке речь...

– Ах, как же это я сразу... Прошу прощения, что это я вдруг... Ну да, действительно, друг человека. О, нам господин Сундуков буквально только что прекрасно описал всю ситуацию. Необходимо выводить, прогуливать и, добавлю от себя, вообще пытаться обучать командам, лапу подавать, бегать за брошенным предметом, например, продолговатым куском дерева, который подбирается специально по размерам пасти животного. А некоторые даже газету носят в зубах, пока идут с хозяином от киоска к дому. Да, действительно...

– Должен извиниться, но я не об этих самых...

– Не об...? Конечно, конечно. Ведь если взять тех же тигров, которые так дороги нашему свидетелю, ибо являются неотъемлемой частью его нелегких рабочих будней, то кто же ближе по родству с этими полосатыми красавцами – уж, наверно, не те что будят соседей своим лаем, особенно если в небе полнолуние, и сквозь незадернутые шторы просматривается желтый светящийся диск, вызывающий, впрочем, необъяснимые реакции иной раз и у нашего двуногого собрата, особенно если он неравнодушен к какому-либо иному лицу, как правило, представителю противоположного пола? Или все ж таки речь, согласимся, тут идет о явных родственниках этих африканских или азиатских животных, которые хоть и не такие огромные и, в определенные моменты, не такие свирепые, а даже, наоборот, любящие ласку и, скорее, мурлычащие, чем рычащие, но однако же явно похожие на своих собратьев – оставшихся в своем развитии в таком виде, как, возможно, миллион лет назад. Так, значит, вы прогуливались с вашим ласковым и пушистым...

– Если вы насчет котов, то я бы сказал, что это тоже не совсем...

– Простите, но тогда я решительно затрудняюсь... То есть, понял ли я правильно, что у вас, как у профессионального укротителя зверей, в доме проживает более экзотический представитель фауны, чем стандартные лающие и мяукающие... Однако, любопытно узнать...

– У меня, видите ли, дома есть только хомячки, других нет. Двое их – мальчик и девочка. В разных клетках живут, чтобы не очень-то размножались, а то, знаете, некому потом доверить, отдать в хорошие руки.

– Гм, ну что ж, вот и прояснилось. То есть вы в ту злополучную пятницу прогуливались со своими домашними питомцами и... Однако как, с ошейниками и на поводке, что ли? Ну что ж, допускаем, но как-то, однако, странно...

– Нет, что вы, какие там ошейники, я их даже из клетки редко выпускаю, только когда опилки сменить надо, перекладываю в коробку из под туфлей. А на улицу – нет. Опилки я, кстати, на работе беру, у нас этого – завались.

– Тогда, я снова в тупике. Вы прогуливались, не один, но с кем, простите, если не с хомячками?

– Видите ли, это как бы связано с работой, но мне не удобно об этом...

– Что?! То есть, правильно ли я понял, что вы брали на прогулку... э-э-э... как бы тигра... Но ведь это, простите, небезопасно и вообще...

– Ну, что вы, речь идет не тиграх. Но мне, право, не хотелось бы предавать огласке, ибо моя репутация и имидж могут несколько пострадать. Обязательно продолжать?

– Ну, милейший, посудите сами, – несколько растерявшись продолжил прокурор. – Ведь вы же свидетель, и вам положено...

– Видите ли, не секрет, что многие представляют нашу профессию этакой элитной, высокооплачиваемой – ах, работа в цирке, поездки за рубеж, доллары с фунтами и даже стерлингами. А тут концы с концами не сводишь. Приходится подрабатывать, чем можно. На тиграх и львах далеко не уедешь. Вот ведь какая ситуация.

– Ну, так что же, продолжайте. Я, надеюсь, присутствующие здесь вникнут в ситуацию и ни в коем случае не предадут огласки возможные пикантные детали, которые могут каким-то образом повлиять на репутацию нашего свидетеля у зрителей. Но, я думаю, ваши опасения напрасны. Здесь, в этом зале, сидят взрослые, серьезные люди. Нас интересует исход данного процесса, а не аспекты вашей цирковой деятельности. А если мы и коснемся их, то только в той степени, чтобы пролить свет на произошедшее в тот злополучный день. Ну, хорошо, опустим то, что вас так тревожит. Пока. Допустим, вот вы идете по скверу. Теплые лучи, исходящие с неба, настолько прямы, что кажется, будто они образуют струны между вами и светилом – этакая лира. Ваши черные волосы блестят от их прикосновения. Но мы пока решили не опускать глаза ниже, чтобы, не дай бог увидеть то существо, имя которого, как мы знаем, не тигр и не кошка, не собака и не хомячок. В этом мы уверены. Но сонм возможных животных или птиц нескончаем, скажете вы, здесь сидящие, и это подтвердит наш главный консультант – свидетель Сундуков. Однако, мы дали слово пока не касаться этой темы, если ход нашего следствия не заставит пойти на этот шаг – отказаться от нашего обещания. Итак, лучи солнца прикасались также к нему – существу, о котором пока наш свидетель получил разрешение не сообщать суду. И вот, прогуливаясь, вы вдруг слышите за чащей сквера крик, пронзительный, полный страха и отчаяния. Пожалуйста, продолжайте. Опишите, ведь так это было?

– Должен несколько подкорректировать ваше предположение, поскольку слово «за чащей» здесь явно лишние. Крик, видите ли, родился на моих глазах, рядом со мной.

– Что? О боже! Поняли ли мы вас правильно? Вы все видели, были свидетелем непосредственным, то есть, возможно, оставались малоразличимым в тени кустов и деревьев. Ну что ж, это меняет дело. Это важное свидетельство, укрепляющее позиции обвиняемой стороны. Итак, продолжим. Вот вы видите эту сцену, описанную потерпевшей и слышите этот душераздирающий крик, напоминающий, по словам эрудита Сундукова, брачный зов такого экзотического животного, как осел дикий или, на худой конец, домашний, но исходящий из уст потерпевшей нашей госпожи Сидоровой Людмилы Григорьевны.

– Дело в том, что звук, раздавшийся в тот момент, или вопль, как бы не совсем ей принадлежал, а правильнее – вообще к ней не имел никакого отношения, так как никакой Людмилы Григорьевны я не видел рядом, но отчетливо помню и знаю, из чьих уст вопль раздался.

– Ах, вот как? Печально... То есть, еще один неожиданный поворот, так сказать. Вы, как я предполагаю, вздрогнули и ваш спутник, возможно, встрепенулся.

– Да я привык уже к таким воплям, а спутник... Что ему, ежели он сам как бы... ну, является источником... Надеюсь, вы понимаете?

– Признаться, было бы нечестно с моей стороны утверждать, что данный расклад событий и фактов каким-либо образом проливает свет и, в частности, позволяет сделать выводы из того, что мы имели честь только что услышать из ваших уст. Но, простите, в данной ситуации суд вынужден все-таки прояснить вопрос с вашим спутником, будь он человеческой природы или представителем фауны, а возможно и какое-нибудь техническое средство, что вы изволили образно назвать спутником, вас сопровождавшим во время прогулки. Ну что ж, придется полюбопытствовать, что же это за прибор такой, способный издавать мощный звук и который по образу и подобию ваш коллега господин Сундуков изволил сравнить с воплем дикого осла.

– Дело в том, что это... это действительно был... осел, и именно с этим животным я и прогуливался по скверу.

После «осла» зал воскликнул «ах», а Константин Несторович, прежде чем продолжить, вынужден отойти к своему столу и выпить стакан воды, которая уже перестала быть прохладной и была паршивой на вкус. На коллегу защитника он старался не смотреть, чтобы не видеть возможного выражения лица, но догадывался, как оно выглядит. Хотя все же мельком попробовал взглянуть на адвоката, но только сквозь воду и стеклянное дно стакана, дабы увидеть его в таком вот переломленном виде, но стакан был старым, граненным, и прокурор увидел только какую-то мозаику, даже будто бы красивую из-за сверкающих ламп, хотя и не пойми что. К сожалению, никакого нормального желаемого уродства, как в кривом зеркале, не получилось. Наконец к прокурору все-таки вернулась способность говорить.

– Однако. Да-с. Впрочем, надо бы уточнить. То есть, если мы верно поняли, вы прогуливались по скверу не с тигром, не с хомячком, а с собственно ослом. И что, это был дикий или домашний осел, позвольте полюбопытствовать. И вообще, в наших краях... ослы... Это ведь, я не знаю... Ах да, конечно, цирк. Я правильно понял?

– Да, ваша честь. Вынужден признаться в том, что в целях сведения концов с концами в свободное время беру дополнительную работу, прогуливаю осла. Хотя, должен подчеркнуть, что никакого отношения к моему номеру с тиграми это животное не имеет, а работает с клоуном Нечипоренко. Но, видите ли, в данный момент он с внуком должен сидеть и не имеет возможности выводить животное на прогулку. Вот я и согласился. И не от хорошей жизни, понимаете ли. Стыдно, лицо прикрываю воротником, чтобы люди не узнали. А что касается самого животного, то это бывший дикий осел, пойманный служащими войск четыре года назад где-то в горных лесах Кабардино-Балкарии и, пройдя различные этапы, попавший в наш областной цирк. Но это длинная история. Теперь осел, естественно, ручной, позабывший все виды агрессии. Однако с криком его ничего поделать мы не можем. Кричит, как зарезанный. Ему бы ослиху...

Вдруг в зале раздался некий шум и движение. Это поднялся со своего места первый свидетель – Семен Михайлович Сундуков:

– Вы слышали, господа? Дикий осел! А что я говорил, ваш покорный слуга? Ведь мы чуть не остались без подтверждения моей теории, а это все равно, что умереть и не узнать, кого рожает твоя супруга. Уважаемый, вы продлили мне, старику, жизнь, как минимум, на двадцать лет. Нет, не зря существует в мире моя скромная эрудиция. Кому-то это должно было принести пользу. О, знал ли я тогда, в тот зимний вечер 1977 года, когда переходил от лошадей диких и домашних к теме «ослы домашние и дикие», читая запоем все, что мне попадалось под руки. О, я помню этот сыроватый запах страниц старой советской энциклопедии и всех тех брошюр, которые я по-нескольку раз перечитывал, сидя в холодном читальном зале библиотеке имени Добролюбова. Кстати... Хотя нет, я не об этом. И потом эти звуковые приложения на гибких пластинках со звуками различных животных, это я все помню, прослушивал целыми днями. Круг, как говорится, замкнулся, господа ибо...

– Простите, уважаемый свидетель, – остановила вовремя старика Марья Ивановна, – все это чрезвычайно важно и интересно, но вынуждена вас прервать, так как необходимо продолжить судебное разбирательство...

– Да, почтеннейшая, я в вашей власти. Скажу только одно и совсем вкратце. Не смотря на то, что мы ведем речь о тружениках южных наших провинций, а также диких их собратьях – так называемых ослах домашних и, соответственно, диких, и в частности о способности этих удивительных животных, не смотря на свой небольшой, по сравнению с лошадью, даже зеброй, рост, издавать звуковые сигналы, сравнимые только со звуками неживой природы, как например, гудок или, как его еще называют, свисток паровоза, который помнят люди моего поколения, а современная молодежь только понаслышке или также благодаря наличию телевидения и кино, которые, к счастью, дают им все же представление о временах навсегда уже ушедших, к великому сожалению их родителей и дедушек с бабушками, хотя многое в технических средствах, в частности средствах передвижения, осталось приблизительно на прежнем уровне, лишь в какой-то степени модернизировано, как например плавучие средства, издающие и поныне гудок весьма громкий, с чем мы также можем сравнить поведение ослов, в частности способность их издавать не менее значительные по своему уровню и количеству децибелов, звуковые эффекты, но все же, хотел бы привлечь ваше внимание на то, что любимой моей темой, должен вам признаться, был и остается зверь хорек, его повадки, образ жизни, принципы размножения и так далее, и если суду понадобятся мои познания по этому важному вопросу, то я к вашим услугам, причем не только в рамках данного процесса, но и, при необходимости, в других судебных разбирательствах готов на себя взять почетную обязанность выступить как консультант-знаток всех аспектов, связанных с поведением одного из самых интереснейших и загадочных обитателей лесных чащ нашей необъятной родины – хорька, ибо...

– Спасибо уважаемому свидетелю, – успела Марья Ивановна воспользоваться легкой старческой одышкой свидетеля Сундукова и не дала довести его мысль до точки, – мы непременно воспользуемся вашими бесценными знаниями. Увы, существует регламент, и мы должны закончить наше дело. Есть ли у защиты какие-либо вопросы к укро... к свидетелю Власову?

– Разрешите только расставить точки над и, – бодро вскочил с места адвокат Цветков. – В действительности особой заботы по поводу опроса данного свидетеля у защиты, как вы понимаете, нет, ибо интересующие нас вопросы всплыли на поверхность благодаря усилиям моего коллеги, впрочем вопреки его собственным ожиданиям. То, что всплыло – это словно рыба, лишенная жизни неким браконьером, в тайне от рыбнадзора бросившего динамит в озеро, и таким динамитом в нашем с вами процессе действительно стал факт существования у нас в городе животного под названием осел дикий, ныне не только прирученного, но и обученного, как мы знаем, нашим уважаемым клоуном Нечипоренко, который, к слову сказать, буквально недавно был награжден памятной медалью за успехи в творческой, в частности цирковой деятельности. Но мое личное мнение – этот человек заслуживает больше. Увы, это не входит в сферу моих возможностей, иначе я лично был бы готов также и нашему уважаемому свидетелю господину Власову, бесстрашному творческому работнику, зарабатывающему свой хлеб не в кабинетах, а так сказать, на фронте культуры, в самом опасном из всех ее участков, дать звание народного артиста России и собственноручно приколоть к его груди соответствующий нагрудный знак, подтверждающий данный, присвоенный ему, титул, за то важное сведение, которое, еще раз скажу, сыграло роль динамита и заставило всплыть эту мелкую рыбешку, имя которой сомнение и фальшь. Увы и ах, такими полномочиями, как министр культуры или президент, ваш покорный слуга не наделен, но мы надеемся, что об успехах нашего цирка узнают соответствующие органы высших инстанций культуры и примут необходимые меры, не позволяющие предать забвению деятелей культуры такого масштаба, как наш бесстрашный, но скромный слуга циркового искусства – Власов Леопольд Тимофеевич, не постеснявшийся, к слову сказать, помочь своему коллеге клоуну Нечипоренко, тоже заслуженному человеку, в уходе за животным простым, менее агрессивным и экзотическим, хотя и бывшим диким – ослом, у которого, как я только что выяснил, есть, оказывается, имя. А зовут этого, тоже своего рода героя – осел Петрович. Это, прошу учесть, собственно имя, а не отчество, как может показаться на первый взгляд. Этим животные от нас, людей, и отличаются, что в выборе имен нет таких сжатых границ, правил и традиций, в том числе религиозных, как в нашем человеческом обществе, и если бы ослу дали имя, ну, скажем, Родриго, Дан Чун Иль или вообще прозвали бы чем-то нелепым – Шайбой, Чемоданом, даже Электрокардиограммой, наконец, то у властей к этому выбору не появилось бы никаких претензий, в отличие от нас с вами, имеющих паспорта, свидетельства о рождении, крещении и так далее. Хотя казусы встречаются и в нашем сознательном и бюрократическом человеческом обществе, я имею ввиду весьма и весьма странные имена и фамилии типа Добрый Вечер и так далее. Ну так вот, вывод напрашивается такой, что страдания потерпевшей перестают быть в нашем юридическом понимании страданиями как таковыми, ибо пресловутый вопль, крик помощи, как угодно, не имел место в данном случае. Не было его. Не было, как образно можно было бы сказать, симптома опасности заболевания или приступа, а точнее был симптом, но не имел отношения, к данному случаю, к данному больному, а связан был с другим субъектом, из другой палаты. А если быть еще более точным, то с другим субъектом из соседней клиники – ветеринарной, возможно находящейся тут же рядом, отделенной плохо изолирующей звуки стеной. Да, мы, как врачи или дежурные медсестры, сидящие в отдалении, могли поначалу и ошибиться, вбежать так сказать в другую палату – нашего отделения, погрешить на своего пациента, но такие недоразумения, хоть и опасны, в короткий срок проясняются, и все встает на свои места. Благодарю вас.

– А теперь, – оторвавшись от каких-то бумаг, подняла голову и произнесла судья Марья Ивановна, – думаю, мы смело можем двигаться дальше. Но, прежде, чем выслушать обвиняемого, необходимо решить вопрос о том, насколько достоверны показания потерпевшей, учитывая неожиданные факты и показания, полученные от свидетеля Власова.

– Позвольте мне как адвокату обвиняемого задать парочку дополнительных вопросов потерпевшей? – снова вскочил со своего места и попросил слова еще не остывший Цветков.

Судья подумала и все же вызвала старушку. Захар Глебович тотчас приступил к делу.

– Предвижу все, вас оскорбит мое..., нет, не Пушкин со своим разочарованным героем Онегиным, не надейтесь. Мое... – я имею ввиду неожиданное решение вернуться, так сказать, на наш ринг. О нет, это не стадион, не фронт боевых сражений, не спорт и не война. У нас с вами иная роль, не требующая ни боевых доспехов, ни спортивной формы, ни каких-то особых физических достоинств и вообще какого-либо применения силы. И если в первом случае боец выходит на поле сражения против другого бойца, а во втором – спортсмен против другого спортсмена, с одной и той же целью – во что бы то ни стало победить соперника, то на нашем поле брани нет тех двух одной категории субъектов, оказавшихся лицом к лицу с одной и той же целью, стоящих друг перед другом в одинаковых позах, поглощенных лишь единой мыслью о победе – каждый о своей. А что у нас здесь? Представьте, что посреди арены друг перед другом встали бы, допустим, шахматист и метатель молота. В спорте это невозможно, а у нас – только так. И какая уж тут победа, когда есть более важные... Что? Кто-то сказал «Москвич» или «Волга»? А может быть мне почудилось, что эти две легкомысленные птички слетели с уст нашего уважаемого обвинителя? Ничего, ничего, мы так устали, что юмор не повредит, только взбодрит. Улыбнемся этой, надеюсь, безобидной шутке прокурора. Так вот, я как раз не о той победе, тем более не об автомобиле «Победа», ибо, по крайней мере, с нашей, судебной, стороны происходящее на этом ковре выше всяческих там примитивных представлений о так называемой победе, путь к которой связан с такими низкими понятиями как «любой ценой», «обманом», «хитростью» или, скажем, с помощью анаболических гормонов и так далее. Наше с вами противостояние на другом уровне. Хотя существуют и здесь свои анаболические гормоны. Нет, они не продаются ни в аптеках, ни на черном рынке, и не могут иметь вид таблеток или ампул, ибо они существуют в других, более неопределенных и, я бы сказал, изощренных и опасных формах – это ложь, вымысел, бред, подтасовка и тому подобное. Единственными антидопингами в этой ситуации могут послужить правда, факт, неопровержимое доказательство и так далее. А они могут быть запрятаны очень и очень глубоко, имея свои корни, например, в далеком прошлом, в детстве. Так вот, уважаемая Людмила Григорьевна, согласитесь, а ведь романтика довоенного тимуровского времени, запах костров и печеной картошки, горнисты и барабанщики, красные с золотыми кистями знамена и пионерские галстуки, все это не могло вот так вот просто выветриться из вашего сознания, вымыться, словно кальций, из ваших костей, исчезнуть из кровеносных сосудов – ни войной, ни послевоенной разрухой, ни оттепелью с ее космической истерией, ни очередями и анекдотами застоя, ни, наконец, нашим современным, в некотором роде смутным витком истории, который не принес, увы, заслуженной радости и облегчения таким людям, как вы – бывшим наивным, голубоглазым тимуровцам и прочим мечтателям. И все, что ни происходит в нашем сумасшедшем мире, все дальше и дальше отдаляет друг от друга те самые ваши прежние мечты и представления о будущем от той реальности, свидетелем которой мы с вами являемся, переступив-таки ту условную черту – ту, что издавна была уже определена, как то само будущее, справедливое коммунистическое общество, высокая мораль, изобилие материальных благ, бесплатный проезд на такси и так далее. Да, эта черта, эта точка отсчета, то есть, как все вы понимаете, – год двухтысячный, давно уже нами пройдена. Темные люди не пережили конца света. Иные ждут обещанного пророчества, когда же оно сбудется, но пока ни одна акушерка, увы, не улицезрела знакомого по иконам, нимба над головою принятого ею младенца. Те же, кто считал себя высокообразованными и истинными строителями светлого будущего, не увидели пришествия желаемого света. Хотя нет, скажете вы, ведь бандитам и жуликам живется очень даже неплохо в этом жутком и несправедливом мире, ибо это и есть почва для их роста, словно сырость и мрак для шампиньонов, которым солнце и тепло – смерть. Но вы – тонкое и светолюбивое растение, с детство избалованное золотым теплом солнечных лучей. О, вы читали книги, когда еще владели этим навыком, листали журналы, слушали трескучие голоса черных динамиков – предтечей наших музыкальных центров, вы видели множество кинолент – и широкоэкранных, и простых, цветных и черно-белых, а, возможно, хоть раз посетили столицу или, к примеру, город Ленинград, где любопытство вас занесло в здание с вывеской «Стереокино», и вы зачарованно сидели вместе с другими, смотрели сквозь разноцветную прозрачность пластмассы бумажных очков на эту неестественную стереоправду, возможно задумываясь о том, что и настоящие жизненные плоскости и серые места можно так вот просто сделать объемными и цветными. Хотя что на самом деле от этого изменится – только вы сами, ваше отношение к действительности, да еще, может быть, цвет ваших глаз за цветными стеклами очков. Но вы, как бы попадаете в иной мир. Еще бы: серое становится зеленым или красным, плоское лицо китайца обретает орлиные черты, а врачи, вдобавок, вычеркивают желчнокаменную болезнь с признаками желтухи из его амбулаторной карточки. Последнее – это так, шутка, без обиды и намека. Ну, телевидение, осторожные стуки в дверь своих соседей – первых счастливых обладателей этих новшеств, деликатная просьба разрешить войти, чтобы остаться посмотреть телевизионную программу, причем, не важно какую, – это все позже. Так вот к чему же я это? Не кажется ли вам, уважаемая Людмила Григорьевна, что всегда хочется найти какого-нибудь конкретного виновного в том, что мечтам и надеждам кто-то помешал сбыться, кто-то иной выиграл эту борьбу. И что вы делаете? Вы прокручиваете внутри себя все эти киноленты с положительными и отрицательными героями, ищите виновных среди последних. Вы их боитесь, брезгуете ими, сторонитесь, вскрикиваете, если они – эти люди из карикатур, вернее похожие на них – попадаются вам на дороге. Ведь наряду с героями пятилеток, их – тех, кто мешал строить будущее – на кинолентах тоже было не мало показано, самых разных, тщательно подобранных режиссером фильма, на основании внешних данных, тембра голоса. Этим же занимались и художники, создававшие свои шедевры агитации и пропаганды, украшавших стены учреждений и улиц, а позже и карикатуристы, вроде Кукрыниксов, взялись за дело – о, там уже не было пределов их фантазии. Негативные герои, тунеядцы и пьяницы, изображались... – адвокат покосился на Вову, – э-э-э... изображались здоровыми, неряшливыми, грубыми и развязанными, с лицами, лишенными одухотворенности и доброты. Но это все искусство, в котором наряду со всеми поселились и эти кем-то однажды навязанные стереотипы и доведенные художником до гротеска, и все это было придумано для того, чтобы нам было понятней и забавней. Но жизнь – она более сложно устроена, и ее собственные законы весьма отличаются от каких-либо театральных или художественных. Человек с непривлекательной внешностью может вполне оказаться прекрасным и чистым членом общества, хорошим семьянином и так далее. И наоборот, то есть приятного вида гражданин может оказаться непорядочным внутри. Могли бы вы, уважаемая, припомнить некого, ну, не самого лучшего героя экрана, с ролью антигероя, предателя, наконец, хулигана.

– Ой, да всякого насмотрелась, чего говорить. И хорошего и плохого. А ты, сынок, чего спрашивал-то, кого в кино видела или как?

– Ну да, извольте, поделитесь с нами впечатлениями. Может кто не понравился?

– Дык, этот, который на Зюганова похожий, только зеленый?

– Простите, это что за лента? Отечественный фильм какой-нибудь?

– Наш, кажись, по-русски там вроде все говорили. Вот, вспомнила – Фантомась.

– Ах, Фантомас... Да-с. Не совсем удачный вариант. Это не такой уж и старый фильм. Кроме того Франция... Хотя, почему бы нет, для примера сойдет. Значит, вы утверждаете, что этот герой является символом зла. Хорошо. И вот, допустим, идете вы по скверу, по темным его аллеям, и вдруг этот негативный герой, возможно, решивший слегка поддержать свой актерский талант, встает пред ваши очи и говорит так: «Перед тобой я, Фантомас. Эта маска навеки скрыла мое лицо от людей» И потом еще так надменно: ха-ха-ха.

– Ой, да что вы говорите-то. Я его боюсь, ужасть как боюсь. Ночью бывало, как вспомню, одеялом голову накрываю.

– Одеялом накрываю голову... Понятно. Вот тут-то все и проясняется, ибо кто может оспаривать, что актер, скрывающийся под этой зеленой маской, человек чрезвычайно порядочный и приятный, не смотря на то, что уже не существует на этом свете, тихо скончавшись как-то несколько лет назад в омытом изумрудными волнами Средиземного моря живописном местечке Валлорис, что неподалеку от Антиба. А вы говорите – злой гений. Этак, простите, и кто-нибудь из нашего уважаемого правительства может попасться вам навстречу. Или политик какой-нибудь. А все ли они Алены Делоны или, на худой конец, Николаи Рыбниковы, учитывая внешние их данные? Это риторический вопрос, на него отвечать не...

– Так кто ж их знает-то. Я ведь женщина хрупкая, и потом неграмотная, может чего не поняла, как надо.

– Вот и я о том, что жизнь не Кукрыниксы. Пора бы провести черту между ней самой и картинкой, нарисованной художником. Но у меня приготовлен и второй вопросик. Вернее, не спрошу вас, а попрошу... Будьте так любезны, дайте мне примерить ваши очки.

Свидетельница доверчиво и покорно выполнила просьбу адвоката, который тотчас принялся их осматривать под разным углом, то приближая к глазам, то отдаляя.

– О, а ведь это мечта любого моряка, спасшегося после крушения корабля, подобно нами упомянутому Робинзону, на некотором необитаемом островке, где отсутствует магазин хозяйственных принадлежностей, как, впрочем, и табачный киоск – ни огнива, ни спичек. Вы знаете, такая вещь дорогого стоит. Я имею ввиду там – на острове. Посмотрите – стекла. Я бы вам продемонстрировал, как просто, без эксплуатации собственных ладоней добывается огонь. Но, увы, ни яркого солнца, ни прозрачной синевы неба нет над нами, а вместо этого мы видим гладко выкрашенный белый потолок и эти сверкающие лампы. Нет этого света не достаточно. А разрешите-ка примерить?

Надев очки Захар Глебович тут же принялся крутить головой, рассматривая предметы, осветительные приборы и сидящих в зале людей. Под конец он направил взгляд своих неестественно вытаращенных, возможно не только линзами, глаз на виновника данного судебного заседания и страшно вздрогнул, метнувшись всем своим телом назад. При этом руки его сделали некое защитное движение, будто на него, безоружного, собирался наброситься сбежавший от укротителя Власова тигр. Адвокат тут же сорвал с себя этот оптический прибор, чуть не сломав одну из дужек. С большим волнением и с дрожью в теле, с серьезным выражением на лице, он сразу же направился к графину с водой и выпил залпом целый стакан. При этом зал слышал дрожащее биение его зубов по краю стакана, который, к счастью, не пострадал от этого механического воздействия. Наконец защитник успокоился и продолжил, чуть, правда, с одышкой и вытирая носовым платком испарину со лба:

– Это ведь... Да тут прямо... Не знаю даже, как в себя прийти... Да-с, могу подтвердить: такие массивные линзы преломляют свет, меняют конфигурацию предметов, объектов, в том числе живых. Людей стройных делают крупными, несуразными, симпатичные их лица становятся коварными, злыми, уродливыми и на вид опасными... Нет, пожалуй у меня все. Это может быть и не столь весомый, но дополнительный повод для размышления, повод для новой переоценки ситуации, нами рассматриваемой. Возвращаю вашу драгоценность. Да, действительно, вспомнился опять же кинотеатр «Стереокино». Старые добрые времена. Вот ведь как можно по-другому видеть мир. Просто очки, не важно – стерео или такие вот, гипертрофирующие действительность. Так ведь постепенно можно забыть, как оно все вокруг выглядит на самом деле. Недаром говорят – кажется это не очень древняя поговорка – не верь, фотографии врут. Как тут не провести аналогию и не сказать: не верь, линзы врут. Спасибо.

– Позвольте и мне! – прозвучал голос в зале, приглушив эхо последней фразы адвоката. Это был почти вопль прокурора Беляева, и понимающая Марья Ивановна предоставила ему тоже возможность кое-что уточнить и задать соответствующие вопросы Людмиле Григорьевне.

– Я, господа, не задержу... Не хотелось бы так вот... Тем более... Особенно когда... Впрочем, о чем я? Уж ежели на то пошло, то казалось бы... Ну, вот видите, ситуация тянет меня прочь от того, что я пытаюсь сказать, полагаясь на свой интеллект и знания. Придется повиноваться ей, некой высшей силе. Это, знаете ли, многие поэты и прозаики пишут так. Представьте, не думают, рука сама выводит слова, собирая их в строчки, аккуратными рядами, рифмуя и так далее. А поэт – он витает в трансе, не ведая, что творит. И вот утром, подняв потную и растрепанную голову, он с удивлением находит сам себя сидящим за письменным дубовым столом, как будто даже с остатками пены у рта. В руке высохшее лебединое перо – сломан кончик, на отечном от сна лице следы предметов, на которые оно видимо упало – когда, поэт не помнит. И окурки, окурки. А пепельница, как всегда, пуста. Хотя нет – лучше трубка на краю стола, холодная, бездымная, как заброшенный крематорий, почти выветрился запах табака, и пепел – много пепла вокруг. Свеча – уже не свеча, а застывшая черная масса на дне самодельного подсвечника – простой ненужной чашки с перебитой ручкой. И вот он озирается, смотрит в окно, где свет уже маячит. И нет уж песен соловья – он не поет по утрам. В углу комнаты постель, все еще хранящая девственность, гордящаяся, как ни странно, ею. Но в конце концов взгляд его возвращается к рабочему столу. Что это? Исписанные листы, с кляксами, с профилями на полях. Пальцы тоже в чернилах. Скорее, о чем эти строки? О боже! Неужели это я? Ай да Саша, ай да... Ну и так далее, что-то о наших четвероногих друзьях, у которых тоже есть мамы, и этим поэты чем-то схожи с ними. Но это все мы знаем. Это нам знакомо. Вот и ваш покорный слуга иной раз грешит этим даром. Я не о поэзии, а о нашей с вами юриспруденции. Иной раз действительно стоит отдаться во власть высшим силам, которые скажут правду твоими же устами или выведут к ней, стоит только оставить все попытки помешать этому, то есть некоторое время держать на привязи свою несовершенную земную логику, не думать, действительно войти в транс. О нет, не пугайтесь, я не буду бить в бубен и наводить ужас древними, таинственными заклинаниями, кружась в сумасшедшем танце, не стану падать и разбивать голову о камни, не заставлю себя стоять босыми ногами на раскаленных, будто сверкающие рубины, остатках костра и дико смеяться. Я просто буду говорить, что чувствую, что вижу. Вот так вот, полузакрыв веки и закатив глазные яблоки до верхнего края глазниц, будто пытаясь заглянуть внутрь самого себя. А вижу я уже что-то... Это, кажется, горн. Да, нет сомнений. Юный пионер держит его худенькой ручонкой. Странно, что-то не так? Ах вот в чем дело. Мальчик – левша. Но для горна это не проблема. Ведь это не бас-гитара Пола Маккартни из знаменитого вокально-инструментального ансамбля города Ливерпуля – побратима нашего областного центра. Но малыш – а для нас взрослых он просто малыш – в остальном все делает правильно – правильно держит инструмент, в правильной позе стоит. Свободную руку он приложил к талии, обхватив ее боковую часть так, что спереди у него оказываются все от первого по четвертый пальцы, а отстраненный большой палец обхватывает тело сзади. Локоть согнутой этой руки отводится в сторону на уровень воображаемой поперечной оси тела, как если бы ею пришлось проколоть обе почки одновременно. Голова запрокинута назад, но не резко до упора, а всего лишь на 25 градусов. На мальчонке бедная, но чистая белая рубашечка. И галстук, это естественно – времена ведь, оказывается, тимуровские. Вот в чем дело. И вот льется песнь без слов, но все понятно, ибо есть энергия и скорби и траура в этой короткой мелодии, которая в пионерском уставе горниста называется «Вынос тела». Да, смерть. Убили кулаки пионервожатого. Молодого парня, с чуть пробившимися усами. Отряд пионеров уже выстроен, чтобы отдать дань своему старшему другу и наставнику. Знамена и галстуки развеваются на ветру. Какие-то люди – взрослые, выносят из избы простой деревянный предмет, аккуратно обтянутый красной материей, ибо решили пощадить детскую психику, избавили от этой работы, да и слабы еще детские ручонки для такого непростого дела. Желтоватое лицо пионервожатого спокойно, будто у бойца, сраженного шальной пулей, но успевшего выполнить боевую задачу и водрузить победный флаг над объектом. Темные старушки не могут без иконки, без пения заунывных молитв. Да бог с ними, с этими людьми из прошлого, не так-то просто отказаться от этих старых привычек. Комсомольцы и даже члены партии – друзья пионервожатого – это понимают и снисходительны к этим причитаниям, стараются быть корректными, особенно по отношению к матери покойного. Никого ведь у нее не осталось. Пусть себе молится.

Но вернемся к пионерам. Эти ребята – без пяти минут взрослые люди. Что в них детского, кроме лиц да худобы? Возможно все было бы иначе, если бы им было дано счастливое и спокойное детство, которое хочется продлить – нет, не отпускают так сразу красивые игрушки, сладости, теплые постели, материнские ласки. Но эти вот ребята в красных галстуках, увы, не связаны такого типа узами с прошлым. Какое может быть прошлое у бывших беспризорников? Они не помнят ни ласк, ни тепла, ни сытости, да и матерей почти никто не помнит. Только-только недавно им стало легче и интересней жить, как вдруг... И вот теперь их широко раскрытые, испуганные глаза, глядя на неподвижное, лишенное знакомых радостных эмоций лицо, пытаются найти сходство с тем, кто только что недавно рассказывал им о революции и героических боях гражданской войны, кому они верили, доверяли свои надежды, учились, подражали... Кто же может заменить этим мальчикам и девочкам ушедшего друга? Но вот я вижу, что на лице одной девчушки – самой худенькой, самой маленькой, стоящей с краю отряда, написано что-то еще, нечто большее, чем скорбь из-за потери друга, вожатого, старшего товарища. Неужели я не ошибся? Нет, это действительно так. Первая любовь. Она самая. О, как это часто бывает, когда ребенок не успевает еще сформироваться ни физически, ни морально, уже в таком вот возрасте, не успев сменить галстук на комсомольский значок, познает эти муки, сомнения, бессонные ночи, переживания. Что это, что со мной? То есть не со мною – прокурором Беляевым, это я передаю вам мысли ребенка. Неужели я уже взрослая, самая ранняя из всех? Но это тайна, ее нельзя открыть, ведь я еще подросток. Если бы была подруга, которой можно было бы все доверить, обо всем рассказать. Но подруги – они есть, их много, только нет той самой главной. И остается лишь свое собственное маленькое сердце. Ему можно доверить все. Увы, этого мало. Ведь хочется кричать: люди, знаете ли вы, что это такое? Ведь это самая настоящая любовь. Вот она какая. А что же это иначе? У меня, у маленькой девочки, как у взрослой. Эх, если бы можно было шумно радоваться этому чувству, петь, но детская наивная душа решает, что об этом лучше молчать, крепко сжав горячие нецелованные губы. Ведь мне, наверное, нельзя, я еще несовершеннолетняя, а он... Обратит ли он когда-нибудь внимание на какую-то хрупкую, хоть и с блестящими не по-детски глазами, девчонку. Да таких – вон сколько. У всех пионерские галстуки. И принято решение: обет молчания... Что бы ни случилось... Так вот оно и случилось. Страшнее невозможно представить. Узнав об убийстве, девчонка уже готова была бы закричать, нарушить свою тайну – да пусть все узнают, но нет, рот только раскрывается, пузырьки летят наружу, зрачки расширяются – а крика нет, нет вопля ужаса, страха – никакого вообще звука. Кулак-убийца позже был найден. Именно такой, как в кино и карикатурах – злой, неопрятный, небритый, суровый, похожий на медведя. Так, что там дальше? А теперь я вижу только все мельком, как пролетает эта жизнь – вот она перед моими глазами – и плохое и хорошее, и другая любовь, не такая уж пылкая, к Николаю Забронницкому, непростая совместная с ним жизнь и опять безголосый крик – завершение брака разрывом отношений. Давно, правда, это было. Но каждый раз, когда что-то происходит страшное, непонятное, голос отказывается кричать от боли, будто встает снова перед глазами желтое лицо убиенного пионервожатого. Несомненно, только самые страшные моменты жизни вызывают этот спазм – безголосый крик. А вот и сквер. И снова ужас, страх, знакомый столбняк, вопль, которого нельзя услышать, ибо он направлен внутрь, прямо в сердце. И пусть некоторые говорят, ах ничего страшного, коль даже не пикнула. Но мы-то теперь понимаем, что есть вопли скупые, беззвучные, особые, данные тяжелой судьбой не каждому. Естественно, потерпевшая этого даже не замечает, ей кажется, что этот вопль слышен на весь свет. И поэтому ее слова «кричала не своим голосом», есть ни что иное, как чисто субъективное восприятие своей собственной реакции на... Что это? Где я? Ах, да... Не хотелось бы так вот... Тем более... Особенно когда... Впрочем, о чем я? Уж ежели на то пошло, то казалось бы... Нет, пожалуй я воздержусь. Спасибо.

Константин Несторович вроде как очнулся, тряхнул головой, и при этом парик его чуть не слетел на пол. Однако ж он был как минимум наполовину вне транса, ибо сумел вовремя водрузить падающий предмет на место, не дав случиться неприятности. Он также, как и предыдущий оратор, вынужден был срочно выпить целый стакан воды. Его зубы тоже бились о край граненого стеклянного стакана. Затем обвинитель проследовал на место и стал пальцами тихонько, но настойчиво барабанить по столу ритм марша, и если бы кто-то умел читать по его шепчущим мокрым губам, то мог бы разобрать слова следующей малоизвестной песни: «К нам в отряд, к нам в отряд ходит лучший друг ребят – вожатый наш, он токарь молодой. Он нам песни поет, с ним мы ходим на завод, он всюду нас берет с собой. А на заводе столько нового для нас – вот режут сталь, сверлят деталь...» Остальных слов прокурор в данный момент не смог вспомнить, что очевидно было связано с последствиями транса, требующего восстановления сил и прочих функций, в том числе памяти.

Во время очередного перерыва состоялось некоторое примирение наших друзей. У Марьи Ивановны были неотложные дела, связанные с другим процессом, и прокурор с адвокатом у себя в комнате пили горячий чай, наслаждаясь минуткой отдыха. Размешав сахар, Захар Глебович, вынул из стакана мокрую, сладкую и горячую ложечку, внимательно осмотрел ее и, сунув в рот, осушил сухими губами, сделал безвкусной, а также значительно снизил температуру нагретого чаем металла, передав часть ее своему телу.

– Вот, посмотрите, казалось бы мелочь – простая, чайная ложечка. Но давайте мысленно увеличим ее массу и размеры раза, скажем, в два. И что мы получаем?

– Ну, уж, я думаю тот самый ненавистный любому ребенку кухонный предмет, прекрасно выполняющий роль дозиметра такого важного в детстве питательного продукта, как рыбий жир, дающий детскому организму необходимые витамины и предупреждающий развитие последствий авитаминоза, таких как рахит.

– Правильно, если вы имеете ввиду десертную ложечку. Согласитесь, тоже полезная вещь. А теперь, представим, что размеры данного предмета становятся еще большими. Ну как? Есть идеи?

– Право, я вас не понимаю, – усмехнулся прокурор Беляев, – что тут сложного. Еще моя бабушка говорила, что перед основным блюдом первое есть необходимо, а иначе, по ее мнению, без супа возникает заворот кишок – очень опасное заболевание. Так что сей предмет, из серии кухонных принадлежностей, и поныне периодически напоминает о самом себе, и происходит это на основании почти ежедневного практического использования мною этого орудия принятия пищи. И я думаю, что из более-менее цивилизованных государств только в Китае и ряде более мелких стран этого региона дела обстоят несколько иначе. Но современные люди и там тоже частенько оставляют свои древние и примитивные привычки, как, к примеру, использование палочек, и переходят на наши европейские нормы культуры общепита, пользуясь удобными современными достижениями цивилизации.

– То есть вы подразумеваете, столовую ложку. Так. Все правильно. Но ведь и ее мы мысленно можем увеличить до размеров, например, предплечья.

– Тему пользы супов в питательном рационе современного человека и в данном случае можно с легкостью продолжить. Так что, не надейтесь, легко в тупик вы меня не поставите, ибо речь, как я понимаю, идет о том, что обыкновенный металлический предмет, незаменимый в сервировке чайного стола, мутируя в нашем воображении, меняет качество, место и цель предназначения, но отнюдь не становится бессмысленным. Согласен, это, действительно, интересная тема. То есть в данном контексте, чуть образно говоря, от чашки мы передвигаемся к тарелке, а от тарелки к кастрюле только что приготовленных горячих щей или какого-либо иного так называемого первого блюда. То есть, мутируя, чайная ложка все равно в конце концов становится важным кухонным предметом, и в данном случае, с помощью которого разливается по тарелкам эти замечательные и полезные жидкообразные блюда. И, кстати, не только супы, но и каши.

– О, поздравляю, вы поймали мою мысль. А ведь этот закон приемлем вовсе не для всех существующих в мире предметов. Стоит, к примеру, представить увеличенным такой предмет, как... Собственно, я даже так сразу и не найду такого предмета. В каких-то пределах возможно мысленно найти новое качество и для утюга, и для книги, изменив мысленно их размеры... Даже клавиши инструмента... Ну хорошо, вернемся на кухню. Найдем ли мы ту черту, за которой начинается теряться ценность этого предмета? Заранее договоримся, что некоторые вариации видоизменений не только в плане размеров, но и конфигурации, мы можем допустить. Главное – образ и подобие. Так вот, если представить, что размеры этого предмета увеличиваются еще в несколько раз, то... Что скажете?

– Ну, я полагаю, что в таких заведениях, как зоопарк или цирк, вполне разумно иметь такую полезную вещь, хотя бы для того, чтобы избежать близкого соприкосновения с диким, находящимся в клетке, зверем во время его кормления. Вспоминается знаменитый «Полосатый рейс», кстати.

– Гм. Согласен. Ну, а можно ли, как вы думаете, идти еще дальше?

– То есть как – дальше? Полагаете ли вы, что... Нет, я, право, пока не решусь предположить...

– О, скоро вы поймете, – адвокат отхлебнул из чашки и продолжил. – Однако, как это ни прискорбно, для этого придется оставить все эти заведения с вкусными запахами.

– А, теперь понял. Хотя странно, согласитесь. Как далеко мы зашли в этом нашем виртуальном эволюционном процессе. Вначале неотъемлемое дополнение к чайному сервизу. Или нет, пусть будет старый классический вариант – тонкий стакан и подстаканник. А в нем наша с вами ложечка. Возможно в пути, в купе. Приятные собеседники. К чаю печенье или вафли. Сахар – два кусочка в специальном бумажном пакетике. Сахар размешивается ложечкой. И она, в отличие от кофейных традиций, остается в стакане. Так уж мы привыкли, особенно в поездах.

– А, предвкушаете, батенька? – заметил Захар Глебович. – Имею ввиду нашу совместную с Марьей Ивановной поездку в Казань.

– Ну, возможно и так. Однако, продолжу. Вот он – чуть прищуренный глаз, чтобы, не дай бог, ложечкой не пораниться, причем, даже если ты в очках – смешно. Стакан, поднесенный ко рту, пар на линзах. Осторожное перемещение чуть остывшего края горячей жидкости в ротовую полость. Здесь чай уже не так горяч, как в глубине стакана. Губы тянутся к поверхности напитка, через них идет в легкие воздух и тянет за собой жидкость, одновременно чуть охлаждая ее. Или, кстати, первый глоток можно сделать как раз из нашей пресловутой чайной ложечки. Тут уже другая польза от предмета – уменьшается риск ожога слизистой ротовой полости – есть возможность охладить жидкость за одну-две секунды, подув слегка на нее. Маленький изящный предмет. А серебро иногда находит само себя в странном месте – не в родном буфете у хозяйки, а в карманах нечестных гостей. И вот, пройдя наш эволюционный воображаемый процесс, значит, этот предмет уже далеко не таков, и его не спрячешь в кармане, да и незачем портить одежду. Ну что ж, я думаю, а теперь вы имеете ввиду следующую стадию – превращение черпака в строительный инструмент, типа лопата?

– Совершенно верно. И, забегая вперед, могу предположить, что в строительстве еще более крупным предметом, по образу и подобию, а также функциональной аналогии напоминающим вот эту вот ложечку, может, как это ни странно, стать даже техническое средство, а именно так называемый экскаватор, вернее та его часть, которой захватывается огромное количество земли, песка, камней, снега – всего, что лопатой не так-то просто подхватить, ввиду тяжести или слишком большого количества. Вы, надеюсь, понимаете? Явное родство. По образу и подобию. Согласен, что это как бы предел, дальше, казалось бы нет смысла фантазировать. Все остальное было бы бесполезной виртуальной игрой, глупостью. Что с этим делать – ложечка, размером с водокачку или самолет ТУ-104. Все, казалось бы, теперь количество перестает быть качеством. Вы согласны?

– Пожалуй, – согласился прокурор.

– Представьте, это не совсем так, ибо в нашем человеческом обществе чайная ложечка размером с Пизанскую башню может оказаться весьма ценным и полезным предметом, если бы, например, вам посчастливилось стать ее обладателем, а еще лучше – создателем.

– Вы имеете ввиду то количество металла и его ценность?

– Представьте, нет. Вернее не только...

– Э-э-э... Тогда... Нет, защитите вашу идею, пожалуйста.

– Все очень просто: книга рекордов Ги...

– Можете не продолжать. Да, весьма интересная эволюция.

– В том то и дело. Однако, какого направления этот тип эволюции? Какова последовательность? Где точка отсчета? Думаете, ложечка?

– Пожалуй.

– Верно. Все с нее и началось. Но это в нашем разговоре. А ведь можно проследить и обратный ход развития. Что там до ложечки было? Смешно, будто ничего подобного. Как у китайцев, наверно, палочки. Это чтобы сахар размешивать, многого и не надо. Ну, может еще палец. А вот я подумал, что, если створки ракушек натолкнули древних....

Тут вдруг дверь приоткрылась и в дверях появилась голова Марьи Ивановна:

– Мальчишки, вы что? С ума сошли? Все вас ждут. Скорее. Обвиняемого будем слушать.

– Итак, – начала Марья Ивановна заключительную часть заседания, – мы долго с вами пытались определить степень виновности обвиняемого, исходя из показаний потерпевшей. Выслушали ее саму и заслушали показания двух свидетелей, провели оригинальный следственный эксперимент. Однако создается впечатление, что доводы как обвинительной стороны, так и защиты весьма равноценны и не дают нам возможности до конца уяснить сути произошедшего, и связано это с некоторым дисбалансом субъективной и объективной стороны дела. И хотя нас, судебных работников, в конечном итоге интересует объективность, однако не брать во внимание личные характеристики участвующих в процессе сторон мы тоже не можем. Такие понятия как менталитет, социальный уровень жизни, образование, особенности психического восприятия мира и прочее – это то, что не дает нам в одночасье решить интересующие нас проблемы. А иначе, незачем было бы всех вас звать сюда, проводить эксперименты, думать, ломать наши головы. Вова, ты... Ты что, спишь?

– Не-е-е, это я так – вниз гляжу. Щас только заметил, что ботинки у меня разные. Этот вот старей. А вот этот – левый... не, вру, правый – почти новье. Так-то со стороны незаметно, почти одинаковые оба, черные. Но этот вот старее, если как следует присмотреться. Я и раньше их не раз был путавши. И шнурки тоже другие. Здесь более тонкие. Если посадите, можно мать принесет, поменяет...?

– Дау тебя там стоят такие же, дома-то...

– Как это? А, это вы этот... анекдот вспомнивши? Так этот все знают.

– Ладно, анекдот. Посмотрим, кто будет смеяться в конце процесса. Ты сам-то расскажи, братец, как все же оно было, каковы мотивы твоего преступления. У тебя ведь тоже право есть свое слово сказать.

– Какие тут мотивы? Музон что-ли? Никаких песен, так просто болтался, молча.

– А физиономию зачем скорчил женщине? Что она тебе сделала? Да еще и эти слова...

– Дык, сам напугавши был, как бабку-то эту увидел. Кто ж ее не испугается. Не знаю, чего на меня нашедши было. Затмение какое-то, видать. Вот и вся мелодия. А так, чего еще сказать... Вроде нечего.

– Ну ладно, посиди малость, пока...

– Чево? Уже все, посадите?

– Я говорю, сиди покамест на своей лавочке. Прокурор будет тебя допрашивать. Не наври чего.

– Ладно, чего врать-то.

Прокурор Константин Несторович некоторое время ходил взад-вперед вдоль клетки, за которой находился обвиняемый. Клетку по-прежнему охранял хорошенький милиционер, который во время этой почетной миссии успевал мечтать о чем-то светлом. Это было видно по его улыбкам, которые никак не увязывались с тем, что происходило перед его глазами. Вова бросил рассматривать разные свои ботинки и с некоторым подозрением и настороженностью, но не без интереса, принялся следить за ходьбой прокурора. Слегка он напоминал зрителя теннисного турнира, хотя, по понятным причинам, голова его двигалась налево и направо несколько медленнее. Константин Несторович иногда останавливался напротив обвиняемого, поворачивался к нему и пристально всматривался прямо в зрачки немигающим своим прокурорским взглядом. Когда он добивался желаемого, то есть когда Вова не выдерживал этого пытливого взгляда и опускал свои красноватые, натертые грязными пальцами, глазенки, ходьба снова возобновлялась. Приблизительно так ходят в своих маленьких тюремных камерах политические арестанты. По крайней мере, такими их показывают в старых черно-белых фильмах. Они ходят и ходят из угла в угол, о чем-то важном думают. Иногда они, правда, стучат кулаком по стенке – перестукиваются с соседями, а также делают чернильницы из хлеба, наливают туда вместо чернил белое молоко и всякий раз, когда кто-нибудь заглядывает в камеру, мгновенно проглатывают этот прибор. Ну, а потом снова начинается та же ходьба из угла в угол. Руки они держат непременно за спиной, хотя надобности в этом как бы никакой, ведь наручников на запястьях нет. Руки прокурора при ходьбе тоже находились в правильном месте, и у него тоже не было наручников на запястьях. Впрочем, почему бы они должны были быть у прокурора. Наконец эта увертюра подошла к своему завершению. Прокурор остановился теперь уже на длительное время и, наконец, зазвучал его голос.

– Не знаю... Затрудняюсь... Язык повернется так, голосовые связки дрогнут этак, и вот, глядишь, возникает звук, к примеру, слово. Ну, скажем, милостивый государь или ваше превосходительство, сиятельство, высочество, высокоблагородие, товарищ, наконец. Вот я и хочу сейчас, здесь, в этом зале попытаться обратиться к обвиняемому. Но, простите, как? Может быть «гражданин», как это принято? Пожалуйста, я готов... Вроде все правильно. Но что это? Почему протестуют мои голосовые связки, почему язык отказывается подчиняться мне? Или вы уже не в моей власти, родные мои? Что? Понятно. Они готовы, но сердце, душа-матушка, мозг – вот, кто сопротивляется, вот какие инстанции не дают добро. Ну-с, а что братец желудок подсказывает? Ага: у обвиняемого есть имя? Ну, так...? Что вы, мои друзья, сердце, душа и мозг на это скажите? Ах вот оно что. Понятно. Слишком много было в нашей истории великих личностей, носящих это древнее славянское имя, возможно, даже библейское – сейчас не припомню. Так вот – не рекомендуют. То есть, ни гражданин, ни Владимир, тем более, ни милостивый государь. Что? А, понял. Мое сердце, моя душа, мой мозг считают, уж лучше гражданин обвиняемый, чем Владимир. Хорошо. Итак, уваж... Нет... Трудно в нашем деле. Что делать? Как? Что-что? А-а-а, правильно, родные мои. Необходимо все окропить каплями иронии. Все ясно. Итак, глубокоуважаемый, милостивый государь, ваше преступное величество, гражданин и товарищ Владимир, он же Володя, он же Володенька, он же Вова, он же Вовка, он же Вовка-Морковка...

Судья приподнялась с места и вопросительно посмотрела на прокурора.

– Все, Марья Ивановна, все. Это так, отступление, ирония. Иногда необходимо. Вот... Да-с, гражданин Вова. Согласен, все мы люди, все мы человеки. Как уже говорилось, все мы с плюсами, все мы с минусами. Но ведь этот философский вопрос можно рассматривать 360 раз, и каждый раз под разным углом. Однако, согласитесь, и от нас самих зависит, чего больше в крови – человеческого или животного. Я уж не говорю – божественного или человеческого. К вам это не относится, ибо в ту пятницу вы повели себя как животное, оскорбив душу чистого человека, причем, женщины. А, скажите, может быть вы приняли эту чистейшую женщину, встреченную вами, за некое иное существо, ну, скажем, себе подобное, агрессивное? Или, кто знает, почудился некий негостеприимный пришелец из другого параллельного мира, материализовавшийся сюда с недобрыми, корыстными намерениями? Возможно гуманоид из неопознанного летающего объекта? Или, на худой конец, опасный представитель агрессивной фауны почудился? То есть, вы не узнали эту женщину, приняли за иное существо, не наделенное теми правами, что имеем мы – простые земные человеки, что в свою очередь навело вас на мысль о снятии с вас ответственности за проступок. Возможно?

– Про сту...? Про сто? Тьфу ты. Про што? Бабу Люду, что ль не узнал? Да кто ж ее не знает. Никакое она не существо. Бабка как бабка.

– Ага, понятно. Значит, свою вменяемость вы не оспариваете. Прекрасно. Ясность мысли, заранее спланированная акция агрессии. Возможно, где-то все это есть на бумаге, расписано по часам и минутам, карта сквера, наиболее удобные для осуществления акции его уголки и тому подобное. В случае срыва – план Б и так далее – до Я. Да, серьезно. Тем более без мотива. За просто так. Любого. Первого встречного. Как там у Достоевского? Вошь я или право имею, уж не припомню – что-то подобное. Этак ведь весь город без причины-то можно подвергнуть опасности, дав волю таким вот. Ну хорошо. Продолжим. А, скажите, знакомо ли вам то шутливое или наполовину серьезное представление о том, что такое истина, и где ее некоторые лихие члены нашего общества после долгих поисков находят в конце концов? Правда, иной судебный деятель, обвинитель и, соответственно, мой коллега, не читавший Пушкина и других классиков, нашел бы вполне здоровым представление о том, в чем она – истина, истолковав сию знаменитую, переведенную с латинского языка, фразу по-иному, чем наши поэты это делали устами веселых гусаров и прочих несерьезных студентов. Вы, надеюсь, догадываетесь, о чем этот каламбур?

– Чего вы тут наговоривши-то, ничего не понять.

– Ну, братец, я вас, право, сам не понимаю. Ну вспомните же, мил человек: «Друзья, мы попросту живем, нас тешит чоканье бокала! Мы дружно пьем, и все кругом, чтоб выпить, чокнемся сначала и пьем, чтоб чокнуться потом...»

– Да я уже давно чокнувши с вами. Чиво вы хочите-то?

– Ну, хорошо, подсказка: Беранже. Его это стихи. В переводе, конечно. Теперь вспомнили? Но я не о нем самом. Это попросту намек. Ну, бог с вами, скажу прямо, но употребляя пока язык оригинала: In Vino Veritas. Ну, наконец, поняли?

– Чево вы на иностранном-то. Я в школу всегда не учивши ходил. Поймешь тут теперь эту белиберду.

– Ну, это вы, право, притворяетесь. Ведь это же одно из самых популярнейших изречений античности. Засвидетельствовано уже у древнегреческого поэта Алкея. Кстати, VI век до нашей эры. А поэты начиная с позапрошлого столетия вновь подхватили... Пример я вам должен привести, что ли? Хорошо, извольте:

А рядом у соседних столиков

Лакеи сонные торчат.

И пьяницы с глазами кроликов

«In vino veritas» кричат.

Это-то уж вы, я думаю, вспомнили, и не надо, надеюсь, пояснять, что это Блок.

– Конешно блок, еще как заблокировавши. С вами тут любой заблокируется.

– Ну вот, видите? А теперь вспомните русскоязычную версию этого изречения и поймете, причем здесь прокуратура.

– Не буду я ничего вспоминать. Памяти нету. Без ваших стихов тут и так обалдевши.

– Ясно. Понятно. Нет чувства вины за произошедшее. Воспоминания не вызывают раскаяния, а даже, образно выражаясь, пьянят, радуют душу, я бы сказал, маньячную душу. Да, я, кажется не ошибся. Серьезный случай. Однако все же хочется еще продолжить начатое. Итак: русскоязычный вариант выражения In vino veritas. Вы, конечно, понимаете это юридическо-поэтическое двусмысленное недоразумение? Вот ведь как бывает. Одну и ту же фразу можно использовать и в творчестве и в судебном деле, причем с разными целями. То есть мы можем как бы одним выстрелом убить двух зайцев.

– Чево? Какие еще зайцы? Я только на бабку цыкнувши был маленько. Зайцев не было. Про ружье – тоже. Это уж вы, точно, придумавши.

– Нет, про зайцев, вы не поняли. Это я образно, к тому, что... Как бы вам объяснить... Ну, допустим, вот вы охотник. Ваши пальцы пахнут порохом, а в ресницах спит азарт. О, почти Вертинский! Забавно. Так вот. Ружье-то оно одноствольное, и патрон... У Вертинского, кстати, в песне – ладан, а не порох, а вместо азарта – печаль. Вот, значит, патрон в нем – в ружье – один, последний. А у вас дома куча голодных детишек. Ждут вас. Слюнки по щекам так и текут. А супруга ваша уже надела фартук и белый чепец. Орудия приготовления пищи на столе, приправы-пряности наготове. Смотрит она сквозь слюдяное оконце в сторону леса, когда же появится любимый супруг – кормилец, обвешанный жирными, серыми зайцами, которых хватит на всю эту ораву. Да еще и шубку можно из шкурок сшить – самому младшему. Но это – не главное. Очаг горит, дров жалко и затушить не решается. Ну хотя бы, думает она, парочку пристрелил бы – крупненьких потомков кенгуру, то есть тех же зайцев, что я имею в виду. Кажется, кенгуру и зайцы чем-то схожи – видимо сильно развитыми задними конечностями. Вероятно они, действительно, разные ветви одного эволюционного дарвинского дерева. Ну, есть еще кролики, а так – ветвей не очень-то уж много осталось. Жидковато дерево. Далековато, например, до обезьяньей родословной. Это отдельная, конечно, тема. И вообще, мое личное мнение, что человек произошел от скрещивания обезьяны и гуманоида – пришельца с других планет. Это так, как говорил покойный Ефим Копелян, – информация к размышлению. Но вернемся в домик. Хотя нет, снова в лес. С домом все понятно. Итак, муженек, то есть, например, вы или кто-нибудь, ходит по лесу с одним патроном в одноствольном ружье и представляет всю эту картину – то есть, я уже не про обезьян и гуманоидов, а о голодных детях – их он представляет и поэтому сильно нервничает. А солнце уже путается в елях. Чтобы целиком его увидеть, нужно бежать из леса – куда-нибудь в поле, хотя бы просеку найти такую или реку, что простирается с востока на запад. А скоро и это уже не поможет. И вот ведь какая встает задача – одним выстрелом успеть убить двух животных. Понятно, что это чрезвычайно сложно, почти невыполнимо, зная повадки этих симпатичных длинноухих обитателей леса. Забегая вперед, отмечу, что такая или подобная этой ситуация наверняка повторилась у одного, у другого, у третьего охотника – вот и пословица родилась. Иной вопрос – получилось или нет. Важно, то, что предполагалось, планировалось, было желаемым. Но вы, ведь, хотите конец нашей истории дослушать? Извольте. Пусть вам будет приятно. Так вот. То, что у людей встречается редко, но все же иногда появляется на свет, у животных наблюдается еще реже. Я имею различного вида уродства. Мы знаем о существовании ломоносовской кунсткамеры и заспиртованных в банках младенцах. Но давайте допустим, что природа случайно оступилась и вызвала подобную мутацию у некой зайчихи, ожидающей прибавления. Возможно, она поела моркови, впитавшей в себя радиоактивные отходы Чернобыля, или ее супруг злоупо... То есть у зайцев... э-э-э. у них как бы свободно в этом отношении, и, тем более, они не употребляют крепких... Ну, хорошо, пусть возлюбленный этой мною упомянутой зайчихи в силу каких-то, скажем, социально-лесных проблем злоупотреблял тем видом грибов, которые в нашем понимании не являются съедобными и полезными, даже могут вызывать различные галлюцинации и прочие странные ощущения. Ну, а в животном мире, возможно, они вполне заменяют некоторым нерадивым зайцам, а еще, скорее всего, ежам, то, с чем боремся мы с вами. В общем – зависимость от грибов, агрессивное поведение, скандалы и прочие проблемы. В результате – патологическая беременность зайчихи, то есть его возлюбленной. Вот уже подташнивает как-то уж слишком сильно, вес прибавляется, неравномерно, вместо солененького хочется иногда, почему-то, как раз сладкого. Какие-то прочие перебои. Что-то не так, но что поделаешь. Где тут в лесу привычная нам медицина, с ее диагностическими возможностями? Придется так донашивать и рожать то, что заячий господь дал. И вот срок настал. Через девять месяцев... То есть, простите, у зайчих, кажется, сроки продолжительности беременности несколько иные... Ну да ладно, мы ведь фантазируем, все это происходит в нашем воображении, чтобы понять и разобраться в сути. Итак, роды. Тяжелые, лишенные любых элементарных гигиенических условий, без акушерок, без повивалок, сующих подозрительно тихим младенцам горящие тряпочки под нос. Нет, у них – у зайцев – все не так. Найдено лишь тихое укромное место. И вот они, наши малыши, после нелегких потуг появляются, но как-то странно – не один за другим, как библейские Фарес и Зара, а сразу, одновременно, будто два вагончика – один тянет другой. Да, действительно, так когда-то лет двести назад в Таиланде, который в то время назывался Сиамом, появились на свет двое сросшихся близнецов – Чанг и Энг – и сразу были объявлены порождением дьявола. Увы, эта беда постигла и мать-зайчиху. Сиамские близнецы, о боже! С горя она скончалась, успев лишь вскормить своим сладким заячьим молоком эту странную парочку, сросшуюся ушами. Шли годы. Ладно уж, обойдемся без бурь мятежных и порывов. Зайчики превращались в зайцев, набирали силу, вес, мужали. Увы, нормальной эту жизнь не назовешь. Но, ничего, приспособились. Вместе жили в широкой норе, вместе искали по лесу морковные клубни и прочие деликатесы, прятались от волков. Прожили жизнь, данную им богом, увы, не до глубокой старости, ибо в лесу появился он – охотник с одним патроном. А дальше, что рассказывать... Попала-таки пуля-дробина в зайца – одного из двух. Ну, а как второй убежит – когда окровавленный брат неподвижен, как поэт с дантесовской пулей в груди. И оставшийся в живых понял – бег бесполезен. Смирился с судьбой. Да и какая уж тут жизнь – остаться одному, даже если бы живые уши чудом удалось отделить от мертвых ушей убиенного братца-кро... э-э-э... брата-зайца. Невозможно долго прожить, все равно умер бы от горя и тоски или грибами бы объелся до галлюцинаций и самоубийства. А детишки охотника в тот вечер храпели и сопели своими носами. Набитые заячьими потрохами их детские животы дышали беспокойно, наперебой, сбивая с худеньких тел одеяльца. Ну вот, надеюсь, вы поняли, что я имел ввиду, говоря – одним выстрелом убить двух зайцев. Но ведь пословица эта не только о зайцах и охотниках. В нашей с вами жизни такие вот задачки встают периодически и не так уж редко – одним правильным решением управиться с двумя делами одновременно. Кстати, в некоторых странах вместо зайцев употребляют мух. Не в смысле питания. Я имею ввиду опять же мною упомянутое выражение, и их версия звучит как убить одним хлопком двух мух – что-то вроде этого. Может быть на каких-то материках и островах в подобных поговорках присутствуют другие животные или опять же насекомые – тушканчики, медузы или клещи, уж не знаю. Что касается мух, то, на самом деле, в том же Китае, я слышал, ими вовсе не брезгуют, употребляют в пищу. Но мы не о питании. У нас здесь суд идет. И мы должны двигаться вперед. Итак, вернемся к нашим баранам.

