Глава 1

Захлопнув тонкую папку с документами – трое смотревших на него мужчин вздрогнули от этого резкого движения, – Фрэнк Джордан оттолкнул свое тяжелое кресло от стола. Пронзительный скрип паркета отразился от стен, до половины отделанных деревянными панелями. Вставая, Джордан в упор посмотрел на троих мужчин, сидевших перед ним с одинаково мрачными физиономиями, и двинулся в обход стола. Поравнявшись с последним креслом, Джордан кивнул пятому участнику встречи, повернулся и снова промерил шагами комнату; тишина становилась все более плотной, осязаемой. Почуствовав, что добился должного внимания, что три пары глаз сосредоточены целиком на нем, что упорство оппонентов ослаблено и их солидарность превратилась в отчужденную растерянность, он остановился и посмотрел на них в упор.

На полированной крышке длинного добротного орехового стола, окруженного четырнадцатью стульями, лежали пять выразительно закрытых папок: на этом совещании не собирались сверять рабочие записи. Маленькие медные лампы перед каждым стулом включались и выключались простым прикосновением пальца к подставке. Четыре лампы горели; Фрэнк Джордан, администратор проекта, продолжал пристально рассматривать сидевших напротив него троих ученых.

Он повторил фразу, практически подводившую итог этой встрече:

– «Спираль» не может иметь к этому отношение. С самого начала было известно, что любые достижения и находки, любые – за рамками нашей исходной задачи – будут включены в какой-либо другой известный проект.

– Но, Фрэнк, – произнес один из троих мужчин в белых халатах, еще больше раздражая администратора проекта своей фамильярностью, – это грандиозный прорыв! Эпохальная находка! Наше открытие тянет на Нобелевскую!

Джад Такер, короткая вспышка которого ясно отразила суть спора, откинулся на спинку стула. Он был признанным оратором в своей группе; морщинистое лицо Джада не отражало его настоящий возраст – он едва перевалил за сорок. Глубокие складки на лбу были клеймом профессионального исследователя, как и усталые глаза, натруженные над объективом электронного микроскопа. Старший среди троих, он легко выдвинулся на роль рупора общественного мнения благодаря способности к исключительно удачным обобщениям. Его коллеги часто предполагали вслух – правда, вне пределов его слышимости, – что порывы красноречия Джада вовсе не ограничиваются наличием или отсутствием аудитории. Тем не менее никому из них не удалось застичь доктора Такера ораторствующим перед зеркалом в мужском туалете. Хотя пытались. И едва не преуспели.

Рассеянный свет из-за стенных перегородок ложился равномерными полосами по всему залу заседаний, образуя перемежающиеся участки света и тени. Это помещение научный персонал видел редко, а в проводящихся здесь совещаниях не участвовал никогда. Ученым были отведены меньшие и более строгие кабинеты – в тех случаях, если им приходилось в самом деле созвать совещание. Значительно чаще они встречались запросто, в кафетерии или гостиной. То, что их маленькой компании предоставили эту легендарную комнату, оборудованную супераппаратурой безопасности, заставило нервничать всех, кроме Билла Блейзера, самого молодого из ученых – или, как их здесь официально именовали, сотрудников исследования.

Джад Такер прижимал к груди тонкую папку – двойник тех, что были разложены на столе перед участниками совещания. Он так яростно стиснул свой экземпляр, словно его могли вырвать у него из рук и отобрать навсегда, – эта невольная пантомима полностью отражала его метафизическое восприятие ситуации.

Во главе стола, на председательском месте, перед незажженной лампой расположился мужчина, лицо которого наполовину скрывалось в тени. Высокий, морщинистый, он сидел, скрестив ноги, оттолкнув стул назад; одну ладонь он положил на лоб, словно защищая глаза от тусклого света. Председатель проекта редко посещал сотрудников в обычные рабочие часы, и его поздние появления тоже вошли в легенду, как и эта комната.

Фрэнк Джордан, тоже высокий, хотя скорее жилистый, чем мускулистый, больше почувствовал, чем увидел адресованный ему кивок председателя. Джордан, в безупречном сером шелковом костюме от Армани – выбранном, вероятно, чтобы подчеркнуть холодную сталь взгляда, продолжал говорить с троими учеными, сидевшими за столом напротив него.

– Я прекрасно понимаю ваше желание сделать это открытие достоянием общественности. Вы совершили рывок. Во-первых, вы открыли новый генетический фактор, составили модель цепочки и разработали синтезируемую вакцину для предположительного – я говорю, предположительного, а не возможного – предупреждения генетического заболевания; этого более чем достаточно, чтобы мир, и не только ученый, проторил путь к вашим дверям. Если удастся связать установленный генетический фактор с приобретенным иммунодефицитом, вызванным генетическими отклонениями, этот бич человечества, вы сделаете еще более мощный и многообещающий рывок. Лечение... нет, исцеление самого известного смертоносного вируса, известного человечеству, сулит не то что Нобелевку – причисление к лику святых.

Джад Такер, несколько умиротворенный этим признанием и неожиданной поддержкой со стороны человека, которого считал своим главным противником, спокойно произнес, словно подводя итог:

– Словом, мы приступаем к публикации...

– Нет, – твердо произнес Фрэнк Джордан.

Опираясь ладонями на стол, он подался вперед, пристально заглянув в глаза всем троим по очереди.

Трое исследователей остолбенели. Эд Хоторн и Билл Блейзер с надеждой смотрели на Такера. Равные в своих лабораториях, они образовывали удивительно продуктивный симбиоз, но Джад Такер в этой троице считался самым глубокомысленным.

– Подписанные нами обязательства – для чего они предназначались на самом деле? – спросил Такер, адресуясь на этот раз с вопросом к мужчине, сидевшему обособленно, в тени, во главе стола. – Это не стандартные ограничения авторского права на изобретения в течение времени найма, не так ли?

– Мы благодарны вам, доктор Такер, – вмешался Джордан, намеренно исключая из разговора председателя, – за то, что вы наконец удосужились прочитать свой экземпляр контракта. – И он иронически поклонился троим ученым; нарастание гнева Билла Блейзера можно было легко проследить по интенсивности багрового тона в цвете его лица. – Вы совершенно правы. Это не просто стандартные формы отказа от любых изобретений и патентов и всякой производственной и финансовой выгоды в пользу компании. Вы не только отказались от любых личных притязаний, включая право на публикацию, но и от права на признание вашего участия в проекте.

Эд Хоторн, худой мужчина с редеющими белокурыми волосами, объект постоянного подтрунивания со стороны коллег из-за типичной для ученого рассеянности, никогда не отличался несдержанностью, но на этот раз и он дал выход своему негодованию:

– Вы не можете так поступить. Это вопиюще неэтично. Я не позволю вам присвоить наши открытия!

– Вы не понимаете нас, доктор Хоторн, – произнес из своего убежища в тени председатель очень спокойным, но требующим безоговорочного подчинения тоном. – Никто из нас не собирается присваивать ваши научные заслуги. Никто из присутствующих в этой комнате, или в ваших лабораториях, или еще кто-то, связанный со «Спиралью». Мы собираемся передать ваши открытия, всю вашу работу и проект в целом другому исследовательскому коллективу. Вот им и припишут ваши заслуги.

Наклонившись вперед, растерянный Джад Такер произнес относительно спокойно, но очень четко:

– Это неслыханно.

– Вовсе нет, – возразил председатель. – Это часто случается с открытиями такого масштаба, хоть и не обязательно, чтобы вы об этом слышали.

– Но почему? – спросил Такер. – Наше открытие существенней всего, на что вы могли рассчитывать в ходе работы над проектом «Спираль».

Фрэнк Джордан инстинктивно почувствовал, что сопротивление ученых слабеет. Он прошел вдоль стола и собрал лежащие перед учеными папки.

– Проблема в том, что вас никогда не посвящали в замысел «Спирали» полностью, – примирительно произнес Джордан. – Легко представить себе, почему вы считаете, что это открытие должно изменить ход исследований. Вы наткнулись на это направление, работая в указанной нами области и по нашему заказу. Большинство генетических исследований сосредоточено на клеточном ядре. Вам было предложено работать только над цитоплазмой, выделив клеточные включения, известные как митохондрии. Работая исключительно с ДНК митохондрий, вы установили, что коды МтДНК почти всегда отличаются от кодов ДНК клеточных ядер – даже в одной и той же клетке. Но это открытие, при всей своей перспективности, не является нашей целью. А наши исследования должны продвигаться в намеченном направлении, для которого было открыто финансирование проекта.

Билл Блейзер, до сих пор молча приближавшийся к точке кипения, наконец взорвался:

– Мы до сих пор представления не имеем, что... в чем заключается ваша... цель! Уж простите, что позволили себе отвлечься от нее из-за эпохального открытия.

Фрэнк Джордан немного помедлил на обратном пути к своему месту. Он выбрал это кресло сознательно – сидя напротив троих исследователей, он был как бы не просто оппонентом в споре, а главным представителем мощной и неизвестной противостоящей силы.

Председатель проекта, сидевший во главе стола, был одет в традиционный консервативный костюм-тройку и крахмальную белую рубашку с галстуком известной школы; среди сотрудников часто заключались пари относительно количества этих «школьных» галстуков, всегда в узкую полоску, одного и того же цвета, в гардеробе председателя, но победители так и не были установлены. Он воплощал собой движущую силу проекта и к тому же – загадочный источник финансирования, но его частые отлучки, когда заместителем оставался Джордан, и кажущееся безразличие к ходу исследований, за исключением единственного направления, сбивали служащих с толку и оставляли у них ощущение неуправляемости.

Председатель, обособленно сидевший в тени, закрыл лицо обеими ладонями. Он казался не столько усталым, сколько обескураженным спором, продолжавшимся уже час. Собравшиеся в уголках глаз морщины придавали его лицу болезненное выражение.

– Знаете, они правы, – сказал он Фрэнку Джордану. – Они должны знать больше, не только генеральное направление проекта. Если уж им удалось добиться такого результата, просто слегка отклонившись от темы при изучении ДНК, они способны горы свернуть.

– Я не имел права рассказывать им, – отозвался Джордан. – Основное правило «Спирали» – «знай, что положено». Даже я всего не знаю.

– А что именно вам известно? – поинтересовался доктор Блейзер, остывший до состояния относительного здравомыслия.

Фрэнк Джордан вопросительно взглянул на председателя и, поймав утвердительный кивок, повернулся к оппонентам.

– Это должно вас удивить, – начал Джордан с заметным недовольством, – но «Спираль» начиналась как проект, финансируемый частным образом. – Он кивнул в сторону председателя. – Исходный грант был использован для найма небольшой исследовательской команды, действовавшей в очень специфическом направлении – их задача, совершенно случайно, была довольно близка к той, которую вы успешно решили: проблема поражения единственного гена. Через несколько лет исходные фонды оказались практически исчерпаны, а команда была не ближе к цели, чем в самом начале исследований.

Джордан сделал паузу, чтобы отпить воды, и, убедившись, что всецело владеет вниманием аудитории, продолжил:

– Исследователям были предоставлены образцы тканей и крови неизвестного объекта, предложенного основателем проекта. В один прекрасный день, весьма близкий к моменту официального закрытия проекта, – примерно пять лет назад, перед тем как вы все пришли к нам, – один образчик крови был подвергнут всем обычным испытаниям. Мы сделали все анализы, включая ауторадиографический, одновременно для ядра и ДНК митохондрий, и тут последовало ошеломляющее открытие. Уникальны оказались не только МтДНК, но и сами митохондрии, которых на клетку приходится несколько тысяч. На этом этапе, при практически иссякшем финансировании, но вполне оформившемся новом направлении исследований, я был вынужден искать новые источники средств. Как вы, возможно, знаете, я тогда только вышел в отставку с... хм, государственного поста. В настоящий момент «Спираль» финансируется военными...

– Вот дерьмо! – громко выпалил Билл Блейзер. – Как раз та мерзость, с которой я обещал себе не связываться никогда в жизни.

Резко оттолкнув свой стул, он хотел встать.

– Минутку, доктор Блейзер, возможно, вам следует знать больше, – произнес сидевший отдельно мужчина; его голос был спокойным, но в нем скользнула нотка раздражения.

– Спасибо, не стоит. Не собираюсь рисковать тюремным заключением. При моих антивоенных взглядах разрабатывать новое оружие уничтожения... Вы поставили не на ту лошадку.

С опозданием осознав, что его папку забрал Джордан, Билл Блейзер повернулся и целеустремленно двинулся к двери. Двое его коллег посмотрели ему вслед, потом обменялись нерешительными взглядами, не зная, как поступить: последовать примеру доктора Блейзера или выслушать администратора проекта. Блейзер помедлил около выхода, надеясь, что его товарищи присоединятся к нему.

Но Джад Такер, едва ли замечавший войны и прочие события, находившиеся за пределами его научных интересов, и Эд Хоторн, признанный физически негодным к военной службе, не выказывали склонности к мятежу; научное любопытство перевешивало их довольно умеренный пацифизм. Блейзер, осознавший, что остался один, взялся за дверную ручку, мысленно прощаясь с проектом, казавшимся ему жизненно интересным и перспективным. Металлический скрежет громко отдался в тишине; дверь, как выяснилось, была заперта.

– Я прошу вас просто выслушать, доктор Блейзер, – произнес председатель. – А потом у вас с Такером и Хоторном будет время – целый день, если пожелаете, – чтобы решить, что именно вы хотели бы выяснить о проекте. Вы заслужили это право в большей степени, чем можете себе представить. Благодаря счастливому совпадению ваша группа вернулась к исходной цели проекта, хорошо известной вам гиперхолестеринемии – дефекту одного гена, вызывающему мутацию уровней холестерина, так что сопутствующий результат вашей работы совпал с основным направлением исследований. Моя жена умерла от этой болезни, и на ее деньги я основал проект, известный вам как «Спираль». И хотя исходное направление больше не является для нас главным, вы не только достигли этой цели, но и связали проблему поражения одного гена с HIV. И за это я вам благодарен.

Фрэнк Джордан, обескураженный этим неожиданным признанием, сидел тихо, пока Билл Блейзер, относительно умиротворенный, но все еще негодующий, вернулся к своему стулу и довольно шумно уселся.

Джордан подождал, пока снова воцарилась тишина.

– Всем вам известно, что митохондрии являются накопителем энергии клетки, и, таким образом, энергии всего тела. Эти клеточные включения представляли для нас интерес с самого начала, потому что они определяют процесс перераспределения энергии в организме. Поэтому митохондрии – главный источник метаболической деятельности, и, как результат, их больше всего в тех клетках тела, которые требуют большего количества энергии, например в мышечных. Итак, представим себе наибольшую концентрацию митохондрий в клетке, какую только можем, а потом увеличим ее в десятки раз – но образец, которым мы располагаем, многократно превосходит любые ранее полученные и даже воображаемые результаты. Наблюдая такое экстраординарное количество митохондрий, мы задались вопросом: что именно означает такой повышенный фактор митохондрий?

Фрэнк Джордан помедлил, давая возможность собравшимся мужчинам сделать собственные выводы.

– Джентльмены, мы убеждены: это признак невероятно могущественного, грубо говоря, человеческого существа, в распоряжении которого колоссальные, еще не установленные возможности. Нам предоставили новые источники финансирования правительственные фонды – чтобы получить ответ на вопросы: насколько могущественного, каким образом, почему? Когда мы получим ответ, мы решим, запускать или нет вторую часть проекта – воспроизведение выделенного фактора и сопутствующего отклонения от нормы.

Глава 2

Дом из песчаника, как и дюжина стоявших напротив, на другой стороне улицы, тихо ветшал десятилетиями. Но теперь красным каменным ступенькам, подточенным временем, предстояло выдержать шаги бесчисленных пациентов, направляющихся в приемную молодых врачей, Элизы Кроуфорд и Джеффа Вона, без памяти влюбленных друг в друга. К сожалению, рыжая краска, некогда наложенная в тщетной попытке модернизировать вневременную прелесть стареющего кирпича, почти вся осыпалась хлопьями, обнажив исходную кладку, и кирпичи выглядывали из провалов, словно жаждущие втянуть глоток воздуха.

Это судьба, думала Элиза, отрывая кусок обоев. Удача – это то, что приходит и уходит, не оставляя следа. Но у них на поиски ушли годы. Дом, цена которого находится в пределах допустимого, и при этом расположенный в достаточно обитаемом районе, – это могло показаться чистой удачей. Возможно, но только если не брать в расчет месяцы, складывавшиеся из дней неустанных скитаний по улицам, если не принимать в расчет блаженство совместного движения к цели. И вот наконец – табличка «Продается» на одном из немногих домов, который они могли бы осилить.

Здесь, на Западной Двадцать второй улице, они наконец обрели свой дом-крепость, уже наметив другой и, в общем-то, в тот день не занимаясь активным поиском. Элиза, начинающий интерн, одновременно – вязальщица (где она находила на вязание время – это загадка), получила первое приглашение участвовать в выставке ремесел Колумбийского университета. Она приехала в сопровождении Джеффа. День был ясный и свежий, после выставки они немного побродили, любуясь простором улиц, помедлив у собора Святого Джона во всем его великолепии, и наконец очутились на Морнингсайд-Драйв, над парком, среди холмов. Спустившись по крутой лестнице на Сто шестнадцатой улице, они полюбовались густо засаженной деревьями площадкой, укрытой ковром красной и золотой листвы.

Побродив между каменными лестницами и деревьями, они оказались на другой стороне парка, перед выходом на Сто четырнадцатую улицу, где обнаружили статую: Пан со своей флейтой, прячущийся от медведя почти натуральной величины. Воодушевленные этим открытием – Пана немедленно внесли в личный список находок, – они повернули и пошли назад, к Морнингсайд-авеню, через весь парк. С другой стороны парка линия убогих домишек тянулась на восток, к Сто шестнадцатой. Они уже немного замерзли, когда заметили по соседству бакалейную лавочку; вывеска винного погребка виднелась за квартал. Они решили, что глоток горячего кофе им сейчас не повредит.

С видом завсегдатаев прихлебывая из картонных стаканчиков с треугольными отверстиями в пластмассовых крышечках, они стояли около стеклянной витрины – от пола до потолка, вполне удовлетворенные компанией друг друга. Пожилой, но весьма энергичный мужчина вихрем влетел в лавку, громко обнародовав список покупок, от бананов до хлеба; они обменялись смешливыми взглядами, не подозревая, что пристрастие незнакомца к жареным бананам станет для них божьим даром.

Спустя несколько минут они уже знали, что сеньор Перес, как почтительно именовал его продавец, был сыт по горло бесконечными ремонтами и хлопотами, связанными с высоким положением домовладельца-лендлорда-управляющего, и надеется хотя бы остаток своих дней провести в покое и довольстве; пусть кто-то другой чинит прохудившийся нагреватель, возится с проводкой, интеркомом, обвалившейся штукатуркой и так далее – если только ему удастся продать этот дом, слишком тесный для кого-либо, кроме местных. Люди ищут то, что они именуют «настоящий» кирпич, а таких приземистых домишек полно вдоль Западной Сто двадцать второй, да и сторона парка не та, чтобы привлечь покупателя. Здесь селятся разве что те, кому не по карману городские цены. Элиза и Джефф слушали жалобы, сдобренные сильным латинским акцентом, и нараставшее между ними напряжение становилось почти осязаемым.

Когда нехитрый список покупок был исчерпан, сеньор Перес обвел взглядом лавочку и закончил свой мрачный монолог коротким, но сильным утверждением: «Если кто-нибудь сделает мне приличное предложение, я вылечу из этого дома раньше, чем вы закроете на ночь магазин!»

Они сделали приличное предложение.

Они почти налетели на пораженного старика, уже повернувшего к выходу, бурно выражая свое желание осмотреть его дом. После короткой прогулки между Морнингсайд и Манхэттен-авеню Сто двадцать вторая показалась им оазисом мира в прифронтовой полосе: по обеим сторонам улицы стояли домики из песчаника ровными рядами, как подчеркнул сеньор Перес – ни один из которых не был выше трех этажей, вернее, четырех, если считать подвальный, и ни один фасад – шире, чем на два окна! Минуя два квартала домиков за оградами, они свернули и по каменным ступенькам поднялись к двойной стеклянной двери. При виде резной деревянной двери, следующей за стеклянной, у них буквально перехватило дыхание; эльфы и нимфы резвились в причудливом саду.

Обменявшись взглядами, оба почувствовали, что никакого значения не имеет, каков дом внутри.

Хотя на оформление покупки и все бумажные хлопоты потребовалось несколько недель, сеньор Перес был верен своему слову и выкатился, прихватив двоих других обитальцев, через сутки после закрытия лавки. Последние восемнадцать месяцев они чинили, меняли, приколачивали, отламывали и строили – своими руками, которым предназначалось держать только скальпель. Пали стены – и гроздь темных комнатушек, выходивших на улицу, превратилась в большие залы, по одному на этаж. Первый этаж – идеальный для приемной и кабинетов; второй – для грандиозной спальни! Лестница была разведена на два пролета, сломанное оборудование ванной снято и заменено, все водопроводные трубы осторожно подключены к существующей системе, а выходившая в сад большая комната подвального этажа стала кухней-столовой и кладовой.

Их пациенты не жаловались, когда ладонь, державшая стетоскоп, оказывалась несколько шершавей, чем можно было ожидать, и не один лаборант втихомолку ухмыльнулся, увидев руки доктора, умевшего пользоваться ими вне поля профессиональной деятельности.

Теперь у них было два этажа сразу и третий – в перспективе, вернее, по мере потребности. Подвальный этаж приспособили под квартиру, выходящую в сад, так что, когда с водопроводом было покончено, горячая и холодная вода побежала по трубам, оставалось только освежить краску, наложив, так сказать, последний мазок, – и помещение готово к аренде; если исходные планы не материализуются, любой дополнительный доход в ближайшие годы будет приветствоваться очень горячо.

Первый этаж должен стать их рабочей территорией; приемная, два маленьких кабинета с примыкающими смотровыми, крошечная лаборатория и кухня-кладовая. Последний этаж будет оборудован позже; на данный момент спальня и громадная ванная полностью покрывали их потребности. Все остальное при их бюджете было бы излишеством, а с учетом того, что их жизнь только начинается и мечты имеют вещественное подкрепление, гостиная и студия на втором этаже могут подождать.

Предпоследняя полоска обоев отошла целиком. Пыль и штукатурка сыпались с дряхлых стен, мягко припудривая гладкую кожу цвета слегка поджаренного миндаля, туго натянутую на скулах Элизы, выбелив ее золотисто-каштановые волосы.

Сидя на пятках, Элиза осмотрела большую комнату первого этажа, выходившую окнами на улицу. От угловой стены одной из клетушек осталась только вот эта заплесневелая бумага. Не так уж много работы, даже с учетом уже сделанного. Немного штукатурки и песка – и стены можно будет красить. Она вспомнила эту комнату со свисающими со стен лоскутами обоев и хозяина, гордо оглядывающего эту крайне неприглядную картину. Улыбнувшись собственному полету мысли, она вернула себя к реальности, изучая стены в поисках щербин, но штукатурка оказалась на удивление прочной для такого старого дома. Совсем немного штукатурки отстало вместе с обоями, но заделка дыры – после кропотливой возни с очисткой стен – будет относительно легкой работой.

Комната показалась ей еще более многообещающей. Небольшой камин, размещенный в центре западной стены, к удивлению, оказался вполне исправным. Естественно, при условии, что дымоход очистят от накапливавшегося десятилетиями мусора и сажи. Разумное основание для восстановления этой штуки очевидно; если заработает камин в этой комнате, это означает, что тепло будет и в одной из спален наверху и сократятся расходы на отопление. Двойные окна, каждое почти на всю высоту комнаты, выходили на юг и украшали площадку при входе в дом – пространство слишком скромное, чтобы именовать его фойе. После ликвидации двух комнат и холла результирующая площадь была достаточной, чтобы там могли с удобством устроиться пациенты – не хуже, чем в обычной приемной, со столом и шкафами для бумаг.

Погрузившись в размышления о занавесях и корзинках с декоративными растениями, Элиза – нет, доктор Элиза Кроуфорд, поправила она себя, уселась на пол посреди коробок со справочниками. Рваные джинсы и испачканная футболка отлично подходили к ее внешности девчонки-старшеклассницы, но она полностью сознавала, и даже нашла нужным подтвердить вслух, свой высокий общественный статус:

– Я работаю врачом уже пять лет. Теперь у меня будет собственная практика. Хватит с меня дежурств. Хватит сна вполглаза, где придется... Хватит! – И с торжествующим визгом она подхватила горсть рваных обоев и швырнула их вверх, к потолку; обрывки снежными хлопьями осыпали ее лицо и плечи.

– По моим последним наблюдениям, доктор Кроуфорд, в вашем поведении налицо полный регресс и общее безумие. С другой стороны, ваши поступки могут быть вызваны крайней степенью голодного истощения – в таком случае я попытаюсь поправить положение.

Джефф Вон стоял в широком дверном проеме. Улыбаясь ему под градом обрывков, Элиза подумала, что вся радость, наполняющая ее благодаря новому дому и будущей практике, не идет в сравнение с ее супружеским счастьем.

– Безумие – это да, похоже. Мы определенно свихнулись, когда решили пожениться, работая по распределению... Но, Джефф, ох, Джефф, это стоит каждой безумной минуты, которую мы пережили. Целыми днями не видеться, потом мельком видеть тебя спящим, когда у самой глаза слипаются... Уик-энды, когда выдастся... Но теперь... Погоди! – Элиза уселась прямо, по-прежнему сжимая горсть обрывков. – Что ты имеешь в виду под общим регрессом?

– Я имею в виду, что передо мной снова та чудесная девчонка, в которую я влюбился в колледже. Совершенно не изменившаяся. Даже ради куска хлеба... – Джефф комично сдвинул брови и поиграл воображаемой сигарой. – Ну а теперь прописанный мною ланч и прочее лечение. – Нагнувшись, чтобы поднять жену, Джефф скользнул руками по ее телу и мягко потянул вверх. Элиза потянулась к его рабочей рубашке и просунула ладонь через воротник вниз, к широкой груди.

– Ланч – звучит неплохо в данный момент.

Переплетя руки, они двинулись, как одно существо, в свою обновленную кухню. Едкий запах краски от перил и панелей ласкал их обоняние. Тонкая фигурка Элизы льнула к Джеффу, и, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, она снова подумала, как чудесно они подходят друг другу во всех отношениях. Джеффу, у которого хохолок на макушке высился над шестью футами роста, нужно было только слегка наклонить голову, чтобы прижаться к ее губам; а когда Элиза надевала туфли на высоких каблуках, их глаза оказывались на одном уровне. Его белокурая шевелюра гармонировала с ее золотистой; летом ее волосы выгорали и становились почти такими же светлыми, как у Джеффа, но его темно-синие глаза были неповторимы, особенно когда, останавливаясь на Элизе, сияли любовью.

Кухня-столовая была выскоблена и выкрашена в цвет слоновой кости с фаянсово-синей отделкой. Сравнительно новый холодильник с морозилкой вписался в нишу так, словно она была специально для него предназначена. Но гордостью Элизы была роскошная плита на шесть горелок, с двумя отделениями для подогрева, внутренним и внешним бойлерами и двумя духовками.

Джефф прищурился, проследив взгляд, брошенный Элизой на массивную плиту.

– Сам не знаю, как позволил тебе уломать меня купить эту штуку. Она занимает в два раза больше места, чем положено, а использовать ее мы сможем разве что наполовину.

Элиза рассмеялась и провела ладонями по блестящему хрому, отделанному черным железом.

– Потому что она чудовищна. Во-первых, это была суперпокупка – в ресторане готовы были приплатить нам, чтоб мы ее забрали, это раз, а потом духовка для подогрева будет для нас благословением во время ночной работы. Вот в этом все дело.

Даже если этой плите не суждено было оправдать возложенные надежды, она все равно стоила своих денег, потому что сделала Элизу счастливой. Отвергнув всякое обсуждение преимуществ маленькой микроволновой печки перед огромными духовками для подогрева, Джефф повернулся и открыл буфет.

– В таком случае, – он сунул кофейник прямо ей в руки, – займись своим монстром, пока я, как шеф-распорядитель, воспользуюсь менее эффектным чудом техники и приготовлю ланч.

– Джефф, не то чтобы я недооценивала твой кулинарный талант, но будет вполне достаточно, если ты ограничишься парой сэндвичей с ореховым маслом и желе. Бери бумажные тарелки. Хватит с меня уборки на сегодняшний день.

– Сэндвичи будут, моя госпожа, но по моему выбору.

Джефф открыл морозилку со сверкающими полками; Элиза налила воду в кофейник.

Джефф быстро отделил листья шпината от головки, нарезал батон и острым кухонным ножом препарировал помидоры, бермудские луковички и холодный ростбиф.