– Какие еще бараны тут появивши? Только что зайцы были, теперь бараны вдруг.

– In vino veritas – вот наши бараны. Заметьте, это не просто фраза, а замечательный тест...

– Чево? Какой еще тесть? Ваш что ли? Я ведь не женивши еще, мать вон спросите. Нет у меня тестя никакого.

– Я же говорю не о вашей женитьбе, Бальзаминов вы наш, а о возможности тестирования подозреваемых в преступлениях с помощью тех или иных специальных вопросов, то есть тестов, и, анализируя ответы на них, получать таким образом дополнительные подтверждения виновности. Учитывая то, что давеча вы сознательно отказались произнести вслух русский перевод этой знаменитой и широко цитируемой в поэзии фразы, которая благодаря ее пикантности, а также всем понятной двусмысленности, употребляется и в судебной экспертизе, по крайней мере, вашим покорным слугой, то, думаю, этот факт только добавляет сажи на вашем лице.

– Чево? Не замаравши я нисколько, какая еще сажа. Там в камере и печки-то нет. Может пыль? Да тоже вроде было ничего, терпимо.

Поплевав на пальцы, Вова все-таки на всякий случай перестраховался и проделал несколько гигиенических манипуляций со своим лицом. Не прошло и минуты, как появившаяся на лбу и носу грязноватая влага испарилась.

– Ну что ж. Тогда смело скажу я: In vino veritas, или истина в вине. Повторяю – в ви-не.

Произнеся с особой отчетливостью эту фразу, прокурор Константин Несторович, прищурив глаза, стал внимательно следить за реакцией Вовы, а именно, за движением его зрачков, век и над ними свисающих бровей, губ, возможного общего вздрагивания, изменения цвета кожных покровов лица – особенно интересовало появление пятен, сильное покраснение, хотя в счет шло также резкое побледнение – то есть за всеми возможными, связанными с чувством вины, реакциями. Однако Вова оставался таким же, каким был – слегка нервным и озабоченным какими-то своими проблемами, вроде случайной подмены обуви и тому подобного. Цвет его лица никак не изменился.

– Н-да. Ну-с. Вопрос проясняется в любом случае. Вина проступает наружу, словно неубранная осенняя листва, как только, с появлением первых лучей весеннего солнца, застарелые покровы снега подвергаются расплавлению. Ну и запахи различные неприятные также появляются, лишившись снежного покрытия. Это закономерно, и это истина. Я закончил.

Адвокат Захар Глебович Цветков тоже не захотел начинать опрос обвиняемого и свою защитную речь так вот сразу. Ситуация требовала некого предварительного размягчения обстановки. Поэтому защитник прежде всего попытался сделать все наоборот, чем предыдущий оратор. Приблизившись к обвиняемому, он остановился, встал в позу поэта, то есть скрестив руки не на спине, а на груди. Затем он даже слегка облокотился о клетку. Некоторое время с его лица не сходила уверенная, спокойная и приветливая улыбка. Он не стал носиться взад-вперед, как заключенный в камеру революционер. Он просто стоял на месте. Иногда он посматривал на Вову, но как-то легко, игриво и ласково, будто Вове было от силы 10–12 месяцев отроду, и находился он в данный момент не в клетке, а в детском манежике. Все это время Захар Глебович не то что бы явно что-то насвистывал, но имитировал губами легкомысленный и беззаботный свист, подчеркивающий незначительность и несерьезность произошедшего инцидента. О том, что это была какая-то мелодия, говорило и ритмичное движение правой ступни в такт. Судя по скорости движения ноги, вряд ли это был похоронный марш или другая какая-нибудь трагическая вещь. В свисте, однако, судья никак не могла упрекнуть адвоката, так как никакого музыкального звука до ее ушей не доносилось, за исключением периодически чуть проскальзывающего некого шипения, напоминающего звучание вроде фю-фю-фю. Но до свиста все равно не доходило, поэтому защитник не получил никакого замечания. Однако пора было переходить к делу и задать пару вопросов подзащитному. Но прежде, опять появилась в руках защитника красная книжечка, что-то в ней снова отметилось.

– Владимир... Да-с, замечательное у вас имя. О, это все знают, что простым смертным такого не дают. Сколько князей, поэтов, политиков – потрясающие люди. Матери – они ведь предчувствуют, какой-то странный механизм срабатывает... Бывает, хочется назвать сына Иудой, Адольфом, Иосифом, Лаврентием, Наполеоном.... Но нет, что-то не дает иным этого сделать... И слава богу. Но, странно, согласитесь. Мистика. Планируешь одно, а в последний момент... И вот уже в свидетельство о рождении сотрудницей известного заведения вписывается иное имя. Чернила еще не высохли. Женщина-чиновник боится сразу закрыть эти корочки, помахивает несколько секунд в воздухе, еще держа в другой руке перо. Никаких шариковых ручек – все то же скрипучее металлическое перышко, придуманное где-то после Пушкина, ибо сам он еще писал гусиным пером. Кончик пера только что искупался в ванночке с фиолетовой жидкостью и тоже подсыхает. Естественно, в таких заведениях обязательно предусмотрен настоящий чернильный прибор, массивный, красивый. И ручка не простая, особая, возможно, эбонитовая. В тот день, когда это произошло, мы знаем, времена были еще застойные. Конец, так сказать, неудавшегося и несколько затянувшегося эксперимента. Хотя отчего же совсем неудавшегося? Было... О, немало прекрасного и хорошего было. Но к середине восьмидесятых вдруг в пелене серых облаков открылась пустота – нет, не пресловутая черная дыра, а кусочек синего неба. Именно там должна была появиться, хотя бы промелькнуть, она – та самая птица, описанная Горьким... э-э-э... то есть... им воспетая. Да, именно, воспетая. Но что-то тянуло назад... Простите, вас как по батюшке? – обратился Захар Глебович, к пожилой женщине с мокрыми и красными глазами, а также с промокшим от слез носовым платком, зажатом в морщинистых руках. При этом защитник сменил на пару секунд эмоциональную возвышенность своей защитной речи на обыденный вежливый тон.

– Елена Петровна, – пробормотала мать Вовы и заплакала еще сильнее.

– Да, вот и Елене Петровне хотелось назвать сына как-то иначе, простым банальным именем, например, в честь тогдашнего генерального секретаря – последнего кремлевского старца.

Прокурор Константин Несторович, внимательно слушавший речь адвоката, насторожился и покрутил глазными яблоками, дабы срочно вспомнить имя того вождя, и убедиться, нет ли тут какого-нибудь подвоха, и вдруг вспыхнул, даже встрепенулся, сидя на своем месте. То есть, подвох был, однако. Захар Глебович же невозмутимо продолжал:

– Но нет, что-то вдруг произошло с ее сознанием, будто бы появился внутри голос. Стала она прислушиваться потихоньку к нему, советоваться. И вот там, в учреждении под названием ЗАГС, в ее руках, как мы уже упоминали, появились заветные корочки – свидетельство о рождении с именем, придуманным не ею самой, а подсказанным внутренним голосом. Чернила высохли, можно было закрыть створки документа и спрятать на груди. О, это решило судьбу мальчика – славного розовощекого карапуза. Владимир! Ну кто, носящий такое имя, решился бы стать преступником? Вслушайтесь, как благородно звучит: Владимир. А теперь представьте: Владимир – глава банды. Владимир – мафиози. Владимир – предводитель всех городских хулиганов. Неужели этот нонсенс выдерживают ваши уши, ваши нервы? Да бросьте вы, господа. Другое дело: Владимир – князь великий. Владимир – летописец. Владимир – наследник царского престола. Владимир – поэт. Владимир – вождь, президент. Вот! И никак не иначе. Скажите, уважаемый Вова, доводилось ли вам слышать имя героя одного из самых известных шедевров мировой литературы – хитроумного идальго Дон-Кихота нашего Ламанчского, славного рыцаря?

– Училку у нас в школе одну Дон Кихотом звали. Злючею была, от этого и похудевши видать.

– Значит знакомы со школьной скамьи. Похвально. Действительно, высокий рост и худоба иной раз ассоциируются в нашем представлении с некими знакомыми по книгам и кино персонажами. Ну что ж, забавно.

– Она один раз указку об меня была сломавши.

– Вот как? Учительница? Да-с. Это многое проясняет. Женщина, уже перешагнувшая тот возраст, когда были еще светлы и святы надежды. Но вот граница пройдена. Такое, увы, нередко и, по иронии судьбы, чаще всего бывает среди женщин-учителей. Перефразируя популярную песню «Какая ж песня без баяна», можно сказать «Какая ж школа без старой девы». В один прекрасный момент становится очевидным, что личная жизнь не удается. Где они, мечты юности? Где их сладость, как сказал поэт. Какое оно, семейное счастье? Увы, нет его и возможно уже не будет. Смотреть со стороны на чужое семейное благополучие, улыбаться, делать вид – что может быть унизительней? О, как стыдно называться старой девой. Будто назло, эти мысли подтачивают, словно червь, и душу, и тело. Какой-то подсознательный механизм потихоньку меняет женщину и делает именно такой – сухой, костлявой, некрасивой, старомодной, ворчливой. А ночью бессонница, слезы, думы – зачем, почему. Ведь многое еще в моих руках. Пойди к швее, в косметический салон, к доктору, наконец. Нет. Буду делать себе назло еще хуже. Мокрая по утрам подушка. Как-то надо успокоиться. Провести уроки. Опять игривые, шумные дети. Чужие! Дети счастливых родителей... А своих-то нет, да и возраст уже маячит – тот, бальзаковский. Невинная улыбка или шутка карапуза по имени Вова, тоже чужого ребенка, и вот нервы не выдерживают. Указка сломана. Боже, что я делаю. Нет, не попрошу прощения. Пусть мне будет хуже. А что же жертва этого нервного срыва? Увы, ему это травма – след на всю жизнь. Сама физическая боль – ничто, по сравнению с душевной раной дитя. Что он тогда мог – малое несмышленое существо? Даже матери не сказал, себя обвиняя. О, любой взрослый ответил бы достойно, поставил бы на место этого так называемого педагога. Но не наш, тогдашний герой. И вот, годы проходят, школа позади. Как тут удержаться, не сказать пару ласковых слов какой-нибудь женщине бальзаковского возраста и выше. Нет, не она. Возможно. Не та, что вынуждена была когда-то компенсировать бедной школе сломанный предмет, приобретя его за свои деньги в магазине учебно-наглядных пособий, кое-как отыскав на полке между географической картой чукотского региона и бутафорным учебным черепом. Вот и все наказание. А может быть и она... Тоже, смотри, в очках, худая. Кто их разберет. Уже много лет прошло. Но уж я-то не буду руки поднимать, ломать указки об эту сухую спину в отместку. Тем более женщина. Но как тут слово не сказать, крепкое, колкое, меткое. Сложно удержаться. Итак, вернемся сюда, в зал судебных заседаний. Вот она – очевидная и неоспоримая, я думаю, ситуация. На ваш суд. Но прежде я тут упомянул некого литературного героя. Нет, не с проста. Вот, что я хотел еще сказать. Талантливый и неординарный человек, ну, такой, к примеру, как Владимир Маяковский или наш современник Володя Высоцкий, не только мыслит образами, но он и видит все не так, как мы с вами, а через призму своего таланта. А иначе, как бы мы жили? Только учебными пособиями? Скучно, господа. Не будь среди нас чудаков, которые, встретив на пути, допустим, комбинат по перемолу зерна, видят в нем некое чудовище и сражаются отважно, по-рыцарски. А иной раз, к примеру, встречают в темных скверах старушек, а глаза и воображение преломляют свет и реальность в такой степени, что... Собственно, я все, закончил. У меня нет больше вопросов к своему подзащитному.

– Ну что ж, – спустя некоторое время взяла, наконец, решающее слово судья Марья Ивановна, когда выяснилось, что ровно половина присяжных заседателей обвиняют Вову, а вторая – готова его простить. – Выходит, ситуация не из легких.

– Из печени, – успел шепнуть Цветков Беляеву.

– Столько весьма обоснованных доводов в пользу обвиняемого и против него. Вспоминается одна притча, которую вы не найдете ни в одном евангелии. Я, впрочем, вообще не могу разобраться и понять, откуда я ее знаю. Возможно она родилась здесь, внутри моего тела. Или... Согласитесь, как это похоже на непорочное зачатие. Ведь можно зачать, наверно, не только тело, но и мысль, которая по чьей-то высшей воле, так вот вдруг, появляется внутри кого либо из нас. А нам кажется, будто сама по себе. На самом же деле такого быть не может. Мысль всегда кем-то или чем-то навеяна, например, тем, что мы видим, слышим, читаем, то есть другой чьей-то мыслью. А если это не так, то что это тогда значит? Но вот произошло зачатие – некий сгусток чего-то неопределенного, какая-то энергия мысли попала внутрь. Она разрастается в душе, перемещается в мозг и формируется там окончательно. Так вот однажды она проникает в уста, превращается в слово и вылетает вопреки нашей воле, словно повзрослевшая ласточка из родительского гнезда. И летит, летит по свету. О, я знаю, что меня зовут Мария, и это, возможно, вызывает ироническую усмешку у многих из вас. Ну что ж, ваше право... Даже в этой ситуации среди вас найдутся и защитники, и обвинители тому, что я – судья этого процесса – пытаюсь сейчас сказать. Только ведь я ничего не утверждаю. Мне, в конце концов, все равно, откуда это во мне. Но пусть поднимет руку тот, кто где-либо слышал или имел удовольствие читать эту притчу. Думаю, их нет ни в этом зале, и ни где-либо в другом месте. А дело было так. Когда-то давно в одном забытом царстве жили-были две сестры – немолодые уже женщины. О, они и любили друг друга, и враждовали между собой. И пришло им как-то в голову сделать угодное своему царю. Думали, думали и решили испечь блинов, а потом отнести во дворец владыке. И вот каждая из них решила заняться стряпней, то есть по своему рецепту приготовить тесто. А дело было еще и в том, что муж одной держал кондитерскую лавку, а другой – торговал соленой рыбой. И вот та, которая не могла уже без отвращения смотреть на бисквиты, пирожные и прочие сладости, положила в тесто только соль. Сестра же – та, что соленую рыбу не могла есть уже ни в каком виде и даже видеть ее не могла, положила в месиво только сахар. И та, и другая сестры, обмакнув пальцы в тесто и облизав их, остались довольны каждая своим результатом. Испекли они по одному блину и пошли по очереди во дворец к главному привратнику – каждая со своим блином, ибо царю нельзя было дарить подарков минуя привратника – за ним было последнее слово. И вот жена кондитера приносит блин в сторожку и спрашивает привратника, может ли она напечь таких вот блинов, чтобы передать их любимому царю. Привратник попробовал и говорит, мол, нет, дорогая, уж больно ты блин-то пересолила. Сделай-ка новое тесто. Женщина расстроилась и ушла ни с чем. Приходит вторая сестра – та же история, только блин не принял привратник из-за излишка сахара в нем. И эта сестра вынуждена была тоже уйти. Погоревала первая. Но делать нечего – приготовила новое тесто, да вместо соли, вздохнув, положила сахар. Ну и другая тоже решила исправить свою ошибку. Только пришлось вместо сахара соли бухнуть. Всю ночь провозились, и утром обе пришли к привратнику. А тот опять ругать – первую сестру теперь уж за сахар, а вторую – за соль. И стали обе сестры плакать-рыдать, да друг друга обвинять – не известно за что. А привратник мудрый был человек, успокоил женщин и говорит им: не расстраивайтесь, тетушки, смешайте оба теста – вот и блины получатся. И царю понравятся, вот увидите. Так и сделали сестры. И блины, действительно, удались на славу. И привратнику досталось, и царю отнесли – царь похвалил и грамоты выписал хвалебные обеим женщинам. А привратник как-то встретил их и говорит, мол, а вот ежели бы отравили вы тогда своими солеными или переслащенными блинами владыку нашего – не миновать бы вам было кары какой-нибудь. Вот такая история – прямо как здесь у нас с вами. Так что вот мое последнее слово: смешав ваши, господа, два теста, я должна сказать, что наш обвиняемый, получается, не такой уж плохой чемодан, хотя и, увы, не самый лучший на свете. Слышишь, Вова?

– Слышно, слышно. Хорошо, даже очень – вон тут между решетками какие дырки. Я и так уже уставши от шума этого.

– Однако, не успокаивайся так вот сразу и не говори, что легко отделался.

– А я чего – я молчу в тряпочку.

– Ты, Вова, должен сейчас перед всеми поклясться, что больше так делать не будешь – я имею ввиду, старушек задирать в темных местах.

– Не, Мариванна, ни за что не буду. Только я не задирал ей нич...

– Нет, уж, дружочек мой. Этого не достаточно. Ты должен или своей кровью поклясться или горсть земли съесть.

– Не-е-е, я крови боюсь. Один раз в больнице от укола почти что в обморок упавши был. Так что, лучше земля – от земли я, вроде, ничего, устойчив.

– Так, дежурная. Где у нас земля? Да, правильно, именно этот мешочек... Насыпьте ему в ладошку. Хорошо. Повторяй, Вова, за мной. Клянусь, что буду стараться вести себя по-человечески и не обижать старушек.

– Клянусь, что буду стараться вести себя по-человечески и не обижать старушек.

– Готов проглотить эту землю, чтобы этим подкрепить свою клятву.

– Готов проглотить эту землю, чтобы... чтобы этим подкрепиться... тьфу, блин, подкрепить свою клятву.

– Ладно уж, глотать не надо. Поверим твоему обещанию. Все, свободен.

– Чиво? Не посадите, значит? Так я что, того – пошел?

– Куда пошел. Иди мамашу свою сначала обними и успокой.

– Да она вроде того – успокоивши уже.

Через несколько дней после вышеупомянутого судебного процесса в уютном купе поезда, направлявшегося в столицу Татарстана устроились прокурор Беляев Константин Несторович, адвокат Цветков Захар Глебович и судья Ульянова Марья Ивановна. Разгоряченные этим приятным событием мужчины, перебивая друг друга, болтали без умолку, изо всех сил стараясь понравиться Марьи Ивановне. Когда принесли чай, на минутку все умолкли. Но кипяток был очень горячий, поэтому все поставили свои стаканы на стол, пока не остынет. Мужчины подмигнули друг другу, кивнув на стаканы – вспоминали недавний разговор о всевозможных вариациях чайной ложечки и о том, как предвкушали тогда этот свершившийся наконец момент – поезд, чай и так далее.

– Вот вы, Мариванна, тогда на последнем заседании про блины вспомнили, – начал опять прокурор Константин Несторович. – Мне, кстати, очень понравилась эта ваша притча. А знаете, я умею яйца варить. Должен вам сказать, что это вовсе не так сложно, как кажется. Теперь я обожаю этот утренний ритуал. Тем более для меня яйцо – символ совершенства цвета и формы. Не правда ли? Я вот только подумал сегодня утром, вспоминая вашу притчу... Ну, допустим, вот они – те же старушки, их сладкий и соленый мужья, сладкая до тошноты жизнь одной и соленая, будто слеза воблы, – другой. А как же, Мариванна, притча эта меняется, захотели бы, допустим, они вместо блинов сварить каждый по яйцу и сделать такой вот подарок царю. И вот, допустим, жена кондитера варит эту прелесть, любуется. И вдруг, вспоминает свою сладкую постылую долю. Эх, думает, не может быть это яйцо без соли таким вкусным и бросает щепотку в кипящую воду. А другая, чувствуя, что даже самое лучшее ее платье уже успело пропитаться запахом соленой рыбы, бросает в кастрюлю на голову яйцу целую столовую ложку сахарного песка, который опускаясь на него, не остается на поверхности, ввиду его гладкости и овальности, а соскальзывает мимо, падая на дно кастрюли. То же, впрочем, происходит и с солью. И ежели температура воды уже прошла эту заветную черту – 100 градусов по Цельсию, то появившаяся физическая реакция еще на стадии движения белых кристаллов ко дну, может уменьшать их количество, растворяя на ходу и вызывая хаотичное их движение. Остальное то, что все же добралось до поверхности дна кастрюли, тоже не задерживается и быстро исчезает прямо на наших глазах. По истечении определенного времени яйца вынимаются из воды и слегка охлаждаются водой, чтобы легче было потом отделить несъедобную скорлупу от съедобной части. Это замечено уже, видимо, в древние античные времена. Ну и, в принципе, все. И вот женщины, каждая со своим подарком, у привратника. Он пробует яйца на вкус и не находит никакой разницы между двумя этими, так сказать, блюдами, не знает, какой предпочесть и передать царю. И что, притча перестает быть притчей?

– Фу, какой вы, Костя, придирчивый. Яйца какие-то. Может быть биллиардные шары? Зачем вообще переделывать притчу или сказку? Если бы это была какая-то математическая формула, то мы могли бы одно заменить на другое, а тут? Какая математика? Так же можно было бы в сказке про курочку Рябу золотое яичко поменять на простое. И что получилось бы? Мне вообще кажется, что сказки и притчи вовсе не появляются для того, чтобы доказать существование границ чего-то материального. Напротив, они доказывают бесконечность того, что существует вне материй. Но ведь и там тоже нужны стрелки и указатели, как-то необходимо и в нашем материальном мире хоть на что-то ориентироваться, двигаться в правильном направлении, а не толкаться, избегать ушибов и так далее. Эти правила и ориентиры записаны в древние книги с уст пророков в виде текстов и притчей, но эти правила как раз не имеют цели быть чем-то конкретным и математическим, вроде правил пользования тем или иным прибором или рецептов приготовления блюд. Этого даже нельзя нам еще предоставить. А иначе, все остановится, если мы эти границы сумеем разглядеть, то есть если будет все так просто. Не будет развития, прогресса. Тем, кто стоит над нами, обязательно нужно научить нас пожить сначала некоторое время в хаосе, покрутиться, как шары «Спортлото» в барабане, чтобы в конце концов различить в этой черно-белой пурге правильный путь. Сложно все, запутано.

– А я, кажется, знаю, как можно в случае с яйцами изменить эту историю, чтобы опять сделать притчей, – вскричал Захар Глебович.

– Ну, так говорите, что у вас за идеи...

– Правда, это будет уже новая, совсем иная история. Ну, пусть, жили они были – эти две сестрицы, но ввиду, допустим, принадлежности к разным социальным слоям, их пути постепенно разошлись. То есть одна, к примеру, вышла замуж по расчету и стала богатой, знатной дамой, а другая довольствовалась своим любовным чувством и, невзирая на безденежность своего избранника, добровольно подписала с ним заведомо невыгодный контракт о создании совместного семейного проекта.

– Фу, какую гадость вы только что сказали, и не стыдно? – притворно поморщившись, сказала Марья Ивановна.

– Ну, Мариванна, ну едем же. Как без юмора-то. Не на работе же... Ну, короче, стала она бедной простой горожанкой. Хотя бедность – понятие относительное. Все-таки на яйцо деньги нашлись. Другим вообще было бы не до подарков, тем более царских. Так вот, а теперь вернемся к богатой сестре. Жизнь ее – это бесконечное количество приятных наощупь мягких вещей – диваны, подушки, перины, плюшевые медведи, ковры, белье, благородная, не портящая зубов пища, нежная и приятная, отсутствие проблем с работой кишечника. Ну что еще? Мягкий свет канделябров, мягкие тона штор, мягкие манеры мужа и даже прислуги. В карете – мягкие сиденья, на туфельках – заячьи хвостики – пушистые, мягкие. И вот она думает: как все это надоело. Сварю-ка я царю нашему в подарок яйцо покруче, чтобы твердое, как орех, было. Ну и соответственно постаралась. Другая же сестра, как вы понимаете, жила в мире острых твердых углов, грубой деревянной обуви – фабрики мозолей, плохо перевариваемой пищи с соответствующими физиологическими последствиями, тупых и твердых нравов. О, как ей захотелось сделать приятное царю, и она решает сварить нежное, как пушинка, яичко, лишь чуть-чуть подержав его в кипящей воде. Обе сестрицы опять же остались довольны своей стряпней. Я, кстати, Константин Несторович, тоже яйца умею варить, если хотите знать. У меня уже опыт варки пяти яиц. Так вот... На чем я? Ах да. Вот они у привратника, каждый со своим подарком. Тестирование. Ну, а дальше – все похоже. Одно яйцо слишком твердое, а другое полусырое... Привратник делает замечание. Потом они повторяют ошибку с точной противоположностью. Вот они опять у привратника... Опять он делает им замечание. Только...

– Что только? – вступил прокурор. – Хотите сказать, что мудрый привратник предложил смешать оба этих яйца – недоваренное и переваренное, чтобы получилось нормальное?

– Да, неувязочка, надо подумать... Вот был бы омлет – тогда да...

– Бросьте, мальчики. Не надо этим забивать себе голову. Я же говорила только что вам, такие попытки – найти схему на все случаи жизни – это пустое и очень часто вообще неприменимое к нашей жизни занятие, иногда даже опасное. Да, в математике так можно. Там два минус два – нуль. Четыре минус четыре – нуль. Миллион минус миллион – опять нуль, полно подобных формул, только цифры соответствующие подставляй. А в нашей жизни нет лекарства от всех болезней, как нет и правил на все случаи жизни, ни абсолютных философий, ни абсолютных моральных, ни уголовных кодексов – ничего, похожего на математику. И ни одна религия не рассчитана так вот прямо, конкретно и тупо на все случаи нашей жизни. Эти ветхие религиозные правила и наставления вообще менее систематичны и далеко не так тщательно сформулированы, как статьи уголовного кодекса или правила грамматики. Поэтому мы сами понимаем эти древние заветы, притчи и наставления – каждый по-своему, а иногда просто не понимаем. Я еще подумала, что даже если самим господом посланы они нам, то ведь нами же, несовершенными существами, они и записаны на скрижали или переведены с древних размытых языков на современные и истолкованы по-своему. Ошибки неизбежны – кто они эти переводчики? Мы их знаем? Может зрение плохое, может быть рисовый листочек из первоисточника выпал, в костер попал, строчку пропустил, зрение подвело. Малейшая ошибка – и все, понеслось из одной эпохи в следующую, а мы об этом не догадываемся. Теряется первозданность. Читаем, доверяем, удивляемся, делаем какие-то свои выводы или слепо подчиняемся, не понимая сути всего этого испорченного телефона. Где-то все правильно, где-то приблизительно, а что-то уже давно из слона превращено в зайца. И вообще, мальчики, многое в нашей жизни или непонятно, или как-то прозрачно, не имеет четко очерченных границ. Вот, как тот сахар, брошенный в кипящую воду. Он есть там, но теряются четкие границы и очертания, а потом его и вовсе не видно. А между прочим, возвращаясь к древним заповедям, неправильное толкование или пропуск какого-то слова, фразы вызывают целые войны и преступления. Может быть мы и находимся близко от некой правильной черты, но, не видя ее четко, увы, иногда переступаем – нарушаем заповеди, даже идем на преступление. Хотя иной раз не сознательно, а так, по глупости, по незнанию, по недоразумению или защищая, например, своих детей, себя.

– Это у нас называется «смягчающее обстоятельство», – вставил Захар Глебович.

– Хорошо, что хоть так... Вот, например, хочется математику кушать...

– Как это можно кушать математику, Мариванна? А географию?

– Опять вы, Захар, со своими шутками. Хочется какому-нибудь математику-ученому кушать, и, не смотря на голод, дважды два у него все равно дает один и тот же результат – четыре. А в его личной жизни тоже правила есть – те самые, данные нам сверху через пророков в их наставлениях и притчах. И вдруг от этого чувства проклятого – голода, они теряют свою силу. И вот он уже, глядишь, булку у лавочника стащил, хотя знает, что в заповеди написано – нельзя. Так-то вот. Труднее нам, чем цифрам, среди наших законов, которые можно выполнять, а можно и нарушить – при желании, по глупости или при необходимости. Конечно, если бы законы были похожи на математику и подтверждались абсолютно, тогда... не знаю... Но, когда все основано на вере и неверии, получается странная смесь. И вообще, легко ли идти по дороге, если ты ее не видишь под своими стопами? Ведь если она запорошена снежной вьюгой. А если вокруг темнота и неопределенность? Волки воют где-то за елями. Пурга хлещет больно по лицу и глазам. Вроде вот она здесь где-то должна быть – эта тропинка. А может – там? Некоторые начинают сомневаться, думать, что ее вообще нет. Хотя есть и признаки правильного пути. Захочешь – увидишь их, а нет – меньше шансов выйти к свету. Так и живем – идем – то по пути, то рядом петляем, то вообще не туда заходим. Отсюда и преступления, и... Вот видите, опять эти разговоры как-то все в нашу далекую от математики юриспруденцию так и ведут. Пора остановиться. Да, трудно приходится, если задумываться так вот. Гораздо проще быть рабом уголовного кодекса. Видеть номера статей и думать, что это часть таблицы умножения или что-то вроде этого.

– Ой, а действительно, – воскликнул Константин Несторович, – представляете, как просто было бы работать, если бы наш духовный мир, был создан, по подобию физического мира. Вот, допустим, стоит некий субъект на вершине отвесной скалы... Смотрит вдаль, окрестности изучает. Вон там лес, вот озеро. А за холмом дымок струится, видимо хутор или деревня. И вот он решил сделать шаг в сторону пропасти. Но он такой этакий, мальчиш-плохиш, решил при этом нарушить закон всемирного тяготения и взлететь, а не упасть на дно ущелья. Ну какие там смягчающие обстоятельства – все равно полетит вниз согласно притяжению земли. Суди его – не суди, а так и будет. Ибо есть закон притяжения, и он абсолютен.

– А чего его судить, он же разобьется – одно мокрое место останется, – заметил Захар Глебович.

– Ну, этого вы, милостивый государь, могли и не сказать. Мы не о конкретных вещах говорим, к вашему сведению, а философствуем. Вместо вашей скалы могла бы быть обычная грубо сколоченная табуретка. А вы уж сразу – мокрое место. Экий вы, право...

– А отчего же в этом случае, – съехидничал еще раз адвокат, – не воспользоваться некой известной методикой, позволяющей вашему субъекту воспротивиться упомянутому вами закону всемирного тяготения, используя наличие потолка над головой с заранее установленным в нем металлическим крючкообразным предметом, неважно каким – даже люстра сгодится, лишь бы была возможность прикрепить к нему, например, собственный галстук или нечто подобное, подходящее для этих целей, выдерживающее то самое пресловутое притяжение земли. Ну и легким движением ступни такой предмет мебели, как вами упомянутая табуретка, легко отбрасывается в сторону...

– Смесь вашего грубого черного юмора с низкопробной иронией совершенно неуместны здесь. Так вот, Мариванна, я продолжу... Еще такой пример, когда абсолютны были бы духовные или общечеловеческие законы нашего бытия, подобно физическим. Ну, например, тот ваш голодный математик в лавке... Вот он озирается. Видит, что булочник отвернулся. Может что-нибудь рассыпал, подбирает с пола. А этот голодный хватает что-то из выпечки и... Но срабатывает некий абсолютный закон, и тут же на его руках оказываются наручники и приговор. Нашему брату тут и делать нечего – что-то дознаваться, искать дополнительные улики, а защите – смягчающие обстоятельства. Все – закон, также, как в физике. И даже суда не надо. Ни защитника, ни обвинителя – наказание приводится тут же в исполнение соответственно определенной статье закона, и происходит абсолютно без каких-либо условий. Или, представим наоборот, вернемся к физике. Допустим законы ее такие же несовершенные, как наши человеческие, нематериальные. То есть их можно взять – и нарушить. Архимеду не пришлось бы непременно выскакивать раньше времени из ванны, а Ньютон не обязательно бы разбил себе голову, прогуливаясь под яблонькой. Зато известного барона не ругали бы за хроническое вранье. Вот она табуретка... То есть – вот скала. Стоит на ней мальчиш-плохиш или лучше тот же математик, и не важно – голодный он или нет. Думает. Вот я такой-сякой, дай-ка я нарушу закон всемирного тяготения. И что? А они стоят и ждут – адвокат с прокурором. Думают, давай, давай, делай свое преступление. Ежели ты полетишь в иную сторону, чем положено по закону то я, адвокат, буду тебя защищать, объяснять суду: да он не такой уж плохой, у него ножки болят, на больницу денег нет. А ежели бы вниз полетел и ударился бы больными ногами, так еще хуже бы стало. Вот он по воздушку и решил пройтись. Его дома детки ждут.

Папины ножки им нужны, чтобы папка в лес ходил на охоту, за зайцами, например, и так далее. А его коллега, то есть обвинитель, тоже готовит речь. Вот, мол, все, как положено, падают вниз, а этот разгильдяй решил взлететь, хотя это строго запрещено законом. А ежели бы за самолет зацепился, тогда, глядишь, авария случилась бы с гибелью невинных пассажиров, а ты, понимаешь ли, об этом даже думать не подумал и полетел в запрещенную законом сторону. Да еще не доверяешь нашей медицине, которая тебе новые ножки забесплатно обязательно пришьет.

– Наверно, при таких обстоятельствах самым большим преступником после Джека Потрошителя, считался бы Карлсон, который, насколько я осведомлен, живет на крыше. Вам не кажется ли?

– Мариванна, ну вы слышали? Что он позволяет себе? Ведь я же серьезно...

– Ну, не ссорьтесь вы, мальчики. Знала бы, кому-нибудь другому эти билеты отдала бы или вообще одна поехала с двумя лишними билетами в кармане. Вот что, давайте лучше пить чай, пока он совсем...

Договорить Марье Ивановне не дал стук в дверь купе. В ту же секунду перед нашими вздрогнувшими путешественниками возникла огромная фигура и грустное лицо кондуктора, проверяющего билеты:

– О нет, неужели опять? Ну почему так? Отчего люди так боятся нас – простых тружеников железнодорожного транспорта – кондукторов. Вздрагивают, будто прохожий, случайно забредший ночью на погост и увидавший чью-то неожиданно возникшую в потемках фигуру – то ли монаха-отшельника, то ли нищего, ворующего оставленные на могилах продукты питания, например, вареные яйца, то ли заблудившегося зайца... Действительно, ночное восприятие будит иногда и иные ассоциации и подозрения. И как тут не появиться страху и даже не зародиться вере в нечто потустороннее, то, над чем давеча днем с приятелями насмехался. Впрочем, мы не на погосте... Хотя и здесь – в этом с бешенной скоростью скачущем экспрессе вы тоже не у себя дома... Ведь правда? И эта скорость, и это монотонное мелькание телеграфных столбов, стук колес, звон ложечек в ваших стаканах, сползание книг на край откидного столика, ушибы головы о верхние полки при вставании. Все это воспринимается вами по-особому, с некой деликатной осторожностью, скрытым восторгом, с замиранием сердца, особенно в первые минуты пути. И все же, поверьте, нет у вас, господа пассажиры, причин для паники и страха, ежели имеются в карманах ваших пальто соответствующие документы, подтверждающие право на передвижение на предоставленном нами железнодорожном транспорте ваших персон из определенного пункта в другой с соответствующей дополнительной пометкой о наличии забронированных для вас мест, на которых вы в данный момент сидите. Иногда в народе эти документы называют билетами. Но мои личные ассоциации не позволяют серьезно воспринимать это словцо – продукт, возможно, иностранного происхождения. Билеты в кинотеатры и на детские утренники – вот первое, что приходит мне в голову. А то дело, представителем которого ваш покорный слуга является, лишено этого легкомысленного оттенка, ибо редкий пассажир садится в поезд развлечения ради. Так что извините за это короткое вступление, ибо теперь нам предстоит тщательно проверить все данные, указанные в ваших документах, подтверждающих право на передвижение в предоставленном нами железнодорожном транспорте из определенного пункта в другой с соответствующей дополнительной пометкой о наличии забронированных для вас мест, на которых вы в данный момент сидите. Иногда в народе эти документы называют билетами. Впрочем, я об этом уже говорил.

Незадолго до прибытия поезда к месту назначения, мужчины вышли в коридор, чтобы дать Марье Ивановне спокойно собраться и, возможно, переодеться. Они смотрели на мелькавшие деревья и домики, и, как всегда, нашлась тема для разговора. Проверка билетов произвела на них некое странное впечатление, и они захотели продолжить в этом духе.

– Да, – заметил Захар Глебович, – судьба распорядилась так, что мы с вами получим уникальную возможность посетить этот конгресс, пообщаться с коллегами и заодно ознакомиться с достопримечательностями города, дымящиеся фабричные трубы которого мы имеем удовольствие разглядывать вон там за горизонтом отсюда из нашего уютного экспресса. Вот я заметил, как все-таки случай, случайное движение руки и прочая подобная мелочь могут повлиять на складывающуюся ситуацию тем или иным образом. Например, эти билеты или документы, как проверяющий их назвал... Вот вспомните – сразу после известного процесса по скверному делу.

– Простите, о каком скверном деле вы говорите, милейший? Я не совсем вас...

– Удивляюсь вашему конкретному восприятию слов. Сквер я имею ввиду, тот случай в сквере, когда мой подзащитный господин Царьков и якобы потерпевшая...

– Ах вот вы о чем... Ну, знаете ли... гм... «скверное дело»... Однако ж...

– Так вот, продолжаю. Припомните: Марья Ивановна раскрывает сумочку и в одном из внутренних карманов этого удобного для хранения и перемещения мелких вещей и документов предмета галантерейной промышленности слепо, заметьте, именно слепо, нащупывает те пресловутые два билета на Казань, приготовленные специально для нас с вами. Смотрите, что происходит: ее рука с билетами могла бы оказаться в каком угодно положении – либо в позе бегущего спортсмена из античной Греции, несущего горящий на ладони огонь победы, либо в позе римского императора, выносящего смертный приговор побежденному гладиатору – то есть кончиками пальцев вниз – к земле. И вот вы, подоспевший давеча к этой щедрой женственной руке, сжимающей эти две бумажки, естественно, берете ту, что к вам ближе. Это же правило универсально во многих ситуациях, например в гостях, когда гостеприимная хозяйка предлагает вам кусочек торта или апельсин из вазы. Интеллигентный человек всегда возьмет близлежащий к себе кусок или фрукт. И вы, естественно, так и сделали. И получили вами занимаемое место. А могло бы быть иначе... Нет, скажите, припоминаете ли вы положение руки Марьи Ивановны в тот момент?

– Признаться, не помню, не придал этому должного значения. Однако, интересно, продолжайте.

– А я, уважаемый Константин Несторович, припоминаю весьма отчетливо излучение световой ауры из кончиков пальцев нашей благодетельницы и направление движения этих лучей именно вверх подобно пламени свечи или факела.

– Возможно, кажется, и я даже припоминаю. Светило солнце в раскрытое окно и на этом фоне эта белая рука, освободившаяся из плена мантии, полусогнутые длинные и тонкие пальцы, небрежно сжимающие два на вид одинаковых бумажных предмета... Потрясающий эффект. Ну, так что же?

– Ане кажется ли вам, милостивый государь, что это положение руки означает все тот же давеча мною упомянутый древний, знакомый нам с античных времен способ провозглашения победы – тот, что в нашей с вами судебно-правовой ситуации является тоже знаком, значение которого есть оправдание невиновного или иными словами – провозглашение победы его – обвиняемого. Иными словами – это есть и торжество, и восстановление справедливости. Естественно, что в нашем судебном деле интересы этого победившего субъекта представляет его защитник. Поэтому в конечном итоге победившим гладиатором провозглашается защита, а уронивший меч это, извиняюсь, обвинительная сторона.

– Ах, вот вы о чем... Прямо уж изрубили мечом, кровью оросили, хм... Но, тогда, простите, а почему же...

– Нет, это уж вы потрудитесь объяснить, отчего это, увидев сей знак, поданный Марьей Ивановной, вы несправедливо отказались уступить мне возможность первым воспользоваться выбором – получить документ, с правом занимать то место, на котором вы изволили находиться в течение всего этого железнодорожного путешествия вплоть до перемещения наших персон за пределы занимаемого нами купе, то есть в коридор, где мы с вами и находимся в данный момент, наблюдая приближение города – столицы Татарстана. Боюсь, что если бы в распоряжении известного лица имелся всего лишь один лишний предмет нашего разговора и был бы протянут ее тонкими изящными пальцами, то боюсь и в этом случае некто – один из нас – принял бы эту вещь за утешительный приз, даруемый проигравшему и первым бы протянул свою руку.

– Ну, знаете ли, ваши претензии весьма слабо и как-то странно аргументированы, и вообще, будьте так добры, объясните, чем мое место лучше вашего? Ах, да, место у окна... Это, согласен, престижно, удобно и в общем создает дополнительный комфорт, добавляет впечатлений.

– Однако, как мне показалось, мелькание населенных пунктов и природные чудеса здешних мест, возникающие периодически в вашем поле зрении, мало интересовали вашу персону, ибо взгляд ваших жадных глаз со странным интересом, я бы сказал, вожделением, рассматривал некий предмет, находящийся на противоположном от вашего месте. И у меня есть все основания предполагать, что именно это и побудило вас пренебречь определенными правилами и воспользоваться правом выбора билета, не имея на это никаких малейших оснований.

– Ваши подозрения, милостивый государь, – надменно парировал побледневший прокурор, – имеют оскорбительный для моего восприятия оттенок, ибо направление взора моих органов зрения лишь относительно совпадает с положением вами упомянутого предмета, существа разумного, как я понимаю из ваших слов. И если бы вы находились на моем месте, то не смогли бы не рассмотреть на противоположной стене нашего купе некое насекомое, чрезвычайно заинтересовавшее меня и находившееся, возможно, в летаргическом состоянии, в течение всей этой поездки как раз между упомянутым вами предметом и лично вами. И это насекомое, как я подозреваю, является ничем иным, как комаром. Возможно, не малярийный, но комар. Малярийные комары весьма редко появляются в наших широтах. А вот обычный комар – это очень даже распространенное явление. Не исключаю, что на африканском континенте дела обстоят с точной противоположностью, чем...

– Вот, – усмехнулся адвокат, – и у вас комар... Как раньше говорили – большущий кумар. И вы у нас тоже, оказывается, заинтересовались жизнью насекомых. Однако, когда я, помните давеча, рассматривал в зале суда подобное существо из рода кровососущих, вы подвергли сомн...

– Ах, да, припоминаю. Было, было. Ну что ж, любопытное и забавное совпадение... Но как это вы, я удивляюсь, успели уделить моей персоне столь особое внимание, когда, по моим наблюдениям, шейный отдел вашего позвоночника уже махнул безнадежно рукой, намекая на то, что это постоянное неудобное положение головы, мучительно, а по физиологическим соображениям небезопасно для позвоночника и близлежащих мышц, но по всей видимости приятно для каких-то других органов восприятия, ибо в таком положении в поле зрение попадает профиль некого интересующего вас субъекта, сидящего с правой стороны от вас. Замечу, что слово субъект успешно может применяться и к особам женского пола.

– Вот как интересно! Я понимаю, насколько рассеян был ваш взгляд, сосредоточенный как раз не на моей персоне, ибо то, что попало под ваше боковое зрение оказалось ничем иным, как иллюзией, и если бы вы не были заняты созерцанием того предмета, что находился напротив вас и выбрали бы иной угол зрения, более правильный, то не смогли бы ни заметить, что мой взгляд, как и положение головы, были направлены гораздо дальше, чем сидящая по правую руку известная персона, и сосредоточены были на особенностях ландшафта здешних мест, что просматриваются сквозь специально предназначенное для этих целей застекленное отверстие. А учитывая то, что картина постоянно меняется и вызывает интерес, то, надеюсь, становится понятным, почему положение выше указанных частей моего тела, как и органов зрительного восприятия, в течение такого длительного времени оставалось неизменным и, понимаю, зародило в вас бессмысленное это подозрение.

У прокурора Беляева Константина Несторовича уже были раскрыты горячие от гнева уста, чтобы на это объяснение адвоката, ответить дополнительным ударом, более тщательно аргументировать свое первоначальное подозрение и заодно достойно ответить на прозвучавшие несправедливые, на его взгляд, упреки. А у Цветкова Захара Глебовича обязательно нашлись бы в ответ на это свои дополнительные улики, которые смогли бы вывести прокурора на чистую воду, и уже заранее вырисовывалось в голове все то, что он собирался сказать. Но поезд вдруг неожиданно встал, скрипнули протяжно тормоза, где-то раздался свисток – прибыли в Казань.

Хельсинки

ноябрь 2006 – январь 2007

Пушкин в моей квартире

Уже который день в моей холостятской двухкомнатной квартире живет Александр Сергеевич Пушкин. К счастью, у меня имеется раскладушка и не слишком тесно. Я очень удивился, когда он вдруг появился. А кто б не удивился? Да и сам-то он – можете себе представить? Прямиком оттуда и в нашу эпоху... Мы-то хоть что-то о них знаем. Книжки читали, картинки видели. Кино опять же снимают про те времена не так уж редко. А он, бедный, ничегошеньки не ведает о нашей с вами нынешней жизни. Тут ведь черт знает что происходит. Сколько всего изменилось после 1837 года, такого наворотили. Техника, компьютеры, ручки шариковые. Не буду уж про унитаз и прочую ерунду – пришлось все объяснять, как ребенку. Вот у меня тачка, например, есть (иномарка). Так я даже не представляю, как в скором времени выведу его на улицу, посажу в машину, заведу мотор, и мы помчимся на большой скорости по городу. Он же с ума сойдет. Представляете, едет и не видит привычной задницы лошади, без которой езды не представляет, разве что с горки на санях, когда и больно, и смешно, и мамаша ругается. А может ему плохо станет, испортит мне все сиденье. Короче, я его пока не выпускаю. Адаптирую. Он уже маленечко оклемался, начинает привыкать к радио и телевизору (у меня цветной). Смотрит и не может оторваться. По-моему ему уже не до стихов. Но на улицу – нет, мне кажется, рановато, еще не созрел. Потом, стыдно, – у нас подъезд загажен, вонь сплошная. А они благородных кровей, не привыкши.

Я тут про него приятелям рассказывал... У меня крутые ребята в друзьях водятся, хотя и простые, конечно есть тоже. Так вот, некоторые, сразу начинают приставать, мол, это же круто, давай его, сукина сына Пушкина, к нам на презентацию или на день рождения тещи. Бабки будут. Хорошие, причем – в смысле деньги. Зеленью будем платить. Или просят письмишко для своей подруге заказать – так, чтобы в рифму было, прикольно. И тому подобное. Но я пока ни в какую. Ну что он, обезьяна что ли, что б его водить везде да показывать. Я очень аккуратно и бережно к нему отношусь, терпеливо. Я же все понимаю – всю эту ситуацию. Тут ведь еще море проблем. Вот, скажем, бабы. Я и раньше знал, что Пушкин к женскому полу далеко не равнодушен. Вот и вижу, когда он телик смотрит, то иной раз просто багряной краской покрывается, и глаза у него вместе со зрачками расширяются, бычьими какими-то становятся – это когда телок нахальных длинноногих показывают или любовные сцены какие-нибудь глупые. Порно бы ему показать... Но я на это не пойду. Ему и от этой ерунды телевизионной не по себе. Удивляется на наши вольности, но, заметьте, оторваться от экрана не может. Мужик, короче. Что с ним сделаешь. Ну и кровь восточная, опять же, закипает мгновенно. Но это еще цветочки, на экране все не натурально – телевизор искажает, маленький экран, плоская картина, артисты паршиво играют. А если в натуре? Ну, представьте ситуацию: выходим в первый раз на улицу, идем по дорожке, а впереди в миниюбочке живая лялька какая-нибудь будет шлепать и вилять бедрами. Да еще 10 копеек найдет, нагнется и подберет. Представляю его физиономию... А потом, если с Пушкиным так между прочим на городской пляж сходить прогуляться? А? Это что же произойдет-то? Он там у себя про какие-то ножки все писал. А где он их видел? Может он лодыжки имел ввиду? А тут ему такие ножки покажут. И еще кое-что. Скорую придется вызывать, в больницу везти. Ну, а там узнают, боюсь, кто таков. Начальству доложат. Начальник позвонит куда надо. Тут же поэта под белы руки в союзы писателей всякие, на торжества, на встречу с президентом, выступления, награждения, медаль нацепят какую-нибудь. Захвалят, как Горького когда-то. А потом герой-поэт, конечно, власти или каким-нибудь политикам мешать начнет своими свободолюбивыми оппозиционными стихами, критиковать его начнут, ну и все такое, транспарант гражданину случайно на голову упадет или из автобуса нечаянно выпадет. А может быть он вообще развратится почестями, деградирует, как Шолохов, перестанет писать, олигархи деньжонок подбросят и вообще купят поэта Пушкина с потрохами, словно футбольный клуб какой-нибудь. А то и совсем уж по-другому все может обернуться. Не успеет засветиться – товарищи в штатском окажутся рядом, заинтересуются и пропал человек. В органах задержится надолго, допрашивать станут, документы всякие покажи им. Шпрехен зи дойч, где явки и так далее. Какой еще поэт? Не играйте в психиатрию. Тут явный шпионаж. А мне все это надо? И меня ведь, родного, привлекут ни за что, типа кого я тут пригрел без прописки и без паспорта.

А так пока все ничего, и жить даже как-то веселее стало. Интересно даже. Я Пушкину про нашу жизнь рассказываю, а он мне про свои дела и проблемы. Я ведь в последнее время все один, по вечерам особенно. У друзей тоже времени не очень. Ну, приходит тут иногда одна... Убирает и так далее. Но сейчас с нашими отношениями пока не понятно что происходит. Так вот, думаю, не пора ли все-таки на улицу выводить парня. Он уже просится, клянется, что ничему удивляться не будет, обещает, что без проблем все обойдется. Я пока сомневаюсь, но уже кое-что из своих шмоток дал ему примерить. Джинсы, футболку, трусы и прочее. Не выводить же парня на улицу в таких смешных дореволюционных нарядах. Хотя кого теперь этим удивишь. Подумают, фильм снимают. Про Пушкина, например. Он маленько поспорил со мной, мол, милостивый государь, как же так, я барин, поэт и в такие вот лохмотья должен вырядиться. А я ему – вспомни-ка, Александр Сергеич-мил человек, свою барышню-крестьянку. Она у тебя там, на сколько я помню, даже лапти на свои холеные ножки напяливала и всякие там крестьянские сарафаны. Ну, он посмеялся, и согласился на мною предложенный прикид. Короче, я ему мозги потихоньку вправляю. Он в зеркало как глянул, так вроде понравился сам себе, долго крутился, развеселился как-то даже. И правда – хиппи, ни больше, ни меньше. Я Пушкину фотки Боб Дилана и битлов всяких разных специально показывал, давал слушать диски – похожи ребята на него. Он перепугался от музыки-то и, по моему, не врубился совсем, хотя на бас отреагировал явно, глаза выпучил свои черные. Без привычки ведь это наверняка здорово возбуждает, аж в одном месте ощущается (у меня аппаратура импортная, мощная). Ну да, у них же только классику ходили в оперу слушать. Ни микрофонов, ни мониторов солидных, никакой электроники, все примитивно. Музыка тогда, кажется, итальянская и немецкая котировалась, а отечественного было меньше. И английский еще в моду не вошел. Александр Сергеич ведь рано из жизни ушел, даже канкан французский не застал. Я специально спрашивал – ничего не знает про канкан. Хватит уже о музыке и танцах.

Я Пушкина еще к юмору нашему приучаю. Он ведь сидит дома один, пока я на работе, меня поджидает. Ну, пожрать, конечно, оставлено, само собой. Он научился разогревать суп, макароны или картошку с мясом. Вот и говорю, смотри, не впускай чужих и пароль специальный придумал. Когда, короче, звоню в дверь после работы, он спрашивает, кто вы, милостивый государь, с чем изволили пожаловать? А я ему хриплым голосом: ша, Маша, я Дубровский! Очень уж он смеялся, когда я эту шутку ему выдал. Так вот. А тут как-то вечером, думаю, давай с тобой брат-Пушкин, хоть красненького бутылочку разопьем. Ну и поставил, заметьте, одну на двоих кружку на стол и наливаю, улыбаясь про себя. А он мне, как же это, друг мой, ведь ваш сервант сверкает от хрусталя (это мои предки когда-то накупили чешского этого дерьма). А вы тут, мол, с кружками, да еще и одну на две персоны. Ну я поймал его на слове. Ага, попался, говорю. А ну-ка вспомни свою домработницу Арину Родионовну, как ты кружку-то искал, когда вы вдвоем на даче скучали и выпить вдруг захотелось. Он тут же покраснел и на минутку замолчал. Но ничего, отошел потом, улыбнулся и залпом выпил вино из старой эмалированной кружки советского производства. Только оно ему не понравилось. Дерьмо, говорит. У нас, мол, в сто раз лучше. А потом признался, что сам-то никогда из кружек не пил вина, а просто рифма такая напросилась. Зато не раз приходилось ему пить из горлышка шампанское и бургонское. А про Арину Родионовну он точно не помнит, может она и пила когда-нибудь из кружки. Прислуга, все-таки.

Приходила сегодня Наташка моя. А я на работе был, конечно. Пушкин не мог отказать даме, взял и впустил ее дожидаться меня. В общем сидели они на кухне, разговаривали. Он запудрил ей мозги так, что я – отдыхай. Смотрела и слушала его пламенные речи, небось, открыв варежку на все 100. Развалилась, естественно, перед ним в осмысленно-легкомысленной позе, ногу на ногу положив, с сигаретой в красивых ухоженных пальцах. Темно-вишневый маникюр, черные матовые чулочки, смелый оригинальный прикид, импортная косметика, ну и фигура – жертва аэробики, стройная, изящная, без этой ихней дебелости. Такая в обморок не рухнет, как те барышни с гемоглобином 80 из романов. В общем показалась она Александру Сергеевичу загадочной и волшебной незнакомкой, практически феей и вершиной совершенства. Тем более она больше помалкивала, слушала только. Пушкин, конечно, не выдержал. Ну, а что с него взять – поэт 19 века. Влюбчив, как у них это принято ввиду ограниченности иных развлечений. Тем более сидит тут взаперти уже ни один день. Ну и она, видно, тоже клюнула на эту весьма оригинальную, несовременную и странную персону, появившуюся откуда-то в моей квартире. В общем бдительность потеряла. А то, что этот тип есть ни кто иной, как сам Александр Сергеевич Пушкин – не поняла, в джинсах ведь парень, как и все. Думала, надо же как умеет косить под поэта прошлого, большой оригинал. На меня она, кстати, стала как-то презрительно зыркать, когда я появлялся. Мол не толкайся тут, не путайся под ногами. Это в моей-то собственной квартире. Ну, а я – где уж моей простой натуре конкурировать с такими личностями, как этот ее странный и безумно интересный собеседник. Я человек конкретный, современный, с творчеством у меня никак, нет талантов. Ладно, я все понимаю, флирт и тому подобное, но лишь бы до это самого не дошло... Да еще и в моей квартире приватизированной. Чувствую, ножку увидеть, или поцелуйчик в щечку – этому приятелю маловато будет. А когда Наташка наконец свалила домой, Пушкин весь вечер не мог сосредоточиться на телевизоре, хотя классный футбольный матч шел, ходил по комнате, а потом всю ночь не мог уснуть, пытался родить стихотворение (я ему из старой школьной тетрадки листочек выдрал по его просьбе). Но, видимо, обстановочка как бы не та. Ну что тут у нас романтичного – ни свечей, ни антиквариата, ни камина, ничего такого ему привычного. Пера гусиного – и того нет. Вот шариковая ручка, бери и пиши. Он промучился всю ночь да и выбросил листок исписанный в мусор, разорвав на части. В общем остался недоволен собой. Но я, конечно, сообразил и эти обрывки сохранил для протокола, склеил скотчем и кое-что разобрал, хотя многое было перечеркнуто и рожи всякие нарисованы на полях. Вот этот стих. До Пушкина (того) далече, это точно. Это я и сам понял – учился же в школе.

Судьба, незримая как ночь,

Сюрпризы чудные приносит,

Плащем укутанного прочь

Меня во мрак с собой уносит.

Я как слепой ищу пути,

Спадая ниц, тропу теряя,

Но мне господь сказал: иди,

Окно в мир новый отворяя.

Здесь чудно все, огонь горит,

Но нету пламени в том свете,

Шкатулка рядом говорит

О том, что делается в свете.

А тот ларец, что у окна —

Его картина оживает,

Танцует дева, но она

Меня не видит и не знает.

Сей пир чудес – не сон в гульбе,

Смотрю в окно на гладь дороги:

Несутся сами по себе

Кареты важные и дроги.

Строка за строчкою бежит,

Сюрприз мне муза учинила:

Перо в моих перстах дрожит,

И не кончаются чернила.

Их всех чудес не перечесть,

Но есть одно пера достойно:

Она прекрасна как мечеть,

Как кипарис библейский стройна,

Рук обнаженных белизна

Стыда земного не знавала.

Чуть утомленная от сна,

В моей душе опять весна,

Проснувшись, медленно вставала.

Прочитал и убедился окончательно: влип опять Александр Сергеич. Чувствую, дай ему сейчас, сию минуту волю, так он какого-нибудь крепостного мальчонку подловит, чтобы послать к ней, к Наташке, с записочкой коротенькой, мол, встретиться сейчас, срочно, не выдержу, ангел мой, до рассвета. Ан-нет, с крепостным правом покончено, холопов нет, а к телефону я его не приучил пока. Не фиг. Ну, в общем маленько ревную, а что поделаешь. Я ведь тоже человек. Мы ведь с Наташкой еще не совсем в разводе. Ну может быть сомневаемся – это да. Вообще-то этого парнишку я хорошо знаю и знаю, что ничем другим, кроме, дуэли вся эта история закончиться не может. А где я ему тогда пистолеты откопаю? Бандитам каким-нибудь платить или этим – охранникам? Да и вообще, надо ли мне это. Здоровье дороже.

В общем, как в воду глядел. Наташка зачастила к нам и даже с дуру как-то по-другому стала одеваться, локоны идиотские появились на башке, миниюбки подменились целомудренными, но элегантными нарядами. Думает, что похожа теперь на Татьяну Ларину или какую-нибудь Анну Керн. Дальше некуда. Короче крыша тронулась. Естественно, без меня, пока я на работе, тут уже черте что происходит. Я не выдержал и маленько повздорил по поводу подружки своей с Пушкиным. И между прочим в порыве чувств я ее женщиной легкого поведения обозвал, используя иную терминологию – нашу, более компактную и привычную, которую иной раз для приличия блинами подменяют. Правда, оказалось, что слово это старое, знакомое даже Пушкину. Я-то думал, что такие словечки где-нибудь в двадцатом веке придуманы, а благородные люди прошлого их не знали. Но Пушкин знал – уж больно сильно как-то вздрогнул и покраснел. Понятно, поэтам такой поворот событий только и подавай. Милостивый государь, да как вы смеете, порочить благородное создание, где это видано, экая дерзость. Примите вызов, я должен защитить оскорбленную деву. Я говорю, ладно, будем драться, коль ты настаиваешь. Правильно ли, что я выбираю оружие? Отвечает: ваше право, сударь. Только, говорю, никаких секундантов. Ничего не выйдет из этого, да и менты тут же появятся, кто-нибудь да настучит. Считаю, что лучше всего стреляться прямо здесь в квартире. Ну что ж, отвечает, согласен и на это. Пистолеты, говорю, беру на себя. А сам вспомнил, что у племянника есть пара пугачей этаких идиотских в стиле «космические войны». Ну, понятно, на батарейках, но с шумом и красным светом. С непривычки впечатляет. Вот, думаю, попугаю парня. Будешь, мол, ты у меня бабу отбивать да еще и защищать честь и достоинство этой невинной овечки. Своей Натали что ли ему мало? Видать мало...

Я вообще, наверно, наивным был до недавнего времени, до этой истории, и думал, что это мы все такие продвинутые. А все эти пушкинские герои или его собственные увлечения и любовные романы были ничем иным, как устными признаниями в любви, поцелуями в беседках и закрытых каретах, ну и прочие так называемые лобзания на скамейках. А все остальное более конкретное интимное – да разве ж можно, да как вы могли такое подумать. И не только Пушкин, вся литература того времени так построена – ежели намеков не понимаешь, то покажется, что все их любовные утехи оставались на уровне наших детских забав – им этого хватало. Как дети говорят – игра в зажимбольчик. А нынче у нас даже подростки, и те такое вытворяют... Ведь даже в моем переходном возрасте такого раньше не было. Я сам когда-то в 14–15 лет все еще марками увлекался, кружками домпионеровскими всякими и прочей ерундой, хотя давно ли это было. Так что по этой деградационной аналогии тогда 200 лет назад – вообще ничего не должно было быть, кроме чтения библии, даже у взрослых. Но это, конечно, только с математической точки зрения. На самом деле все это не совсем так пропорционально и логично. И все же такое вот у нас сложилось впечатление, что в те времена даже у взрослых людей все эти забавы дальше флирта какого-нибудь и «ручку поцеловать» особо не продвигались. А иначе, кто б нам дал на школьных уроках литературы изучать такие произведения русских поэтов и писателей, в которых прямым текстом расписывалось бы, что подразумевается, например, под любовным свиданием или романом. Но на самом деле, это, видать, цензура так постаралась и сбила с толку наше поколение. Все там у них было и может быть похлеще чем у нас многих. Взять меня, например. Вспомнить даже нечего. Но это ладно... Не будем отвлекаться, вернемся ко мне в квартиру, к нашему с Пушкиным поединку.

Итак, дуэль. Договорились на утро. Я как раз только в вечернюю смену должен был идти работать. За пистолетами сгонял в предыдущий вечер, пришлось племяшу сто рублей дать за прокат. В общем наступило это самое утро. Почему в пять утра для этого надо было вставать – не понимаю. Но и это – пес с ним... Выпили мы с Пушкиным спозаранку по кофею и разошлись в стороны. Тряпки мои он с утра проигнорировал и был в том, в чем появился когда-то. Как пистолет работает, то есть куда нажимать, я показал предварительно и будильник завел. Договорились, что как только зазвенит, будем одновременно друг в друга пулять. Кто первый успеет, тот и в дамках. И непонятно было, сколько придется ждать – минут пятнадцать-двадцать или меньше. В общем стоим, как два идиота, целимся, ждем сигнала. Я играю свою роль и дантесовскую рожу строю, хотя сроду его не видел, даже фотокарточки, как он там выглядел. А соперник мой тоже стоит с надменным лицом и побелел весь, словно посмертная маска Пушкина. Ну, я автолюбитель со стажем, реакция у меня что надо, да и будильник мой – я за долю секунды чую по утрам, когда эта сволочь вот-вот должна зазвенеть. Проходит некоторое время, и звон этот ненавистный и противный наконец раздается. Я, естественно, первым мгновенно реагирую и нажимаю на пластмассовый курок. Происходит черте что, какой-то дикий ужас, вой, треск, гром с молниями и прочими световыми эффектами. Соперник мой с перепугу аж пистолет подбросил вверх, а вот на свой курок так и не нажал. И тут же, смотрю, падает он на ковер – в смысле, не только пистолет, но и сам Пушкин. Ну шутник, думаю, не обманешь. И все равно, жалко его как-то стало. Он ведь на полном серьезе, а я дурачусь. Что-то во мне даже перевернулось. Подумал, зачем все это нужно было. И вообще какое-то нехорошее предчувствие вдруг появилось на душе. Эх, думаю, брат Пушкин, давай-ка как-нибудь по-другому будем жить. Ведь столько еще всего хотелось бы у тебя выспросить, узнать, а мы этакой вот детской ерундой занимаемся. Чушь какая-то, бред собачий. В общем, подошел ближе и вдруг похолодел: живот поэта был прострелен, а из раны сочилась настоящая алая кровь. Я растерялся и, не зная что предпринять, содрал с раскладушки простынь, чтобы перевязать хотя бы рану. Я все еще думал, что это какой-то фокус, ну не может такого быть. Сюрприз от племянничка? Но Пушкин сделался еще пуще прежнего бледным. Все лицо его покрылось крупными каплями влаги. И потом его глаза... Они как будто смотрели и в этот мир и куда-то еще, внутрь или в некое запредельное пространство. Я увидел этот взгляд и, наконец, поверил в то, что действительно ранил поэта, причем смертельно. Моя это работа. Не знаю, каким образом, но это сделал именно я. И я уже знал, что Пушкин умрет от этой раны.

Раненый мною поэт явно страдал от боли, но, как мне показалось, старался сдерживать себя, не издавая ни звука. Так смотрел он беззлобно на меня и что-то шептал, не давая себе воли ни закричать, ни застонать. Я ему, мол, да ты не стыдись, брат Пушкин, боли своей, стони себе на здоровье и тебе будет легче. Нет, говорит, жена услышит, и смешно же чтоб этот вздор меня пересилил. Ну вот, думаю, и жену теперь вспомнил. И тут, вдруг, холодно как-то стало в квартире. Конечно утро было раннее, но все же не зимнее, вон лето за окном в первых лучах солнца купается, пение птиц через открытую форточку доносится. Нет, решаюсь я, придется скорую вызывать, куда ж деваться. И милицию заодно. Что ж это я стою и руки опустил, чего боюсь? Пускай меня вяжут, а его спасают. Нельзя же ничего не предпринимать. Посмотрел снова на Пушкина, много ли крови простынь впитала, и вижу, что тело его, к моему изумлению, оказалось укрытым до подбородка откуда-то взявшейся черной шинелью. Черная ткань была запорошена настоящим зимним голубоватым снегом, окропленным местами алой кровью. Глаза Пушкина были уже закрыты, но он тотчас открыл их, когда почувствовал на себе мой взгляд. Свет в них был добрым, прощающим и в то же время чуть виноватым. Появилась слабая улыбка на лице и снова пропала. Пушкин вдруг потянулся всем телом ко мне, силясь что-то сказать, даже попытался приподняться, но так и не смог – рухнул снова на ковер. Снег стал быстро таять и исчезать, а с ним и тело Пушкино вместе с кровавым пятном на ковре. Все растаяло как льдинка, но не оставило ни капли влаги – ни воды, ни крови. Осталась на этом месте лежать лишь смятая, вся белая и без алых пятен простыня, на которой проспал эти несколько дней пришелец-поэт из прошлого. Я вздохнул, огляделся, собрал с раскладушки остальное белье и отнес все в ванную, бросив в корзину для белья. До субботы подождет.

Моя Наташка посчитала, что квартирант мой был таким же козлом, как и все ее бывшие мужики (не считая меня – я вроде ничего). Поиграл и оставил. Уехал, не написав записочки с номером мобильника или адресом. Когда мы помирились, я уж ей не стал рассказывать сути всей этой истории. Она не поймет и не поверит. У нее сейчас другое на уме. Теперь вот замуж за меня хочет. А поэты ее почему-то больше не интересуют.

Аэротаник
Роман-кинокартина (широкоэкранная и цветная)

Три части пролога

Гулькин нос и др

В старые добрые времена пеший люд, бродя по пыльным дорогам и тропинкам, не считал ни километров, ни верст, ни миль пройденного пути, поскольку не знал этих единиц измерения. До тех пор, пока на обочинах не появились полосатые, черные, белые и прочие указатели и столбики, дорога измерялась шагами или, например, трубками – сколько выкурил трубок в пути. А может и чем-то другим подобным. Но ведь каким-то способом и жизнь человеческую тоже мерили? Трубками и шагами ее измерить, пожалуй, очень непросто. Тогда, скорее всего, – гулькиными носами. Именно, именно. А чем же еще?

Так вот... Некому господину, малозаметному серенькому герою этого повествования, жить оставалось всего с гулькин нос. Не более. Он об этом, естественно, и не догадывался, ибо состояние дел его было весьма недурным, а здоровье не вызывало серьезных опасений. Но коварная старуха-смерть уже поставила галочку в свою черную записную книжку напротив фамилии этого господина и потихоньку обдумывала, чем бы его, в каком месте и как. То есть вопрос «когда» уже был решен. Конечно, кто-то ехидно заметит: а это смотря с какой гулькин нос. Другой же спросит: что это, я извиняюсь, такое – гулькин нос, а почему не что-либо иное, хотя бы – мышиный глазок, тараканий ус или лисий хвост? Возможно, что где-то, когда-то использовалось и это и другое. Но все же память человеческая выделила и сохранила почему-то именно ту древнюю, а также наиболее распространенную и удобную единицу измерения жизни наших предков – гулькин нос. Так вот, если правду говорят ученые, изучающие обычаи наших волосатых и грубоватых предков, то ими придуманный гулькин нос – это приблизительно три года человеческой жизни. Согласитесь, ведь это так удобно – измерять жизнь гулькиными носами. Так же, как легче считать трубки, нежели шаги. В шагах то все равно запутаешься. Выходит, значит, что жизнь современного человека в среднем может длиться 25 счастливых гулькиных носов, а ему – нашему герою – сейчас, в 1908 году, оставался только один последний гулькин нос жизни. Всего лишь один. Не дотянет он до 1912-го года, когда произойдут события, описанные в этом романе. Так что и не быть ему героем этой истории. Зато он самый, что ни на есть, главный герой предисловия. Вот какие оказывается бывают. У самых главных героев этих событий впереди еще много счастливых гулькиных носов. О них (о главных героях) чуть позже – в двенадцатом году. А сейчас, в 1908 году, кое-что о нем.

Фамилия – Липсон. Нетипичный американец, ибо не улыбается и не демонстрирует напоказ свои белые, как клавиши рояля, зубы. Что касается типичных американцев, то они улыбаются, хоть их палкой бей, хоть булавкой коли... И бьют, кстати, и колют. Не всех, конечно, избранных. Но улыбаются все. 0, об этих американских улыбках столько понаписано... И песен, и стихов, и прозы. Но вернемся к Липсону, который пока еще был жив и который не улыбался.

На вид лет сорок с жирным хвостом. Был бы женщиной, мы бы заинтересовались размером этого хвоста. А так, чего уж там... Вот ведь и лысеть уже начал. К счастью не с макушки, а где-то со лба. Из двух зол самое меньшее. Но может кто-то предпочитает наоборот. Хотя, какая к черту разница, если жить этому джентльмену оставалось с гулькин нос. А пониже лысины на лбу у него уже появились три морщины – одна над другой, от виска до виска. Было бы пять – можно было бы ноты писать. И это тоже – для зрелого возраста не самое позорное клеймо. И как будто больше ничего примечательного. Профессия – гуманней быть не может – врач. Офтальмолог. Кому не понять – глазник. Сам, правда, вынужден был напяливать на нос пенсне. Что, кстати, под этим подразумевать – сапожник без сапог или наоборот – в сапогах? В остальном был здоров, ничем не болел, если, конечно, не считать мелких неприятностей по мужской части. Но ведь сороковник с хвостом, что тут удивительного.

Все было спокойно, все было тихо и стабильно. Никто убивать его не собирался. Кирпичи и огромные сосульки падать на его голову тоже не изъявляли особого желания. Смертельных болезней не ожидалось. Время мирное. Какого ж дьявола он должен был вдруг раз и загнуться? И уже буквально через какой-то там гулькин нос.

Не из тех ли он сверхчувствительных джентльменов, которые всю жизнь должны бояться укуса пчелы или, скажем, яда тещи? Это к Липсону тоже не имело никакого отношения. А впрочем нет, что-то было как раз на то похоже.

Дело оказывается заключалось вот в чем: Липсон был удачливым дельцом, тайным миллионером (почти), удобно прикрывающимся своей гуманной работенкой. Но в его душе таилась любовь и самая настоящая, которой он остался верен на всю жизнь. Этой первой и единственной любовью его была... то есть были – деньги. На каком месте была жена, трудно сказать. Но деньги были точно на главном первом месте. И если их отобрать у Липсона, то все его стабильное (не считая уже появившейся вышеупомянутой мужской части) здоровье, подогреваемое любовным пламенем, в две секунды превратилось бы в то, что стало бы с воздухоплавателем, потерявшим свой горячий воздушный шар. Это несовместимо с жизнью. Пока с Липсоном такого не случалось. Но что будет через гулькин нос? Кто может про это знать? Вспомним для сравнения каких-нибудь шекспировских и прочих героев. Самые чувствительные, лишившись возлюбленного или возлюбленной, заканчивали труды своих писателей-создателей добровольным летальным исходом. Но не сразу, а лишь спустя некоторое время, предварительно жестикулируя руками, закатывая к небу глазные яблоки и произнося трагические монологи о своих чувствах и переживаниях в этот прискорбный момент судьбы. Приблизительно так повел бы себя и Липсон, если бы его лишили предмета любви. Правда чувство его было бы наверняка настолько сильным, что и руки-то на себя ему вовсе не пришлось бы накладывать и тем более произносить слезливые монологи – загнулся бы тотчас на месте. Но пока бог миновал. Его зазноба – накопленные денежки – хранилась в надежном месте, и никто не пытался его лишить предмета своей любви.

Он практиковал, но однажды, случайно совершив с какими-то бумагами удачный подлог, решил, что и в дальнейшем не стоит отказываться от мелких афер и подтасовок. Как-никак – дополнительный доход. Так потихонечку доктор Липсон стал наполнять свои кубышки деньгами и даже кой-какими камешками (пока что камешки, а не камни – но все равно денег стоят) – такими вот дополнительными способами в нерабочее время. Банки, конечно, он грабить не собирался, предпочитая более тонкие, чистые и интеллектуальные способы обогащения. Как он это делал – отдельная тема. Все шло в ход – акции, векселя, доверенности, справки, подделанные подписи и печати, и прочие бумажные аферы. Да мало-ли что еще может придумать умная холодная голова и влюбленное горячее сердце. Последнее время он получал доходы от такого рода махинаций так же часто, как часто и регулярно иные принимают пищу или опорожняют кишечник.

Внешне он старался быть безликим и незаметным, не увлекался светскими развлечениями, не тратил денег на дорогие безделушки. Предметы роскоши его почти не интересовали. Липсон любил собственно деньги, жил и наслаждался чувством обладания ими. Жена не имела понятия об истинных его доходах и вела сравнительно скромную жизнь супруги рядового врача, в тайне мечтая о большем.

Однажды он понял, что обладает способностями чувствовать запах денег, а иными словами стал ощущать, как какой-то внутренний орган ему подсказывает, в какую авантюру можно ввязаться, а от какой стоит держаться подальше. Прислушиваясь и доверяя этому неизвестному доселе органу чувств, Липсон еще быстрее стал обогащаться. Правда поначалу ему пришлось избавиться от своих старых долгов (задолжал он каким-то японцам и, кажется, арабам), что было весьма болезненной необходимостью для дальнейшего продвижения к наивысшим радостям и блаженству. И вот только недавно он действительно стал чувствовать себя независимым и богатым человеком. Липсон, однако, и теперь все так же не лез выше головы и не бросался заработанными деньгами. Способности чувствовать запах денег были необъяснимы. Скорее всего, они сродни паранормальным явлениям, вроде полтергейста, телепатии или левитации.

Вот и тогда, 30 мая 1908 года, он проснулся в своей Нью-Йоркской квартире с зудящим внутри чувством, что ему необходимо поехать куда-то далеко. И не на юг, не в Европу, а еще дальше – в те места, о которых Липсон даже не имел представления, и это пахло какими-то бешеными сокровищами. Чувство беспокойства не покидало его весь день.

Следующей ночью гномик в полосатом колпаке напрасно потел и злился, швыряя лопатами желтый песок в открытые глаза незасыпающему Липсону. Глазник не сомкнул их до самого утра. Супруга, чувствуя это, несколько раз просыпалась, томными тихими вздохами и будто бы случайными прикосновениями мягкими частями своего роскошного тела, попыталась произвести разведку, а не наступил ли тот самый момент. Напрасно стучало ее любящее сердце, ибо Липсон лежал бронзовой статуей, твердый и холодный, и остался бы в эту ночь таким с любой самой привлекательной женщиной. Под ложечкой у него разливалось теплом что-то тревожное и сладкое, обещая нечто (откуда только у нас ложечки в организме появляются?). Так же, наверно, юный Ромео предчувствовал сердечной мышцей главное событие своей жизни, еще даже не увидев за поворотом судьбы мерцания света – ауры четырнадцатилетней Джульетты.

Утром, не притронувшись к кофе и не раскурив, как обычно, своей трубки, он первым делом разрезал страницы свежей Х-Таймс и, пропустив все ненужное, попал сразу в точку: в одной из рекламных статей любителям экзотических путешествий предлагалось посетить Сибирь. Вот оно. Он уже знал, что ему надо ехать. Именно туда. Не за запахом тайги и красотами природы, а за деньгами.

Наспех одевшись и не поцеловав разочарованной пустыми ночными ожиданиями жены, он ринулся вниз по широкой мраморной лестнице, схватив на ходу из рук прислуги (а также медицинской сестры по совместительству – экономия) черный свой плащ и такого же цвета зонтик (и плащ и зонтик изготовлены были в одной мастерской, из одного и того же материала и обошлись Липсону весьма недорого). Прием больных на сегодня был предварительно отменен.

Солнце с ухмылкой посмотрело и на плащ и на зонтик появившегося джентльмена. Но Липсону было наплевать на свою рассеянность и на весеннее светило тоже. На улице доктор поймал первое попавшееся такси. Впрочем, такси того времени – это не обязательно то, пока еще редкое, чудо двадцатого века – движущийся с помощью мотора внутреннего сгорания экипаж. Увы, это была простая тощая лошаденка, выкрашенная, как и небольшой шестиместный фаэтончик-кибитка, в ярко-желтый цвет. На боках лошади, как обычно, были пририсованы черные шашечки, такие же, как и на дверце кибитки. Правда тощие ребра лошади несколько изменили форму шашечек, да к тому же лошадь глубоко и часто дышала, то раздувая эти квадратики, то сморщивая их до неузнаваемости.

Когда-то эта лошадка, а звали ее Роза, была совершенно нормальной, молодой, здоровой и полненькой кобылкой. Шашечки тоже выглядели, как надо, согласно принятому городскими властями стандарту. Но со временем лошадь постарела и изрядно похудела в результате изнурительного труда, а возможно и депрессии (жизнь такая) или может быть какого-нибудь другого лошадиного заболевания. Водитель такси (извозчик) попался из эмигрантов – венгерский цыган. Он говорил со странным экзотическим акцентом, все время чесался и от него пахло вчерашним чесноком. Липсону и на это было наплевать. Не взглянув на водителя такси, он сел в желтую карету-кибитку, проигнорировал ремень безопасности, только назвал адрес. Венгр включил предварительно счетчик и завел компактный стереограммофон в две трубы с венгерскими народными, а может цыганскими песнями. Затем через открытое переднее окно он со всей силы хлестнул вожжами по ребрам одной лошадиной силы своего таксомотора и, наконец, взялся за руль. Роза успела уснуть и от удара не открыла своих лошадиных очей, однако проснулась, как только услышала пулеметную очередь громких, но до боли знакомых слов и выражений на языке своего хозяина в его собственном исполнении. Лошадка, видимо, со временем уже приобрела кой-какие языковые навыки и, понимая основные команды, выполнила требование хозяина – тронулась с места.

Если бы Роза была более разумным существом и серьезно занималась иностранными языками, то непременно приобрела бы венгеро-английский словарь (всего каких-то 60 центов). И каково было бы ее удивление, если бы она не смогла найти в словаре ни одного подобного словца из тех, что знала в течение многих лет. Хотя большинство из этих слов и выражений можно было бы отыскать в каких-нибудь специальных филологических словарных изданиях, предназначенных скорее для научных целей, а не для широкой читательской аудитории.

Итак, медленно набирая скорость, желтое средство передвижения повезло Липсона в туристическое агентство. Под конец заданного маршрута желтое такси даже умудрилось обогнать похоронный катафалк. Липсон ехал молча, прислушиваясь то к цоканью копыт, то к стуку своего сердца, путая их. Песен он не слышал, будто они не звучали. Последних вздохов уходящей весны за окошком он не замечал, будто она уже не дышала. В кабине еще чем-то пахло – скорее козлом, чем лошадью. Липсону было все равно – хоть куриным пометом, хоть навозом. Он чувствовал только запах денег, а не тот, что стоял в воздухе. Запах, правда, исходил опять же от водителя, который не мылся всю зиму – ждал хорошей погоды. И дождался, но решил все-таки еще немного повременить и дождаться лета.

Сибирь

Итак, 30 июля того же 1908 года группа американских туристов во главе с чернокожим экскурсоводом, одетым в меховой костюм чукотского охотника, шла неторопливым шагом по сибирской тайге, наслаждаясь чудной безветренной погодой и удивляясь красотам здешней природы. Было жарко. Группа в составе тридцати туристов растянулась чуть ли не на четверть мили. Чарли – экскурсовод и руководитель группы – на ходу махал огромной указкой то влево, то вправо, показывая туристам различные чудеса природы тайги – деревья, кусты, цветы, животных, особенно таких как тигры, медведи, хорьки, белки, бабочки, клещи и т. п.

Не отставали от Чарли только двое. О них стоит рассказать поподробней, так как случайно и неслучайно они станут свидетелями многих важных событий, которым посвящены страницы этого повествования. Это были две совершенно разные личности – различные и внешне, и по характеру. Может быть именно это и делало их везде и всюду неразлучными, словно орел и решка. Правда, если мы назовем одного из них, скажем, Оптимист, то второго все же не стоит автоматически считать Пессимистом. Скорее всего его нужно прозвать Скептиком. Да, пожалуй это более правильно. Ведь каждый раз, когда Оптимист уверенно и с оптимизмом предсказывал благоприятный исход тех или иных событий, строя из неопровержимых своих доказательств целые башни, Скептик одним коротеньким словом, как пинком, выбивал основу всех этих небоскребов, и все кирпичи сыпались на голову бедного Оптимиста. А тот, не сильно расстраиваясь, переходил к другой теме их вечного спора.

Вообще Оптимист любил доказывать свою правоту не только аргументами, но и жестами, движениями, позой, торжествующей улыбкой и особым блеском своих рыже-карих глаз. Он был худой и длинный, годами носил один и тот же, несколько засаленный, но к счастью отвергнутый молью, черный сюртук и такого же типа шляпу-котелок-цилиндр или бог его знает, что это был за странный головной убор. В руках его была несуразная, тонкая и не совсем прямая черная трость.

Скептик же был более элегантен, предпочитал яркие клетчатые сюртуки, бабочку менял по нескольку раз за день. Исключением был лишь любимый кепи – всегда один и тот же, тоже клетчатый, с ушками, пристегнутыми на макушке одной пуговочкой. Он был крепышом, небольшого роста, обладал крепкой, похожей на розовый пенек, шеей. Он не был ни белобрысым, ни черным. Цвет его волос был каким-то правильным – самым подходящим для него. Над верхней губой, лучше сказать под носом, аккуратным квадратиком располагались ухоженные пикантные усики. Крепыш ровнял их ножницами каждое утро. Трость его была крепкой, как и он сам. Она была из дорогого дерева, с ручкой в виде львиной лапы (вряд ли кошачьей).

Скептик ходил всегда только прямо, он и смотрел тоже строго только вперед. Это был образец симметрии, которую нарушала лишь единственная трость. Странно, что не было другой – для симметрии. Его возражения были короткими и прямыми. Он всегда был уверен в своей правоте, даже если ошибался. Если он курил, то его папироса никогда не перемещалась из угла в угол рта, он всегда держал ее ровно посередине, тотчас под своими усами. Когда же он иной раз тремя пухлыми своими пальцами вынимал папироску изо рта, то отводил ее не в сторону, а только вперед и прямо, точно в том направлении, куда двигался сам или смотрел, и куда всегда был направлен его чуть вздернутый округлый кончик носа. Дым, выходящий ровного отверстия чуть вытянутого вперед розового кольца его губ, уходил точно в том же направлении – вперед, опережая хозяина. Даже кольца дыма летели сначала только вперед, по ходу движения Скептика. Правда в этом случае Скептик чуть опускал руку с папироской вниз, чтобы пропустить эти летящие произведения искусства и тем самым не нарушить симметрии.

Вместе же эта пара со стороны выглядела примерно так: вот идет, не поворачивая головы, только прямо, Скептик. Рядом худой, как длинная жердь, Оптимист: он семенит, меняя постоянно скорость и место положения относительно скептика. При этом он забегает то вперед, то оказывается сзади, то с правой стороны от Скептика, то с левой.

Забегая вперед, ему часто приходится двигаться задом наперед, так как он пытается заглянуть в непроницаемые глаза Скептика, надеясь увидеть, наконец, согласие и солидарность. Меняя позы, оптимист становится похожим то на знак вопроса, то на восклицательный знак. Но ничто не помогает. Скептик имеет всегда и на все противоположную точку зрения.

Как раз в тот момент, когда Чарли тыкал своей указкой в очередного хищного зверя (кажется это была рысь), между Оптимистом и Скептиком завязался следующий разговор:

– Эх, как славно в этих местах смотрелись бы жирафы. Вы не находите? – начал Оптимист. – Представляете, этакая пятнистая длинношеяя тварь на фоне этих чудных сосен. Красотища!

– Сдохнут.

– Простите, что вы сказали?

– Я говорю, сдохнут.

– То есть, как это сдохнут? Да здесь жарища не хуже африканской.

– Зимой сдохнут.

– Ну, знаете ли... Ну, хорошо, ну не жирафы, но эти, как их... двухвостые-то?.. То есть слоны. У них же шкура, как... я не знаю...

– И слоны сдохнут.

– Да отчего же слоны-то?

– Мамонты сдохли и слоны сдохнут.

Таких тем для спора во время экскурсии у Оптимиста и скептика нашлось превеликое множество, ибо богата и разнообразна природа Сибири, и нет у просторов сибирской тайги ни конца, ни края. Редкий джентльмен способен добраться до середины... Простите, кажется это уже где-то использовалось.

Однако есть и середина, и край у живой цепочки – группы американских туристов, растянувшихся, как уже говорилось, на добрую четверть мили.

Последним (замыкающим) в ее хвосте плелся усталый Липсон. Его не интересовали звери. Его интересовали деньги, которых он здесь в тайге уже целую неделю в упор не видел. Да и откуда им в этих сибирских джунглях появиться? Шкуры что ли звериные везти в Нью-Йорк? И он вспомнил бесконечную тошнотворную качку на вонючем пароходе «Джордж Вашингтон» и монотонный стук колес скорого сибирского экспресса «Анна Каренина», на котором пришлось еще трое суток пить чай, потеть и бить перечитанными газетами сумасшедших мух – безбилетных путешественниц.

Впервые он усомнился в своих способностях. И мысль о том, что он зря потратил доллары на этот никому ненужный туризм, да еще так бездарно использовал драгоценный свой летний отпуск, постепенно превращалась в головную боль, недомогание, а также очередное ухудшение работы мочевыделительной системы (правильнее сказать мочеполовой, но вторая часть этого сложного слова здесь в лесу среди зверей отпадала как-то сама собой; другое дело там в Нью-Йорке, когда жена дышит тебе в затылок и не дает спать).

В конце концов ему пришлось отойти в сторонку от туристической тропы, чтобы в очередной раз попытаться избавиться от дискомфорта внизу живота, как вдруг знакомое чувство приказало ему оторваться от созерцания слабой, соломенного цвета струи и забрызганных в связи с этим желтых заграничных (английских) ботинок. Что-то заставило поднять голову и всмотреться в небо, в котором с утра как будто ничего не было видно, кроме ярко палящего солнца и бездонной синевы. Но он увидел сразу то, что нужно было увидеть – звезду на фоне стерильного дневного неба.

– Господи, не мешок же это с деньгами летит прямо на меня? – пробормотал Липсон, забыв про ботинки и вспомнив почему-то опять про деньги.

Удивительно, но его мочевой пузырь в этот момент, видимо под влиянием нового небесного светила или каких-то иных космических явлений, заработал вдруг в полную силу, как у десятилетнего мальчика. Появление звезды на дневном синем небе каким-то странным образом повлияло не только на физиологию американца, но и всколыхнуло всю окружающую природу. Откуда ни возьмись резко подул сильный ветер, тревожно зашелестели листьями таежные деревья, а в небо взлетели стаи перепуганных птиц. Да, действительно, струя на удивление стала описывать ту самую, забытую с детства дугу, все дальше и дальше удаляясь от дорогих желтых английских ботинок Липсона. Но этот, возникший вдруг из ничего, проклятый ветер... Он был таким сильным и дул прямо в лицо Липсону и в низ живота тоже... Впрочем всего этого доктор уже не замечал.

В это же время, наблюдавшие за странным космическим явлением Оптимист и Скептик вели очередной спор. Как всегда начинал Оптимист:

– Вот ведь удивительная погода стоит уже столько дней. Ни облачка. Даже звезду средь бела дня стало видно, поглядите. Уверен, что грома в ближайшее время не будет.

– Грянет, вот увидите.

– С чего же это грянет, простите, ведь ни облачка же на не...

В этот момент звезда, в течение нескольких секунд превратившаяся в дымящийся шар, вдруг упала где-то совсем рядом в лесу. И загремела, и сотряслась земля.

Голубой Алмаз

Липсон, царапая ветвями деревьев потное лицо, бежал в сторону взрыва. Его мокрые штаны и желтые английские ботинки быстро высыхали от бега и соприкосновения с сухой травой и листьями кустарника. От пятен, конечно, уже не избавишься. Но ему было наплевать. Он уже точно знал, что его ждет не какая-нибудь тощая пачка долларов в конверте, а нечто более грандиозное. Так оно и было. Он добежал до гигантского кратера, по краям которого, как ресницы вокруг глазного яблока, лежали в противоположном от эпицентра направлении поваленные деревья. Но не это поразило Липсона, а то, что внизу на дымящейся поверхности кратера толпилась группа японцев-ученых, рассматривавших что-то синее и сверкающее от солнца. Липсон имел при себе бинокль и, предварительно выругавшись на японцев (шепотом), стал через него всматриваться в сторону кучки своих врагов. А те в свою очередь и не догадывались, что отныне являются кому-то врагами и находятся под чьим-либо наблюдением.

Наконец он разглядел в чьих-то руках, желтых, как лошадь-такси, небольшой драгоценный камень – как будто синий, но с неким потрясающим необычным блеском, явно неземной природы. Липсон все понял – этот камешек принес метеорит из космоса, может быть с Марса или еще откуда-нибудь из других миров (в астрономии он разбирался хуже, чем в деньгах). Но японцы... О, как Липсон ненавидел япошек. Ведь долги-то ему пришлось возвращать когда-то именно таким же, как эти, узкоглазым бизнесменам из страны восходящего солнца. Боже, как тяжело было расставаться тогда с любимыми зелеными банкнотами, хрустящими, как свежая капуста. Тогда-то и появились первые признаки чего-то неприятного там в мужской части – вот что означало для Липсона отдать, а не получить. Но что же делать сейчас? Ведь уйдет, ему предназначавшийся, Голубой Алмаз. Японцы, кстати, тоже назвали этот камень Голубым Алмазом.

Пока доктор Липсон пытался безуспешно придумать способ, как отобрать у япошек камень, случилось нечто невероятное. Вдруг из леса долетел шум, который непрерывно нарастал. Липсон невольно оторвал взгляд от алмаза. Прямо в сторону кратера неслась стая полосатых сибирских тигров, видимо обезумевших от взрыва. Японец, державший драгоценный камень, перепугался, как впрочем и все остальные, так, что выронил камень и, не рискнув уже поднять его, ринулся за остальными своими коллегами прочь от стаи безумных хищников. Хищникам, однако, было не до обеда. Из-за этого метеорита они просто рехнулись и бежали, наверно, зараженные этим безумием и страхом.

– Шанс! Вот он – единственный и неповторимый, сладкий мой, любимый мой! – понял в ту же секунду сложившуюся ситуацию Липсон, шепча себе под нос. – Вотон, шансик мой, спаситель ты мой!

Тотчас он ринулся из укрытия в кратер, не обращая внимания на зверей, и сразу увидел синий блеск в затоптанной дымящейся грязи.

Через несколько минут, когда японцы вернулись за камнем, в кратере Липсона уже не было. Не было и камня. Япошки к концу дня выглядели, как больные из грязелечебницы. Они с громкими криками перерыли всю почву в том месте, где Голубой Алмаз выпал из короткопалых рук их приятеля (теперь бывшего), переругались, даже подрались и лишь к концу дня вдруг обратили внимание на чьи-то чужие следы, уходящие в сторону. О том, что где-то рядом мог быть кто-то еще, тем более американская группа туристов, они не знали и не догадывались.

Однако не прошло и месяца, как сначала вся Япония, а потом постепенно и жители остальных частей планеты узнали о чудесном пришествии из космоса Голубого Алмаза и его таинственном исчезновении. Эта сенсация будоражила умы всех – детей, взрослых, ученых, бандитов, законодателей и исполнителей. За Голубой Алмаз арабские миллиардеры готовы были предложить килограммы своих самых огромных земных алмазов. Но никто им не предлагал обмена. Никто не позвонил и не послал телеграммы. Липсон затихорился со своим голубым приятелем (алмазом), как опытная крыса. Он по-прежнему принимал больных, жил все той же жизнью – без роскоши и без светских развлечений. Доктор экономил, как и раньше. Но, на радость супруге, как будто помолодел, повеселел, стал более энергичным, а его морщины на лбу расправились. Он даже осмелился купить себе новые замшевые ботинки (взамен запятнанных) и не боялся более испортить их, отправляя малую надобность в своем туалете. Жена его также похорошела и даже заметно похудела. Чувство некого душевного равновесия и удовлетворения просматривалось на ее лице и в глазах, становилось видимой аурой, что впрочем не было навеяно Голубым Алмазом (напротив, она ничего о камне не знала), а было связано с иными причинам – наверно, какими-то своими – женскими, интимными.

Глава 1

С тех пор прошло немного – с гулькин нос, ну и еще приблизительно с год. Вот он 1912-й. Счастливое довоенное время. Хотя война – она почему-то всегда где-то там, в Европе. А здесь, в Штатах, черте когда она еще будет. Зато маленькие войны и стычки среди гангстеров – этого добра здесь, как грязи. Понаехало всяких итальянцев, китайцев и прочих славян – вот и воюют, выясняют отношения, воруют у честных (и не очень) людей, а потом еще и друг у друга – тут и вся война. Боже, как меркантильно. Нет, нужна любовь или романтическая прогулка. Будем надеяться, что станем свидетелями не только жестоких сцен, но окунемся в любовные страсти и совершим необыкновенное путешествие.

А пока наведаемся к одному из бывших приятелей (на самом деле конкуренту и врагу) доктора Липсона, с которым мы уже познакомились когда-то в 1908 году. Этот – не врач, нет. Просто бандит или гангстер, если честно.

Вот он сидит в своем бандитском логове, который глупые клиенты и подкупленные чиновники считают кабинетом-офисом. То есть фирма, конечно, как и положено при нем имеется – а то как же. Что-то пишут, что-то продают, договариваются, а на самом деле не делают ни того, ни другого, ни третьего. Но ведь что-то все-таки происходит. Какие-то люди приходят и уходят. Приносят большие деньги, уносят мелочишку. Так фирма работает. И главное – прибыль, она точно есть. Некоторым бизнесменам или бандитам, которым так потихоньку капает в карманы, почему-то все равно не хватает. Вот и этому тоже...

Короче, он – президент кампании, и все зовут его в основном шефом или Боссом. В его кабинете приличных размеров письменный стол, за которым он восседает. На этом дубовом столе, хотя он и письменный, нет ни одного письма и ни одной бумажки. Впрочем, это не совсем справедливо – в столе пачка бумажных долларов. Есть, правда, компьютер, а то как же (чтобы легче деньги было считать). Хотя какие там в начале века были компьютеры – дистрофия, а не приличная техника, медленно работали, как рабы, которым не платят и которые знают, что никогда не получат свободы за то, что работают. Чуть что – машина в столбняке. И ударить нельзя – сломается. Только легонечко кулачком и можно. И в остальном – все несуразно. В том числе и программы. Что ж вы хотите – 1910-й Windows. Клавиатурка аппарата, впрочем, ничем не отличается от обычных счет, как в хлебной лавке. Те же костяшки, нанизанные на металлические стержни, чем-то напоминающие шашлык. Теперь монитор: само сооружение – громадина, прямо шкаф, а вот экран уж больно мал – буквально с пупок или чуть больше. Толстая квадратная линза, слава богу, увеличивает худо-бедно изображение, а то напрягай глаза – ослепнуть можно. Передвигаешь костяшки – на экране появляются цифры, результаты сложений и умножений (делили и вычитали у Босса крайне редко). А вот оформление компьютера – да, это работа хорошего мастера. Стиль этот, кажется, называется «Людовик XVI». С ампирами, с серебряными инкрустациями. Как всегда, львиные морды в верхних углах и чьи-то лапы в нижних – возможно того же зверя (вряд ли кошачьи). Ну и прочие разные узоры и украшения.

Все остальное, что можно увидеть на поверхности стола – это сигары. Их дюжины две различного размера и формы. Ну, а еще – рассыпанный по столу пепел и табак, новые и обгоревшие (тоже в общем-то не старые) спички, специальные сигарные щипцы-гильотина и прочие подобные мелочи, необходимые такому заядлому курильщику, как Босс. Вот именно сейчас, в этот момент, его акульи зубы сжимали сплющенный и слюнявый конец сигары невероятных размеров. Легко перепутать с куском грязной водосточной трубы или голенищем солдатского сапога. Дым – представьте, ну если не трансатлантический пароход, то во всяком случае, небольших размеров речной пароход или паровоз.

Босс был жирным, как и положено быть боссу. Сверху лысоват, ниже голова его расширялась, как груша, переходя в мясистые красные щеки, жирный тройной подбородок и розовую поросячью шею. Сидя один в своем кабинете, шеф не только курил сигару, которую впрочем не вынимал изо рта даже во сне и во время приема пищи, но изредка открывал ящик стола и смотрел на пачку долларов. Думал он, однако, не совсем о деньгах. Его мысли плавали вокруг одного предмета, которым гангстер-президент фирмы мечтал обладать. Увы, горький факт недосягаемости этой мечты, не дав глотнуть желанного воздуха, словно черный камень тянул бедного Босса снова и снова с поверхности на постылое дно, вызывая головную боль, потливость и тревожа старый геморрой. Да, действительно: по его гладким извилинам носился, переходя из одного полушария в другой, тот самый Синий Алмаз. Вернее его призрак или тень.

Зная, куда Липсон тогда, несколько лет назад, неожиданно уезжал и сопоставив кой-какие другие факты, Босс однажды, еще при жизни доктора, сделал гениальное для себя открытие: Голубой Алмаз здесь где-то рядом и находится в руках этого пройдохи Липсона. Иначе какого черта он бросил все и сорвался именно в тот момент в эту жуткую и непонятную страну, и какого дьявола он после этого так изменился, расправил спину, помолодел, да еще и новые замшевые ботинки напялил, и в уборной стал справляться за полминуты, и туфли его замшевые после этого оставались чистыми, не забрызганными каплями тухлой мочи. А какого дьявола его озабоченная супруга вдруг так неожиданно похорошела, похудела и успокоилась, будто завела любовника. Улыбается чересчур уж часто без всякой видимой причины. Нет у нее никакого любовника. Человек Босса следил за ней полторы недели. Другого варианта быть не может – синий камень был у этого бандита в белом халате. В смысле не в самом халате – в кармане, а припрятан у этого бандита где-то... тьфу ты, провались. Поэтому он, видать, и от своей мужской слабости с радости избавился – вон как жена засветилась. Без Голубого Алмаза эта мразь в белом халате не засияла бы так, будто сам алмазный. Уж шеф-то знал этого скупого и скрытного прохиндея, как пять своих жирных, желтых от табачного никотина, пальцев. Но теперь, когда Липсона прибрали черти (не у господа же бога он в ногах с лирой в руках и со слезами умиления на глазах), что прикажете делать, где еще искать этот камушек? А? Ведь в сейфе-то глазника, когда грабили, алмаза не оказалось. Где же тогда еще?

Думать мешал шум. В приоткрытое окно его кабинета долетали различные уличные звуки – лай собаки, крики играющих мальчишек, пение птиц и многое другое, чем шумят в эти часы улицы города. Но вот в кабинет влетел звук мотора подъезжающего фаэтона, сопровождаемый какими-то выстрелами (несовершенство двигателя внутреннего сгорания). Захлопнулась дверь авто, и тут же послышались семенящие мелкие шажки, стучащие о мостовую, будто копытца молодой пони или, например, чертика – тоже молодого и задорного. По этим звукам можно сразу представить бегущего маленького человечка, чем-то похожего как раз на чертика.

Скрипнула наружная дверь здания, в котором соседствовали и уживались каким-то образом общество слепых, редакция мелкой бульварной газетенки, кабинеты астролога и дантиста, небольшой бордель и клуб фотолюбителей. Ну и, конечно, фирма шефа была тут же, в этом здании. Копытца процокали по лестнице до второго этажа, где находился в офисе курящий свою водосточную трубу Босс.

Если люди, которые работали на Босса, частенько менялись, то человек, ворвавшийся в кабинет, был как будто бы самым постоянным и преданным помощником этого сигаролюба. Когда-то Босс спас его сначала от тюрьмы, позже – от преследований влюбленных женщин (все они ростом почему-то были на три головы выше бедняги), а потом даже от увлечения морфием. О, последнее было очень трудным делом, кто же этого не знает. Вот и Босс целых тридцать драгоценных минут потратил на то, чтобы убедить морфиниста отказаться от этого зла. В конце концов это удалось, и тот завязал с наркотиком, выбросив со слезами раскаяния на глазах все ампулы в уборную. Теперь этого с копытцами звали иначе, чем когда-то – Гастлер. А как звали раньше – бог его знает (скорее черт).

Он действительно был небольшого роста, с короткими ножками, правда пока без копыт. Черные усики и соломенная модная шляпка а ля «От Марселя до Парижа» (в Америке модная, а в Париже этим предметом никого уже не удивишь) появились на нем более десяти лет назад во время проживания в Париже в течение нескольких лет. Там он помахал ручкой 19 веку и встретил 20-й, вел бурную жизнь, а через некоторое время, спасаясь от кого-то, вернулся нищим в Нью-Йорк, но в шляпке и с усиками, и сразу вляпался в целый ряд сомнительных историй. Выпутавшись, наконец, из этой паутины, благодаря Боссу, в жизни Гастлера появилась некоторая стабильность. От прошлой жизни остались только усики и шляпа.

Все-таки у Босса было как-то более спокойно. Гастлеру не нужно было сильно напрягать свои мозги, достаточно было выполнять различные поручения шефа (вовсе не безобидные такие поручения). Вроде бы Гастлер был предан Боссу. И все же иногда ему не спалось, он все время думал, что однажды не выдержит и предаст любимого патрона. Под предательством он подразумевал скорее всего то, что в один прекрасный день ограбит своего приемного отца, предварительно начинив его сигару крысиным порошком. А может быть даже ударит по голове чугунной сковородкой. Ему было стыдно этих самопроизвольных фантазий, лицо покрывалось пурпурными пятнами, он отмахивался от них, как умирающий солдат из последних сил отмахивается от стаи голодных хищных птиц на поле брани, но ничего не мог с этим поделать, и незаметно в его небольшой голове один за другим опять и опять возникали подобного рода планы, будто снова слетались в стаю те же самые птицы. А когда он клялся в верности шефу, его нечестные маленькие глазки почему-то начинали бегать, как застигнутые врасплох мышки – то по кругу, то туда-сюда, то обратно. К счастью Босс в глазах разбирался весьма плохо, во всяком случае гораздо хуже, чем в сигарах (и тем более хуже, чем покойный Липсон).

Кстати о глазах. Из-за них он здесь и появился. И не только... Возникнув перед Боссом, запыхавшийся Гастлер не захотел предисловий и, возбужденный, сразу перешел к делу:

– Все, шеф, нашел, нашел-таки. Ура! Считайте, камень у нас...э-э-э...у вас в кармане. Вот они, считайте сами.

Обрызгав слюной к неудовольствию шефа несколько сигар, лежащих на столе, Гастлер раскрыл мешок, который держал все время наготове, и высыпал кучу глазных протезов на свободный от сигар участок письменного стола. Он тотчас сделал шаг в сторону, сложил ручки кренделем и с гордой улыбкой стал наблюдать за реакцией патрона. Протезы были повреждены чем-то острым, дыры зияли пустотой. Удивленный шеф приоткрыл рот и выпучил свои глаза, которые сразу же стали похожими на бычьи глазные протезы (если бы, например, такие заказывали доктору Липсону специалисты по производству чучел животных, необходимых, например, для какой-нибудь сельскохозяйственной выставки или же организаторы кориды для своих полуслепых быков, чтобы не было претензий от публики. Хотя одноглазый бык – в этом что-то есть). Сигара Босса чудом удержалась на нижней его губе, очевидно приклеенная слюной.

– Гастлер, что это за дурдом? Что за дурацкие шутки?

– Объясняю, шеф. Мы с вами вскрыли сейф доктора Липсона, а Голубой Алмаз преспокойненько лежал рядышком в его чемоданчике в одном из двенадцати глазных протезов. Помните, ведь он же собирался куда-то уехать и, видимо, сам лично хотел перевезти алмаз в другое место. Короче, шеф... Так, – тут Гастлер сделал небольшую паузу, после которой торжественным тоном, не торопясь, заявил следующее (держа почему-то вытянутый средний палец правой руки на верхушке небольшой горки синих и карих глазных протезов): – Здесь одиннадцать добытых мною алм..., то есть протезов, которые вдова доктора раздала одноглазым клиентам мужа – всем тем его должникам, кто заказал эти штучки, но не смог потом за них расплатиться. Подобрела, видно, от переживания.

Лысина босса задымилась, а может все-таки это был не дым, а пар, так как поверхность его макушки от напряжения и нетерпения стала нагреваться и выделять влагу, которая от разницы температуры лысины и окружающего воздуха стала превращаться в газообразное состояние, а правильней сказать – пар.

– Стоп, Гастлер, вы нашли его? Вы нашли мой Голубой Алмаз?

– Но шеф, Голубой Алмаз, это один единственный протез, тот самый последний, которого здесь нет – двенадцатый из чемоданчика. Подумайте, только один протез – это всего лишь один тот самый последний тип, из которого его осталось вытрясти. Поверьте, шеф, эти глазки на вашем столе – титанический труд. Одиннадцать протезов я выудил из пациентов Липсона, и никто ничего не заметил. Боже, какой опыт у меня появился. Теперь этот последний двенадцатый клиент – ну разве это проблема? Шеф, я вам скажу больше. У меня есть его имя и еще кое-что. Вот газета, вчерашний выпуск, читайте.

Босс брезгливо взял двумя потными пальцами правой руки – большим и указательным – обрывок грязной газеты, видимо представляя то место, где этот клочок был найден и отвел в сторону от себя подальше, чтобы не сильно напрягать зрение и вообще перестраховаться на случай возможных запахов (или запаха):

– «Общество слепых просит прислать пожертвования для наиболее нуждающихся членов...»

– Стоп, шеф, не это, вот здесь, рядом.

– «...и в истории аэронавтики не было еще аэропланов такого гигантского размера, способных перенести по воздуху сотни пассажиров. По мнению конструктора летательного аппарата господина Нурдмана, безопаснее и надежнее Аэротаника никогда еще...» Что вы мне подсунули, Гастлер, опять не то? Чушь какая-то.

– То, то, шеф. Читайте дальше – вот здесь.

– «...билет номер 100 с пометкой нашей газеты достался некому Джеймсу Гордону, который еще не знает, какой сюрприз его ожидает на борту Аэротаника. Будем надеяться, что он случайно не прочитал эту статью, а иначе, какой же сюрприз...»

– Вот оно, шеф! Вы поняли, этот Джеймс Гордон и есть тот одноглазый тип – клиент доктора Липсона. Это он, именно он. Я вычислил его. Ему и всем остальным бывшим клиентам доктора Липсона вдова решилась отдать глазные протезы, за которые они в свое время не смогли заплатить глазнику, причем безвозмездно. В память о муже. А иначе, что бы она делала с этими стекляшками, ведь правда, шеф? Хи-хи.

– Вы уверены, что она ничего не знала о тайне Липсона?

– Упаси боже, Босс, – снова брызгая слюной, торопливо затараторил Гастлер, – Вы же читали это письмо, которое нам попало в руки вместе с сейфом. Доктор загнулся тут же на месте, когда увидел вместо сейфа дырку в стене, а официального завещания, как я выяснил, оставить не успел. Видно долго жить собирался. Ха-ха. Наверно только подумал, что и Голубой Алмаз тоже тю-тю, так тут же и загнулся на месте. От одной мысли. Но нам нужно успеть заполучить глазной протез с алмазом этого Гордона до того, как он отчалит из штатов в Старый Свет на этом, как его... Аэротанике.

– Так. Действуйте, Гастлер. Пока вы мне служите верой и правдой, никто не узнает о вашем прошлом. Помните, вы у меня вот здесь.

И Босс показал Гастлеру, у которого глазки опять превратились в застигнутых на месте преступления мышек, огромный маслянистый кулак. Хотя размеры не всегда говорят о физической силе и мощи. Поэтому, если, к примеру, измерить на специальном приборе силу сжатия кулака, то вполне может оказаться, что небольшой кулачок Гастлера сжимается не хуже жирного, как жаба, кулака шефа. Но ведь Гастлер не боялся кулака, а опасался чего-то более значительного и тонкого (в смысле не примитивного, вроде удара по физиономии кулаком). Поэтому такие угрозы на некоторое время давали ему возможность делать свою работу, не отвлекаясь на различного рода коварные планы, из-за которых он иной раз не спал по две-три ночи подряд. Лекарство, которое выписал ему когда-то покойный Липсон, не действовало – то ли было очередной липой, то ли у доктора Липсона при жизни кроме таланта подбирать глазные протезы или выписывать очки одним, а втирать их другим, делая на том и на другом деньги, больше особых способностей не было.

Итак глазки-мышки Гастлера, увидев кулак Босса, замерли, будто превратились в глазные протезы. Нет, вряд ли он когда-нибудь тронет пальцем шефа из-за каких-нибудь денег или драгоценных камней. Но мысли, куда же их денешь? Иной раз такое в голову приходит, что становится стыдно перед самим собой. К счастью, спасают дела, заботы, окружающие предметы, чьи-то лица и другие мысли. Да, и кулаки тоже...

– Шеф, я весь ваш. А этот камешек, знаете-ли, меня как-то не очень и интересует. Неужели вы думаете шеф, что я... что мне... что...

Последнюю неоконченную фразу Гастлер произнес с некоторым пренебрежением и обидой (мол мы выше всяких там марсианских камней, не такие, дескать, видали). При этом он все время пятился назад, пока, наконец, задницей не открыл дверь, которая тотчас захлопнулась, пропустив последнее, что осталось от Гастлера – короткое слово «что» и его красный от возбуждения, а также от гордости за свой талант и проделанную работу, нос. Бормотать он продолжал и за дверью, но не понятно, что и кому он пытался доказать. Он еще и двигался некоторое время задом наперед, будто двери кабинета Босса были прозрачными или шеф обладал способностями видеть своих подчиненных сквозь стены.

Тотчас, убедившись, что дверь закрылась, шеф стал мечтательно улыбаться и излучать ауру счастья, сидя в своем кресле, забыв про геморрой и думая о голубом камне. Просидев так с полминуты, он вдруг, будто опомнившись, стал целую минуту втягивать в себя дым почти потухшей сигары, а затем в течение длительного времени выдыхать кубометры дыма, в которых постепенно скрылся сам. Жаль, что этой картины никто не видел.

Глава 2

Был утренний субботний день. С погодой повезло, хотя до лета еще не близко – только-только дождались середины весны. Многие надеялись, что теплые дни продлятся. Но солнечная и безоблачная погода была бы особенно важна завтра. А что же происходило сегодня?

На огромной загородной площади шум – разноцветная толпа людей, бездомные собаки и кошки, суета, торговля, яркие флаги, запахи продаваемых сладостей и соленостей. Если внимательно оглядеть всех присутствующих, то можно было бы заметить большое количество представителей прессы – корреспондентов с блокнотами и фотографов с фотографическими аппаратами. У одного из представителей этой профессии, с головой накрытого огромной черной тряпкой, начались какие-то технические проблемы с аппаратурой. Магниевая вспышка все как-то не вовремя взрывалась, пугая ярким светом толпу и дымя красными клубами дыма, а иногда зелеными, синими и желтыми. Этот фотограф, как впрочем и остальные, пытался снимать стоящего на небольшой сцене человека, к которому все обращались не иначе, как господин конструктор. На заднем плане сцены висели плакаты, изображающие устройство странного летательного аппарата. Конструктор держал в руках указку и орудовал ею, как турецкой саблей. Жаль, что мы не успели к началу – пресс-конференция проходила своим чередом. Один из корреспондентов как раз задавал конструктору следующий вопрос:

– Господин конструктор. Что вы можете сказать по поводу гарантий безопасности полета пассажиров? Я вижу, здесь не так много летательных шлюпок. Все явно не поместятся. И если вдруг катастрофа...

– Чушь! Этот аэроплан не может упасть. Вы видите, здесь сходятся в единое целое достижения и идеи всех методов воздухоплавания: аэропланов, воздушных шаров и многих других летательных аппаратов. В трюмах летающего судна установлены мощнейшие двигатели, не виданные доселе. Вот, смотрите. Все отработанное тепло идет из четырех труб в эти гигантские воздушные шары, висящие над каждой из них, что дает летательному аппарату легкость и компенсирует затраты машины на преодоление тяжести конструкции, груза и в том числе пассажиров. В случае отказа моторов аэроплан не может сразу упасть, а постепенно опустится вниз на землю или на поверхность воды благодаря наличию этих самых воздушных шаров, а также широких крыльев. Он непотопляем, способен держаться на воде и даже плавать, ибо в основе аэроплана – корпус, напоминающий морское судно.

Другой корреспондент, будучи более ловким, чем остальные, задал тут же следующий вопрос:

– Насколько комфортабелен аэроплан и вообще, господин конструктор, чуть подробнее об устройстве.

– О, лучшие силы были брошены на создание этого чуда. Это вызов всему человечеству. Это, господа, Америка! Это наша, я бы сказал, визитная карточка. Комфорт на каждом шагу. Великолепные рестораны и бары к вашим услугам, господа. Есть даже синематограф. Представляете, вы летите в воздухе и смотрите живые картины. Не правда ли чудо? Но я, уважаемые господа, хотел бы обратить ваше внимание и на то, что мы, создатели этой удивительной машины, подумали и о простом люде. Здесь, в хвостовой части, находится помещение второго класса для пассажиров с, э-э-э... я бы сказал, ограниченными финансовыми возможностями. Там, конечно, все более скромно, но достаточно удобно...

Тут толпа зааплодировала. Кто-то даже подбросил вверх свою шапку. К сожалению, она отлетела несколько в сторону, а тот зевака, который умудрился ее поймать, не захотел передать обратно владельцу, а отфутболил еще дальше. Хозяин шапки заволновался и был прав, так как этой важной части своего одеяния он лишился навсегда – шапка, попрыгав над толпой, как брошенный мальчишкой плоский камешек по поверхности пруда, наконец перелетела куда-то за ограду и досталась двум бездомным собакам, а те, вдоволь натешившись игрой с этим предметом, разорвали в конце концов вполне приличный головной убор в клочья. Лучше бы шапка попала в руки какому-нибудь нуждающемуся бедолаге. К счастью погода была замечательной, и пока лектор рассказывал о своем летательном чуде, стало еще теплей. А если бы, представьте, ненастье? Простуды бывшему хозяину головного убора было бы не миновать.

Ба, знакомые лица. Этих двоих мы как будто знаем. Неужели Оптимист и Скептик? И точно – они. Оптимист уже завелся:

– Боже, какой прогресс. Это непостижимо. Вот, что значит двадцатый век. Какая техника. Этакая махина взлетит в небо...

– Чушь, не взлетит.

– Да помилуйте! Вы что же это, не верите в торжество человеческого разума, в прогресс? Вы только посмотрите, это гениально...

– Нет, нет. Не взлетит.

– Ну, извините, я вас, право, не понимаю. Все рассчитано досконально, ведь вы же видите.

– Нет, не поднимется и не полетит. Точно не полетит.

Пресс-конференция, однако, продолжалась. Вопрос конструктору задал один странно одетый корреспондент. Сверху – в обычной одежде, а внизу на нем были полосатые пижамные, а может быть больничные, штаны и тапочки. А так все как будто нормально – блокнот, карандаш.

– Простите, сколько миль в час способен лететь ваш аэроплан?

– Ну, порядка 80-100 миль в час.

– Вы сказали 100 миль в час?

– А что ж тут удивительного – новое изобретение.

– Как? Ведь это же невозможно.

– Почему же невозможно, ведь я же объяснял...

Но потрясенный корреспондент уже не слушал лектора, а говорил как будто сам с собой:

– 100 миль в час, это безумие, безумие, безумие. Ведь еще не 21 век. Одно из двух: или мир сходит с ума, или это я свихнулся.

Не успел он сказать последней фразы, как тут же к месту примчалась белая карета с мигалкой на крыше и завывающей на всю округу сиреной. Лошадь бежала впереди кареты и тоже была выкрашена в белый цвет. Белой краской лошадку выкрасили недавно. До этого на нее надевали специальный белый халат – лошадиный. На белом боку ее, как и на дверях кареты, красовался жирный красный крест. Кучер (санитар-водитель) был как обычно в белом халате.

Из кареты выскочили два человека в таких же белых одеяниях и ловко напялили на обезумевшего корреспондента смирительную рубаху. Через несколько секунд санитары усадили безумца в карету скорой помощи, которая тут же отправилась в обратном направлении, сделав U-образный крюк. Впрочем через полсотни метров «Скорая помощь» вдруг остановилась, дверь приоткрылась и из нее высунулось безрукое туловище того же самого корреспондента неизвестной газеты, крикнув толпе: «Господа, заходите, открыто... Сэр, помогите же даме снять пальто... Счетчик включен... Сто миль в час...». Здоровая волосатая рука санитара втащила психа обратно в карету, закрыв ему глотку. Дверь снова захлопнулась, карета умчалась.

Тут же оптимист выдал свой оптимистический прогноз по поводу острого душевного заболевания бедняги-корреспондента, предвидя скорую выписку больного. Сначала он обосновал это современными достижениями медицины, а потом решил в конце концов, что это вообще недоразумение. Скептик же категорически возразил:

– Нет, нет. Это надолго. Не выпустят, точно не выпустят.

Глава 3

В тот же день, но уже темным и чуть прохладным вечером, в одной из рабочих окраин Нью-Йорка как будто бы стали раздаваться выстрелы. Нет, это не было перестрелкой конкурирующих преступных групп, например румынской и швейцарской или цыганской и новозеландской. Просто к дешевому кабачку «Одноглазый капитан» с нарисованным одноглазым пиратом на фанерном щите подкатил фаэтон. Не смотря на осторожность водителя, выстрелы раздавались на весь квартал (несовершенство двигателя внутреннего сгорания). Эти звуки нам знакомы, и водитель – человек в соломенной шляпке – нам тоже знаком. Это был Гастлер, и был он здесь не случайно. Он ждал с нетерпением закрытия кабака и выхода посетителей из дверей «Одноглазого капитана». Вернее не всех, а одного из них. В кабаке же, однако, стоял дым коромыслом, и никто уходить пока не собирался. Два одноглазых героя этой истории, с которыми мы еще не познакомились и которые в свою очередь не знали пока о существовании друг друга, сидели в разных углах и делали то, что собственно и принято делать в таких заведениях – пили и общались со случайными соседями по столу.

Один из двух этих героев – темноволосый молодой человек Том – потягивал темное пиво за грязным столом и глядел одним глазом то в кружку, то на своего соседа, которому между глотками изливал душу. На месте другого глаза у Тома была черная повязка. В отличие от своего приятеля, этот одноглазый парень на настоящего рабочего как-то не очень уж был похож, несмотря на свое пролетарское одеяние. Некие штрихи в его внешности имели явно иную природу и выдавали другое происхождение. Так оно и было – в прошлом этот парень имел отношение к более благополучной жизни. Бедность он познал чуть позже, а детство провел не зная нужды, получил нормальное домашнее образование и воспитание в хорошей семье, но, увы, рано лишился родителей. Тем и завершилось это уютное детство и безоблачная юность Тома. Сначала скоропостижно скончалась мать. Отец от горя потерял бдительность и наделал долгов. После смерти появились кредиторы, почти все нажитое ушло с молотка. Жизнь дала крен. Нужда слегка помотала парня-сироту сначала по Европе, а потом забросила за океан. Оставшиеся деньги рассеялись, словно сухие листья по ветру. Как и многие другие, такие же ребята, он приехал за лучшей долей в Америку и ничего хорошего не добился. Да, это был весьма приятный, скромный и симпатичный ирландец. И если бы не черная повязка на глазу, какая-нибудь нахальная молодая американка точно уговорила бы его остаться в штатах и не мечтать о возвращении на родину. Но Том грезил Ирландией. Ему надоела Америка.

Сосед молча слушал его банальную историю и, в отличие от Тома, пил светлое пиво, то ли потому, что дела его были не так уж плохи, то ли просто из-за случайного совпадения. Действительно, причем здесь цвет пива, когда все равно нужно платить деньги и за черное, и за светлое пиво. Другое дело, если бы один из них пил воду, а другой – шампанское.

Итак, Том продолжал:

– Им мало того, что руки у меня золотые. Так нет, подавай еще и второй глаз. А у меня стеклянный протез такой, что приходится все равно прикрывать повязкой. Совсем другого цвета – карий. А глаза у меня голубые-голубые... Были. Теперь вот один остался. Что мне без работы здесь делать? Даже денег вернуться домой в Дублин нет ни цента. А там была бы работа.

– А ты все-таки в Дублин собрался?

– Вот, получил от родственников по матери письмо... И деньги на билет были тоже, да все просадил. В общем, думал отыграюсь, но тут понаехало в притон полицейских, еле ноги унес. А деньги все – тю-тю... Если через неделю не доберусь до Ирландии, то пропала работа. Даже если бы и упала с неба пачка долларов, все равно, разве успеешь теперь...

– Слушай, а ты видел вот это? – и приятель Тома достал из кармана рабочей куртки обрывок газеты. – Сто миль в час, как тебе это нравится? Несколько дней полета и летающее судно в Саутгемптоне, представляешь? Но главное – будет остановка в Ирландии.

– Ха, шутник. А билеты бесплатно раздают, что ли?

– Ладно, Том, брось грустить. Оставайся здесь, с нами, может все уладится. А сейчас, сыграл бы ты что-нибудь, может на пиво себе заработаешь, а то моих не хватит.

Странно, но обычно застенчивый Том все-таки решил подняться с места. Слегка шатаясь, он побрел к небольшой сцене и уселся за фортепьяно. Если бы не хмель в голове, может быть не появились бы необходимые раскованность и смелость. Но черное пиво на пустой желудок дало свой эффект, и вот с фантастической виртуозностью пальцы Тома заиграли шопеновский вальс, а затем сложнейшую прелюдию Баха. В зале ничего не изменилось, шум, звон посуды, голоса – все осталось, будто не было только что ни музыки, ни талантливого исполнителя. Удрученный Том, найдя рядом скрипку, стал играть Паганини. Это было великолепно. Но шум только нарастал. Вот Том с флейтой, вот он уже с волынкой, с арфой – эффекта никакого, все как будто напрасно. В конце концов музыкальный гений остановился и обиженно задумался – всего на несколько секунд. Интересно было, чем можно было бы угодить этой невежественной публике. Том совсем уже разозлившись на это глупое общество, развернулся спиной, чуть нагнул вперед туловище и вдруг неожиданно снял штаны своей рабочей спецовки. Блеснула белая плоть нижней части спины Тома, и в тот же момент весь зал кабака мгновенно замер, пораженный этим оригинальным номером программы гораздо более, чем предыдущими. Несколько секунд было слышно лишь движение крыльев мушки-дрозофилы, которая кружилась над огрызком сухаря, оставленного на краю грязного стола одним из посетителей. Он не догрыз его до конца, поскольку появился гарсон с кружками. Пиво муху явно не заинтересовало, как, впрочем, и выступление Тома. А сухарь – другое дело.

Но вот, наконец, шок вдруг сменился сначала бурными овациями, затем на сцену одна за другой полетели монеты, а потом и зеленые купюры. Пузатый владелец кабака был тут как тут и уже издали кричал бабьим голосом:

– Слушайте, какой успех! Это гениально. Просто и гениально – этот ваш последний номер. Поздравляю, от души поздравляю. Приходите каждый вечер, заработок будет обеспечен.