Ланч быстро оформился в виде двух двойных сэндвичей на поджаренном ржаном хлебе, дополненных охлажденным пивом в бутылках с длинными горлышками, на удивление хорошего сорта. Этот сорт они обнаружили в винном погребке по соседству, который навещали часто с добрыми воспоминаниями о сеньоре Пересе.

– Сделай такой же третий, и можешь рассчитывать на оплату закладной в этом месяце, – донесся до них от двери глубокий голос вошедшего.

– Сюда, папа, можешь рассчитывать на половинку моего. Никогда мне не удавалось справиться целиком с творениями Джеффа. Я и пытаться не стану, чтобы сохранить фигуру. – Элиза улыбнулась своему свекру, крупному мужчине в консервативном костюме-тройке, практически заполнившему собой дверной проем. – А ты, – продолжала она, – способен слопать эту половинку, потом еще целый и остаться голодным. По-моему, после каждой операции тебе приходится наедаться до отвала, чтобы сохранить форму.

С предательским румянцем на щеках, удивительным для такого солидного господина, Хэл Вон застенчиво хлопнул себя по наметившемуся брюшку:

– Я, собственно, пришел пригласить вас на ланч, но, кажется, опоздал.

– Отец, тебе хотелось бы позаботиться обо всем на свете. С ланчем мы в состоянии управиться сами. – Джефф говорил мягко, но в его тоне чувствовалась нотка отпора. Несмотря на безоглядную щедрость отца, Джефф намерен был однажды вернуть все потраченные на себя деньги. Вполне достаточно, трезво считал Джефф, быть счастливчиком, имеющим отца, способного сыграть роль сказочно дружественного банкира, когда нужно заплатить проценты по закладной или получить ссуду на обзаведение. Все остальное – на их с Элизой ответственности.

– Джефф, ты сам выполнил всю работу в этом доме, ты и Элиза, – мягко произнес Хэл Вон, не забывая о повышенной щепетильности сына, – не говоря уж о медицинской школе, интернатуре и работе. Это привилегия отцовства, почетное право – помогать понемногу, при случае в особенности, если гордишься от души таким сыном... и его женой.

Легкая напряженность, пиво и сэндвичи растаяли молниеносно. Свежезаваренный кофе разлили в большие цветные керамические кружки, купленные в тот знаменательный день, когда Джефф и Элиза нашли свой дом.

Джефф сделал глоток ароматной жидкости.

– Я все еще держу пальцы скрещенными и не могу поверить, что мы сделали все это в первый легендарный год практики, не поплатившись ни шкурой, ни душой. Твоя помощь была весьма существенной.

Рассеянно прихлебывая кофе со сливками, Элиза улыбнулась своим мыслям:

– Только одна неделя работы осталась. У нас уже есть маленький список пациентов, через семь дней начиная с сегодняшнего. По большей части – благодаря тебе, па.

– Нет, я тут ни при чем. Больше половины пациентов были вашими в больнице. А соседей навербовала ваша медицинская сестра. Я только добавил парочку.

– Пап... – Элиза посмотрела на свекра, любовь и уважение читались на ее лице. – Дело не только в этих пациентах, хотя их общественное положение поможет нам утвердиться. – Жестом она попросила Хэла не прерывать ее. – Я сейчас обо всем, что ты сделал для нас. Нам потребовалось бы лет пять, не меньше, чтобы добиться всего этого, если б не ты. Подожди, я не закончила. – Элиза продолжала протестующе держать ладонь. – Ты был с нами всегда, каждый раз, когда мы нуждались в помощи. Без тебя мы бы вряд ли встретились вообще... Благодаря твоей клинике и тем стипендиям, которые ты назначил для волонтеров, мы встретились как раз там, где надо, в нужное время. Мы хотели подождать с этим вопросом, но, по-моему, сейчас самое время. Папа, почему бы тебе не перебраться к нам? Не только перенести практику – переехать вообще. Поселиться с нами вместе. У нас есть отдельная квартирка с выходом в сад, там получится отличная приемная. Ты был один достаточно долго. Луиза умерла восемь лет назад. Джефф и я говорили о тебе, и мы хотим, чтобы ты жил с нами. Мы оба хотим.

Хэл Вон утратил дар речи, его глаза подозрительно заблестели. Комок в горле мешал ему заговорить, он смог только покачать головой. Он сглотнул и сделал глубокий вдох, прочищая горло.

– То, что вы предложили мне это, важно само по себе. Но у меня своя практика на Лонг-Айленде. Там я работаю, у меня там друзья, и, – он ухмыльнулся, – кто знает, вдруг найдется леди, согласная заняться для меня домоводством. Но ваше предложение для меня лестно. Не всякая родная дочь способна на такое. Кроме того, должен признаться, что помогать вам для меня означало иметь предлог быть рядом. У половины моих друзей в клубе дети сбежали в Калифорнию. Спасибо вам, большое спасибо за это предложение.

Джефф наклонился и чмокнул Элизу в макушку.

– Это ее идея, па. Правда, мне показалось, это было бы здорово. – Джефф повернулся к отцу и подмигнул. – Кроме того, двум новичкам не помешал бы постоянный опытный консультант.

– Брось, я слишком растрогана, чтобы смеяться, – заявила Элиза и сразу же звонко расхохоталась. – Это все болтовня, а меня убивает моя усталая спина. Кстати, – Элиза подскочила, ее кружка была еще наполовину полной, – Бри придет сегодня днем, и я хочу, чтобы она увидела большую комнату без следов старых обоев. Мне осталось очистить всего одну панель, и я вполне успеваю – если начну прямо сейчас.

Она подарила воздушный поцелуй мужу и более весомый свекру, находившемуся ближе к выходу, и исчезла в дверном проеме, но тут же вернулась и просунула голову в кухню, нежно глядя на Хэла:

– Я серьезно, папа. Мы оба серьезно. Предложение остается в силе, независимо от леди-домоправительницы. Возможно, я даже сумею благотворно повлиять на тебя, например отучить от этих костюмов и галстуков в полоску. Знаю, знаю, это верность школе и так далее, но тебе следовало бы попробовать цветастый, с какими-нибудь разводами. – Элиза простодушно улыбнулась, подмигнула и снова исчезла.

– Удивительная девушка, – произнес Хэл, когда снова раздался скрежет шпателя. – Просто удивительная. Я почувствовал это сразу же, когда она появилась в моей клинике кампуса. – На его лицо легла тень. – И довольно скоро это впечатление подтвердилось.

Джефф, собиравший пустые тарелки, на полпути к мойке остановился. Он был занят возней с посудой, и перемена в настроении отца прошла для него незамеченной.

– В Элизе есть что-то такое, чего я до сих пор не могу понять – хотя мы не разлучались с того дня, как встретились. Она по-прежнему удивляет меня. Она выросла почти сама по себе; тетка, которая ее воспитала, была настоящая отшельница. Она сильная и умная; у нее оценки почти такие же, как у меня. Но временами она мне кажется маленьким ребенком. Она способна расплакаться из-за лопнувшего воздушного шарика. Иногда у нее бывает потерянный вид, а я не знаю отчего. Временами мы говорим о чем-нибудь – и вдруг у нее становится такое отсутствующее лицо.

Повернувшись к мойке, Джефф раскрутил оба крана и быстро расставил тарелки под струей воды. Вытирая руки о джинсы, он долгим, изучающим взглядом смотрел на отца, размышляя, продолжать ли доверительный разговор. И решился.

– Вчера ночью Элиза в первый раз обмолвилась, что у нее есть сестра. – Джефф умолк, его растерянность была очевидна. – Как это вышло, что она никогда раньше не говорила о своей сестре?

Хэл Вон выдержал пристальный взгляд сына, стараясь не выдавать свой интерес и удивление.

– Так спроси ее. Только сделай это мягко. Возможно, с этим связаны какие-то тяжелые воспоминания.

– Мы собирались сегодня вечером выбраться куда-нибудь пообедать, первый раз за все эти месяцы, устроить экспедицию по окрестностям. К вечеру у нас состоится официальное вселение – мы расставим мебель в спальне, – ухмыльнулся Джефф. – Я поговорю с ней за обедом.

Хэл Вон выпрямился и кивнул.

– После той работы, которую вы выполнили в этом доме, да плюс еще и в больнице, удивляюсь, как это вы еще помните друг друга по имени.

Не уловив натянутости в ироническом тоне отца, Джефф согласно кивнул:

– Может, ты прав, папа. Может, у нас и времени-то не было поговорить.

– Но не подталкивай ее, Джефф. Это могут быть болезненные воспоминания. Дай ей сделать первый ход.

– Ладно. Она так мало рассказывала про свою семью. Я встречался с ее тетей, но она никогда не говорила про мать Элизы. И обе они ни словом не обмолвились ни о какой сестре...

Поставив на место последнюю вытертую тарелку, Джефф сел лицом к отцу.

– Но главное, в чем я уверен, – Элиза самая чудесная из женщин, которых я знаю. Я страшно ее люблю.

– Пока ты об этом помнишь, все будет чудесно.

– Я не собираюсь забывать об этом, папа. Никогда.

Глава 3

Ни предстоящий ритуал увольнения, ни серьезные перемены, грядущие из-за женщины, которая совсем недавно стала ее подругой, не тревожили Бри Собоул. Она рассеянно следила, как обрывки бумаги скользят под ветром по асфальту – будто куда-то спешат. Они так целеустремленно неслись вперед, что казалось, на углу Сто шестнадцатой они подождут зеленого у светофора и только потом пересекут Морнингсайд-авеню. В остальном захламленная улица казалась унылой и безжизненной. Только густо засаженный парк обещал – легким шепотом ветерка – обновленную жизнь и возвращение цвета в окрестности.

Бри Собоул слушала и замечала, потому что это она делала лучше всего. Она работала медицинской сестрой в отделении интенсивной терапии, наблюдая за малейшими изменениями в состоянии пациентов в долгие часы ночных дежурств. И делала это хорошо. Так хорошо, что на ее рапорты о постоянных переработках начальство не обращало внимания. Днем, говорили ей, уследить за пациентом легко. Вокруг доктора, бодрые нянечки. Бри нужна по ночам, когда этаж пустеет, а внимания в отделении требуется больше. Конечно, доктора всегда можно вызвать звонком, но ее знания и опыт позволяли оказать неотложную помощь до его появления. Несмотря на дополнительную плату, Бри тосковала по нормальной работе, работе в дневное время, и свободных вечерах и ночах.

Возвращение домой по утреннему холодку и свежести было единственным достоинством ночных дежурств, но вряд ли дело того стоило. Она могла бы с большим удовольствием по утрам пешком идти на дежурство, а не возвращаться с него. И так оно и будет начиная со следующей недели. В больнице поначалу не хотели ее отпускать, но потом начальница поняла, что уговоры бесполезны, и попыталась воззвать к ее «призванию», что вызвало у Бри только усмешку.

Уверенно и спокойно Бри, стоявшая в своей крахмальной форме, отсекла обвинения в дезертирстве.

– Мое призвание – это моя работа, моя семья и мое ремесло. Сейчас все, на что меня хватает, – это уход за больными. У Вонов мне достанет времени на все.

– Воны – величайшая ошибка вашей жизни. – Начальница почти выплюнула злые слова, нарушив неписаный врачебный кодекс, запрещавший любые пересуды о коллегах. – Эта доктор Кроуфорд – весьма странная молодая дама. Даже не обмолвилась, что не собирается переходить на фамилию мужа. С ней вообще что-то не так, и дело тут не в медицине.

Бри изготовилась к обороне.

– Просто доктор Кроуфорд – необычайно чуткая женщина. Уверяю вас, я сразу же чувствую, если что-то не так.

Кроме того, проще остаться с девичьей фамилией, чем писать на табличке над дверью «Доктор Вон» два раза.

Резко захлопнув папку с личным делом Бри, начальница дала знать, что финальное интервью окончено.

– Сами увидите. Вы просто не знаете, что о ней говорят в коридорах. А что касается работы, за которую вы беретесь, понятия не имела, что сама профессия для вас так важна. Но если вы уж решили в это влезть, по крайней мере будьте настороже.

Теперь, когда ее службы в больнице оставалось всего два дня, она чувствовала возбуждение от начала нового этапа в жизни. Сегодня она отоспится вволю и попозже днем пойдет взглянуть, как там Элиза и Джефф продвинулись с подготовкой приемной. Не только мысль о последних рабочих днях действовала возбуждающе, но и дорога домой. Начиная со среды она окунется в работу, помогая готовиться к приему первых пациентов в следующий понедельник.

Ей предстояла душераздирающая борьба за собственную частную практику вместо относительно размеренной работы в госпитале – и все же решение Бри было обдуманным и взвешенным. Ведение историй болезни в офисе вместо восьмичасового бдения у кроватей тяжелобольных – это раз; помощь пациентам, еще ходячим, а не впавшим в коматозное состояние, – это два; и три – самое существенное – возможность иметь свою личную жизнь.

Сворачивая на восток к своему кварталу, Бри с удовольствием вдохнула свежий воздух. Несмотря на усталость – неизбежную, стоило ей надеть свою белую форму, – она с удовольствием думала о близкой свободе. Белый цвет отражает энергию. Дома она скользнет в свой полуночно-синий халат, символ ремесла; темный цвет впитает энергию и подкрепит ее истощившиеся ресурсы. Белый цвет, подходящий только для похорон, считается обязательным для медиков; Бри давно поняла, как важно отражать энергию пациента; большинство ее подопечных нуждалось в каждой частице силы, остававшейся в подточенном болезнью организме.

Шум и возня в аллее прервали умиротворенные размышления Бри. Тревога! Ее инстинкт включился автоматически, она замедлила шаг, стараясь определить направление, откуда поступил сигнал, и двинулась к источнику раздражения. Оказавшись у захламленного прохода, она вгляделась в глубину. Настоящий тупик – ни дверей, ни окон, и единственный вход, не считая того, что с улицы закрыт решетчатой оградой.

Перед решеткой два юных охламона пинали мальчишку помладше. Их визгливые выкрики громко отдавались в узком проходе.

– Тебе было сказано не распускать язык, задница! – завопил высокий подросток упавшему. – Мы по уши увязли, но ты знаешь, кому достанется первому!

Второй подросток ловко пнул упавшего в грудь.

– Разговорчики вредны для твоего здоровья, вонючка, – пронзительным, срывающимся голосом выкрикнул он. – Ты настучал на нас, а теперь мы настучим тебе по голове.

Он рассмеялся, в восторге от собственной остроты, и ногой ударил упавшего в подбородок. Кровь брызнула изо рта мальчишки, слезы поползли по его щекам. Он свернулся в позе эмбриона, защищая голову.

– Настучим сначала мы, – повторил мучитель, отхлебнув из маленькой бутылочки, завернутой в коричневый бумажный пакет.

– Прекрати! – крикнула Бри, не в силах сдержать свой гнев. – Оставь его в покое, а то...

Высокий юнец крутанулся на каблуках и прищурился, разглядывая одинокую женскую фигурку в конце аллеи.

– А то – что, леди? – издевательски протянул он, чувствуя в крови ток уличной бравады и алкоголя. – Вы или кто другой нас остановит?

Второй хулиган, у которого ботинок был измазан в крови, злобно ухмыльнулся. Подростки переглянулись и снова уставились на Бри: женщина, медсестра, с сумкой, одна; может, в сумке лекарства, но наверняка – деньги. Без единого слова, мысленно выстроив план нападения, они двинулись к Бри. Мальчишка в окровавленном ботинке на секунду замешкался, чтобы отбросить пустую бутылку, целя в упавшего.

– Остановитесь, – повторила Бри – предостережение, ясное для каждого, имеющего уши.

Но они не собирались останавливаться. Они медленно подбирались к намеченной жертве.

– Сейчас же остановитесь, – повторила она, выставив перед собой руку.

Подростки продолжали подходить к ней. Единственным звуком, нарушившим тишину, был щелчок открытого ножа. Намерения хулиганов вибрировали в воздухе – плотное, почти осязаемое излучение извращенной ненависти ко всему и всякому.

Сделав глубокий вдох, Бри поймала волну их ярости и удержала, связала встречной волной своего страха. Вспышка горечи, направленная не против подростков – против того, что они делали, спасла и оградила ее; одновременно излучение животной злобы, исходившее от мальчишек, сконденсировалось в сгусток отрицательной энергии. Искорка смеха зажглась в глазах Бри, наблюдавшей, как растет разрушительная сила их злобы. Настроившись на волну их слепой ярости, Бри выстроила прочную энергетическую защитную сеть. Силовой шар рос, наливаясь белым яростным жаром. Защитная сеть вокруг Бри растянулась, перекрывая вход в аллею, стала тоньше шелкового чулка. В голове у нее мелькнула мысль: не худо было бы сейчас убраться к черту отсюда, воспользовавшись этим покрывалом. Потом она вспомнила упавшего мальчишку, кровь, сочащуюся у него изо рта, из носа, из ушей. В ней вспыхнул гнев – неуправляемый, безрассудный. Она мысленно дотронулась до заряженного шара и метнула его в юнцов.

Хулиганы рухнули на землю прямо перед ней; у них закатились глаза, лица побледнели и покрылись липкой лоснящейся пленкой. Спокойно перешагнув через них – отойдут, ничего с ними не будет, – Бри двинулась к избитому мальчишке. Он все еще был без сознания, раненое лицо кровоточило.

– Рада, что ты ничего не видел, – пробормотала Бри, тщательно ощупывая голову и шею подростка. Не обнаружив серьезных повреждений, она перевернула его и продолжила осмотр. Сильно избитый, мальчишка застонал, когда она провела рукой по его груди и нащупала сломанное ребро – четвертое справа, это заштопать легко. Бри нагнулась и мягко дохнула в его губы, внимательно всматриваясь в открывшиеся глаза. – Идти можешь? – подбодрила мальчишку Бри, уже зная, что тот в состоянии передвигаться. – Тебе лучше уйти, пока твои дружки не проснулись.

Обхватив его худенькое тело – еще даже не подростка, просто ребенка, – она немного проводила его, а потом просто смотрела, как он, спотыкаясь, бредет к своему дому. Он даже не оглянулся – вполне естественное явление для обитателей этих улиц. Бри вздохнула и двинулась к своему подъезду.

Бри поднялась на четвертый этаж, не затрудняя себя осознанным отпиранием замка или перешагиванием через ступеньки.

– Инстинкты крепчают в моей семье, – пробормотала она, – только проявления довольно разнообразны.

Бри определенно чувствовала, что может доверять доктору Кроуфорд – обоим Вонам тоже, но в особенности – Элизе. В ней действительно было что-то необычное, хотя Бри не смогла бы указать точно, в чем тут фокус. Но она пообещала себе, что когда-нибудь, если только наконец выспится вволю, непременно займется загадкой, которую представляет собой Элиза Кроуфорд.

Остановившись перед своей дверью с набором замков, Бри устало пошарила в боковых карманах большой сумки, которую использовала для любой поклажи – от ланча до дешевых книжек, от косметики до пояса к чулкам. Она нащупала ключи и начала отпирать первый из замков, охранявших ее скудное имущество.

Уже внутри, в безопасности, задвинув все четыре задвижки и закрепив цепочку, Бри сбросила рабочие туфли на резиновой подошве и сунула ноги в стоявшие наготове шлепанцы. Чайник с водой ожидал только огонька, который она зажгла прежде, чем сняла свой светлый шерстяной плащ. Травяной чай должен был обеспечить ей должный покой и комфорт перед сном. Бри успела умыться и подпоясать свой ночной синий халат, когда закипел чайник. Процеживая горячую воду через душистые листья, она вдохнула аромат напитка, почти такой же освежающий, как и вкус.

Мигающий индикатор на новом электронном телефоне напомнил ей, что нужно прослушать накопившиеся за ночь сообщения. Записаны были четыре звонка, но трель телефона требовала немедленного ответа. Не отвечать своим пациентам было бы для нее неслыханным нарушением кодекса. Целитель всегда готов помочь страждущему. Бри взяла трубку, не дожидаясь третьего сигнала, и отключила запись. Ей было приятно услышать знакомый голос.

– Ты когда-нибудь слушаешь свой автоответчик? Я уж думал, тебе нужен новый аппарат. Я звонил по меньшей мере шесть раз этой ночью и каждый раз оставлял сообщение.

– Жожо, ты спишь когда-нибудь? Я работаю только по ночам, но ты на ногах утром, днем и ночью. Сегодня в мое дежурство было три экстренных случая, один за другим. У меня было полно забот. Кроме того, даже если звонил только ты, записано всего четыре сообщения. Что стряслось?

– Твоя мать...

Сжав телефонную трубку так, что побелели костяшки пальцев, Бри откинулась на спинку большого кресла, стоявшего около телефона. Она одернула на себе халат, не переспрашивая, ожидая продолжения.

– Она... Она плоха. Наши думают, что она не переживет этот день.

– Я должна быть с ней. – Слова Бри были едва различимы, но Жожо понимал, какой внутренней борьбы потребовала от нее эта короткая фраза.

– Ты не можешь быть с ней, – продолжал Жожо. – Ты это знаешь. С ней будут только те, кого первый клан назначит наследниками. Ее сила войдет в самого достойного в момент ее смерти. Но они хотят, чтобы ты знала: она думает о тебе. Даже сейчас. Она называла твое имя.

Сдавленное рыдание вырвалось у Бри, и, сбивчиво поблагодарив Жожо за звонок, она потянулась было положить трубку на рычаг, когда в голове у нее мелькнула тревожная мысль.

– Погоди, Жожо. Майкл знает?

– Твой брат знает. – Жожо тяжело вздохнул. – Хотя я предпочел бы, чтобы он ничего не знал. Он все еще считает следующим себя.

– Дело, в общем-то, не в Майкле. Это... ну, скажем, можно назвать их его преданными сторонниками. Это они навязывают ему роль претендента...

– Ты не понимаешь Майкла или не хочешь понять... Это порочный путь. Как бы то ни было, ты целитель, но могла бы стать гораздо большим, если б чуточку постаралась. Прими ты участие в делах клана, ты была бы первой среди избранных.

– Ты знаешь, что я работаю по ночам, Жожо. Но на следующей неделе все переменится. Я буду уделять больше внимания нашим обрядам. Но как бы то ни было, я никогда не откажу в помощи больному. Ты это знаешь.

– Знаю, Бри. Как и все у нас. Ты общая любимица, кстати говоря.

– Спасибо, Жожо. А теперь я хотела бы побыть одна. Я страшно потрясена и очень устала. Сейчас я включу автоответчик. Если увидишь кого-нибудь из наших, объясни, почему я не отвечаю на звонки.

– Все уже знают, что пока не стоит тебя беспокоить. Они будут звонить маме Элис, когда... ну, когда...

Слезы потекли по ее щекам ручьями. Бри не нужно было ждать, пока Жожо подберет слова, совершенно очевидные, но такие трудные: ему трудно было их выговорить, ей – выслушать.

Бри охватило оцепенение и растерянность. Время текло незаметно. Телефон молчал – благодаря информационной сети Жожо. Под аккомпанемент уличных шумов мысли Бри закружились, она погрузилась в воспоминания о матери, высокой и величественной, с длинными волосами, такими темными, что они почти не отражали свет. Бри видела черты своей матери каждый раз, стоило взглянуть в зеркало. Доброта матери была неиссякаемой. «Старая душа, – говорила она Бри, – знает только любовь». И мать Бри любила. Своих детей, свой народ и в то короткое время, пока он был с ними, – своего мужа, отца Бри и Майкла. Почему она вышла замуж за чужака, никто не знал. Все были ошеломлены, но помалкивали, благодарные за то, что такой выбор позволяет ей свободно жить со своим народом. Сидеть дома с мужем – это было бы не для ее матери; она навещала больных и прикованных к дому, лечила и вела службы два или три раза в неделю для одного из кланов, что отнимало почти все ее время. Оставшиеся немногие моменты она посвящала детям, обнимая их и нашептывая секреты, которые им когда-нибудь пригодятся.

На первый взгляд внешность Бри и ее матери заставляла заподозрить чужеземные корни – греческие или, возможно, южноитальянские; но, вглядевшись пристальней в их черты, можно было узнать высокие славянские скулы и широко расставленные глаза, такую темную окраску глаз, что радужка почти сливалась со зрачком. А упрямые гэльские носы напоминали о сельских просторах Ирландии. И неудивительно, родословная Бри включала все эти народы – и еще многие. Удивительно было другое: вся эта смесь образовалась еще в Европе, а не великом горниле Америки. Все владеющие Ремеслом женились только на своих, из клана, не слишком обременяя себя исследованием хитросплетений родословных.

Родовое имя Собоул шло от прапрадедушки, проложившего свой путь из полей Франции. Он привез свою новобрачную из Австрии прямо в сердце Пенсильвании, в Эллис-Айленд, как и многие его соплеменники. Незамеченными проскальзывали в потоках эмигрантов дюжины молодых мужчин и женщин, красивых и здоровых, молодых и бездетных, разговаривавших только между собой; среди этих пар были и Собоулы. Они приобретали разумные по размеру, примыкающие друг к другу участки плодородной почвы, заселив уголок графства Клэрион, Пенсильвания.

Земля была их религией или, точнее говоря, главной частью ремесла. Они были ведуны и почтительные дети природы; для них равновесие Вселенной было такой же частью повседневных забот и тревог, как пахота, и сев, и сбор урожая, и каждое рождение и смерть. Они росли и процветали, их поля колосились, тяжелели виноградные грозди. Растущий спрос на вино потребовал расширения виноградников, из года в год владения клана разрастались. Но наступили тяжелые времена – из соседних городов, чьи поля не приносили такого урожая, как поля клана, донеслись грозные слова: «аннексия земель», «налоги», «общественные школы». Хуже того, их дети, поцарапанные, избитые городскими подростками, с каждым днем все позже возвращались домой.

К третьему поколению – к которому принадлежала их с Майклом мать – любовь оставила их дома, а жизнь – уцелевшие пашни и виноградники. Численность клана уменьшилась вдвое по отношению к количеству приезжих. И эти немногие продали уцелевшие акры и переехали в город, где, затерявшись в толпе, можно было чувствовать себя в безопасности. От всей колонии осталась только одна ферма, но двери маленького домика всегда были открыты для отпрысков народа, чтобы они могли отдохнуть душой после напряженной и замкнутой городской жизни.

Бри, усталая и измученная, подумала, что ей пора побывать на ферме. Удобное кресло будто обволокло ее тело, взгляд потерял сосредоточенность. Комната закружилась перед ней.

* * *

Майкл пустым взглядом уставился на пылинки, кружащиеся в луче света. Его напряженное тело излучало чистое статическое электричество, так что все волоски на нем встали дыбом. Изношенная ткань его простого, безыскусного одеяния, пережившего многих хозяев, ласкала кожу. Шафрановый бархатный халат излучал собственное мягкое свечение, радиацию космической энергии, накопившейся во время бесчисленных обрядов. На худой конец, за то он и заплатил.

Просторная комната, приготовленная больше года назад в предчувствии приближающейся церемонии – до которой осталось меньше часа, – казалась пустой, если не считать двух резных стульев напротив высокого мозаичного окна. Портьерами глубокого золотисто-желтого тона были задрапированы стены, но не окна. Искусно сработанный мраморный алтарь стоял, как предписывалось правилами, в центре золотого круга, тщательно выведенного на полу.

Майкл продумывал подробности предстоящего обряда, ожидая решающего звонка. Наконец его мать умирает!.. Стиснув сильные руки так, что кольцо с ониксом болезненно врезалось в ладонь, Майкл обвел взглядом комнату. Все было в полном порядке, не хватало только девушки, участия которой требовали правила.

Исключительно счастливое совпадение, так сказать, что этот момент совпал с неизбежной смертью матери; теперь все отлично укладывалось во время. Близился пятый час первого дня недели, самый благоприятный для успешного совершения обряда. Благовония из корицы, муската, гвоздики и нарцисса уже зажгли в точное время, тяжелый аромат пропитал воздух.

И неповторимая гармония Таттвических космических приливов и отливов благоприятствует посвященным – Вайю Таттва в зените и удачно сочетается с периодом лунного цикла. Согласно записям, это обеспечит Майклу успех. Предусмотрено все.

Четыре стороны света были тщательно размечены на золотом круге, а тайное родовое имя Майкла на древнем, неизвестном большинству языке выписано по окружности. Один только вид этого круга наводил благоговейный страх на новичков, но сборище адептов Майкла к нему привыкло.

Каждую сторону света символизировали специально подобранные предметы, доставленные сюда с огромным трудом.

Север – землю – символизировали камни с перекрестка меридиана и параллели, широта и долгота которых отвечали определенным требованиям; камни везли сюда через два континента.

Юг – огонь – изображал красный янтарь из Китая; этот янтарь уже побывал в работе и чудесно себя зарекомендовал.

Восток – воду – отмечал кубок с дождевой водой, в которую всыпали щепоть соли, символа вечности. Эту соль выпарили из воды океана в те времена, когда племя только зародилось, и ее пронесли через поколения как атрибут власти. Для этого случая Майкл, если можно так выразиться, позаимствовал священную реликвию у своего народа.