А в этот момент Том уже принялся считать заработанные деньги:

– Пожалуй на полет до Ирландии здесь хватит. Простите, это прощальный мой концерт. Завтра я улетаю на другой континент.

Лицо владельца кабака вдруг стало каким-то грустным и постаревшим, глаза выразили неподдельную жалость к самому себе, как у ребенка, которому дали подержать дорогую игрушку, а потом отобрали:

– О, это печально. Это так грустно и несправедливо. Ведь это невосполнимая потеря для Америки, это ваш последний номер...

В этот момент к Тому, отталкивая грустного владельца, подвалил подвыпивший здоровяк – Джеймс Гордон. Да, да, тот самый. Это ради него ежился от прохлады в своем фаэтоне охотник за алмазом – господин Гастлер.

Джеймс Городон был большим любителем не столько пива, сколько других, похожего цвета, напитков, но покрепче. А сегодня он был пьян именно от пива. Хотя перед пивом выпил бутылку виски. Но тогда достаточно выпившим он себя не почувствовал. Джеймс был неплохим малым. Слегка бородатый, немного рыжий, полный и рослый, с сильными и огромными веснушистыми ручищами, с красным от крепких напитков лицом.

Некоторое время назад он даже вел правильный образ жизни – при законной жене. Сейчас у него все покатилось, как с горки, вниз. Он опустился и стал несколько неряшливым, его лицо начало постепенно покрываться, как ночное небо, бесчисленными красными маленькими звездочками, появившимися от безумного количества выпитого в последние годы виски. Он был тоже ирландцем, и он ценил настоящую ирландскую дружбу, легко входил в контакт с любым незнакомым субъектом. Вот и сейчас, оттолкнув несчастного директора, он схватил Тома своими красными ручищами:

– О, брат по несчастью, да еще и земляк. Дай, я тебя поцелую.

– Простите, о каком вы несчастье?

В этот момент Том был как раз относительно счастливым человеком, имея пачку долларов за пазухой и кучу круглых кружочков из цветного металла в кармане.

– Как о каком? Ведь ты такой же безглазый ирландец, как и я.

И тут, в этот момент, самый красивый из двух синих глаз Джеймса Гордона, вдруг сверкнул голубой звездочкой, буквально на какую-то долю секунды. Да, он там – Голубой Алмаз, посланный к нам из далеких космических миров волей судьбы, если судьба может быть у камня. И пролетев возможно мириады миль, минуя планеты и звездные системы, избегая встречи с черными дырами, этот необыкновенной красоты голубой камень попал, представьте, в конце концов в орбиту к алкоголику Джеймсу Гордону – жителю маленькой, отсталой, но тоже голубой и красивой планеты Земля.

Взглянув на искусственный глаз Джеймса, естественный глаз Тома восхитился этим зрелищем и тоже слегка засветился удивлением и некоторой завистью.

– Неужели стеклянный? Какая работа. Лучше, чем настоящий. Но ведь это жутких денег стоит...

– Стоит, стоит. Когда-то я был богатым, я мог этих протезов купить тыщу, нет вру – три тысячи. А потом я спустил все свое состояние и начал пить. У меня ничего не осталось, кроме этой стекляшки, которую я так и не смог выкупить у доктора. Ходил так же, как ты, с черной повязкой, и мне наплевать было на всех. Жена ушла от меня, махнула рукой. Доктор требовал, чтобы я заплатил за глаз и забрал его. Но я плюнул и на дока, и на протез, оставил его этому жмоту-глазнику на память.

– Но вы же его получили как-то. Ведь вот же он, на вас. То есть, в вас...

– Да, конечно. Это было совсем недавно. Доктор умер, а вдова сжалилась и отдала мне мой протез, не взяв за него ни цента. Повезло... А так, что бы она сама-то с ним делала? А ты значит земляк мой? Я сразу понял, что этот парень из Ирландии. Завтра, между прочим, я возвращаюсь на родину. Сыт по горло Америкой. Смотри, в кого она меня превратила. На прошлой неделе я получил письмо из Дублина и деньги на билет. Вот, лечу завтра туда. Подцепил кой-какое наследство от сестры деда по матери. К счастью мой бывший повар одолжил мне денег на билет, потому что те – присланные – я пропил сразу.

– Тогда мы увидимся в воздухе. Я лечу с вами одним рейсом.

Чуть позже Том и Джеймс стали друзьями. Через несколько выпитых кружек пива они нашли общих знакомых и даже оказались дальними родственниками. Хотя в этом на сто процентов они были уверены только там в кабаке, а позже не могли уже вспомнить ни одной веточки, соединяющей их генеалогические деревца.

Странно, что в этом заведении не оказалось Оптимиста со Скептиком. Но этот кабак все же пристанище для простого люда, а наши спорящие друзья предпочитали более приличные заведения и в данный момент пили пиво где-то в центральной части Нью-Йорка в престижном месте. Место было богемным хотя бы потому, что со вторым номером Том не заработал бы ничего другого, кроме пинка по той же самой артистической заднице. А вот за первое – музыкальное выступление – может быть и одарили овациями. Как раз в этот момент Оптимист и Скептик ждали выступления известного французского тенора, которого Оптимист уже где-то имел счастье слушать и видеть. Рукоплескал он тогда до боли в ладонях.

– Это, знаете ли, я вам скажу, такой талантище. Вы скоро в этом убедитесь. Редкий профессионал. У таких выступления проходят, я вам скажу, на ура. Вот увидите. Вот он...

– Этот, что ли? – равнодушно отреагировал Скептик. – Чушь. Провалится.

– То есть, как провалится? Ведь я же вам объяснял – высокого класса профессионал. Парижская школа. И в Милане тоже учился.

– Все равно провалится. Точно провалится.

– Ну уж нет, тут я с вами никак не могу согласиться...

В этот момент заиграл рояль, и брюнет в черном фраке запел на итальянском языке арию. Спел, надо сказать, действительно прилично, бойко и без запинки. Овации были бурными. Торжеству Оптимиста не было предела.

– Вот, вы же убедились сами. Каков профессионал. А? А говорите провалится...

В этот момент уходящий со сцены артист, пятясь и кланяясь, действительно провалился – в суфлерскую яму. Невозмутимый скептик коротко и сухо констатировал свою победу:

– Говорил же, провалится.

Да, а Гастлер-то все еще ждал, съежившись от ночной прохлады в своем фаэтоне. Но ведь всему приходит конец. Вот и стали выходить, выползать и вываливаться первые посетители, покидающие уютное, на их взгляд, место «Одноглазый капитан», унося в своих желудках и мочевых пузырях литры черного и светлого хмельного напитка. Уж коль заплатили, то и несли бы домой. Так нет, многие тут же отходили в сторонку и орошали первую весеннюю зелень, появившуюся после прохладной зимы. Гастлер, забыв про холод, весь напрягся и приготовился выполнять план, который он задумал, чтобы заполучить, наконец, желаемый глазной протез добряка Джеймса Городона. Но не тут то было. Джеймс появился в дверях кабака не один, а в обнимку с новым приятелем Томом. Кроме того их сопровождала кампания каких-то сомнительных знакомых то ли Джеймса, то ли Тома, они так в этом и не разобрались. Все они хором пели похабную ирландскую песню и настроение их было чрезвычайно легкомысленным и веселым. Это непредвиденное обстоятельство (то есть не содержание песни, а нежелательное появление новых друзей у Джеймса) вызвало в душе Гастлера бурю негодования и как будто обиду. У него даже пронеслось в голове нечто вроде «вот я ему и то, и это, а он, понимаешь ли, такое мне устроил». Правда хорошенько подумав, Гастлер все же не мог вспомнить, что хорошего он сделал Джеймсу. Как будто пока вообще ничего – ни плохого, ни хорошего. Но все равно обида есть обида, за секунду от нее не избавишься, что ж тут поделаешь. К счастью у Гастлера в кармане оказалось современное чудо техники – карманный телефонный аппарат. Замечательная вещица – подарок шефа. Возможно ручная работа – с красивыми серебряными инкрустациями в виде птиц, цветов и экзотических растений. Нажав на скрытую пружину, Гастлер выдвинул длиннющую антенну, которая будто только этого и ждала, сиганув вверх и проскочив через специальное отверстие в полях соломенной шляпки «От Марселя до Парижа» на уровне правого уха гангстера. Покрутив предварительно малюсенькую ручку аппарата, он через барышню из центра телефонно-телеграфной связи вызвал к телефону Босса.

– Шеф, объект моего наблюдения не один. Боюсь, придется решать задачу по варианту В. Но шеф... Я? Да я то здесь причем, это он сам... Понял... Буду следить.

Получив нагоняй и кой-какие указания от шефа, Гастлер быстро выскочил из фаэтона, сверкнув в свете фонаря недовольним своим лицом. Резко ухватившись за железную ручку, он стал лихорадочно заводить мотор своего чуда техники (с несовершенным, правда, двигателем внутреннего сгорания). Остывший мотор не поддавался усилиям Гастлера. Решив, что надо бросить это занятие, он расслабил несколько руки. Бедняга подумал, что сегодняшний вечер – сплошное невезение. Кстати, он был прав – вот и ручка, отскочив от мотора, который неожиданно завелся, чуть было не улетела. Заданная скорость полета была такова, что могла бы, наверно, вывести железяку на орбиту и сделать ее спутником нашей голубой планеты. Однако этому уникальному космическому полету воспрепятствовала другая орбита – та, что имеет отношение к физиономии бедного нашего гангстера и внутри которой вращается не космический объект, а земной – живой орган зрения Гастлера. План В, увы, также не удался по причине некоторой потери сознания его автора.

Глава 4

Те, кто вчера молился по поводу грядущей погоды, сегодня, выглянув в окно и увидев сверкающее синевой небо, поняли, что их молитвы не были напрасными. Итак, этим чудесным солнечным апрельским утром многие жители Нью-Йорка, бросив свои привычные дела, поспешили на окраину города, чтобы потаращить глаза на потрясающее зрелище, о котором уже не одну неделю трубили все газеты Америки. Кроме пассажиров, отправляющихся в Европу на необычном летательном судне и их провожающих, повсюду пестрело множество простых зевак, желающих насладиться этим шоу. Многие действительно зевали, и не потому, что утром недоспали, а так – от безделья и ожидания большого развлечения. Зевота – тоже, конечно, разновидность развлечения, но маленького. Это приблизительно, как прогулки по фойе театра перед спектаклем. Можно было бы придумать иное занятие для ожидающей толпы, ну хотя бы ковыряние в носу. Но многие, особенно женщины, считают это неприличным жестом. А зевота – она вполне нормально переносится всеми присутствующими и даже увлекает всех тех, кто не был настроен на такого типа «прогулки по фойе». Кстати, почему же зевота так заразительна? Кто-нибудь это смог объяснить? Вот и здесь постепенно чуть ли не вся толпа стала зевать. Один откроет рот, другой увидит и тоже открывает. Их двоих увидел третий и тут же раскрыл пасть, а глаза при этом закрыл. Постепенно эта волна пронеслась над толпой и, сделав свое дело, прошла, а зеваки превратились опять в уважаемых горожан. Правда, новые зрители подходили, зевали и все начиналось опять сначала.

А вот и показалась знакомая пара – один шел прямо, а другой, что-то живо рассказывая или доказывая, двигался зигзагами, то обгоняя, то оказываясь с одной или с другой стороны от приятеля, идущего прямо. А там, в конце летного поле было то, ради чего ехали и шли сюда, ради чего стояли, зевали, глазели, вытягивали шеи, цокали языками, качали головами и даже подпрыгивали – настоящее летательное чудо и венец технического совершенства цивилизации двадцатого столетия – АЭРОТАНИК.

Вообще-то издалека этот аппарат чем-то напоминал пароход. Если вы слышали что-нибудь о Титанике (это там, в Европе; тоже, говорят, внушительная штучка), так вот такой примерно корпус был и у Аэротаника, только размером он был сравнительно меньше, а слева и справа в стороны от него отходили крылья, как у аэроплана. Наверху четыре черные трубы. Но это еще не все. Представьте, над каждой висело по гигантскому воздушному шару. Четыре трубы и четыре потрясающих воздушных шара. Уже струился белый дым в четыре слабых облачка – видно для того, чтобы шары загодя были хотя бы немного в расправленном состоянии – висели в воздухе, а не лежали на палубах. Что касается колес, то они у Аэротаника более всего напоминали колеса телеги, только размером, конечно, значительно побольше.

Для пассажиров первого класса на летном поле была расстелена красная ковровая дорожка, переходящая на трап и заканчивающаяся у входа передней части летательного судна. Был, правда, и второй вход – ближе к хвосту, но там не было ковровой дорожки, а трап был сколочен кой-как из старых досок. И вообще в передней части все смотрелось как-то лучше и изящней. Например были окна красивей, даже с орнаментом. Во многих каютах, очевидно самых дорогих, представьте, имелись балконы. А в задней части летающего судна – обычные окошки, как в деревенских домах. Некоторые, правда, с форточками. На крыше, палубах и даже на крыльях Аэротаника – места для прогулок, скамейки. Там можно найти небольшие кафе, рестораны и прочие заведения. Повсюду зелень. В кадках – пальмы и другие деревья, искусственные клумбы. Радует пестрота цветов, обилие фонарей, флажков и других традиционных ярких украшений.

А бассейн – это уж в первую очередь, как же без него. Хоть и небольшой, но предназначенный именно для купания. Расположен он был под открытым небом – на одной из палуб. В некоторых частях Аэротаника можно увидеть висящие летательные шлюпки – спасательные. Это такие маленькие и изящные, симпатичные аэропланчики. Впереди этого роскошного судна уже стоят несколько дюжин здоровых лошадей, готовых сдвинуть летающий корабль с места и вывести на взлетную полосу. А уж совсем во главе сдерживает их нетерпение, переминаясь с ноги на ногу, конюх с вожжами в руках. Он хмур, так как вчера застал свою жену с мясником, но сделал вид, что не заметил этого. А все потому, что задолжал владельцу мясной лавки приличную сумму. Теперь он думал, как вести себя с женой. Рассказать и поколотить или молчать, будто ничего и не произошло? Кстати, и булочнику он тоже задолжал, но жену с ним пока не застукал.

Постепенно вокруг Аэротаника начиналась какая-то суета, движение. Шум, скрип колес, голоса. Откуда-то стали подъезжать тяжеловозы с дровами, углем и керосином. По случаю праздника на извозчиках блестели новенькие резиновые фартуки, картузы украсили их лохматые головы. Многие, как всегда, пренебрегают ремнями безопасности. Может быть и дорожная полиция смотрела на этих бородачей сквозь пальцы, уважая их солидную силу и значимость. Слабеньких среди них действительно – ни одного. Богатыри да и только. Для грузов был предусмотрен специальный вход в хвостовой части летающего корабля. Туда тяжеловозы с грузами и направлялись.

Наконец из здания аэровокзала стал выходить персонал. Стюардессы, сразу видно, опытные люди. Солидный возраст – бабульки лет под 70–80. Многие из них ковыляли с палочками. Кто откровенно хромал, кто пошатывался. А некоторые – ничего, шли почти прямо. Были худые бабки, попадались толстушки, а также маленькие и, наоборот, как жерди длиннющие. Пропустив стюардесс, из здания аэровокзала выпорхнул старичок в костюме воздухоплавателя конца 19 века. Он шел быстренько, но как-то все бочком-бочком, согнув туловище вперед и вбок. И головку он склонил тоже под таким же углом на бочок. Одной рукой пилот размахивал, помогая себе при ходьбе, а другую держал сзади на пояснице (видно побаливала).

Да, а вот и Оптимист со Скептиком – кажется уже подошли и заняли удобное для обозрения всего происходящего место.

– Смотрите, это капитан, – воскликнул Оптимист. – Точно. Я абсолютно уверен. Бравый однако. А форма-то какая, весь с иголочки.

– Какой уж там капитан.

– Как не капитан, ведь форма же...

– Нет, нет, не капитан.

– Так кто же по-вашему?

– Первый пилот.

– А, вон, вижу капитана. Смотрите, выходит...

Из аэровокзала выкатилось инвалидное кресло, на котором сидел другой воздухоплаватель. Глаза его искажались сверкающими от солнца круглыми очками с толстыми, как рыбий пузырь, линзами, которые увеличивали глазные яблоки до размера самых настоящих яблок. Некоторые присутствующие здесь, правда, могли бы сказать, что это глазные груши, а не яблоки. Хотя сорт фруктов менялся в зависимости от положения смотрящего по отношению к пилоту. В основном это были, не считая двух предыдущих видов фруктов, глазные сливы, глазные помидоры, глазные киви (редкий экзотический фрукт). Справедливости ради заметим, что некоторым эти увеличенные линзами глаза казались овощами, яйцами и другими продуктами питания. Пилот вертел все время головой, глаза за стеклами моргали, а изо рта капала кристально-чистая слюна. Что-то было с его лицом – он нервно расчесывал его своими грязноватыми и неровно обрезанными ногтями. При этом пальцы его тряслись мелким тремором, а лицо иногда искажала судорга. Кресло доверили везти старушенции со строгим и трагическим лицом. Она была одета во все черное, как верная вдова. На самом деле это была пока еще его супруга. Но она не летела вместе с мужем, а только провожала его в полет.

– Нет, и этот не капитан. Это второй пилот. Вон капитан, – закончил спор в свою пользу Скептик.

Да это был действительно капитан Аэротаника. Его вынесли на носилках четверо помощников. Он что-то покрикивал, шептал, размахивал руками, а то и посмеивался. Разговаривал он в основном сам с собой, а также с какими-то невидимыми собеседниками – возможно это были старые и верные его друзья или просто веселые приятели из какого-нибудь другого измерения, поэтому и невидимые.

Прошли также мужчины – остальной обслуживающий персонал – помощники пилотов, рабочие с пилами и топорами, механики с огромными гаечными ключами, дворники с метлами, уборщики с ведрами и швабрами и прочие.

Когда команда скрылась в Аэротанике, появились повара в белых сюртуках, фартуках и колпаках. Некоторые несли в руках черпаки, кастрюли и сковородки, живых трепыхающихся кур с разлетающимися в разные стороны перьями, рыбу в аквариумах и раков в ведрах. Один поваренок тащил за уши застывшего от ужаса зайца, другие вели живых свиней, коров и другую скотину, так необходимых для бесперебойной работы всех пунктов приема пищи Аэротаника – от фешенебельных ресторанов до рабочих столовых. В отличие от зайца, эти животные были более спокойными. В их глазах не было ни капли страха или даже элементарного беспокойства и тревоги за свое будущее. Да, видимо интеллект зайца все-таки далеко опережает умственные способности, свиней или коров и прочих парнокопытных. Он явно что-то соображал, предчувствовал и был крайне озабочен неопределенностью и необъяснимостью происходящего. Короче – волновался за свое будущее.

Затем проскрипела телега, нагруженная ночными горшками для пассажиров. Увы, не все каюты были оснащены персональными уборными. Все эти вопросы пришлось решать тщательно, привлекая к проектированию даже математиков. Ночные вазы были сложены аккуратной горкой, почти пирамидой, верхушка которой заканчивалась одним единственным горшком – белым с голубым цветочком. Точное количество этих предметов тоже видимо было подсчитано и прогнозировано специалистами этой точной науки – математики. Скрип колес телеги разносился по всей округе. Однако слышался также и еще более громкий, почти колокольный звон трясущейся на ухабах этой самой эмалированной посуды, предназначенной для физиологических потребностей пассажиров. Хотя почему о физиологии говорят только в таком вот случае? Другого типа посуда, например кастрюли, тарелки или сковородки, понятно, предназначены для иных целей. Но разве прием пищи не является также физиологическим процессом? Говорят, в России живет некий академик-физиолог, кажется Павлофф, съевший собаку в вопросах физиологии. Он бы разрешил данный спор. Но его не было рядом со Скептиком и Оптимистом, которые как раз в своем очередном споре коснулись этой темы.

А вот появился священник с библией в руках. Он был религиозным деятелем, имел дело с людьми и, видимо, поэтому во время шествия по ковровой дорожке то и дело скромно и застенчиво улыбался провожающим, поворачивая голову в их сторону и кивая, хотя не знал никого из толпы, и его тоже не знали. Периодически он вздыхал, закатывал глаза на небо и тогда переставал улыбаться. Он даже чуть приостанавливался и что-то нашептывал – очевидно очень важное. Может это были просьбы или вопросы к вышестоящим силам. Затем снова шел, поворачивал голову к толпе и светился еще больше улыбкой своих заботливых отеческих глаз. Священнику приходилось стараться делать вид, что он всех тут знает и помнит, ибо священник должен быть если уж не прямым заместителем господа бога, то хотя бы официальным его посредником или представителем, а иной раз при необходимости даже отцом, матерью, бабушкой, то есть тем, кем хотели бы его видеть те или иные прихожане.

Пассажиры пока еще были рядом с провожающими и зеваками или среди них, поэтому трудно было определить, кто летит, а кто остается. Вот Джеймс – он точно летит. Он опоздал и пришел опухшим после вчерашнего. А глаза его, в том числе и искусственный, светились неким промежуточным светом – не понятно вспыхнут или потухнут в скором времени. Он облизывал сухие губы и часто дышал. Растирая потными пальцами горло, будто на нем был зуд, он резко менял положение головы, глядя периодически здоровым глазом то вправо, то влево, то куда-то вдаль и даже на небо (как священник). Протез, хоть и был с алмазом, а все ж отставал иногда от здорового глаза. Джеймс хотел найти в толпе своего нового одноглазого приятеля Тома. И все не видел нигде его лица. Зато из-за белой колонны здания аэровокзала показалась серьезная, как у прокурора, физиономия другого человека с повязкой на лице.

Это был Гастлер. Действительно, левый орган его зрения был закрыт черной повязкой. Другой же, свободный от повязки глаз сначала долго вглядывался в лицо Джеймса, вернее в тот его глаз, который в отличие от здорового родился не в утробе матери Джеймса Гордона, а был произведен на свет искусственным путем – в кабинете доктора Липсона и отчасти на неизвестной нам планете. О да, глазной протез Джеймса сверкнул опять голубой звездочкой. Гастлер тут же достал из внутреннего кармана своего сюртучка маленькую синюю коробочку и осторожно приоткрыл. Там на белой шелковой подушечке с ямкой посередине лежал превосходно сделанный каким-то талантливым мастером (уже не Липсоном, это точно – Липсон умер) глазной протез голубого цвета (цвета морской волны). В этот ответственный момент Гастлер стал лихорадочно переводить взгляд поочередно то на искусственный глаз Джеймса, то на протез в синей коробочке. Некоторое сомнение на долю секунды промелькнуло в прокурорском глазу Гастлера (кстати от слов «прокурор» или «судья» Гастлер всегда вздрагивал и начинал потеть и испытывать сердцебиение, а если кто-то произносил при нем слово «адвокат», то гангстер как-то сразу расслаблялся и переставал потеть, высыхал и начинал облегченно улыбаться). Так вот – сомнение. А дело было в том, что Гастлеру не хватало второго своего глаза, который был прикрыт черной повязкой. Пришлось временно снять черную ткань с лица и убедиться в сходстве глазных протезов еще раз как следует и двумя глазами.

Когда он снял повязку, всем на обозрение появился свеженький чернильного цвета финдал, расположенный аккуратно вокруг левого глаза, в котором в свою очередь также аккуратно вблизи темно-коричневой роговицы сверкал кроваво-красный след от удара железным предметом (вчерашнее несовершенство двигателя внутреннего сгорания). И вот только теперь, поработав двумя своими глазами, Гастлер вздохнул, сомнения мгновенно рассеялись и лицо его засияло теплым адвокатским светом. Он быстро закрыл похожую на бонбоньерку коробочку и сунул ее во внутренний карман сюртучка, а из другого достал мобильный свой телефонный аппарат. Антенна выскочила сама собой и привычно, взлетела вверх точно через дырочку в полях шляпы Гастлера, будто дрессированный дельфин прыгнувший из воды в безопасный просвет горящего обруча.

– Шеф, все в порядке. Ой, шеф, комар носа не подточит. Хороший попался специалист. Протезик получился славный – один к одному, даже цвет. Значит продолжаем все по сценарию варианта С. Короче, ближайшей ночью подмена будет сделана, а утром клиент вставит новый глаз и, клянусь, ничего не заметит. Что? Ну шеф, ну опять вы... Ну я же сказал... Из Европы я вернусь тем же аэропланом, шеф. И со мной будет... да шеф, будьте уверены... голубой-голубой... ха-ха-ха... А? Что? Ну, обижаете, право... Да что вы, никуда я не денусь и не беспокойте ваших людей.

Поговорив со своим Боссом и не до конца успокоившись, Гастлер вздохнул и натянул обратно на глаз черную пиратскую повязку. Перепутал, правда – поставил на здоровый.

Глава 5

Когда громогласный бас диктора объявил о посадке на летающий корабль, следующий из Нью-Йорка в Саутгемптон, и пригласил пассажиров занять свои места, согласно приобретенным билетам, многие попытались разглядеть, откуда идет такой мощный голос и кому он принадлежит.

– Это ж какую силищу надо иметь, чтоб так всю толпу оглушить. Вот это мощь. – Оптимист завелся, пытаясь через толпу тоже разглядеть фигуру диктора. – Небось грудь, как я не знаю... Богатырь. Вот бы увидеть как-нибудь.

– Бросьте, смотреть не на что.

– Да как это не на что. Ведь голосище-то, таких силачей небось поискать надо. Специально, видать, такого подобрали, гиганта.

– Не искали, сам пришел. Прискакал.

– Нет, не скажите, таких кадров находят только в армии, в опере, наконец, или... я не знаю...

– В цирке, – подсказал Скептик.

– А я вашу шутку не совсем, знаете ли...

В этот момент пассажиры стали отделяться от толпы и теперь появилась возможность разглядеть, что там происходило на площадке. А сквозь появившееся пространство можно было увидеть огромных размеров рупор и стоящего за ним карлика, нарядившегося в красный парадный смокинг.

Джеймс, наконец, увидел своего приятеля Тома, который тоже отделился от толпы. Они остановились, пропуская остальных к летному полю.

– Ну наконец-то, земляк. А я уже стал волноваться, не проспал ли ты. А ведь славно провели вчера время, правда? Ну как, все в порядке?

– Да, вот видишь, хоть самый дешевый, но билет. Ничего, лишь бы добраться до родного Дублина.

– Именно, именно, и я о том же. Лишь бы домой попасть. Ну ее, эту Америку. – И бородатые щеки Джеймса затряслись соответствующе от негодования. – А ты, брат, молодец, на все руки мастер. Как ты их вчера всех развеселил, раз, два и денег заработал. На билет.

Скромный Том только слегка улыбался. Сейчас, сию минуту, его было бы невозможно заставить вытворить что-либо подобное. Но вчера... Черное пиво...

– Я, брат, тоже, знаешь, в детстве учился играть. На фортепьяно, – продолжал болтать Джеймс. – Мой покойный отец уж очень любил это дело. Выписал специально инструмент и надеялся, что из меня выйдет толк.

Джеймс хранил в своем сердце самые теплые воспоминания о детстве, о своих родителях и частенько сравнивал свое нынешнее бестолковое положение с лучшими годами своей жизни. Сейчас он на минутку задумался и вспомнил следующую картину из своего детства.

В небольшой зале собрались гости. Отец маленького Джеймса обращается к приглашенным друзьям, держа огромную теплую руку на плече сопливого и сопящего от некоторого напряжения своего отпрыска.

– Вот, господа, сыночек мой, Джеймс. Должен вам сказать, талантлив мой мальчик и весьма, знаете, одарен. Гаммы, представляете, играет.

И тут гости зашевелились, загудели, а также покачали, покрутили и покивали головами, показывая тем самым хозяину дома свое удивление и восхищение.

– Ну-ка, сынок, сыграй господам гамму какую-нибудь. Начни хотя бы вот с минорной.

Джеймс послушно подходит к инструменту, забирается на краешек табурета и начинает коряво играть грустную минорную гамму. Лицо папаши Джеймса постепенно становится задумчивым и печальным, в глазах даже появляется какой-то голубой сентиментальный свет. Вот и слезы заблестели в уголках, и в конце родитель не выдерживает, и на всю залу раздается его нервный, почти пронзительный всхлип.

– Простите, господа, нервы стали никуда. Что делать, уж больно грустно, прямо сердце разрывается. Давай, Джеймс, лучше веселенькую, мажорную гамму сыграй.

Послушный Джеймс подчиняется и опять кое-как, неуклюжими деревянными пальцами, начинает неровно пилить мажорную гамму. Отец слушает. Глаза его становятся светлыми, слезы исчезают. Вот он уже кивает в такт, становится веселым, а потом уже посмеивается и вдруг пускается в пляс...

– Да, не вышел из меня пианист, – с грустью продолжал Джеймс, вернувшись из детства. – Эх, а как начинал...

Но так как участок мозга, ответственный за то, чтобы Джеймс не забывал грустить, находился у него по соседству с другой извилиной, которая начинала функционировать, подавать сигналы тревоги и вызывала прочие неприятные чувства, вроде жажды и сухости в горле, то Джеймс всегда в такие минуты сентиментального настроения начинал вдруг испытывать именно эти ощущения – сухость в горле и жажду. Справедливости ради скажем, что рядом с этой злополучной извилиной соседствовали и многие другие жизненно важные участки мозга, импульсы в которых таким же образом всякий раз раздражали соседку – эту самую извилину жажды и сухости глотки. И вот опять – это случилось и сейчас, сию минуту.

– Слушай, Том, старина, что это у меня голова раскалывается и в горле какая-то странная сухость? А на виски нет ни цента. Нет ли у тебя с собой случайно...

Джеймс не договорил, так как на ковровую дорожку вышла молодая женщина, строгая и красивая. Она была не одна и толкала перед собой инвалидною коляску. В ней устроился маленький лысоватый старикашка-генерал с бумажным пакетом на коленях. Из пакета торчали упаковки с лекарствами. Том во все глаза (то есть во весь свой глаз) уставился на женщину, а Джеймс попытался высмотреть, что за пилюли захватил с собой в полет старик, но разглядел только первые четыре буквы VIA G, а остальные не смог прочитать (тоже ведь один глаз). Эта пара остановилась рядом с Томом и Джеймсом и стала чего-то ждать. Наконец подбежал гарсон с подносом, на котором успешно продержался, не потеряв ни одной капли жидкости, наполненный водой стакан. Женщина дала одну таблетку из упаковки генералу. Он пофыркал, помотал головой, но все-таки проглотил пилюлю и запил ее водой. Джеймсу показалось, что генерал сильно обиделся и даже всхлипнул. Тотчас эта пара направилась дальше по ковровой дорожке к Аэро-танику. Том наконец вышел из оцепенения.

– Ты видел?

– Да, плохо дело. Старик долго не протянет, на лекарствах, видно, только и держится.

– Какие к дьяволу лекарства, какой старик! Ты видел эту женщину?

– А, – разочарованно протянул Джеймс, – женщина, женщина. Тебе то что? Какая может быть женщина, если со вчерашнего ни капли в горле. Я о женщинах вспоминаю только после четвертого стакана, не раньше. Так что мы там решили насчет виски?

Но Том, не слушая друга, уже двинулся за парой – женщина и генерал, глядя в стройную спину Джулии – так звали очаровательную супругу дряхлого военного.

Стоит ли сейчас, сию минуту взять и подробно рассказать все об этой героине? Всю ее подноготную. Может быть не обязательно? Женщина – загадка, поэтому иногда о ее прошлом лучше не знать. Будто омут в реке. Черная вода, красиво, таинственно, тихо. Но что там на дне – песок, камни, ржавые цепи, кости? Неужели это обязательно нужно выяснять? Приходило ли кому-нибудь в голову бороться с омутами – изменять реки так, что бы не было омутов. Да пусть они будут. Только нужно быть осторожным и не пытаться плавать и нырять в таких вот тихих и опасных местах. А если не хотите рисковать, ищите – где помельче. Такие варианты тоже имеются. Скучновато, правда... Так вот, каждый миг встречи с женщиной-омутом желательно считать нулевым уровнем, где прошлое имеет математически отрицательное значение или вовсе не имеет никакого значения. И не пытаться заглядывать во всякие там черные дыры, на дно, в запредельное пространство, чтобы увидеть, что же там ниже нуля – в мире минусов, в прошлом, в чужой памяти – дороги туда нет. Что-то представлять, гадать, предполагать, думать, сомневаться – это пожалуйста. И этот совет полезен не только мужчинам, стремящимся стать мужьями или любовниками, но и читателям, встретившим на страницах какого-нибудь романа некую мадам – новый персонаж, глубокую и противоречивую натуру. Мы же должны как-то влюбляться в своих героев, если писатель так решил. А чем больше тайны, чем глубже омут глаз и темнее вуаль, тем сильнее мы задумываемся над этой тайной, испытываем мучения, постепенно теряем рассудок и попадаем под влияние таких вот особ – и настоящих, и выдуманных (из книг). А когда в романах некоторые писатели иной раз выдают все подробности прошлого героини в самых ярких красках, наше отношение к данному персонажу принимает какие-то скучные и определенные формы, навязанные автором. Но если самому приходится шевелить мозгами, предполагать, гадать, как это происходит в реальной жизни, то каждый будет иметь свое собственное неповторимое впечатление, в зависимости от того, что он там наворошил в своей голове. Правда это неблагодарное занятие. Можно и ошибиться и никогда не узнать о своей ошибке (скорее всего ошибках). Ведь если мы решаем кроссворд, то хотя бы в следующем журнале все-таки узнаем все варианты правильных ответов, найдем в конце концов свои промахи и отметим с удовольствием, что кое в чем были правы. С женщинами все не так. Даже через много лет совместного сосуществования всего о себе она не расскажет. Поэтому нулевых уровней не стоит искать в ее прошлом. Первый миг знакомства – это и есть старт. И для нас, и для Тома.

Том, как заколдованный, шел по красному ковру, глядя в ее спину. «Боже какая линия, какая осанка», – восхитился бы Оптимист, на что Скептик ответил бы кратко: «Ноги кривые» или что-нибудь вроде этого. Однако под длинной темно-коричневой юбкой ее модной юбки особого покроя в действительности прятались изумительные ножки. Так на что же одноглазый бедный молодой человек Том может в этой ситуации рассчитывать? А он ни на что и не рассчитывал. Вот ведь, скажем, лунатики. Думают ли они, ложась в постель, на какую крышу и зачем они нынешней ночью полезут, отправятся прямо из под теплого одеяла, не напялив на голые ноги даже тапочек? Не думают и даже не желают этого, поскольку это небезопасно (и холодно еще к тому же). Но лунный свет сродни любовному свету, он манит, заставляет, не открывая глаз, совершать какие-то странные поступки. Говорят, лунатиков нельзя будить, а иначе они грохнутся с крыши и вообще – психтравма. В Нью-Йорке тем более с этим делом кранты – это вам не симпатичные маленькие ирландские домишки, с которых даже если и свалишься, то куда-нибудь в телегу с сеном. А тут... Уж если оступился, то пока летишь, волосы на груди поседеют от ужаса.

Джеймс всего этого не знал, вернее не догадывался, что любовь и лунатизм в чем-то сродни, и решился потревожить еще раз лунатика Тома.

– Эй, старик, а куда это ты, интересно, направился? У нас с тобой билеты во второй класс, а это там, в конце, ближе к хвосту. Вон, куда все остальные идут.

К счастью для Тома, он шел по твердой земле, а не находился на крыше небоскреба или где-нибудь на краю летящего над бездной Аэротаника, который, кстати, никуда еще и не взлетел.

Действительно в ту, вторую дверь толпились в очереди другие люди, и на билетах у них значилась другая цифра – «второй класс». Это были в основном оборванные нищие с котомками, группа слепых с поводырем, несколько прокаженных в балахонах (у самого первого позванивал колокольчик в трясущихся руках, чтобы люди расступались). Цыгане вели за собою дрессированного медведя, шарманщик тащил свою шарманку, а на плече у него клевал носом (клювом) старый попугай (то есть дремал). Много и других пассажиров разных цветов и оттенков, достойных статуса обладателей билетов второго класса, толпилось у входа в заднюю часть Аэротаника. Кстати, один из прокаженных на секунду приподнял балахон – это был мистер Гастлер.

У входа стояли некие посторонние люди, помимо тех, кто проверял билеты. Они кого-то с нетерпением поджидали. Том, потеряв из виду Джулию, но думая теперь только о ней, уныло плелся за Джеймсом, которому тоже было несладко, по другой, правда, причине.

Эта проклятая извилина... Там, наверно, какое-то перевозбуждение нервных клеток. Как выдержать полет с такой сухостью в горле? Джеймсу уже стало казаться, что этот корабль не поднимется на небо, а будет опускаться в противоположном направлении – под землю, к чертям собачьим. Кстати, почему собачьим? Они что, похожи на собак, но с рогами и копытами? А собачьи ангелы – это наверное, белые болонки с крыльями.

Глава 6

– Стоп, господа! Прошу внимания. А теперь сюрприз нашей газеты! – торжественно, подняв вверх руку, объявил джентльмен, стоящий у входа во второй класс рядом с проверяющим билеты контролером, и это произошло как раз в тот момент, когда страдающий от жажды Джеймс подал контролеру свой мятый билет с цифрами 100 и 2 (второй класс). – Этот господин – обладатель счастливого билета за номером 100. Наша редакция обещала сюрприз пассажиру, который приобрел билет с этим номером. И, как вы видите, господа, мы, то есть наша газета Х-Таймс выполняет свое обещание. Итак, господин Джеймс Гордон отныне является не только пассажиром этого замечательного во всех отношениях и комфортабельного...

Тут, правда, произошел небольшой казус, в результате которого пришлось прервать на некоторое время то, что хотел сказать сотрудник газеты. После слова «комфортабельный» одна из досок трапа дала трещину и этот джентльмен провалился по пояс, застряв между гнилыми досками, пока Джеймс, Том и члены команды не вытащили беднягу из щели. Нисколько не смутившись, он продолжил, будто и не останавливался:

– ...воздушного корабля, но и обладателем ящика превосходного виски, который дарит ему наша газета Х-Таймс.

Тут же две стюардессы (бабульки) выкатили наружу тележку, на которой красовался симпатичный деревянный ящичек с дюжиной бутылок хорошего виски. Вокруг все зааплодировали и одобрительно загалдели.

Но то, что произошло с Джеймсом, описать не так-то просто. Помните символ любого театра, две маски – плачущая и смеющаяся. Сколько вариантов выражений лица существует между этими двумя эмоциональными состояниями? Так вот Джеймс в течение нескольких секунд изобразил их все. Если бы их можно было слепить, то там был бы материал, например, для музея театральной маски, включая венецианские, маскарадные, посмертные, хирургические и всякие прочие другие. А еще есть такое выражение словесное: «что с вами, да на вас нет лица» – так это тоже было. Представляете, как бильярдный шар. Даже без глаз. Вернее без глаза и протеза (с алмазом). И наконец все закончилось счастливой широкой улыбкой Джеймса (как на смеющейся маске).

Сердце его, однако, продолжало лихорадочно биться в груди. И тут вдруг наступила некая пауза. Сам собой язык Джеймса неожиданно решил заполнить эту щелочку, но не мог, конечно, знать ее размеров. Джеймса понесло.

– Господа... Господа... – он всплакнул, снова зачем-то изобразив трагическую маску. – Нет слов. Я счастлив. Я безмерно счастлив. Такое, господа, в человеческой жизни происходит не каждый день. Ведь жизнь, она что делает – да бьет в основном. Ну что хорошего я получил от нее за последние годы? Да ничего. И таким вот я перед вами сейчас стою. Здесь усталое доброе сердце, а остальное – лохмотья. А если и было оно – счастье, то разве что в детстве. Детство... Оно было действительно счастливым, но и оно вовсе не было одним лишь празднеством – и даже с самого раннего своего периода. Знаете ли вы, господа, что моя мама не могла родить меня вовремя? Представляете, роды опоздали на неделю. А когда, наконец, моя любимая мамаша решила сходить по большому, а вместо этого оказывается вдруг отошли воды, то для нее начались настоящие пытки. Вокруг моей шеи, господа, затягивалась, как петля, пуповина. Меня тащили из чрева моей родной мамы металлическими щипцами. Представляете, господа, щипцами. За голову. А бедный мой покойный папа, потомок кельтских бардов, ходил под окнами и курил папиросы – одну за другой. Он был сильный человек, поднимал двух овец одной левой. Вы можете представить – двух овец и одной левой. Но сердце его в те минуты билось, как у маленькой птички, 150 ударов в минуту. Так он волновался за мою жизнь и за жизнь моей матушки.

Во время этого монолога произошло непредвиденное обстоятельство: несмотря на свой природный оптимизм, господин Оптимист вдруг пустил слезу.

– Боже, это так трогательно. Какая сложная штука – жизнь. Какие печальные истории она сочиняет для нас.

Его приятель не отличался особой сентиментальностью, а только сказал:

– Нет.

– Как нет, ведь такое разве сам сочинишь? Ведь это ж какую жизнь нужно прожить, чтобы...

– Нет. Нет. Теперь его точно не остановить.

А там у входа в Аэротаник обезумевший от счастья Джеймс продолжал свой бесконечный монолог:

– Но жизнь, господа, заставила остаться на этом свете. И вот я живу-мучаюсь. Я здесь перед вами. Взрослый уже человек, переживший миллион трудностей. Сейчас я, конечно, счастлив (Джеймс скосил глаза на ящик с бутылками), но у меня было трудное детство. И когда умирала моя бабушка...

Между тем организаторы всего этого шоу уже в первой части выступления Джеймса (до перехода к бабушке) стали слегка волноваться и поочередно доставать свои карманные часы, демонстративно посматривать на них и даже громко заводить. Некоторые делали вид, что дальнозорки, плохо видят и отводили часы подальше от себя, и сами отодвигались в противоположную сторону. Другие же наоборот приближали циферблаты поближе к себе и сами еще нагибали головы, прищуривая глаза и придерживая пенсне. Они также покашливали и кряхтели, подносили часы к ушам и трясли ими, будто проверяли – ходят ли они, правильное ли показывают время. Кто-то подул несколько раз в папироску, будто собирался перекурить. Но Джеймс этого не замечал и продолжал вспоминать свою трудную жизнь. Он ворошил свое прошлое, будто открывал один за другим старые сундуки и покрытые пылью времен чемоданы отца, матери, дедушки с бабушкой, тети с дядей и других предков, роясь в этом безумно важном хламе с плесенью и вспоминая, кому какая вещь принадлежит. Наконец сотрудник газеты решился прервать оратора:

– Простите, сэр. Аэроплан должен уже быть готов к отлету. Не могли бы вы продолжить вашу исповедь после полета или как-то изложить все это на бумаге. Это весьма и весьма интересно...

Глаза Джеймса тут же загорелись новым огнем.

– Именно! Именно это я и хочу сделать. Спасибо вам, сэр. Как же я раньше не догадался. Вот они – цель и смысл моей жизни. Вот ради чего я так страдал. Вот они – мои кельтские корни. Проснулись таки. Том, ты слышал? Пойдем, ты поможешь мне обдумать план написания книги. Старик, это будет сенсация. Назовем ее «Жизнь одноглазого поэта».

При этом он все время входил в предбанник Аэротаника, толкая одной рукой тележку с виски, а другой тащил внутрь за собой Тома, схватив его за рукав куртки.

– Так ты что, поэт? Пишешь стихи, что ли? – спросил удивленный Том.

– Вообще-то пока нет, но мне кажется, такое название было бы солидным. Как ты думаешь?

Том пожал плечами, но в конце концов согласился с другом, который тотчас поверил и в то, что у него есть не только писательский, но и наследственный поэтический дар – а почему бы нет. И тогда он почти торжественно сказал:

– А вообще-то, Том, душой я, безусловно, поэт. Поэт, поэт.

Глава 7

Не пойдем пока за Томом и Джеймсом. Ну их. Пить будут, а мы трезвые. Не интересно. Скучно. Хотя почему бы не взять стакан с виски и, прихлебывая, попытаться читать про то, как пьют два одноглазых товарища. При этом можно потихоньку вместе с ними смешать с содержимым своих кровеносных сосудов эту дрянь – виски – и таким образом почувствовать себя участником этих событий. Интересная идея. А если хотите, так еще и глаз один свой зажмурьте или завяжите черной тряпкой. Смотрите в свой стакан одним глазом и через дно увидите строчки романа. Попробуйте прочитать. Страница выкрасится в темно-рыжий цвет (светло-бурый). Буквы малость искривятся в результате преломления света, а может и каких-нибудь других физических законов. И после каждого глотка будет изменяться это дурацкое преломление, а страница становиться все светлей и светлей, пока опять не станет белой (пустой стакан). А если вы пьете виски со льдом, то вообще читать не сможете. Ничего не понять. Тогда будете только пить. Ну и пейте, если хотите. А мы, непьющие (в данный момент), все равно отправимся в другое место – в первый класс.

Там здорово. Там, например, есть просторный зал обитый несколькими сортами дорогого дерева, затянутый в некоторых местах красным плюшем и гобеленом с сюжетами из жизни французской знати эпохи правления короля Людовика XVI. Картины в золотых рамах тоже явно европейских художников прошлого ушедшего века. Красота. В этом зале по обе стороны стоят уютные вольтеровские кресла с ремнями безопасности. Между рядами кресел опять же красная ковровая дорожка во всю длину прохода.

Многие пассажиры уже устроились поудобней, а некоторые даже пристегнули ремни, хотя Аэротаник еще и не сдвинулся с места. Если идти дальше вперед, можно попасть в другое помещение. Это спальные каюты, расположенные по обеим сторонам коридора. Затем где-то там, еще дальше и выше этажом – кабина капитана, его помощников и другие помещения. На всех уровнях, а также на палубах и открытых площадках есть все, что пожелал бы иметь под рукой для удобства в полете любой уважающий себя пассажир, готовый платить за все эти прелести.

Если же двинуться в противоположную сторону, то в конце лабиринта каких-то коридоров и помещений можно, наконец, наткнуться на решетчатые ворота, отделяющие первый класс от второго. По ту сторону в полумраке снуют туда-сюда какие-то грязные и бедно одетые люди. Некоторые, держась за решетку, молча смотрят сюда, в нашу сторону (ведь мы же сейчас в первом классе). Вернемся, однако, обратно, поближе к красивым холлам. Тем более решетчатые ворота в помещения второго класса закрыты на замок. Есть, конечно, лазейки всякие, можно пройти и без преград, например просто обойти эту дверь стороной.

Впереди же, где-то в районе кабины капитана, прозвучала команда – из двери высунулся рупор:

– Мисс Пейн, к капитану! (поскольку Аэротаник имеет черты и парохода, и аэроплана, то еще не было решено, как называть главного – капитаном или командиром. Звали и так, и так)

Мисс Пейн – рябоватая стюардесса (лет 75 на вид) – появилась откуда-то сразу, будто только и ждала приказа, и тут же направилась к капитану. Не прошло и минуты, как она вышла из его каюты. Одной рукой она опиралась на палочку, а другой держала ручку железного эмалированного ночного горшка, прикрытого газетой Х-Таймс. В тот момент, когда стюардесса проходила с горшком через коридор спального отделения, дверь одной из комнат (кают) отворилась и оттуда выбежала Джулия. Она была несколько взволнована и даже чуть растрепана, что впрочем не портило ее красоты.

– Простите, миссис...

– Мисс Пейн. Чем, милочка, могу вам помочь?

– Извините... Мой муж куда-то подевался. Я совсем ненадолго его оставила и вот... Он видите ли... в общем, он на инвалидном кресле. Вы случайно не встретили его где-нибудь здесь?

– А, такой симпатичный мужчина. Видела, видела. Вон там в конце коридора виднеется спинка его кресла. Он, наверно, беседует с кем-нибудь из моих коллег. Пойдемте, я вас провожу.

– Неужели он в компании стюардесс? Все, мои опасения... – Джулия не досказала фразы, так как мимо по коридору, в обратном направлении, прошла интересная парочка – полицейский и прикованный наручниками к его левой руке каторжник в полосатой робе с какими-то номерами на груди и мишенью на спине. Полицейский только что успел прикрепить штраф за неправильную парковку к инвалидному креслу генерала. Тревожный и озабоченный блеск глаз Джулии на несколько секунд смягчился кокетливой улыбкой, подаренной поочередно сначала служителю порядка, затем каторжнику. Ей в ответ звякнула цепь наручников. Тотчас на лице Джулии появилась снова маска тревожной озабоченности. – ...Опасения оправдались, – продолжала она, – он всерьез стал увлекаться своими сверстницами. Что же это с ним такое происходит? Как это легкомысленно. Кризис какой-то, что ли? Моя мама говорила, возьми кого-нибудь постарше, посолидней и посерьезней. А эти... Ну что с ним делать?

– И не говорите, милая. Все они становятся такими. А раньше-то – цветы, подарки, внимание. Разве мы могли представить, что все так быстро изменится? После первого поцелуя бывало придешь домой, бросишься лицом в подушку и про себя думаешь: вот она любовь-то какая. А пройдет годков сорок, и где она любовь-то эта, нет ее, милочка, ни под подушкой, ни под кроватью, ни под газетой (при этом стюардесса приоткрыла газету, и из горшка немедленно стал подниматься полупрозрачный пар, отчего старушка вдруг как-то быстро забыла о любви и вспомнила о своих обязанностях). Ой, что это я заболталась с вами, а работы-то невпроворот. Ну, иди, забирай его окаянного. У-у-у, Ирод...

Джулия, поблагодарив мисс Пейн, подошла к тому месту, где за углом коридора торчала лысая голова генерала и спинка инвалидного кресла с прикрепленным булавкой листочком – штрафом. Она успела таки заметить, что две старушки-стюардессы мелькнули рядом и пропали, увидев Джулию.

Генерал был в том состоянии, когда блеск в глазах, восторг и радость еще не сошли с лица, но обида и разочарование вот-вот должны хлынуть наружу со всех дыр его маленькой лысой головы. Делать было нечего. Кричать и плакать бесполезно. Но кой-какие сопли, слюни и слезы протеста все же побрызгали в разных направлениях из генеральской мотающейся от обиды башки.

Именно в этот момент там снаружи заканчивались приготовления к отлету Аэротаника. Свернули в рулон красную ковровую дорожку, а трап, оснащенный колесами, прицепили к красивой белой лошади. Будто карету лошадка элегантно увезла лестницу на край летного поля. Скрипнув тяжелой дверью, вход в помещения первого класса закрылся. Трап от дверей второго класса доверили оттащить старому дряхлому ослу. Этот трап был без колес. Но осел, несмотря на свой маленький рост, был сильным животным, поставленную задачу выполнил и даже не вспотел. Тотчас к рупору подошел карлик в красном смокинге и громогласно объявил:

– Господа! Посадка закончена! Разрешается выход аэроплана на взлетную полосу!

Объявив о начале полета, он вытер красным платком свой маленький лоб с мокрым чубчиком, будто только что прочитал целую лекцию где-нибудь на экваторе под палящим солнцем, например, жителям жаркой африканской страны и поэтому так сильно взмок. При этом подмышки на его красном смокинге совсем насытились влагой и выделялись темными пятнами, чуть ли не доходящими до боковых карманов, захватывая отчасти и грудь по бокам, и спину по наружным краям области лопаток, и переходя на рукава. Издали, правда, это не казалось заметным так уж отчетливо. Было, во-первых, действительно далеко, во-вторых, карлик все-таки отличался от среднего американца более низким ростом. Его смокинг (и собственно сами подмышки) тоже отличались миниатюрностью размеров. Но момент отлета Аэротаника был поистине важным и ответственным историческим событием. Это потребовало собранности и напряжения в такой мере, что не могло бы ни повлиять на деятельность потовыделительной системы любого ответственного чиновника, будь он на месте этого джентльмена. А учитывая то, что волосяной покров в области подмышек (как впрочем и других частей тела) этого малорослого человека в силу каких-то причин медицинского характера был тоже весьма невелик, то мы можем в конце концов с громадным уважением отнестись к тому эмоциональному состоянию и чувству ответственности, которые испытывал в данный момент этот джентльмен. Конечно, какой-нибудь там Скептик, стал бы что-то говорить насчет жары (был уже полдень), но мы останемся при своем мнении. Оптимист, если бы увидел эти мокрые подмышки, испортившие новый совершенно смокинг, поддержал бы наше мнение на сто процентов. Да и многие другие тоже.

Глава 8

Наконец караван лошадей по приказу возницы-рогоносца (в данный момент его жена принимала у себя булочника, но кучер, возможно, про это никогда не узнает) сдвинулся с места, вызвав бурю восторга у зрителей и провожающих. Это произошло как раз в тот момент, когда сидящий на деревянных нарах Джеймс, налив очередную порцию виски в стакан, стал подносить его ко рту. Дернулся с места не только Аэротаник, но и стакан Джеймса, наполненный драгоценным бурым зельем, обладающим способностью успокаивать ту самую строптивую мозговую извилину рыжего ирландца, которая все еще посылала соответствующие сигналы бедствия (о, спасение уже было близко). Кроме того, как и любая другая жидкость, виски способен проливаться из посуды, при резких толчках и изменении положения сосуда. Боже, какие проклятья вырвались из уст господина Гордона, когда вся эта порция (первая, спасительная) разлилась разом на его засаленный и без того сюртук. Но ничего, бутылок еще много.

Процессия «рогатый кучер-лошади-Аэротаник» продолжала двигаться в сторону взлетной полосы. И все было бы прекрасно, да вот одно колесо как-то уж слишком противно скрипело. Догадливый механик не замедлил появиться и с криком «стой» подбежал к Аэротанику. Пришлось остановиться. Сжимая большим и указательным пальцами брюшко и спинку круглой с длинным тонким носиком жестянки, похожей на мандолину, механик оросил маслом ось колеса Аэротаника, и караван снова сдвинулся с места. На этот раз скрипа уже не было, и рука Джеймса удержала наполненный заново стакан. Механик, сделав дело, медленно отошел. На лице его была чуть заметная, но гордая улыбка с надписью «знай наших», мол вот сейчас, в данный момент его опыт, знания и талант пригодились и спасли от позора Америку. И если бы ни он, то полет ни за что бы не состоялся (из-за скрипа колеса).

Наконец Аэротаник встал на взлетной полосе. Кучер отцепил лошадей от аэроплана и увел их отдыхать, а также пить воду и кушать овес. Он думал уже о том, все ли нормально у него со мужским здоровьем. Может быть он был несколько вялым и помятым в последнее время. Или просто в нем недостаточно тепла по отношению к супруге, и поэтому она удовлетворяет свои потребности, встречаясь с другими. Стоит ли строго ее за это винить? Может лучше не заметить? Или все-же поколотить?

Супруга же его законная там дома уже успела все проделать с булочником наилучшим образом, отправила его прочь и в данный момент осматривала спальню, не осталось ли каких-нибудь следов пребывания гостя в доме кучера, ну, например, муки или крошек хлеба.

Любовь любовью, но бизнес – тоже дело не последнее. Зеленые купюры она припрятала за старую картину с изображением сурового старика. Эта замечательная работа – репродукция неизвестного американского художника – висела прямо над супружеской кроватью. В этом тайничке были припрятаны и другие, ранее полученные, такие же ценные бумажки в основном зеленого цвета. Это была прибыль от предыдущих тайных свиданий. Изображенные на купюрах портреты были поразительно похожи на того самого старикана с картины, который очевидно хорошо знал все возможные причины роста и развития рогов у той особи мужского пола, которая состояла в законном браке с хранительницей этих ценных бумаг вегетарианского цвета.

Вот они, порочные и неверные жены. Рога из-за них у честных конюхов растут. Представляете, если бы и лошади изменяли своим мужьям – трудолюбивым, как и их хозяева, коням. Возможно, эти кони, обманутые женами-кобылами, стали бы похожими на оленей. Как бы это смотрелось – рогатый конюх и рогатый конь? Кстати о настоящих оленях. Их ведь природа и так этим достоинством наделила. Любой олень даже гордится своими могучими разветвленными рогами. А ежели у оленя жена не верная, что же у него должно вырасти? Крылья, что ли, как у Аэротаника?

Итак, Аэротаник застыл, ожидая приказа взмахнуть крыльями. Четыре воздушных шара все еще не были достаточно расправлены. Вот-вот из труб начнет выделяться настоящее тепло, которое выведет их из мятого и вялого состояния, расправит и сделает огромными, упругими и красивыми. И тогда они еще и заблестят от солнечного света. Так по крайней мере прогнозирует Оптимист. Скептик же считает, что даже если это и случится, то шары непременно полопаются. Однако не только Оптимист, но и все остальные надеются на успех. А иначе зачем пришли. Глаза провожающих все больше и больше расширяются, рты у большинства приоткрываются, постепенно все замолкают и ждут главных зрелищ, ради чего не поленились притащиться сюда за город.

А в салоне происходили обычные приготовления к полету. Пассажиры уже сидели на своих местах, надежно пристегнутые к вольтеровским креслам (а во втором классе, наверно, к нарам). Одна из пожилых стюардесс вкатила торжественно тележку, на которой причудливым замком возвышался красного дерева замечательный стерео-граммофон с двумя медными трубами, направленными в разные стороны под углом 45 градусов. С большой осторожностью бабушка достала из ящика граммофонную пластинку, подула на нее, подышала, поплевала, потерла рукавом и поставила на нужное место. Раскрутив ручку граммофона, она, наконец, опустила иглу на пластинку. Напрасно кто-то ждал песен. По всему салону зазвучал скрипучий, но какой-то далекий, будто раздающийся из бочки, запрятанной в погребе, граммофонный голос дикторши. Зачитывались обычные правила безопасности, порядок эвакуации и т. п. Другие стюардессы синхронно, но несколько лениво дублировали различными почти танцевальными движениями своих морщинистых и корявых, худых и толстых рук все, что неслось из граммофона, показывая таким образом, где что искать, и где что находится, если вдруг что случится (не дай Бог). Но это так, просто формальность. Ведь с Аэротаником не может случиться никакой беды. Так по крайней мере считали создатели этой удивительной машины.

Когда речь зашла о правилах пользования спасательными жилетами, каждая из старушек продемонстрировала, как надуваются эти самые предметы спасения жизни, и при наполнении воздухом жилеты оказались яркими разноцветными спасательными кругами в виде уток, морских звезд и других представителей водной фауны. Под конец синхронный танец стюардесс несколько затянулся в одном и том же движении – заело пластинку. Игла долго перескакивала обратно на одну и ту же фразу (в этом самом месте на пластинке была глубокая царапина, что малость подпортило почти новую иглу). Соответственно и старушкам пришлось повторять снова и снова одно и то же движение. Они сильно устали, но дотанцевали свой синхронный танец до того момента, пока граммофон сам собой не остановился. Пассажиры же при этом спектакле потихоньку доставали сигары и папиросы, закуривали. Некоторые включали свои мобильные телефонные аппараты и начали потихоньку названивать друзьям и родственникам. Иные снимали ремни безопасности и зевали, даже засыпали – уж больно мягкими и удобными были кресла.

Во втором же классе этого дорогого шоу не показывали. Правда кто-то из команды пробасил в рупор, чтобы все были пристегнуты, а иначе... О последствиях собственно ничего так и не сказали. Джеймс был возбужден и все еще переживал свою эйфорию, поддерживая ее подаренным газетой Х-Таймс светло-бурым эликсиром. Он, естественно, проигнорировал ремень безопасности. Но стакан на всякий случай прикрыл ладошкой. Вместе с Томом они расположились на нижней половине двуярусных деревянных нар.

Том с отвращением пригубил уже несколько раз виски из своего стакана и потихоньку поддакивал тому запутанному как старая мочалка повествованию, которое Джеймс собирался увековечить в своем будущем романе «Жизнь одноглазого поэта». При этом скромный друг писателя постоянно обдумывал план смены обстановки, то есть побега. Уж больно не нравилось ему это людное грязное помещение, где вместо хрустальных люстр висели на длинных проводах электрические лампочки, с которых почему-то капала вода, а вокруг тусклого их света кружили насекомые (оптимисту такие твари кажутся всегда бабочками и стрекозами, а скептику молью и малярийными комарами). А еще Тому не хотелось никак напиваться – в отличие от Джеймса и тех, кто читает эти строчки, глядя через стакан с бурой жидкостью. Но пока встать с места он еще не решался. Может быть позже, когда Аэротаник взлетит.

На летном поле уже копошились другие люди – механики, в том числе и тот – выше описанный их коллега. Ходили вокруг, били почему-то гаечными ключами по различным частям аэроплана, в особенности по колесам. Решили добавить еще керосина, который подвезла на телеге, в серебристой цистерне, старая кобылка-кляча. Наконец все отвалили. Только один механик остался. Он приставил деревянную лестницу к носовой части Аэротаника, туда, где пока серебрились на солнце неподвижные лопасти пропеллера, забрался по перекладинам наверх и одним движением завел мотор, крутанув как следует холодную железку. Тотчас механик быстро отпрянул от винта и спустился вниз. Схватив одной рукой лестницу, он бегом бросился прочь, придерживая засаленный свой картуз за кривой козырек.

Из труб вдруг повалил белый дым мощными потоками, устремляясь в чрева воздушных шаров, которые от этого действительно быстро стали расправляться. Через каких-то полчаса Аэротаник предстал перед глазеющими зеваками и честными провожающими во всем своем великолепии. Четыре гигантских воздушных шара золотисто-чайного цвета над дымящимися черными трубами – потрясающее зрелище. Шары, к восторгу Оптимиста, заблестели в солнечных лучах, как он и представлял себе это загодя. Неужели все это скоро можно улицезреть еще и там, над головами, выше зданий, на фоне стерильного фиолетового неба?

– Не сейчас, так потом. Но полопаются, непременно полопаются, – пробурчал себе в усы Скептик.

Аэротаник сдвинулся с места сам, без лошадей и рогатых конюхов. Разгоняясь, он покатился по взлетной дорожке, неожиданно оторвался от земли и взметнул в небо. Ликованию оставшихся на земле не было предела. Но более всех счастливым себя чувствовал Оптимист. Вот он, его оптимизм, не подвел на сей раз. Вот так-то. И он чуть щуря глаза и чуть улыбаясь, чуть склонив голову и чуть повернув ее в сторону клетчатого приятеля, монотонно и как-то расслабленно (будто морфию выпил) начал:

– Ну что ж. Вот и все. Вот, пожалуйста, убедитесь, летит. Уже и колеса убрались внутрь. Так что прав я оказался. Вы ведь как будто утверждали обратное?

Скептик, невозмутимо, будто самому себе:

– Нет, нет.

– Простите, как нет?

– Не может быть!

– Что это не может? Летит ведь.

– Нет. Нет. Не долетит. Точно не долетит, рухнет по пути где-нибудь.

И тут он, чуть зевнув и не досмотрев красоты картины полета, направился к выходу. Оптимист взглянул на друга, затем на летящий Аэротаник, потом опять на приятеля и все-таки бросился за ним, что-то страстно доказывая на ходу. И опять он стал похож то на знак вопроса, то на восклицательный знак, будучи то справа от Оптимиста, то слева, то забегая вперед. Но тот шел прямо к выходу и никуда не сворачивал. Смотрел Скептик как всегда тоже только прямо, бормоча: «Не долетит. Нет, нет. И не сядет, точно не сядет. Рухнет где-нибудь».