Запад – воздух – символизировал единственный побег омелы на маленькой золотой тарелке, по каемке которой вились древние буквы, не известные никому из заговорщиков, кроме Майкла. Пропажу этой тарелки из имущества его матери пока не обнаружили, а к тому времени, когда это произойдет, все ее достояние перейдет к нему по праву.

Вокруг золотого круга стояли двенадцать молодых людей, разделенных на четыре группы. Каждая тройка стояла около символа, которому принесла присягу. Дети земли были в груботканых коричневых одеяниях, символизировавших могущество своего божества. Поклонники огня – в красном переливающемся атласе, отражавшем блики свечей. Присягнувшие воде оделись в голубой шелк, мерцающую нежную ткань, поверхность которой волновалась, как водная гладь. Те, кто присягнули воздуху, были в белых хлопковых одеждах, широких, из ткани крупного плетения, чтобы не мешать ветру. Прислужники негромко пели, их звонкие голоса слаженно опускались и поднимались.

Границу магического круга отмечала длинная веревка, сплетенная из полос сыромятной оленьей кожи, связанных магическими узлами; в северной точке концы пока были свободны, открывая проход для Майкла. Алтарь также был обращен к северу, на нем лежал кинжал. Про этот кинжал ходили слухи, что его сделали из древнего трезубца Парацельса. Палочка из ветки гикори, завернутая в красный шелк, лежала поперек хорошо отточенного лезвия.

Реквизиты были тщательно подготовлены, так что сам обряд обещал превзойти все ожидания. Главная участница церемонии, особа двенадцати лет, чья девственность не вызывала сомнений, была приведена сюда старшим братом. Заботливый родственник, узнавший, что в прошлом месяце у нее впервые была менструация, квалифицировавшая ее как женщину, считал невинность сестры ничтожной платой за расположение Майкла, в особенности если учесть, что цветку ее девственности суждено было увянуть не позже, чем через пару месяцев, на улице, без всякой пользы для брата.

Даже имя девочки отлично подходило для церемонии – Стелла; звезды, космос, все сущее, на что Майкл мечтал наложить лапу.

Стелла, которую хорошенько припугнул брат, – а слухи о его шайке расползались повсюду, как дурной запах, и наводили страх на всех соседских подростков, кроме самых испорченных, – уже была доставлена к Майклу. Ей обещали сюрприз – этого оказалось достаточно. Брат был очень добр к ней в этот день. Когда она поняла, куда попала, было поздно.

Она отчаянно сопротивлялась – царапалась, лягалась, выкрикивала самые грязные ругательства. Этого ожидали, так что бутылочка приправленной успокоительным пепси была наготове. Но Стелла, не глотая, выплюнула жидкость в лицо брату и со смехом вылила остаток себе под ноги. Но Майкл предусмотрел все, сопротивление должен был сломить своевременный подкожный укол.

Легкое тело Стеллы – изящное и гибкое, с едва наметившимися грудями – омыли и умастили; подготовительный ритуал начался, когда ее удалось утихомирить, его выполнила молодая женщина, единственная в шайке Майкла: она уже участвовала в предыдущей успешной церемонии. Кроме того, ни один мужчина не должен был прикасаться к девственнице до момента ее посвящения.

Стелла стояла неподвижно, пока ее худенькое, почти мальчишеское тело раздевали и мыли. Движения ласковых рук, втиравших пахучие мази в ее гладкую кожу, были нежными, манящими, сулящими острое эротическое переживание. Одурманенная, Стелла почувствовала, как теплота этих рук будит отклик в ее теле. Такое приятное возбуждение она еще не испытывала никогда. Она покачивалась под мерными движениями этих опытных рук, ее неосознанные движения подсказали массажистке, что пора сосредоточиться на сосках. Расслабленно потянувшись, Стелла обнаружила, что руки двинулись по ее телу вниз, что они деликатно причесывают почти бесцветный пушок и потирают маленький холмик, о существовании которого она не подозревала. Прислужница усмехнулась своей госпоже, зная, что за огонь разжигает. Стелла будет готова к обряду.

На нее набросили полоски прозрачного белого шелка, скрепленные на плечах, они спускались к полу туникой. Простое одеяние льнуло к обильно умащенному телу, возбужденные соски уверенно и дерзко выступали под тонкой тканью. Плоский живот и округлые бедра подчеркнула лента, завязанная на талии.

Над алтарем горела единственная свеча, и жирный, черный, несообразно густой дым поднимался к потолку от маленького огонька. Стеллу подвели к золотому кругу, в котором нетерпеливо ждал Майкл. Он поклонился девочке, словно утверждая ее статус, и, опустившись на колени, развязал полоску оленьей кожи, приглашая ее внутрь. Стелла качнулась, действие введенного вещества явственно ощущалось в ее отстраненности, полузакрытых глазах, слабой складке губ. За завесой ее полуопущенных ресниц царили лихорадочные грезы. Только жар, пышущий от ее хрупкого тела, давал ключ к догадке, что за страсти в нем бушуют.

Стелла скользнула из объятий прислужницы в руки Майкла. Его сердце дрогнуло. Именно то, что нужно, и даже больше того. Девственница, только что достигшая двенадцати лет, вступившая в свой тринадцатый год. Магическое, совершенное число.

Стелла стояла между Майклом и алтарем, лицом к мраморной верхушке. Майкл придвинулся ближе к женщине-ребенку; когда он поднял руки, полы шафранового бархатного халата разошлись. Он сжал девочку в объятиях и прижал к себе, голая кожа соприкоснулась с промасленным шелком ее туники. Маленькие ноги Стеллы не касались пола, ее удерживали только руки Майкла. Ощущение давления пробудило в ее сознании инстинктивную тревогу.

Майкл продел одну руку у нее под коленями и легко приподнял ее гибкое тело. Стелла казалась невесомой, бесценное сокровище, вознесенное к алтарю. Уложив Стеллу на алтарь, поправив свечу, горевшую над ее головой, Майкл протянул левую руку к церемониальному кинжалу. Он шагнул назад. Все было готово.

Гармоничное пение оборвалось. После паузы длиной в удар сердца звуки полились снова – теперь каждая тройка затянула свою собственную мелодию. Диссонанс усиливался, наполнял комнату.

Черный дым единственной свечи все сильнее сгущался, вместо того чтобы рассеиваться, и высокий потолок заволокло грозовыми клубами. Внезапно сверху полилось ослепительное сияние, как жидкий огонь, пронзивший черные тучи, каждая пылающая капля была заряжена испепеляющей энергией. Этот раскаленный добела поток обрушился на Стеллу, но расплескался по сторонам в дюйме от ее тела. Огненная лава образовала потрескивающее покрывало, не касающееся ее тела, но повторяющее его форму. Глаза Стеллы расширились, мощное зелье не смогло притупить ее страх перед пульсирующей огненной паутиной.

Глаза Майкла наполнились благодарными слезами. Его выбор одобрен. Стелла будет служить. Огненная паутина рассеялась, рассыпалась на отдельные нити, и он двинулся вперед, расчищая, отбрасывая эти обрывки энергетического поля, окружавшего девочку. Его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала.

Девочка, уже вышедшая из оцепенения, была слишком запугана, чтобы шевелиться, и только следила за концом кинжала, приближавшимся к ее беззащитному телу.

Поддев хорошо отточенным лезвием шелковую ленту у нее на талии, Майкл перерезал и отбросил тонкий пояс. Он двинул лезвием выше – острое как бритва, оно отразило свет – и перерезал узлы на плечах. Коснувшись ткани прямо над сердцем, он намеренно выдавил одну-единственную каплю крови. Он отшвырнул тунику и кинжал в сторону. Глаза Стеллы опустились на ее обнаженное тело, на красное пятнышко между грудями. От страха она обрела голос и закричала в ужасе и ярости. Шагнув вперед, Майкл стал между ее ногами, схватил ее бедра и потянул к себе. Его отвердевший член скользнул из-под разошедшихся пол халата в бархатную теплоту между ногами Стеллы.

Лицо Майкла исказила хищная гримаса, зубы оскалились, темные глаза мерцали, как обсидиан. Он откинулся назад, и крики смешались, ее – боли, его – наслаждения, как предписано его великими наставниками.

Бри, сидевшая в глубоком мягком кресле, откинула назад голову и резко выдохнула, словно по ней пробежал электрический разряд. Ощущение было таким беглым, едва ощутимым, что она сама не знала – не во сне ли это. Только теперь она почувствовала, до какой степени устала, и позволила себе уплыть в такой желанный сон.

Глубже погружаясь в подушки, она подивилась тяжести своего тела. Даже сознание, что усталость рождена уличным происшествием, а не ночной работой, не умаляло слабости, сковавшей ее тело. И конечно, мысли о матери...

Теперь она парила, воздух казался свежей, пронизанный свежим дыханием ручья. Уличные звуки сменили легкие вздохи ветерка в верхушках деревьев. Погружаясь в грезы, Бри подумала: «Я никоглда здесь не была. Что за чудесное место для отдыха».

– Ты была здесь, Бри, – произнес мелодичный голос.

Почувствовав, что она в состоянии повернуть голову, Бри вспомнила мягкое кресло, в котором задремала... нет, она была не в кресле.

– Мама, это ты? Где ты? Я хочу – о нет, мне так нужно увидеться с тобой.

– Конечно, моя дорогая, ведь только мы с тобой – истинные дети своего племени. Но так как ты выбрала путь вне семьи, никто больше не чтит тебя... Смотри на меня. Ищи меня. Тяни к себе вниз.

В отдалении Бри различила богато разукрашенный бархатный халат винного цвета, который ее мать надевала только в исключительно важных случаях. Женщина в халате была слишком далеко, чтобы ее можно было рассмотреть, но темные вьющиеся волосы – хотя и сильно тронутые сединой – могли принадлежать только ее матери. Холодный ветерок коснулся ног Бри, и, глянув вниз, она увидела, что боса и под ногами нет земли.

– Где мы, мама? Я уверена, что никогда здесь не была раньше.

– Я взяла тебя сюда, когда тебе было девять, дитя мое. Мы держались за руки, пока ты не заснула, и я пообещала тебе, что ты побываешь в местах, известных лишь немногим. Мы были здесь, пока ты не проснулась. Как ты могла забыть?

– Я вспоминаю... но это был просто сон, мама. Нет, мне кажется, это был не сон. – С удивлением Бри огляделась. – Это правда! Мы шли по облакам и раздвигали их вот так... – Бри мягко отстранила воображаемое облако.

Туман рассеялся, и она смогла различить белую двойную дверь – дверь вдвое выше ее роста и шире, чем размах ее рук, вырезанную из белоснежного мрамора, с драгоценными камнями, обитую золотом. Протянув руку, Бри робко толкнула дверь, и этого легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы створки разошлись. Бри шагнула вперед и моментально поняла, где находится: в спальне матери. Прислужники окружили узкую кровать, на которой лежала закутанная, одинокая фигура, простыни были подтянуты к самому подбородку – недостаточная защита от холода, охватившего хрупкое тело.

Холодный ужас захлестнул Бри.

– Нет, ты не можешь умереть! – Она сама чувствовала, как хрипло звучит ее голос.

– Мое тело уже мертво. Они узнают об этом через минуту и будут искать в этой комнате избранника. Будь готова, Бри.

Ее голову сжало, холод пронизал ее тело. Глаза закрылись, но она видела все же, как мать протянула обе руки, чтобы обнять ее. Переполненная любовью, Бри открыла навстречу ей свои объятия.

Холод исчез, и жидкий огонь охватил Бри, проник в ее сердце, самое средоточие тела. Резвые язычки пламени испепелили темно-синий халат Бри и расплескались красным и золотым по ее гладкой коже. Пламя лизало и ласкало ее тело, свивалось спиралями, глубоко пронизывая ее, пульсируя все ярче и жарче.

Непереносимое наслаждение охватило Бри. Когда ее руки потянулись обнять источник тепла, Бри обнаружила, что сжимает только халат цвета кларета, принадлежавший матери. Последний всплеск пламени заволок все белым жаром, голос матери пробивался к ней через нарастающий рев огненных волн.

– Это твой халат, моя дорогая. Носи его достойно.

– Не оставляй меня, мама, – прошептала Бри, пытаясь взять под контроль новую силу, пронизывающую каждую ее клетку. – Пожалуйста, не оставляй меня. Знаю, что настало время, но, пожалуйста, побудь со мной еще немножко.

– Ступай. Ступай и дай отдохнуть телу, чтобы дух был здоров и силен. – Ясный голос ее матери начал тускнеть. – Я буду с тобой.

Закрыв инкрустированную драгоценностями дверь в спальню матери, Бри захлопнула для себя целый мир, который всегда отодвигала от себя. То, что пришло к ней, – знание, дар, сила – было теперь частью ее существа. Возвращение домой через время и пространство оказалось простым делом; ее спящее «я» словно погрузилось в теплую ванну.

Тепло, которое дух Бри принес дремлющему телу, успокаивало, убаюкивало. Запахнувшись поглубже в темно-красный бархатный халат, она погрузилась в глубокое, без сновидений беспамятство. Голос матери прозвучал издалека:

– Отдыхай, тебе понадобятся силы. Она будет нуждаться в тебе – очень скоро.

Глава 4

Стол был заставлен посудой с остатками их мексиканского обеда. Джефф запретил суетливому официанту прикасаться к тарелкам, пока они не подчистят последнюю молекулу соуса с моллюсками и не подберут дополнительной порцией тортильи последние кусочки фаджиты. Когда гуакамоле исчез бесследно и с фарфоровой глади соскребли последние мазки йогурта, Джефф выпрямился и посмотрел на Элизу, стряхнувшую крошку с губ.

– Еще одну «Маргариту» на дорожку? – спросил он, подкручивая кончики воображаемых усов.

– Наша дорожка – это четыре квартала, хотя, конечно, предстоят сложные маневры по парковым аллеям. Но если ты решил умаслить меня – молодец. – Элиза вздохнула. – Приглашаешь изголодавшуюся девчонку на ужин, приправленный пряностями, уверенный, что она облопается до кататонического состояния, и подпаиваешь ее... Просто, но срабатывает без промаха.

Сделав удивленную гримаску, Джефф произнес строгим тоном:

– Не знал, что тебя нужно умасливать. Я-то думал, раз уж женился на эдакой штучке, так она твоя на всю жизнь и делай с ней что хочешь.

– Попробуйте, мистер, посмотрим, что выйдет. Я требую взятку. Закажи «Маргариту».

Они заказали напитки. Столик расчистили, и молодые супруги, вполне удовлетворенные обществом друг друга, сидели в блаженном молчании. Надеясь, что благоприятный момент наступил, Джефф наклонился вперед и взял руку Элизы.

– Дорогая, – начал он нежно. – Прошлой ночью ты упомянула свою сестру. – Чувствуя, как ее рука напряглась под его ладонью, Джефф удержал ее, притянул к лицу, целуя кончики пальцев. – Я просто интересуюсь. Я люблю тебя и, как твой муж, как твой любовник и в особенности как твой друг, хочу узнать о тебе больше.

Напряженное молчание повисло над столиком. Несколько долгих минут Элиза внимательно изучала лицо мужа. Возможно удовлетворенная увиденным или просто созревшая для признания, она заговорила.

– Джефф, это не просто моя сестра – это сестра-близнец. В моей жизни была темная полоса, которую временами – честно говоря, почти всегда – я просто не хочу вспоминать. Ты мой друг, мой самый лучший друг, и надеюсь, что навсегда. Может, потому я и не хотела говорить с тобой о Талии, да я и сама не знаю, о чем именно не хочу говорить... Или почему. Просто кажется, что мое детство и взросление – этого не было, я просто вычитала это в книжках и никогда так не жила сама.

Расслабившись, Джефф улыбнулся и взял вторую руку Элизы.

– Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Временами мне кажется, что моя жизнь началась, когда я встретил тебя. Но ты знаешь мою семью, и меня тоже, наверное, знаешь лучше, чем я сам. И мне тоже хочется больше узнать о тебе. На худой конец, теперь мне известно, как зовут твою сестру. Талия. Элиза и Талия. Редкие и красивые имена. Если твоя сестра так же необычна, как и ты, я начинаю понимать, почему ваша мать выбрала вам такие почти волшебные имена.

У Элизы перехватило дыхание, наметившаяся доверительность исчезла.

– Волшебство тут ни при чем. Это семейные имена. Наша бабушка была Элиза Марги, а прабабушка – Талия Дора.

– Смахивает на настоящий матриархат, надо сказать, – поддразнил ее Джефф. – А братья у вас были?

– Нет. – Тень упала на лицо Элизы. – Но я думала, тебя интересует моя сестра.

– Меня интересуешь ты, милая, и именно по этой причине я интересуюсь всем, что имеет отношение к тебе. Иметь близнеца – это необычно. Я просто удивлен, что мне об этом не говорили.

– Я не знаю, где теперь Талия. Она может быть где угодно – в Новой Каледонии, в Сибири, в соседнем городке. Хотя, думаю, я бы знала, появись она поблизости. – В ее голос вкралась неуверенная нотка. – По крайней мере, надеюсь, что знала бы.

– Конечно, знала бы, – уверенно произнес Джефф, позабавленный тем, как приоткрывается завеса тайны, которой окружено прошлое его жены. – Уверен, вы бы связались. Близнецы, даже если ссорятся, очень близки.

– Мы были очень близки.

Принесли коктейли, и, радуясь передышке, Элиза сделала глубокий глоток жгучей ледяной жидкости, прежде чем продолжить.

– Ближе, чем говорится во всех классических научных трудах. Мы жили одни, с мамой, у нас не было никаких друзей. Только мы. Все, что девочка обычно переживает в обществе сверстников, мы делили между собой. Временами мы друг друга просто не переносили, даже не могли быть в одной комнате. Но, что еще хуже, быть порознь мы тоже не могли.

К удивлению Джеффа, Элиза заговорила монотонно, словно читая лекцию. Тепло и юмор исчезли из ее голоса, появилась странная отстраненная созерцательность.

– Если две взрослеющие девочки живут так замкнуто, в их поведении неизбежно появляется сходство. Кузен Дарвина Фрэнсис Гэлтон первым заинтересовался близнецами. Он установил, что над судьбой близнецов довлеет своего рода предопределение, одновременно и врожденное, и приобретенное. Даже если близнецы воспитываются порознь, в борьбе между природой и воспитанием побеждает природа. Мы с Талией разделили все: и природное сходство, и общее воспитание. Мы все делали вместе: вместе играли, вместе учились, даже спали на одной и той же двойной кровати. Я... – На мгновение ее голос снова потеплел. – Я часто вспоминаю эту близость, по крайней мере до того времени, когда мы были в старших классах. – Элиза вернулась к сухому, повествовательному тону, словно спохватилась, что едва не выпустила важный раздел своей лекции: – У Талии менструации начались у первой, у меня – через месяц. И все же... – голос Элизы снова дрогнул, – я всегда чувствовала ее боль, и как у нее течет кровь, тоже.

– Элиза, в чем дело? Ты говоришь, как робот, а не живой человек.

– Временами единственный способ разобраться в личных проблемах – это проявить клиническую объективность к предмету.

– Но мы обсуждаем не лабораторный опыт. Мы говорим о тебе – и твоей сестре.

Элиза смотрела на мужа, не решаясь – или не желая – сломить лед между ними.

Джефф подметил ее колебания и немного надавил, стараясь проникнуть глубже, вытеснить, изгнать беса, отравляющего жизнь его жены, – голыми руками, если сумеет.

– Выходит, вы с сестрой глубоко сопереживали друг другу. Как доктор, Элиза, ты должна знать, что это распространенное явление у девочек, в особенности – девочек-подростков. Это не просто нормально – я бы сказал, это предсказуемо, в особенности в таких обстоятельствах.

Элиза встретила его взгляд своим, ясным и твердым.

– Ты прав. Эту область я специально изучала в медицинской школе. Вот почему я говорю, как робот. – Улыбка тронула уголки ее губ. – Узы между близнецами теснее, чем между просто сестрами, но иногда подружки-подростки имеют почти телепатическую связь. Это обычно кончается или обрывается ко времени, когда одна или обе девочки переносят свои чувства и мысли на мальчиков.

– Так оно и было с вами? Ты начала встречаться с мальчишкой, и с первым поцелуем связь прервалась?

Короткая улыбка пробежала по губам Элизы.

– Почти в точку. Нам наконец разрешили пойти в школу. Раньше церковные старейшины учили нас дома, и мы хорошо успевали – как выяснилось, очень хорошо. Они были хорошими учителями, и, как я предполагаю, учеба без раздражителей, то есть сверстников, может быть весьма успешной. У нас не было проблем с поступлением в старшую школу. Мы обе прошли тесты без труда.

Единственной настоящей проблемой была наша близость. В первый школьный год мы были неразлучны. Мы вместе ходили в школу, вместе сидели на уроках, вместе ели, учили задания и, конечно, вместе возвращались домой. Мы почти никогда не разговаривали с одноклассниками.

Потом с нами заговорил один парень, когда мы занимались в библиотеке. Талия особенно ловко управлялась со словами, у нее это выходило отлично. Она писала короткий рассказ по английскому, а я уткнула нос в учебник по биологии. Парня звали Джейсон. Думаю, он сам не знал, с кем из двоих хочет поболтать, поэтому сел лицом к нам, посерединке. Он был высокий, даже долговязый, с копной белокурых волос и необычными глазами, темно-синими, ясными и блестящими. Когда он смотрел на человека, сразу ясно было, какой он славный искренний парень. Его душа отражалась на лице. Он мне сразу понравился. Талия бросила на него один взгляд – и я почувствовала, что для нее это настоящее потрясение. Это был почти что последний случай, когда я чувствовала, о чем она думает.

– Должен сказать, это совершенно нормально. В самом деле, не вижу в этом ничего странного. Твоя сестра положила глаз на мальчишку – как я понял, первый раз в жизни – и оставила тебя с носом. Хотя, конечно, не могу представить себе, как это он не сообразил, с кем ему заговорить... Не важно, как выглядит Талия, все равно она не могла быть такой ослепительной, как ты.

– Распространенная история, правда? Хотя мы с Талией родились совершенно одинаковыми, со временем мы начали отличаться. Мы проводили одинаковое количество времени на воздухе, но я загорала, а ее кожа оставалась бледной. Мои волосы выгорали добела под солнцем, а ее, казалось, только темнели. И я всегда весила на несколько фунтов больше. Ко времени поступления в старшую школу, я думаю, никто не принимал нас за близнецов. Мы были просто сестры, вот и все.

– Почему вы не поддерживали связь? Талия, наверное, выскочила за своего парня и нарожала полный дом ребятишек? Ты говоришь, что понятия не имеешь, где она, – но, вероятно, какие-то догадки у тебя есть, и тетя должна знать.

– Она не выскочила за Джейсона. Не захотела, хотя он предлагал ей перед выпуском. Он беспрерывно преследовал ее, всюду ходил за ней, пока она не разозлилась и... Ну, это уже не важно. Джейсон ни на ком не женился. Наша мама умерла, когда мы заканчивали школу. Я стала жить с тетей Филис. И не знаю, куда отправилась Талия. У нас была... э... размолвка из-за Джейсона. И мама умерла, это было хуже всего... – Дрожь пробежала по телу Элизы до самых кончиков пальцев, которые сжимал Джефф.

– Милая, сестры всегда соперничают. Всегда и всюду. Вы были бы каким-то отклонением от нормы, если б не ссорились в школьные годы. – Успокаивающий тон Джеффа вызвал улыбку на расстроенном лице Элизы.

– Я все понимаю – умом. Просто... Ну, это все уже «серые зоны», как я тебе говорила. Когда мы с Талией учились в старшей школе, я впервые ощутила себя личностью. Особенно после того, как она открыла для себя Джейсона. Они стали так же неразлучны, как были мы в прошлом. Самое любопытное, мне все это оказалось на руку, в особенности когда я почувствовала, что наконец свободна. Я могла ходить одна домой и видеть мир вокруг себя. Было так чудесно просто смотреть, чувствовать хотя бы смену времен года. Иногда мне хотелось с кем-нибудь поделиться своей радостью, но я сразу же вспоминала, что, будь Талия со мной, я бы не испытывала такого мирного блаженства.

– Ты говоришь так, словно Талия совсем подмяла тебя под себя. Могу представить себе такое – но только не с тобой. Ты слишком сильная личность, слишком цельная, чтобы кто-нибудь мог действовать на тебя так угнетающе.

– Я правда не могу это объяснить. До этого – до старшей школы – когда мы жили с мамой, все было как-то... туманно. Я могу вспомнить, как выглядел дом, и окрестные леса тоже. И даже места, где мы гуляли. Одна тропинка вела к маленькому ручейку, другая... ну, в одно место, где мы обычно играли. Я будто смотрю в зеркало, но вижу в нем не себя, а Талию. Как если б меня на самом деле там не было, будто я ей просто приснилась. У меня есть карточка, фотография, сделанная, когда нам было примерно по одиннадцать лет. Я не только не помню, как нас снимали, я не помню даже платья, которые на нас, и место, и время...

Изнывающий от нетерпения официант вернулся за кофейными чашками. Исчезающая посуда от десерта, съеденного давно, вернула Джеффа к реальности.

– Закажем еще что-нибудь перед тем, как они попытаются получить с нас деньги?

– Мы и так засиделись. Почти три часа – уже больше одиннадцати. Если двинуть сейчас, пока мы еще минимально дееспособны, может, нам удастся дотащиться до дому. День выдался долгий, и я мечтаю о теплой ванне и мягкой постели.

– Проклятье. Я забыл включить горелку, когда вода в бойлере кончилась. – Лицо Джеффа выражало раскаяние – лицо со следами того же тяжелого дня. – Может, тебя устроит просто мягкая постель?

– Если ты согреешь ее для меня. Тебе стоит позаимствовать отсюда стиль обслуживания. – Заразительный смех Элизы заставил другую засидевшуюся парочку оглянуться с улыбкой.

– Твое желание для меня закон. Итак, короткая перебежка домой и короткий рывок к постели. – Стремительно двинувшись к стулу Элизы, Джефф произнес, когда она встала: – И если я могу еще чем-то услужить, миледи достаточно дать мне знать.

– Миледи непременно даст тебе знать.

Джефф улыбнулся жене с беспредельной любовью, чувствуя, что теперь знает ее лучше. Он вспоминал их прогулки вдвоем по пляжу, рыбалку на берегу горного ручья – их удочки все время безнадежно перепутывались леской. Когда они бывали вдвоем, мир вокруг наполняли покой и гармония, всегда и всюду, и они почти никогда не говорили ни о чем не имеющем к ним отношения в данный момент. Они оба знали почти с самого начала, что их будущее – общее, и необходимость планировать жизнь подробно – или вспоминать прошлое – не возникала никогда. Элиза понятия не имела, что Джефф из богатой семьи, пока они не закончили медицинскую школу и не поехали к нему домой, на Лонг-Айленд. Сначала она была ошеломлена, но быстро освоилась, к тому же она уже познакомилась с доктором Воном в клинике студенческого кампуса, так что ей оставалось только продолжать очаровывать старшего Вона.

Джефф неустанно возносил благодарственные молитвы богам, распорядившимся, чтобы отец пригласил его на ланч в тот знаменательный день, когда он столкнулся с Элизой, выходившей из клиники.

Джефф и Элиза одновременно сгребли свои куртки и шарфы с крючков у задней стены и пробормотали слова признательности повару. Вскоре они уже пересекали парк. Как всегда, молчание не было для них тягостным; и все же, сворачивая к своему кварталу, Элиза остановилась и положила руку на локоть Джеффа.

– Джефф, сегодня вечером, когда мы разговаривали, произошло нечто важное. Ты просто пошутил – а я поняла, что никогда не придавала значения одному серьезному обстоятельству... Ты назвал мою семью образцом матриархата. Так оно и есть. Нас было две сестры – никаких братьев. Наш отец бросил семью, когда мы родились – по крайней мере, так сказала мать. Она сказала, что он «отрекся» от нас, но никогда не объясняла, что это значит. Наша бабушка умерла, когда мы родились, а других родственников у нас нет. Тетя Филис не кровная родственница, просто богатая – по меркам наших краев – женщина, член церковного совета. Филис говорила мне, что моя мать, бабушка, прабабушка, если только не все предки по материнской линии – были единственными в своем поколении. Знаешь ли ты – нет, конечно, откуда тебе знать? – что Кроуфорд – фамилия моей матери? Я даже имени своего отца не знаю.

Джефф чмокнул Элизу в кончик носа – жест, которым он успокаивал жену, когда ей случалось разволноваться из-за чепухи.

– Почему бы тебе не взглянуть на твое свидетельство о рождении?