Глава 9

Безоблачная синева накрыла куполом гигантский город Нью-Йорк. Кроме светила небо с утра было пустым – прозрачным и безоблачным. Но вот вдруг что-то все-таки замаячило. И это не было тучкой. Те, кто обычно не читают газет и вообще ведут обывательский образ жизни, стояли, разинув рты, и смотрели до боли в затылках в то самое нью-йоркское безоблачное синее небо. Они видели нечто летящее и не могли объяснить это видение. Летучий Голландец? Если бы они читали книги, то хотя бы эта мысль могла для начала прийти в их дурные головы. Но пустые их черепные коробки не могли родить ответа на появившийся вопрос. Впрочем нам-то что до них. Газеты надо покупать для иных, чем гигиенические, целей. Мы с этими людьми работать не будем. У нас тут, знаете, и генералы, и музыканты, и даже писатели с поэтами – прямо цвет нации. Мы с ними. Мы здесь на Аэротанике и смотрим сверху вниз на серые и черные дома необъятного грязного города, на все человечество. Мы видим сверху их разинутые рты с жвачкой, с остатками непрожеванной пищи и смеемся над невежеством и тупостью их владельцев.

Те, которые успели насмотреться на открывшиеся просторы, прогуливались по палубам Аэротаника. В бассейне уже купались мужчины и женщины в модных почти одинаковых полосатых купальниках. На женщин смотрели будто бы случайно гуляющие туда-сюда мужчины. На мужчин, однако, – никто не глядел (за это, правда, трудно поручиться). Один из тех, кто не интересовался мужчинами, представьте, был Том. Выбрался таки из того вонючего муравейника с надписью «Второй класс». Том одним своим глазом любовался совершенством этой части летающего парохода и всеми чудесами первого класса (в том числе и полосатыми женщинами), и у него между ушами пробежала даже такая мысль: если первый класс лучше второго, то детский сад, наверняка, еще лучше первого класса. Но на Аэротанике были только первый и второй классы, а детского сада, увы, не было. И, к счастью, не было ни третьего, ни всех остальных – старших классов. Их даже трудно вообразить – черви там что ли с крысами?

Но в дизайне этой части Аэротаника, представьте, было много не только роскоши, но достаточно было и чего-то этакого оригинального, например, заимствованного из сельских пейзажей. Вот, например, как раз тут же, недалеко от бассейна, выделялось некое сооружение – обычная деревянная будка с вырезанным на двери маленьким окном-сердечком. О, это было так мило и неожиданно – здесь среди облаков и нечто такое вот земное, простое и привычное. Именно к этому заведению сейчас быстрым шагом (почти бегом) направлялся полицейский (понятое дело, не один, а со своим каторжником, прицепленным к представителю закона наручниками). Открыв дверь с сердечком, страж порядка скрылся в туалете (проверка порядка? или нужда?). Будущий каторжник остался, по понятным причинам, стоять на улице. К сожалению запереться в туалете полицейскому не представлялось возможным из-за металлической цепи, находящейся между ним и каторжником. Дверь была прикрыта лишь до той возможной степени, которую позволяет толщина металлических наручников. С другой стороны, находящийся внутри полицейский мог быть спокоен, поскольку оставшийся стоять перед дверью каторжник всегда был бы готов предупредить пытающихся воспользоваться этой деревянной кабинкой, что она в данный момент занята, хотя и не закрыта на крючок.

– Эй вы там! Туалетом пользоваться еще нельзя! – это раздался крик одной полной стюардессы, которая была в общем-то еще не старая (тем более полнота сглаживает морщины). А здесь эта женщина оказалась благодаря родственным отношениям с первой женой второго пилота. – Летим над городом. Идите в горшочную.

Кричала стюардесса, глядя злыми глазенками, почему-то на заключенного, а не на полицейского, скрывающегося за приоткрытой дверью, – главного виновника. Он, правда, в данный момент так тужился, что его уши потрескивали, будто жареные семечки на чугунной сковородке. И он, конечно, не слышал никаких иных звуков кроме этого потрескивания, своих собственных стонов и прочих звуковых явлений, заглушающих громкие замечания стюардессы. Он и не видел ничего, кроме спущенных своих штанов и голых коленок. Все розги достались каторжнику, которому ничего другого не оставалось, кроме как смотреть виновато на эту злую тетю и также виновато улыбаться.

А что же внизу? Не все же стоят с открытым ртом, глядя в небо? Вот, например, Скептик с Оптимистом сидят в уличном ресторане отеля «Магали» и спорят по поводу заказанных блюд и вообще о том, хорошее ли место они выбрали для ланча. Чисто вымытые тарелки уже стоят на столе. В длинной корзинке под льняной салфеткой сохраняет тепло настоящий французский багет (нью-йоркской выпечки). Скептик между делом почитывает Х-Таймс и успевает в перерывах между чтением осаждать оптимистические и восклицательные нападки своего соседа, типа:

– Уверяю вас, лучшей кухни, чем здесь нет на всем американском континенте. Ведь повар-то настоящий француз. И отец его, говорят, был французом и работал поваром, представляете, в «Негреску». Еще жив.

– Все равно дерьмом накормят.

– Да помилуйте, что вы говорите, как можно. Ведь я же знаю, точно знаю. А сколько хороших отзывов я слышал. А вы говорите дерьмом...

– Дерьмом, дерьмом, точно дерьмом.

Еще не дождавшись, не увидев и не попробовав ни кусочка заказанного блюда, Скептик был так уверен в своей правоте, что вновь взял в руки Х-Таймс и принялся разглядывать объявления о смерти тех жителей северных американских штатов, родственники которых не поскупились заплатить доллары (скорей покойников, чем свои) за эти самые некрологи. Он почти не вникал в новые доказательства Оптимиста о том, что гастрономическое чудо находится именно здесь, в отдельно взятом ресторане, как вдруг что-то странное произошло с газетой. Будто горсть гороха швырнули и она дробью ударила по ее наружной стороне, пронесясь с левой страницы на правую. Даже пятно прошло насквозь, и Скептик увидел его как раз на объявлении о смерти некой госпожи Сьюзан Хартинг, родившейся 31.03.1830 года и скончавшейся естественной смертью 02.04.1912. Он тотчас убрал газету и увидел следующую картину: на тарелке, стоящей перед Оптимистом, было действительно некое кулинарное чудо цвета печеночного паштета, с другим, правда, запахом (тоже сладковатым), а удивленное лицо друга (впрочем и его одежда тоже) было явно усеяно брызгами того же самого деликатеса. Взглянув наверх, Скептик увидел удаляющуюся в сторону океана тень сделавшего крюк над городом Аэротаника, несущего на своем борту несколько повеселевшего полицейского и всех других пассажиров, в том числе Тома, Джулию, генерала и Джеймса. После этого эпизода закон притяжения земли в какой-то степени стал менее проблематичным для летающего судна Аэротаник, взявшего курс в сторону Старого Света.

Глава 10

Веселью полицейского пришел конец буквально в ту же минуту, когда он увидел стоящего неподалеку не по-светски одетого Тома с черной повязкой, скрывающей дешевый глазной протез иного, чем желательно было бы цвета. Том был рожден сероглазым младенцем. Затем глаза его стали синими, как кусочки неба. А теперь – вот они какие, совсем разные. Такая беда приключилась. Хотя разноцветные глаза можно встретить и в природе, то есть настоящие глаза. Есть же люди, которые такими уродились. Интересно, носил бы Том черную повязку, если бы у него с рождения были глаза такими? А какого ж черта он сейчас с повязкой? Вроде все то же самое. Нет, нам современную молодежь не понять. И чего тут стесняться? На эту тему есть одна песенка... Нет, сейчас, кажется, не до песен, так как неподалеку звякнула цепь наручников, которыми был прикован каторжник к полицейскому, и тотчас засвистел свисток стража порядка, ставшего вдруг снова таким серьезным (как и до посещения туалета).

– Ей, ты! Это первый класс. Пассажирам второго класса здесь появляться запрещено. Тем более одноглазым. Стой, куда!

Полицейский так увлекся поимкой Тома, который срочно решил убраться подальше от греха, что не заметил или не обратил внимания на группу слепых оборванцев с поводырем, направлявшихся в сторону того маленького заведения, которое некоторое время назад посещать было запрещено (летели над городом). А они ведь тоже из второго класса забрели сюда. Том был молод и к его рукам не были прикованы ни каторжники, ни какие другие люди, даже свободные и без судимости. Конечно, он без особых затруднений оторвался от бежавшего за ним со свистком в зубах полицейского, а заодно и от нехотя поспевающего каторжника, прикованного к стражу порядка цепью. Будущему заключенному какой-нибудь ирландской тюрьмы было совершенно все равно, догонят ли они беглеца или нет. Его-то самого ведь уже догнали однажды. Однако бегать и совершать прочие ненужные вещи придется еще некоторое время до конца полета, пока висит на запястье эта постылая цепь, что поделаешь.

Свернув в какие-то закоулки, пролетев шаровой молнией через несколько пустых помещений, поднимаясь и опускаясь по лестницам то вниз, то вверх, Том вскоре оказался где-то на краю другой палубы и вдруг лицом к лицу столкнулся с женщиной. О, это, конечно, была она – Джулия. От сильного (а может и не такого уж сильного) удара Джулия потеряла сознание и упала. А может ничего и не потеряла, но упала – точно. Нет, нет, конечно не с Аэротаника – просто рухнула на палубу.

Однажды Том видел на берегу залива в пригороде Нью-Йорка старый, выцветший от солнца, дождей и соленого ветра фанерный плакат, где каким-то талантливым художником были изображены способы реанимации утопающих. Он тут же попытался воспроизвести в памяти все эти невеселые картинки. Других полезных сведений медицинского характера он что-то не припоминал. Этот же плакат, кстати, можно было встретить и в других прибрежных местах Нью-Йорка. Многие, наверно, его помнят. Картинки эти как-то пару лет назад разглядывал Оптимист и уж очень ему этот плакатик понравился. Тем же вечером, за пивом, он решил эту тему обсудить со своим приятелем, тем более из окна пивного бара как раз виднелся краешек этого предмета наглядной агитации и пропаганды:

– Вот ведь какая, обратите внимание, забота о человеке. Как все доступно и понятно. А художник... Талантище. Скупить бы все его работы. Ведь если случись что, ну, к примеру, утонет какой джентльмен или, скажем, дама, этак ведь каждый будет знать, что необходимо предпринять и как их можно спасти. Очень полезная и умная информация о спасении. Любому неопытному в этих делах поможет плакатик этот спасти жизнь утопающему. Вот хоть сейчас, если кто утонет, я, например, любой близко находящийся человек знал бы, что необходимо предпринять...

– Чушь. Бездарная мазня, не поможет это.

– Да как же это не поможет? Я вас, право... Ведь совершенно правильные, можно сказать практикой обоснованные сведения, вот ведь, пожалуйста. Только и нужно-то – следовать четко этим вот иллюстрациям.

– Обман. Утонет и все тут.

– Но помилуйте, утонет, но ведь и спасут сразу.

– Не найдут или акулы съедят.

– Ну ведь это ж не обязательно с акулами-то. Можно ведь спасти, на берег вытащить. А дальше все просто... Ну, а если вот я, вдруг, к примеру... Утонул, лежу тут перед вами? Что ж вы так и будете неподвижно сидеть и смотреть на меня, хлебнувшего воды? Не будете же вы просто пассивно наблюдать. Что-то должны предпринять? Даже обязаны, как друг, как истинный джентльмен. Ведь нет же, согласитесь, других спо...

Тут случилась непредвиденная вещь. Во время дискуссии Оптимист как-то невзначай отхлебнул слишком большую дозу пива, чтобы сухость в горле не помешала докончить ключевую фразу. И вдруг, видимо от некоторого перевозбуждения, он неожиданно захлебнулся. Конечно, эта жидкость не была морской водой, а всего лишь пивом. Но все-равно можно сказать, что человек утонул, почему бы нет. Вскочив со стула, утопающий закряхтел и знаками стал показывать своему другу, чтобы тот что-либо предпринял, помог. Он, очевидно, имел ввиду все те самые правила спасения утопающих, о которых как раз шла речь, ибо протягивал руку в сторону окна на набережную, где висел плакат с инструкциями для таких ситуаций. Однако Скептик почему-то поступил несколько иначе – по-своему. Он взял крепкую свою трость с набалдашником в виде львиной лапы (вряд ли кошачьей) и со всей силы ударил ею по сутулой и костлявой, как у старой щуки, спине Оптимиста. Этот одноразовый способ, не учтенный художником – автором того плаката, висящего на набережной, удивительным образом сделал свое дело, и Оптимист как-то весьма быстро откашлялся и пришел в себя, то есть реанимировался. Пережитого он долго не мог забыть. Хотя воспоминания об этом неизвестном, предложенном Скептиком способе спасения утопающих, могли быть, например, связаны с переломами двух ребер и прочими ушибами спины, которые не давали спасенному спать почти два месяца.

К счастью для Джулии, Том о таком способе пока не догадывался. Вполне возможно, что Скептик, опираясь на свой положительный опыт, снова воспользовался бы на месте ирландца своим испытанным методом. Но Том... Разве он мог бы поступить так же с Джулией, даже если бы был свидетелем того славного воскрешения Оптимиста, спасенного другом? И вообще, нельзя же представительницу слабого пола вот так – палкой или, к примеру, лопатой по такой нежной и гладкой, как глянцевая бумага, спине или по какому-нибудь другому традиционному месту... Несомненно, это эффективно и обязательно помогло бы прервать потерю сознания молодой женщины. Но что было бы дальше? Вы только представьте. Зато Том (опять же к счастью), все-таки смог воскресить в памяти те остальные – официальные рекомендации, что описаны и изображены на иллюстрациях фанерных щитов набережных. Он не медля сел верхом на Джулию и принялся разводить в стороны и сводить вместе ее руки, а в перерывах между этим занятием делать искусственное дыхание «рот в рот». Так продолжалось может быть минуты три, как вдруг Том заметил, что женщина начала постанывать и как будто легонько обнимать руками прильнувшего к ее устам своего спасителя. И даже с особым интересом взглянула на Тома своими прелестными зеленоватыми глазами, приоткрыв их на долю секунды.

– Простите, я ведь не понял, что вы уже очнулись.

– Ах, нет, я еще без сознания. Продолжайте, продолжайте, – томно пропела она, сомкнув снова свои длинные ресницы, но тотчас вздрогнула и действительно очнулась. – То есть я хотела сказать: что вы себе позволяете, и как вы смеете? Я замужем.

– Но я хотел вам помочь. Вы действительно были только что без сознания. Это была просто помощь, я ничего другого и не собирался делать – только помочь вам. Простите. Я сейчас уйду.

Джулия поднялась (ей помог Том) и оправила свое платье. Лицо ее пылало от нанесенного оскорбления, а может по каким-либо другим причинам.

– Представьте, если бы здесь был мой муж... Скажите спасибо, что я не закричала. Что вы еще здесь стоите? Уходите же. Или мне позвать кого-нибудь на помощь?

Однако, когда Том стал пятиться и хотел уже было бежать, Джулия внимательно взглянула на него и приказала:

– Стойте! Кто вам позволил уйти? Подождите! Я еще не все сказала... Это просто безобразие. Разве можно просто так оставить этот ваш поступок безнаказанным? Я должна пожаловаться капитану. И кроме того мой муж наверняка... Хотя, ладно...

Джулия помолчала с полминуты и как будто чуть успокоилась, приведя себя в порядок, а затем продолжила.

– Знаете что... Я может быть даже смогу вас простить. Возможно, но... То есть постараюсь... Значит, вы хотите сказать, что хотели мне помочь. А вы готовы мне еще раз предоставить свою помощь?

– Конечно, конечно. Я весь к вашим услугам.

– Прекрасно. Тогда слушайте... Да, ваше имя?

– Том. Том Перфлит. А вас, простите...

– Джулия Вайс. Вот что, Том. У меня к вам необычная просьба. Вы видите перед собой замужнюю женщину... Кстати, что у вас с глазами, то есть с глазом?

– С каким таким глазом? А это, это... так, пустяк, пройдет. А повязку, наверно, завтра уже можно снять.

– Ну хорошо. А просьба моя такая. Понимаете, Том, как я уже сказала, я замужем. Но последнее время муж перестал замечать меня. Ну совсем как будто не видит.

– Как человека-невидимку?

– О, вы читали? Да, примерно так. Наши отношения зашли в тупик. Но я хотела бы дать ему последний шанс. Мне кажется, что он еще никогда не ревновал. Или просто не было причины, я не знаю. Извините, я вас не шокирую такими откровенными разговорами?

– Нет, что вы, я готов вас слушать.

– Так вот, я решила рискнуть. Если это как-то поможет. Короче, поухаживайте за мной. Ну так, чтобы он что-то заподозрил, в общем – заревновал. Просто спектакль и все. А вы в нем будете актером.

– О, я готов, конечно, но только не знаю, получится ли.

– Вас что-то смущает? Скажите.

– Мой костюм... Ведь я не взял с собой никакой приличной одежды. И потом этот глаз...

– Ну, костюм – разве это проблема. А глаз ведь завтра уже не нужно закрывать повязкой, вы же сами сказали.

– Да, конечно, конечно.

Интересно, наказывает ли господь бог за такую ложь? Том про это не знал, но готов был понести любое наказание перед богом (конечно в пределах разумного – не в котле же со смолой жариться), но только не позор перед Джулией. Он не представлял, как появится завтра перед ней с разноцветными глазами или вообще без глаза.

– Тогда я вам пришлю сегодня же все, что нужно.

Что оставалось Тому, покрасневшему от стыда, напряжения и сладкого ужаса перед этой женщиной, подарившей ему шанс, воспользоваться которым он не имел права, а отказаться не нашел ни причин, ни силы воли.

Гонимая течением реки, лодка без весел и парусов все быстрее и быстрее плывет и приближается к журчащему водопаду. Точно так и Том – прямо, как лодка без хозяина. Хотя существует много рек, не знающих ни порогов, ни водопадов. Посмотрим, куда его вынесет течение.

Джулия же не плыла, она шла легкой и красивой походкой, которую ей также, как и все остальное, подарила щедрая, хотя и для избранных, природа. О своем обмороке генеральша уже не помнила.

Не правда ли, обмороками писатели как-то пытаются даже подчеркивать женственность своих героинь. Падают дамы как правило аккуратно. И никаких шишек на лбу. И фингал фиолетовый под глазом не появится на следующий день. Надо сказать, что авторы книг и спектаклей, а заодно и режиссеры-постановщики – все они будто сговорились. Решив показать красивую женщину, особенно положительного героя (героиню), делают ее прекрасной чуть ли не на все сто процентов. Ну, иногда пишут, что у женщины некрасивое как будто бы лицо, но тут же уточняют что-то про выразительность или привлекательность глаз или еще чем-нибудь этаким равноценным заменяют недостаток красоты лица. А если им приходится убивать своих нежных героинь или удалять из сюжета с помощью смертельного заболевания, это делается с особой тщательностью – не дай бог пострадает женское начало. Есть болезни, которые подходят для таких целей. Вот, скажем, кровоизлияние в мозг – это ничего; лейкоз, злокачественная опухоль какого-нибудь приличного органа – это тоже годится. Но своих божественно красивых дам авторы никогда не опозорят, например, смертью от попадания в легкие, простите, своих собственных рвотных масс, от заболевания прямой кишки, от переизбытка каких-нибудь глистов в организме, чрезмерного газообразования. Давайте этаким циничным манером подправим тексты классиков и вставим дополнительную информацию о героинях. Например, Джульетте ко всем достоинствам прибавим хронический флюс и плохой запах изо рта, а Анну Каренину наградим геморроем. Почему женщина – положительный герой – не могла бы лишиться хотя бы передних зубов, быть раненой ревнивым любовником из револьвера в ягодицу, иметь фурункул на красивом лице, к примеру на ноздре? Рука не поднимается написать такое? А ведь вне литературы и театра все это хоть и не часто, но, увы, встречается – и у красивых и у любых других. Слава богу, не у всех и не каждый день. Но кто же застрахован? И даже если настоящая, не придуманная писателем женщина вполне здорова и привлекательна, то обязательно найдется и у нее мелкая гадость – испортит слегка медовую красоту и божественную гармонию какой-нибудь малюсенькой ложечкой черного вонючего дегтя – от черта.

Возьмите любую самую красивую мадам, разденьте, рассмотрите, заставьте пройтись, сказать что-нибудь, спеть, посмеяться, улыбнуться, последите за ее поведением, загляните ей в рот. В конце концов позовите на помощь Скептика. Где-нибудь эта пакость все равно выплывет в виде чего-нибудь недостающего или лишнего – мозоли какой-нибудь, что ли. Он-то уж точно найдет. Естественно, к нашей героине, все эти рассуждения не имеют ни малейшего отношения.

Глава 11

А в это время в полутемном, похожем на барак, помещении второго класса тоже кое-что происходило. Было много разного народу. Кто спал, кто закусывал, кто пил. Некоторые расположились прямо на полу. Было шумно, было дымно, не хватало света и свежего воздуха.

Но нас, конечно, интересует, как обстоят дела у Джеймса, на месте ли его глазной протез с драгоценной начинкой. А где же господин Гастлер? Так вот: оказывается они оба уже почти полчаса сидят в обнимку там в углу на нарах. Джеймс, понятно, не расстается со своим драгоценным напитком. Драгоценный камень тоже пока на месте. Пришлось напиться и Гастлеру, чтобы войти в доверие. Он сидел, прижавшись к Джеймсу, и с грустью думал, что ему делать дальше. Но пьяная его голова, глядя в голубые глаза будущего писателя, не могла даже сообразить, где лево, а где право, и вообще, каким вот образом, прямо сейчас, можно было бы вытрясти алмаз из этой потной красной башки. Ничего пока не придумав, он так и продолжал сидеть и слушать тот бред, который нес пьяный Джеймс. Гастлер все больше и больше напивался и постепенно забывал, почему оказался здесь в этом летящем бараке, освещенном двумя-тремя тусклыми лампочками, а также появившимися в пыльных окнах некоторыми небесными светилами. Звезды не стали почему-то большими, хотя Гастлер находился к ним гораздо ближе, чем те, кто остался там внизу.

А в ногах стоял все тот же деревянный ящик с виски. Некоторые бутылки были уже пустыми и очевидно со страхом желали добраться благополучно до земли, а не вылететь раньше времени за борт и разбиться о какой-нибудь там айсберг или навеки поселиться на дне черного океана. Бутылка ведь привыкла к человеку, как кошка или собака. Что ей делать в бездне, кому она там нужна? А здесь среди людей она нужнее. Можно смело сказать, что бутылка – друг человека. Ее можно снова наполнить какой-нибудь полезной жидкостью, и она будет опять на виду в магазине, в баре, на столе между хорошими людьми, помогая им раскрепоститься, раскрыть друг перед другом душу, как это делал в данный момент Джеймс:

– Ты понимаешь, когда ты подошел ко мне вот так просто и попросил автограф, ты мне сразу понравился. Я тебя, можно сказать, полюбил. Дай, я тебя поцелую. Вот так. И я подумал: вот он первый, будущий читатель моей книги «Жизнь одноглазого поэта». Мне не надо его представлять, какой он, молодой, старый, американец или ирландец. Вот он рядом. Я могу на него смотреть (смотрит своим глазом), могу потрогать (трогает), могу понюхать (ноздри его завибрировали от входящего воздуха, содержащего, видимо, какие-то молекулы Гастлера), могу пощипать (пощипал за щеку), а могу и за нос укусить.

При этом Джеймс неожиданно захватил капканом своих гнилых зубов нос Гастлера и вдруг все – отключился, замерев, как статуя. Только чуть захрапел. Наш гангстер от этой странной выходки протрезвел наполовину и тотчас завыл от боли:

– Отпустите, господин Гордон, отпустите, я вас прошу. А-а-а-а! Помогите!

Слезы брызгали из глаз Гастлера на все четыре стороны света. Но Джеймса будто парализовало. Он сопел, слюна выделялась на его жирной нижней губе и стекала жертве этой выходки на лицо, шею и дальше – прямо за шиворот. Челюсти же писателя держали нос будущего своего читателя мертвой схваткой, будто заржавели.

Вообще-то это может быть какая-нибудь разновидность эпилепсии или просто короткий сон (отдых). Надо же человеку, выпившему такое количество крепкой жидкости, немного вздремнуть, чтобы продолжить начатую беседу. Через некоторое время пришлось, однако, проснуться. А если человека (или, к примеру, медведя) разбудить раньше времени, то он вряд ли будет добрым, хоть и засыпал с мягкой улыбкой на устах. На крик прибежала неразлучная парочка полицейский-каторжник.

– В чем дело? Отпустите этого господина. Буду стрелять.

Джеймс приоткрыл один глаз (второй открывать было необязательно), покрутил им в разные стороны и зафиксировал свой моновзгляд на полицейском. Только после этого он, наконец, разжал тиски и демобилизовал нос Гастлера. Этот выдающийся орган можно было бы сразу показывать в цирке, в каком-нибудь ярком полосатом балаганчике; дети бы смеялись, а их смеху радовались бы взрослые. Но здесь рядом не было цирка. Не было и детей, были только взрослые. Они были серьезными, особенно представитель власти – полицейский.

– Так. Я вынужден вас изолировать от общества и посадить в камеру на все время полета.

Гастлер продвинулся в процессе отрезвления еще более основательно и мигом сообразил, какая катастрофа ожидает его, если Джеймс со своим драгоценным глазным протезом будет сидеть где-нибудь под замком, куда его, Гастлера, и близко не подпустят. Промелькнула, правда, хорошая идейка – что-нибудь натворить и пойти за ту же решетку вместе с безумным писателем, а там... Но тут вдруг заныл с новой силой опухший его нос, и желание оказаться с этим сумасшедшим в одной камере быстро сменилось воплем:

– Нет, нет, только не это! Господин полицейский, у меня нет претензий к этому джентльмену. Это простое недоразумение. Ради бога, простите его, мы вас не будем больше беспокоить.

С некоторым неудовольствием и неудовлетворением, очевидно профессиональным, полицейский-таки согласился оставить это дело без естественного своего продолжения в других, специально отведенных для таких случаев, местах. Звякнув цепочкой наручников, он дернул своего застывшего апатичного каторжника, который тяжело сдвинулся с места, будто пес, остановившийся понюхать обрызганную сучьей чьей-то мочой травку и тем самым задержавший спешащего по делам своего хозяина.

Если полицейский был просто строг, то Джеймс в эту минуту был в гневе.

– Так, гнида. Я тебе в любви признался, я тебе первый экземпляр книги хотел подписать, а ты, значит, полицией угрожать. Пошел вон отсюда, предатель. Чтоб я тебя больше не видел. Или, смотри, я тебе еще и не то откушу. И выплюну за борт.

– Господин Городон, это чистой воды недоразумение. Клянусь вам. Не звал я никакую полицию. Он сам пришел. То есть... они.

– Вон отсюда! Гнида! У меня была такое тяжелое детство, а эта сволочь... Где мой стакан?

Уходил Гастлер со слезами на глазах и с пустым стаканом в руке. Большим и указательным пальцами другой руки он все еще трогал и потирал свой распухший красный нос со следами гнилых зубов писателя Джеймса Гордона, который книгу пока еще не написал, но обдумывал, каким образом можно эту гадину вплести в сюжет. Ведь понадобятся и отрицательные герои тоже. Гастлер же, шокированный неудачей, стал даже молиться богу. Он всегда становился религиозным, когда какое-нибудь ограбление не удавалось или случалось еще что-нибудь подобное. А иной раз он молился господу богу по всяким пустякам. Ну например, просил, чтобы в сейфе, который необходимо было ограбить, оказались нужные ему суммы (аккуратные пачки) денег, миллионы зеленых бумажек, а не какие-то так называемые ценные бумаги, с которыми приходилось напрягать мозги, разбираться, что с ними делать, действительно ценные они или нет. Вот и сейчас он был в ногах у господа:

– Господи, боженька мой, ведь был же я у цели. За что же ты меня подвергаешь таким испытаниям? Облегчи труд мой нелегкий, награди его щедро – например, глазным протезиком с алмазной сердцевинкой, похожей на слезинку ангела твоего. Господи!

Глава 12

Поглядим в щелочку на бравого генерала и его очаровательную супругу Джулию, пока она еще не стянула с себя платье, а то будет как-то неудобно. Но нас в конце концов интересует не это, а нечто другое – хотя бы взаимоотношения супругов. Что у них там за проблемы, из-за которых приходится писать сценарии, набирать актеров на службу и заниматься режиссурой.

Генерала уже облачили в пижаму, на которой, как и на кителе, болтались и звенели ордена, кресты и медали. Он сидел на полу, окруженный своими подчиненными – оловянными солдатиками. Джулия, сидя перед зеркалом, колдовала над своим и так здоровым и молодым личиком. Недавний инцидент со стюардессами потребовал некоторых объяснений, и Джулия, глядя через зеркало то на свое лицо, то на сидящего на полу генерала, отчитывала его за происшедшее:

– Ведешь себя, как будто тебе 18 лет. А я, думаешь, должна на это смотреть сквозь пальцы? Это все моя мама. Генерал, генерал, привыкнешь, привыкнешь, стерпится, стерпится, слюбится, слюбится. Ты хоть бы мне ребенка сделал. Жрешь свои пилюли, а толку никакого.

Генерал не глядел на Джулию, а расставлял солдатиков в колонны. А за подчиненными глаз да глаз нужен. Некогда на красивых жен смотреть и драгоценное время на них тратить. Правда старушки...

– Кроме старух и солдатиков ничего не хочешь знать, ничего не хочешь видеть. Жена – красавица, молодая, стройная, умная, а муж-дегенерат по старухам шляется. Где это видано? Имей ввиду, если так и будет продолжаться, я подам на развод.

Генерал вдруг отвлекся от солдатиков и приподнял голову, в его глазах появились какой-то свет, какая-то мысль. Лицо изобразило сначала подобие чуть виноватой улыбки и вдруг засветилось некой детской радостью, ожиданием маленького чуда. Джулия даже остановила свою речь и спросила томным тихим голосом, будто все простила:

– Что, Джак? Что ты хочешь сказать? Говори, не стесняйся. Я все пойму...

Но чудо свершилось вот какого рода: генерал громко по-детски пукнул, глаза его наполнились счастьем, он даже чуть рассмеялся, чрезвычайно довольный этим происшествием, и тут же опять серьезно склонил голову над колоннами оловянных солдатиков, вдохновленных на подвиги своим командиром – генералом в пижаме. А Джулия, не понимая важности происходящих учений, вскочила с места и бросилась прочь из каюты:

– Все, с меня достаточно!

Том, немного погуляв и наглядевшись одним своим глазом вверх на звезды и вниз на одинокие огоньки случайных суденышек, решил все-таки вернуться к своему стойлу – во второй класс согласно купленному билету. Пробираясь по крыше-палубе в сторону хвостовой части, он вдруг увидел, как по трубе Аэротаника взбирается наверх в сторону воздушного шара медведь, вернее его черный силуэт. Помотав головой и протерев кончиком среднего пальца функционирующий свой глаз, он еще раз взглянул наверх. Видение исчезло. Озадаченный этим происшествием и не находя никакого объяснения, он продолжил свой путь. В помещении второго класса он вдруг услышал громко произнесенное свое имя. Его окликнула морщинистая стюардесса, поджидавшая его и державшая в скрюченных артрозами руках небольшой бумажный пакет. Это был замечательный белый фрак, присланный Тому Джулией. Том примерил – это был его фрак. Каким он стал элегантным. Только вот эта черная повязка и глазной тусклый протез цвета какао... Боже!

Через несколько минут он нашел спящего на нарах Джеймса и между прочим с некоторым волнением обратил внимание на то, что в стакане с виски, что стоял рядом с Джеймсом, на самом донышке покоился отдельно от хозяина замечательный глазной протез сине-небесного цвета. Вот бы ему, Тому, такой же. Ведь надо же как-то выпутаться из той ситуации с предложением Джулии. Он обещал предстать перед ней завтра без повязки. А Джеймс столько выпил, что наверняка проснется только через сутки. А если и проснется, то какая ему разница с каким протезом сидеть в этих потемках и напиваться. Ах какой красивый протезик. Может примерить?

Короче все эти несерьезные мысли пронеслись в голове Тома как-то разом и не пропустили вперед себя ни одной другой, более разумной мыслишки. Он просто взял из стакана протез Джеймса, а свой положил на его место на дно, извиняясь и обещая мысленно Джеймсу и самому себе, что потом вернет и все объяснит. А приятель наверняка поймет и уж точно простит. В бутылке из под виски он увидел свое отражение – красивые синие глаза и главное – совершенно одинаковые. Правда в искусственном вдруг на какую-то долю секунды сверкнула голубая звездочка. О, как чудно. Не смотря на явный авантюризм поступка, Том был очень доволен, почти счастлив. Пока. Но что же потом? А, ничего, как-нибудь утрясется.

Этой сцены не видел Гастлер. Он тоже спал где-то неподалеку среди цыган в обнимку с медведем. Проснувшись, он не сразу про это догадался. Прежде всего он стал искать свои часы с цепочкой, а потом уж поднял голову и, увидев в трех дюймах от своего распухшего носа пропахшую табаком медвежью рожу, дико заорал и рванул прочь. Но не прошло и минуты, как в кармане его раздался телефонный звонок. Убедившись, что медведь за ним не погнался, он остановился и приложил к уху трубку, предварительно выпустив антенну, которая опять, как дрессированная, проскочила через дырочку в полях шляпы.

– Да, шеф... Да, да... Нет, шеф... Нет, нет... Я был у цели, шеф, клянусь, но он укусил меня за нос... А вот так, представьте, укусил и все... Да ни за что... Но шеф, ведь не все еще поте...

Договаривать до конца эту не подкрепленную никаким конкретным планом, но оптимистическую фразу не было больше смысла. Гастлер увидел рядом со спящим Джеймсом стакан с виски, на дне которого покоился... То есть теперь действительно появились основания для оптимизма:

– Шеф, боже мой, шеф! Я его вижу. Эта ирландская свинья спит тут совсем рядом, а алмаз лежит в стакане с виски, то есть я имею ввиду глаз с алмазом в стакане, тьфу ты протез с гла... то есть с алмазом в стакане. Шеф, все, я пошел. Отключаюсь.

Одержимый неожиданной удачей, Гастлер смело двинулся к нарам, где храпел спящий Джеймс. Изготовленный по заказу гангстеров протез-подделка был уже в руках у Гастлера. Осталось только подменить тот (наверно пьяный от виски), что виднелся на дне стакана. Боже как просто и гениально. Комар носа не подточит. Что тут может помешать?

Однако помешало: Джеймс вдруг громко храпанул, проснулся в холодном поту и вскочил, вращая безумный свой глаз. Ничего не понимая, он нашарил рядом стоящий стакан и залпом выпил все, что в нем было (в том числе и карий глазной протез – маленькое преступление Тома). При этом он видимо что-то почувствовал странное в глотке, а затем и в желудке, заикал и со словами «Что это, дьявол? Что это было?» упал снова на нары и захрапел.

Бедный Гастлер. Он все это видел, находясь в 10 футах от алмаза (то есть от того, что он считал таковым).

– Господи! Караул! Все пропало. Мой алмаз, мой алмаз! Эта свинья проглотила его. Господи, умираю! Доктора, доктора сюда!

Он метался из стороны в стороны, то хватаясь за грудь, то тряся кулаками в сторону спящего врага своего. Какая-то спасительная мыслишка, похожая на маленькую птичку, влетела вдруг в его горячую голову. Как будто бы птичка эта была в белом халате. Чуть успокоившись, Гастлер стал рассуждать, бубня себе под нос:

– Так, спокойно, где доктор? Доктор будет. Главное, чтобы эта пьяная тварь ничего не поняла. А этот пусть все-таки займет свое место.

И Гастлер опустил на дно теперь уже пустого стакана свою замечательную подделку небесно-синего цвета.

– Так, сначала нужно проверить, как устроен туалет.

Несмотря на природную брезгливость, он готов был нырнуть в любой нужник и провести там сутки, перемесить все содержимое, лишь бы найти алмаз. Но увы, туалет во втором классе представлял собой обычную деревенскую уборную, в которой унитаз заменяла круглая дыра, закрытая деревянной крышкой. Приподняв крышку, Гастлер увидел почти черную пустоту. Где-то внизу – мрак океана. Только вон там светятся огоньки какого-то рыбацкого судна. Капитан мелькнувшей точечками тусклого света этой посудины не спал, а допивал в своей каюте последнюю бутылку рома. Пустые бутылки стояли в углу. Что пить завтра, он не представлял и пытался об этом не думать. О том, что на его судно смотрят сверху через дырку туалета, он не догадывался. А если бы кто сказал – не поверил бы. Тем более он был убежденным атеистом.

Как только огни исчезли, Гастлер закрыл крышку и на лбу у него заблестели капельки холодного пота.

– Господи! За что же ты меня покарал? Ведь эта свинья завтра прибежит сюда, сядет своей грязной жирной задницей на этот скворечник, потужится и все – алмаз тю-тю, полетит вместе с огромной кучей его вонючего дерьма вниз кому-нибудь на голову. Нет только не это!

Он снова приоткрыл крышку, чтобы проверить, не ошибся ли, может есть там какое-нибудь дно. Но как только он чуть сдвинул деревянную, выкрашенную свежей масляной краской крышку, из дырки в уборную неожиданно влетела целая стая диких уток, которые стали с шумом биться о стены и потолок, задевая Гастлера, громко крякая и метая во все стороны свои перья. Некоторое время Гастлер боролся с утками, пытаясь поймать и засунуть обратно в дырку, но это никак ему не удавалось. В конце концов он сдался и стал кричать «На помощь, помогите!».

На крик явился сразу полицейский со своим придатком – каторжником. Однако приоткрыв дверь туалета, полицейский тотчас ее и захлопнул. В щель успели вылететь дюжины полторы утиных перьев. Ничего не предприняв, парочка сразу же удалилась за подкреплением. А за дверью туалета все также продолжалась борьба человека с представителями летающей фауны здешних мест, а может быть просто с путешествующими птицами. Правда после ухода полиции довольно быстро прибежали люди – повара в белых своих колпаках и фартуках. Они открыли туалет, ловко и профессионально переловили всю трепыхавшуюся дичь и ушли, держа крикливых птиц за лапы.

Гастлер вышел из туалета, облепленный пухом, перьями и пометом, а на голове его, как на сковородке, растекалось большое утиное яйцо (известно, что яйца уток отличаются от привычных нам куриных яиц большим размером). Это было последней каплей (большой, однако, каплей). Гастлер был оскорблен не только человеком, но и птицей. Нет, и сейчас он попытается снова взять себя в руки. Ведь алмаз не на дне океана, он пока еще здесь – рядом. Нужно продолжать начатую борьбу. Опять белый халат доктора мелькнул в его сознании. Снова в руках Гастлера телефон:

– Шеф, катастрофа...

Кстати, Гастлеру будто бы почудилось, что телефон зазвонил где-то совсем близко. И голос шефа, будто бы слышался не только в трубке. Действительно, совсем недалеко, стоя на задних лапах, прятался медведь, прижимающий своей когтистой лапой трубку карманного телефона к своему медвежьему уху. Медведь разговаривал с Гастлером и говорил он человеческим голосом – голосом шефа.

– Так, Гастлер, я понял, с каким идиотом связался... Я имею ввиду вас. Вы идиот, Гастлер.

Сделав паузу, говорящий медведь снял с себя морду, под которой действительно оказалась потная физиономия шефа с неизменной, дымящейся вовсю сигарой во рту. Из пустой морды медведя также поднимался накопившийся сигарный дым. Вытерев мордой бурого зверя свое пряное лицо, шеф продолжал:

– Слушайте, Гастлер, меня внимательно. Не удивляйтесь, если вскоре встретите кой-какого знакомого здесь на Аэротанике. А пока мы должны решить, что делать...

Глава 13

Утро следующего дня было потрясающим, поистине волшебным, и такое возможно только здесь на Аэротанике, который плавно парил в сторону восходящего солнца, озаренный первыми его лучами и светом двух лазурных сфер – небесной и морской. После прохладной ночи чуть влажными были доски палуб и белые металлические конструкции аэроплана. Аэротаник просыпался. Озаренные утренним солнцем безумно красиво смотрелись гигантские воздушные шары, ярко выделяясь на фоне прозрачного утреннего неба.

Первым на одной из палуб появился в халате и тапочках заспанный господин, который, выйдя на свет, сначала остановился, взглянул на небо, потянулся и заулыбался всей этой красоте. Затем встряхнул свои плечи и побежал в сторону туалета. Тут же из-за угла появилась все та же заблудившаяся группа слепых с поводырем и направилась к тому же деревянному заведению. Подергав ручку и убедившись, что туалет занят, они тотчас удалились.

А потом стали просыпаться и другие обитатели летающего судна. Если быстренько, как это делает обычно шаловливый утренний ветерок, пробежаться по всем уголкам Аэротаника, можно убедиться, что корабль живет и дышит, как маленький город или как лесной муравейник. Вот бродячая собака бежит за кошкой. А у кошки в зубах мышка (кажется, от компьютера). Точильщик в черном фартуке стоит за своим станком и кричит: «Точить ножи, ножницы, топорыыы! Править брииитвы!». К нему уже подбегают заказчики: бандит в черной полумаске, трогающий тупое лезвие своего ножа, толстый немецкий военный – полковник, проверяющий пальцем затупившийся шпиль своей каски, пышная женщина, держащая пальчиками свой недостаточно заостренный бюст, хирург в белом халате и с маской на лице – в его руках затупленный во время операции скальпель. Последней медленно подходит одетая в черный с капюшоном балахон дама со злым, трупно-бледным лицом и с затупившейся косой в руках. Глаза ее горят холодным огнем, но пусты, будто бездонны.

Чернокожая няня выходит погулять с белым младенчиком, который лежит в коляске и улыбается солнцу, показывая свой белоснежный зубной (детский) протезик. Повар в сторонке доит корову, которая не радуется солнцу, а лениво жует жевательную резинку, так как газонов с травкой на Аэротанике мало – их берегут и за ними тщательно ухаживают. Бумажки-фантики от жвачки разбросаны повсюду.

Вот два симпатичных старичка в париках стоят и любуются океаном, который сверкает внизу всеми оттенками синевы – своими собственными и неба. Будто по команде, парики слетают с их гладких, как ягодицы, лысин и летят в пропасть. Но дедульки предусмотрительны: парички их привязаны длинными-длинными веревочками и вот, представьте, – не улетели. Старики вытянули их наверх и снова водрузили на свои макушки, которые тотчас перестали быть похожими на ягодицы. А потом дедульки посмотрели друг на друга и весело рассмеялись.

Парикмахеры работают прямо на палубе. Один – худенький и длинный – бреет ножку коротенькой полной блондинке, которая, чтобы было не скучно, читает грустный роман и даже слегка подпускает влагу к ресницам, огорчаясь, в каком ужасном положении оказалась героиня романа, бросив своего бедного и доброго возлюбленного молодого человека ради богатого и злого старика.

Другой парикмахер (маленький и толстенький) бреет блестящей от солнца бритвой усики суховатой жердеобразной брюнетке южного происхождения. Оба цирюльника не жалеют мыла и пены. Мужчин в очереди к ним пока нет.

А в пустом кафе под открытым небом стоит наготове дюжина подтянутых гарсонов в белых фартуках и с салфетками такого же цвета, перекинутых через предплечья. Работы было пока мало. Ждали клиентов. Только за одним из столиков рассеянно и задумчиво сидела с чашкой кофе и небольшим круассаном на тарелке первая посетительница заведения – Джулия. Мармелад и масло оставались нетронутыми. Сахару в сахарнице не убавилось. Она не моргая смотрела в чашку и курила длинную египетскую папиросу. Но вот ее печальную задумчивость вмиг рассеяло появление Тома в белом фраке и с сигарой в крепких белых зубах. Его голубые глаза были продолжением неба. Приличное одеяние чуть раскрепостило его и придало смелости. Он будто стал сам собой.

– Как вы меня находите, Джулия? Доброе утро!

– Таким я вас и представляла, когда увидела вчера. То есть представляла во фраке, когда на вас была одежда рабочего, а на лице черная повязка. Я вас раскусила уже вчера. Вы не простой. Ваша интеллигентность бросается в глаза. Да, глаза... Вот вы и без повязки, и мне нравится цвет ваших глаз. Скоро привезут моего мужа, останьтесь с нами пить кофе. Я хочу вас познакомить. Думаю вы подружитесь.

– Я помню наш разговор, но может быть с этим не стоит спешить, я несколько волнуюсь, – промямлил Том, успевший подзабыть почему на нем фрак и теперь вынужденный расплачиваться за всю эту роскошь. Эйфорию сняло как рукой.

– Нет, нет. Хотя он человек военный, но я думаю достаточно сдержанный и даже спокойный. Ничего не бойтесь. Я с вами.

– Ну, не знаю... Прошу прощения за вчерашнее, если что-то было не так.

– О, у меня нет на вас зла. Вы же пытались мне помочь. Я просто слабая женщина, часто падаю в обморок. А, вот и мой муж.

Старушка-стюардесса, подрулив к столику Джулии, оставила сидящего на инвалидном кресле генерала, который пребывал в прекрасном игривом настроении и уж очень хотел в последнюю секунду постараться успеть ущипнуть стюардессу пониже спины, да прозевал момент. Старушка, вильнув тазом, упорхнула по делам. Генерал в короткий момент сделался грустным и безучастным ко всему. Джулия, положив ему руку на колено и глядя на Тома, стала их знакомить:

– Познакомься, это мистер Перфлит, мой новый приятель. Он помог мне вчера, когда я упала и потеряла сознание.

Генерал посмотрел на Тома, но увидев, что это не старуха, снова отвернулся и принялся зевать. Том, почувствовав некоторое облегчение от того, что в первую минуту знакомства ничего сверхъестественного не произошло, вежливо пробубнил:

– Очень приятно. Безумно рад с вами познакомиться.

Он хотел было еще добавить некую стандартную чушь, ну например, «Джулия много рассказывала о вас» или соврать хотя бы что-нибудь, но тут, к счастью, подошел гарсон и принес еще две чашки кофе. Джулия сразу не отпустила его, а тут же спросила:

– Простите, сэр, что у нас сегодня на обед?

– Утка. Жареная утка по-нормандски, мадам. Мы получили буквально несколько часов назад свежую дичь. Рекомендую, мадам.

Уловив явный французский акцент, Джулия поблагодарила гарсона по-французски

– Благодарю вас, мсье.

Повязав вокруг шеи супруга салфетку, Джулия принялась поить его с ложечки. Генерал с трудом разжимал свои губы, нехотя впуская горячий кофе себе в рот.

– Понимаете, Том, генерал последнее время стал несколько сдавать. Раньше мы путешествовали гораздо чаще. Теперь вот первый раз вырвались в Европу после длительного перерыва. Я думаю, полет через океан укрепит здоровье моего мужа. Последнее время он принимает много лекарств, неважно себя чувствует. Ой, дорогой, тебе же пора принимать таблетки, которые прописал доктор.

Достав из пачки каких-то таблеток на букву V, она с большим трудом втиснула их по очереди генералу в рот, чтобы лекарства оказались по ту сторону зубного протеза супруга. Голова генерала металась, но Джулия проделало все ловко. Том решил, что пора как-то продолжить разговор и попробовал побороть свое напряжение и смущение, короче взять инициативу в руки.

– Простите, господин генерал, а какими вы командуете войсками?

Джулия тут же ответила за генерала, который насторожился, увидев на одной из медалей своего мундира муху, решившуюся, видимо, тоже оставить город Нью-Йорк и поискать счастья в далекой Европе (а зря – в родном Нью-Йорке грязи было как раз больше, чем во всей Ирландии).

– Сухопутными. Боже, жизнь военного человека это не сахар. Я думаю, вы можете себе представить. Вот вы говорите, генеральша. Мол муж на военной службе, а жена пьет шампанское и меняет наряды. Скажите еще – любовников. Так? Вы что же думаете, женам генералов как-то легче живется, чем другим?

– Да нет, что вы, я вовсе так не думаю...

– Господи, сколько я всего натерпелась. Куда только судьба не забрасывала. И все с ним. Потом эти бесконечные свадьбы, куда приглашают последнее время мужа. Зачем вы об этом? Давайте лучше пойдем прогуляемся. Ведь такая чудная погода, ни облачка.

Оставив гарсону несколько серебристых монеток, которые от солнца превратились в золотые, Джулия первая поднялась с места, чтобы отправиться на прогулку.

Когда, инвалидное кресло сдвинулось с места, произошла очередная неприятность у генерала. Муха, которая сойдя с медали перебралась теперь на серебряный крест, висящий на правой стороне щуплой груди генерала, наконец остановилась. Так, скорбно сидя на кресте, она некоторое время напоминала как бы спасителя всех грешных насекомых. Затем, однако, муха стала потирать свои лапки, как хирург, долго и тщательно моющий руки перед операцией (например, удаление аппендицита) или, может быть, как штангист, обрабатывающий свои ладони тальком перед тем, как решиться на спортивный подвиг. Это чрезвычайно заинтересовало генерала, и он уже собирался поймать насекомое, чтобы рассмотреть поближе, оторвать лапки, а заодно и крылышки и понаблюдать, как муха будет вести себя после этой хирургической (а для генерала может и военной) операции. Но Джулия взялась за спинку инвалидного кресла и, конечно, спугнула осторожную тварь, то есть как бы сняла с креста. Вот какое невезение. Муха взлетела, но осталась на Аэротанике. Настоящие мучения на кресте, смерть и воскресение обошли ее стороной. Видимо потому, что родилась эта тварь порочным мушиным зачатием.

Истерики, к счастью, не случилось, так как мимо нашей троицы проплыла одинокая старушка. Увидев морщинистую шею проковылявшей мимо старушенции, генерал тут же забыл про муху, заискрился и затрясся весь, будто сидел не на инвалидном кресле, а на электрическом стуле, как приговоренный за убийство, например неверной жены, преступник.

Джулия, обратив внимание на горящий взгляд генеральских глаз, легонько толкнула локтем Тома.

– Вот видите, что я говорила...

– Что же я должен делать?

– Как что?

– Ну, чтобы ваш муж заревновал.

– Ах, это... Ну, сделайте что-нибудь. Не падать же мне опять без сознания.

– Что вы имеете ввиду?

– Ваши поцелуи.

– Но я никогда вас не целовал, я уже объяснял вам.

– Не целовал, не целовал. Ну так поцелуйте...

Том от удивления и неожиданности вытаращил глаза так, что один из них (с алмазом) чуть не вывалился из орбиты.

– Как, прямо здесь, на глазах у вашего мужа?

– Но мы же договорились. Это для того, чтобы он хоть чуточку заревновал. Чтобы обратил внимание. А иначе, разве я пошла бы на это – целоваться с посторонним мужчиной? Или вы что, думаете, я такая?

– Нет, нет, что вы. У меня и в мыслях этого не промелькнуло.

– Тогда что ж вы стоите? Подойдите и поцелуйте.

Том очень осторожно, мелкими шажками приблизился к Джулии и быстро поцеловал ее в щеку. Лицо его было цвета пожарной лошади (иными словами – красное, как рак). Но не тут-то было. Прежде, чем Том успел отодвинуться, Джулия схватила его двумя руками за лацканы белого фрака, прижала к себе и впилась своим горячим ртом в его посиневшие от ужаса губы. Испуганные и выпученные глаза Тома, сделав круговое движение (даже протез двигался синхронно), нашли, наконец, генерала. Если бы Том увидел ревнивый, суровый и воинственно настроенный взгляд сидящего в инвалидном кресле мужа Джулии, то возможно провалился бы на месте с оторванными губами. К счастью этому не дано было случиться. Генерал сидел спокойно и ковырял кривым своим пальцем в носу. В процессе участвовала также маленькая генеральская голова, которая все время меняла свое положение так, чтобы пальчик проник в наиболее недоступные уголки носовой полости. Этим премудростям он научился еще в детстве. Прежде чем размазать по краю сиденья инвалидного кресла полученную из органа обоняния добычу, генерал некоторое время изучал, рассматривал, оценивал ее размеры, форму и консистенцию (даже пробовал на вкус), а затем отправлял палец обратно в нос за новой порцией. Этим занятием он компенсировал отсутствие в данный момент старушек, мух и оловянных солдатиков.

Получив свободу, Том все никак не мог отдышаться.

– Джулия... Джулия... Теперь я, наверно, не смогу спать, пить и есть. Даже утку по-нормандски. Кажется, еще немного и я начну летать.

– Бедный Том. Вы кажется совсем забыли, что начали летать уже вчера, и вы до сих пор в воздухе.

– Ой, да, конечно, совсем забыл. Тогда я хочу сказать, что еще немного и я поплыву.

– Вот, правильно. – Джулия на секунду о чем-то задумалась, а затем, оживившись, продолжила, – Том, а хотите я покажу вам, где можно плавать? Идемте.

– Если вы имеете ввиду бассейн, так это в той стороне.

– Нет, совсем другое. Идемте. Вон туда, где кабина пилотов. Там есть такое место... Идемте же скорее, я покажу.

Дойдя до нужного места, Джулия остановила коляску генерала и повела Тома за собой по небольшой белой лестнице наверх, где над застекленной кабиной пилотов находилась выдающаяся вперед маленькая палуба с решетчатым полом тотчас выше широченного иллюминатора кабины пилотов.

– Идите, Том, сюда, встаньте на самый край.

– Как, это же опасно.

– Бросьте, не бойтесь. Я рядом. Я буду держать вас. Закройте глаза. Вот так. А теперь плывите.

Том уже без всякого страха, по-детски улыбаясь, сначала постоял, держа впереди себя руки, будто приготовился нырнуть (даже чуть колени согнул), а затем вдруг совсем осмелел и поплыл. То есть стал грести руками так, будто оказался в теплых волнах самого синего и красивого из морей, которые только существуют там на планете Земля, а может и где-нибудь на Венере. Вряд ли на Марсе – слишком холодная планета. Хотя какие-то каналы вроде бы не так давно там обнаружили. Но знаете, какие там вонючие марсианские каналы могут сравниться с нашими чудными южными морями, типа Карибского или Средиземного.

Слушайте, какое совпадение (насчет Марса). Как раз минувшей ночью с крыши одного из небоскребов Нью-Йорка Оптимист и Скептик наблюдали в небольшой телескоп за различными звездными светилами и вели спор насчет каналов и всяких там марсиан, так как эта тема освещалась во вчерашней газете Х-Таймс.

– Нет, что ни говорите, а жизнь на Марсе точно есть. Ученые зря слов на ветер не бросают. Красивая планета.

– Ничего там нет, кроме грязи.

– Какая же грязь? Ведь планета-то красная. Все, что угодно, только не грязь.

– Значит красная грязь и на каждом углу.

– Так ведь каналы-то...

– И каналы с дерьмом.

– Нет уж, простите, не сами же собой они появились. Это ж какая цивилизация должна быть, представьте только. Вон их, каналов этих – целая сеть, даже в телескоп видны. Люди там покруче нас с вами – гораздо умней и красивей – неземной красоты. А уж чистоплотные...

И Оптимист мечтательно посмотрел на небо, мысленно паря в сторону красной чистенькой планеты.

– Уроды красные. Таких еще поискать надо, – вернул его на землю Скептик.

– Отчего же уроды-то? Ведь там цивилизация, как я не знаю... Наверно научились давно уже, каким образом людей, то есть марсиан своих, делать красивыми, омолаживать или... я не знаю... Нашли, уж я думаю, способ.

Размахивая руками Оптимист не заметил, что нечаянно задел за телескоп, который сдвинулся вниз и попал на освещенное в другом конце города окно другого Нью-Йоркского небоскреба. Когда сторонник теории жизни на Марсе в очередной раз заглянул в телескоп, чтобы окончательно убедиться на примере каналов Марса в том, что их марсианская цивилизация далеко ушла вперед от земной и научилась делать людей красивыми и добрыми, он увидел в трубе широченную, прыщаво-красную, страшную и глазастую морду марсианина, у которого рот был на лбу, а под носом на огромном подбородке не было ни одной даже маленькой дырочки или щелочки, только прыщи и морщины. На самом деле это было перевернутое лицо (скорее рожа) не марсианина, а обжоры, пьяницы и дебошира Девида Перри. Год назад он ограбил почтовую карету и не попался, а теперь потихоньку пропивал и проедал запрятанные в дымоход деньги, ничего не делал и сильно подурнел, выпивая каждый день по бутылке рому и в придачу дюжину кружек пива. Его страшной и красной физиономии боялись соседи, особенно дети, даже в нормальном – не перевернутом виде.

Говорят, нехорошо подглядывать. (Это мы не про Оптимиста с телескопом). Но если это получается случайно и непроизвольно, что же поделать? Та же петрушка вышла и с пилотами Аэротаника. Прямо над просторным иллюминатором их кабины, как козырек, висела та самая палуба-мостик с решетчатым металлическим полом, из под которого в поле зрение невольно попадало то пространство, которое Джулия, как и многие американские, европейские и другие, женщины не открывают так просто для обозрения. Это связано с какими-то культурными, религиозными и прочими традициями. В конце концов, это не так уж и плохо влияет на отношение мужчин к женщинам. Чем значительней недосягаемость заветной цели, тем больше чувств испытывает мужчина по отношению к противоположному полу, ощущая тайну, трепет и переживая множество других подобных состояний. Он испытывает блаженство даже от маленьких побед, когда приоткрываются секреты, спрятанные обычно за краем декольте, под подолом платья или юбки. Подобные чувства по всей видимости захватили на миг и всю команду Аэротаника, находящуюся под решетчатым мостиком. Не каждый день увидишь такие замечательные ножки и такие не менее замечательные панталончики с кружевами из непальского шелка. Вся команда с легким сердцебиением устремила взор на редкое видение. Про полет на некоторое время забыли. Это послужило причиной того, что летающее судно по вине пилотов (или Джулии) малость сошло с курса, тряхнув как следует пассажиров. От этой малости чуть не полетел вниз Том, но был удержан сильной, когда надо, рукой Джулии. Могло бы быть и хуже.

Глава 14

Утро наступило, между прочим, не только в первом классе, но и во втором. Кто как просыпался – не будем об этом. Не так красиво, как на палубе первого класса, но лучи солнца, проникая во все щели и оконца и здесь, по-детски щекотали шеи, затылки, и уши проснувшихся пассажиров, а также губы, ноздри и ресницы – просыпающихся. Один из них, правда, еще спал. Джеймсу не давала проснуться сильная интоксикация виски. Но его пробуждения кое-кто уже ждал.

На сей раз это не был поклонник ненаписанного романа «Жизнь одноглазого поэта», а настоящий доктор. Ладно, не настоящий, но похож, здорово похож на доктора. Правда чем-то напоминал он и господина Гастлера. Но об этом перевоплощении мог бы догадаться только трезвый человек.

Доктор сидел рядом с пациентом и держал за спиной невинный и чистенький, никем пока не использованный детский ночной горшочек белого цвета с синей каемочкой сверху и с голубым цветочком сбоку. Он ждал с нетерпением пробуждения своего подопечного. Да, еще и крышечка была – тоже белая. Так вот... Наконец храп прекратился опасным прерыванием дыхания и последующим за этим громким – заключительным всхлипыванием со вздрагиванием. Здоровый глаз Джеймса медленно приоткрылся и увидел какое-то существо в белом. Наверно, на секунду промелькнула мысль о вечном, о том, что пора в путь к свету, и вот поэтому за ним пришли (тем более этому ангелу и идти-то было недалеко, даже на землю спускаться не надо). Но Джеймс все-таки подумал, а можно ли перед дальней дорогой немножко выпить, однако решил воздержаться и сначала повнимательней рассмотреть посланного за ним ангелочка (наверно подмастерье, на побегушках или ученик какой). Он потянулся к стакану, выудил пальцем, словно пиявку, свой глазной протез (а вот и не свой) и вставил на место. После этого он как будто стал видеть лучше, как старушка надевшая себе на нос очки и решившая почитать евангелие или газетку. Поняв, наконец, что перед ним медицинский работник – доктор, то есть земной человек и даже сообразив, что все это происходит хоть и на небе, но в летающем судне, принадлежащем Соединенным Штатам, а не Господу Богу, он снова (будто вернулся на землю) схватился за стакан и стремительно выпил ту порцию виски, которую предварительно влил туда заботливый Гастлер, а теперь доктор. Виски почему-то вызвали небольшой приступ икоты. Видать действительно плохого качества был карий глазной протез Тома, покоившийся где-то в брюшной полости Джеймса.

– Ик. О, черт, ик, что это такое, ик?

– Да, голубчик, это очень серьезно. Вы знаете, с вами ночью такой ужасный приступ колики был, что...

– Стоп. А ты кто такой? Голос твой больно уж знакомый.

– Простите, не представился. Я доктор. Меня прислали к вам понаблюдать за вашим состоянием и обследовать. Ночью у вас был страшный приступ колики и....

– Какой к черту колики, ничего такого не пом...Ик... Проклятье, ты это что, серьезно?

– Вы знаете, это очень редкое и серьезное заболевание. И связано оно с тем, что вы постоянно пользуетесь искусственным глазом. У вас произошла редчайшая и малоизученная аллергическая реакция. Ваш организм внутри создал точную копию того инородного тела, которое вы носите здесь в глазнице. Это необходимо защитной системе, чтобы знать, что отторгать. Вскоре вы вынуждены будете отказаться от протеза, иначе начнется незамедлительный процесс отторжения с крайне тяжелыми последствиями.

– Ты что, хочешь сказать, что я – писатель – помру из-за своего же протеза или же в лучшем случае должен всю жизнь ходить с черной тряпкой на мор... на лице? – сообразил Джеймс, несмотря на похмелье.

Тут Гастлер, ни сколько не обидевшись на фамильярность Джеймса, интеллигентно вздохнул, согнул на бочок головку, опустил вниз свои карие глазки и скромно продолжил, держа губы трубочкой:

– Видите-ли, я не желал бы вас сильно огорчать и хотел бы сразу подсказать, как можно избежать такого рода последствий. Ваше спасение заключается вот в чем: необходимо срочно удалить из организма ту копию инородного тела, то бишь вашего глазного протеза, которую создал внутри желудочно-кишечного тракта ваш организм. Вот пожалуйста, примите эту таблетку. Благодаря действию этого уникального препарата слизистая ткань вашего кишечника будет вынуждена отторгнуть этот, я бы сказал, псевдопротез и он через естественные пути выведется наружу. Это очень дорогой препарат, но наша исследовательская лаборатория готова предоставить пилюлю вам безвозмездно. Правда с одним условием: мы хотим получить отторженную копию глазного протеза, которая пока еще находится в вашем организме, для наших научных целей.

Выслушал этот бред Джеймс все больше и больше покрываясь испариной. Из прозвучавшего слишком запутанного и заумного текста, что вылил, как из больничной грелки, на него доктор, Джеймс понял только одну вещь: если принять какую-то пилюлю, то станет легче. А еще он подумал, что хорошо бы запить таблетку чем-нибудь. А чем конкретно запить – он долго не раздумывал и потянулся к бутылке.

– Ладно, давай свою пилюлю. А что дальше?