– А ты знаешь – нет, конечно, не знаешь – у меня его нет. – Элиза сконфуженно улыбнулась. – Эти горцы достаточно небрежны по части канцелярии... Тетя Филис вела учет всем новорожденным и покойникам своей конгрегации на обложке старой Библии, и нас с Талией она внесла в свой список. Так мы с тобой получили разрешение на брак – Филис выписала свидетельство на основании записи в своей Библии. Это не редкость в тех краях, где я росла.

– Но в ее Библии должно значиться и имя твоего отца. – Вопрос выдавал упорядоченный склад его ума.

– Нет, Джефф. В ее списке только женщины моей семьи.

Джефф выглядел растерянным.

– Это странное совпадение, но, Элиза, как доктор, ты знаешь, что все поколения одной семьи не могут иметь отпрысков исключительно одного пола. Бывает, мальчики рождаются, но умирают в младенчестве. Или, к примеру, несчастные случаи... Ты сама признаешь, что делопроизводство в лесах Кентукки не отличается точностью.

– Я ничего не говорила о точности, Джефф; я просто сказала, что записи ведутся неофициально. Мы жили в нескольких милях от ближайшей больницы, и, конечно, большинство женщин предпочитало рожать дома.

Прижимая к себе Элизу, Джефф чувствовал ее смятение.

– Ну, значит, мы обязаны произвести на свет целую футбольную команду, чтобы сбалансировать твое генеалогическое древо.

– Надеюсь, Джефф. Очень надеюсь. Этого мне хотелось бы больше всего на свете. И еще мне хочется, чтобы у всех наших мальчишек были твои глаза, твой нос, твой рот и твой подбородок...

– Хватит! – Джефф, смеясь, остановился перед лестницей в дом. – Мне придется внести тебя наверх?

Освобождаясь от мрачных размышлений, Элиза помотала головой:

– Ну нет, я не собираюсь переживать из-за смещения диска или чего-нибудь еще более существенного у такого юного и плодородного мужа. Кстати, вспомнила. Я подумываю о дополнении в виде «миссис и мистер» к объявлению на нашей двери. Не только ради того, чтобы пресечь сплетни. Просто пора ломать мои семейные традиции – хоть по кусочку.

– С утра первым делом исправлю табличку. И позволь мне сказать вот что. Привыкай к новой фамилии, потому что тебе придется носить ее чертовски долго.

Направленная лампа струила жаркие лучи на ворох исписанных листков, покрывавших каждый дюйм письменного стола в углу. В остальном лаборатория клеточных культур была освещена не так уж ярко, если не считать ультрафиолетовый излучатель авторадиографа.

– Вы оправдываете свою репутацию, доктор Блейзер, – произнес Фрэнк Джордан прямо за спиной поглощенного работой ученого.

Билл Блейзер замер; его рука, сжимавшая сосуд с раствором ДНК, дернулась; стеклянная колба полетела на пол.

– Проклятье, почему бы вам не постучаться, как всем простым смертным? – Билл Блейзер взял картонную коробку и начал энергично посыпать разноцветным абсорбентом осколки, отмечая пятно для уборщиков. – Или умение подкрадываться, как змея, часть вашего секретного правительственного тренинга?

– Я просто обходил здание и удивился, заметив свет, – кротко ответил Джордан, отступив на шаг от следов содеянного, – а потом вспомнил, что вы собирались задержаться. Я не хотел тревожить вас. – Он опустил глаза на свои мокрые туфли, и его лицо приняло озабоченное выражение. – Этот образец не содержал ничего опасного, надеюсь?

Блейзер носком туфли собрал в кучку осколки стекла.

– Ну, это был образец ВИЧ. Боюсь, мне придется возвратиться к старушке центрифуге и взять еще.

– ВИЧ? О боги, только не это! – Джордан окаменел, расширенными от ужаса глазами вглядываясь в пятно на туфлях. – Как это вы постоянно возитесь с вирусом СПИДа – это выше моего понимания... Проклятье! На вас ни маски, ни перчаток! Это вовсе не ВИЧ, не так ли? – Джордан все же решил для безопасности отойти подальше. – Что же это за работа, – не могла подождать до утра?

Билл Блейзер ткнул в сторону освещенного экрана. Вертикальные столбцы разной ширины стояли рядами, три группы по два ряда в каждой.

– Карта судьбы. Каждая из групп соответствует отдельной личной ДНК, главным образом ядерной, – Блейзер указал на левый ряд, – с такими же индивидуальными ДНК митохондрий. Как вы можете видеть на обеих законченных парах, сходство налицо – за исключением звеньев в южной части и дополнительного фактора в каждой карте МтДНК. Я как раз собирался дополнить трио, когда вы так бесцеромонно ворвались...

Джордан внимательно изучал фрагменты.

– Любопытно. Я думал, структура ДНК постоянна – для одного индивидуума.

– Ядерная – да, – ответил Блейзер, потеплев в роли наставника, – но не в митохондриях, обнаруженных только в цитоплазме и наследуемых исключительно от матери. Вот это мать, – Блейзер указал на первую группу в правой колонке, – а это, – он указал на соответствующую колонку в следующей группе, – дочь. Две карты так похожи, что на первый взгляд кажутся идентичными, но есть и отличия. – Билл Блейзер в упор посмотрел на Фрэнка Джордана, его энтузиазм популяризатора угас при воспоминании об утреннем инциденте. – Это наши исследования и наши открытия, мистер Джордан. Вроде тех, которые вы крадете у нас, чтобы преподнести команде второсортных исследователей.

– Это очень серьезное обвинение, доктор Блейзер. Если вы внимательно перечитаете ваш контракт...

– Бросьте. Это я уже слышал. По существу дела это ничего не меняет.

Джордан поджал губы и покачал головой, выражая неодобрение такому упрямству.

– Вы не разбираетесь в практических аспектах, доктор Блейзер.

– Ох, избавьте. На данный момент единственный практический аспект, который мне понятен, – это что нужно отмыться, сменить пострадавший халат и взять свежий образец в ультрацентрифуге. Вы уничтожили последний из готовых. Теперь, благодаря вам, мне придется ждать еще два часа, чтобы выделить МтДНК.

Стаскивая на ходу мокрый халат, Блейзер толкнул дверь, помедлил и обернулся:

– Кроме того, я настаиваю, чтобы вас тут не было, когда я вернусь. Вы сегодня дважды сделали из меня мартышку. Можете себе представить, как я с вами поступлю при третьей попытке.

Джордан коротко кивнул и последовал за ученым. Он взялся за дверь-вертушку, остановив вращение, и оглянулся на ряд центрифуг, выстроившихся вдоль дальней стены. Единственная ультрацентрифуга стояла открытая, красный огонек индикатора указывал на готовность к работе. Прикинув, сколько времени потребуется ученому, чтобы привести в порядок свой туалет, Джордан подскочил к большой установке. Вглядываясь в зев ультрацентрифуги, одетой четырехдюймовой сталью, он взялся за тщательно отрегулированные титановые лопасти ротора.

– Говорят, Бог троицу любит, доктор Блейзер.

Билл Блейзер, отмытый и переодевшийся, стоял у двери в лабораторию клеточных культур, вглядываясь в армированное стекло. Комната была пуста – никакого Фрэнка Джордана, способного сорвать эксперимент. Блейзер открыл свой личный инкубатор и достал закрытую чашку Петри с подноса, отлил немного культуры в свежую пробирку и вернул остальное на место.

Этот отдельный образец реплицировался многократно в течение последних месяцев – гораздо больше, чем думали в их конторе. Неизвестная женщина, которую он воплощал, была жива – здесь, в закрытой колбе, в инкубаторе. Она жива, подумал Блейзер, и у него дома, в его личной маленькой лаборатории. Возможно, она жива и в настоящем мире. Он очень на это надеялся, поскольку никогда раньше не встречался с таким разнообразием отпечатков МтДНК, собственно, даже не верил, что такое возможно. Он считал своим долгом открыть тайну этого фактора. Размножать и реплицировать, день за днем. Но теперь ему придется торопиться. Время подгоняет.

Он пересек комнату и поставил колбу в ультрацентрифугу, проверил баланс ротора с точностью до десятой грамма и включил на 80 000 оборотов в минуту. Хитрая мальчишеская ухмылка расцвела на его лице: он солгал насчет того, что процесс потребует два часа. На самом деле на это нужно всего несколько минут – можно постоять на одной ножке, пока все будет готово. Щелкнув клавишей ON, Блейзер и впрямь подпрыгнул на одной ноге, все с той же лукавой улыбкой, представляя себе, как будут выглядеть звенья МтДНК и как они впишутся в его прежние наблюдения.

Прозвучал приглушенный зуммер, доктор Блейзер повернулся и пошел к телефону. Под нарастающий рокот вдогонку полетела ударная волна, накрывшая его на полпути к столу. Удар впечатал его в пол лицом вниз. Острая боль сжала левое запястье – прямое попадание какого-то предмета, летевшего с безумной скоростью. Лежа на полу, Билл Блейзер инстинктивно накрыл руками голову – этот рефлекс уцелел в нем с молодости, из эпохи маршей мира, – а сверху на него сыпался дождь из осколков стекла и металла.

Через целую вечность – минутой позже – все стихло. Блейзер осторожно приподнял голову и огляделся. Обломки оборудования грудой валялись на полу, сломанные, перекрученные. Неисправная ультрацентрифуга – отвратительное с виду устройство, смахивающее на устаревшую стиральную машину, на самом деле – образец высочайшей технологии, – стояла с открытой дверцей. Толстая резиновая обивка дверцы, обеспечивавшая вакуум, свисала лохмотьями, один из которых угодил ему в левую руку. В армированной стали четырехдюймовой толщины вырос уродливый горб.

Подойдя ближе к центрифуге, чтобы разомкнуть электрический контур, Билл Блейзер изумленно ахнул. В крышке люка, запертой и вырванной взрывом, зияла дыра размером с кулак – как раз напротив того места, где он стоял несколько минут назад. Блейзер заглянул через отверстие внутрь: перекрученная связка лопастей походила на искореженные спицы зонтика; одной из них не хватало. Он взглядом проследил траекторию вылетевшего через дыру стального лезвия и обнаружил его воткнувшимся в противоположную стену.

Перед выходом Блейзер позвонил координатору безопасности. Пусть рискнет объяснить это несбалансированностью осей или искривлением ротора. Достойный конец долгого дня.

Глава 5

Нед Харпер стоял перед старинным наклонным зеркалом, в третий раз пытаясь завязать галстук как положено. Наконец серо-голубой рисунок галстука разместился удовлетворительно, и, зная отлично, что прочие подробности его туалета – острые складки брюк, великолепно отглаженная сорочка и ослепительно начищенные ботинки – близки к совершенству, он осмотрел себя еще раз, в порядке общей инспекции. Шесть фунтов роста; степень упитанности в разумных пределах, да и не грех мужчине сорока пяти лет иметь пару лишних унций веса, ладно, пусть фунтов, а не унций; слегка седеющие виски. Мягкая усмешка изогнула уголок его рта, когда он причесывался. Как гласит основополагающее правило хорошего тона, «седые виски для натуральности, но остальные волосы – густые и темные». Как удачно, что об этом позаботилась природа, а не дорогой парикмахер.

Многое обернулось удачно для Неда Харпера в последние годы. После десяти лет унылого высиживания в сенате в качестве представителя общины Лонг-Айленда – бесплодных лет, как он сам считал, – его имя вдруг передвинулось ближе к началу партийного списка. Как председатель комиссии по размещению радиоактивных отходов – эту должность заставила его принять жена – он написал ядовитый отчет, который не только произвел фурор в штате, но лег в основу важной законодательной инициативы, вскоре изданной и принятой. Его имя и лицо угодили под лучи рампы, а через некоторое время, примерно лет через шесть, ему захотелось бросить свой пост, бросить Лонг-Айленд, так как в перспективе замаячила более соблазнительная вакансия в сенате Соединенных Штатов. Оставив, в свою очередь, прежний пост вакантным, он благоразумно принял совет своего тестя обосноваться в большом городе; они с женой оставили за собой дом на острове, но главную резиденцию обустроили в Манхэттене. Дела пошли в гору. Его речи были замечены... и оценены; его появление в любой роли означало, что это событие получит хорошую прессу и телевидение. Определенно, его звезда была в зените.

Сегодняшний выход в свет сразу же после объявления об участии в гонке за губернаторское кресло должен был стать первым шагом на пути в Белый дом. На него пал выбор партии, никто и ничто не стояло на его пути. Даже нынешний губернатор мирно уходил в отставку. Согласившись без борьбы оставить свое место, он фактически дал Неду зеленый свет.

Кроме того, была еще его жена, Холли. Всегда она тут как тут – его жена Холли. Не всегда понимая, была ли она поддержкой – с ее неуемными аппетитами – или же помехой – по той же причине, – Нед не видел смысла сосредоточивать свои мысли на этом утомительном предмете. Так было не всегда. Холли приметила его в юридической школе и выскочила за него через две недели после выпускных экзаменов и за неделю до того, как Неда приняли в известную юридическую фирму на Уолл-стрит. Он стал самым молодым и при этом высокооплачиваемым сотрудником в истории фирмы. Ворох сплетен привязывал Холли и ее могущественного отца к этому назначению, но дареному коню в зубы не смотрят, так что Нед с завидным самообладанием игнорировал как потаенные домыслы, так и открытые выпады.

Нед прекрасно понимал, что сказать: «Холли приметила» – просто вежливый оборот речи. Если так сказать, то предполагается, что он был единственным, на ком остановились ее глаза, или что она почувствовала немедленное и неудержимое влечение к юному Неду. На самом деле Нед Харпер был всего лишь одним из полудюжины повес-студентов, между которыми Холли Варлей делила свое свободное время, выжидая и присматриваясь, кого в какую сторону поведет. Больше половины имен были вычеркнуты из ее списка мишеней, когда выяснилось, что они собираются начинать свою карьеру с юридической консультации для неимущих или другой такой же альтруистической организации. Нед временами, и только временами, осознавал, что тоже мог пойти по этому пути, потеряв попусту столько лет. Как бы то ни было, сделка оказалась честной.

Первые десять лет в фирме «Варлей, Томас и Каммингс» оказались весьма сносными благодаря неуклонно повышающемуся жалованью и общественному положению. Изматывающие двенадцатичасовые рабочие дни и трехчасовые поездки на работу и обратно были, по сути, благом; они избавляли его от необходимости выслушивать бесконечную болтовню жены или раскланиваться с ее бесчисленными друзьями и знакомыми. Холли взяла на себя заботу об их общественном положении, что было принято Недом с исключительным одобрением, и теперь от него требовалось только присутствие на одном-двух особенно важных мероприятиях, по ее выбору. Их дом на северном побережье Лонг-Айленда был образцово-показательным, и обширный круг светских знакомых Холли быстро заполнил пробелы супружеской близости.

Следующие десять лет доказали, что профессиональная жизнь прогрессирует тем быстрее, чем ближе к вершине. На протяжении этого периода присутствие Неда на службе было желательным, но не обязательным, а его появления в суде – от случая к случаю – только добавляли лоска и без того тщательно отлакированному облику. Все сложилось исключительно благоприятно для роста его – или Холли? – политических амбиций.

Повернувшись к шезлонгу, в котором раскинулась Холли, декоративно, словно позируя фотографу, приглашенному запечатлеть ее хорошо продуманный быт, Нед расправил плечи и втянул наметившийся животик.

– Ну, готово. Как я тебе?

– Галстук абсолютно не подходит к костюму, – отметила Холли, стрельнув одним глазом из-под гривы замороженно-белокурых волос, и вернулась к требовательной инспекции цвета и формы каждого ноготка.

– Холли, любовь моя, ты наблюдала, как я сражаюсь с этим галстуком последние тридцать минут. Почему раньше ничего не сказала? Может, ты думала, он поменяет окраску, когда я его наконец повяжу?

– Милый, я не обращала внимания, пока ты не позвал меня. Разреши мне выбрать самой.

Вставая с заученной грацией, чтобы сделать выбор, равнозначный королевскому указу, Холли расправила юбку одного из бесчисленных туалетов от прославленных дизайнеров. Она двигалась осторожно, чтобы не испортить великолепный маникюр. Шкаф Неда отражал продуманную организацию домоводства в семействе Харпер, каждое отделение было укомплектовано соответствующими предметами туалета, подходящими по цвету и тону. Потянувшись к дальней стенке, Холли уверенно подцепила галстук с абстрактным рисунком, наверно единственный в гардеробе Неда, гармонировавший одновременно и с дымчато-серым костюмом, и с его ярко-голубыми глазами.

– Попробуй этот, милый. Думаю, будет немножечко лучше. – Уголки ее губ изогнулись в самодовольной усмешке. – Внешность – это все, не так ли?

Внешность для Холли была святее святого. Имидж – незыблемый символ статуса, и относиться к нему легкомысленно – настоящее преступление. Переезд в центр после жизни в загородном поместье она расценивала как свою последнюю уступку обществу. Их новый дом был исторической достопримечательностью. Он стоял на обрамленной деревьями улице, но вид на реку, к огорчению Холли, открывался только из окон спальни. Главная гостиная выходила на крыши соседних домов, и, если отбросить тот факт, что Нед находил этот вид очаровательным – словно прикосновение Парижа, говорил он, – она считала это ужасающе унылым; несколько мимоз не могли заменить раскинувшиеся акры ухоженной зелени. Ей было тесно в переполненных восьми комнатах на двух этажах, хотя это были без исключения просторные комнаты, а незаконченный третий этаж был просто форменной занозой в сердце. Но, естественно, когда дом показывали друзьям, комментарий Холли звучал так: «Здесь столько комнат, что мы просто не в состоянии придумать, что с ними делать».

После того как она открыла для себя, что все ее светские друзья считают дом в центре не просто хорошей мыслью, но и необходимостью, ее тщательно контролируемый гнев улегся. Она приняла необходимость переезда, хотя сердце ее принадлежало Пятой и Парк-авеню, и ее энергия в возвращении первозданности шедевру конца века из коричневого песчаника не знала границ. Со временем третий этаж должен был стать комнатами гостей, в особенности когда ей удалось благополучно миновать опасные с точки зрения деторождения годы.

Холли была в расцвете – физическом, эмоциональном и общественном. Довольно широко – за спиной у Неда – обсуждалось, что быть объектом такого неограниченного доверия для Неда не особенно лестно. Но маневры Холли, предпринимаемые во имя политической карьеры мужа, также были широко известны и вызывали горячее одобрение.

Поддержание своей красоты – лица и тела – составляло главную ее заботу, так что уход за ногтями был так же важен, как и помощь тщательно подобранному и вскормленному мужу, сражавшемуся теперь со вторым галстуком.

С Недом она не промахнулась, думала Холли, производившая инспекцию вечерней сумочки на предмет наличия всего необходимого в экстренных ситуациях. Она могла бы выбрать экземпляр попригляднее, но Нед был так устроен, что даже его слабости оборачивались к его же выгоде. Полное отсутствие политических пристрастий создавало прекрасные предпосылки для осуществления ее собственных амбиций, в том числе – страстного желания стать первой леди. Губернаторское кресло, по мнению Холли, было только первым шагом. К счастью, Нед от природы обладал осторожностью и вдумчивостью, что доказало его сотрудничество с отцовской фирмой. Это уберегло ее от неприятных хлопот с разводом и выбором следующего кандидата.

Теперь зеркало отражало безукоризненно оформленного политического деятеля, каким он и был и внешне, и внутренне. Нед про себя обругал жену, заставившую его повторно мучиться с галстуком.

– Ну, готово. – Нед повернулся к жене, его раздражение мало-помалу улеглось. – Идем. Мы уже опаздываем. Если я плохо справился с этим галстуком, Т.Д. скажет мне – и, наверное, предложит привести его в порядок.

Холли ощетинилась, но сразу же пригасила внезапную вспышку гнева.

– Да, – ровным тоном съязвила она, – Т.Д. всегда исключительно полезна, не так ли? Вечная Миссис-на-своем-месте, вовремя бросающая прессе словцо или просто намек. И всегда – в ловко подобранных духах. – Холли помолчала, сухо усмехнувшись своим мыслям. – Правда, дорогой, она просто сокровище. Несколько шлюховата временами, и все же – это просто дар судьбы. Мне почти хочется, чтобы это я нашла ее – тебе было бы за что меня поблагодарить. Она с нами уже четыре года, не так ли?

Обезоруженный реакцией жены на свой неуклюжий выпад, Нед заметно расслабился. Всматриваясь в высокое, в полный рост зеркало, богато украшенный подарок родителей Холли, он улыбнулся:

– Уже пять лет. Но это не я нашел ее – она нашла меня. Нас, я хотел сказать.

Нед замолчал. Он хорошо помнил, как Т.Д. первый раз пришла в старую штаб-квартиру избирательной кампании. Она появилась летом перед выборами, как раз после его почти сокрушительной размолвки с Джо Коллинзом. Он уже готов был выбросить на ринг полотенце после внутрипартийного дебата. Удивительно, но его память все сохранила с абсолютной ясностью: пыльную заднюю комнату в магазине Коллинза за Оушен-Парквей в Бруклине, грязные окна и скрипучие стулья, клубы ядовитого дыма сигар и сигарет и последнюю тему дебатов – законы о защите нанимателей. Выходец с Лонг-Айленда, Нед недавно лихо управился с процессом, связанным с нарушением прав арендаторов. Коллинз форменным образом истребил его перед всеми – в присутствии половины членов районного комитета.

На следующий день в штаб вошла Т.Д. с газетой в руке. Он поднял голову из-за своего стола, его взгляд упал на крупный заголовок «Харпер потерпел поражение в дебатах с Коллинзом». Когда он пришел в себя достаточно, чтобы разглядеть державшую газету женщину, Т.Д. спросила, не нужны ли кампании добровольцы. На тот момент ему показалась странной идея расширить штат – как и держать старый. Кто захочет иметь дело с «потерпевшей поражение» командой? Но Т.Д. – хотела, и попала в точку. Не влипни Коллинз в скандальную историю с наймом нелегалов-иностранцев – хоть он и отрицал все обвинения, – помощники и служащие не понадобились бы Неду добрые года четыре.

– А, я вспомнила, – произнесла Холли. Ее голос резко ворвался в его воспоминания. – Это странная история, не так ли? Джо Коллинз был такой чистюля – почти до карикатурности. Знаешь, настоящий крестоносец.

– Мне всегда не по себе, когда сталкиваюсь с совершенством, – заметил Нед. – Это всегда предполагает двойное дно.

– О да. В точности как твоя Т.Д., – парировала Холли почти автоматически и сразу же пожалела о вылетевших словах. «Не время ругать сторонников – не сейчас», – одернула она себя.

Ядовитая реплика Холли имела в точности тот эффект, какого она опасалась. Она побудила Неда произнести похвалу, на какие он был щедр:

– Т.Д. – другое дело. Сначала она помогала в мелочах. Печатала речи, сочиненные моим менеджером, вносила незаметные исправления. Такие незаметные, что поначалу мой менеджер – в то время это был Говард Дункан – с удовольствием считал их собственными творениями.

Но сам Нед давно отметил нотку воодушевления, которую вносила в текст речи Т.Д. А когда в газетном обзоре отмеченными оказались именно те фрагменты его выступлений, которые нашла нужным выделить Т.Д., это произвело на него сильное впечатление. Даже Говард заволновался, подозревая, что это собственная интерпретация Неда. Через какое-то время Нед пошутил по этому поводу: он посоветовал Говарду набрасывать речи вчерне – Т.Д. настолько талантливая машинистка, что они получат сразу чистовой экземпляр текста. Говард чувствовал себя польщенным – это состояние продолжалось месяцев шесть, – пока не заметил, что печатные версии все дальше и дальше уходят от оригиналов. И тут он сделал фатальную ошибку – начал жаловаться.

Для него это стало началом конца, а для Т.Д. – началом взлета. Решающим оказался день, когда Говард объявил свой ультиматум: «Она или я».

Т.Д., распоряжавшаяся большей частью штатных и добровольных сотрудников, стала отличным директором по связям с общественностью. Нового менеджера выписали из преуспевающей Бостонской консультативной фирмы. Профессионализм нового менеджера и, конечно, директора по связям очень скоро начал приносить плоды. Нед понимал, что Говарду Дункану ни за что бы так не сработать.

Его имя из колонок новостей, набранных мелким шрифтом, переместилось в заголовки; теперь он был не просто одним из сенаторов, а человеком, к которому прислушиваются, который знает, чем дышит, чего хочет народ. Т.Д. была не просто хороша в своем роде и деле – она стала душой его кампании. Будь он суеверен, считал бы ее своим талисманом; стоило Т.Д. появиться и взять дело в свои руки – все шло как надо.

– Машина готова? – требовательно поинтересовалась Холли, так неподдельно поглощенная размещением своих жемчугов, что мечтательное состояние мужа почти выпало из ее поля зрения.

Вопрос сам по себе был чисто протокольным. Она знала, что машина уже у подъезда и что Нед никогда не заставит жену ждать. Однажды, когда он не потрудился известить водителя, чтобы тот был на месте по меньшей мере за полчаса до назначенного выезда, Холли отказалась сопровождать его на официальный и крайне важный обед. Он выглядел по-дурацки, оправдываясь нездоровьем жены, которая провела утро на модной художественной выставке, живая и здоровая. Теперь, как опытный политикан, Нед умел держать ублаготворенными своих сторонников – по крайней мере жену.

– Да, дорогая, – ответил Нед, сверившись с часами, к счастью так же мало интересующийся ходом мыслей Холли, как и она – его. – Уже час, как готова.

Накинув свой лисий жакет – шуба, как она решила, выглядит слишком нарочито, а меховой жакет как раз к месту, – Холли открыла дверь спальни – одну из тех дверей в доме, которые открывала и закрывала только она.

Следом за женой направляясь к покрытой ковром лестнице в холле, Нед смотрел на ее тонкую грациозную фигуру в облегающем платье. Куда, подумал он, девалась его физическая тяга к этой женщине? Она желанна для большинства знакомых мужчин – он видел это в их глазах, иногда ловил восхищенные, порой почти развязные реплики. Без сомнений, он нуждается в Холли – как в деловом партнере. Она отлично подходит ему, умеет правильно подать себя и, Нед не пытался скрывать это от самого себя, придать соответствующий облик мужу. Больше того, она интуитивно чувствовала, как подкрепить их успехи и с кем следует избегать связей и общения. Холли посвятила свою жизнь тому, чтобы быть образцовой супругой политика, и с большим апломбом двигалась к намеченной многогранной цели. Она была верна ему – чтобы не изменить себе. «Я полностью ей доверяю», – подумал Нед.

Но у него перехватило дыхание от другой, примитивной потребности. Холли, возможно, была слишком совершенна – слишком холодна и собранна, чтобы к ней прикоснуться, а Неду хотелось почувствовать ее под собой, почувствовать, как ее ноги оплетают его тело, услышать стон удовольствия. Он потянулся, нежно обнял голые плечи жены, прижал ее к себе.

– Поцелуй меня на счастье, – хрипло прошептал Нед, думая не только об официальном выдвижении его кандидатуры, но и о возвращении домой, в свежезастланную двойную кровать, и прижал свои губы к ее удивленному рту.

– Господи, парень, я час наводила красоту, а ты собираешься уничтожить все за секунду, – передернулась Холли. – Ты спятил?

Нед отстранился, словно его хлестнули по лицу. Давным-давно он уже слышал эти слова, вспомнил Нед, – когда Холли была его невестой. Но тогда в ее голосе было и тепло, и симпатия, и насмешливый тон только подчеркивал ее откровенное влечение к нему... Обогнув мужа, Холли торопливо двинулась к парадному входу, словно спасаясь от его нелепых притязаний.

Все это не важно, сказал себе Нед. Помогая Холли накинуть жакет, он думал о губах Т.Д., которых никогда не касался и даже не думал коснуться – до этой самой минуты.

Глава 6

Майкл неподвижно стоял в центре пустой комнаты. Казалось, вся предрассветная тьма сосредоточилась в мрачной пустоте вокруг магического круга, начерченного на полу. Тяжелые шторы, задернутые, чтобы укрыть церемонию от любопытных глаз, были разорваны и свисали лохмотьями, пропуская рассвет.

Он смотрел на высокое мозаичное окно. На его замкнутом бледном лице усталость и бессонница оставили заметные следы – тяжелые складки под глазами и на щеках.

Вчерашняя церемония была продумана до мелочей, вплоть до зерен соли, – и все же провалилась. Он обвел глазами комнату в надежде обнаружить упущение, ставшее причиной неудачи.

В обряде участвовали тринадцать человек – он сам, конечно, и двенадцать молодых людей, охранявших магический круг. Сплетенные полосы оленьей кожи все еще отмечали границы круга, но алтарь опустел – если не считать пятен девственной крови. Женщину, готовившую Стеллу к обряду, отпустили заблаговременно. Стелла была само совершенство... до определенного момента.

Если и было нечто, нарушившее сценарий, то это Стелла... вернее, то, что с ней произошло. По правилам, она должна была подняться на ноги после ритуального совокупления – определенно, ей не стоило принимать все это так близко к сердцу – и упасть на колени, благодарная за оказанную ей честь. Она должна была смотреть на Майкла с обожанием и целовать украшения на его халате, как это делали другие женщины. Но у Стеллы было еще более высокое предназначение. Ей предстояло забеременеть – возможно, так бы оно и случилось – и родить ребенка, зачатого в освященное время.

А эта бесценная сучонка выпрыгнула в окно.

«Она могла бы править бок о бок со мной, – в ярости думал Майкл. – Поток волшебной силы от моей матери тянулся ко мне, к матери моего ребенка, зачатого в самый величественный момент. Совершенная, символическая минута, и все, что требовалось от этой дряни, – это расслабиться и извлечь выгоду из небольшой неприятности. А она ринулась вниз головой из окна.

Прежде чем кто-либо успел осознать, что она задумала, прежде чем кто-либо смог помешать, девчонка соскочила с алтаря. Семя Майкла еще струилось по ее ногам, смешиваясь с кровью, как и должно быть. Она упала на колени – правда, от слабости, а не почтительного восторга. Но через долю секунды вскочила и метнулась к окну – раньше, чем Майкл повернулся к ней.

Он сделал шаг к ней – а Стелла рванула шторы с окна; он сделал еще один, открыл рот, чтобы приказать ей остановиться, а она тем временем распахнула окно. Он крикнул, чтобы она остановилась, чтобы ее остановили... а она ринулась вниз.

Его помощники подобрали труп, оскверненный падением кусок окровавленного мяса, и перенесли куда-то по соседству. Просто еще одна уличная жертва.

Все должно было получиться! Эгоистичная сучонка обратила в прах самый величественный момент его жизни. Плохо, что она уже сдохла. Убить ее самому – не торопясь, разрезать на мелкие кусочки – было бы большим удовольствием.

Все остальное было отточено до совершенства: атрибуты, знаки, движения... Все должно было получиться. Должно было получиться!

Но ничего не вышло. Сила матери не перешла к нему. И как он чувствовал в отчаянии, ею овладел кто-то другой.

Не из числа прислужников, дежуривших у постели умирающей, как он опасался. Источники информации, имевшиеся у Майкла среди членов клана, подтвердили это. Никто из присутствовавших в комнате, когда мать уходила из жизни, не получил ее силу. Но рассеяться она не могла, сила всегда передается от человека к человеку.

Подняв сжатый кулак, Майкл поднес его к лицу и, разжав пальцы, уставился на ладонь. Сила должна быть здесь, в его кулаке. Он сжал пальцы снова, но его рука захватила только воздух. Усталые глаза невидяще блуждали по пустоте. Должно было получиться, могло бы получиться, сплошные «бы». Кто-то другой заграбастал силу. Он вздрогнул при этой мысли. В этом можно было заподозрить только одного человека.

Слабость предательски вползала в его тело, сначала медленно, потом нарастая, обволакивая; накидка потяжелела на его усталых плечах. Он не спал и не ел целый день. По правде говоря, он почти ничего не ел всю прошлую неделю. Как только выявились признаки скорой смерти матери, он только слегка перекусил, и потом еще раз – перед рассветом, чтобы хватило сил на ритуал. Он предупредил своих людей, чтобы с ним не заговаривали. Он хотел быть совершенным сосудом для силы!..

Его обычно острый ум действовал вяло, оставалось надеяться, что ему удастся обрести бодрость, необходимую в семнадцатый час второго дня – через несколько часов, – чтобы призвать на помощь еще более могущественные силы. Сознание, что следующая церемония будет еще опасней, не обескураживало Майкла. Цель подстегивала его, наполняла энергией.

Теперь он ждал. Он послал Рейфа, первого из тех, кто примкнул к нему, самого верного помощника, доставить жертву для вечернего обряда.

О подходящей жертве Майкл позаботился давно. Он заключил сделку с безумным патологоанатомом, которому надоело изо дня в день резать мертвые тела. Ему больше нравилось в своей загородной лаборатории возиться с живыми животными. Его личный зоопарк превосходил коллекцию доктора Моро. Большая часть этих порождений извращенного ума не волновала Майкла: собаки с шестью ногами, кошки с головами, обращенными к спине, даже устрашающая змея с ногами как у ящерицы – все эти чудовища оставили его спокойным. Самым значительным достижением безумного экспериментатора было простое, но элегантное хирургическое творение: козел с двумя головами. Вот это существо Майкл купил, выложив круглую сумму, на случай, если первая церемония окончится провалом. Рейфу давно пора было вернуться, и ожидание с каждой минутой становилось все более непереносимым.

Юные товарищи Майкла с отвращением косились на глубокие морщины, обозначившиеся на его лице. В прошлом году, когда он решил направить свои усилия на изучение черной магии – тогда уже стало ясно, что смерть матери не за горами, – физический возраст обрушился на него всем своим весом. За считаные месяцы его волосы, черные как вороново крыло, поседели, а щеки на юношеском лице ввалились, как у мужчины на дюжину лет старше. Но хотя взаимодействие с могущественными силами старило тело, ум его становился острее, гибче, быстрее. Его мысли, сейчас притупленные бессонницей, но все же более целенаправленные, чем у большинства людей, сосредоточились на сестре, Бри.

Раньше он чувствовал ее рядом. Сильный оргазм с сучкой Стеллой опустошил его, и в тот же самый момент он ощутил прикосновение Бри. Потом девчонка прыгнула в окно, и Майкл испытал прилив испепеляющего гнева. Это все Бри, все время – Бри!.. Все на совести Бри! Это Бри вывела его из себя. Это она – она похитила энергию матери!

Бри. Она не может, не должна пользоваться силой, она не знает и никогда не узнает, как обрести власть, невыразимое, иссушающее душу могущество. Она никогда не сумеет использовать это богатство ни для чего иного, кроме своего мирного, безмятежного целительства, для своих ничтожных трюков.

Бри! Сегодня, когда наступит семнадцатый час, он выцедит все, что у нее есть, все, что она могла или хотела использовать. И сегодня ночью он достигнет успеха!

А теперь нужно приготовить омовение и благовония. Он должен отдохнуть – только не спать, – втерев в кожу специальные душистые масла, чтобы они, впитавшись через поры, восстановили его энергию. Сегодня, после приношения, которое не должно, не может быть отвергнуто его повелителями, он овладеет славой, которая принадлежит ему по праву. Сопутствующая его успеху смерть сестры – ничтожная плата, подумал он, потом улыбнулся. Плата? Едва ли. Эта смерть всегда была желанной для него.

Бри должна умереть.

Утро прокралось на улицы осторожно, словно боясь потревожить спящих опасных зверей. Ранние рассветные лучи робко разбежались во все стороны, еще не собираясь высокой аркой, знаменующей полную победу дня над ночью. Изломанные очертания развалин, недавно окутанных темным покрывалом ночи, отбрасывали длинные тени на выщербленную мостовую.

Небольшой пакет, лежавший в двух шагах от аллеи, был совершенно неразличим, даже вздумай кто-либо искать его. Туго, хотя и без особой смекалки дважды перетянутый веревкой сверток из промасленной парусины величиной был с хозяйственную сумку. Шлейф мусора из хмельно накренившихся мусорных баков заслонял пакет от самых проницательных взглядов.

Первые лучи дотянулись до входа в аллею, но в глубине ее в хрупкой безопасности еще залегали тени. Черный ход лавки зеленщика легко было опознать по грудам поломанных ящиков для овощей, опустошенных от содержимого и ожидавших своего конечного предназначения – растопки для сжигания прочего мусора. Дальше по аллее черный ход многоквартирного дома, которым пользовались довольно редко, отбрасывал более надежную тень, в которой мог укрыться, найти себе приют любой желающий.

Когда у него было имя, его звали Джозеф; но очень много времени прошло с тех пор, когда его называли по имени, а не старым пьяницей или куском дерьма. Вначале он боялся оскорблений, ему было больно. Но теперь, вздумай кто-нибудь окликнуть его по имени, он бы не смог, не захотел отозваться; он сам его почти позабыл. Имя принадлежало другому человеку в другой жизни. А теперь не важно было, как его называют, лишь бы оставили в покое. Он в одиночестве рыскал в поисках пищи и даймов, или четвертаков, или даже никелей и пенни, пока не набиралось достаточно, чтобы согреться и поддержать свое существование сомнительным виски или другим выворачивающим кишки пойлом. Зима прошла – лучшая зима за последние годы, и в воздухе веяло весной, как близкой удачей. Вроде той, когда он набрел на аллею с глубоким подъездом и продуктовым магазином, безотказно снабжавшим его увядшей зеленью и гнилыми овощами – истинное благословение. Он легко пережил эту зиму, вспоминая, как раньше ему приходилось бродить целый день в поисках логова на одну ночь.

Кроме того, аллея вела к деловой части города, к торговому кварталу, где нагруженные покупками женщины спешили домой из магазинов, на ходу охотно опуская монетку в его руку, только чтоб отделаться. Возможно, думал он, это такая примета – позаботишься о бедняке и будешь сыт и здоров. Его мать тоже бросала монетки в протянутую ладонь. Она говорила, подаяние нищему – как страховка на будущее от такой судьбы. Может, для нее это и сработало. Для него – определенно нет. Теперь его грязная рука тянулась ко всему, что другие швыряли в его направлении.

Волшебная удача – четверть пинты красного вина в целой бутылке! Эта находка, да еще горсть мелочи в кармане – предзнаменование удачного дня. Он жадно выхлебал крепкий, чересчур сладкий ликер, чтобы подкрепиться перед самой трудной задачей: подъемом. Поднять бутылку к пересохшим губам было нелегко, но внутреннее тепло, излучаемое вином, скоро согрело ноющие кости; он выбрался из подъезда.

Благодарный судьбе за подкрепление, хотя и легкое, он подобрался к черному ходу бакалейной лавки. В такой удачный день можно было надеяться на грушу, а то и яблоко незначительной степени подпорченности. И благосклонность судьбы обрела воплощение в виде помятой груши и слегка обкусанного яблока под увядшими капустными листами.

Довершив завтрак, старик отряхнул свой рваный пиджак и сделал короткий обзор помойки. Ночь выдалась свежая, так что в списке его забот пара носков стояла номером первым. Жизнь проста, как выяснил старик на практике, если не обременять себя хлопотами о чистоте исподнего. Он напомнил себе, что забота о насущном – важнее всего, и сунул в карман слегка почерневший банан, а потом вернулся на свою аллею.

Эта помойка всегда в таком беспорядке, подумал старик, позабывший, что до его вчерашнего возвращения в берлогу мусорные ящики стояли ровным рядом. Он пнул ближайший ящик, и, когда тот свалился, на глаза старику попал обвязанный веревкой холщовый пакет. Разбрасывая мусор, бродяга подтащил сверток к своей берлоге. Перевязанный слишком аккуратно для обычного мусора, пакет мог таить в себе необозримые блага. Одежда, деньги, возможно даже, башмаки или плащ... Уже одна только холстина, крепкая и новая, позволяла надеяться на настоящие сокровища.

Дрожащими руками, годными только, чтобы нащупать мелочь в кармане или поднять открытую бутылку, он медленно распутывал узлы; утренний допинг – глоток красного вина – помог ему справиться с работой. Когда плотная ткань была развернута, бродяга подскочил на своем удобном ложе – ступеньке.

– Проклятые дурни, – пробормотал он. – Кому это взбрело в голову завернуть две козлиных головы и бросить на улице?

Он пинком отбросил сверток и громко пожаловался – никому, всем, любому, кто услышит. Затуманенный алкоголем рассудок не отметил, что обе головы росли на одной шее.

Глава 7

Окна второго этажа, отмытые до блеска, отражали солнечные лучи, гостеприимно приглашая их внутрь. Свет струился смело, уверенный, что ему рады, через свежевыстиранные кружевные занавески, в первый раз появившиеся на окнах спальни. Такое утро содержит в себе обещание долгой жизни, полной бесчисленных лучезарных пробуждений. Такое утро не похоже ни на какое другое. Даже свежий утренний ветерок, веющий из приоткрытых окон, кажется, приостанавливался, чтобы согреться, прежде чем облететь комнату.

Элиза почувствовала рождение дня еще раньше. Среди ночи ее разбудил кошмар. Очень одинокая, потерянная, она брела по лесам своего детства. Пробираясь через заросли, пытаясь найти дорогу домой в сгустившихся сумерках, она выбралась на открытое место, когда совсем стемнело. Промерзшая, мечтающая согреться, она обрадовалась появившемуся перед ней костру, но, когда она шагнула к нему, пламя побежало вокруг всей опушки, поймав ее в западню. Оказавшись в огненном кольце, она ошеломленно огляделась и с ужасом увидела кошек с изумрудными глазами, расхаживающих среди языков пламени. Они подбирались все ближе, подстерегая каждое ее движение, и наконец окружили ее. Они громко щелкали острыми как бритвы зубами; вдруг одна из кошек, самая большая и смелая, прыгнула на Элизу и вонзила свои когти в ее горло. Чтобы освободиться от ужасной хватки, Элиза вцепилась в кошку, сжимая гибкое тело, ломая кости, пока кошачьи когти, один за другим, не разжались и не отпустили ее горло. Освободившись от последнего коготка, Элиза проснулась, неровно дыша, с учащенно бьющимся сердцем.

Когда она умылась и переодела пропитавшуюся потом пижаму, страх улегся. Вернувшись в постель, она полежала с закрытыми глазами, но заснуть не смогла.

Не открывая глаз, Элиза вдыхала свежий утренний воздух и прислушивалась к размеренному посапыванию рядом. Когда Джефф зашевелился, она придвинулась ближе и свилась клубком около его теплого тела.

Наконец Элиза решилась приоткрыть один глаз; убедившись, что еще достаточно рано и можно без зазрения совести закрыть глаза снова, она погрузилась в глубокий утренний сон. Без сновидений. Она издала низкий стон, когда в ее блаженство вторгся звонок будильника: восемь часов, без сомнения, время вставать.

Разбросав простыни, Элиза нацелилась ногой в поджидавший шлепанец, проклиная ночной кошмар. Планирование действий в течение ближайшего часа открывалось приготовлением чашки кофе. Недавно Элиза была позабавлена тем, как мало муж знаком с ее привычками – и это после пяти лет брака; их дежурства в госпитале слишком редко совпадали, чтобы он смог изучить ее пристрастия. Редкие общие выходные дни мало подготовили их к повседневной совместной жизни.

Элиза, не испытывавшая особой бодрости по утрам, готовила кофе загодя, с вечера. На кухне ожидал кофейник, который оставалось только включить в розетку. Джефф, возможно, никогда не задумывался об истинном значении такой предусмотрительности; сам он всегда готов был свалиться в постель, потому что все еще дежурил в больнице, но просыпался легко. Элиза не могла привыкнуть к тому, как он непереносимо энергичен по утрам. Хуже того, сияющий и бодрый, он еще и наблюдал Элизу в таком сокрушительно разобранном состоянии.

Как только Элиза попыталась вылезти из постели, пара сильных рук потянула ее назад, а на ее затылок обрушился град звучных поцелуев.

– Ты шутишь, Элиза. Еще едва восемь. Насколько я помню, мы обещали себе небольшую передышку.

– Доброе утро, милый. Это и есть передышка – по крайней мере для меня. Ближайший час я буду собирать себя по частям.

– Если позволишь, я приму в этом участие. – Джефф скорчил театральную гримасу, на которую способен только полностью проснувшийся человек, и широким жестом приподнял одеяло.

Элиза нырнула в его объятия, благодарная за чувство защищенности и близости, которое они ей дарили.

Поразительно, что, несмотря на изматывающие последние дни, ее желание было таким сильным и ее тело так охотно ответило на его призыв. Они так хорошо знали друг друга, что их тела вторили единой мелодии, а пальцы извлекали ноты и целые аккорды из шелковистой кожи партнера. Каждый раз все было чудесно, и каждый раз – по-другому. Их внутренние ритмы совпадали, прелюдия сменилась игривой рапсодией, потом – нарастающим крещендо. И как всегда, минуя вершину наслаждения, они долго не размыкали объятий, оставаясь единым целым.

Элиза нарушила блаженное молчание:

– В такие дни мне хочется научиться курить.

От смеха Джефф затрясся и выпустил ее из объятий.

– Пожалуйста, только зачем?

– О, просто кажется, это так здорово – вот так лежать после хорошей встряски и пускать клубы дыма.

– Поверь, от тебя валил дым клубами во время встряски... Многие ли могут этим похвастаться?

– Думаю, немногие. Но они ведь не знают тебя. Ты что, правду говоришь?

– Вполне. Но мне это нравится. И еще мне нравится идея готовить кофе заранее. Думаю, тебе пора сползти с меня и заняться делом. – Джефф приподнялся и потянулся, изгоняя ночную расслабленность из своих мышц.

– А потом ты опять залезешь в постель, – свирепо пробормотала Элиза. – Думаю, это тебе пора слезть с меня.

– Ты совершенно точно описала мои намерения. Давай вылезай, а то мы никогда не встанем. Уже почти девять.

– Да, сэр, двойной кофе, так точно.

Ухватив по дороге к ванной чистые джинсы, Элиза оглянулась:

– Если удосужитесь включить кофейник. Я занимаю верхнюю ванную.

– Наверное, это справедливо, но мне тоже нужна ванная. Я... э-э... не успел вчера подключить сток в нижней ванной.

– Замечательно. Горячую воду тоже.

Со вздохом Джефф натянул джинсы.

– Это поможет мне отлично скоротать утро. Как насчет тебя?

Высунувшись из ванной с полным ртом зубной пасты, Элиза состроила озадаченную гримаску:

– Я только что вспомнила. Бри не появилась вчера. Она собиралась навестить нас днем.

– Может, у нее было тяжелое дежурство – думаю, ты еще помнишь, что это такое, – и она проспала. А мы вернулись поздно. Если даже она заглядывала по пути на работу, все равно нас не застала. – Застегивая хорошо поношенные джинсы, Джефф потянулся за чистой рабочей рубашкой. – Не забывай – ты в команде по распаковке вещей. Мне никогда не додуматься, куда что класть. Увидимся на кухне.

Набирая полный рот ледяной воды, Элиза сделала мысленную пометку – позвонить Бри и оставить сообщение на автоответчике. Сразу же после первой чашки кофе.

Дремлющая в глубоком кресле женщина не заметила, как наступило утро. Сначала сквозь дрему просочился уличный шум: голоса матерей, призывавших своих отпрысков идти домой сразу же после уроков, выхлопы автомобилей, лязг дверей магазина. Потом яркий свет проник сквозь сомкнутые ресницы, рисуя сложный орнамент белого на белом через тонкую кожу век.

Знакомые звуки, но какие-то неуместные, подумала Бри, открывшая глаза и недоуменно остановившая взгляд на халате винного цвета. Когда чувство реальности вернулось к ней, ее пронзила острая боль. Ее матери больше нет.

Уголком глаза она увидела мигающий огонек автоответчика, требующего внимания. Прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться, Бри села прямо. Время? Раннее утро, примерно сейчас она обычно возвращается с ночных дежурств. Но она приходит после отправления школьного автобуса, а гудок раздался только что. Который час? Неужели так поздно? Она вспомнила свои ночные приключения – сколько же они длились? Все указывало на то, что она проспала полные сутки.

Включая автоответчик, она удивилась. Жожо заверил ее, что никто не будет ее тревожить, это обещание должны были сдержать. Кто мог звонить? Включив автоматическую перемотку, Бри следила за убывающими красными числами: пять... четыре... три... два... один... стоп.

Первое сообщение было коротким: Жожо, думавший, что она уже проснулась, хотел передать ей общее сочувствие и озабоченность. Он обещал перезвонить ей перед работой, чтобы узнать, как она себя чувствует. Следующий звонок – снова Жожо: уже вечер, сказал он, если Бри дома, не будет ли она любезна снять трубку. Ему хотелось бы услышать ее голос. Третье сообщение излучало прохладу, разлившуюся в воздухе: это звонила ее начальница. В смене и без того не хватает одного человека, опоздания никогда не приветствовались... и так далее. Следующие два звонка – тоже из больницы. Четвертый – тот же резкий голос: напрасно она считает, что из-за невинного замечания следует обижаться и бросать коллег на произвол судьбы; даже если ей не нравятся замечания, существует элементарная вежливость, не говоря уж об обязанностях и чувстве долга. Пятый звонок разъяснил ей, в чем состоит ее долг. Ей не стоит обременять себя оставшимися дежурствами, они как-нибудь обойдутся без нее, заверил скрипучий голос. Не имея желания выслушивать шестую нотацию, Бри хотела выключить автоответчик, но тут снова зазвучал голос Жожо:

– Твоя мать умерла, Бри. У меня не было времени увидеться с ней, спросить у нее... – Его голос сорвался. После паузы, справившись с собой, Жожо продолжил: – То, что ты просила. Но я уверен, она все знала и без меня. Наши говорят, она к кому-то обращалась во время последнего сна. Они думают, к тебе.

«Ко мне, Жожо, ко мне, – подумала Бри, запахивая материнский халат. – Но что мне делать теперь?»

Рейф мчался по улицам, в голове у него мутилось после ночной попойки. Он сильно перебрал, когда после провалившейся церемонии взялся доставить особую жертву и отправился в город. Долгая поездка в подземке в самое сердце Квинса, затем пешком от конечной остановки к дому патологоанатома.

Здесь, в подвале без окон, Рейф ловко орудовал специальным золотым ножом, врученным ему Майклом, расправляясь с жертвенным чудищем. Восторг, охвативший Рейфа, когда он вырвал трепещущее сердце двухголового козла, достиг неистовой силы: он первым причастился крови сердца, горячего и пульсирующего. Для обряда нужны были только головы, и Рейфу поручили доставить приношение.

Майкл доверил эту честь Рейфу, а Рейф предал его доверие.

Снова.

Долговязый Рейф метался по аллеям, которые помнил по вчерашним блужданиям, и по извилистым тропинкам, которые видел впервые. За центр лабиринта он положил то место, где купил бутылку дешевого виски, чтобы скрасить путь домой. Это оказалось последней каплей. У него помрачилось в голове, и посылка потерялась.

Майкл придет в ярость, а это дело гиблое. Чтобы скрыть свой ужасный проступок, свою позорную тайну, Рейф должен найти холщовый сверток и доставить по назначению для завтрашней – уже сегодняшней! – церемонии, мрачной и страшной. От этого зависит его жизнь.

Рейф завернул за очередной угол, уставший от беготни, едва дыша. Он понимал, что его вчерашний маршрут должен пролегать от входа в подземку – нет, от винного магазинчика – к логову шайки; по идее это сильно ограничивало зону поиска. К несчастью, повышенная концентрация алкоголя в его организме и вытекающее из этого помутнение рассудка не давали вспомнить, где он шатался вчера.

В последний час его волнение и тревога достигли предела. Если сверток не найдется в ближайшее время... ну, просто неизвестно, что ему тогда делать.

Сворачивая в очередную аллею, Рейф помедлил, чтобы глаза привыкли к темноте. Вглядевшись в глубь аллеи, он увидел груду лохмотьев у входа в подъезд многоквартирного дома и черный ход зеленной лавки с наваленными рядом поломанными ящиками. До него донесся запах перегара и мочи. Рейф понял, что принял за кучу тряпья какого-то бедолагу, уходившегося до беспамятства.

Рейф двинулся по аллее, размеренно шагая и бдительно глядя себе под ноги и по сторонам. На глаза ему попался кончик веревки – знакомой веревки! У Рейфа от волнения сжало горло. Он двинулся к перевернутому баку, из которого свисал разлохмаченный кусок веревки.

Не желая привлекать ничье внимание к своим поискам – в особенности в случае успеха, он опустился на одно колено и придвинул к себе бак. У него перехватило дыхание: четыре мертвых глаза смотрели на него. Две головы, нимало не потревоженные, лежали на развернутой холстине. Возможно, их вид напугал любопытного, который развязал сверток, подумал он. Осторожно упаковывая находку, которая спасла его шкуру, Рейф тщательно завязал узлы.

Прижимая к себе сверток, Рейф долгим, внимательным взглядом обвел аллею. Мысли заметались в его уже прояснившейся голове: если бы пакет нашли дети, они бы вывалили головы на землю, раздробили, изуродовали в приступе дурацкого вандализма. Рейф достаточно хорошо помнил свое детство и представлял, как распорядились бы ребятишки такой ценной находкой – подвесили, выставили под окном какого-нибудь обидчика – ведь всегда найдется, кому заплатить по счету. Но раз головы остались практически нетронутыми, значит, нашел их не ребенок. С другой стороны, дремлющий поблизости пьяница вполне мог развернуть пакет и, не увидев ничего полезного, бросить находку и уползти прочь.

Инстинкт подсказал Рейфу, что он попал в точку: старик видел головы. Кривая ухмылка изогнула его губы. Лучшего решения не придумаешь. Он не только доставит пакет по назначению в полной сохранности – Майкл ни за что не дознается о происшествии, – но еще и решит проблему случайного очевидца не без выгоды для себя.

Сунув руку в глубокий пиджачный карман, он нащупал привычную тяжесть ножа – так же спокойно, как если б держал расческу. Он сомкнул пальцы на рукоятке. Короткое движение запястьем выбросило из рукояти острое как бритва лезвие; три торопливых шага – и Рейф навис над храпящим стариком.

– Спасибо, старина, что украсил мне утро, – пробормотал Рейф и вонзил пятидюймовое лезвие в затылок бродяги. Услышав хруст кости, он повернул нож, продвигая его глубже в мягкую мышечную ткань. Он действовал ножом, бессознательно имитируя свои движения при сношении с женщиной. Глухо постанывая от эротического наслаждения, он продолжал нависать над жертвой – дольше, чем требовалось, чтобы убедиться в успешном завершении убийства. Приятная теплота разлилась у него в паху. Он упал на колени, вращая ножом, представляя себе, как его мать аккуратно чистит виноградинку, растягивая удовольствие. Наконец возбуждение улеглось, и Рейф вынул нож. Он осторожно, аккуратно вытер лезвие о пиджак старика.

Полностью успокоившийся, весьма удовлетворенный, Рейф, насвистывая популярную песенку, небрежной походкой шагал по улице, крепко придерживая локтем завернутый в холстину пакет.

Глава 8

Ученые взволнованно переговаривались; спор накалялся, и теперь все трое пытались говорить одновременно. Каждый успел обдумать недавние разоблачения и то, как это отразится на его личных планах. Выделенные на принятие решения сутки истекли, и теперь, когда ученые собрались в большом зале для совещаний, каждый жарко отстаивал свой выбор. Фрэнк Джордан пересел к концу стола и углубился в беседу с председателем проекта.

– Я не мог открыть им столько, сколько вы, по крайней мере, без прямых указаний, – сказал Джордан, его неудовольствие проявлялось в скорбно опущенных уголках губ и нервных движениях рук, непрерывно вертевших папку с досье. – Иногда мне кажется, что председатель правления должен воздерживаться от каких бы то ни было административных решений. Если бы вам не заблагорассудилось касаться этой темы, мы бы не сидели здесь.

– Так было нужно. Эти люди натолкнулись на открытие, которое при обычных условиях сделало бы их знаменитыми и, возможно, обеспечило бы им Нобелевскую премию – по крайней мере, выдвижение на нее. Мы не можем просто отобрать у них право на известность, не давая никаких объяснений.

– А что, если они не согласятся? – поинтересовался Джордан, раздражавшийся все сильнее. – Что, если они потребуют публикации, несмотря на все наши объяснения и на условия контракта?

– Думаю, мы сумеем удержать их на привязи. Мы предлагаем им вместо сиюминутной известности огромные средства для продолжения исследований, возможности, которых они больше нигде не получат. И деньги, и удовлетворение научного любопытства. Обладает ли человек чем-то большим, чем обычные пять чувств? Они могут установить это благодаря проекту «Спираль», развивая свое открытие в намеченном нами направлении. Думаю, мы не ошибемся, считая их настоящими исследователями. Они не просто искатели славы.

– Отделим зерно от плевел, – с явно саркастической интонацией процедил Фрэнк Джордан.

Его собеседник улыбнулся:

– Вот именно, зерно от плевел. И золотое зернышко даст нам урожай. Я это чувствую.

Один голос перекрыл остальные.

– Проклятье! Да вы что, ничего не поняли? – завопил Билл Блейзер. – Вы, кажется, не придаете значения тому, что случилось со мной прошлой ночью! Мы работаем над проектом, засекреченным до такой степени, что до вчерашнего дня сами не имели представления о его цели, – продолжал бушевать Блейзер. – «Спираль», как же. Мы здесь не для того, чтобы решать проблемы, – наоборот, нам предстоит создать побольше проблем для человечества. Вот для чего они нас подрядили. Не располагая так называемой общей картиной, не зная направления, которое они для нас наметили, мы сделали естественную ошибку – сосредоточились на возможном лечении болезни. И упустили из виду, что у них на уме совсем другое, – нас наняли создать саму болезнь!