Тут, наконец, Гастлер (простите – доктор) вытащил из-за спины посудину, которую принес с собой, и протянул Джеймсу:

– А вот, это я специально для вас приготовил.

– Что это? А, понял. Ладно, давай сюда. Только договорились, что в дерьме ты сам будешь копаться.

Долго не раздумывая, пациент швырнул в предварительно разинутый свой рот белую таблетку и запил ее первой попавшейся жидкостью – прямо из бутылки. В этот самый момент переговоры доктора с больным были прерваны. Впрочем обо всем уже почти договорились. Вошли два повара, неся большущую пузатую кастрюлю с двумя ручками:

– Так, в очередь. Сегодня у нас похлебка из утиных потрохов по-шотландски. Я сказал: всем в очередь и не толпиться.

Глава 15

Это вам не судно в море с качкой и морской болезнью, и не поезд-экспресс с узкими проходами, мухами и надобностью сидеть друг против друга. Это Аэротаник – самый лучший и удобный способ пересечения межконтинентальных пространств. Какая уж там скука, если тебя окружает столько красот – и бездонная синева над головой, и бескрайнее море внизу, и чистый небесно-морской воздух вокруг. А для любителей другого типа зрелищ и развлечений – еще и увеселительные заведения. Поэтому на той, более дорогой благоустроенной части Аэротаника день был неутомительным, веселым и пролетел как-то быстро. Но в этом замечательном летающем городе должна быть непременно бурной и вечерняя жизнь, и ночная. Во всяком случае опять же здесь, на этой стороне – у пассажиров первого класса. Это было действительно так.

Вечером в лучшем ресторане Аэротаника собралась изысканная публика. Самые достойные пассажиры сидели за столиками, выпивали, закусывали, вели непринужденную беседу. За отдельным столом на троих расположились трое, хотя стульев было только два. Третий стул пришлось убрать, так как один из троицы не нуждался в нем. Он сидел на своем собственном кресле – инвалидном. Да, это был генерал, а двое других – понятное дело, Джулия и Том. В этом ресторане обслуживали официантки-старушки, поэтому генералу это мероприятие, кажется, нравилось. Он сидел в своем кресле, надеясь, что мимо, на расстоянии вытянутой руки, будет проходить какая-нибудь женщина (женщинами он считал старушек, а остальные – это так... Не доросли еще). Генерал был похож на паука, поджидающего попадания невнимательной и безответственной мушки в его паутину. Он сидел неподвижно, только перебирал языком свои искусственные зубы во рту и помогал этому процессу еще и поперечными движениями нижней челюсти, издавая соответствующие звуки (это занятие ему тоже нравилось). Некий любитель азартных игр, сидящий за соседним столиком, даже оборачивался несколько раз, думая, что где-то рядом перемешивают костяшки домино, и вот-вот начнется игра.

Из других наших знакомых в ресторане, кажется, был только полицейский с дамой. Да, конечно, каторжник никуда не делся. Он терпеливо стоял рядом. Грустные и голодные его глаза смотрели на закуски и напитки, заказанные полицейским для себя и своей подруги – блондинки с уютно колыхающимся от легкого сердцебиения бюстом. Находясь в несколько возбужденном состоянии, полицейский с большим чувством рассказывал избраннице о бесчисленных своих героических заслугах. При этом он размахивал руками, и каторжнику приходилось волей-неволей помогать ему аналогичными движениями, чтобы связывающая их цепь не сильно звенела и не разбила посуды.

Кстати, помните несколько недавних сцен с участием стража порядка? Он был строг, как закон. А в таких ситуациях его похожее на циферблат усатое лицо показывало обычно 16.40. Здесь же, в ресторане, в присутствии дамы и под воздействием хорошего французского шампанского, стрелки его усов показывали 22.10. Язык полицейского, чем-то напоминающий кукушку, то и дело выскакивал наружу. Кто-то из присутствующих в зале, увидев случайно лицо полицейского, сверил свои часы. Действительно было 22.10. Что же будет в полночь?

Ресторан Аэротаника был оборудован небольшой сценой, на которую уже были направлены лучи всех прожекторов. Голоса и звон посуды разом стихли, как только две тяжелые, бордового цвета бархатные шторы разошлись в стороны, как муж с женой, надоевшие друг другу. Блестя лысиной и пуговицами дорогого костюма, на середину маленькой сцены с воздушным поцелуем выбежал конферансье:

– Милые дамы и уважаемые господа, первые пассажиры небесного лайнера, единственного и неповторимого летающего парохода Аэротаник! Для вас и только для вас будет петь несравненная наша Севилла. Прошу. Ваши аплодисменты, господа.

Конферансье поцеловал руку появившейся на сцене певице и сам сел за рояль. При этом лицом и всем телом он изобразил такое состояние, будто вот сейчас, в данный момент вдыхает аромат сирени, розы или каких-нибудь дорогих французских духов и, не выдохнув, замер в этой позе. Все поняли, что певица будет исполнять серьезную вещь. Исполнительница была одета в розовые шелка, украшенные перьями каких-то дивных птиц (вряд ли уток). В красивых, с драгоценными перстнями, пальцах ее обнаженной руки дымилась папироса, вставленная в янтарный мундштук. Очевидно за кулисами не нашлось пепельницы, чтобы оставить этот необязательный для данного концертного номера предмет. Возраст дамы был трудно оценим, но так как генерал ею не заинтересовался, то можно предположить, что климактерическую границу она еще не пересекла (правда таможня и паспортный контроль возможно уже приготовились к ее появлению).

Когда овации стихли, конферансье-пианист сделал, наконец, выдох и легонько ударил по белым клавишам, похожим на зубы улыбающегося американского миллионера (это сравнение не абсолютное, так как вовсе не значит, что у бедных неамериканцев, например ирландцев, зубы должны быть похожими на черные клавиши). Затем незаметно присоединился небольшой оркестр. Певица, как и конферансье, тоже вздохнула и, вдобавок, закрыла свои глаза, пока звучали аккорды вступительной части. Наконец, чуть вульгарный, но несомненно красивый ее голос зазвучал под сводами зала ресторана. Звон посуды, разговоры и прочие звуки мгновенно стихли. Это была очень печальная песня.

Есть, кстати, категория людей, которые влюбляются в исполнителей во время их выступления. Особенно если исполняемое произведение пронизано любовно-драматическим содержанием. Иначе, прошли бы мимо и не заметили. Иногда такая влюбленность заканчивается серьезным продолжением – цветы, встречи за кулисами в артистической уборной, подарки, приглашения. Вот и сейчас, у многих мужчин возникло мимолетное желание: эх, плюнуть бы на все и уехать с этой певичкой куда-нибудь в Париж. Но... Куда же тут уедешь и на чем? Не на спасательной же шлюпке – это что-то не совсем привычное... То ли дело экипаж, автомобиль, поезд или пароход. Да бог с ним, переживем.

После бурных оваций и криков «браво» (особенно старался полицейский, поэтому пришлось изрядно помахать в такт рукой и каторжнику) публика, наконец, отпустила певицу докуривать папиросу, а конферансье, оставив рояль, объявил:

– А теперь, позвольте всех пригласить на танец. Что? Почему я не вижу удивления в ваших глазах. Господа, вдумайтесь – танец в небе! Было ли в истории человечества что-либо подобное? Клянусь вам, нет. Это вы, именно вы будете первыми танцующими в небе парами. Не упустите этот исторический шанс!

С первыми звуками музыки он сам спрыгнул со сцены вниз, схватил некую даму, ближе всех сидящую к сцене, и закружился с ней по залу в вальсе. Вскоре присоединились и другие пары. Полицейский пригласил свою даму тоже одним из первых. Они глядели друг на друга влюбленными глазами и кружились от этой влюбленности пуще всех. Правда, больше всего потеть пришлось каторжнику.

Дело в том, что радиусы круговых движений, что приходилось ему делать, находясь от полицейского на расстоянии цепи наручников, по определенным законам геометрии и физики оказывались длиннее, чем у данной возлюбленной пары. Скорость его движений в связи с этим также возрастала, так как длина проходимого по кругу пути увеличивалась соответственно длине радиуса данного круга, время прохождения оставалось таким же как и у пары полицейский-дама, а от полицейского каторжник отстать просто не мог. Поэтому, можете представить состояние бедного, танцующего поневоле каторжника, который даже не был влюблен ни в какую женщину, только в свободу, до которой было, видимо, еще не близко.

Троица, сидящая на двух стульях и инвалидном кресле так и осталась сидеть на месте.

Под влиянием задушевной песни, звуков вальса и любви, царящей на лицах людей, особенно полицейского и его новой знакомой, Джулия, однако, почувствовала некоторое беспокойство и томление в груди.

– Том, вы обязаны пригласить свою даму.

– Я думал, генерал на правах вашего...

Тут он покосился на генерала и увидел, что супруг Джулии особенно не помышлял о том, что происходит в той стороне, где звучала музыка и мелькали пары. Не подцепив ни одной старушки, он занялся другим делом. Его правая рука держала за палочку огромного красного сахарного петуха, а левая – утиную ножку, которая была тоже приличных размеров (известно, что утки от куриц отличаются несколько большим размером). Он поочередно прикладывался то к утке, то к леденцу и как будто бы не был против того, чтобы его законная супруга вышла потанцевать с кем-нибудь другим.

– Да, конечно, конечно. Позвольте вас пригласить.

О да, Джулия была согласна. Она поднялась, чтобы взять протянутую руку Тома и при этом нечаянно задела за краешек инвалидного кресла. Так как колеса были очень хорошо смазаны, кресло генерала развернулось на 180 градусов, и он оказался лицом к лицу со стеной (у стены, правда, никакого лица не было). Том был неплохо воспитан и владел не только музыкальными инструментами, но и достаточно хорошо искусством танца. Увлеченный, он не сразу заметил позу генерала, то есть его спину в углу ресторана рядом с их столиком на троих с двумя стульями на двоих.

– Джулия, а вы разве не видите, что ваш муж сидит к нам спиной?

– Так что же?

– Может нам остановиться?

– Господи, неужели вы такой, извините, дурак?

– То есть как это?

– Вы что, не хотите танцевать со мной или думаете, что мне это не нравится?

– Правда? Значит, мы это делаем, потому что вам хочется со мной танцевать?

– А вы думаете, что я делаю это ради чего-то другого?

– Но ведь разве вы не попросили меня просто помочь вам? То есть вы хотите сказать, что я не совсем нуль для вас?

– Господи, Том, когда же вы станете взрослым? Когда вы станете понимать жизнь по пульсу, а не по словам?

Тут Тому показалось странным, что их диалог состоит из одних вопросов. А когда же будут ответы, на поставленные вопросы?

И тут же вдруг он почувствовал, что надобности в этом как будто бы и нет.

– Слушайте, Джулия, я боюсь вам задавать лишние вопросы, потому что мне вдруг стало очень и очень хорошо.

– Отчего так?

– Я только что подумал, что это не роль, что я не актер провинциального театра, а то, что происходит сейчас, сию минуту – это моя собственная жизнь, и мне вовсе не надо больше учить слова, говорить и проделывать то, что написано на бумаге в сценарии, а можно делать все так, как этого хочет душа и сердце.

– И чего же хочет ваше сердце и ваша душа?

Но Том снова увидел генерала, который по-прежнему держал в руках утку и леденец и делал ими какие-то знаки, как это делают флажками матросы, хотя генерал служил в сухопутных войсках, а не на флоте. Один из посетителей ресторана, бывший морской офицер, прочитал знаки генерала, который сидел к нему спиной, таким образом: «унищнеж учоХ» и ничего не понял.

Том, скользнув глазом по макушке генерала, уклончиво ответил:

– Мне бы хотелось многого. Но скоро мы прилетим в Ирландию и наши дороги разойдутся. Потом вы опять вернетесь в Штаты и все – забудете обо мне. Я останусь в Европе один, и мне будет очень и очень грустно. Никогда уже не будет так хорошо, как сейчас, здесь.

Джулия, остановилась, хотя музыка еще продолжалась. Подождав, пока пройдут мимо уходящие (с некоторым нетерпением) из ресторана полицейский с дамой и с прикованным цепью каторжником, посмотрела внимательно в глаза Тому и улыбнулась, увидев сверкнувшую голубую звездочку.

– Может быть вам... нам с вами хорошо, потому что мы на небе?

– Даже если вы очень хорошо ко мне относитесь и не против того, что я все время рядом, мне кажется, что вы на земле, а только я один на небе.

– Успокойтесь, Том. Люди часто ошибаются. Им кажется одно, а на самом деле все обстоит совсем иначе. А еще они бывают очень хитрыми и умеют ловко скрывать свои чувства. Знаете что, лучше пусть будет сначала театр, а потом жизнь. Ведь это лучше, чем сначала жизнь, а потом театр. По крайней мере не нужно убивать в себе надежду.

– Вы хотите сказать, у меня есть надежда?

– Ой, я совсем забыла! Мой маленький генерал там совсем один, ему наверно скучно, и он хочет немного полежать. Я скоро вернусь, Том, и... я, наверно, приду одна.

Когда Джулия везла генерала мимо дверей каюты полицейского, она не могла ни подивиться тем звукам, которые раздавались оттуда, хотя дверь была плотно закрыта. Это были стоны и вздохи, скрип пружин кровати, шорох шелка и постельного белья и даже лязганье цепей. Действительно, если бы дверь случайно была приоткрыта, то она увидела бы пикантную постельную сцену, свисающую вниз руку влюбленного представителя закона и цепь, соединяющую эту руку с рукой нарушителя этого самого закона.

Каторжник лежал на полу, приподняв закованную в наручники руку. Цепь постоянно дергалась и звенела. Бедняга бессильно глядел на чье-то точеное, в шелковом черном чулочке, отведенное в сторону, свисающее над краем кровати и дергающееся колено. Он хотел бы заткнуть уши руками, но имел возможность закрыть только одно ухо свободной рукой. О спокойном сне сегодня не могло уже быть речи. Больше всего он боялся, что возбужденная шампанским и любовью, эта эмансипированная дама решит оседлать своего возлюбленного, которому придется на 180 градусов поменять положение тела. В какой позе придется ему, каторжнику, выдержать это испытание, он не мог даже представить, ибо противоположный край кровати был монолитно связан со стеной.

Глава 16

– Я тебя полюбил сразу. Ты док, что надо.

Джеймс отпил из стакана свой виски и продолжал вдаваться в рассуждения, постепенно пересаживаясь все ближе и ближе к доктору. Чем меньше становилось расстояние между ними, тем беспокойней становился доктор и почему-то все прикрывал ладошкой свой нос.

– Это здорово, что я могу доверять свою жизнь полностью такому прекрасному доктору, как ты. Считай, что ты попал уже в мою книгу «Жизнь одноглазого поэта». Там будет описан случай первой в истории медицины пересадки глаза. Ты будешь это делать, а твой первый пациент... Знаешь кто? Я!

– Но, господин Гордон, я никогда не занимался пересадками органов. Я больше по научной части.

– Плевать. А у меня в книге будешь руки к ягодицам пришивать. Понял?

– Я постараюсь, но отсутствие приличного опыта, и потом такая ответственность...

– Подожди-ка. Научная часть. Стоп! Скажи мне, а это открытие, ну с этим глазом, который в моих кишках завелся... То есть... такие экспонаты, как я, ведь на дороге не валяются, я прав?

– Вы совершенно правы. Наука ждет вашей помощи. Без вас невозможно продвижение вперед в этой области.

– Ага, значит я могу тебе в рожу плюнуть, и ты не обидишься, потому что твоя наука без меня заглохнет? А ты думаешь, я не понимаю, что ты на мне собрался деньжонок заработать? А ну-ка признавайся, или я тебе нос оторву, чтобы ты не совал его со своей наукой к честным гражданам.

Тут доктор, то бишь Гастлер, забился в угол и уже двумя ладошками стал защищать от нападения свой единственный орган обоняния.

– Что вы, что вы, сэр, о каких деньгах идет речь? Я служитель науки, я отдал ей полностью себя. А обогащение меня совершенно не интересует.

– Ха, так я тебе и поверил, гнида. 60 процентов!

– Что? Простите, не понял, какие шестьдесят...?

– Ты все прекрасно понимаешь, малыш. Метишь на всемирную известность, премию, небось, собираешься получить. Я же вижу, глиста вонючая, как ты дрожишь. Убери руки от грязного своего рубильника. Рыбку боишься упустить. Вот, видел? Это кулак. А теперь понюхай своими сопливыми ноздрями, чем пахнет. 60 процентов и ни цента меньше. От всех твоих премий и гонораров за это твое научное открытие. Иначе, я сейчас же пойду в одно заведение, закрою дверь на крючок, а когда выйду, то аэроплану станет малость полегче. А ты прыгай вниз и лови свое драгоценное глазастое дерьмо на лету. Вот так-то. Значит, 60 процентов, понял?

Гастлер пока еще не получил сердечного приступа, поэтому смог ответить на деловое предложение Джеймса.

– Да, сэр, безусловно, я согласен. Это будет ваша заслуга, а открытие будет названо вашим именем. Мне лично ничего не надо, получить бы эту штуку и с ней поработать на благо науки. Это все, что мне надо.

– То-то и оно. Будешь знать наших.

Джеймс потихонечку успокаивался, но что-то стало происходить с извилиной. Меньше всего его тянуло сейчас же усесться на этот горшок. Извилина просила чего-то другого.

– Слушай, почему-то, как только ты дал мне эту посудину, никак не могу себя заставить... В общем, что-то не получается. Ты уж потерпи до завтра, а утром будешь месить тесто прямо в этом горшке, может и найдешь свой глаз.

Гастлер-доктор будто заново родился. Бледность исчезла со щек, напротив – кожа лица радостно засветилась розовым цветом, а в глазах пропал испуг.

– Так я могу быть уверен, что вы не подведете науку, не откажитесь сотрудничать?

– Ладно, ладно. Только не мозоль мне больше глаз. Я хоть тебя и полюбил, но надоел ты мне до лешего со своей наукой.

Увидев, что спиртное в бутылке стремительно убывает и пора уже откупоривать новую, Джеймс рассеянно добавил:

– Все. Сваливай. Мне пора начинать обдумывать новую главу своей книги.

– Удаляюсь, удаляюсь. Не буду мешать. Только уж сообщите, ради бога, как только...

– Не доверяешь, значит? Так...

– Нет, что вы, на сто процентов уверен в вас... Все, ухожу.

Пощекотав Гастлеру как следует его чувствительные пяточки, душа гангстера снова поднялась наверх и заняла свои обетованные территории в районе желудка, сердца и кой-каких других органов грудной и брюшной полости. Гастлер, насвистывая песенку, петлял по белым коридорам Аэротаника, поднимался по лестницам, ища укромное место, где можно было бы спокойно подумать над некоторыми вопросами. Найдя тихий уголок, он начал размышлять сначала о вещах глобальных. Он уже позабыл, что есть на свете шеф, а все думал о том, что алмаз легко может оказаться именно его собственностью и представил возможности, которые дает эта маленькая голубая штуковина. Он уже видел дворцы, построенные из мрамора, хрусталя и золота. Он глядел на себя, сидящего на троне. Он видел тысячи красивых женщин, принадлежащих ему, и все они были любимого его маленького роста. Он чуял власть над всем миром.

Постепенно, правда, громадье его планов сменилось обычными будничными заботами, мысли все мельчали и под конец Гастлер стал решать вопрос о том, как завтра будет копаться в чужом дерьме – пальцем или палочкой, где будет отмывать (в прямом смысле) протез с алмазом, можно ли на Аэротанике раздобыть какие-нибудь резиновые перчатки и т. п. Его размышления разом прервал напряженный звонок телефона. Гастлер достал трубку из кармана и, на секунду запутавшись в своих еще витающих в голове мыслях, почувствовал какую-то брезгливость, от того, что держит телефон голыми руками без резиновых перчаток. Но это помрачение прошло в полсекунды, и он, тряхнув головой, бойко ответил:

– Слушаю... Да, шеф. Кажется он поверил в эту ахинею... К счастью, у него еще чуть-ли не пол-ящика виски. Трезвый человек разве в такое поверит? Да, шеф... Как вы сказали? Нам с вами увидеться? Простите, вы же в Штатах... Как это, за каким углом?

Тотчас из-за угла вдруг показалась морда медведя, а потом и он весь сам появился во всем своем великолепии – стоящий на задних лапах, чуть дымящийся и держащий правой лапой трубку телефонного аппарата. Гастлер вскрикнул от неожиданности и, ничего другого не придумав, бросил свой телефонный аппарат в косолапого, а когда хотел было дать деру, медведь вдруг голосом шефа окликнул его:

– Гастлер, вы что это телефонами стали разбрасываться? Раздобудьте мне алмаз, а потом будете бросаться хоть своими яйцам. Что смотрите? Босса не узнаете?

– Шеф? Ой, как же это я мог не узнать? Вы и вправду изменились слегка за это время.

Но как вы сюда попали, вы же остались в Нью-Йорке?

Тут шеф стянул, наконец, с себя морду медведя, и тут же показалась знакомая Гастлеру до боли лысина, а за ней не менее знакомая физиономия шефа, в том числе и сигара, дымящаяся в акульих его зубах. Дымила сигара, дымилась лысина шефа, медвежья шкура и внутренняя часть морды бурого зверя, которую шеф держал в руках и ей же иногда вытирал свою пряную голову.

Увидев действительно Босса, Гастлер еще больше испугался, но бросить в шефа (настоящего) уже было нечем. В конце концов Гастлер пришел в себя, поморщился от дыма, но кашлянуть не решился. Вытерев последние капли пота, шеф начал серьезный свой разговор:

– Вот что, Гастлер. Плохие новости. Полиция вышла на меня. Кой-какие старые приятели раскололись. Знает она и чьих рук дело с ограблением сейфа Липсона. Но самая плохая новость это то, что нашлись какие-то его записки глазника, где упоминается вскользь Голубой Алмаз. Про глазные протезы они, конечно, не догадываются, но думают, что алмаз был в сейфе, и уверены, что именно я и прибрал его вместе с содержимым ящика. Теперь они сделают все, чтобы взять меня. Поэтому я здесь. Но это не все. У меня тут есть свои люди, и они передали мне, что мое местонахождение здесь на Аэротанике полиции оказывается тоже стало известно, но брать собираются там на выходе, на земле. К счастью я приготовил один план... Но сначала алмаз. Вы должны вывернуть наизнанку кишки этому рыжему ирландскому борову и достать камень, иначе я выверну наизнанку вас самого.

– Шеф, все о'кей. Завтра утром алмаз у меня в кармане... У вас, у вас. Извините. Но только меня волнует вопрос с перчатками... то есть, господи, что я говорю, – с полицией, как мы улизнем там в Европе?

– Нам этого не придется делать. Запомните: нет аэроплана – нет проблемы, нет меня, нет вас, нет алмаза. Все упадет в океан. Покричат газетчики: «Катастрофа века! Катастрофа века!», а потом, глядишь, и успокоятся.

– Ух ты! Шеф, неужто вы хотите это... и все. А нам самим-то как, тоже в воду вместе с Аэротаником и тоже вечный покой на холодном дне?

– Вот идиот. Разве я вам это сказал? Это я, что ли похож на самоубийцу? Да зачем мне было бы тогда так необходимо напяливать на себя эту вонючую шкуру? Мог бы я и в своем кабинете пустить себе пулю в рот. Короче, я все приготовил, чтобы аэроплан взлетел в воздух..., то есть, что я говорю, он и так взлетел... в общем, чтобы он упал в воду. Но перед этим мы с вами, получив алмаз, улетим с Аэротаника.

– Как это улетим, простите, шеф?

– На одном из воздушных шаров. Перережем веревки. Там наверху уже приготовлена надувная лодка и все необходимое, чтобы некоторое время продержаться на воде. А шар без горячего газа полетает немного и опустится плавно на воду. Дальше, как повезет. Но в этом месте ходит много судов, я проверял, подберут.

– Да, шеф, план, конечно, гениальный, но какое-то у меня в душе предчувствие нехорошее вот здесь на сердце, здесь вот в животе и там... ниже...

– В пятках, что ли?

– Нет, не в пятках...

– Чушь, это легче, чем ограбить банк или чей-нибудь хорошо охраняемый сейф, а уж мы в этом деле люди опытные. Тссс. Сюда идут. Разойдемся. Будьте готовы, это может произойти очень скоро. Помните, сначала алмаз! – и шеф поднял вверх свой жирный и желтый от табачного никотина указательный палец. Пальца, правда, не видно было, только когти медвежьей лапы.

Глава 17

Когда, наконец, загулявший Том опять вернулся к своему законному стойлу, он понадеялся, что друг его Джеймс сладко спит и не интересуется беглым поневоле своим протезом. Но уже недалеко от своего спального места он услышал свое имя. Голос кричавшего Джеймса хоть и был этакий категоричный, важный, властный и геройский, но в конечном итоге шутливый. Шутливо были нахмурены и брови. Такой юмор типичен для алкашей, и не совсем понятен трезвому человеку. Но если этого трезвого человека напоить как следует, то ему станут понятны и близки эти интонации хорошего настроения (оптимальная концентрация алкоголя в крови).

Кстати, об алкашах. Может быть Христос учил ходить по воде всяких там мытарей, грешников, в том числе и алкоголиков, но обучились этому делу более-менее только алкаши, вроде Джеймса, которым, как известно, море по колено. Почему более-менее? Да потому, что все-таки – по колено. К счастью, за бортом Аэротаника не было моря, а ходить по воздуху Христос алкашей, мытарей и грешников не успел научить. Поэтому, видно, Джеймс не дергался, насчет прогуляться по воздушку, а сидел на своем месте и поддерживал концентрацию хорошего настроения. Это, правда удавалось не всегда, отчего и пострадали некоторые, например, господин Гастлер.

Итак, выпятив толстые губы и сдвинув брови, Джемс кричал Тому:

– Ага, появился, наконец земляк, блудливый котяра. Куда это ты пропал так надолго? О, какой франт. Ну-ка подойди поближе. Я тебя еще не поцеловал. Признавайся, что за бестию нашел себе? На небе такие что ли водятся? Небось с крыльями, а?

Поняв, что пришел час расплаты и придется расстаться с полюбившимся глазным протезом, да еще и объясниться с пьяным Джеймсом, Том угрюмо направился к своему приятелю. Однако, перед этим он все-таки быстренько успел напялить ненавистную черную повязку, чтобы не сразу показать свое преступление – взятый без спросу протез Джеймса. Так, на всякий случай. Но тут повязка действительно была кстати, так как, увидев двуглазо-голубоглазого Джеймса, глаза Тома опять выпучились от удивления, а тот глаз, что искусственный, если б не повязка, мог бы вылететь и удариться о пол, а потом может и раскололся бы, а алмаз закатился бы куда-нибудь, кто знает, даже упал бы за борт, и понеслось бы колесо истории голубого камня по другой скользкой горке. А так – нет, остался голубой протез пока в пределах глазницы Тома, то есть в правильном месте, а не в желудке, как это было в случае с Джеймсом. Справедливости ради напомним, что внутри писателя был и второй, подброшенный Гастлером искусственный глаз, и он-то был помещен как раз в правильное место. Вот по этой-то причине приятель Джеймса и остолбенел. Том, который о причинах всей этой путаницы никогда в жизни не мог бы догадаться, побледнел и голова его слегка закружилась. Он знал только одно – что его собственный глазной протез, оставленный Джеймсу, вроде был карим, но не знал, почему он превратился вдруг в голубой. Никакого объяснения не пришло в голову Тома, и он стоял, как истукан, глядя еще и еще на это видение. А видение и не собиралось исчезать. Синеглазый (правда с широкой красной рожей) Джеймс сидел на своих нарах и улыбался Тому.

– Что с тобой, старик? Ты как будто сам не свой.

Том наконец смог заговорить:

– Но этого не может быть. Ведь он был карий.

– Ты о чем это?

– Да вот хотел тебе признаться в одном преступлении. Пока ты почивал, я брал у тебя в займы твой протез и положил тебе в стакан свой глаз. Ну, на время, конечно. Я бы попросил разрешения, но ты спал так крепко. В общем, женщине одной хотел понравиться, сам понимаешь...

Джеймс немного удивился, потом подумал, нахмурился и вдруг схватил за руку случайно проходившую мимо некую престарелую девицу с большим бюстом. Бюст это на самом деле – лучше никому не показывай. Но ведь если умудрялись египтяне поднимать на вершины строящихся пирамид огромные каменные глыбы, то разве так уж сложно с помощью известных ухищрений чуть (сантиметров так на двадцать-тридцать) вознести к небу то, что по закону всемирного тяготения неизбежно должно тянуться в противоположном направлении – к ядру Земли. И даже здесь, наверху закон этот еще действует – ведь это же еще не космос. Действительно, летел бы Аэротаник в космическом, без притяжения, пространстве, то девицам, вроде этой, может быть, и не понадобились их хитрые, преследующие определенные цели, изобретения, вроде корсетов и нынче входящих в моду бюстгальтеров.

– Ну-ка, красавица, есть зеркальце?

Прелестно улыбнувшись, девушка (как она до сих пор себя считала) достала двумя пальчиками откуда-то из пространства между грудей здоровенный осколок разбитого зеркала. Джеймс выхватил зеркало и бегло взглянул на свои голубые глазки, которые были действительно голубыми.

– Мой это протез, точно мой. И глаз мой, очень знаком мне. Голубой цвет. Что-то ты путаешь, брат.

Джеймс на всякий случай тряхнул головой, надеясь увидеть знакомую звездочку, но она не появлялась. Плюнув на звездочку, так как это не было обязательным доказательством собственности, он вернул девице зеркало, успев мельком заглянуть в вырез ее платья. При этом он незаметно сглотнул слюну.

Том несколько побледнел, а лоб его слегка покрылся холодной испариной:

– Что же это со мной сегодня? Ведь этого не может быть, невозможно. У тебя свой протез, а у меня тогда чей? Мой был другим – карим, даже бурым каким-то. Потом еще этот медведь, лезущий по трубе, привиделся. Тоже бурый...

– Что? Медведь? Бурый? Во даешь, ха-ха. Ну ты, брат, насмешил. Смотри в бутылку – такого цвета медведь-то был?. Вот и выпей на ночь. И выспись как следует, чтоб медведи не мешали.

– Нет, нет, у меня встреча... в общем я не могу. Приду поздно.

– Жаль, приятель, а то я бы тебе рассказал про одно научное дело. Безумно интересное дельце...

– Нет, нет, – испугался Том. – Извини, в другой уж раз.

– А насчет протеза – не бери в голову... То есть, бери и носи, пока не отобрали.

Кое-как избавившись от назойливого Джеймса, Том решил опять прогуляться (зачем тогда приходил?) и попробовать проанализировать случившееся, расставить все по полочкам. Он бормотал что-то про себя. Полочек, естественно, не хватало, так как Том не знал о существовании третьего, такого же голубого, как у Джеймса, протеза от г-на Гастлера, и тем более, не догадывался о местонахождении своего собственного – бурого, как шкура медведя или в крайнем случае, как виски, глаза-протеза. Единственный вывод, родившийся в голове Тома, компенсировал все неудачные попытки расставить события по местам и был весьма приятным сюрпризом: отныне Том мог считать себя обладателем прекрасного и дорогостоящего (знал бы цену) глазного протеза – синего, как окружавшее Аэротаник небо. И он улыбнулся. И вспомнил вечер в ресторане. И лицо Джулии. И мягкие ее руки. И таинственную глубинку ее глаз. И запах волос. О чем она говорила, на что намекала? Как хотелось бы не разлучаться с ней никогда. Приковать бы свою руку железной цепью к ее руке и быть с ней всегда рядом, как полицейский и каторжник. Где, кстати, они?

Естественно, преступник с представителем закона по-прежнему были рядом друг с другом, правда, на расстоянии цепи наручников. И дама из ресторана, все также находилась в их каюте. Что-то, правда, несколько изменилось. Ах, да: каторжник теперь находился в ложе с дамой, а полицейский лежал внизу на полу, одетый в длинную белую ночную рубашку и в колпаке такого же цвета на голове. Он сладко спал и улыбался во сне своими полицейскими губами и усами тоже. Не спали только каторжник, прикованный цепью к полицейскому, и дама полицейского (а теперь и каторжника тоже). Кровать тряслась. Дама стонала и металась. Ну может чуточку преувеличивала свою страсть. А может все было в натуральном виде. Бывают такие женщины – ничем их не остановишь. Да, еще вот что: так как цепь наручников нельзя было перенести на другую сторону, положение партнеров изменилось на 180 градусов, и подушка перешла также туда, где были недавно ноги полицейского. Свободная от наручников ладошка заменяла спящему на полу стражу порядка подушку.

Глава 18

Генерал был в восторге. Подчиненные когда-то подарили ему детскую игрушку – пушку на колесиках. Только сейчас, спустя десятилетия, он обратил внимание на то, что пушечка эта была не простая, а с секретом: если дернуть за веревочку, она производила выстрел – хлопок. Это было безумно важное открытие, особенно для такого военного человека, как генерал. Он прямо в ночном одеянии расположился на полу и все стрелял и стрелял из маленькой пушки. Его мундир вместе с орденами и погонами висел-покоился рядом на стуле. Но на полосатую пижаму генерала тоже были пришиты погоны – особые, ночные. Висели на пижаме и ордена с медалями, и кресты. Джулия не собиралась переодеваться ко сну, что впрочем не так уж и волновало генерала. Она была чуть возбуждена, ее щеки украшал легкий румянец. На шее появилась голубая жилка, еле-еле заметная в обычном спокойном состоянии. Сейчас же ее можно было разглядеть, и пульсировала она чуть сильнее и живее обычного. Частым и поверхностным было и ее дыхание, что видно было по движению груди. За всем этим, правда, никто не наблюдал и не замечал, в том числе и ее собственный супруг. А она ходила из угла в угол и все ломала руки (правда не сломала ни одной). Всякий раз, проходя мимо зеркала, генеральша не могла не повернуть голову в сторону своего отражения. Она себе нравилась. Наконец Джулия остановилась:

– Ну хватит, хватит, пора уже спать. А я, пожалуй, пройдусь немного, подышу свежим воздухом. За тобой последит миссис Каннинг. Я с ней договорилась. А, вот это она, кажется, стучит.

Генерал приостановил свои военные занятия – вечерние стрельбы – ис замиранием сердца уставился на дверь, по ту сторону которой раздавался стук. Увы, к его разочарованию в дверях появилась женщина, которая на вид была не старше Джулии. Бедный генерал тут же захныкал и бросил в женщину пару оловянных солдатиков, чем слегка напугал ее.

– Ради бога, простите его, – забеспокоилась Джулия. – Мой муж так утомился за сегодняшний день, что слегка расшатал себе нервы. Пожалуйста, миссис Каннинг, организуйте генералу перед сном ванну. Она успокоит его. Вот здесь тельняшка. Он, конечно, сухопутный генерал, но без нее никогда не купается. Там на полке кораблики, их нужно предварительно опустить в воду. Без них мой муж тоже отказывается принимать ванну. Да, воду нужно обязательно посолить и налить в нее немного синьки...

Дав еще кой-какие указания миссис Каннинг, Джулия наконец покинула свою каюту и вышла в коридор. Тотчас от двери отпрянули две старушки и скрылись, унося с собой бутылку шампанского. Джулия, немного удивившись и даже испугавшись, пошла, наконец, по коридору. Буквально за минуту до ее появлением из двери каюты полицейского высунулась голова «опасного преступника», покрутилась в разные стороны и вдруг пропала, а дверь тотчас захлопнулась. Через несколько секунд дверь снова приоткрылась и из нее выскользнула та самая неугомонная и раскрепощенная дама. Лицо ее пылало, а прическа была похожа на стог сена. Дверь захлопнулась, но тут же снова приоткрылась и в щель высунулась на сей раз голова полицейского в ночном колпаке. Он посмотрел также, как и каторжник, налево и направо, а затем его колпак нырнул обратно в глубину апартаментов. Наконец дверь захлопнулась и стало тихо. Только в конце коридора под висящей лампочкой мелькнул еще раз растрепанный стог сена – прическа искательницы любви и приключений. Совсем как тот стожок сена, что стоял в пригороде Саутгемптона в углу летного поля, на который должен был приземлиться Аэротаник. Предыдущей ночью внутри этого традиционного места встреч многих провинциальных любовников состоялось тайное свидание дочери дворецкого с беспутным сыном владельца неподалеку расположенного фамильного замка и близлежащих земель (часть летного поля, где стоял стог, тоже относилась к этим владениям). Случись это свидание этак на пару дней раньше, девица имела бы весьма солидный шанс стать матерью в свои семнадцать лет. Однако она чудом избежала этого незапланированного поворота судьбы, хотя некоторое время и ожидала с явным напряжением последствий своей легкомысленности. Впрочем, какая там легкомысленность? Может это страсть, заглушающая собой все, в том числе и голос разума. Судя по внешнему виду стога утром следующего дня, обоюдная страсть здесь действительно имела место.

Вроде все стихло, но вот показалась фигура Джулии, которая, чуть опустив голову, тихо прошла мимо только что захлопнувшейся двери. Однако, как только тень Джулии удалилась на некоторое расстояние, дверь снова открылась, и на этот раз высунулись обе головы сразу – одна над другой. Лица их были серьезными и настороженными – и полицейского, и каторжника. Они молча, с одинаковым выражением глаз и лица, проводили исчезающий силуэт Джулии. Дверь захлопнулась, как только генеральша оглянулась.

Не успела она подумать о том, что же это было за ее спиной, как впереди показалась процессия – несли командира на носилках, а сам он держал, высоко подняв руку, капельницу с прозрачным раствором. Сейчас он был вполне нормальным, деловым командиром. Только что, правда, у него прошел очередной приступ, во время которого он приблизительно 20 минут орал благим матом и даже был привязан по этому случаю ремнями к койке. Во время этих непрекращающихся воплей подошел один из его опытных помощников, держа за ручку запотевший, как бутыль самогона, алюминиевый чайник, побитый со всех сторон. Пилот настойчиво постучал пальцем по плечу капитана и перебил его вопли:

– Попейте, командир, холодненькой водички.

Припадочный капитан-командир поводил безумными глазами и решил приостановить свой приступ, открыв для принятия носика чайника свою ротовую полость и ожидая поступлений воды, которая при этом должна была увлажнить сушеную его глотку. Двигая вниз и вверх кадыком, он сделал несколько жадных глотков, отдышался и принялся снова орать. Дотошный пилот, однако, не ушел, а стал снова трясти капитана за плечо:

– Командир, командир, а ведь правда хорошо попить холодненькой водички?

Крик снова пришлось приостановить:

– Ой, хорошо. Водичка холодная – хорошо, очень хорошо.

Тут приступ безумия командира как-то быстро, сам собой (а может и с помощью холодной воды), прошел.

И вот его, вполне разумного и работоспособного, уже несут по коридору. Рядом идет конструктор и живо поясняет кое-что лежащему под капельницей. Впереди замаячила фигура Джулии.

– Если спонсоры будут довольны, клянусь вам, я в короткий срок модернизирую Аэротаник. Я еще поставлю на него паруса. Скорость будет достигать 200 миль в час, клянусь вам.

Командир скептически скривил свои сухие губы и, чуть отворачиваясь, будто стесняясь, выдал свое мнение:

– Ну, это уж, братец, эйфория какая-то, безумие просто. Спятили вы что ли. Мы еще не в 21 веке. И сейчас вон пока не разогнались до 100 миль в час. Здорово опаздываем, между прочим...

– Да, но встречный ветер прошлой ночью...

Джулии пришлось прижаться к стенке, чтобы пропустить эту процессию. Когда деловые лица исчезли, появились их затылки, а голоса стали резко затихать. Трудно было услышать продолжение разговора.

Глава 19

Аэротаник еще не уснул, хотя было уже за полночь. По палубам прогуливались хорошо одетые люди. Мелькали вечерние платья и дорогие костюмы, смокинги и фраки. Некоторые только что вышли из ресторана. По воздуху, как дым или запахи, распространялось их веселое настроение, слышался пустой легкомысленный вздор, мужчины смешили дам, а дамы смеялись чересчур уж громко. В другой ситуации они в лучшем случае лишь улыбнулись бы этим шуткам. Все были возбуждены. Но это шампанское. Оно заставляет двигаться красные кровяные тельца все быстрей и быстрей, биться о стенки сосудов и друг о друга все сильней и сильней. Однако воздействие алкоголя на кровь – процесс сугубо индивидуальный. У некоторых этот поток красных шариков устремляется прямиком в паховую область живота и там задерживается на некоторое время. У других кровь почему-то пропускает эту станцию и несется курьерским прямо в ноги. А есть еще категория людей, у которых кровь движется опять же в другую сторону – бьет, будто железным ломом, прямо в голову. Последняя группа, правда, подразделяется на: а) агрессивных, б) безумных, в) веселых, д) дураков и с) спящих, которые в свою очередь, наверно, подразделяются на собственно спящих и засыпающих (дремлющих). Список этот, правда, далеко не полный, не совершенный.

Собственно, зачем мы об этом? Пусть этим занимаются ученые, вроде того знакомого нам и Джеймсу светила медицинской науки. Тем более Том был абсолютно трезв. Возможно по этой причине он и был таким робким в данный момент, стоя в классической позе (держа в руке букет незабудок) и в классическом месте (под часами, висящими на фонаре). Он замер, как часовой у знамени и смотрел в малоосвещенную сторону палубы Аэротаника, откуда, как ему казалось, должна появиться Джулия. Но вот вдруг вынырнули откуда-то сзади (спереди все-таки вынырнуть невозможно) мягкие и проворные женские руки, чуть задев холодноватые его уши, и сразу же закрыли Тому глаза. Конечно, достаточно было бы и одной руки, чтобы прикрыть поле зрения одноглазому, но традиция... И потом – Джулия пока еще не догадывалась о тайне своего нового друга. Том насторожился:

– Кто это?

– Угадайте.

– Эмилия?

– Нет.

– Элен?

– Нет, не угадали...

– Мери? Джессика?

– А вот и нет. Ну ладно, поверните голову, ведь я же убрала руки.

Том, не скрывая удивление, восторг и прочие эмоции, был похож на собаку – какого-нибудь, например, французского бульдога, который встретил хозяйку, вернувшуюся домой из затянувшейся зарубежной поездки. Он готов был прыгать.

– Ой, Джулия! Это вы? Я так рад. Ах, да...Вот живые цветы, сам нарвал...

– Боже, какая прелесть!

– Я так волновался. Боялся, что вы не придете. Только о вас и думал. Если б вы знали, Джулия... То есть, я хотел бы вам признаться... Но, не знаю...

– Тссс, не надо эмоций, и поменьше глубоких откровений. Не забывайте, я замужем.

– Господи, как ваш муж не может оценить ту, которую ему судьбой дано видеть каждый день, слышать голос...

Джулия, чтобы избежать продолжение разговора на тему, какие еще колоссальные возможности дает брак с ней генералу (кроме того, чтобы смотреть и слышать), срочно закрыла лицо букетом незабудок и перебила Тома:

– Боже, какой аромат, я задыхаюсь и, кажется, начинаю терять сознание. Спасайте меня, Том.

– То есть, что я должен делать? – испугался Том.

Джулия, вспомнив, что потеря сознания – это уже было, решила срочно сменить тактику, перестала его терять и посмотрела внимательно на Тома. Теперь она попыталась стать просто загадочной, таинственной и непонятной.

Как женщины обычно это делают? В принципе, все напоминает шахматную задачу – бесконечное число вариантов соотношения различных фигур и ходов по отношению друг к другу. Но хороший мастер (женщина) знает необходимые ходы наперед. Если за фигуры считать определенную, последовательную смену положений головы и остальных частей тела, движение и направление взгляда, легкое отклонение от нейтрального положения бровей, уголков губ, мимических мышц лица, степень раскрытия глаз, рта и многое другое плюс завуалированные, туманные и полупонятные мысли вслух – все это мастерски выстроилось черными фигурами на бело-черных квадратах перед белым носом неразгаданного пока партнера по любовной шахматной игре – Тома Перфлита. Но все же получается, что задачей Джулии было не поставить мат Тому, а наоборот – проиграть, сдаться. Том, однако, о шахматах в данный момент не думал. Более того, он не умел играть в эту игру. Хорошо, правда, играл в кости, но это к делу не относится. Тем более, что и Джулия не имела понятия о том, что такое игра в кости и как ее можно использовать в решении любовных задач. Том, правда, загадочности и таинственности в Джулии, увы, не заметил и все мялся, не зная, как вести себя дальше.

Днем и ночью наше восприятие одних и тех же событий и явлений ощущается по-разному. Сходите как-нибудь на старое кладбище ясным летним днем, когда светит яркое солнце, и поющие вокруг птицы создают потрясающее настроение. Вы запросто сможете, напевая себе под нос, ходить между тесными обителями предков, разглядывать холмики и полустертые надписи на покосившихся камнях. Но стоит вам пойти на эксперимент и сунуться в темноту того же кладбища тогда, когда на городских часах пробило 24.00 (наиболее вероятное время потери обуви у всех Золушек мира), и проделать тот же путь мимо тех же камней, то многие из вас не смогут пройти и пяти шагов по кладбищенской алее, а из птичьего многоголосного пения смогут с ужасом различить только леденящее гульканье сов и карканье черных ворон. А иные в темное время побоятся сунуть нос даже в какой-нибудь обычный городской парк культуры и отдыха, а то и выйти в собственный дворик.

Конечно, Аэротаник не кладбище, но все-равно Том оробел настолько, что готов был остаться стоять под часами хоть до утра и не предпринимать никаких действий, лишь бы Джулия тоже была рядом. Он, конечно, не покойников боялся и не каких-нибудь там потусторонних явлений. Просто волновался от того, что оказался наедине с Джулией, и это было настоящее свидание, а не запланированная Джулией сцена, направленная на возбуждение чувства ревности у ее супруга-генерала. Действительно, с ним и с Джулией сейчас происходит нечто иное, чем театр, и это не режиссерская находка генеральши в спектакле с тремя героями. Это уже не его актерская роль. Теперь-то уж точно это был эпизод его настоящей жизни, той самой, которая начинается у актеров, когда они покидают стены театров, лишаются декораций, костюмов, картонных мечей и шлемов из папье-маше, искусственного освещения, суфлеров, хорошо или плохо написанных сценариев, идей и власти режиссера и всякого прочего обмана. Конечно картонный меч вне театра часто становится увы железным кухонным ножом, а напудренный пышный парик – мокнущей под дождем плешью. Но иногда происходит и наоборот – фальшивые бриллианты оставляются в артистических уборных, а где-то вне театра усталых актеров ждут настоящие алмазы.

Режиссеры, тоже покидают свои рабочие места и погружаются во внетеатральную жизнь. Конечно, и те и другие что-то несут домой, как булочники приносят женам и детям хлеб, кондитеры – бисквиты, а актеры и режиссеры – они приносят улыбки, жесты, слова и кусочки своих ролей. Поэтому жизнь у них хоть и настоящая, но что-то театральное в ней остается.

Джулия решила сдвинуть затянувшийся процесс с места. Стоять всю ночь она не собиралась. Итак, выстроив фигуры вполне правильно и логично, но не достигнув данной ролью желаемого результата, генеральша сменила загадочное выражение своих глаз, позу и все остальное на милую улыбку, переходящую постепенно в легкий, монотонный и чуть сдержанный смех. Она стала просто романтичной и, порхнув бабочкой, легонько сорвалась с места.

– Джулия, что с вами? Вам плохо?

– Догоняйте меня, Том.

Она отбежала на несколько шагов, приостановилась и лукаво, с некоторым ожиданием, стала смотреть на Тома. Как только он чуть сдвинулся с места, она побежала дальше, но не прямо а как будто зигзагами (словно в нее целились из ружья) и смеясь (видно все-таки не целились).

– Что случилось, Джулия? Подождите меня.

Том побежал за генеральшей. При этом он вовсе не собирался поддерживать игру Джулии в догонялки (хорошо, что не в прятки). Просто устремился за ней, потому что, наверно, не хотел потерять ее где-нибудь в потемках из виду. А она все продолжала бежать, оглядываясь и смеясь, увлекая Тома в какие-то освещенные и темные проходы, коридоры и пустые помещения. Боже, куда она только резвой козочкой не забегала. А он – за ней.

Вот они уже и в машинном отделении. Это такое место, где огромные рычаги и шестеренки крутятся-вертятся, искрясь и гремя металлом. Там в жарких гигантских печах пылают дрова и уголь. Рабочие всех, наверно, рас и наций, чумазые, потные и измученные, бросают топливо в огонь. А рядом в белых кителях и галифе стоят усатые надсмотрщики. На ногах у них блестящие черные сапоги и головы увенчаны пробковыми шлемами, обшитыми белым сукном. И вообще они похожи даже на укротителей тигров, так как держат еще и хлысты в руках, подгоняя ими самых, на их взгляд, медлительных рабочих. Том и Джулия на определенном расстоянии друг от друга останавливаются и смотрят на эту картину, видимо забыв на некоторое время о любви, и даже мгновение устыдившись своих эгоистических плотских чувств. Но сердце, всего лишь один раз дрогнув по другому, чем любовь, поводу, заставляет их снова двинуться дальше.

Через минуту они уже пробегают через кухонные помещения, где стоит чад, пар над кастрюлями, слышится бульканье и шипение, запахи щекочут ноздри (по крайней мере ноздри Тома). Пробежав мимо работающих поварят и обежав туши висящих животных и птиц, они вылетают из кухни и попадают в библиотеку с множеством книг и даже с двумя читателями, страдающими бессонницей. Пробежали магазин с рулонами тканей на полках и всякой более мелкой всячиной. Бочком пронеслись, перекрестясь на ходу, через небольшую церковь, где в углах догорали последние свечи. Затем они прямиком попали в синематограф. Картину давали черно-белую и узкоэкранную. Ко всему прочему фильм был немой. Впрочем других в те времена еще не научились делать. Музыкой кинодраму обеспечивала вульгарная толстая дама-тапер с большим бюстом и широкоэкранным декольте. Яркой и жирной губной помадой были скрыты размеры и форма настоящих ее губ. В темноте, правда, все эти детали едва просматривались, лишь иногда. Она сидела за фортепьяно в чуть освещенном уголке зала с правой стороны от экрана и играла поочередно то правой рукой, то левой, а иногда и обеими руками одновременно. Когда освобождалась правая рука, пианистка успевала ею схватить стоящий на инструменте бокал с шампанским и делала глоток. Если же свободной становилась левая рука, то ею она брала с тарелки виноградинку, отрывая ее от грозди или отламывала от плитки кусочки шоколада и бросала себе в рот. А иногда она даже что-то пела, особенно когда обе руки были заняты, а рот свободен.

Том и Джулия только на минуточку остановились на некотором расстоянии друг от друга. Героиня фильма как раз сняла вуаль, и герой узнал в ней бывшую свою невесту, которою считал погибшей. Это был почти конец фильма, но наши герои не стали дожидаться включения электричества в зале, а двинулись дальше. Все так же впереди бежала (лидировала), романтично смеясь, Джулия, а Том серьезно ее догонял. Вдруг – все, коридор закончился тупиком. Там где-то в самом конце Джулия развернулась на ходу, замедлила бег, двигаясь уже спиной и стала с некоторой наигранной дерзостью смотреть в приближающиеся синие глаза (в том числе и в тот, что ненастоящий) своего преследователя – Тома. Наконец ее спина уперлась в полутемный тупик, но и там оказалась дверь, а на ней табличка – «Черный ящик».

Тут и Том подоспел. Он задыхался от этого марафона.

– Джулия, что случилось? Почему вы побежали? Я что-нибудь...

– Подождите, Том. Все в порядке. Не спрашивайте, а лучше... лучше поцелуйте меня и ни о чем не думайте. И не волнуйтесь ни о чем. Мы не в Америке и не в Европе, Том. Мы на небе, и я вдруг поняла, что здесь царствуют другие законы. Мы их еще не знаем, может быть нам предстоит их самим придумать и записать в толстые-толстые книги. А для начала нужно просто прислушиваться к тому, что говорит сердце, о чем оно стучит. Ой, как ваше сердце стучит... Вот видите...

– Да, мне надо бы чаще заниматься спортом...

Тут Джулия, вздохнув и со словами «Господи, причем здесь спорт...», схватила Тома за воротник и застыла в долгом поцелуе. Так, не отнимая своих плотных от прилива крови губ и все время пятясь, она спиной открыла дверь с надписью «Черный ящик». Туда же ввалился и обескровленный Том, не отрываясь от Джулии. Оба они оказались в довольно пустой комнате, 18 квадратных метров, с тремя маленькими иллюминаторами на верхней части противоположной по отношению к двери стене и горящей постоянно тусклой лампочкой по середине потолка. Все еще пятясь, они споткнулись о какой-то черный и продолговатый предмет, размером с небольшой гробик, и повалились на него. Жесткой была эта штука, вдобавок и узкой, но этим двум, по-своему одиноким, земным существам, столкнувшимся в небе, где царствуют неземные законы, это ложе казалось самой мягкой и широкой в их жизни тахтой с периной. Да какая там перина, еще мягче – это было просто белое небесное облако.

Глава 20

Не то, что во втором классе у гангстера Гастлера, лежащего на грубых неотесанных досках. Тот уже уснул, но кошмары его не покидали во сне. Да еще эти жесткие и неудобные нары, торчащие шляпки гвоздей и прочие неровности. Был бы у него алмаз в кармане, может быть эти недоструганные доски и ему показались бы тоже периной и даже облаком. А так... Вокруг храпели простые и неприхотливые, спящие нормальным человеческим сном пассажиры. В отличие от них, Гастлер (он же доктор – интеллигенция) подвывал и скрипел зубами, ворочался, как укушенный. Но не только жесткое и неудобное ложе было тому причиной. Гастлера мучили во сне кошмары. Ему снилось, что Джеймс насильно затащил его прямо на нос Аэротаника и водрузил там вместо статуи, привязав веревками так, что аэроплан стал напоминать испанскую каравеллу эпохи открытия Америки. При этом он напялил на голову Гастлера горшок, наполненный дерьмом и динамитом, протянув бикфордов шнур через весь его желудочно-кишечный тракт так, что кончик шнура торчал из... На этом, правда, сон как будто оборвался или приостановился, так как чей-то кроткий голос пытался разбудить Гастлера:

– Доктор, проснитесь.

Однако Гастлер не совсем понял, что это уже не сон. Джеймс же со скромной настойчивостью продолжал будить своего доктора:

– Доктор, готово, принес, как договорились.

Гастлер удивился, откуда это появился такой застенчивый и тихий голосок в сей драматический момент его судьбы. Он решил открыть один глаз и вдруг увидел того, кто только что в его собственном сне собирался запалить фитиль. Вскрикнув, Гастлер вскочил, брызнув холодными каплями со лба, и тут же ударился макушкой своей головы в верхние нары. Искр, посыпавшихся из его глаз было даже больше, чем капель пота, слетевших с его мокрой головы. Постонав и подержав в руках свою, не раз уже битую голову, Гастлер, наконец, понял, что взрыва и предшествующего ему прохождения огня через пищевой тракт не предвидится. Он тут же подивился резкой перемене, произошедшей с Джеймсом Гордоном. Буйный и пьяный Джеймс стал вдруг тихим, нерешительным и застенчивым ягненком. Он стоял, держа ночной горшок в руке, и переминался с ноги на ногу, явно стесняясь.

– Пожалуйста, доктор. Вот горшочек, все сделал, как и договорились.

– А... это?...

– Да, да, что-то брякнуло, я слышал, так что все в порядке. Можете проверить, это там в самом низу под... гм... (Джеймс даже покраснел, не смея произнести неприличное слово).

Не веря своим органам чувств, в частности зрению и слуху, Гастлер некоторое время смотрел то на Джеймса – тихого, укрощенного каким-то чудом, то на горшок, протянутый ему. Страшный давешний сон пропал, словно улетел. И вдруг прилив счастья и тепло наполнили грудь гангстера, где теснилось между двумя легкими и пыталось биться тяжелое и усталое от ночных кошмаров и всех предыдущих неудач сердце. Боже, вот он, Голубой Алмаз, только протяни руки. (Кстати, резиновые перчатки он так и не раздобыл). «Господи, боженька ты мой, – поблагодарил про себя Гастлер господа, – Спасибо тебе за награду сию. Ты один знаешь, как я страдал и мучился на этом свете. Но ты услышал молитвы мои и укротил этого безумца, вырвал из недр его поганых заветный камень».

Торжественно, будто Александр Македонский, будто бы сидя на белом коне, а не на нарах, будто готовясь принять не ночной горшок, а ключи от ворот побежденного города, Гастлер сделал шаг навстречу истории и решительно протянул к горшку свои спокойные, то есть переставшие дрожать, руки.

Но тут, то ли боженька Гастлера заспешил куда-то и принялся за другие добрые дела, перестав контролировать ситуацию, то ли вдруг прошло это временное помрачение сознания у Джеймса под воздействием каких-то биохимических и прочих процессов, связанных с посещением туалета и изменением концентрации виски в крови, но он неожиданно резко убрал за спину руку вместе с заветным горшком (Гастлер не видел даже этого горшка, он будто видел только алмаз). Вместо алмаза он моментально приблизил к носу Гастлера свой блестящий, как алмаз (только красный), кулак другой руки.

– Вот, понюхай сначала это. Где контракт? Ты думаешь, на дурака попал? Решил, значит, что ничего этот подвыпивший ирландец не соображает? Да я тебя, гадина вонючая, насквозь вижу, понял? Сейчас в форточку выброшу всю твою гнилую науку, пусть папуасы ее изучают. Пиши бумагу и подписывай поживей. Шестьдесят процентов, помнишь?

Через две секунды упавший с белого коня Гастлер извивался на полу, словно дождевой червь на дне пустой консервной банки, в поисках какого-нибудь бумажного клочка. Руки его снова задрожали, а сердце превратилось в дятла, страдающего маниакальным синдромом, в животе забурлило. Наконец из каких-то грязных сумок был извлечен лист бумаги неопределенной формы, размером приблизительно 3 × 4 × 5 × 3 × 2 дюйма. Нашелся и огрызок карандаша. Было бы неплохо найти и еще один клочочек бумажки, для других целей, но это ладно – потом.

– Сейчас. Сейчас, сэр, все будет о'кей. Вот, тут напишем. И 60 процентов, и 70. Все будет как в лучших нотариальных конторах.

Тут Гастлеру пришлось, не имея перочинного ножа и точилки, погрызть немного кончик карандаша, чтобы было чем писать. Кое-как он с этим справился и на всякий случай еще послюнявил грифель. Он не задумываясь нацарапал что-то на бумажке, разгладив ее предварительно на деревянных нарах, и, наконец, поднял голову. В его протянутой руке был контракт.

– Вот, готово. Вы получаете 20 процентов от...

– Что? 20 процентов? Решил еще поторговаться? Да я сейчас в форточку не только глаз с дерьмом, но и тебя самого за такие штучки...

– Простите, сэр, все больше не буду. Все ваши 40 процентов, то есть 50... Ой! Да, конечно, 60. Все это ваше...

– Вот, то-то же. Переписывай контракт. И смотри у меня... Шалить вздумал.

Гастлер оторвав исписанную половину и решительно скомкав ее, бросил тут же на пол и даже, для пущей убедительности и искупления своей вины, погрозил кулаком этому бумажному комку и потоптал его ножкой, мол это бумага во всем виновата – попутала.

Наконец расписка об условиях получения содержимого кишечника, включая и копию инородного тела – глазного протеза, была готова, подписана доктором и передана Джеймсу Гордону.

Получив документ, Джеймс покрутил его, задумался, почесал в затылке, но горшок не отдал Гастлеру, который с удивлением и нетерпением стал осторожно поторапливать Джеймса:

– Ну, давайте, ведь договор же...

Джеймс, наконец, пришел к окончательному решению и твердо сказал:

– Вот эта твоя бумажка была бы полезней 20 минут назад, когда я мучился, сидя на этой паршивой детской посудине. С моей-то массой... Так вот, забирай свою вонючую писанину.

– Как же так? Ведь все, как договорились...

– Да? А где, скажи-ка, дрянь паршивая, подпись нотариуса или, на худой конец, адвоката? Где? Я спрашиваю.

– Господи, где же я найду вам адвоката на небе среди облаков. Здесь же господь рядом, вам этого мало?

– Вот ты сейчас и отправишься за подписью к нему. Только форточку открою пошире.

Увидев, что Джеймс собирается предпринять что-то нехорошее (ну может и не совсем то, что было в недавнем сне, но все-таки...) Гастлер мгновенно придумал единственный возможный ход.

– Стойте, стойте! Есть адвокат. Только подождите секундочку, я приведу. Одну минуточку.

– Минуточку, секундочку... Смотри, долго ждать не буду.

Понервничав малость, Джеймс решил пока поддержать свою главную извилину и достал из кармана штанов початую бутылку виски, продолжая сжимать другой рукой ручку ночного горшка. Чертыхнувшись, он только успел запрокинуть голову назад и поднять бутылку дном вверх (горлышком вниз), чтобы приличная доза его постоянного лекарства в количестве приблизительно трехсот пятидесяти двух капель влилась в недра его больного организма на освободившееся место, как вдруг боковым зрением увидел то, что заставило его горло поперхнуться и не пропустить в нужное место жизненно-необходимый препарат.

В поле его зрения появился Гастлер, ведущий за лапу здоровенного медведя с дымящейся шкурой. Кроме всего прочего Джеймса удивило то, что этот зверь умел довольно прилично передвигаться без помощи передних лап и послушно шел за доктором.

– Сэр, я привел адвоката. Он же и нотариус по совместительству и вот обещал заверить договор.

Джеймс ошарашенно оглядел медведя. При этом он сильно раскашлялся, отчасти по причине предательства глотки, а также из-за реакции на внешний нетрадиционный вид юриста, но кашляя, не отвел от медведя безумного взгляда.

– Кто это? – хрипло, наконец, спросил он.

– Это адвокат, мистер... э-э-э... Сиббер. Он служащий нью-йоркской нотариальной конто...

– Стой, это точно адвокат?

– Да сэр, конечно, что ж вы не видите. Вот ведь он дымится.

– Да, вижу, действительно дым идет от шкуры. Да, дела... Вчера зеленые пауки бегали по мне, сегодня – медведь-адвокат.

Тут Джеймс как-то слегка побледнел и сделался задумчивым, даже грустным.

– Что-то я себя, кажется, неважно чувствую. Надо бы немного полежать... Слушайте, господин медведь, то есть адвокат, если я вам вот это отдам, – Джеймс протянул горшок, – могли бы вы как-то избавить меня от этих... ну всяких... тех самых, которых я иногда вижу... вот вас, например?

Адвокат-медведь не зарычал, а вполне грамотно ответил на просьбу Джеймса, спокойно задымив мордой:

– О да, сэр, безусловно. Пожалуйста, оставьте вашу посудину, я вам обязательно помогу. Чем смогу, конечно.

Гастлер, привыкший быть в должности, так сказать, секретаря, протянул руки (который уже раз) к посудине, но Джеймс и на сей раз резко убрал горшок и ударил его по протянутым рукам. С презрением посмотрев на бедного, заскулившего от боли Гастлера-секретаря, он прошипел ему в лицо:

– А ты, гнида вонючая, проваливай прочь отсюда.

И тотчас с уважением и робкой почтительностью, но и не теряя собственного достоинства, обратился к медведю почти как равный к равному:

– Пожалуйста, господин адвокат, примите горшочек.