– Билл, ты преувеличиваешь. – Спокойный голос Джада Такера разрядил напряжение. – Мы наблюдаем за имеющимися отклонениями от нормы, а не создаем новые. Это существенная разница.

Эд Хоторн поправил очки в роговой оправе.

– Мы ищем способ улучшить природу – немного нетрадиционным путем, – добавил он. – Ты хочешь все бросить только потому, что проект не ориентирован на развитие высоких технологий. Мы не должны так поступать. Не сейчас, когда мы увидели, чего можно добиться.

– Именно это я и имел в виду. Чего мы можем добиться. Мы выделили предполагаемую – не возможную, а только предполагаемую – генетическую зависимость, которую можно использовать для подавления смертельных вирусов, а нам предлагается передать открытие какому-то второразрядному заведению, которое начнет эту связь развивать, – Билл Блейзер поколебался, его лицо пылало, – развивать от своего имени.

– Глупости, Билл, – коротко парировал Джад Такер. – Кому, как не тебе, знать, сколько многообещающих – я, как и ты, не говорю – возможных – лабораторных идей не дают результата. Если наше открытие может быть использовано для борьбы с генетическими заболеваниями – мы хорошо поработали. Да, это могло быть вознаграждено по заслугам, если бы мир, по крайней мере – научный мир, знал, кто автор открытия. И возможно, в один прекрасный день мир узнает... Но это не конечный продукт нашей работы – мы прежде всего ученые, подписавшие обязательства перед проектом, и обязаны их соблюдать.

Билл Блейзер упрямо насупился, глаза его метали молнии.

– Мутанты. Вот на что они нацелились. Каким образом мы поможем человечеству, делая то, что они хотят?

– Занимаясь своим делом, – спокойно отозвался Джад Такер. – Мы изучаем естественные генетические комбинации, а не усиливаем их научными методами. Может быть, когда-нибудь с помощью усиления отдельного генетического кода, легким сдвигом протеинового баланса аминокислот, мы сможем добиться таких скрытых изменений, которые позволят родиться гению у весьма посредственных родителей, чуду природы с самой заурядной родословной. Но наша первоочередная задача – выделить и идентифицировать естественные факторы. Горизонт, открывшийся при изучении МтДНК, необозрим.

– Тем не менее это означает создание мутаций, по крайней мере, в будущем, да еще и по заказу военных, – произнес Билл Блейзер, его голос звучал спокойно и горько. Он встал, отказываясь от дальнейшей дискуссии. – Лично я предпочитаю работать в любом другом исследовательском учреждении. Безопасном учреждении, – подчеркнул он, пристально глядя на Фрэнка Джордана. – Я доверяю «Спирали» не больше, чем рапорту координатора безопасности, в котором говорится, что титановую лопасть случайно разъел хлорин.

Почувствовав, что разговор достиг решающей точки, Фрэнк Джордан пересел к ученым.

– Итак, ваш выбор сделан, доктор Блейзер, и, конечно, совершенно добровольно. В течение недели будет решен вопрос о вашем переводе. Возьмите на заметку, кстати, несчастные случаи имеют место даже в самых безопасных учреждениях. Все, чего мы просим, – и, как я уверен, вы понимаете, что это в наших общих интересах, – это чтобы вы никогда не повторили того, что было произнесено в этих стенах.

Доктор Блейзер молча кивнул. Ему предстояло оставить здесь огромную часть своей работы, и вместе с ней – частицу себя. Перед тем как повернуться и выйти, он помедлил и посмотрел на коллег.

– Желаю удачи. Но я не могу работать над проектом, цель которого – превратить наш мир в... ну, во что-то непонятное.

Эд Хоторн поднял глаза на уходящего.

– Билл, даже если наша цель такова, допустим, что существует фактор, способный изменить человеческую расу к лучшему, – тогда мы обязаны найти его. Мы на пороге настоящей сокровищницы знаний. Нам сейчас дороги все доступные средства.

– Даже если вы создадите чудовище? – вздохнул Билл Блейзер. – Нет, я не могу подписаться под этим.

– Не чудовище. Сверхчеловека.

– Последний поклонник этого термина сначала прикончил шесть миллионов обычных людей.

В слаксах и кардигане, повседневной одежде, резко контрастировавшей со вчерашним великолепием, Нед Харпер торопливо поглощал свой завтрак. Хотя было уже довольно поздно, Холли еще не вставала и, как горячо надеялся Нед, будет мирно спать до того момента, когда он улизнет в безопасность штаб-квартиры своей избирательной кампании.

Прошлой ночью все вышло, как в самых радужных мечтах. Столпы партии во всеуслышание называли его своей гордостью и надеждой. Об успехе вчерашнего приема позаботились люди, которые еще несколько лет назад вызывали у него благоговейный восторг. Конечно, он и теперь весьма почтительно относился к своим товарищам по партии, но – не более того. Главным в них было то, что это его сторонники.

Взлет политической звезды Неда был не единственной причиной торопливого бегства от домашнего очага и дремлющей супруги. Хотя Холли определенно превзошла себя прошлой ночью. Ослепительная, как никогда, она очаровывала и завоевывала всех и каждого. Как обычно, ее наверняка заметили – благодаря красоте, такту, остроумию. В политической жизни Холли – веский плюс. Но прошлой ночью она завоевывала общество в одиночку, а не на своем обычном месте, под руку с Недом. Такую диспозицию выбрала Т.Д., как только они вошли в комнату.

Весь вечер его внимание было поглощено директором по связям с общественностью. Т.Д. поприветствовала их при входе со своей обычной самоуверенностью и хладнокровием и шепотом перечислила полный список приглашенных с необходимым комментарием: кому уделить чуточку больше внимания, кто – самый надежный сторонник, где разместились самые важные гости. Военная сводка длилась полных пять минут, и, как показалось Неду, на Холли это произвело сильное впечатление.

Один – ноль в пользу Т.Д.

Потом Т.Д. взяла Неда за руку и, направив Холли к стайке сенаторских жен, втолкнула в тесную группу тяжеловесов-магнатов Уолл-стрит, по мановению руки которых падают и поднимаются курсы, имена которых он сразу же вспомнил, хоть и не интересовался биржей.

Два, даже три в пользу Т.Д.

Два года назад, когда он только накапливал силу для выступления в этом году, Т.Д. оказалась неоценимым помощником в установлении личных связей и формировании коалиций. Несчетные часы он провел в комнатах, окутанных клубами ароматных сигар «Маканудо Лонсдейл» ручной работы, рассылаемых без счета, – и оно того стоило. Как доказал прошлый вечер полнозвучностью имен его сторонников. И как сознавал Нед, каждый шаг его пути наверх.

Т.Д. тоже выглядела очень мило. Не так ослепительно, как Холли, конечно, но ни одна женщина на свете не умела так совершенно соответствовать обстановке. Наряд Т.Д., как и требовалось, был классом пониже. И на его вкус, куда эффектней.

Т.Д., практически без украшений и косметики, выделялась в комнате, наполненной женщинами, имевшими на себе избыток и того и другого. На ней было простое длинное шелковое платье бутылочно-зеленого цвета, так выигрышно оттенявшее ее зеленые глаза, что Нед удивился – где она нашла время выбрать ткань, если постоянно сидит в штаб-квартире?

Ее темные волосы, высоко взбитые, удерживались на затылке единственной черепаховой шпилькой. Шпилькой, которой, как ему думалось все время при взгляде на Т.Д., достаточно коснуться, чтобы длинные густые волосы каскадом упали на голые плечи. Из косметики он заметил только легкий глянец на губах, мягких и темно-розовых, к которым он все время мечтал прижаться.

Вернувшись к реальности, Нед обнаружил себя грезящим с чашкой остывшего кофе в руке. Он раздраженно оборвал свои грезы. Важнее всего было улизнуть из дому в штаб-квартиру, которую Т.Д. устроила, конечно, в Флатирон-Билдинг, на Двадцать третьей улице. Близко к деловому центру и достаточно удаленно от Виллидж, чтобы избежать семейных пут. Неду хотелось спокойно просуммировать вчерашние впечатления, кроме того, Т.Д. уже наверняка на месте. Покончив с завтраком, Нед тихо выскользнул в холл и, не рискуя лишней минутой, чтобы надеть пиджак, просто достал его из шкафа и выскочил из дома.

Пусть еще не означающий победы, вчерашний обед все же стал знаменательной вехой в его кампании, как показала атмосфера в штаб-квартире. Небольшая горстка платных служащих уже собралась на работе: само по себе показательно. По комнатам сновали волонтеры, порой совсем незнакомые, выпрашивающие любое, пусть самое маленькое поручение.

Нед сухо усмехнулся; еще на прошлой неделе такой взлет активности показался бы ему несбыточной мечтой. Теперь он понимал – это только начало.

– Мы на верном пути, губернатор Харпер, – произнес за его спиной звучный голос, которого ждал Нед с самого утра.

Повернувшись с мальчишеской ухмылкой, Нед Харпер посмотрел на женщину, постоянно присутствовавшую в его мыслях – по крайней мере, когда он прошлой ночью целовал свою жену. Да, этой ночью, после пяти лет знакомства, в их отношениях что-то изменилось.

– Еще не губернатор. Но согласен – мы на верном пути, благодаря вам, Т.Д.

Ее резкий смех заставил Неда вспомнить о последней линии обороны.

– Не думаю, чтобы я заслужила такую честь, губернатор. Как вы отлично знаете, этот успех по большей части ваш. А называю так я вас для тренировки. Вы же знаете, я ко всему готовлюсь заблаговременно.

– По большей части, Т.Д. Мне стоит переоценивать себя... Не больше того. Что же до вашей тренировки – я думаю, это пока преждевременно.

Ее короткий смешок, почти лишенный веселья, удивил Неда, но вокруг кипела такая деятельность, что вдаваться в подробности не было времени. Оглядев активных пришельцев, Нед понял, что некоторые физиономии ему знакомы.

– Вон те трое в углу – они разве не люди Алана Дейла?

– Были, если говорить точно. Они сегодня позвонили очень рано, чтобы выразить желание помогать нам.

– Может, это звучит наивно, но мне кажется неслыханным, чтобы политические симпатии так молниеносно менялись на противоположные, – озадаченно произнес Нед.

– Почти неслыханно, но вполне вероятно. Они здесь, не так ли? – Логика Т.Д. была неотразима, но Нед не мог избавиться от чувства неловкости.

– Но если они так легко меняют симпатии, можно ли рассчитывать на их лояльность к нам?

– Можно. Они будут лояльны. Я в этом уверена.

Ее вера в аннексированных во вражеском лагере добровольцев не совсем успокоила затаенные страхи Неда. Но из опыта ему было известно: то, в чем уверена Т.Д., полностью соответствует действительности.

Отвернувшись от толпящихся в кабинете служащих, Нед посмотрел на свою выдающуюся помощницу и внезапно почувствовал нехватку слов.

– Т.Д., э-э... вы выглядели очень мило вчера.

«Проклятье, – подумал он, – нужно было заготовить текст, а еще лучше – записать».

– О, неужели? Не думала, что у вас хватит времени заметить это. Там собралось столько прекрасных женщин. У меня было мало шансов выделиться среди них.

Намеренная игривость ее тона облегчила Неду продолжение разговора.

– Ни одна из них не могла даже сравниться с вами. Вы были королевой, а они, ну, ряжеными. Т.Д., я хотел сказать вам это вчера, но...

Как и вчера, Неда парализовало присутствие людей вокруг.

– Позже, Нед. Подождите немного. У нас впереди горячий денек. – Ее губы дрогнули, Т.Д. язычком коснулась своих безупречных зубов и вдруг резко хлопнула ладонями над головой. – Слушайте все, – объявила она. – Наш будущий губернатор находится здесь.

Выгоревшие пятна на стене, где висела коллекция марок Билла Блейзера, украшавшая маленький офис, были обрамлены бесчисленными дырочками от булавок. Стена отражала смену настроений и симпатий доктора Блейзера в области текущей политической, художественной и музыкальной жизни, а также охраны среды. Призыв спасти касаток и морских львов сменил призыв спасать болота и сосновые рощи; Род Стюарт и «Благодарные мертвецы» освободили место для «Полиции» и «Твистед-Систер» – за довольно короткое время, а потом совершенно новое направление обозначили «Йо-Йо-Ма», Кири Те Канава и некоторые другие классические исполнители.

Продолжая упаковывать содержимое своего стола, Билл Блейзер весь ушел не то в свои мысли, не то в музыку Джулиана Брима, доносившуюся из переносной магнитолы, которую он любовно называл «взрывателем», хотя никогда не включал больше чем на четверть мощности и не питал слабости ни к чему более революционному, чем Римский-Корсаков, если не считать Филлиппа Гласса.

Кругосветные каталоги безжалостно перемешались с томами о клеточных структурах, фотографии «Роллинг Стоунз» рассыпались между журналами по биологии; большая коллекция дешевых книжек, с разлохмаченными обложками, расцвеченными ракетами, мифическими животными или дымящимся оружием, была аккуратно уложена в коробки с эмблемой закусочной по соседству, из которых, судя по всему, крекеры с ореховым маслом и сыром извлекли совсем недавно.

Доктор Блейзер имел вполне заслуженную репутацию человека, способного слопать все, что упаковывается в пластик, если в пластик упаковано что-то мало-мальски съедобное.

Мягкий зуммер, доносящийся от бронированной двери, объявил о приходе визитера. Отвернувшись от груды хлама, Билл нажал кнопку интеркома.

– Кто из вас, предатели, решился постучать в эту дверь? – произнес он, значительно выделяя каждое слово.

– Это Джули, доктор Блейзер, я принесла ваш обед.

– Черт, Джули, так бы и сказали, – пробормотал он, отключая автоматический замок. – Вы же знаете комбинацию.

– Во-первых, я и сказала. Во-вторых, у меня руки заняты. И наконец, мне не положено знать ваши шифры. Личные офисы должны оставаться секретными, – сказала она, глянув через плечо, нет ли кого-нибудь в коридоре. – Вы мне свой шифр просто навязали.

Вопреки своему званию диетврача, Джули Мюррей была просто поварихой. Она ухитрялась сохранять определенно привлекательную фигуру, отрицавшую одновременно и предпенсионный возраст, и пристрастие к шоколадному сливочному мороженому.

– Если б вы не выучили мой шифр, я бы давно подох с голоду. – Сдвигая со стола бумаги, чтобы освободить место для подноса, Билл Блейзер помедлил, разглядывая листки, покрытые формулами и пометками. – А, к черту! – сказал он и демонстративно смахнул их в подставленный измельчитель. – Так или иначе, все это у меня в голове.

– Это легкий обед. Мы планируем большой буфет – нас собираются посетить какие-то шишки, – и на кухне сумасшедший дом. – Маленькая женщина, одетая во все белое, решительно отпихнула стопку книжек и примостила поднос перед ученым.

– Если вам нравится, – Билл указал на книжки, – забирайте.

– Нет, спасибо, они не в моем вкусе. Никогда не интересовалась всей этой пестрой чепухой. У меня в голове не укладывается, как это вы, ученый и всякое такое, читаете разную ерунду.

– В них правды больше, чем в этих стенах. – Помедлив, Билл снял крышку с подноса – двойной бургер с тертым сыром, французская картошка, горячая и хрустящая; он посмотрел на женщину, и в уголках его глаз собрались морщинки. – Подумайте сами, Джули, эти книжки не претендуют ни на что значительное – в отличие от здешней публики – и в них все уместно, и драконы, и Золотые Ворота.

Покачав головой – доктор Блейзер был ее любимцем, несмотря на свои странности, – повариха повернулась к выходу, но остановилась у двери.

– О, да вы переезжаете, – сказала она, только сейчас обратив внимание на сложенные коробки и голые стены.

– Перебираюсь на другой проект, Джули, куда-то в другое место, и буду там скучать по вас. Только из-за вас я и жалею об этой конторе, – добавил он и подмигнул.

– Мне тоже жаль расставаться с вами, доктор Блейзер. Мне никогда не понять вас, ученых, витающих в облаках, слишком занятых, чтобы позаботиться о сносной пище. Вы, по крайней мере, знали, как позаботиться о своем здоровье. Желаю вам удачи.

Проглотив огромный кусок, Билл взглянул на нее:

– Спасибо, Джули. Не могу понять, как вы догадались, что я оголодал и нуждаюсь в вашем вторжении, но вы, как всегда, попали в точку.

– Ох, доктор Блейзер, вы всегда голодны, так что никакого чуда в этом нет. Но это мистер Джордан посоветовал мне отнести вам поднос. – Джули усмехнулась, закрывая дверь. – Он сказал, вы, должно быть, не прочь перекусить. Напоследок, сказал он.

– Ага, последняя трапеза приговоренного, – пробормотал ученый с полным ртом хрустящей картошки.

Глава 9

Хронически ржавая вода из старого водопровода, наполняя ванну, вспенивалась розоватыми, а не белыми – как положено – пузырями. Бри задумчиво уставилась на шапку пены, словно на кофейную гущу, по которой можно прочитать будущее. Какие предзнаменования, счастливые или страшные, начертаны на бурлящей душистой поверхности? Никаких, подумала она с облегчением и блаженно сползла в теплую воду. Приподняв голову, она примостила копну своих густых длинных волос так, чтобы они свисали мимо ванны; ей хотелось просто поплавать, а не заниматься еще более обременительным, чем гадание, мытьем волос.

Поправив тяжелый узел волос, она снова задумалась о матери, и в глазах, так похожих на материнские, засветилась упрямая нежность. Мелькнуло еще одно воспоминание в целой цепи картин прошлого, стоящих перед ее глазами с самого утра... Горячая вода понемногу отогрела ее, растопив даже острые льдинки, засевшие в сердце, медленно вымыла напряжение из усталых мышц.

Очень скоро пузыри начали лопаться, пена осела и вода совсем остыла. Бри пальцем ноги вытолкнула резиновую пробку, мысленно приказывая своей усталости вытечь вместе с водой, и, пока ее пожелание выполнялось, мягко загудел телефон. По крайней мере, вовремя, усмехнулась про себя Бри, хорошо, что телефон не звонил во время купания. Она прошлепала в прихожую босиком, на ходу завернувшись в мягкое белое полотенце, и подошла к телефону, как раз когда щелкнул включившийся автоответчик. Устраиваясь в своем глубоком кресле, Бри снова отметила удачное стечение обстоятельств; оставив автоответчик включенным, она проявила приятную предусмотрительность и теперь могла узнать, кто звонит, не снимая трубки.

Озабоченный голосок Элизы продиктовал обстоятельное сообщение, с извинениями за вчерашнее позднее возвращение и выражениями тревоги по поводу исчезновения Бри. Подкупающая искренность ее тона заставила Бри взять трубку. Выключив запись, Бри подумала, что ей действительно следует подобрать приемлемое объяснение своего отсутствия в течение суток.

– Привет, это я. Я принимала ванну и на это время включила автоответчик.

– О, слава богу. Ты вчера не отвечала, и я начала беспокоиться... – С коротким смешком Элиза продолжила: – Ну, честно говоря, вчера я не особенно беспокоилась. Было столько работы, что я замертво свалилась в постель, ничего не соображая от усталости.

Бри мысленно все расставила по местам. Нет никакой нужды осложнять себе жизнь объяснениями – достаточно просто слегка уклониться от правды.

– Я собиралась утром выбраться к вам – посмотреть, как вы устроились. И помочь тоже. От больницы я уже освободилась – они... э... согласились отпустить меня раньше, чем я думала.

– Сокрушительная новость, Бри! – В восторге Элиза даже не спросила, почему Бри освободилась раньше, чем рассчитывала. – Появляйся, как только сможешь. Не могу дождаться, когда ты посмотришь свой кабинет и приемную. Я содрала все обои и зашпаклевала стены. Осталось только все покрасить, и можно расставлять мебель.

– Это минутное дело. Ты, наверное, смертельно устала маневрировать между шкафами и стульями, расставленными в коридоре и комнатах.

– Сама не знаю. По-моему, в этом есть некоторое очарование – терпеть последние неудобства... Так чудесно было проснуться сегодня утром. – В голосе Элизы появилась мечтательная нотка, и Бри живо представила себе ее улыбку.

– Наконец мы можем нормально спать, – Элиза помедлила, вспомнив свой тревожный сон, – есть и купаться – по крайней мере, если пользуемся верхней ванной.

– Хватит растягивать удовольствие. Элиза, ничего, если я приду после полудня? Я хочу вам помочь, но у меня остались дела, которые нужно закончить. – Не желая рассказывать своему новому нанимателю и, что важнее, подруге о смерти матери, чтобы не вызвать поток соболезнований и сочувствия – это не одобрялось ее народом, – Бри перешла прямо к объяснению своей задержки: – Мне нужно повидаться с братом, Майклом. Это семейное дело, и я знаю, что он ждет встречи со мной.

– Мы и не рассчитываем, что ты возьмешься за малярную кисть – с тебя вполне достаточно ручки для составления расписания. Твой брат живет близко?

– Он в городе, – коротко ответила Бри, но нашла нужным добавить: – Но я не виделась с ним больше года. Он перебрался в центр, чтобы жить поближе к... э-э... своей работе. У нас вышла... э-э... размолвка из-за маминого наследства.

– Прости, я не знала, что твоя мать умерла, – сразу же сочувственно отозвалась Элиза – в точности так, как опасалась Бри.

– О, уже прошло достаточно времени, – автоматически произнесла Бри, отметив про себя, что время – категория относительная. – Но есть подробности, которые следует уточнить.

– Конечно, и не считай себя обязанной нестись к нам сломя голову. Устраивай свои дела и приходи, когда сможешь. Тебе удобно будет появиться к обеду? К вечеру краска должна высохнуть, а по трубам потечет вода...

Бри заколебалась, при мысли о встрече с Майклом ее охватила слабость. Прошлый раз, как только они встретились, сразу же разразился скандал – а ведь в тот раз для спора не было никаких причин. Только судьбе ведомо, что принесет ей сегодняшний поединок с братом, но хорошая догадка у нее имеется: это будет изматывающее мероприятие. Во всяком случае, она постарается сократить визит к Майклу до минимума, чтобы посвятить оставшееся до вечера время отдыху или, возможно, встрече с Жожо и другими.

Быстро приняв решение, она ответила:

– Я бы с удовольствием пришла к обеду. Только сделай мне одолжение.

– Конечно, Бри. Какое?

– Не расставляй мебель до моего прихода. Я буду лететь со всех ног. Мне бы так хотелось застать волнующий момент, когда первый стул встанет в приемной.

– Ты еще сентиментальней меня. Всегда чувствовала, что у нас много общего. Можешь считать, что договорились. Ни одна дощечка без твоего участия не сдвинется ни на дюйм.

Условившись о времени, Бри пообещала принести бутылку шипучки, чтобы обмыть событие. Опустив трубку на рычаг, Бри помедлила, не убирая руки с телефона, глядя на залитые солнцем окна.

– После встречи с Майклом мне потребуется что-нибудь покрепче шампанского, – сказала она себе и, вспомнив, что все еще сидит, завернувшись в полотенце, встала и начала одеваться.

Выходя из подъезда, Бри отметила, что день славный и теплый. Ком в желудке, возникший в ожидании встречи с Майклом, начал понемногу разжиматься под весенним солнцем.

– Бри, – позвал кто-то из окна на противоположной стороне улицы, – заходи, выпьем по чашечке кофе.

Улыбнувшись и приветливо взмахнув рукой, она покачала головой и показала на часы. Соседи часто останавливали ее по дороге на работу или, что известно было немногим, в гости к членам клана. Если она говорила, что торопится, это встречали без обид, зная, что она все равно найдет минуту забежать к соседям.

От станции подземки ей нужно было немного пройти пешком к дому Майкла в Нижнем Ист-Сайде. К чему менять одни трущобы на другие, еще более неприглядные, было выше понимания Бри. Правда, со временем слухи об образе жизни Майкла достигли более респектабельных районов: он сбил небольшую кучку сподвижников, отчаянной молодежи, готовой на все ради него... и той власти, которую он им обещал.

Достигали ее ушей и другие истории, которые она отбрасывала автоматически, как подвергшиеся изрядным искажениям за время долгих блужданий. Это были истории, пересказывавшиеся шепотом, – о прекрасной темноволосой женщине с зелеными глазами, подруге Майкла, обещавшей даже больше, чем он. Женщине, обладающей большой властью. Не обращать внимания на слухи было проще всего для Бри. Кроме того, появись в городе женщина, настроенная на ту же волну, Бри должна была почувствовать это, как чувствовала всегда выходки Майкла. Тут Бри была спокойна – но уверенность и спокойствие кончались там, где дело касалось самого Майкла. Он всегда был чудовищем.

В подземке царила полутьма, и, пропустив свою остановку, Бри выбралась на дневной свет в Юнион-сквер. Она хотела было сразу же вернуться в метро, но тут же сообразила, что находится всего в дюжине кварталов от дома Майкла на Восточной Пятой улице. Осмотрев Четырнадцатую улицу в поисках автобуса, который останавливался почти у порога Майкла – все маршруты сворачивали к центру, проезжая через алфавитный лабиринт, который теперь называют Луисада, – Бри вдруг решила, воспользовавшись отличной погодой, пройтись и проветрить голову.

Быстрой походкой она направилась к парку Томпкинс-сквер. Ей страшно хотелось, чтобы встреча с Майклом была уже позади, независимо от результата. Посетители парка, наверняка жители прилежащих районов, составляли причудливую смесь дряхлых украинцев, пожилых испанцев и молодежи всех вообразимых пород. Игнорируя оглушительную музыку, Бри нашла скамейку в тени, где доносившиеся польки и хард-рок как бы взаимно уничтожались. Она сидела тихо, глядя на людей, любовавшихся первыми зелеными побегами на деревьях, глубоко дышавших, останавливавшихся поговорить со знакомыми. Для Бри это была подзарядка жизненной силы, в которой она нуждалась перед встречей с братом.

Целый час промелькнул как мгновение, и настало время продолжать свой путь. Освежившись, Бри пролетела остававшиеся несколько кварталов, словно в три шага.

У дома Майкла Бри остановилась и задрала голову, глядя на его окна. Портьеры были задернуты, что не могло удивить Бри, знакомую с его своеобразным режимом.

Бри решилась и ступила на цементную ступеньку, но поскользнулась и ухватилась за металлические перила. Руку ее пронзил холод, ладонь примерзла к перекладине. Ледяной холод острыми кинжалами терзал ее руку, и непереносимый ужас пронзил все ее существо. Все происходящее на улице словно отодвинулось, и Бри окутало облако непроницаемого тумана. Ступенька, на которой она споткнулась, казалась последней ниточкой, связывавшей ее с реальным миром.

Он знает, подумала Бри. Словно в ответ на ее невысказанный вопрос, загремел свирепый голос Майкла, обрушился на нее, словно груда кирпичей, причиняя такую же боль. Она упала на колени, буквально слепая и глухая ко всему, кроме его голоса.

– Я знаю, – прогремело у нее в голове, – знаю, что мать умерла, но не выбрала себе в преемники никого из своих помощников. И знаю, что ее сила не перешла ко мне. Я старался, но не смог получить у матери ничего. Ее сила не перешла ко мне!

Голос становился все громче, отдаваясь у нее в голове, как эхо, повторяющее раз за разом последнюю фразу: «Ее сила не перешла ко мне!» Голос Майкла грохотал, и у нее что-то взрывалось в голове, причиняя ужасающую боль, словно огромные шипы вонзались в ее мозг изнутри. Боль нарастала, пронизывая ее плоть и кости, пытка продолжалась.

– Я знаю, потому что пытался найти тебя – и не смог. Ты была с ней. Мать пришла к тебе. К тебе, паршивая покровительница хилых и хворых.

Злые и горькие слова ударили ее и отозвались непереносимой болью. То, что она испытала раньше, казалось теперь почти желанным облегчением по сравнению с ужасной мукой, почти агонией, парализовавшей ее сознание. Бри, стоявшей на коленях, уцепившейся за перила, как за якорь, едва удавалось поддерживать в себе жизнь под напором целой волны пыток и страданий.

– Она выбрала тебя, глупую сучку... Ты даже не знаешь, кто ты такая, чем владеешь. – Грохот в голове у Бри крушил последнюю линию обороны от безумия. – Хуже того, ты этого даже не хочешь. Ты хочешь только лечить, нацепив на себя дурацкую белую хламиду. Ты чувствуешь себя в безопасности, только вырядившись, как все так называемые целители, чтобы затеряться в толпе. Ты не стоишь того, что дано тебе. Ты не сможешь этим воспользоваться. Ты прос... свой дар на примочки старым курицам. В тебе нет крепости, и никогда не будет. – Слова сливались в оглушительный вой, терзающий и плоть, и разум.

Вдруг, так же внезапно, давление в голове пропало, Бри обрела способность мыслить.

Это горькая правда.

Но Майкл прав.

Он упорно тренировался годами, чтобы научиться управлять своей силой. Она же использовала свою только для исцеления. Она уклонялась от своего предназначения, убеждая себя и других, что это правильный путь, безопасный путь – единственный путь в современном мире. Что, оставаясь обычной сиделкой, она использует естественную целительную силу древних знаний. На самом деле она просто пряталась от себя самой.

Хотя боль исчезла, ранящие слова продолжали сыпаться на нее, как град ударов. Майкл был прав. Он должен был получить силу, должен был. Он прав, он прав. Она вернет ему силу. Он прав!

Сильные руки обхватили ее, оттащили от перил, за которые она продолжала цепляться. Постепенно перед ее глазами снова появилась улица.

– Жожо... Откуда ты взялся?

– Так и думал, что найду тебя здесь. Разве ты не понимаешь, что еще не готова встретиться с Майклом? Бри, ты хоть понимаешь, что происходит? – Жожо смотрел на нее, как на ребенка, заблудившегося на чужой улице. – Идем со мной, Бри, – спокойно попросил он. – Идем, и мы все объясним тебе.

Она подняла на старого друга глаза, все еще слезящиеся от перенесенных страданий, и смогла только согласно кивнуть:

– Хорошо, Жожо. Думаю, настало время.

– Надеюсь только, что еще не поздно.

Настало время, подумала Т.Д.

Сумерки вторглись в штаб-квартиру, давая знать, что рабочий день кончился, и штатные сотрудники и волонтеры, все еще заряженные энергией, шумно расходились из офиса. Т.Д. неподвижно сидела у окна пятого этажа, наблюдая за уличной суетой, за толпами людей, торопившихся домой, в ресторан, в гости к друзьям. Т.Д. держала в идеально ухоженной руке чашку кофе, наслаждаясь редким моментом относительного покоя. Погрузившись в медитацию, она сосредоточилась на созерцании.

Отсюда, с высоты, люди казались волнами в океане, то подгоняемыми к берегам-тротуарам, то прочь от них. Острый угол Флатирон-Билдинг, за который он и получил свое название, был похож на нос корабля, разрезающего людские волны. Как легко, думала Т.Д., стать капитаном стольких судеб, повелителем стольких душ, если на штурвале лежит крепкая рука. А теперь настало время направить корабль в родной порт.

Нед Харпер прошел по опустевшему офису к ее столу и скользнул в кресло напротив. Открыто любуясь изящным профилем, он заметил легкий налет синевы у нее под глазами.

– Вы устали. Вы здесь с самого утра. После вчерашней ночи – и всех усилий, которые вы затратили, чтобы она состоялась, это неудивительно. – Протянув руку через стол, он коснулся ее локтя.

Будто очнувшись от глубокого сна, Т.Д. взглянула на его руку.

– Нед, простите, я не заметила, как вы подошли. Вы что-то сказали?

– Только, что вы выглядите усталой. – Сразу сообразив, что его слова могут показаться обидными, Нед поторопился исправить бестактность: – Прекрасной, но усталой. Вы проделали неправдоподобную работу за прошлую неделю, да еще эти орды, примкнувшие к нам сегодня; все это свыше и превыше всякого долга.

Допивая свой кофе, Т.Д. застенчиво улыбнулась ему над чашкой.

– А всего лишь несколько часов назад вы жаловались, что эти орды не делают нам чести. Я думала, вы вините в этом меня...

– Виню вас? Никогда. Я всегда молился – хоть это и нечестно, – чтобы Господь одарил меня сподвижниками, но никогда всерьез не верил, что получу их... Боюсь, я до сих пор не научился со всем этим управляться.

– Просто оставьте это мне, Нед. Оставьте это мне.

– Я так и делаю. И потому волнуюсь за вас. Вы выглядите усталой, и все это из-за меня.

Т.Д. встала, оттолкнув свой стул, и подошла к буфету. Опустив чашку на подставку, она выключила кофеварку.

– У меня не было возможности спросить вас, что сказала Холли о вчерашнем приеме.

– По дороге домой она болтала без умолку. Честно говоря, многое я пропустил мимо ушей: как одна сенаторская жена пригласила ее к себе и как один конгрессмен восхищался ее красотой. Думаю, это шампанское виновато. У Холли обычно более направленный ход мыслей, чем можно предположить по этой болтовне.

– Конечно, – ободряюще кивнула Т.Д. – Холли – идеальная супруга для кандидата в губернаторы. Что еще она говорила?

Нед обдумал вопрос.

– Я не стал утром дожидаться, пока она проснется, так что мы просто перебросились парой слов днем по телефону. Она сказала, что дома кипа поздравлений.

Легкая усмешка играла в одном уголке губ Т.Д.

– Холли не выразила протеста против моего поведения прошлым вечером?

Нед выпятил грудь.

– Ничего подобного она не говорила. Кроме того, мы ведь работаем вместе – вы и я. Холли была достаточно занята вчера вечером. Но она спрашивала о вас.

– О... – Т.Д. повернулась к нему спиной. – Что же она спросила?

– Появитесь ли вы в офисе после такого вечера. Когда я сказал, что появитесь, она попросила передать привет и поблагодарить вас за неоценимую помощь. Я не стал этого делать, потому что... ну, это звучит несколько покровительственно. Я пытался сформулировать эту мысль как-то иначе, но, кажется, для словесных упражнений слишком устал. – Он встал и протянул ей руки. – Вы для меня значите больше, чем я надеюсь выразить словами. Что бы я ни пытался сказать, это получится блекло. Но... – уверенность озарила лицо Неда, – вы и сами все знаете, не так ли?

– Знаю, Нед, – быстро сказала Т.Д. – Но хотела в этом убедиться, – и проворно скользнула в его объятия.

Вкус ее губ оказался в точности таким, как он и думал, они были мягкие и живые, с будоражащим запахом экзотических пряностей. Наслаждаясь этим поцелуем, Нед почувствовал, что нуждается в Т.Д. куда больше, чем всегда. Сейчас кампания отступила на второй – и не слишком близкий – план.

Обняв гибкую талию, Нед крепко прижал к себе Т.Д.

– Где вы живете? – спросил он срывающимся от подавленного жара голосом. В голове у него мелькнуло: «Как странно, что я этого не знаю».

– Близко. Очень близко.

Глава 10

Слезы потоками струились по щекам Джули Мюррей. Она оплакивала и смерть Билла Блейзера и свою вину перед ним. Всего через час после того, как она отнесла ему поднос с едой и, собрав все кухонное белье, отправила в прачечную, по всему зданию завыли сирены. Выскочив в длинный коридор, она увидела других сотрудников, задержавшихся на работе допоздна, одинаково растерянно переговаривавшихся, гадая о причинах переполоха. Самым страшным предположением, конечно, было, что один из смертельных вирусов исчез из стерильного хранилища и каким-то образом похищен. Эта кошмарная догадка, имевшая веские основания и пришедшая первой на ум каждому из них, заставила сотрудников остановиться на пороге собственных кабинетов и не спешить в зараженную зону.

Она догадалась, что кто-то заболел, не тогда, когда бригада медиков в зеленых халатах, сливавшихся с грязно-зелеными стенами, почти бегом проскочила мимо нее по коридору. И не тогда, когда побежала следом за мчащейся тележкой с бряцающими бутылями для внутривенных вливаний. Но когда процессия повернула по коридору в левое крыло, она уже знала – за два поворота до нужного офиса, – что с доктором Блейзером что-то случилось.

У открытой двери стоял Фрэнк Джордан, бесстрастно указывая санитарам на раскинувшуюся на полу фигуру. Упакованные коробки выстроились вдоль стены, готовые к погрузке в четырехосный «Джип-Чероки», ухоженный и раскрашенный в полоску.

Джули приросла к порогу. Со сбившимся от бега дыханием она смотрела, как новоприбывшие осторожно склоняются над неподвижным телом. Они даже не пытались что-нибудь делать. Один из них поднял голову и, глядя на Фрэнка Джордана, медленно покачал головой. Второй привел тележку в удобное положение. Джули отчаянно пыталась прочитать ответ на их лицах, ее полные слез глаза остановились на Фрэнке Джордане, ответившем нервным кивком. Единственным признаком жизни на его застывшем лице был беспокойно подергивающийся уголок рта. Санитарная тележка, на которую положили тело доктора Блейзера, медленно – в спешке больше не было нужды – двинулась по обратному маршруту; безжизненного пациента прикрыли простыней от любопытных глаз.

– Господи, – судорожно выдохнула Джули, повернувшись к Джордану, – что случилось?

Джордан пристально смотрел на нее, его застывшее лицо напоминало маску.

– Подавился цыплячьей косточкой, миссис Мюррей. Доктор Блейзер был один, но у него все же хватило сил нажать кнопку тревоги, которая связана непосредственно с моим кабинетом и пунктом охраны у ворот. Ко времени, когда мы добрались сюда, было уже поздно.

– Цыплячья косточка? Это невозможно! Я принесла ему поднос с едой, гамбургерами и картошкой, всего час назад, – произнесла Джули, растерявшаяся окончательно.

– Вы знаете, какой он был обжора, миссис Мюррей. Картонка с едой стоит на полу около его стола, в ней еще осталась курятина.

– Но ведь он заканчивал сборы. – Джули указала на выстроившиеся у стены коробки. – У него не было времени выйти за едой, вернуться и поесть. Я принесла ему обед всего час назад. А где поднос, который я оставила? – Оглядевшись, Джули не обнаружила никаких следов своего подноса. У нее закружилась голова от удивления и еще какого-то чувства, название которому она не могла подобрать сразу.

Примирительный голос Джордана ворвался в туман, окутавший ее сознание.

– Он мог занести поднос в кафетерий, когда вышел за едой. Если вы хорошо посмотрите, то наверняка найдете его, в этом я уверен. Доктор Блейзер пережил большой стресс в последнее время, а когда он бывал расстроен, то ел еще больше, как вы, наверное, заметили.

Джули, глядя на Джордана, с трудом кивнула.

– А теперь – насчет сегодняшнего ужина, миссис Мюррей... – Джордан, подхватив ее под руку, повел прочь от полуопустевшего офиса по направлению к ее владениям, кафетерию и примыкающей кухне. – Что вы запланировали?

– Я написала меню, мистер Джордан, если вам захочется взглянуть. – Слезы продолжали бежать по ее щекам. – Горячий буфет на двенадцать человек.

Проверив и одобрив меню, Джордан оставил Джули Мюррей одну, на прощание напомнив, что все приготовления должны быть своевременно завершены на самом высоком уровне. Этот официальный завтрак, настойчиво подчеркнул он, имеет огромное значение для дальнейшего финансирования всего проекта. Соберутся люди, которые утверждают субсидии. Джули заверила его, что все будет в порядке, и снова откровенно разрыдалась.

– Почему именно доктор Блейзер? – спрашивала она себя раз за разом.

Наконец слезы иссякли, и она взглянула на часы. Ей пора уже быть дома. Потянувшись к телефону, Джули, привыкшая уже к тому, что родные и друзья уходят – и к чему задавать такие вопросы? – набрала свой номер, чтобы попросить мужа забрать ее с работы. Она была слишком расстроена и не хотела вести машину сама.

Фрэнк Джордан, нервно терзая стопку салфеток, тихо сидел один в уголке кафетерия. Он прислушивался к рыданиям, доносившимся из закутка, принадлежавшего Джули Мюррей. Глубокий вздох, с которым она взялась за трубку телефона, вырвал его из оцепенения. С немыслимой быстротой он пригнулся вперед, прислушиваясь к происходящему. Дрожащий голос Джули отчетливо доносился до него через темный зал.

– Берт, нужно, чтобы ты забрал меня сегодня с работы. Не думаю, что смогу вести машину. – Тишина, пауза в разговоре. – Не знала, что ты ведешь счет моим просьбам... – Джули вздохнула. – Ты же знаешь, я бы не просила, если б это не было необходимо. – Снова пауза. – Нет, это вовсе не обычная истерика, – Джордан услышал отчетливый всхлип, – я буду ждать у входа. Как обычно.

Джордан позволил улыбке расползтись по своему суровому лицу. С репутацией истерички Джули Мюррей вряд ли убедит кого-либо прислушаться к своим подозрениям, не важно, насколько веским. Все ее сомнения, безусловно, отнесут на счет эмоциональной неуравновешенности.

Потянувшись в литом пластиковом кресле, он завел руки за голову и, продолжая улыбаться, ждал, пока диетврач покинет свой кабинет.

Остановившись на свежевыкрашенном крыльце дома Элизы и Джеффа с припасенной бутылкой вина в объемистой сумке, Бри внезапно почувствовала, что близка к полному изнеможению. Денек выдался не из легких. Жожо и другие члены клана несколько часов провели в разговорах с ней. Наставляя ее. Внушая, какие обязанности и ответственность перешли к ней, как к высшей жрице народа, по наследству от матери. Бри внимательно слушала, задавала вопросы, когда разговор касался неизвестной территории, но, к ее удивлению – хоть ей и казалось, что она практически разорвала узы, связывавшие ее с кланом, – в общем и целом она была хорошо знакома с материалом. Правда, оставалась одна довольно обширная область, вызывавшая у нее наибольшее количество вопросов, на которые ей удалось получить меньше всего ответов: деятельность Майкла. Переезд в отдаленный район города позволил ему укрыться от наблюдательных глаз клана. Для большинства Майкл оставался загадкой; те же, кто имел достаточно веские догадки, слишком боялись его, чтобы произнести их вслух.

Единственное, чего жаждала Бри, – это нормального вечера, в обществе нормальных людей, а не бесконечных наставлений непрошеных сторонников, как отнестись к новоприобретенной ответственности и как справляться со своими обязанностями, в том числе – как защитить клан от своего беспутного братца. Внезапно в ней пробудился гнев, победивший даже усталость. Она никого ни о чем не просила, она не хотела никакой другой силы, кроме той, что требовалась для исцеления больных!

Дверь начала открываться, и Бри на секунду попятилась; ей удалось изобразить правдоподобную улыбку.

– Как заказывали: охлажденное вино, рабочая одежда. И обратного пути мне нет. Я вся ваша – как только пустите меня в дом.

– У тебя есть собственный ключ, Бри. Пора пустить его в ход.

– Представь, я забыла... В следующий раз. Кроме того, мой ключ правомочен в рабочие часы. Вы еще не открыли свой кабинет, между прочим.

– Всего несколько дней – и откроем. Совсем не долго ждать. – Заразительное дружелюбие Элизы словно подтолкнуло Бри, и женщины обнялись.

– Я так волнуюсь, – произнесли они одновременно и расхохотались.

– Я так рада, что ты с нами. – Элиза взяла Бри за руку. – Ты первая должна увидеть, что мы сделали.

Шагнув в сторону, Элиза распахнула двери из фойе в свежеокрашенную приемную и кабинет:

– Вот! Как тебе?

Глядя на безукоризненно гладкие стены, Бри почувствовала облегчение:

– Просто чудесно. Не могу поверить, что вы все делали сами. Вы даже окна и двери отделали заново. – На лице Бри, обернувшейся к Элизе, было написано искреннее удивление. – Я-то думала, ты практикующий врач, а не мастер на все руки.

– Я – первая такая среди практикующих врачей; номер второй заканчивает мастерить канализацию в нижней ванной.

Снова рассмеявшись, женщины направились в уютную кухню.

– По крайней мере, хвастаться этим перед пациентами не стоит. Они могут оспорить наши расценки, если узнают, что их лечат совместители.

– Не беспокойся, Бри. Если не считать двух дам, направленных к нам отцом Джеффа, которые согласились на это только потому, что переехали и ездить к нему на Лонг-Айленд стало далеко, остальным нашим пациентам не придется жаловаться на расценки. Плата будет очень низкой, потому что... ну, потому, что этот дом и работа – это, собственно, все, что нам нужно.

– Восхитительно, Элиза, – вздохнула Бри. – Но это вряд ли поможет обставить детскую или оплатить закладную, если ты беременна и не можешь работать.

– Давай подождем, пока я забеременею, прежде чем беспокоиться об обстановке для детской. И ждать придется порядочно, по крайней мере, пока мы не обзаведемся практикой и не встанем на ноги.

– Ты – доктор... Кстати, что значит эта табличка «Мистер и миссис Вон»? Ведь рядом другая – «Доктор Элиза Кроуфорд и доктор Джеффри Вон».

Со смехом Элиза схватила ее за руку и протащила мимо двух огромных коробок с книжками, загораживавших проход в кухню.

– Семейная шутка, Бри, – сказала она. – А что, на твой взгляд, выглядит немного дико?

– Нет, – тепло улыбнулась Бри. – Выглядит как раз мило. И оградит меня от массы дурацких вопросов.

Насмешливый голос Джеффа достиг кухни раньше, чем сам он перешагнул порог:

– Ты полагаешь, что пациенты будут озабочены нашим семейным статусом больше, чем прейскурантом?

– Нехорошо подслушивать, сладенький. – Элиза чмокнула мужа в небритую щеку.

– Трудно назвать это подслушиванием, если вас прекрасно слышно через весь коридор. Кроме того, ты же знаешь, я всегда настроен на твою волну.

– Как насчет того, чтоб побриться перед ужином? Я, пожалуй, даже уступлю тебе верхнюю ванную.

– И это теперь, когда я отремонтировал сток в обеих ванных на первом этаже? Лучше уж я воспользуюсь свежими плодами своих трудов.

– Как хочешь, но в верхней ванной по крайней мере чисто. Я работала в гостиной целый день – взгляни, как тебе понравится. После ужина мы намерены устроить большую церемонию по обмыванию приемной.

– О боже, – с деланой укоризной протянула Бри, – я думала, вы собираетесь пить вино, а не обмывать комнату.

– Ты рассудила верно, Бри, – оглянулся Джефф, выходивший из кухни с бритвой в руке. – Мы, пожалуй, последуем твоему совету.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила Бри, отметив, что в кухне не видно никаких следов приготовления пищи – и следов пищи тоже.

– О, – сконфуженно произнесла Элиза, – мы заказали ужин на дом. – При этих словах в дверь позвонили. – Вот он, наверное.

На пороге в угрюмом молчании застыл посыльный с двумя сумками из китайского ресторана. Без слов протянув их Элизе вместе с квитанцией, он тщательно пересчитал деньги и, явно одобрив чаевые, спустился по лестнице в куда лучшем настроении.

Еще держа в руках сумки с едой, Элиза резко обернулась к Бри, в ее голосе зазвенела тревога.

– Бри, быстро отходи от ванной!

Подпрыгнув от неожиданности, Бри попятилась от двери в ванную. Прежде чем она успела спросить, в чем дело, из ванной донесся пронзительный скрежет, и сразу же из-под двери потекли ручьи. Стоя в расползающейся луже, в намокших туфлях, Бри вопросительно смотрела на Элизу. Дверь в ванную распахнулась, на пороге стоял Джефф с обнаженной грудью, с бритвой в руке, с одной выбритой щекой. Канализационная труба лежала у его ног.

– Если б я с утра первым делом вызвал профессионального слесаря, мы бы вполне уложились в график, – пробормотал Джефф.

– Закончи бритье наверху, еду уже принесли. – Элиза протиснулась мимо мужа в кухню.

Бри, стоящая в расползавшейся луже, смотрела ей в спину.

– Она знала, что сейчас будет неприятность, – вслух произнесла Бри.

– Бри, – Джефф взял ее за руку, – она всегда знает, что сейчас случится. Или, – добавил он, – кажется, что она всегда это знает.

– Если вы собираетесь весь вечер ворковать в коридоре, еда остынет, – донеслось до них из кухни.

– Пусти в ход свои прославленные духовки! – крикнул в ответ Джефф. – Мне нужно сначала добриться. Как рекомендовал мой лечащий врач.

В кухне обе женщины пытались восстановить близость, возникшую между ними еще несколько минут назад.

Любопытство победило сдержанность, и Бри спросила:

– Как тебе удается почувствовать, что сейчас что-то произойдет?

– Не знаю. В смысле, я не никогда не знаю, что именно произойдет. Просто иногда... ну, я что-то такое чувствую. – Элиза отвернулась от Бри. – Только не воображай, что я какая-то не такая, как все.

– Со мной происходит то же самое, Элиза. Потому я и спросила.

Их взгляды встретились. Только теперь обе женщины осознали, как мало знают друг друга, хотя проработали вместе около года.

– Я чувствовала, что у нас много общего, кроме склонности к исцелению, – с натянутой улыбкой произнесла Элиза. – Но случайная догадка немного стоит, верно?

– Может быть. Как часто бывают у тебя такие... э-э... догадки? И насколько точные? – Бри настойчиво преследовала свою цель. Воспоминания о времени, проведенном в обществе Жожо и соплеменников, были еще свежи, и она твердо решила выяснить, почему ее так сильно влечет к Элизе.

– О, знаешь, от случая к случаю, – отрезала Элиза и зашелестела упаковками от пищи. – Обычно я сразу же об этом забываю. Я бы и об этой трубе моментально забыла, если б только ты не заговорила.

– Но, Элиза, если у тебя бывают предчувствия, возможно, ты медиум. У меня есть друзья, которые... – Бри оборвала фразу, ее удивила внезапная перемена в Элизе.

Лицо Элизы стало замкнутым и расстроенным, губы превратились в тонкие белые полоски.

– Нет у меня никаких предчувствий, – отрезала она. – Я, наверное, услышала треск трубы или еще что-то в этом роде и вспомнила, что Джефф трудился над раковиной с самого утра. Это просто догадка.

Теперь в воздухе ясно ощущалась враждебность, такая же осязаемая, как прохлада, доносящаяся из окна. Бри мысленно отбросила рвавшиеся наружу вопросы и попробовала зайти с другой стороны:

– Просто я сегодня весь день провела с друзьями, и мы говорили о... догадках и прочих таких вещах.

– Кажется, у тебя довольно странный круг знакомств, Бри, – холодно и отчужденно отозвалась Элиза. – Я и не догадывалась, что тебя так занимают все эти фокусы-покусы.

Временно отказываясь от попыток втянуть Элизу в неприятный для нее разговор, Бри добродушно пошутила:

– Если б я всерьез поверила в догадки и предчувствия, я бы давно выиграла в лотерею, разве нет? – Широко улыбнувшись, она подмигнула Элизе и начала перекладывать пищу в духовки для подогрева.

Появление Джеффа на лестнице сразу же внесло перемену в настроение Элизы.

– Ты, кажется, что-то говорила, Бри, насчет разумного использования вина? Господи, как ты шустро управляешься с этими духовками. Я бы за неделю не разобрался, как они работают.

Бри остро взглянула на Элизу, забывшую включить духовки; за возней с картонками она, кажется, уже выбросила из памяти недавний разговор. Так ли это?

Бри вспомнила, что принесла в подарок Элизе штопор ручной работы. Роясь в своей вместительной сумке, она размышляла, как слаженно они с Элизой работали в госпитале. Между ними была связь, и гораздо более глубокая, чем общая увлеченность медициной или просто дружба. Бри казалось так и раньше, но слишком умозрительно. Только теперь она поняла скрытый смысл их взаимного интереса и симпатии. У Элизы тоже дар. Бри мучительно гадала, не пытается ли Элиза утаить это от себя самой, как и от других?

Утро, которое она провела со своим кланом, принимая бразды правления, многое прояснило для Бри. Более того, ее вынудили встретить лицом и принять то, чего она всегда сознательно избегала. Ей было довольно умения успокаивать жар прикосновением руки или срастить сломанную кость. Не будь она раньше так занята тем, чтобы замаскировать свои способности, непременно заметила бы странности подруги. Что скрывает Элиза? Ото всех, включая себя?

Бри тщательно привела в порядок свои мысли.

– Носить все свои пожитки с собой довольно удобно, единственная проблема возникает, когда хочешь найти какую-то конкретную вещь. По этой причине и еще потому, что это здорово подходит к случаю, я хотела бы подарить вам эту штуковину – и заодно избавиться от необходимости таскать ее за собой.

Джефф взял у нее из рук штопор с великолепно отполированной ручной работы рукояткой.

– Какая роскошь, Бри. Что это?

– Разумеется, штопор, изготовленный из окаменевшей лозы.

Джефф рассмеялся:

– Теперь ему суждено иметь дело только с перебродившими плодами лозы.

– Какая прелесть, Бри, – произнесла Элиза. – Мы будем держать его на виду, как произведение искусства.

– Ага, – добавил Джефф, – и незачем посторонним знать, что по окончании рабочего дня мы его используем по назначению.

– До рабочих дней осталось еще много времени, – заявила Элиза, – и я не собираюсь ждать так долго. Давайте откроем вино и накроем на стол.

– Я расставлю тарелки, – предложила Бри, радуясь возможности сделать что-то полезное.

– А я принесу бокалы, – добавила Элиза.

– На мою долю остаются две возможности: достать еду из духовки или открыть вино, – сказал Джефф.

– Открой вино, – одновременно произнесли женщины и с облегчением рассмеялись, чувствуя, что взаимная дружественность восстановлена, и начали накрывать на стол.

Бутылка было открыта, и Джефф наполнил три бокала.

– Вино разливал я, это возлагает на меня почетную обязанность произнести тост. Я с удовольствием принимаю эту честь.

Подняв бокал, он посмотрел на двух женщин, с которыми ему предстояло проводить большую часть своего времени. Бри смотрела на него доверчиво, Элиза – с любовью. Джефф заговорил, адресуясь к вину в бокале:

– За наш успех, успех всех, собравшихся здесь, у истоков общего дела; за нас всех, на долгие, долгие годы.

Поднимая бокал к губам, Элиза почувствовала свирепую боль в животе. Ей показалось, что от сумасшедшей рези у нее сейчас остановится сердце. Целую секунду, долгую, как вечность, она ожидала следующего удара сердца, убежденная, что его не будет. Усилием воли удерживая на лице улыбку, она лихорадочно искала причину. Это не было женское недомогание – не то время месяца. Свекор только недавно потребовал, чтобы она прошла очередное полное обследование – одно из испытаний, которым он подвергал ее дважды в год. Внезапно настойчивость Хэла Вона предстала перед ней в тревожном свете; возможно, она опасно больна, возможно, свекор борется с какой-то смертельной болезнью, терзающей ее тело, скрывая свою тревогу от них с Джеффом?

Она заставила себя поднести бокал к губам, но тяжесть сковала ее руку, потянула вниз. Бокал выскользнул из ее пальцев и разбился.

– О господи, – простонала Элиза. – Я не могу даже выпить за свое будущее...

Глава 11

Страсть пожирала Неда Харпера, спешащего следом за Т.Д. по бульвару, заполненному прохожими. Все эти люди для него как бы не существовали вовсе, хотя многие из них на ходу пожимали ему руку или хлопали его по плечу. Его глаза и мысли были прикованы к темноволосой головке, независимо покачивавшейся впереди. Только это, да еще редкие отблески чеканного профиля, когда она оглядывалась, проверяя, не затерялся ли он в толпе, владело его вниманием.

Т.Д. сказала, что им лучше выйти из офиса и пойти к ней домой поодиночке – на случай, если по дороге попадутся знакомые. Он мог бы еще раз прийти в восхищение обдуманностью ее поступков, если б не был всецело поглощен страстью. Ритмичное движение ее ягодиц подчеркивала узкая юбка с длинным разрезом. Нед с недоумением спрашивал себя, как мог он за целый день не заметить, какое пространство вожделенной плоти обнажал этот разрез. Глаза его были сосредоточены на изящной фигурке впереди, мысли – на той минуте, когда за ними обоими закроется дверь.

Свернув на менее многолюдную улицу, Т.Д. снова оглянулась, чтобы убедиться: ее маневр замечен. Легкая усмешка, тронувшая ее губы, преследовала Неда и после того, как она отвернулась. Вкус ее губ казался той единственной мечтой его жизни, которая исполнилась, не вызвав пресыщения; силуэт Т.Д. дразнил его воображение. Невозможно было не думать о мелькавших в разрезе узкой юбки ее бедрах, манивших его руки. Он чувствовал, что ожидающее его блаженство превзойдет самые смелые ожидания. В его распаленном воображении мелькали будоражащие картины. Каждый шаг приближал его к вожделенной цели. Нед услышал, как кто-то шепнул его имя. Оглянувшись, он осознал, что проскочил нужный дом.

Т.Д. стояла на верхней ступеньке кирпичного крыльца, нацелив ключ в замок. Прекрасно понимая, отчего Нед Харпер пропустил нужный поворот, она помедлила, давая ему догнать себя. Открыв тяжелую деревянную дверь, скользнула в сумрачный коридор и остановилась, придерживая дверь, чтобы не захлопнулась.

Целеустремленно шагнув в вестибюль, Нед потерял всякий контроль над собой. Он грубо стиснул Т.Д. и прижался к ее губам.