При этом он тайком понюхал шкуру зверя – пахло хорошей сигарой.

Глава 21

– Том, проснись. Кажется мы уснули. Где мы, Том?

– Ой, Джулия! Мы все еще вместе? Даже не верится, что ты рядом. Что значит небо, оно действительно делает людей счастливыми. Одних – счастливыми, других – сумасшедшими. Лично во мне и то и другое. А что у тебя в душе, я так и не разобрался.

– Подожди про душу, Том. Куда это мы забрели?

– А, там на двери вроде было написано «Черный ящик».

– Боже, как интересно. Только где же он, этот черный ящик?

Оба, и Том и Джулия, сидя на том самом предмете, о который споткнулись накануне, оглядели комнату, но ничего не нашли.

– Да, странно, совершенно пустая комната, – подтвердил Том. Думал он, правда, совсем о другом.

– Том, а что это за сундук такой под нами?

– Да, странный какой-то, совсем черный.

– А давай заглянем внутрь. Он ведь не закрыт на замок?

Они слезли с ящика, и Том на правах мужчины тотчас приподнял крышку своей сильной, если сравнивать с Джулией, рукой и просунул голову внутрь. На дне пустого ящика он обнаружил какую-то замусоленную тетрадку вроде школьной, а больше там ничего и не было. Открыв тетрадь, Том увидел, что исписана она тоже каким-то неряшливым, будто ученическим, почерком. Много слов и предложений было перечеркнуто и все страницы пестрели помарками и кляксами. Ошибки были почти в каждом предложении. Почитав немного, он передал тетрадь Джулии:

– Ерунда какая-то. Записи о неполадках на Аэротанике. Неисправности всякие... Джулия, кстати... Я хотел бы тебе тоже признаться. Особенно теперь, после того, что с нами было. В общем, я тоже... ну с неполадками... Одним словом, я не совсем здоров.

– Боже, у тебя сифилис?

– Нет, нет, что ты говоришь. Боже упаси. У меня просто не все в порядке с глазами. То есть с глазом. Понимаешь, детство я провел в Ирландии, но всегда мечтал об Америке и ковбоях. И вот когда я в шляпе и ковбойских штанах хотел оседлать одну из наших коров, это кончилось печально, и я потерял глаз. Здесь у меня стеклянный протез. Вот. Не знаю, как ты будешь теперь ко мне относиться. Прости...

– Дурачок, причем здесь твой глаз? Мне это не мешает, нисколько. Вот у моего мужа... Кстати, Том, как у тебя с зубами?

– Целые, вот, смотри.

И Том показал Джулии, какие у него ровные и красивые белые зубы.

– Так вот, Том, у моего генерала вставная челюсть. Это все-таки немножко мешает. А глаз, он же ничем не отличается от настоящего. Если бы он был другого цвета, например, карий, вот была бы потеха.

Том попытался скрыть смущение, но оно все равно окрасило его уши и щеки красным гримом. Джулия, правда, не видела этой красноты, она смотрела в его небесно-голубые глаза.

– Ты знаешь, Том, я очень счастлива, что встретила тебя здесь на небесах. Не хочу думать о том, что с нами будет завтра, там на земле. Но пока мы летим, я хотела бы быть все время с тобой, только вот генерала одного нельзя оставлять надолго, а стюардессам я не очень-то доверяю. Он же такой влюбчивый.

– Ты хочешь сказать, что он совсем не любит тебя? А ты сама-то как будто ревнуешь.

– Не знаю. Последнее время я действительно засомневалась. А иначе меня здесь и не было бы рядом с тобой. И все же, я думаю, ты понимаешь, что на земле мы должны будем расстаться. И ключи к нашей тайне должны остаться здесь, на небе.

– Это очень печально и грустно. Боюсь, когда ты уйдешь, у меня весь день будет плохое настроение, а может даже целых два дня. Если бы была какая-нибудь маленькая надежда. Пусть даже пустая. Иначе я так не могу, это слишком тяжело.

– Хорошо, Том. Пусть будет у тебя надежда. Ты читаешь Х-Таймс?

– Ну, иногда только.

– Читай ее от корки до корки каждое воскресенье, каждый воскресный номер. Даже если тебе придется читать много лет подряд. Если ты, конечно, согласен надеяться и ждать так долго.

– Да, конечно. Но что мне надо там искать, что читать?

– Тсс, увидишь, увидишь. Но как долго придется ждать, я не знаю. Все мы ходим под Богом... Господи, зачем мы о грустном? Бежим куда-нибудь. Я хочу танцевать. Ведь еще далеко не утро. Мы же не можем позволить себе спать в такую ночь.

Не позволяли себе спать в эту ночь не только Том и Джулия, но и наши самозванцы – доктор-Гастлер и его шеф – адвокат-медведь. Конечно, теперь одному из них не надо больше изображать из себя представителя гуманной профессии, а другому курить сигары, не снимая медвежьей шкуры (в том числе и морды). Сейчас гангстеры готовились к самому ответственному моменту операции. Они уже находились у основания последней – четвертой трубы Аэротаника. Огромный кусок ночного звездного неба был закрыт гигантским воздушным шаром, который висел над трубой. Какие-то одинокие фонари и висящие недалеко от трубы гирлянды тусклых цветных лампочек слегка подсвечивали, но не делали снизу заметными фигуры обладателей заветного ночного горшка. Чуть в стороне своей тенью закрывали звезды и другие шары, висящие над каждой трубой. На самый верхний край любой из них можно было забраться по узенькой металлической лестнице. Но нашим отрицательным героям нужна была лишь последняя – четвертая труба и тот самый воздушный шар, который висел над ней, заслоняя звездное небо еще большим темным кругом.

Так что в эти последние часы наши отрицательные герои стали еще более отрицательными. Неужели до этого момента у нас не было совсем никакой симпатии к этим милым господам? Неужто они были все время такими уж плохими? Ведь не убивали же, даже не били никого, и матом, представьте, не ругались. Хотелось, конечно, побогаче стать, а все не получалось. И вообще, не такой уж беззаботной была их повседневная жизнь. Нет, не давался и им хлеб даром. С голоду, правда, последнее время не пухли. Пока было так. Но теперь... Теперь они готовились действительно стать самыми, что ни на есть, негативными героями – злодеями. Им бы еще для классического портрета, прежде чем зажечь фитиль, напоследок саркастически улыбнуться и захохотать. Боже, что задумали. Это же надо! И все из-за какого-то малюсенького камешка. Прямо война, да и только.

Торжественным и решительным (голубым) сиянием светился в темноте взгляд шефа. Он смотрел снизу вверх в сторону воздушного шара, не вынимая любимой сигары изо рта, и держал твердой своей рукой горшок, наполненный всем тем, что до недавнего времени не сдавалось и держало оборону в недрах вражеского сильного организма господина Джеймса Гордона. Но противостояние было сломлено. И вот теперь Босс застыл в этой позе всего лишь на минутку, так как это пока не был конец боя. Борьба еще будет продолжена, наверно через минуту. Но какая это была поза, и какая это была минута. О, если бы рядом оказался художник или скульптор, умеющий высекать нехитрыми своими инструментами гениев (в том числе и злых), вождей, полководцев и прочих великих людей, а также богов прямо из огромных каменных глыб и скал. Эта минута была бы увековечена. Такая минутная задержка была минутой, которая дана любому солдату и полководцу перед самым решительным боем. Когда бы сражение ни началось, ему предшествует минута тишины, мира, спокойствия и торжественного молчания.

Не прошло и минуты, как это молчание прервал менее спокойный и уравновешенный Гастлер.

– А не лучше ли, шеф, избавиться от этого дерьма и взять с собой только глаз?

– Тьфу на вас, Гастлер. Хоть бы минутку помолчали. Некогда. Кладите посудину в пустой мешок, потом будет время заниматься всем остальным. Скоро Аэтотаник будет у берегов Ирландии. Нам нужно срочно сделать то, что я задумал. Где-же это я спрятал? Ах вот, нашел. Здесь три шнура, по которым огонь пойдет к трем динамитным зарядам, к каждой трубе, кроме этой. Трех взрывов достаточно, чтобы аэроплан взлетел в... тьфу ты, он и так летит. То есть взорвался и упал в океан. А этот четвертый шар – он для нас, мы полетим на нем. Короче, Гастлер, когда прицепим все к сетке и сами устроимся, отрежем все веревки, кроме одной, зажжем шнуры, только после этого полоснем ножом по последней и все. Понаблюдаем издалека, как огненный корабль разлетится в щепки и упадет в океан. Вот, здесь надувная лодка, надувайте. А здесь в мешке – запасы пресной воды и мои сигары – пейте и курите, тьфу ты, что это я говорю... И вообще, это не в этом мешке – здесь горшок. Значит вода там, в том мешке. Тсс, что это?

Где-то внизу скрипнула дверь, В атмосферу просочились звуки ирландской музыки, какие-то веселые голоса, смех, и все – снова стихли. Это веселье было там, в небольшом кабачке, где устроили праздник простые члены команды и обслуживающий персонал Аэротаника. Туда, кстати, и забрели Том и Джулия. Как раз в тот момент, когда Босс и Гастлер услышали обрывки народной танцевальной музыки, молодые люди отплясывали Riverdance в одном ряду со старушками-стюардессами. Все танцующие бабульки выстроились в ряд. Они были одеты почти одинаково – в черные короткие юбочки. У всех были матовые черные чулочки, под которыми наливались кровью их бойко танцующие худые и толстые, короткие и длинные, прямые и кривые, опухшие от некоторой сердечной недостаточности и прочие ножки. Во время танца двигались только ноги. Временами из ряда танцующих на передний план одна за другой выходили старушки-солистки, чтобы протанцевать свой индивидуальный танец, дрыгая при этом ногами по-разному, иной раз даже выдавая достаточно сложные для своего возраста фигуры танца. Руки они при этом держали за спиной, как арестованные. Том и Джулия тоже попытались танцевать подобным образом – вне ряда. При этом толпа стоящих и сидящих вокруг членов команды Аэротаника громко аплодировала танцующим.

Боже, если бы генерал видел эти артрозные, обтянутые черным шелком лодыжки и коленки, подпрыгивающие под блузками груди – у одних худые, словно вывернутые карманы армейской гимнастерки, у других полные, в результате отложения жира, который заодно отложился не только в этих, но и во всех других местах, в том числе и там, где должна быть талия. Кто знает, как бы отреагировало сердце военного человека, глядя на подобную картину. Наверно, он полюбил бы этих старушек всех сразу. Возможно, он бросил бы свое инвалидное кресло и ринулся бы целовать эти манящие непростые коленки, вызывая бурю и восторг у танцующих и смотрящих. А может быть его сердце и не выдержало бы такого счастья и такого праздника любви. И кто знает, как бы все это отразилось на судьбе остальных героев – положительных (на негодяев уже вряд ли чем повлияешь).

Но генерал был в другом месте. Не смотря на позднее время, он сидел в остывшей уже воде, надев на тощее туловище свою любимую коротенькую, еле доходящую до пупка, мокрую тельняшку, и все играл и играл в морской бой, дуя на плавающие кораблики и подталкивая их один к другому. Его голые тощие ягодицы не замечали твердой поверхности железной, корытообразной ванны. Играя, он временами то открывал рот, то закусывал нижнюю губу, то непроизвольно дергал себя за различные (особенно мягкие, плавающие) части своего дряхлого тела. Эта привычка сохранилась с детства. Увлекаясь чем либо, генерал никогда, как и в детстве, не замечал, какие непроизвольные движения совершают его руки и мимические мышцы лица. Сейчас он делал также. Видимо вода его действительно успокоила.

Глава 22

К веревочной сетке, которой был оплетен воздушный шар, были уже привязаны лодка и два мешка. Гастлер уютно устроился, хотя было трудновато дышать из-за горячего дыма, выходящего тут же рядом из трубы. К счастью газ, который вылетал из трубы почти весь шел прямиком в отверстие шара, не распространяясь зря по воздуху – так идеально была устроена вся эта система. Но лететь пока было нельзя. Необходимо отпочковаться от Аэротаника, отрезав все пуповины – веревки, связывающие воздушный шар с трубой. В первую же очередь нужно было сделать то, что задумал коварный шеф, который тоже подползал к Гастлеру, дымя, как всегда, своей сигарой, дым которой тоже устремлялся в жерло воздушного шара. Устроившись на сетке и отдышавшись (не вынимая изо рта сигары), Босс стал давать последние указания Гастлеру:

– Так, Гастлер, отрезайте все веревки, оставьте только одну. Как только шнуры загорятся, отрежьте эту последнюю веревочку, и мы с вами в воздухе. Немного полетаем и посмотрим сверху, как это чудовище взлетит... тьфу ты, дьявол, взорвется к чертовой матери и упадет вниз, чтоб его рыбы съели.

– Да, шеф, все сделаем. Нет проблем.

Повеселевший Гастлер стал отчаянно резать многочисленные веревки вокруг себя, размахивая ножом, будто конкистадор, пробирающийся по дебрям Африки. Он себя таким и представлял, правда увлекся настолько, что вместе с веревками непроизвольно обрезал и один из бикфордовых шнуров, который тотчас шлепнулся вниз.

– Гастлер, идиот, что вы наделали? Это же шнур от бомбы, а не веревка.

– Простите, шеф, ради бога простите, не заметил. Темно тут как-то.

– Господи, с каким же кретином я связался. Теперь будет только два взрыва, вместо трех. Вы понимаете, что вы наделали? Берегитесь, Гастлер, если эта посудина не взорвется и не взлетит... тьфу ты, провались, она же и так летит... Ладно, зажигайте остальные... нет, лучше я сам.

Не рискуя и не доверяя больше Гастлеру, Босс дотянулся до второго шнура и зажег его конец раскуренным горящим концом своей сигары. Шнур тотчас загорелся, и пламя постепенно стало его укорачивать, двигаясь к динамиту, заложенному где-то там далеко под одной из труб. Шеф бросил горящий шнур вниз и, взглянув презрительно на съежившегося Гастлера, хотел было взяться за следующий. Но вдруг, откуда ни возьмись, появился еще один летающий, только меньшего размера, объект. Это была обычная утка, окрыленная удачей (вторая пара крыльев) – появившейся возможностью немного отдохнуть в воздухе, не опускаясь на землю и в то же время двигаясь. А еще здесь, на Аэротанике, нашлось изрядное количество разного сорта крошек от батонов, булочек и круассанов. Птица увлеклась бесплатной халявой, но постепенно некоторое томленье, тяжесть в мышцах и переполненный желудок, заставили ее проститься с этим раем и все-таки нормальным птичьим способом продолжить свой путь. Тем более маршруты Аэротаника и птицы не совсем совпадали. Взлетев в воздух, утка почувствовала появившийся лишний вес в своем организме и решила тут же облегчить свое состояние. Это сразу помогло. Тотчас она с легкой радостью поднялась выше Аэротаника и пропала в темноте.

Падение обработанной пищи обернулось очередной катастрофой для готовящихся в путь Босса и его помощника Гастлера. Капля черно-белой смеси со снайперской точностью попала прямо туда, куда двигался огонек бикфордова шнура. И он позорно потух, чуть пошипев перед своим летальным исходом, соприкоснувшись с жидкостью. Вниз уже спуститься было невозможно. Босс побледнел, открыл рот, но и на сей раз не выронив сигары (как-то научил ее удерживаться на нижней губе), завопил в полголоса, чтобы не услышали снизу:

– Эта тварь! Проклятье, эта вонючая скотина все мне испортила. Да лучше б она это сделала над моей головой. Боже, что же делать? Что же делать? Хватит ли одного взрыва?

Есть, конечно, маленькое подозрение, что если бы выше упомянутая тварь так бы и сделала – то есть совершила свой физиологический акт прямо над головой шефа, то крику и проклятий из его уст раздалось бы не меньше, даже если все огоньки благополучно добрались бы по бикфордовым шнурам до своих конечных станций.

– Не расстраивайтесь, шеф. Это так вредно для здоровья и вообще...

– Заткнитесь, Гастлер, со своим здоровьем, а то я вас отправлю вниз отгонять уток.

Тут шеф, глубоко вздохнув и по-католически перекрестившись, зажег последний шнур. Оглядев предварительно пространство вокруг и особенно над головой, он решился и бросил конец бикфордова шнура вниз. Огонек, описав напоследок фигуру в виде руки с торчащим средним пальцем, стал удаляться в сторону соседней (предпоследней, если считать спереди) трубы.

– Вот дьявол, поиздевался напоследок. Слава богу, пошел. Что вы рот разинули, Гастлер? Отрезайте эту последнюю веревку и поехали. Ну, живо. А то вместе с Аэротаником взлетим в... тьфу ты... ну в общем вы поняли.

Ох и дрожали же руки у бедного Гастлера, когда он выполнял эту последнюю грязную работу. Он казался сам себе бездарной кухаркой, которая режет тупым краем ножа шею живому трепыхающемуся петуху-мученику. Где-то действительно трижды прокричал удравший с кухни недорезанный петух. Веревка оборвалась. Шар мгновенно отрекся (не по своей вине) от Аэротаника и ушел в сторону и вверх. У висящих на сетке – и у того и у другого – замерло сердце. Саркастически улыбнуться напоследок и захохотать у них не было ни желания, ни сил.

Последний раз где-то внизу прозвучали нотки веселой музыки и все стихло. Для Гастлера и его шефа. Но веселье где-то еще продолжалось. Для остальных. Оно не закончилось и для наших героев – Джулии и Тома. Они кружились вместе и сердца их сокращались с одинаковой частотой. Они молчали и только думали об одном и том же. Танцуя, они прижимались друг к другу разгоряченными телами, превращаясь в единое целое. А иногда они отстранялись, но только лишь для того, чтобы встретиться глазами друг с другом. Наконец, очнулась от этого странного танца и повертела немного головой Джулия, осмотрев тех, кто веселился в кабачке вместе с ними.

– Том, а мне здесь нравится. Правда, мой генерал в этом месте не выдержал бы и минуты. Посмотри, эти стюардессы, все в его вкусе.

– Да, место замечательное и люди... Слушай, а может быть действительно привести его сюда, и это возможно как-нибудь повлияет на твою судьбу в дальнейшем. Может быть от этого все станут счастливыми, даже я. Твой муж найдет другую, а ты станешь свободной.

– Том, не будь наивным. Не так-то все легко и просто. Понимаешь, кроме любви есть еще...

Неожиданно прозвучавший взрыв где-то в стороне прервал Джулию, но она была довольна тем, что не нужно было объяснять синеглазому Тому некоторые неинтересные вещи, далеко стоящие от любовных интересов.

Итак, коварный замысел Босса все-таки осуществился (правда, на одну треть). Взрыв прозвучал, и Аэротаник сильно тряхнуло. На несколько секунд потухла висящая под потолком лампочка. Веселящиеся приостановили свое веселье, повращали удивленными глазами и пожали плечами, но через полминуты продолжили свои танцы. (Те, кто не веселился, а грустил, тоже наверно вытянули свои серые лица и на несколько секунд перестали грустить).

– Что это было, Том? Что-то случилось?

– Не пойму, странно как-то.

– Том, а может эта какая-нибудь катастрофа? Представляешь, как все может закончится – упадем в океан и не нужно больше думать о том, как жить дальше.

– Ну, зачем так. Наверно это салют в честь какого-нибудь праздника.

– Ничего себе салютик.

Глава 23

Первым проснувшимся пассажирам первого класса это раннее утро показалось как-будто бы таким же, как и предыдущее – вчерашнее. Аэротаник был в воздухе и плавно двигался по направлению к Британским островам, до которых по расчетам многих оставалось не так уж много сотен миль полета. На улице было еще прохладно, ведь солнце тоже только-только просыпалось. Зато в кабине пилотов было горячо. Курились папиросы одна за другой, окурки бросались куда попало. Карты, журналы и бумаги разного размера (АЗ, А4, А5) летали по комнате, будто бумажные аэропланчики. Кроме пилотов в каюте находился покрытый красными от возбуждения пятнами главный конструктор Аэротаника, а также полицейский и его сопровождающий каторжник, которому закрыли уши пробками от винных бутылок (красное французское вино разлива 1905 года было выпито накануне, неплохое, кстати), чтобы он не мог подслушать сути разговора. Сюда же был приглашен священник. Он стоял в позе святого с картины, висящей в соборе святого Петра в Ватикане, и держал в руках небольшую библию в черном переплете с золотистыми корешками страниц. Главный конструктор ходил из угла в угол по каюте и рвал на себе волосы (он был блондином):

– Господи, мое творение, аэроплан, которому нет аналогов в мире. Все пропало. Кто это сделал? Какая сволочь?

– Хорошо, что пожар быстро потушили, – попытался что-нибудь положительное внести в атмосферу первый пилот, – Может долетим, осталось-то тут...

Зная, что в словах пилота нет ни капли реальной надежды и поэтому не взглянув в его сторону, конструктор продолжал:

– Сколько конструкций повреждено, двух шаров нет, задняя часть Аэротаника держится на трех соплях. Все пропало, все. Без воздушных шаров это место отвалится в ближайшие несколько часов к чертовой матери.

– А остальная-то часть долетит? – поинтересовался командир-капитан и налил себе из графина холодненькой водички.

– Продержится, конечно, какое-то время, а потом – не знаю. Все зависит от веса оставшейся части аэроплана. Два воздушных шара – это явно недостаточно, даже если весь задний отсек оторвется и упадет в море. Ведь часть моторов перестала работать после взрыва. Единственное спасение, это перекрыть проход из помещений второго класса в первый и не пропускать пассажиров второго класса в первый. А пока задняя часть не оторвалась, необходимо прибавить газу в двух оставшихся шарах.

– Да, правильная мысль, – согласился первый пилот. – Это, понятно, вынужденная мера, нелегко на это решиться, но заднюю часть вместе с пассажирами нужно срочно отделить от нас. Уверен, что пассажиры второго класса правильно нас поймут и оценят наши меры спасения...

– Я согласен с вами, коллега, но ведь часть людей можно эвакуировать, – заметил второй пилот. – Там на крыше висят спасательные аэропланы, их же много.

– Господа, я вынужден признаться, что все эти спасательные аэропланы э-э-э... так сказать бутафорные. То есть одна фанера.

Все, за исключением каторжника с пробками в ушах, ахнули от этого своевременного признания главного конструктора Аэротаника.

– Увы, господа, они просто так висят. Для успокоения пассажиров. Никто же не верил в катастрофу. Ведь на небе нет айсбергов, только облака. Кстати, за время нашего полета даже облаков-то совсем не было. Вот так, господа. Но я должен вам сообщить и то, что один спасательный аэроплан, я бы сказал, вполне настоящий. И вот что еще. Будем надеяться, что план спасения Аэротаника, то есть его оставшейся передней части и уважаемых пассажиров первого класса, не будет предан огласке там, на земле (тут конструктор бросил короткий, но чуть тревожный взгляд на каторжника, но тот стоял рядом с сидящим полицейским, и в ушах его по-прежнему торчали пробки). Надеюсь, это тоже и в ваших, господа, интересах. Ведь идея Аэротаника не должна быть предана забвению даже в случае, если долетит только его часть и даже, если он совсем не достигнет берега. Поэтому, в первую очередь нужно эвакуировать создателей машины, чтобы в будущем, учитывая ошибки и недостатки, создать более совершенный и безопасный аэроплан.

– Позвольте, – по-поросячьи взвизгнул полицейский, – мне, между прочим, было приказано доставить в Дублин опасного преступника, и я обязан выполнить приказ. Я думаю, что я... то есть, что мы... то есть, что я и преступник должны покинуть Аэротаник первыми.

– Минуточку, – поднял вверх указательный палец правой руки первый пилот. – Мне кажется, важнее всего спасти черный ящик. Мы, пилоты, должны доставить его в целостности и сохранности на землю.

– Да, – посмотрев с благодарностью на товарища, подтвердил второй пилот. – Мы уже приказали его подкрасить сверху, а то вся крышка почему-то оказалась потертой и поцарапанной.

Наконец командир взял свое слово, но перед этим предварительно выпил еще немножко холодненькой водички, и его кадык с каждым глотком то опускался вниз, то поднимался вверх, пока не остановился на своем месте (совсем, как лифт):

– Конечно, всякое может случиться, черный ящик возьмет, да и сгорит или утонет. Или краска может сойти, и тогда никто не поймет, что это был какой-то там черный ящик, даже не заглянет в него. Я думаю, что обязан быть основным хранителем информации и, как это ни печально, не имею морального права оставаться на Аэрота...

– Господи! – это был голос священника, который закатил глаза, как бы глядя на небо, хотя он и был уже на небе. Поэтому можно было бы смотреть вполне даже прямо или, скажем, куда-нибудь в сторону. А так получалось, что он глядел еще выше – прямо в космос, может быть, например, в сторону Юпитера или еще дальше.

– Господи, кто же будет молиться за те невинные души, которые упадут в море? Их нужно отправить по всем правилам к господу богу. Они и после кончины нуждаются в молитвах. А кому, как не мне, поручил господь эту миссию. Я обязан выполнить ее до конца.

Короче, вот так, несмотря на хаос окружающих предметов, достаточно сдержанно началось это экстренное совещание выступлением участников. Ведь люди – существа сознательные и не будут летать, как бумага по каюте, а культурно поговорят. Хотя, может быть в данной ситуации и им придется изменить своим нравам. Зайдем сюда минут через десять, а пока посмотрим, разошлись ли по своим местам, согласно купленным билетам, Том и Джулия.

А вот и нет. Они все еще танцуют, хотя в кабачке не так уж много осталось посетителей, а кто был, либо задремал, либо устало попивал виски или пиво. Музыкантов не было, музыка раздавалась из труб граммофона.

– Боже, от всего этого кружится голова, будто я пьяна, хотя не выпила ни одной капли вина. Отчего это, Том?

– Да, действительно, мы так увлеклись, что забыли даже про вино и шампанское. Не знаю, но мне кажется, что в тебе начинает что-то просыпаться.

– Конечно, конечно, ведь за окном уже утро, и я начинаю просыпаться. И я, знаешь, счастлива, потому что видела такой прекрасный сон. А во сне можно делать все, что захочется и любить, что захочется и кого захочется.

– Да, да, это так, но что же дальше, ведь не может сон продолжаться...

Какой-то глухой треск и сотрясение снова прервали танец. Игла граммофона перескочила на куплет вперед. Джулии и Тому показалось, что Аэротаник на какую-то долю секунды дал крен, но как будто сразу же восстановил свое положение. Что-то все равно было уже не так. По-другому работали моторы, какие-то новые звуки и даже запахи появились в воздухе.

– Что это было, Том? Думаешь опять салют?

– Мне кажется, это просто продолжение сна.

А вот и нет. Это была явь и самая настоящая жестокая правда, о которой пока знали далеко не все. Так что вернемся в каюту, где проходило совещание. Ба, куда это делась штабная культура? Появилось нахальство, грубость и агрессивность, развязанный спор и обычная ругань. Кроме папирос, в руках участников совещания появились стаканы с крепкими напитками (на сей раз шотландскими и не очень старого разлива).

Первый пилот, поплевав на пол, прицепился к священнослужителю:

– Слушайте вы, папаша, мне ваша физиономия больше напоминает не церковь, а оклахомскую тюрьму. Я даже припоминаю, кажется... Документ покажите, дипломник, пожалуйста, об окончании богословного учебного заведения...

– Что? Господи, ты это слышал? Документ ему покажи. Во истину сказано: не ведает, что творит. Сейчас покажу, только штаны сниму. Слушай, а ты сам-то кто со своим черным ящиком? И эти придурки. Заберитесь в свой черный гроб, сядьте туда все трое и летите к чертовой матери на нем, больше пользы человечеству будет. И этого липового конструктора захватите с собой. Прости ты, господи, сквернословие мое вынужденное...

– Что? Я липовый, а он, значит, дубовый, ха-ха! Да я тебя сейчас осиновым колом проткну и не воскреснешь.

Вот так. Короче, стоит еще на некоторое время оставить эту компанию и вернуться сюда чуть позже. Чем же все это кончится? Дракой или перестрелкой?

Глава 24

В помещении второго класса пол уже давно перестал быть горизонтальным. Крен был таким, что предметы и вещи потихоньку сползли вниз к задней стенке. Некоторые пассажиры с восторгом, будто по ледяной горке, скатывались вниз, возвращались в исходную позицию и снова съезжали на своих попах. Кое-кто еще спал. Эти «кое-кто» были представлены всего лишь одним пассажиром, коего представлял ни кто иной, как наш приятель Джеймс Гордон. Он почивал, не раздевшись, не вынув из глазницы своего глазного протеза, и сильно храпел. Наконец и он очнулся от сна, но прежде чем открыть глаза, пошарил около себя, дотянувшись рукой до пола. Не найдя то что искал, он сильно удивился, окончательно проснулся и приподнял голову.

– Что за чертовщина, почему все в куче и где мое личное имущество?

Он сдвинул ноги к краю нар, опустил их вниз, грохнув о липкий пол своими плоскими и толстыми, как у негритянки, пятками, поднял и наклонил вперед свое туловище, и, наконец, оторвал зад от разогретых самим же собой нар, однако тут же потерял равновесие, упал и скатился к куче вещей.

– Что такое? Пошло, что ли, все-таки в ногу? А почему же тогда все-равно чертовски хочется выпить? Или я все еще больной?

И он вспомнил дымящегося и пахнущего хорошей сигарой, говорящего медведя-адвоката. Когда он скатился вниз, что-то заскрипело, и крен стал еще большим. Тут-то Джеймс понял, что одним виски всю эту чепуху не объяснишь. Озадачены были и другие пассажиры второго класса. Где-то рядом шел некий важный разговор.

Конечно во втором классе все было не так, как в первом. Не те люди, не те разговоры и не те проблемы. Склонные к левому движению и рабочей солидарности, большинство уже готовы были митинговать. Прежде чем понаблюдать за развитием революционной ситуации на Аэротанике, быстренько вернемся в первый класс и посмотрим, чем закончилось совещание.

Между прочим все присутствующие вели себя совершенно иначе, чем некоторое время назад. Нет разборок, споров, ругани и всего прочего. Правда у всех ссадины и синяки на разных частях тела, в том числе и под глазами. За что-то досталось даже каторж' нику, который совсем не понимал причины спора и драки – той, что мы прозевали, и которая так удивительным образом успокоила нервы всех присутствующих.

Действительно, за что же каторжника-то? Возможно их с полицейским, действительно, воспринимают как одно существо, ну хотя бы, например, как сиамских близнецов, что ли. Ведь если взять, к примеру, какого-нибудь человека, который решил, так, для разрядки, набить кому-нибудь, извините, морду. Простите, дать пощечину. И вот, представьте, стоит он и ждет, кто же это выйдет из-за угла, и кому же он сейчас намылит физиономию и тем самым получит некое удовлетворение и какие-то положительные изменения в своем организме, связанные с выходом излишней энергии.

И вот, допустим, через полчаса появляется существо, у которого одна пара ног, но полтора-два туловища и два лица. Тем более одна голова улыбается, а другая – так себе, ничего не выражает и даже отчего-то грустит (влюбилась, например). Наш субъект, который решил расслабиться, безусловно задумается на некоторое время. В какое же лицо из двух представших перед ним лучше ударить и тем самым разрядить энергию. Какая из двух физиономий начальник, а какая – так, мелкая сошка, подчиненный (или заместитель). Но время идет. Нужно что-то предпринимать, а вопрос остается вопросом. Вполне допустимо, что в такой ситуации можно и прозевать эту желаемую возможность разрядки энергии и не получить желаемых положительных эмоций. Остается один вариант: двинуть как по веселой, так и по грустной физиономии – так, на всякий случай. А там пусть они сами разбираются, правильно или не правильно с ними обошлись.

Очевидно, с полицейским и прикованным к нему каторжником так и поступили во время драки уважаемые участники проходящего совещания. С другой стороны не поздоровилось и тому, кто получил оплеуху от стража порядка. По понятным причинам этот джентльмен заработал по физиономии заодно и от каторжника, кулак которого дернулся вместе с цепью в том же направлении, что и кулак полицейского (по инерции).

А вот и заключительное слово проходящего собрания. Его взял капитан-командир терпящего бедствие летающего судна Аэротаник.

– Вот что, господа. Давайте с вами успокоимся и не будем больше э-э-э... спорить.

Он потрогал шишку на лбу и слизал кровь с кулака. Затем с его глазами стало происходить что-то непонятное. Но догадливый первый пилот налил в стакан холодненькой водички, которая подействовала на капитана самым благоприятным образом, и он продолжил:

– Значит нам самим необходимо прийти в себя и как следует успокоиться. Вот. Следующий этап – успокоить пассажиров. Паника на аэроплане страшнее любого взрыва. Привлечем к делу прежде всего музыкантов и разных там артистов. Устроим праздник с бесплатным вином. Ну, а сами под шумок... вы меня поняли. Зачем спорить, если на спасательном аэропланчике, как я только что выяснил, всем здесь присутствующим хватит места.

Кто-то справедливо заметил, воскликнув:

– И чего же это мы тогда, господа, получается, зря друг другу морды набили?

А во втором классе, как говориться, дураков тоже нет. Разве в таких ситуациях не найдется лидера? Да всегда они тут как тут. Здесь же получилась интересная вещь. Во втором классе оказался всюду и везде сующий нос корреспондент Нью-Йоркской газеты Х-Таймс мистер Спок – тот самый, который наградил Джеймса ящиком виски и который во время награждения провалился. У него в действительности было место в первом классе, но корреспонденты не сидят без дела, а лезут во все темные углы, чтобы выловить для своей газетенки хоть что-нибудь полезное. А тут получается, что ему выпадает возможность организовать массы для спасения как своей шкуры, так и заодно всех бедствующих. В то же время в его карман сам собой, звеня золотыми монетами и хрустя зелеными купюрами, сыпется сенсационный материал, ради которого стоило, конечно, порисковать своей головой. И ни одного конкурента рядом. В отношении лидерства был бы один другой претендент, но он на эту миссию не решился, так как очень уважал корреспондента – за полученный приз.

Итак, смелый и дотошный Спок шевелился, как мог. Все разнюхал, высмотрел и быстро вник в сложившуюся ситуацию. Понял всю серьезность положения тех, кто оказался взаперти здесь во втором классе, в том числе и свое собственное, в какой-то степени глупое и случайное положение, в котором оказался. Пассажиры-музыканты – самоучки и те, кто имел музыкальное образование, быстро снюхались и уже принялись играть похоронные марши. Под эту музыку Спок держал слово перед небольшой толпой пассажиров второго класса. Остальные потихоньку подходили.

– Господа! Это катастрофа. Мы с вами висим буквально на волоске, а они не пускают нас в салон первого класса, заперли как обезьян в клетке.

Из толпы раздался голос Джеймса:

– Как медведей!

– Простите, что вы сказали?

– Я сказал, заперли, как медведей в клетке.

– Ах, да, конечно... Благодарю вас, сэр за это ценное замечание. Итак, скоро вся эта часть судна оторвется и улетит вниз в океан. Я сам пассажир первого класса и здесь случайно, но я журналист и этого дела так не оставлю.

Джеймс, получив благодарность за медвежье замечание, снова вклинился:

– А я писатель и тоже этого дела так не оставлю. Опишу этот случай в своей книге, и про медведя тоже.

Кстати, о животных. По ковровой дорожке салона первого класса между рядами уютных вольтеровских кресел, где расположились пассажиры, покинувшие свои спальные места, вдруг пробежала крыса. Затем еще одна и еще несколько. За крысами появились зайчики, несколько штук (может быть семья) и забавно проскакали в том же направлении – в сторону движения Аэротаника. Пробежали две небольшие свиньи, а за ними уже послышался звон колокольчика и тяжелые неуклюжие шаги какого-то парнокопытного животного. В отличие от остальных пассажиров, одна пожилая дама все-таки обратила внимание на происходящее движение фауны, то есть необычную миграцию животных, и пару раз толкнула своего задремавшего мужа локтем.

– Джордж, кажется мы тонем – крысы бегут. Я где-то читала об этом. Это такая традиция, вместо того, чтобы объявлять о предстоящем крушении, они выпускают всех крыс в помещение, где находятся пассажиры, чтобы все испугались крыс и не боялись этого крушения.

– Успокойся, дорогая. Ведь мы не на корабле, тем более не в море. Мы же в воздухе, мы летим. Наверно, крысы боятся высоты и большой скорости, вот они и бегут. В конце концов, это может быть к дождю. Ты чертовски впечатлительна, мой ангел. Сегодня ты всю ночь не могла заснуть. Прими-ка срочно морфию и проспи остаток пути.

Глава 26

Как говорится, еще не вечер и даже не полдень, но на самой верхней палубе веселье началось уже через три часа после того переломного момента в истории Аэротаника, когда трижды прокукарекал беглый недорезанный петух. Гарсоны подливали господам – пассажирам первого класса – шампанское, а старушки-стюардессы разносили разноцветные лакомства миниатюрных размеров – и соленые и сладкие. Летали конфетти и серпантины, тоже яркие и пестрые. Оркестр играл самые легкомысленные вальсы, какие только недавно появились в морально-неустойчивом Париже, и эта музыка пьянила души тоже не хуже шампанского. Учитывая то, что бесплатно разрешалось пользоваться и тем и другим, можно было себе представить всю атмосферу веселья и полного безразличия к тому, что происходило вне пределов этого праздника.

Хотели было отдохнуть от музыки и танцев Том и Джулия, но где там. Теперь они забрели сюда. С бала на бал.

– Смотри-ка, Том. И здесь тоже праздник. Так, значит, мы можем продолжать танцевать. Интересно, в честь чего это?

– Да, уже с утра все навеселе. Кстати, надо бы спросить, почему был салют ночью. Простите, сэр, в честь чего это был ночью салют? – обратился Том к одинокому, не считая бокала с шампанским, господину.

– Какой такой салют? Не было никакого салюта. A-а, вы наверно имеете ввиду взрыв в задней части Аэротаника? Это да, это было.

– А чего же тогда все веселятся, ведь мы можем погибнуть? – резонно спросила Джулия, расширив от удивления свои и так огромные глаза.

– Ну что вы, нас заверили, что катастрофа невозможна. Все в порядке. Вот оркестр прислали. Пейте шампанское, дают бесплатно. Простите, – обратился господин к Тому, – вы позволите вашу даму пригласить на танец?

– О да, конечно, я не против. Потанцуй, Джулия, а я пойду посмотрю, что там случилось.

– Правда, Том?

– Да, пожалуйста.

Тотчас, поставив на стол пустой бокал, господин схватил Джулию и закружился с ней вихрем на специально отведенном для танцев пятачке, где танцевали и другие пары. Джулия непрерывно смеялась. Смех этот, правда, имел искусственное происхождение. Она готова была зевать, но этикет...

Пробравшись через какие-то временные заграждения, Том, наконец, узрел, что произошло и присвистнул, когда увидел следы взрыва и пожара и особенно то, что задняя часть Аэротаника свисала куда-то в пропасть и покачивалась, а двух задних воздушных шаров и вовсе не было. Было совершенно очевидно, что эпицентр взрыва находился в районе предпоследней – третьей по счету трубы, от которой ни осталось ничего, кроме обугленных обломков. Естественно, что не было видно и воздушного шара над этой трубой. Непонятно было только, куда исчез и четвертый шар, где вроде и взрыва-то никакого не было.

– Вот это да! Ведь там же мои вещи остались. Да, и Джеймс, наверно, дрыхнет. И пассажиры там, куда же им деться.

Быстренько вернувшись обратно, Том нашел Джулию, которая пока еще не имела возможности зевнуть, то есть была приглашена повторно на танец тем же самым господином и непрерывно смеялась.

– Джулия, ты пока танцуй, а я скоро вернусь, схожу к себе.

– Хорошо, Том, ты можешь не торопиться.

Во второй класс можно было пробраться теперь только коридорами, и Том ринулся спасать вещи, будить друга и разбираться со всем остальным хаосом. Оказывается веселье было не только на палубе. И в проходах, и коридорах можно было увидеть шатающихся веселых пассажиров и даже подвыпивший обслуживающий персонал. В одном проходе ему навстречу попалась троица. Это были две веселые от выпитого дармового шампанского старушки, увозившие куда-то на инвалидном кресле генерала – мужа Джулии.

В глазах военного стояли слезы восторга, улыбка обнажала желтоватые искусственные зубы, грозящие вылететь и, не дай бог, попасть под колесо инвалидного кресла или чей-то каблук. Генеральский мундир был мокрым от извержения пены, совсем недавно вырвавшейся из горлышка открытой бутылки. И это, возможно, напоминало извержение Везувия – теперь уже, правда, почти потухшего. Сухие, со старческими пигментными пятнами ручонки сжимали стеклянный пустой бокал и тот самый Везувий – початую зеленую бутыль с остатками фольги на горлышке (кратере) и жидкости (лавы) на донышке. Не смотря на давешнее извержение вулкана, генерал светился счастьем (в отличие от жителей Помпеи, в том числе и их военных – генералов). На всей троице висели серпантины, какие-то цветные украшения, кажется даже лепестки свежих роз. Откуда?

Перед тем местом, где в проходе на полу чистым и девственным деревом зияла поперечная трещина и были сломаны и разошлись прочие конструкции корпуса Аэротаника, последней оставалась стоять в нормальном вертикальном состоянии решетчатая железная дверь, все также отделяя помещения первого класса от второго. За воротами нормальная горизонтальная поверхность пола резко переходила в ненормальную – наклонную (впрочем потолок и стены тоже). По обе стороны железных ворот не было никакого забора. Хочешь – проходи. Но пассажирам достаточно было видеть запертую дверь с висящим замком, поэтому они не пытались нарушать границу, то есть просто обходить калитку. Вот какие воспитанные. Именно за этой дверью, если смотреть со стороны первого класса, или перед этой дверью, если находиться во втором (это как угодно), стояли бедные люди – пассажиры с дешевыми билетами в карманах.

Охранял дверь безучастный ко всему происходящему небольшого росточка старичок-божий одуванчик, лет 85 на вид, у которого на правом боку висела огромных размеров кобура – от бедра до колена, сшитая из такой жесткой и крепкой кожи, что, кажется, невозможно найти в современной живой фауне подходящего зверя. Такой кожей (шкурой) скорей всего обладали некоторые разновидности динозавров, или, возможно, мамонтов (если их побрить). Но так как этих животных давно уже нет в списках существ несколько обедневшей земной фауны начала 20-го столетия, то приходится предполагать, что выполнена эта самая кобура из кожи каких-то редчайших современных, записанных в Красную книгу, африканских животных, например, носорогов или слонов. На самом деле это была свиная кожа особой обработки.

Бедный люд, естественно, волновался, покрикивая и требуя от старичка (старик-то, правда, глухой, все равно не слышал) открыть дверь и выпустить пассажиров (а еще он и плоховидящий). Больше всех, понятно, шумел Джеймс:

– Эй, ты, старое дерьмо! Открой, или я разнесу твою дверь так, что от нее одни железные опилки останутся. И тогда ты первым отправишься по воздуху сначала к птичкам, а потом в воду к рыбкам, у которых острые зубки и которым кушать нечего. А потом этих рыбок поймают рыбаки и отдадут медведям на корм. Еще хуже будет, если я тебя, старая вонючка, в своей книге опишу. Читать не захочешь. (Старик-то и читать не умел – неграмотный был, а подписываться, правда, научился – закорючку ставить, что как раз и пригодилось, когда на работу на Аэротаник приходил устраиваться).

Тут, к счастью, подоспел корреспондент Спок, решивший предупредить анархическое развитие ситуации:

– Подождите, сэр, у меня есть другое предложение...

Он хотел было высказать свои соображения, но не успел, ибо вдруг появился Том с той стороны. Увидев Джеймса в толпе, он закричал:

– Эй, Джеймс, привет, старина! Что за заварушка у вас здесь?

– А, Том, дружище, земляк! Ты что это всю ночь бродил неизвестно где и с кем? На луну любовался или может на звезды, на Малую Медведицу, например? А может у твоей Медведицы и подружка для меня найдется – Большая, скажем, Медведица? А, Том?

– Ладно тебе, старик, на эту тему поговорим где-нибудь в ирландском пабе и без свидетелей, или давай как-нибудь сходим в зоопарк. Неплохая идея, правда? Расскажи лучше, что произошло?

– Да вот, эта старая свинья не пускает бедных, но гордых пассажиров в помещение первого класса.

– А зачем вы все сюда хотите?

– Слушай, ты, а сам-то ты что там делаешь? Забыл, что ли, какая у тебя цифра в билете написана?

– Ладно, признаюсь, пошутил я.

– Смотри, а то я тебя вмиг разлюблю. Тоже мне, шутник в белом фраке. Ладно, не боись, я юмор уважаю. Так ты что, не видишь, мы же все скоро бултыхнемся в океан. Все, кто по эту сторону. Рухнем к дьяволу и все.

– Тогда вы должны перейти сюда.

– Ну, наконец ты понял. Только как? Ведь это свиное рыло не хочет открыть ворота.

– Они думают, – добавил, встревая в разговор, корреспондент Спок, – что никто про это не узнает. Скажут, что пассажиры второго класса, бедняжки, не проснулись, когда от Аэротаника неожиданно отвалилась задница и рухнула вниз. Так вот: они глубоко ошибаются. Хотят спасти свою шкуру за счет нас.

– Простите, вы сказали «шкуру»? Том, помнишь ты говорил, что видел медведя на трубе?

– Да, но я не совсем уверен...

– Том, ты помнишь, я смеялся над твоими словами?

– Может быть, что-то припоминаю.

– Так вот, Том, я был не прав, что смеялся над тобой. Теперь я понял: этот взрыв каким-то образом связан с медведями.

Корреспондент опять встрял в разговор приятелей и обратился к Тому:

– Сэр, поскольку вы представляете второй класс, но находитесь там, на той стороне, то будьте так любезны, передайте командованию, что этот план у них не пройдет. Я устрою все так, что весь мир узнает правду. Так вот... Как мне послать телеграмму? Есть здесь почтальон?

– Есть, сэр – послышался из толпы чей-то гнусавый голосок. Тотчас толпа раздвинулась, все повернули головы назад, а там, позади, остался стоять на месте горбоносый, худой человек с черным велосипедом. Это был почтальон. У него и сумка толстая была через плечо, очевидно наполненная письмами и газетами с журналами. А с другого плеча черным гадом свисала и обвивала туловище запасная велосипедная шина.

– Вы можете, господин почтальон, организовать нам отправку телеграммы в Нью-Йорк, в нашу редакцию?

– Телеграмму? Это пожалуйста, нет проблем.

Почтальон достал из бокового отделения сумки двух голубей – сизокрылого и белого.

– Вам какую, срочную или простую?

Спок посмотрел сначала на одного голубя, потом перевел взгляд на другого и на несколько секунд задумался.

– Да, телеграмма – дело хорошее, но могут перехватить. Нужен факс. У вас есть факс?

– Нет проблем. То есть проблемы, конечно, есть, но и факс найдется. Сейчас приведу.

Через полторы-две минуты почтальон вывел откуда-то из-за толпы упирающегося и скользящего по наклонному скользкому полу огромного старого козла (устаревшая модель факса, но ничего, работает пока). За это время Спок, достав карманную чернильницу и особую ручку с золотым пером, как раз успел настрочить бумагу о загадочном взрыве на Аэротанике и о той ситуации, которая сложилась в результате этой катастрофы. Короче, получилась сенсационная статья – прямо из первых рук.

Почтальон, взяв бумагу у корреспондента, поднес ее к рогатой морде козла (факса). Животное сначала подозрительно обнюхало корреспонденцию, а затем лениво подхватило губами и потихоньку сжевало весь лист, выпуская при этом пар через мокрые и слегка вибрирующие ноздри. Толпа облегченно вздохнула.

Глава 27

В тот день с самого утра главный редактор газеты Х-Таймс мистер Кастнер испытывал уже привычный с некоторых пор дискомфорт в области желудка и вообще верхней части живота. Сидя в рабочем кресле, надев очки, синие нарукавники и положив ноги пятками (не голыми, конечно) на краешек стола, он просматривал материал будущих статей и попивал молоко из любимой своей стеклянной кружки. В том же помещении в углу, за небольшим ограждением, апатично стояла коза и лениво жевала траву, оставшуюся от брошенной утром охапки сена. Секретарша редактора, миссис Роштон, сидела возле козы на маленькой черной скамеечке, дергала равнодушную козу за соски розового вымя, похожего на надутую резиновую перчатку, сцеживала молоко в глиняную посудину и рассеянно слушала жалобы своего шефа.

Редактор после прочтения каждого листочка закатывал в небо глаза и тряс, будто искупавшийся мокрый пес, головой и всем телом, бросая каждое чье-то творение в корзину с мусором или в лучшем случае на дальний угол стола. И все глотал молоко из своей любимой кружки.

– Боже, и эту дрянь придется поместить на первую полосу. «Эту собаку боялась вся 12-я нижняя улица!». Ну и что? Что за сенсация? Да еще с фотопортретом этого отвратительного кобеля. На прошлой неделе он про ежика, который утащил на своей колючей спине упавшие с бельевой веревки панталоны мадам Швайцер. Позавчера ему не понравился бездомный кот, который перехватил на лету пойманную на колорадского жука добычу рыбака из Нью-Джерси – огромного шестидюймового карася. Он что, зоолог какой-нибудь? Шел бы работать в журнал «Любители природы». Но самое страшное, что придется напечатать эту ахинею, потому что нет больше подходящего материала. Нет сенсаций. Еще молочка, пожалуйста. Через несколько дней с такими передовицами мы банкроты.

Кстати, раз уж мы на некоторое время оказались в изнывающем от неожиданной, почти летней жары городе Нью-Йорке, и поскольку что-то проскользнуло о рыбалке, обратим внимание на то, что уже не первый день многие слонялись по деревянным дорожкам городских набережных, где в отличие от других районов Нью-Йорка гулял туда-сюда прохладный ветерок. А за городом некоторые даже пытались бродить по краю холодной воды океана, рискуя, впрочем, простудиться. Иные же, между прочим, сидели в лодках, катались или ловили рыбу. Выехав за город и наняв у рыбаков лодку, отправились на рыбалку и наши приятели Оптимист и Скептик. Оптимист, до этого трижды прочитавший заметку о рыбаке из Нью-Джерси, в отличие от главного редактора Х-Таймс, как раз считал этот материал действительно сенсацией (то есть не про кота, а про то, что огромного карася поймали на колорадского жука). Он срочно заказал в публичной библиотеке кой-какие публикации – одни о колорадских жуках, другие о рыбалке и увлекся идеей ловли рыбы на вредителя сельскохозяйственных угодий (пусть приносит и пользу).

Итак, оба они – и Оптимист, и Скептик – ранним утром того же дня, сидели в лодке и уже далеко отплыли от берега. Начиналась интересная рыбалка – своего рода необъявленное соревнование двух систем – прогрессивной (в лице Оптимиста) и консервативной (Скептик). Это была борьба новых и старых идей. У анти-революционной стороны были с собой лишь дождевые черви в консервной банке. В рыбацком мешке представителя прогресса копошились добрые две дюжины полосатых жуков и на всякий случай (для эксперимента) четыре небольших черных таракана. Скептик был одет в аккуратный брезентовый рыбацкий плащ с капюшоном, но на голове светился знакомый клетчатый кепи с пуговкой на макушке. Он греб только прямо и смотрел только прямо на удаляющийся песчаный берег. Оптимист сидел в своем потертом черном сюртуке в хвосте нанятого судна, потирал руки, загадочно улыбался и все время ерзал – уж очень ему не терпелось начать удить рыбу.

– Это ж какую огромную рыбину можно выловить на колорадского жука, вот увидите, я вас уверяю. Я же читал, это революция в деле ловле рыбы.

– Поймаете, поймаете, да только не рыбу.

– Простите, как не рыбу? А кого же?

– Жука.

– Какого такого жука?

– Колорадского.

– Как колорадского? Ведь он и так... Нет, не понимаю вашей шутки, вот ведь заметка, я взял с собой. Вы же должны понимать: жук, в отличие от червяка, он что – он лапками вот так вот перебирает, перебирает, перебирает. Мелкая рыба его, конечно, не решается хватить, а большая не удержится, нападет. Это ж надо, до чего умные люди додумались – революция, да и только.

– Вы бы лучше на бабочек ловили.

– На каких таких бабочек? Ведь лапками перебирает, перебирает...

– А они вам еще и крылышками помашут.

Неизвестно, сколько бы продолжался спор, но, наконец, в подходящем месте настало время и удочки закинуть. А во время рыбалки – какие разговоры? Рыбаки сидят и ждут своей удачи, наслаждаясь молчаливостью не только природы, но и неразговорчивостью рядом сидящих таких же любителей тишины и рыбалки – других рыбаков. И действительно, зарядив крючки своих удилищ – один извивающимся дождевым червем, другой – колорадским жуком – оба ловца удачи на некоторое время предались молчанию и созерцанию своих поплавков.

Вскоре, правда, у Скептика начался клев, и он почти с одинаковой частотой стал вынимать приличного размера крепеньких таких морских рыбешек – четырех-пятидюймовых. Глядя на соседа, Оптимист нисколько не расстроился, а только с легким оттенком презрения посматривал на улов Скептика, а иногда и многозначительно улыбался, поворачивая свою голову то на соседа, то на свой поплавок.

В какой-то момент ловли Скептик как бы про себя заметил:

– Говорил же, на червя ловить надо.

– Ну, знаете, я ведь не за этим кошачьим кормом пришел, я жду рыбу так рыбу. Что б одной-двух хватило на целую роту. А такую только на колорадского жука и можно словить. Ведь он же лапками-то вот как, вот как...

Для убедительности Оптимист пошевелил своими пальцами и даже решил вытащить жука из царства Нептуна, чтобы показать Скептику, как наживка перебирает лапками. От этой идеи он, правда, отчасти отказался, то есть передумал проводить демонстрацию своего метода Скептику, ибо возвращенный из мутной воды колорадский жук не только не перебирал лапками, но и оказался совсем дохлым (утонул). К счастью, Скептик смотрел только прямо и его больше интересовал собственный поплавок. Оптимист, не отрывая взгляда от Скептика, незаметно подменил мертвого утопленника живой наживкой и только тогда решил продемонстрировать преимущество своего метода.

– Вот, взгляните, ведь какая же большая рыба откажется от такого красавца? Ведь вот же лапками как перебирает, перебирает...

– И усами тоже, – заметил Скептик, увидев на крючке у приятеля сухого черного таракана, вместо мокрого красавца – колорадского жука.

С тараканом, однако, история повторялась все та же – поплавок стоял, будто крейсер у пристани мирное время. Тварь эта, правда была более живуча и не собиралась отдавать концы. Оптимист отметил у себя в записной книжечке этот любопытный факт. Кошелка соседа по-прежнему потихоньку заполнялась небольшими, но достойными рыбака-любителя представителями морской фауны доходя даже до размеров его пухлой ладошки.

Но вот, наконец, фортуна, кажется, повернулась лицом и к нашему экспериментатору. Шелковую леску потянуло, и широкая торжествующая улыбка расплылась по всему лицу Оптимиста, отвечая таким образом благодарностью самой фортуне и доказывая «некоторым» не признающим прогресса рыбакам преимущество революционного метода ловли рыбы. Скептик действительно чуть скосил глаза и приподнял брови, увидев пропадающий и снова появляющийся поплавок приятеля. Оптимист тут же сделал вид, что сам лично вовсе не удивлен, а так, мол, и должно быть – обычное дело, рыбка большая ходит вокруг, не сразу решается напасть. Большая рыба не такая дура, как эта кошачья мелочь. Она думает. Любуется. Лапками интересуется. Поэтому ее надо дождаться, сразу не поймаешь.

– Ведь это ж какая, боюсь, рыбина там заглатывает жука, то есть этого... Мне ведь одному, наверно, и не вытянуть, приготовьтесь помогать.

– Не бойтесь, не понадоблюсь.

– Да уж, посмотрим... Ладно, кажется все, попалась. Крепко сидит.

Оптимисту, действительно, пришлось вытягивать добычу, цепко держась обеими руками за удилище. Леска и правда, чуть не порвалась. Наконец появился и улов: на крючке рядом с тараканом, который, в отличие от колорадского жука, все еще не сделался утопленником и шевелил теперь не только лапками, но и длиннющими своими усами, висел растянутый двумя-тремя литрами воды некий предмет, выполненный из особо тонкой белой резины, напоминающий один из воздушных шаров Аэротаника, только с круглым отверстием не к воде, а вверх – к небу. Краем утолщенного отверстия-кольца эта «рыба» и была прикреплена к крючку удочки Оптимиста, потеснив малость обиженного таракана. Из двух-трех небольших дырочек струйками выливалась вода, журча, как самодельный фонтанчик во дворе загородного дома и выливаясь обратно в океан.

Одно из этих отверстий, между прочим, послужило появлению на свет очаровательной малышки – Сабины, отцом которой был матрос и контрабандист, член команды греческого судна, доставившего год назад в Нью-Йорк персидскую нефть, а заодно и запрятанный в трюмы дефицитный контрабандный товар пикантного назначения из белой резины. Матерью Сабины была молодая женщина из Лиссабона, нанятая капитаном того же судна в кухарки. Контрабандный товар был слегка подпорчен все теми же корабельными крысами, которым для интереса иногда приходит в голову надкусить тот или иной незнакомый предмет, особенно если он чем-то похож на известный пищевой продукт, например какое-либо макаронное изделие или деликатес из морепродуктов вроде нарезанного колечками кальмара и т. п. В Нью-Йорке кухарка сошла с судна по причине плохого самочувствия, а матрос, умеющий пользоваться современными методами предохранения из своего же контрабандного фонда, пропал навсегда вместе с ушедшим греческим судном (подпорченную контрабанду свою он все-таки продал).

Когда кухарка из Лиссабона поняла причины своего недомогания, было уже слишком поздно требовать от кого-либо ответственности или какой-либо компенсации. Но всякая новая жизнь, сколько бы хлопот она не приносила, есть великое счастье, великая радость и несравнимое ни с какими деньгами богатство.

Это прекрасная тема, но наше повествование не о детях, а о взрослых и их играх. Поэтому мы возвращаемся в редакцию, где все внимание редактора было направлено не на кипу непрочитанной дряни и даже не на кружку с недопитым молоком, а на то, что коза вдруг перестала жевать траву, подняла свою рогатую голову и принялась блеять. Затем, щекоча барабанные перепонки, раздался характерный для любого факса звук, похожий на кошачье мурлыканье, а из под хвоста козы стала медленно вылезать белая трубочка – свернутый лист бумаги. Надежда появилась в глазах редактора:

– Миссис Роштон, идет факс, сюда его, скорей. Тьфу-ты, какой запах.

Прочитав информацию Спока, редактор аж загорелся:

– Так, наконец-то, этого я ждал давно. Свяжитесь с типографией, пусть освободят всю первую страницу, сметут со всеми буквами, точками и запятыми всех там ежиков, кобелей, карасей и колорадских жуков. Чтобы тотчас выбросили всю эту дрянь.

Через несколько часов улицы Нью-Йорка пестрили десятками бойких мальчуганов с пачками Х-Таймс в грязных ручонках. Детские голоса кричали: «Взрыв на Аэротанике! Сенсационное сообщение о возможном крушении Аэротаника! Весь второй класс взаперти и скоро рухнет в море! Им не дают спастись!»

В этот момент возвращались с рыбалки нагруженный рыбой Скептик и несущий пустую, не считая мешочка с оставшимися тараканами и колорадскими жуками, кошелку Оптимист.

– Вы слышали? Мне показалось, что-то пишут об Аэротанике. Уже прибыл, да? Ведь это ж...

– Говорил же, не долетит... Точно, не долетит...

Вернемся на Аэротаник. Там в трюмах хвостовой части не прекращалась борьба под руководством лидера – корреспондента Спока и его активных помощников (Джеймс Гордон) за справедливость, равноправие пассажиров и право остаться в живых.

А где-то в другом месте шло веселье с танцами и бесплатным шампанским, которого было еще так много, что празднику не было видно конца.

А еще кое-где чемоданы уже вовсю заполнялись и даже стояли закрытыми на готове. Складывались личные вещи, ценные предметы и прочие необходимые товары членов команды, собирающейся покинуть летающее судно Аэротаник. В разгар этого мероприятия вернулся первый пилот, который решил проверить обстановку на судне, так как давно уже успел собраться и поставил свой саквояж у двери:

– Все, скрыть ничего не удастся. Во втором классе оказался этот проныра – корреспондент Х-Таймс и уже успел послать факс в Нью-Йорк. Теперь, если удерем, никто не поверит, что мы одни спаслись. Прямо в тюрьму сходу угодим...

Чей-то уже почти заполненный чемодан грохнулся о землю (то есть упал на пол, но земля – это нам как-то привычнее), и оттуда высыпались нужные и ненужные, драгоценные и бесполезные предметы, предназначенные, очевидно, также для спасения. Но это не был командир. Его-то руки как раз не дрогнули и крепко держали собственные вещи, предназначенные для вывоза, а также канистру с холодненькой водичкой и алюминиевую кружку. Он крякнул, твердо сказал одно слово «Так» и призадумался. Капитан-командир стоял не шевелясь, только сжимал большим и указательным пальцем правой руки свой выдающийся кадык, пытаясь сдвинуть вверх и вниз это малоподвижное образование шеи, что, возможно, помогало – симулировало процесс прохождения воды через глотку и таким образом компенсировало отчасти холодненькую водичку.

Все тоже молчали. Священник скрестил пальцы рук (левой и правой) и смотрел опять куда-то вверх, приблизительно в сторону созвездия Козерог, которого, правда, сквозь потолок не было видно (наверно, священник считал, что именно там где-то в данную минуту и находился господь бог, подыскивая очередное место для создания условий возникновения жизни на одной из планет этого созвездия).

Усы полицейского показывали 17.35. Прикованный цепью наручников будущий каторжник косился с ужасом на физиономию-циферблат своего «хозяина» и, имея в ушах все те же винные пробки, пытался понять, что случилось, но по-прежнему ничего не понимал. Вернее понимал лишь то, что вокруг происходят какие-то серьезные драматические события.

Наконец капитан произнес то, что сварилось в его непростой голове, заканчивающейся знаменитым кадыком:

– Вот вам горькая правда: нам придется выпустить всех оттуда из второго класса и разрешить им перейти сюда. Это во-первых. Во-вторых, мы сами никуда не летим, а останемся здесь, будем спасать Аэротаник, вернее то, что от него осталось, а заодно самих себя и всех пассажиров.

Восцарилось минутное молчание. Но вот вдруг в глазах представителя полиции появилась искорка надежды, а его усы стали показывать время 16.20:

– Но ведь если Аэротаник опустится на воду, нас может спасти какой-нибудь корабль.

Безусый конструктор вернул стрелки жандарма в прежние 17.35:

– На воде этот обрубок не продержится и трех минут. Аротаник напичкан металлом, а взрывом его сломало так, что вода сразу же заполнит все полости. Но есть надежда. (Усы одного из присутствующих снова развело в стороны). Если мы дотянем до земли – мы спасены. Для нас спасение только суша – твердая поверхность. Нужно лишь продержаться в воздухе некоторое время.

Глава 28

Шар, лишенный возможности подзаряжаться теплым сверхлегким газом и вообще оторванный от своих корней, был еще в полете, но уже летел так низко, что вот-вот должен был рухнуть в море. Размеры и форма его были уже далеко не те, что в лучшие времена, и теперь более всего эта летящая штуковина напоминала дефицитный контрабандный товар с греческого танкера – единственный улов Оптимиста.

И если бы эту картину увидел Скептик, он бы точно не удержался и сообразил бы, как невзначай можно было бы коротенько так уколоть приятеля. Назвал бы в присутствии Оптимиста этот вялый воздушный пузырь большой рыбой, пойманной на колорадского жука или каким-нибудь подобным образом намекнул бы ему о недавней рыбалке.

Приближение к океану было опасно для наших отважных гангстеров, прицепившихся к сетке. Шар мог бы накрыть собой авантюристов и они не смогли бы всплыть на поверхность.

– Все, Гастлер, отцепляйте лодку и прыгайте. Я – за вами. И вещи держите, как свою шкуру. Если потеряете мешок с горшком, то можете не всплывать. Остальное – бог с ним.

– Ой, шеф, никаких алмазов не надо, только бы выжить. Господи, помоги...

Гастлер плюхнулся в воду и сгинул. За ним рухнул в океан толстый шеф, но тут же удивительно быстро вынырнул и ловко так, даже без особых затруднений, забрался на резиновую лодку. Даже сигара его, побывавшая в воде, не успела потухнуть. Отдышавшись, Босс стал всматриваться в черноту океанских глубин, но ничего похожего на Гастлера не увидел.

– О, черт, мой алмаз. Где эта скотина? Проклятье.

Ужас произошедшего уже поднялся с пяток до колен и собирался в ближайшую минуту подняться еще выше и ударить в конце концов шефу в голову, но к счастью на поверхности воды вдруг показалась рука, держащая белую ночную вазу, потом появилась французская соломенная шляпка, а вслед за ней вынырнул сам владелец руки и соломенного головного убора (но не горшка – это была теперь собственность шефа) – лично Гастлер. Он отплевывался и все не мог отдышаться. К тому же ему было сложно удержаться на воде с помощью двух барахтающихся ног и одной руки.

– Все, шеф..., все на месте... Помогите... забраться... в лодку.

Шеф помог подчиненному освободить занятую руку от драгоценной ноши, а остальное Гастлеру пришлось проделать самому. Через несколько нелегких минут и он оказался тоже в лодке. Но шеф не дал ему отдышаться. Пока еще Гастлер был полезным человеком. Босс с нетерпением сунул снова горшок мокрому и дрожащему помощнику:

– Давайте же, скорее ищите алмаз, то есть глаз этот проклятый... с моим алмазом.

– К-к-к-как, шеф?

– Господи, да хоть пальцем ищите. Нет у меня ложки с собой. Ну?

То, что море сделало с содержимым горшка облегчило только физическую работу Гастлеру, изменив несколько консистенцию содержимого. Но разве это спасает от излишнего чувства брезгливости? Лицо Гастлера напряглось, губы стали тонкими, а нос перестал дышать. Правда, когда шарящие по дну горшка холеные пальчики нащупали желаемый полукруглый и гладкий предмет, лицо искателя просветлело, глаза расширились и он торжественно улыбнулся.

– Все, нашел. Вот сейчас помою, минуточку шеф.

Гастлер тотчас принял соответствующую цирковую позу, чтобы помыть протез и при этом не разлить содержимое белой ночной вазы и вообще не рухнуть снова в воду, а шеф затаил дыхание, и даже дым сигары на некоторое время перестал выходить из его ноздрей.

– Осторожно, не уроните в воду. Да не эту посудину, а глаз. Идиот, выбросите же этот дерьмовый горшок, что же вы его держите. Он вам нужен? Там что, еще один глаз?

Гастлер крепко сжал в руке долгожданную находку, чтобы не уронить в воду, и наконец догадался вылить содержимое горшка за борт, а затем отбросил бесполезную тару в сторону. Пустая посудина плюхнулась в воду дном и не утонула, оставаясь белеть на поверхности черного океана. В море полетела также крышка от горшка – она пошла ко дну сразу. Затем Гастлер тщательно прополоскал глазной протез и заодно помыл свои белые ручки.

– Смотрите, шеф, вот он наш..., то есть ваш Синий Алмаз. Итак наши с вами усилия не прошли даром и я надеюсь, что моя доля в этом...

– Подождите, Гастлер, что вы мне мелете про какую-то свою долю. Смотрите, ведь протез у Гордона был голубой, а этот глаз коричневый какой-то, то есть получается – карий что ли.

– Шеф, ну неужели не понятно, почему он стал коричневым?

– Ладно, тогда расколите его и дайте мне в руки поскорей мой камень, мой голубой камешек.

– Но как, шеф? Ведь у нас нет с собой никакого инструмента.

– Тьфу ты, дьявол, все предусмотрел, а это забыл. Тогда зубами, быстро.

– Господи, шеф, как же это можно... Живого человека заставлять... Ведь только-что прямо из...

– Плевать. Так что я сказал? Быстро, зубами его пополам, как орешек. Не умрете.

Гастлер был вынужден подчиниться своему шефу. Он закрыл глаза, набрал полные легкие воздуха, сделал трагическое лицо и... И вдруг в его сознании возник вид того, что совсем недавно укрывало предмет, находящийся в данный момент между зубами, от света и холода, а также защищало от ударов о твердые стенки эмалированного горшка. В ноздрях даже появился знакомый запах. Вдобавок Гастлеру показалось, что на вкус протез уже не соленый, как океан, а как будто какой-то другой. Представив, ко всему прочему, сидящего на маленьком горшке Джеймса с вылупленными глазами, Гастлер не смог и доли секунды удержать в своей ротовой полости сей гладкий предмет, и тот ловко проскользнул мимо зубов дальше – прямиком в желудочно-кишечное царство брезгливого бедолаги.

– Шеф...ик, шеф...ик, шеф...ик...

– Вы что, Гастлер, язык что-ли проглотили? Говорите.

– Не язык, шеф, не язык, а наш... глаз. То есть ваш... То есть не ваш собственный, а... Шеф, клянусь, случайно. Я не хотел...

– Что?! Опять?! Помогите! Господи, кто ж мне подсунул такого идиота в помощники? Это значит опять ждать, пока эта штуковина выйдет из чьей-то задницы? Я убью вас, Гастлер. Вы слышите? Но сначала вы прыгните в воду и достанете ваш любимый белый горшок с цветочком, который, слава богу, еще плавает вон там на поверхности... В смысле горшок, а не цветок, тьфу ты...

Глава 29

Толпа обездоленных и угнетенных, но не потерявших гордость (особенно Джеймс Гордон) пассажиров, обреченных на погибель, по-прежнему стояла по ту сторону железных решетчатых ворот – границы первого и второго класса, линии жизни и смерти. Том ушел и не вернулся. Что делать? Кто еще мог бы помочь? На Тома – пассажира во фраке, но с билетом второго класса была вся надежда. По всему было видно, что этот болтающийся хвост, на котором столпились ни за что приговоренные к смертной казни невинные люди, с минуты на минуту должен оторваться. Станут ли эти железные решетчатые ворота воротами жизни (если откроют) или смерти (если останутся закрытыми)?

Оркестр простоволосых самоучек-музыкантов все еще ублажал друзей по несчастью своими похоронными маршами, еще более грустными и трагическими. Толпа брошенных на произвол судьбы пассажиров слушала музыку молча. Митинга уже никакого не было. Как будто уже ничего не ждали и лишь наслаждались трагически звучащими мелодиями скорби и утраты. Музыканты даже плакали от своей игры. Так уж им нравилось стоять на грани жизни и смерти и от этого получать вдохновение. В той обычной и веселой жизни они никогда не могли бы так стройно и красиво владеть своими инструментами. Их аккордеоны, трубы, барабаны и гитары еще недавно были неоседланными лошадьми полудикого стада. И только теперь этих красавцев будто бы оседлали. Как же стройно и красиво всадники смотрелись на спинах ровно идущих этих коней, которые вдруг стали подчиняться любой прихоти своих всадников.

Собственно, причем здесь кони? Не совсем удачная аллегория. Проще сказать: раньше играли плохо, а теперь вдруг неожиданно овладели своими инструментами, как никогда даже не мечтали. Очевидно какие-то скрытые способности вдруг проявились, всплыли, а музыка зазвучала так, что стала неземной. Почти божественной. Ну да, конечно – здесь же небо. Еще немного, и в их руках окажутся лиры, и польется радостным звучанием совсем уж иная – райская музыка, сменив похоронные марши. Тут, правда, напрашивается мысль, почему это ангелы пользуются таким ограниченным набором музыкальных инструментов? У них что там, дефицит или указание свыше? Да, есть флейты, лиры, скрипки, наконец, трубы кой какие. А вот тот молодой музыкант с аккордеоном, ему что, переучиваться придется? Или этот с контрабасом...

Очарован был игрой оркестра и Джеймс. Он даже подумывал как-нибудь восстановить навыки своего фортепьянного искусства, вот только бы выжить. Если бы здесь во втором классе был инструмент – рояль или на худой конец фортепьяно, возможно и Джеймс вдруг заиграл бы свои гаммы (в этой ситуации – минорные) почти также стройно, как оркестранты. Хотя, по правде говоря, музыкальные способности Джеймса лучше не сравнивать с неоседланными лошадьми. Хватило бы и пони, например. Тоже ведь божья тварь. Ну, понятно, не лошадь-красавица – славный герой сказок и былей. Но ведь имеет право на свое место в жизни. И даже, говорят, пользу приносит. И если придумать сказку про то, как... Кстати, есть ли про пони вообще какие-нибудь приличные литературные произведения? Если нет, то вот что можно было бы сделать: взять что-нибудь готовенькое, сказочку какую-нибудь, и вставить нашу пони вместо другого персонажа. Вот, к примеру, как все меняется, если бы в своей сказке знаменитый датчанин выбрал в герои не гадкого утенка, а гадкого лошаденка – маленького пони. Представляете, появился он на свет – такой мелкий, некрасивый и несуразный, затесался, понимаешь ли, в стадо стройных лошадей. Все смеются, обзывают это недоразумение тем самым – гадким лошаденком. Но вот пони стал, наконец, взрослым... Только вот беда, все равно остался маленьким, некрасивым и несуразным. И опять все смеются. Значит, все-таки не лошадь. И сказка не поможет. Ну вот, пытались доказать обратное, но – увы. И если ты родился гадким, это еще не значит, что ты станешь лебедем. Увы, гарантий нет никаких. Так и у музыкантов. Не всем дано родиться гадкими утятами, подавляющее большинство все-таки проходит процесс превращения гадкого лошаденка в пони. На худой конец, из жеребенка получается простая лошадь, а из утенка – обычная утка.

Но в случае музыкантов нашего оркестра, как мы убедились, кажется все-таки произошел действительно неожиданный перелом, будто крылья стали пробиваться из под лопаток – превратились таки в лебедей (которые так похожи на ангелов). Им бы жить да жить, может быть прославились бы, вышли бы в люди. Но проклятый зад Аэротаника снова заскрипел и дал еще больший крен. Музыка оборвалась, все засуетились, заволновались и даже запаниковали. Надо было что-то делать, что-то предпринимать.

Оторвавшись от музыкальных размышлений, первым очнулся Джеймс. Дед с гигантской кобурой, которую ему пришлось повернуть для удобства в горизонтальное положение, сидел на корточках по ту сторону ворот и дремал (наверно музыка напомнила не только о вечном, но и о здоровом сне).

– Открой, старая свинья. Смотри, если я умру, то тебе не поздоровится. Буду к тебе приходить по ночам привидением и угать. А ну просыпайся. Такая музыка, а он спит.

Дед, проснувшись, засуетился, не сразу поняв где находится, а затем успокоился и охотно объяснил Джеймсу:

– Так я, сынок, с детства к музыке не приспособленный, не люблю я это дело. Да и медведь опять же на ухо наступил.

При слове «медведь» Джеймс вздрогнул и замер на несколько секунд, пока не очнулся:

– Вы слышали? Все слышали? Я же говорил – все как-то связано с медведями. Это медвежий заговор. Вот что это. А ну, дряхлый пень, открывай, или худо будет. Медведям продался, значит?

– Дау меня, милый, и ключа-то нет. Вот, только оружие.

Тут дед даже открыл свою огромную толстокожую кобуру и достал оттуда маленькую деревянную рогатку (яблочное дерево).

– А ты сходи в свою берлогу и поищи там...

Однако от деда все как-то сразу отступили и даже позабыли, так как в этот момент в конце коридора показался Том с какой-то испуганной бабулей-стюардессой. Спаситель тянул ее за рукав, а она все задыхалась и охала. В руках, правда, у нее был ключ. Том уже издали громко сообщил:

– Все в порядке, командир разрешил открыть ворота.

Все закричали «Ура!», а Джеймс по-отечески похлопал подошедшего Тома, просунув руку через решетку ворот:

– Спасибо брат. Спасибо тебе и от будущих читателей. На этом месте моей книги «Жизнь одноглазого пианиста»..., то есть, «поэта» они вздохнут с облегчением.

В это время стюардесса возилась с замком и все не могла открыть ворота. Дважды ключ падал и оказывался на стороне второго класса. Бабуля обходила ворота сбоку и подбирала ключ с пола во втором классе, возвращалась обратно в первый и снова пыталась открыть замок. Наконец решетчатые дверцы были распахнуты и толпа с радостью ринулась прочь с опасного места. От смерти бежали и прокаженные, и слепые, и цыгане, потерявшие медведя, и оркестр, и почтальон с велосипедом, и все остальные, среди которых, конечно, был и Джеймс Гордон. Но он, правда, не бежал, он гордо, пропустив всех, прошагал через открытую границу последним. Тотчас, когда его пятка успела перескочить из опасной зоны в менее опасную, висящий хвост Аэротаника со страшным скрипом и грохотом вдруг отвалился, как хвост напуганной ящерицы, и все – пропал. Аэротанику стало легче. Надолго ли?

Через некоторое время где-то далеко послышался всплеск воды от рухнувшего в воду обломка. Подошла с веником хмурая уборщица в синем халате и стала подметать коридор, ворча себе под нос:

– Ходят, да мусорят, ходят, да мусорят. Сидели бы на месте, чай пили.

Подметенный мусор старушка смела к краю пропасти, туда, где только что еще находилось то, что называлось вторым классом Аэротаника, и, воровато оглянувшись, одним движением веника сбросила все вниз – в появившееся пустое пространство. Затем вместе со старичком-сторожем они осторожно закрыли и заперли на замок ворота, которые, к счастью, открывались внутрь, и повесили табличку: «Посторонним вход воспрещен».

Глава 30

Вторая половина дня и ничего нового – праздник все еще продолжался. Во дают! Как будто бы и шампанскому еще не было видно конца. Затянувшийся завтрак сначала постепенно перешел в полдник, а затем таким же образом в обед. Официанты приносили новые закуски и опять шампанское. Оркестр играл веселую музыку. Все танцевали. Никто не собирался уставать и расходиться по каютам. Замечательны были туалеты дам и их кавалеров. Сверкали на солнце шелк и драгоценности. Смех и улыбки, блеск возбужденных глаз – все было.

Казалось, что может в эту минуту нарушить веселье уважаемых граждан – пассажиров первого класса летающего судна Аэротаник? Но нет, случился настолько неожиданный эксцесс, что такого не видел свет наверно с тех пор, как появился на свет, то есть когда возникло первое подобие аристократии в полудикой Америке.

Бедные, не слишком красивые и плохо одетые люди – целая толпа – влились неожиданно в ряды веселящихся пассажиров с дорогими билетами.

Всех богатых, конечно, нельзя подозревать в дискриминации, но среди празднующих все-таки раздавались крики возмущения: «Кто позволил им сюда войти? Где капитан, это безобразие! Господа, бунт на аэроплане! У нас праздник, а у них даже нет смокингов!».

Некоторым дамам стало совсем плохо, кое-кто, представьте, упал в обморок от запахов и внешнего вида непрошеных гостей. Более выносливые мужчины пытались удержать падающих дам. Если сильных кавалеров рядом не оказывалось, то чувствительным женщинам падать приходилось очень осторожно, постепенно. Официанты стали разносить нашатырный спирт, холодные компрессы и вееры, чтобы хрупкие и чувствительные натуры пришли в себя.

А Том сразу же принялся за поиски Джулии, которой пока не видел в этой пестрой толпе. Наконец, он услышал знакомый смех – она стояла у стены и болтала с подвыпившим пассажиром. Извинившись перед обиженным ухажером, Том тотчас увел ее в сторону и в полголоса сообщил:

– Катастрофа. Джулия, мы в опасности. Аэроплан может не долететь до земли, и мы того гляди угодим в море.

Выслушав подробности, она слегка побледнела и вдруг спохватилась:

– Боже мой, Том. Генерал, наверно, один, и никто не принес ему завтрак. Я должна его найти, вдруг он покинул без меня каюту.

– Ты знаешь, он не один и по-моему не очень страдает. Я видел его в сопровождении двух красоток – они в его вкусе.

– Боже, как, опять? Это переходит все границы. Я пойду его искать.

– Подожди, я тебя не оставлю, буду все время рядом.

– Спасибо..., милый.

В тот момент, когда Джулия и Том отправились на поиски пропавшего генерала, появились двое – один с рупором в руках, второй с винными пробками в ушах. Двое эти были прикованы друг к другу наручниками, и это были, конечно, наши знакомые – полицейский и каторжник. Главное звено этой цепочки подняло руку, чтобы успокоить толпу возмущенных людей. Поскольку свободная рука его держала мятый цинковый рупор (из такого же металла делают ведра, стиральные доски и даже более крупные предметы), пришлось поднять ту руку, к которой была подвешена цепь наручников. Соответственно цепь потянула вверх за собой и руку заключенного каторжника.

Это слегка напоминало бы провозглашение победителя судьей боксерского мачта, если бы с другой стороны полицейский, опустив руку вниз, держал бы вместо рупора за руку какого-нибудь пассажира или члена команды (как будто проигравшего). Опять же боксерские перчатки – их тоже не было. Так что не совсем удачное сравнение. Хотя нет – свежие синяки на физиономии заключенного очень даже были похожи на следы боксерского поединка. А вот судья с фингалом... Впрочем, это тоже бывает. Итак, две руки были подняты вверх и это, видимо, лучше, чем одна, ибо возмущенные пассажиры как-то быстро повиновались и несколько приутихли.

– Господа! Совершенно нет причин для паники. Командир попросил навести порядок и просит свои извинения за накладку. Этим господам из второго класса придется присоединиться к вам, уважаемые пассажиры. Безусловно – на время. Но как только неисправность будет устранена, они возвратятся...

– Что ты мелешь, легавый, – это послышался голос Джеймса, бунтарский дух которого еще не выветрился, как впрочем и концентрация остатков последней бутылки виски, полетевшей таки за борт. – Куда это мы должны возвратиться? Кто будет исправлять и что, когда половина Аэротаника уже отвалилась и плавает в море? Мы на обрубке летим. Все слышали?

Джеймс хотел было как-то сравнить Аэротаник без задней оторвавшейся части с медведем, у которого нет сзади хвоста, да не смог сразу сформулировать подобного сравнения, вспомнив, что у медведя хвоста и не было никогда в помине. Поэтому, открыв еще раз рот, он тут же его и закрыл. Только сердито лязгнул гнилыми зубами. А возмущенный полицейский побагровел, и его усы задрожали, так что непонятно было, какое время они показывают:

– Что?! Как вы смеете... Да я вас привлеку... Какое безобразие. Э-э-э... Гм... Да (уже без гнева и обращаясь ко всем остальным, кроме Джеймса), действительно был как бы взрыв, и полаэроплана уже как бы нету. Но, господа, ведь другая-то половина как бы на месте. Согласен, сейчас тут как бы несколько тесновато. Но в порядке компенсации за некоторые неудобства всем пассажирам команда обещает новый полет со скидкой 18 % и кроме всего прочего....

– Стойте! – это раздался голос капитана (командира) Аэротаника. Его, полулежащего на носилках, внесли помощники. После очередного приступа в нем обострилось чувство стыда за проявленное малодушие и возникло желание как-то искупить свою вину.

– Я буду говорить правду, только правду и прошу вашей помощи. Взрыв серьезно повредил судно. Причина взрыва неизвестна. Мы пока в воздухе и летим, но горючее кончается, и Аэротаник в любую минуту может упасть в океан. Только что приборы зафиксировали начало снижения судна. У нас есть один шанс – облегчить тяжесть аэроплана, сбросить все, что можно за борт в океан, тогда может быть нам повезет, и мы продержимся до Британских Островов. Я сам воды не боюсь, но подозреваю, что Аэротаник пойдет мгновенно ко дну, если мы не примем мер.

К счастью, паники при выступлении капитана не возникло, и дамы, которые побывали в обморочном состоянии, почему-то в него снова не впали. Может быть таким чудодейственным влияние трезвого и командного тона уважаемого капитана Аэротаника? Или же возможная катастрофа не такое уж для женщин серьезное потрясение, по сравнению с тем, что пришлось им только что пережить от запахов и прочего.

Один из пассажиров тут же заметил:

– А эти аэропланы-шлюпки? Отправьте нас на них отсюда.

– Я обещал говорить правду. И я скажу ее: все они, кроме одного, бутафорные. Просто фанера снаружи и пустота внутри.

Толпа загудела, завозмущалась. Некоторые потребовали вернуть деньги или хотя бы увеличить скидку за новый полет до 20 %, вместо предложенных 18. Кто-то разумно предложил отправить на единственном спасательном аэроплане-шлюпке женщин и детей.

Но самое гениальное решение должно было все равно прозвучать из уст капитана. Только нужно чуть подождать – он как раз двигал своим кадыком, принимая из алюминиевого чайника холодный Н₂О. Наконец, он предложил то, до чего не смогли додуматься самые умные головы, какие только можно было найти на Аэротанике в данный момент:

– Нет! Мы не отправим детей и женщин. Мы посадим на летающую спасательную шлюпку всех самых толстых и тяжелых пассажиров и освободим от них Аэротаник. Я сам отберу, кого.

Действительно гениально, не правда ли?

Глава 31

Как только от лодки отъехал темноволосый парень на желтом скоттере с яркой надписью «Пицца-экспресс», Босс раскрыл коробку с ароматной пиццей (лук, помидоры, креветки, ветчина, оливки, сыр) и развернул пакет с огромным, величиной с половину глобуса (от экватора до северного полюса) гамбургером. Проголодавшись, шеф с большим аппетитом набросился на пищу. Сигару ему приходилось держать в углу рта и преимущественно губами, чтобы случайно не откусить вместе с едой ее кончик.

Какого же было смотреть на эту трапезу бедному Гастлеру, который уже битый час с выпученными глазами и соответствующей гримасой сидел на горшке и тужился, будто поднимал на Эверест тяжелый комод. Прибавьте к этому нетвердое дно резиновой лодки и некоторое волнение поверхности океана, вызывающее к тому же легкую тошноту, что собственно означает движение содержимого желудка в обратную сторону.

Но в каждой сложной жизненной ситуации нужно всегда искать что-то позитивное или хотя бы благодарить Господа Бога за то, что могло бы быть хуже – в данном случае, например, представьте, если бы был шторм. Ведь даже при такой стихии Босс заставил бы Гастлера высидеть на горшке и снести драгоценное яичко. К счастью для Гастлера – пока не штормило.

– Шеф, ничего не могу с собой поделать. Ведь не ел со вчерашнего дня ни крошки.

– Ладно, вот возьмите кусок. От себя отрываю. Не дают спокойно поесть.

Он швырнул кусочек пиццы Гастлеру, и тот именно так и принялся есть ее, будто ничего не ел со вчерашнего дня. Но вдруг он резко перестал жевать, глаза еще больше расширились, лицо сначала покраснело, а потом даже посинело (по мере расширения глаз). С коротким стоном и ударом чего-то неметаллического, но твердого, о дно эмалированного металлического горшка лицо разбойника (гангстера) резко прояснилось, а глаза и губы улыбнулись:

– Есть, шеф! Кажется вышло.

– Так, быстро доставайте.

Процедура мыться глазного протеза в точности повторилась, как и в прошлый раз, включая и позу Гастлера, напоминающую присевшего на проволоке канатоходца – с одной стороны предмет мытья, с другой – ненужный горшок в вытянутой в противоположном направлении руке. На сей раз Босс посоветовал пока не выбрасывать посудину, держать ее где-нибудь наготове. Затем он достал из внутреннего кармана тонкие резиновые перчатки, натянул на свои руки и только тогда торжественно принял от Гастлера чистенький глазной протез.

Подержав и полюбовавшись вернувшимся, словно блудный сын, желанным предметом (карего цвета), ради чего чуть не отправились в бездну вместе с отколовшимся куском Аэротаника десятки невинных пассажиров второго класса, а глубокоуважаемые обладатели билетов с надписью «Первый класс» пережили страшнейшее в истории благородного света потрясение, шеф протянул его притихшему Гастлеру:

– Так, теперь раскалывайте его зубами, только на сей раз максимум осторожности.

Гастлер не на шутку перепугался и принялся умолять Босса:

– Шеф, только не это. Опять то же самое может случиться... Теперь уж вы сами, а то ко мне потом будут претензии.

– Ладно, ладно... Впрочем можно и потерпеть. Вот подберет нас какое-нибудь судно, там и сделаем это дело. Не будем уж спешить, мало ли что.

Оказывается у шефа во внутреннем кармане уже давно хранилась дорогая вещица – можно сказать, карманный сейф. Эта шкатулка была изготовленная по особому заказу будущего владельца Голубого Алмаза специально для хранения небесного камня. Там имелся даже миниатюрный замочек с особым секретом, который знал только Босс. Правда эту коробочку можно было открыть и игнорируя все эти дорогие приспособления, например, обычным консервным ножом, но все-таки с замком, согласитесь, как-то спокойней.

И вот, наконец, в утробу этого ювелирного изделия был торжественно вложен глазной протез карего цвета, некогда служивший неудачным напарником здоровому, синего цвета, глазу Тома Перфлита. Этот же глазной протез-бедняга однажды волей судьбы переночевал в стакане с виски и затем вместе с содержимым его перекочевал в желудок будущего писателя-ирландца Джеймса Гордона, позже – в белый ночной горшок, вместе с которым улетел с Аэротаника, затем побывал под водой, потом – судьба занесла его в нутро гангстера Гастлера, снова в горшок и наконец-таки – в долгожданные руки Босса, в его маленькую металлическую коробочку прекрасной ювелирной работы из тонкого серебристо-голубого металла.

А тот протез, который действительно был с заветным камнем, все еще поблескивал голубой звездочкой где-то там на летящих обломках Аэротаника, делая глаза Тома еще более синими и еще более влюбленными.

Шеф, надежно заперев свой маленький сейф, сунул его во внутренний карман синей суконной куртки – поближе к сердцу, которое сразу застучало так сильно и сладко, словно хотело отблагодарить Босса за оказанное доверие.

Кстати, о цвете одежды Босса. Он последнее время старался одеваться в одежды преимущественно синих оттенков. И если бы на нашей планете существовали медведи с синей шкурой, то Босс непременно предстал бы перед требовавшим адвоката Джеймсом именно синим медведем. А еще лучше – голубым, как алмаз. Может такие медведи и водились когда-нибудь, например, во времена толстошкурых, как старомодная кобура, динозавров? Но судьба распорядилась на счет цветов – медвежьей шкуры и протеза – по-своему и видимо не случайно.

А кораблей на горизонте как не было, так и не нет. Будто вымерли все.

– Шеф, мы уже столько времени плаваем, как это...

Гастлер посмотрел на то, что плавало все-время рядом с лодкой и встрепенулся:

– Господи, да оно же здесь все время рядом болтается. Чем бы его? Шеф, лучше бы плыть, а не стоять на месте. А у нас даже весла нет. Ни одного корабля, так и погибнем с вашим алмазом.

– Заткнитесь, Гастлер. Ишь расхрабрился. Не все потеряно. Берите горшок и гребите им, коль на месте не сидится.

Дело сдвинулось, когда Гастлер стал грести горшком то слева, то справа от лодки, и через полчаса ничто, плавающее на поверхности, не напоминало уже о встрече гангстера с таким ярким типом, как Джеймс Гордон, ну и о всяких других неприятностях. Но Гастлер на самом деле, конечно, пережитого все равно никогда не забудет.

Глава 32

Веселый генерал снова стал грустным генералом. Его нашли и вырвали из омута страстей, безумного веселья и праздника любви. А может быть и к лучшему? Выдержало бы утомленное сердце такой бурный поток эмоций, захвативший его, словно сухую ветвь, в водоворот, несущийся к краю водопада?

Озабоченная произошедшим, Джулия молча везла на инвалидной коляске своего мужа, а Том шагал рядом и не знал, радоваться ли ему неверности генерала или относиться к этому, как и Джулия – охать и ахать. Но вот они снова случайно попали на палубу, где совсем недавно был веселый праздник.

– Господи, что они делают? – удивилась Джулия.

Раскрыл рот и Том. Заинтересовался даже только что получивший рану от обиды генерал.

А происходило вот что. Пассажиры и члены команды приносили разную мебель, посуду, вещи, прочие предметы и сбрасывали все это с борта Аэротаника. Все были активны и солидарны (жить то хочется). Особенно старался Джеймс. Энергия, которую он тратил на эту работу, притупила жажду и потребности его организма в дополнительных дозах виски, а также на некоторое время ослабили тягу к бунту.

Активная руководящая работа помогала также и капитану компенсировать потребности его мозга в холодненькой водичке. Его носили на носилках взад и вперед, а он давал указания и отдавал приказы.

Том, увидев увлеченного и потного от работы Джеймса, окликнул его:

– Джеймс, старина, что здесь происходит? С ума все, что ли, посходили?

– А, Том! Присоединяйся. Нужно маленько облегчить вес Аэротаника, иначе всем нам – крышка, не долетим до берега и брякнемся в воду.

На секунду скосив глаза на Джулию и генерала, Джеймс перешел на шепот:

– Слушай, старина, а у тебя губа не дура. Только что ты будешь с ее мужем делать? Может потихоньку сбросим вниз?

– Брось шутить, Джеймс, какие сейчас могут быть шутки.

Он хотел бы кому-нибудь рассказать о своих чувствах к Джулии и о всех проблемах, которые складывались вокруг них с Джулией. Но поймет ли Джеймс? И вообще, чем-то серьезным запахло, раз приходится все вещи сбрасывать за борт. Какая теперь разница, если все вдруг оборвется, словно нить и не придется думать и гадать, печалиться и ревновать. И любовь пройдет сама собой, ляжет на дно океана. Уже не так плохо и то, что последние часы можно провести рядом с любимым человеком. Можно даже держать Джулию за руку в ту самую последнюю секунду. А другой рукой она, конечно, будет сжимать руку своего генерала, если он не будет сопротивляться. Боже, какая чушь получается. И Том представил три скелета, лежащих на дне океана. У генерала наверняка останутся над обглоданными рыбой ключицами погоны. (Рыбам погоны не нравятся – во всяком случае не так, как дождевые черви и даже колорадские жуки). Скелеты будут держаться за руки. Какое счастье...

Все это, конечно, пронеслось в голове Тома, будто случайный, возникнувший неизвестно откуда порыв ветра – расшевелил листву дерева и пропал. Но грусть – она осталась.

Джеймс хотел что-то еще съязвить насчет воздушного романа Тома, как вдруг прямо к нему поднесли на носилках капитана Аэротаника собственной персоной.

– Эй вы... Вам, как полному человеку, нужно покинуть судно на спасательной шлюпке-аэроплане.

Джеймс стал крутить головой и искать, к кому же обратился капитан.

– Я вам говорю.

– То есть как мне? А я не желаю... К тому же я не такой уж толстый. Правда Том?

– Ну, не очень, по-моему...

Командира видимо интересовали не проблемы внешнего вида Джеймса, а решение более серьезных задач.

– Вы что, хотите, чтобы мы из-за вас погибли?

– Моя сила здесь нужна. Вот мускулы, смотрите. Потрогайте. Дайте любое задание, я готов служить...

– Мы в медвежьих услугах не нуждаемся. Полетите и все.

Услышав что-то про медведей, Джеймс сначала вздрогнул, а затем как-то весь сразу сник, обмяк и даже струхнул, не смотря на свои мускулы.

– Том, как ты думаешь, придется что ли согласиться?

– Да, конечно, лети, раз капитан так решил.

– Что-ж, увидимся в Квинстауне, – не совсем уверенно сказал Джеймс. – Я буду ждать... Там на берегу... А потом вместе в Дублин... Нет, все-таки может лучше женщин и детей? Или вот что: давайте соберем всех медведей и...

– Все, вопрос решен. Идите, шлюпка-аэроплан вас ждет.

Та единственная шлюпка-аэропланчик, на которой хотели дать деру главные люди Аэротаника (да не решились), уже находилась в подвешенном состоянии на уровне борта судна, так, что один бок ее был вне пределов аэроплана. В шлюпке сидели дюжины две толстых джентльменов. Они не просто сидели, они постоянно что-то ели и пили. Каждая клеточка требовала своей порции, углеводов, жиров, белков, а заодно и желтков. Каждая клетка рождала новую клеточку, и эти новые клетки, словно желторотые птенцы, требовали своей доли. А потом тоже рожали (правильней сказать – делились).

Впереди за штурвалом сидел тощий, как хлыст, летчик. На нем был черный кожаный костюм, сапоги из хорошей кожи, перчатки, кожаный шлем с длинными, как у таксы, ушами и обязательные защитные очки – то есть экипировка, достойная настоящего воздухоплавателя. Все, правда, немного выглядело великоватым – уж больно худеньким был сидящий за штурвалом, особенно на фоне пассажиров.

Том на некоторое время покинул Джулию с генералом, чтобы проститься с Джеймсом. Были и другие провожающие, просто любопытные, а еще – не те и не другие. Ну кто, например, священник? Кого он там провожает – просто делает вид, что шепчет молитву и стоит-смотрит.

– Господи, за что ты меня покинул? Этих жирных свиней спасаешь, а сына своего... то есть, я хотел сказать, не совсем сына, но все-таки...

– Что вы волнуетесь, святой отец? – перебил молитву стоящий неподалеку полицейский. – Вы же воскреснете через три дня. Это нам – простым смертным и грешным – рыб собой кормить.

– Слушай, легавый, оставь меня в покое. Иди со своим придатком бросать мебель вниз и не мешай молиться.

– Ладно, попробуй только выжить. Прикую ко второй руке и будешь со мной болтаться, пока я сам лично не возвращу тебя в родную Оклахомскую тюрьму, откуда ты сбежал. Будешь там прикидываться, что святой.

– Напугал бабу толстым... Тьфу ты, черт возьми, прости господи. Вырвется же такое.

– Прощай, Том, – раздался голос Джеймса, сидящего в шлюпке.

– Прощай, Джеймс, – ответил ему из толпы Том.

Чуть дрогнули их голоса. Два здоровых глаза глянули друг на друга, а в последний ли раз или нет – ни Том, ни Джеймс не знали. Слезы заблестели у них и в здоровых, и в искусственных глазах.

Удивившись своим эмоциям, Джеймс отчасти все свалил на виски, который безнадежно уходил из крови в атмосферу, в море и бог знает, куда еще. Опять же извилина...

– Эх, нечем больше горло смочить. А я трезвым не привык сидеть без дела. Особенно в такой вот момент.

Сидящий рядом полный джентльмен, вес которого был 260 фунтов, прервал на секунду трапезу и обратился к соседу-Джеймсу:

– Простите, сэр. Простите, что не предложил вам сразу. Извольте от чистого сердца стаканчик нашего знаменитого шотландского виски.

Тут только Джеймс обратил внимание, что у соседа торчат жирные голые коленки из под клетчатой шотландской юбочки. Но главной причиной удивления было то, что шотландец предлагает, а не прячет и не придумывает предлога, чтобы, не дай бог, поделиться с кем-нибудь выпивкой. Шотландец этот на самом деле действительно был тихим психбольным, поэтому и добрым. Но Джеймс об этом не знал. Он был восхищен этим маленьким событием.

– Брат! Ты спасаешь меня от явной гибели. Теперь никакие катастрофы мне не помеха. Слушай, я тебя включу в свой роман «Жизнь одноглазого поэта». Ты пройдешь белой линией по всему сюжету моей истории, моей исповеди. Появишься на фоне солнечного лика окутанный облаком и пойдешь к Аэротанику прямо по небу, держа над собой огромную... э-э-э... огромный белый крест. И я буду первым, который...

Взревевшие моторы и замесившие вокруг себя воздух пропеллеры заглушили литературные задумки и идеи Джеймса. Шлюпка специальным механизмом была отодвинута от борта Аэротаника в сторону, а затем отцеплена. Она не упала, а осталась в воздухе благодаря работающему двигателю, затем отлетела чуть в сторону и вперед, набрала скорость и постепенно исчезла из виду, обгоняя все время летающие останки Аэротаника и редкие появившиеся облака. Толстые люди махали худым своими полными руками. Худые руки махали им вслед.

Глава 33

Белая яхта стояла на якоре возле Антильских островов посреди залива с изумрудно-синей водой. Жаркое солнце не было таким большим, как на северных морях, но оно казалось невыносимо ярким. Светило стояло почти над головой. Оно освещало, грело, щекотало, наполняло энергией. Посреди палубы, освещенной и разогретой этим ярким диском, возвышалось плетеное таиландское кресло с огромной, похожей на раскрытый хвост павлина, спинкой. В кресле уютно восседал и грелся наш хороший знакомый – мистер Гастлер. Он уже не тот, что раньше – поправился, на лице тропический загар, в зубах сигара, созданная по образу и подобию той, что всегда держал в зубах шеф, которого, кстати, здесь не было. Сбылась мечта бывшего подчиненного. Эта яхта принадлежит Гастлеру. Он ее хозяин. Это его царство. И не только яхта – нынешних владений мистера Гастлера не объять и не счесть. Перстни украшают его брезгливые пальчики с розовыми ногтями. На шее – венок, сплетенный из прекрасных карибских цветов. Белее снега его штаны, а ярко-желтая с цветами рубашка небрежно расстегнута до пупа. Красивые креолки ныряют в море и приносят Гастлеру со дна причудливые раковины, мокрые от соленой воды, с висящими остатками морских растений.

Гастлер вскрывает дорогим персидским кинжалом каждую раковину, ожидая увидеть жемчужину. Однако в каждой из них вместо драгоценной перламутровой бусинки он находит пустой глазной протез. Гангстер морщится и бросает очередной глаз в белый с цветочком, до боли знакомый, ночной горшок, стоящий рядом. Глазными протезами уже заполнена добрая половина посудины. Бесполезные пустые створки раковин выбрасываются за борт обратно в море.

Время обеденное. Приходит повар – Джеймс Гордон – и приносит Гастлеру на подносе обед, закрытый куполообразной серебряной крышкой. Гастлер ставит себе поднос на колени, а Джеймс-повар с гордым непроницаемым видом открывает крышку. На тарелке по краям изящно и красиво расположены гарнир и салат, а всю середину занимает гигантских размеров глаз. Гастлер цепенеет от ужаса, но когда глаз вдруг начинает ему подмигивать, хозяин яхты от неожиданности вскрикивает и подбрасывает в воздух поднос со всем содержимым.

Возвратился поднос уже не подносом, а ночным горшком. И не на яхту, а на резиновую лодку – прямо на голову Гастлеру. Он ужаснулся от того, чем закончился сон и в то же время от того, что вернулся с теплого Карибского моря опять в эту забытую кораблями морскую точку холодного северного полушария. В эту глушь, в эту темень, в этот холод. Он даже оглянулся, может яхта где-то рядом. И девушки... Где же эти замечательные креолки с цветами в волосах? Но рядом не было девушек с кожей цвета молочного шоколада, а был только спящий и храпящий шеф цвета свиной щетины. Сигара Босса повисла, приклеившись к его жирной нижней губе, но, однако, пока еще тлела.

Голова Гастлера болела от удара горшком. А вокруг потемки и никаких огней, кроме горящей точки на кончике сигары шефа, да слабо освещающей всю эту картину луны. Да, были, конечно, на черном небе еще мириады ярких звезды. Но и они не грели и не так уж сильно освещали лодку. Босс во сне вздрагивал, чувствуя, что сигара вот-вот потухнет, хватал ее зубами, раскуривал, не просыпаясь, и опять расслаблялся на некоторое время.

Гастлер увидел в небе холодную луну, вспомнил яркое карибское солнце и заскулил, как дворняжка. Ему стало холодно и страшно под этими звездами. Он весь съежился и прижался к теплому шефу, как котенок к матери. Он хотел было опять уснуть, но пока все не мог – чего-то боялся. Уж больно странные сны он стал видеть последнее время по ночам.

Он потом уснул. Но было уже утро. А на Аэротанике к этому моменту не осталось никаких лишних предметов, ни мебели, ни крупных вещей. У генерала уже не было привычного кресла на колесах. Оно покоилось на дне океана. Бывший хозяин инвалидного кресла сидел теперь на каком-то выступе, куда его взгромоздили Том и Джулия. Ему было скучно и грустно. Не на что было глядеть, все уже сброшено за борт. А это как раз немного развлекло – когда вещи летели вниз.

Усталые, бог знает сколько времени совсем не сомкнувшие глаз, Джулия и Том стояли рядом так близко, как это можно было позволить себе на людях. Хотя кому какое дело. Задумывался ли кто над геометрическими теоремами, глядя на этот весьма странный треугольник? Вряд ли. Видать Аэротаник, действительно, такой летающий островок, на котором все возможно. Кажется, небо изменяет нормальную человеческую психику, поведение и делает множество других непонятных манипуляций с нашими душами. Это касается не только любовных отношений. У многих пассажиров на небе что-нибудь было да не так.

Джулия вдруг начала смеяться и даже хохотать, откинув назад свою красивую головку и в то же время наклоняя туловище вперед.

– Что с тобой? Разве смешно? Мы же можем все погибнуть.

– В том-то и дело. Знаешь, Том, ведь на том свете история опять повторится – мы опять там будем втроем.

– Неужели? А ты думаешь я об этом не подумал? К этому видимо все и идет. А может там так можно?

– Не знаю, скоро увидим. Сдается мне, что там решают такие треугольные задачи с помощью раздвоения души. Одна Джулия – моему генералу, вторую половину получишь ты.

– Нет, я так не хочу. Вдруг мне хуже достанется. Может быть душа – она подобна телу. Слева – сердце, справа – нет его. Вот что, давай лучше долетим все-таки до земли. И даже если нам придется на ней расстаться, я буду ходить с надеждой каждое воскресенье за газетой Х-Таймс и читать ее от корки до корки. Хотя до сих пор не понимаю, что все это значит, что ты имела ввиду.

Голос капитана, снова затрескавший в радио, не был оптимистичным (Оптимиста бы на его место):

– Господа пассажиры, подумайте, что еще вы можете сбросить за борт. Прошу вас, Аэротаник падает в море.

Пассажиры заволновались, стали оглядываться. Джулия взглянула на толпу, задумалась на минутку и вдруг неожиданно стала снимать с себя верхнюю одежду и сбрасывать за борт, оставив только легкий шелк, прикрывающий самые сокровенные прелести. Толпа замерла. Все уставились безумными глазами на это невиданное зрелище. Вдвойне обалдели мужчины. Том тоже раскрыл рот, но сразу же взял себя в руки и решился тотчас проявить солидарность – повторить сей подвиг. Даже расхрабрился и, раздеваясь, крикнул толпе, на что никогда бы в жизни так просто не решился (ну разве что после черного пива...):

– Что-же вы стоите? Хотите лежать на дне в своих дорогих нарядах или может быть лучше перестанем стесняться друг друга и тогда будем спасены?

И тут такое началось! Что значит жажда жизни или борьба со смертью. Или тут что-то еще примешалось? Через четверть часа пассажиров было не узнать. Боже, сколько вариантов разного нательного белья, корсетов, панталон, кальсон, прочих других тайн и загадок представителей нашего света, а также заодно всех тех, кто к избранному обществу не принадлежал – в этот миг тайное становилось явным, но вряд ли это кого-нибудь сейчас интересовало больше, чем возможность выжить. Хотя некоторым все-таки было интересно.

Генерал боролся, как мог, но холодные руки Джулии сняли ордена и бросили их за борт. Том помог. Он помогал и снимать мундир. А когда генерал оказался без орденов и мундира, обнаружилось, что кальсоны у него тоже с красными лампасами, а к нательной рубашке пришиты вторая (тыльная) пара погон и опять – ордена с медалями на груди. И этот весь скрываемый доселе металл, к ужасу генерала, тоже полетел в море. Пижама, в которой мы раньше видели супруга Джулии, – тоже, как вы помните, была с наградами, но она уже давно поимела честь познакомиться с глубинной морской фауной и флорой здешних мест. Как, впрочем, и все остальные личные вещи супругов.

Генерал был в таком состоянии, будто проиграл сражение, сдал Американские Соединенные Штаты врагу и потерял главный национальный флаг страны. Его награды, его погоны – за что? И тогда он сделал последний шаг, возможный в этой непоправимой ситуации – принял стойку смирно, отдал честь и замер. Так он стоял, на своих ногах, без чьей-либо помощи, пока не упало вниз то последнее, что сохраняло в нем честь и достоинство генерала – кальсоны с красными лампасами. Но он не заметил этого. Зато старушки все видели и были в восторге, хотя и сохраняли маску скорби на лице в связи с происходящими событиями. Может быть, они думали, что такой интересный конец куда более приятнее, чем больница, горькие лекарства, грелка, судно, уколы, неудобства, запахи.

– Господа, еще! Еще! Все что можно! – призывал откуда-то капитан своим собственным надрывным голосом (радио уже догадались выбросить за борт).

Люди снова призадумались. Опять покрутили головами, посмотрели друг на друга, на остатки того, что прикрывало наготу, но на самые крайние меры не решился никто. И тут одного пассажира вдруг осенило. Он решительно вынул изо рта свои вставные зубы и бросил их за борт в океан. Тотчас десятки мужчин зашевелились, стали вынимать свои слюнявые вставные челюсти, и целая стая этих бело-розовых птичек дружно полетела за борт. У большинства протезированных лиц женского пола не хватило смелости проделать то же самое – смелыми оказались только некоторые женщины.

Тут правда случилось непредвиденное обстоятельство. Дело в том, что форма вставных челюстей очень даже напоминает оружие австралийских аборигенов – так называемые бумеранги. И челюсти действительно стали возвращаться к своим хозяевам точно, как маленькие бумеранги. Кому-то даже больно заехало по физиономии и по другим участкам тела. Многие сумели поймать свои же зубы, а некоторым достались чужие. Один «бумеранг» не вернулся, так как поразил цель – опять все ту же утку. Как будто других птиц в небе и не водится. Утку слегка контузило и она чуть не упала в море. И если сравнить огромный Аэротаник с этой самой тоже летающей и плавающей птицей, то возможно удар челюстью-бумерангом для нее – почти такая же серьезная катастрофа, как взрыв для Аэротаника. Хвост у потерпевшей правда не отвалился.

Пришлось срочно собирать рассыпавшиеся по палубе зубы и осторожно бросать эти ненужные предметы таким образом, чтобы они больше не возвращались на Аэротаник.

Заметив пронзительные и недовольные взгляды пассажиров, полицейский забеспокоился. Он стоял в стороне вместе со своим напарником – возможно будущим каторжником – и оба они были в одинаковом белом нижем белье. Ну совсем братья. Только по усам и можно различить, кто есть кто. Через минуту обалдевший заключенный проследил глазами за дугообразной траекторией полета двух блестящих от солнца металлических предметов – сначала цепи наручников, а затем – ключей от них. Полетели в пропасть и винные пробки из ушей. Освобожденный стоял открыв рот и потирал получившую свободу руку.

Удрученный священник тоже не находил себе места: то ходил взад-вперед, то тряс головой и сейчас больше был похож на молящегося раввина, чем на лютеранского священника:

– Господи, грех-то какой! Прости ты раба своего. А иначе упадем, господи... Да и крест-то все-равно ворованный.

Оправдавшись кое-как перед господом, священник достал из под исподнего большой серебряный крест и посмотрел еще раз наверх в сторону какой-то планетной системы. Ворот белой исподней рубахи оттянулся на секунду вниз и на груди священника вроде бы показались какие-то татуировки явно не религиозные по своей тематике. Крест улетел вниз вслед за цепью и ключами. А молния так и не грянула.

В разгар всего этого хаоса, словно призрак, возник из ничего капитан-командир Аэротаника. Он появился неожиданно. А может это было похоже даже на явление святого народу. Капитан пришел сам, своими ногами, шатаясь и волоча за собой тощие больные ноги. И он был совершенно гол. Это был его последний подвиг. Он пошел дальше всех. Где-то на поверхности океана остался плавать тот небольшой предмет одежды, который он в отличии от всех остальных решился с себя снять и таким образом искупить вину перед пассажирами. Прибавьте к этому еще и отсутствие холодной водички. Да, это был подвиг – иначе не назовешь. Но этим героизм спасителя не закончился. Он медленно приблизился к борту Аэротаника, встал на край и торжественно помочился в океан. Увы, чуда не случилось и корабль не вознесся на спасительную высоту, продолжая медленно опускаться в море.

– Господа, мне очень жаль... Очень жаль... Очень... Простите за все, если можете... Кажется, ничто нам не поможет. Мы падаем, мы падаем, мы падаем...

Полная тишина восцарилась на Аэротанике. Но паники не было. Только молчание и скорбь. Каждый пытался вспомнить все лучшее из своей жизни, не думая о неудачах и пережитых неприятностях. Вроде бы не такой уж бесполезной и неудавшейся показалась прожитая жизнь – ни богатым пассажирам первого класса, ни бедным – всем остальным. На горизонте еще не показалась земля. Казалось, что спасение уже не возможно. Скоро обрубок летающего судна опустится на воду и без промедления начнет погружаться в бездну океана. А может быть даже рухнет в воду на огромной скорости.

И вот, в этот казалось бы завершающий момент истории Аэротаника и его пассажиров, в эту последнюю минуту вдруг раздался громкий, как никогда, торжественный и смелый (без черного пива) голос Тома:

– Эх, была не была!

Том Перфлит, пассажир с билетом второго класса, вдруг отстранился Джулии, удивив ее, достал из-за ворота своей нательной рубашки запрятанную на всякий случай где-то там за пазухой черную повязку, вынул из глазницы свой бесценный глазной протез, с печальной болью взглянув на него в последний раз, и решительно бросил его далеко-далеко, подальше от Аэротаника.

Показалось, что синий искусственный глаз летел над всеми совсем замедленно, описывая дугу и оставляя след подобный радуге, только с цветами голубых оттенков. Последний раз под утренними солнечными лучами блеснула синяя звездочка – светом родной своей, наверно, изумительно красивой синей планеты. А то, что, возможно, покоилось внутри алмаза, словно маленькая мушка в янтаре, чем черт не шутит, могло бы перевернуть всю нашу планету, изменить весь ее хаос. А хорошо это или плохо – откуда мы знаем?

Как только Голубой Алмаз улетел за борт, летающее судно Аэротаник вдруг неожиданно снова набрало высоту. А где-то за горизонтом уже показался дым фабрик – там была земля. Ирландия. Господи, если бы были шапки. Они бы взлетели вверх, как взлетают с дерева перепуганные птицы от выстрела пушки. Но шапок, хлопушек и серпантин не было уже на Аэротанике. Все просто кричали «Ура!» и обнимались друг с другом, поздравляли Тома – скромного пассажира с черной повязкой на лице. А он, улыбаясь, смотрел на Джулию и стеснялся своего лица с черной полоской по диагонали. А еще он, уже привыкший к белому фраку, стеснялся своего простого нижнего белья.

Да, это была та доля фунта, которую нужно было сбросить, чтобы взлететь снова и достичь желанного берега, где есть жизнь и где есть любовь. Хотя абсурда и хаоса там, пожалуй, не меньше. Видно, время Синего Алмаза еще не пришло. Когда-нибудь его найдут рыбаки в желудке пойманной крупной океанской рыбешки, но это произойдет скорей всего в более подходящий для истории момент. И эту огромную рыбу поймают непременно на колорадского жука.

Разве можно в этом сомневаться? Ведь он же лапками-то перебирает, перебирает...

Три эпилога

I

Там, в другом месте, в стороне от Британских островов, утро наступило неожиданно. Если нет облаков, то над океаном солнце появляется в считанные минуты и становится легче жить, легче дышать, разрешаются сомнения, подозрения, развязываются узлы запутанных жизненных нитей. Как чудно наблюдать восход солнца, находясь посреди моря. Хотя бедствующим, конечно, не до красот и прелестей здешних мест.

В это утро гангстеры прозевали эту красоту. Они спали прижавшись друг к другу. Лодка медленно плыла, гонимая легчайшим утренним ветерком. А солнце поднималось все выше и выше. Но сон не покидает наших авантюристов. И вдруг! Это маленькое резиновое суденышко с двумя спящими пассажирами ударяется обо что-то твердое. Оба – и Босс и Гастлер – вздрагивают и просыпаются от этого удара. И что же они видят? А видят наши гангстеры все заслоняющую собой черную стену.

– Господи, боженька ты мой, что же это?

– Подождите, Гастлер, молиться, все о'кей. Взгляните наверх.

Наверху показались чьи-то вытянутые лица, придерживающие руками бескозырки и черные фуражки. Это был борт огромного черного судна.

– Эй, вы там, – раздались голоса сверху, – мы сейчас спустим вам веревочную лестницу, приготовьтесь!

Радости гангстерам не было предела. Даже невозмутимый Босс затрясся от прихода долгожданного счастья и стал похлопывать улыбающегося, только чуть грустного и усталого Гастлера.

– Я знал, я знал, что все будет прекрасно. Алмаз у меня в кармане. А вот и корабль, который пришел нас спасти. Да я теперь могу десять таких кораблей купить. Нет, двадцать. Гастлер, хотите быть капитаном?

– Не знаю, может быть... Только можно я сам назначу себе повара?

Конец веревочной лестницы шлепнулся на лысую голову Босса. Ухватившись за болтающуюся лестницу шеф и подчиненный медленно, друг за другом, поползли наверх, постоянно ударяясь о черный борт корабля и наделав себе синяков, даже не добравшись до середины корпуса парохода. Постепенно они достигли каких-то белых, нарисованных на борту черного судна фигур и полос. Внимательно присмотревшись, гангстеры поняли, что это огромные буквы – видимо название парохода. Но находясь так близко к борту, наши отрицательные герои не могли прочитать всего названия. Кое-как различили последние пять букв «...TANIC», а начало – никак.

– Но ведь не Aerotanic же? – удивился шеф.

– Я тоже думаю, нет. Не могут же одинаково называться и пароход и аэроплан, – сообразил Гастлер.

II

В пабе не шибко фешенебельного загородного района, в 7 милях от Дублина, не было ни шума, ни привычной суеты, и добрая дюжина пустых столов как будто бы занимала зря помещение. Но ведь еще не вечер. Один из столов – самый большой, что стоял в темном в углу паба, молча окружали какие-то неразговорчивые тихие люди с кружками пива в руках. Летали мухи. Солнце плохо проникало сквозь запыленные и покрытые копотью близлежащих фабрик окна.

Ба! А за стойкой-то между прочим знакомый человек. Так распорядился полученным наследством наш друг Джеймс Гордон. Этот паб – его собственное дело. Это то, ради чего он вернулся на родину. Почувствовав себя хозяином, он перестал пить виски. Только, правда, без темного пива не мог обойтись. Но все равно он похорошел и имел достаточно приличный для своей должности вид. Даже подумывал о новой женитьбе. Но пока откладывал эту затею в связи с литературными занятиями, которые тоже не бросил и даже немало продвинулся в этом направлении. Кроме него за стойкой на специальном выступе красовалось медвежье чучело, выписанное им откуда-то из Польши, а может быть из России. Один глаз зверя был закрыт черной бархатной повязкой, разделяющей морду зверя почти по диагонали. На стенах также висели медвежьи шкуры. Паб назывался «Одноглазый медведь».

К двенадцати часам двери заведения отворились и вместе с черным велосипедом в помещение вошел почтальон (и этот нам знаком по Аэротанику).

– Привет, Джеймс.

– Привет, привет, старина.

– Я из города и прямо к тебе. Вот бумага для твоей книги, а вот пачка газет для твоего бара. Сколько я тебе этой бумаги уже привез, а твоей книжки что-то нет и нет.

– Не бойся, будешь одним из первых моих читателей и очень, надеюсь, скоро.

– Ха, одним из первых... А почему не первым?

– А самый первый, после меня, конечно, получит книгу мой друг Том. Он это заслужил.

Тут в тусклом окне промелькнула чья-то рабочая спецовка.

– А, кстати, вот и он. Видно спешит за своей любимой газетой. Ведь сегодня же его день.

Увидев входящего Тома, Джеймс очень оживился. Он всегда был рад его приходу.

– Проходи, Том. Выпей моего горького пива с дороги. Я тут с почтальоном как раз о тебе.

Почтальон, решил не задерживаться и развернул велосипед:

– Ладно, мне не до разговоров. Сегодня воскресенье, а почты почему-то много пришло, надо идти разносить. Пока.

– Пока, дружище. Заходи ко мне почаще. А за хорошие письма всегда рад налить тебе кружку пива и денег не возьму. А тебе, Том, небось, свою газету не терпится разрезать и уткнуться в нее носом?

– Да уж будь так добр, дай мне ее скорей.

– Подожди, развяжу пакет. Что-то я не совсем тебя понимаю. Уже целый год ты бегаешь по воскресеньям за этими газетами, а толку никакого. Может надули тебя? Какая уж там надежда, как ты говоришь.

– Да, можно было бы действительно плюнуть на все. Но эта самая надежда сидит и сидит в моем сердце. И я не могу этому сопротивляться. Всю неделю думаю: хватит уж. А к субботе уже хожу сам не свой в ожидания следующего дня.

– Ладно тебе, читай свою любимую Х-Таймс. Лови.

Том поймал газету, поправил свою черную повязку и стал читать первую страницу, но ничего подходящего в ней не нашел. Потом начал с конца, где было множество объявлений. Но и в них не обнаружил ничего, что могло бы быть как-то связано с Джулией. О какой надежде шла речь – он до сих пор не мог понять. Полистав газету, Том уже хотел ее бросить на стол, как вдруг на второй странице в разделе «НЕКРОЛОГИ» увидел знакомое лицо. Нет, не Джулии, конечно (не дай Бог!). Это был портрет лысого человека с генеральскими погонами и текст о нем – некролог.

– Ура! Он умер! Ура!

Джеймс округлил глаза:

– Ты что, брат, рехнулся? Может тебе виски налить? Кто это умер, и почему тебе от этого так весело?

– Джеймс, неужели ты не понимаешь? Умер генерал – муж Джулии... То есть, я не хочу сказать, что я очень рад этому...

– Да ладно, радуйся, мне-то что.

– Правда, Джеймс? Значит ты все понял – Джулия свободна. Она приедет. Она обещала.

Джеймс вышел из-за стойки и крикнул посетителям, что сидели в темном углу:

– Эй, вы, слышали? Мой друг женится. По этому случаю бочка пива – бесплатно. Налетай!

Посетители живо и синхронно обернулись. О, и среди них можно было увидеть знакомые лица: священник, пилоты, командир, конструктор, полицейский, к правой руке которого наручниками был прикован новый заключенный – женщина-блондинка и очень даже хорошенькая, кстати. Стрелки-усы стража порядка напоминали букву V. А бывший каторжник, свободный от цепей, сидел как ни в чем не бывало тут же рядом по другую сторону.

III

Утро в Нью-Йорке. На летном поле готовится к полету необычный воздушный шар, украшенный дорогими цветами и разноцветными флажками. Стоит толпа зевак и гостей, среди которых знакомые лица с Аэротаника. Все чего-то с нетерпением ждут.

Но вот, наконец, подъезжает красивая карета, тоже украшенная розами и другими цветами. Подбегает карлик в зеленом фраке (красный – в стирке) и открывает дверцу кареты. Из нее выходит одетая в свадебные наряды красивая пара – Джулия и Том. У Тома новенький глазной протез вместо черной повязки. Увидев молодоженов, толпа хлопает в ладоши и улюлюкает. Летят воздушные поцелуи, белые зерна риса, цветы и поздравления. Полицейский (с хорошенькой дамой-преступницей, прикрепленной цепью к его руке) обеспечивает порядок церемонии.

Том и Джулия сразу же пересаживаются в небольшую крылатую и белоснежную лодку с висящим над ней воздушным шаром. Конструктор носится рядом, давая последние указания, необходимые для успешного отлета этого новенького летающего судна. Маленький черный ящичек (похожий на небольшую погребальную урну) с чистой ученической тетрадкой уже заранее спрятан на дне летательного аппарата заботливыми пилотами. Священник еще до приезда молодой пары освятил летающую лодку, пробормотав плоховато выученную в Оклахомской тюрьме специальную молитву.

Опоздавший Джеймс, задыхаясь, катит тележку, точно такую как та, на которой ему когда-то привезли приз – ящик виски. Только вместо бутылок ящик заполнен новенькими, пахнущими свежей типографской краской, книжками «Жизнь одноглазого поэта». Джеймс подвозит тележку к борту летательного аппарата, поднимается по трапу, вручает первый экземпляр молодоженам и целует их обоих. Затем он спускается вниз и раздает книги всем присутствующим героям незабываемого путешествия, описанного в последних главах автобиографического (почти) романа Джеймса. Да, не все наши знакомые здесь. Иных уж нет. А может все-таки выкрутились и где-то спрятались в толпе, переводя взгляды то на Тома, то на Джеймса, вернее на их голубые стекляшки, сверкающие в глазницах?

Перед стартом Том и Джулия горячо целуют друг друга. Им аплодируют. Фотограф, напустив дыма и наделав шума своим аппаратом, кажется все-таки сделал удачный снимок. Правда, появляется он из под огромной своей тряпки весь покрытый сажей. Но с улыбкой, растянувшей в стороны его черные щеки. Карлик в зеленом смокинге машет ручками. У него опять мокрые подмышки.

Чуть в стороне стоят Оптимист и Скептик. Лицо Оптимиста сияет. Он что-то восторженно тараторит то обращаясь к Скептику, то переключая свой оптимистический взгляд на новое чудо техники и его пассажиров. Скептик же, не вникая в суть убедительных прогнозов Оптимиста на счет безукоризненного совершенства и надежности нового летательного аппарата, только иногда коротко и уверенно высказывает вслух свое обычное мнение:

– Нет, нет. Не взлетит. Точно не взлетит.

Хельсинки осень 2002 г.

Евгений ГузеевАэротаник. Роман-кинокартина

Константин – отец Надежды

Капля мозга на усахПараисторический роман

Эпилог

Записки дяди Феди о любви, полете на Луну и светлом будущем

Предистория (от Павлика)

Записки дяди Феди

Тысяча вторая история

По ТУ-100рону облака

Преступление и два билета на КазаньРоман

Пушкин в моей квартире

АэротаникРоман-кинокартина (широкоэкранная и цветная)

Три части пролога

Гулькин нос и др

Сибирь

Голубой Алмаз

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Три эпилога

I

II

III

Евгений Гузеев
Аэротаник. Роман-кинокартина

Капля мозга на усах
Параисторический роман

Преступление и два билета на Казань
Роман

Аэротаник
Роман-кинокартина (широкоэкранная и цветная)