– Подожди всего пару минут... – прошептала она, прижав губы к его уху, слегка покусывая мочку. – Осталось подняться по лестнице.

Мягко потянув Неда за собой, Т.Д. открыла внутреннюю дверь и повела его по лестничной площадке.

– Я готов взять тебя прямо здесь, сию секунду. Мне не верится, что со мной такое творится. Со мной такого не было со времен студенчества. Я видел тебя каждый день, и до сих пор, точнее говоря, до прошлой ночи, ни разу не подумал о тебе иначе, как об исключительно компетентном администраторе, с которым мне невероятно повезло.

Чувственный смех Т.Д. подстегивал его страсть.

– Ну, губернатор, я знаю, почему так случилось. Просто еще не пришло время.

– Время пришло, пришло прямо сейчас. Где твоя квартира?

Она высвободилась из его объятий, потянула дальше, кивнув на лестничный марш. Ничто не могло помешать неизбежному...

Остановившись на последней ступеньке второго марша, Т.Д. приостановилась и преградила ему путь.

– Здесь, на этом этаже. Ты в состоянии подождать еще тридцать секунд?

Глядя на нее снизу, Нед улыбнулся:

– Не уверен.

Только что он обнаружил, что ягодицы, которыми он восхищался последние полчаса, находятся как раз на подходящем уровне. Притянув ее бедра к своему лицу, он прижал губы к тонкой ткани юбки. Чувствуя, как в ней просыпается ответный жар, он вдохнул аромат ее тела, его чувства нестерпимо обострились, он не мог разжать руки.

Т.Д. запрокинула голову, ее тело изогнулось от наслаждения. «Он здесь, – подумала она. – Он мой. У меня все получилось!»

Т.Д. отцепила руки Неда от своих бедер и шагнула вперед, легко пробежав пальцами по его рукам. Теперь они держались за руки.

– Придется, – смеясь, проворковала Т.Д. и, словно желая поделиться с Недом своей мыслью, наклонилась к нему: – Следующий раз я все хорошенько продумаю. Чтобы все было разумно организовано.

– Разумно организуй скорее, – произнес Нед неожиданно севшим голосом, его мысли лихорадочно метались, не заходя дальше кровати, которая, как он надеялся, находится за ближайшей дверью.

Т.Д. отперла простой замок и открыла дверь.

– Кажется, ты уже на полпути к цели, – произнесла она, целуя его в щеку.

– Позволь мне проделать остаток пути. – Нед подтолкнул ее к стеклянной двери, отделявшей спальню.

Огромная кровать, покрытая атласом, мягко отливала под светом, лившимся откуда-то из угла. Дюжина разбросанных подушек занимала половину кровати, еще несколько валялось на полу. Почти непереносимое благоухание роз лилось оттуда же, откуда и свет, – лампа была спрыснута цветочной эссенцией, – наполняя комнату ароматом увядающих цветов.

– И все это для меня? – поддразнил ее Нед, еще больше возбужденный эротической атмосферой спальни.

– Для тебя, Нед, определенно для тебя.

Эта комната, полная дурманящих запахов, задрапированная тяжелыми гобеленами, словно уносила их далеко от улиц, по которым они только шли. Все окна спрятались между складками тяжелых портьер, скрадывавших не только свет и звуки, но и само присутствие города. Они стремительно избавились от одежды.

– Ох, Нед, ты даже не представляешь себе, как много все это значит для меня. Совершенно не представляешь.

Когда Нед коснулся ее шелковистой кожи, его мысли уже не могли сосредоточиться ни на чем, кроме тяжести, набухшей у него в паху. Он стремительно ворвался в нее, и Т.Д., хотя и представляла себе это иначе, с готовностью его приняла. Нед блаженно застонал и крепко стиснул ее ягодицы.

Подчинившаяся, но не согласная уступить этому мужчине хореографию соития, она стиснула его внутри себя. Нед застонал, его тело содрогалось при каждом сокращении ее мышц. Любовники казались неподвижными, как скульптуры, все их движение происходило внутри ее тела. Дыхание Неда участилось, его руки сильно сжимали ее тело.

Т.Д. была разочарована. Слишком быстро он насытился; их близость должна была длиться долго, чтобы оставить по себе незабываемые воспоминания.

Она отстранилась от него.

– Кажется, я забыла, что ты был уже на полпути, – произнесла она, подводя Неда к душистой постели. – Мне следует быть осторожней, да?

Без слов Нед двинулся к атласному покрывалу, подталкивая ее перед собой.

– О господи, она в обмороке, – выдохнула Бри. – Джефф, сделай что-нибудь, ты же доктор!

– Расстегни ей пояс, – спокойно скомандовал Джефф, ничем не выдавая своего беспокойства.

Элиза часто теряла сознание – слишком часто, как он считал. Но бесчисленные обследования и анализы не показали ничего, кроме, возможно, склонности к обморокам. Временами он подозревал какие-то нарушения в ее организме, но не мог определить их происхождения. «Если б только, – думал он, – меня это не затрагивало лично, я бы давно поставил диагноз».

Успокоенная тем, что Джефф держит ситуацию под контролем, Бри немного расслабилась. Она видела, что Элиза дышит размеренно и ровно и, если удобно уложить ее, скоро придет в себя.

– С ней это уже случалось?

– Да, – коротко отозвался Джефф, не решаясь поделиться своей тревогой с этой женщиной. Он инстинктивно доверял Бри, хотя и не был с ней близко знаком. Поколебавшись, напомнил себе, что посоветоваться с опытной сестрой вполне естественно. – За нашу совместную жизнь накопилась уже целая история болезни, полная обмороков, дурноты и потери сознания. Должно быть, какое-то нарушение мозговой деятельности, но определить точно я не могу. Помоги мне перенести ее на кушетку.

Вдвоем они осторожно подняли легкое тело Элизы и перенесли в комнату, которой предстояло служить кабинетом Джеффа, – она единственная, не считая кухни, была полностью обставлена. Здесь стояла большая красная кожаная кушетка, купленная бывшей в употреблении, но вполне приличной; над ней висела оправленная в рамку репродукция Шагала, подарок Элизе на первую годовщину их свадьбы. Элизу пленила эта вещь своей красотой, а Джефф решил основательно изучить сюжет и выяснил, что центральная фигура – Ева, рожденная из ребра Адама, но не отделившаяся от него. Он сентиментально поинтересовался у Элизы, не считает ли она их Адамом и Евой, созидающими новый мир, но она мрачно покачала головой.

– Нет, – отрезала она, ее глаза сузились, и лицо побледнело. – Меня на этой картине быть не может, – и упала в обморок.

– Возьмем этот вечер, – продолжил Джефф, когда они устроили Элизу в удобной позе. – Ты все видела сама. Мы собирались поесть. Мы болтали – о пустяках, ничего волнующего или пугающего мы не говорили. Конечно, открытие нашего офиса через два дня – событие волнующее, но назвать его внезапным потрясением нельзя.

– Верно, – отозвалась Бри, тщательно просеивая свои собственные воспоминания. – А потоп в ванной?

– Брось, Бри, поломка в ванной не повод для обморока. Тем более – по прошествии доброго часа. Это уже забылось к тому времени. – Тон Джеффа явственно выдавал его раздражение.

– Джефф, я имела в виду не поломку, а то, что случилось перед ней.

– А что случилось перед ней? Я брился, и тут труба отвалилась. Из-за этого не теряют сознание.

– Не в том дело. Я имею в виду, Элиза знала, что случится.

– Ты это уже говорила.

– Да. А ты ответил, что она всегда знает, когда что-то случается. Или... – задумчиво продолжила Бри, – кажется, что знает. Что ты имел в виду?

– Иногда кажется, что Элиза все знает заранее; она всегда была очень чуткой. Но когда имеешь дело со мной, не так уж трудно догадаться, что будет. В смысле, зная, что слесарь я никудышный, несложно догадаться, что труба отвалится.

– Джефф, я думаю, это значит больше. Элиза восприимчива и обладает развитой интуицией. Возможно, в большей степени, чем ты знаешь, даже в большей, чем готова сознаться себе самой.

Лицо Джеффа застыло.

– Ты хочешь сказать, что у моей жены что-то не так с головой?

– Нет. Не не так. Просто иначе. – Чувствуя исходящую от него враждебность, Бри придержала язычок. Ей лучше других известно было, как тяжело отрицать такие вещи. Тут была какая-то тайна, но подбираться к ней следовало обходными маневрами. – Кроме того, – Бри сменила тактику, – я согласна с тем, что восприимчивые люди обладают обостренной интуицией. Внешне они опираются на ощущения, а не факты. Но на самом деле их мозг руководствуется мириадами скрытых сигналов. Как у Фрейда, «случайностей не бывает». Труба в ванной – очень показательный пример. Элиза знала, во-первых, что ты только установил ее, и, во-вторых, – Бри позволила себе ехидную усмешку, – твой опыт в качестве водопроводчика. И в-третьих, она знала, что раковина используется в первый раз. Она сделала вполне логичное заключение.

– Конечно, Бри. – Джефф заметно расслабился. – О том я тебе и толкую все время.

У Элизы затрепетали ресницы, и легкий стон сорвался с ее пересохших губ.

– Принеси немного воды, – попросил Джефф, и Бри торопливо отправилась за водой. – Милая, с тобой все в порядке? – спросил он, все его внимание было приковано к бледному лицу жены.

– Ну вот, я снова хлопнулась в обморок. Надо бы проверить кровь на железо. Не могу поверить, что это снова случилось, – слабым голосом произнесла Элиза. Она всегда чувствовала себя страшно слабой и удивленной, когда к ней возвращалось сознание.

– У тебя прекрасное здоровье, и ты это отлично знаешь, но кровь мы проверим все равно. У тебя нет анемии, хотя, конечно, ты перенапряглась из-за всей этих малярно-штукатурных хлопот.

Бри с улыбкой смотрела, как Элиза усаживается удобней; к ее лицу снова прилила краска.

– Вот немного воды, выпей. Я сейчас вернусь.

С благодарностью приняв стакан холодной воды, Элиза молча начала пить.

– Тебе лучше? – спросил Джефф делано спокойным голосом.

– Намного, намного лучше. Думаю, ты прав насчет перенапряжения. Наверное, теперь я начну отключаться всякий раз, когда захочу полежать спокойно.

– Доктор Кроуфорд, как только вы начнете ставить подобные диагнозы, я вас отправлю на пенсию.

Бри вошла в комнату с открытой бутылкой вина и тремя стаканами – она вымела осколки разбитого и подобрала взамен подходящий в буфете.

– Я только что подумала: бренди часто пускают в ход, чтобы привести человека в чувство, – это авторитетное мнение запойного читателя готических романов, а не только медицинской сестры, – так что мы можем закончить наш тост здесь.

– Блестящая идея, Бри. – Джефф с улыбкой взял у нее два бокала. – А как запойный зритель мелодрам сороковых годов по ночному телевидению, а не только практикующий врач, я поддерживаю эту точку зрения.

Протягивая Элизе стакан – она приняла его твердой рукой, – Джефф произнес:

– За нас, за наше начинание, за наш успех на долгие, долгие годы.

– Скажи лучше – навечно, – ласково добавила Элиза и подняла бокал к губам. – Вечно, что бы это ни значило.

Бри стояла тихо, боясь нарушить нежную сцену. Вечно – это нечто большее, чем кажется ребятишкам, подумала она.

Нежась в послезвучии сексуального восторга, Нед протянул руку и коснулся спящей Т.Д. На его вкус, ее нежная кожа могла поспорить гладкостью с атласными покрывалами, а запах благовоний, пропитавший комнату, не шел ни в какое сравнение с ее собственным чудесным ароматом.

Ее темные волосы рассыпались по подушке, и, не желая будить эту восхитительную женщину, Нед развлекался, раскладывая завитки орехового цвета длинными спиралями на персиковой подушке. Т.Д. лежала тихо, прислушиваясь к нежному, мелодичному мурлыканью Неда. Не открывая глаз, она медленно потянулась, закинув руки за голову, и изогнула спину, демонстрируя изящные линии своего тела благодарному зрителю. Почувствовав прикосновение его ладоней, она перекатилась на спину и сонно улыбнулась.

– Т.Д., ты так прекрасна. Спящая, просыпающаяся, идущая по улице...

– Нед... – Она оборвала восторженную литанию своим прелестям, нежно приложив пальчик к его губам. – Я не хочу, чтобы мой возлюбленный называл меня инициалами, в особенности – в постели.

– Но я не знаю твоего имени – вернее, двух имен, для каждой буквы, так ведь?

– Талия Дора, – прошептала она и обвила его руками, крепко прижимая к себе. – Когда мы наедине, разумеется.

Подогретая в духовке еда, в меру теплая и не пересохшая, вполне заслуживала снисходительного приема. Застольная беседа текла легко, и к концу ужина в кухне звенел дружный смех всех троих сотрапезников. Быстро, слишком быстро чудесный вечер подошел к концу.

Элиза, провожавшая Бри к двери, казалась более взволнованной, чем при встрече. Усталость Бри каким-то образом испарилась во время происшествия с Элизой, но теперь навалилась на нее с удвоенной силой, и она начала прощаться.

– Благодарю за кормежку. Отработаю завтра, если будет позволено. Теперь, когда мне не нужно приходить в больницу, я чувствую себя невообразимо свободной и немного потерянной.

– Никакой потерянности, Бри, – со странной улыбкой возразила Элиза. – Я знаю, точно знаю теперь, что для тебя очень важно быть здесь, с нами.

– Конечно! Я собираюсь много месяцев работать с вами, доктор Кроуфорд и доктор Вон. Пожалуй, нам пора начинать...

– Я имею в виду не только работу, Бри. Думаю, ты это понимаешь. Я-то сама не вполне понимаю, но чувствую. Что-то касающееся нас обеих должно произойти – нет, уже происходит, и это выяснится очень скоро.

Бри, пойманная врасплох, вспомнила свои переживания: смерть матери, свое новое положение в племени. Последние слова матери были: «Ты скоро понадобишься ей». «Ей» – Элизе? Должно быть, так. Бри беспокоил и Майкл, но он-то какое отношение имел к Элизе? И все же, глядя в ясные ореховые глаза подруги, Бри чувствовала, что Элиза права. Их судьбы странным образом переплетены.

– Бри, я должна поговорить с тобой, – прошептала Элиза. – Есть вещи, которыми я не могу поделиться с Джеффом – по крайней мере, пока не могу. Я их чувствую, но не понимаю. А ты должна понимать, я уверена. – Элиза, продолжая смотреть на Бри пристальным, немигающим взглядом, повысила голос, переменив тему. – От души приветствую твою завтрашнюю помощь. Мы сможем полностью обставить приемную и закончить лабораторию.

– И поговорить, – тихо, но твердо добавила Бри, теперь уверенная, что их с Элизой судьбы тесно связаны. Мать предупредила ее, что она должна быть готовой прийти на помощь этой женщине. Вместе они выяснят, как это сделать.

– Нет. – Элиза снова понизила голос до шепота. – Я должна поговорить с тобой сегодня. Не могу больше ждать. Я слишком долго держала это в себе, пора наконец поговорить откровенно. Я инстинктивно чувствую, что ты – единственный человек, которому мне можно довериться. Можно я позвоню, когда Джефф уснет?

– Конечно, – ласково ответила Бри. – Я еду домой и буду ждать твоего звонка. На всякий случай выключу автоответчик, так что, если даже задремлю, твой звонок меня разбудит.

– Бри, спасибо, – с облегчением улыбнулась Элиза.

Она начала закрывать дверь, но замешкалась и, прерывисто дыша, заговорила снова:

– Я потеряла сознание сегодня не из-за усталости или перенапряжения. Совсем наоборот. Внезапно я почувствовала себя такой сильной, такой полной жизни, что казалось – сейчас взорвусь! Словно этого слишком много для меня – именно так. Я чувствовала себя так только однажды – во время ужасной ссоры с сестрой. И сегодня было то же самое: такая полнота жизни, что ее невозможно вынести. Не знаю, что это, но чувствую, что мне нужно поговорить с тобой.

Бри протянула руку и погладила пальцы Элизы, вцепившиеся в дверную ручку.

– Я буду дома, – сказала она. – Только позвони.

Глава 12

– Джордан – дерьмо! – завопил Эд Хоторн. – Его компетентность в качестве администратора научно-исследовательского учреждения равна компетенции мартышки, стянувшей хозяйские очки!

– Я готов подробно разобрать вашу аргументацию, доктор Хоторн, – спокойно парировал Джад Такер, – если вы потрудитесь уточнить смысл предложенной вами аналогии. Хотите ли вы сказать, что он занимает недостаточно взвешенную позицию?

Хоторн невольно усмехнулся:

– Я не совсем это имел виду – хотя ваша формулировка мне тоже по душе. Джордан – форменная свинья, рыщущая своим пятаком в поисках, кого бы слопать. Довольно грубо звучит, но так оно и есть.

Джад Такер продолжал набивать свою трубку. Эта трубка, как он охотно объяснял желающим, хоть и диссонировавшая с расхожим стереотипом ученого – а может, именно потому, – была жизненно важным штрихом к его образу, как и ворох дипломов, тщательно размещенных на стене позади стола так, чтобы обрамлять лицо Такера во время работы. Он даже сделал несколько снимков полароидом, убедившись, что нужный эффект достигнут. Когда трубка была набита, Такер примирительно кивнул своему раздосадованному коллеге, давая знак, что собирается заговорить.

– Независимо от своих личных качеств Фрэнк Джордан зарекомендовал себя грамотным администратором. Финансирование проекта осуществляется бесперебойно, оборудование пополняется с ошеломляющей щедростью, не говоря уж о едва ли не инквизиторском стиле руководства исследованиями. Следует учитывать, что направление работ нам было указано с минимальной жесткостью, никто и никогда не пытался оказывать на нас нажим, не давал распоряжений, что и когда мы должны сделать. Если бы такой Фрэнк Джордан сыскался там, где я работал раньше, наши исследования дали бы куда лучшие результаты. Но это, конечно, если не принимать во внимание его полное пренебрежение нами как личностями. С точки зрения Джордана, мы – гуманоидные придатки к его прекрасно оснащенным лабораториям.

– Но, доктор Такер, – отозвался Эд Хоторн подчеркнуто официальным тоном, как это недавно сделал его коллега, – это дерьмо скрывает от нас жизненно важную информацию. И смотрите, что происходит. Наши работы свернуты, их передают другому коллективу, а Билл Блейзер мертв.

– Жизненно важную информацию? Я вовсе не считаю, что источник финансирования так уж важен для нас, исследователей. Как настоящие ученые, мы...

– Да забудьте вы про финансирование. Как насчет направления нашей работы?

– А, конечно, это существенно. С другой стороны, посмотрите сами, чего мы добились, не имея об этом ни малейшего представления. – Джад Такер выбил пепел в большую мраморную пепельницу. – Нам дали указание тщательно исследовать цитоплазму, полностью игнорируя ядро, и мы обнаружили совершенно новый фактор вирусного проникновения.

Хоторн запустил обе руки в свою редеющую белокурую шевелюру; нарастающее возбуждение заставило его забыть кардинальное правило, которому он обычно следовал неукоснительно: не прикасаться к волосам иначе, чем расческой, и то в случаях абсолютной необходимости.

– Да, – продолжал Эд Хоторн, обеими руками яростно терзая свой скальп, – но нас полностью лишили обзора. У нас был выбор: начать с вирусов в ДНК или в органеллах. Мы избрали неверное направление с точки зрения исходного проекта. Их интересовали органеллы, содержащие МтДНК, и если Блейзер прав насчет конечной цели...

– И снова, мой юный друг, советую вернуться к отправному пункту – нашему открытию. – Джад Такер ткнул трубкой в сторону младшего коллеги. – Нам платят высокое жалованье не для того, чтобы мы терзались угрызениями совести, открыв воспроизводимый фактор и приступив к разработке новой вакцины. С другой стороны, как только мы завершили нечто достаточно значительное, нас заверили, что финансирование будет продолжено. Все, что от нас требуется, – продолжать исследования.

– В каком направлении? – поинтересовался Хоторн, измученный беспокойством. – Выделение ДНК в митохондриях? Институты побольше нашего занимаются этим много лет. Университет Эмори до изнеможения возился с законами наследования по женской линии, воспроизводя биологическую историю человечества. Какого направления исследований ждут от нас?

– Назовем это догадкой, – ответил Такер, пригнувшись вперед и пристально глядя ему в глаза, – но я думаю, нам предстоит воссоздать личную генетическую историю – того единственного донора, от которого к нам поступают образцы тканей. Неизвестного нам донора. Того самого, у которого структура ДНК превосходит все, что известно генетике. Вы, как и я, знаете, что генетические коды универсальны, они одинаковы во всех частях организма – и у бактерии, и у человека. Сие – первая заповедь биологии. Но эти образцы не похожи ни на какие другие. И я в первую очередь хочу узнать, что этот фактор означает.

– Кажется, вы склонны воображать, что весь проект задуман для того, чтобы изучить этот единственный образец, – парировал Хоторн. – Выяснить, в чем состоит этот фактор – и что из этого следует.

Джад Такер кивнул.

– Не думаю, чтобы с этого все началось, учитывая рассказ нашего президента о рождении проекта; но сейчас – о да, сейчас я уверен, что это наше главное направление. Возможно, в этом причина появления Джордана среди нашего персонала. Он сказал нам, что этот уникальный образец позволил ему получить доступ к федеральным фондам.

– Мы даже не знаем, у кого взяты образцы тканей, – возмущенно заметил Хоторн.

– Мы и не должны знать. Наша задача – изучить образцы.

– Не верю своим ушам! – воскликнул Хоторн. – Вы можете изучать образцы до второго пришествия, но до тех пор, пока вы не располагаете исходным организмом для сравнения, ваши исследования – это просто коллекция ауторадиограмм.

– Наверное, вы правы, – признал Джад Такер. – Но пока нам не предложили живой организм. Только свежие образцы тканей, дважды в год. И до тех пор, пока мне не покажут исходное тело, я готов удовлетвориться анализом структур.

– Слова истинного ученого, – фыркнул Хоторн. – Что до меня – мне не хватает исходного организма, и я не намерен всю жизнь посвятить исследованиям единственной серии проб, какими бы уникальными они ни были.

– Терпение. Я совершенно уверен, что в цели проекта не входит коллекционирование бесконечных серий ауто-радиограмм. В их распоряжении уже вполне достаточно снимков ДНК и МтДНК. Скоро нам представят нашу дамочку живьем.

– Женщину, это точно. Временами я забываю о половой принадлежности объекта. ДНК митохондрий наследуются исключительно от матери, – заметил Хоторн. – Старое доброе наследство детей Евы. Что же за народ обладает таким великолепным спектром МтДНК?

– Кунг из Калахари в Африке, – рассеянно отозвался Такер, все еще поглощенный своей трубкой. – Установлено, что у них представлены все возможные вариации клеточных структур, и, как результат, они считаются древнейшим народом на Земле.

– У вас ответ был наготове... Почему?

– Потому что есть вещи, о которых я и сам задумывался. Я даже сравнил наши образцы с данными о племени кунг. – Джад Такер спокойно смотрел на Эда Хоторна. – И – никакого сравнения. Наши образцы непревзойденны.

– Это какая-то ошибка.

– Нет. Я перепроверял все анализы по воскресеньям.

– Если принять за исходное теорию детей Евы, что же это за ветвь человечества?

– Не знаю. Как насчет дочерей Лилит? – Такер ухмыльнулся, довольный редким проблеском своего остроумия. – Мы работаем с фактором Лилит. – Снова приняв свою излюбленную величественную позу, Такер пристально смотрел на коллегу. – А вообще-то было бы резонно подождать знакомства с нашим донором, прежде чем развивать подобные теории.

– Хочется надеяться, что это произойдет скоро. Я теряю терпение.

Хохот Такера заполнил комнату, что само по себе было редкостью.

– Вы меня удивляете. Прошел всего один день с тех пор, как мы наметили определенную цель, а вы уже забегаете к последней странице. Но, – продолжал он, – боюсь, вы правы. Я тоже чувствую, мы у кнопки «старт», и что-то конкретное должно прорезаться очень скоро.

– Чтобы стартовать, нам нужен так называемый объект, живой и невредимый, – возбужденно произнес Хоторн, все подозрения относительно смерти Билла Блейзера стерлись из его памяти.

– Чтобы стартовать, мы наполовину готовы. Нужно только, чтобы объект поступил в наше распоряжение.

Не без труда справившись с четвертым и последним замком, Бри, не включая света, вошла в кухню. Темноты жаждали и ее измученная плоть, и усталый ум; ничего не видно – значит, ничего не нужно делать и можно скользнуть в постель, в долгожданный сон... Она не могла отказать Элизе, но мысль о долгом сне без сновидений казалась куда привлекательней, чем предстоящий долгий разговор по телефону. Тело ее взывало о сне, как о любовнике – любовнике, который уведет ее в спальню, уложит между гладкими простынями, обещая волшебное наслаждение.

Бри подожгла огонь под чайником, как всегда стоящим на конфорке, и той же спичкой зажгла четыре свечи. Эти свечи, поминальная молитва по матери, давали света ровно столько, сколько ей было нужно – или хотелось. Распахнув кухонный шкаф, Бри вгляделась в ровные ряды коробок и пакетов, выискивая чай покрепче. Надо знать, чего хочешь, сказала она себе; травяные чаи хороши, когда нужно расслабиться, но сейчас ей нужно было взбодриться. Будь в доме кофе, подумала она, это оказалось бы очень кстати.

С чашкой крепкого чая в руках Бри подошла к своему креслу около телефона. Прошло всего несколько часов с тех пор, как она очнулась в этом кресле, присутствие матери еще ощущалось в комнате. Прикрыв глаза, Бри прислушалась к себе. Нет, ничего больше здесь не осталось.

Напиток разжал узел, перехвативший ее горло, и немного подбодрил. Благодарно опускаясь в раздавленное кресло, она едва успела удобно устроиться, когда зуммер телефона потребовал ее внимания.

– Это я, Бри. – Теплый мужской голос доносился издалека.

– Жожо, я не могу говорить сейчас, я жду звонка. Важного звонка.

– У меня тоже важные новости. Что-то случилось. Майкл сегодня ночью совершил обряд. Не наш обряд. Скорее всего, Большой Гримуар.

– Это невозможно. Никто из наших на такое не решится.

– Это не наши люди, Бри. Ты же знаешь, Майкл окружил себя кучкой отступников, похожих на него, поэтому мы не можем проследить, чем он занимается. Сегодня вечером Элис и другие, самые восприимчивые, уловили отзвук церемонии. Они сказали, обряд сильный, очень сильный. Мама Элис была потрясена, когда рассказывала мне это. Я пытался дозвониться тебе, но ты не отвечала.

– Жожо, я не могу говорить сейчас, но, если ты придешь пораньше – давай позавтракаем вместе, – мы сможем еще кое-что обсудить. Тогда я буду знать больше. Что-то происходит, и это касается всех нас. Майкл не получит мамину силу. Поверь мне.

Хорошо различимый вздох – облегчения или недоверия? – Бри не поняла.

– Я буду у тебя к восьми, Бри.

– Спокойной ночи, Жожо.

– Бри, еще одно слово: будь очень осторожна сегодня.

Улыбнувшись, Бри пообещала быть осторожной и аккуратно повесила трубку. Прежде чем она успела повесить трубку, телефон зазвонил снова.

– Бри, благодарение Господу, а то я все время попадала на сигнал «занято».

– Это был мой приятель, Элиза, он хотел увидеться со мной.

– Ночью?

– Утром, за завтраком. Я хотела остаться одна сегодня ночью, чтобы поговорить с тобой.

– Бри, я знаю, что ты устала и что это выглядит немного странно, но почему-то сейчас, и именно по телефону, я могу поговорить о том, что меня мучает.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, Элиза. Телефон избавляет от излишней близости, от неприятного нажима, когда собеседник рядом.

– Знала, что ты поймешь.

– Временами я чувствую то же самое. Элиза, я вынуждена спросить тебя: что случилось, когда сломалась труба? Ты знала об этом. Это вовсе не была догадка, основанная на том, что Джефф – никудышный слесарь, не так ли?

– Нет, Бри. Я знала. И Джеффа считаю совершенством во всем. Я просто на секунду прикрыла глаза и... увидела, как отваливается труба.

– Ты сказала, такое уже случалось. Когда?

– Часто. Гораздо чаще, чем я соглашалась признаться. В колледже я всегда знала, кто сдаст экзамены, а кто провалится. Я всегда знала даже, кто болен или скоро заболеет. Моя соседка по комнате ни разу не болела гриппом, поскольку я всегда предупреждала ее заранее, что она заразилась и должна перележать самое опасное время в постели. Однажды мне привиделся Джефф, окровавленный, израненный. Видение было таким реальным, что я до смерти перепугалась и помчалась звонить ему. Мальчишка, разносчик газет, наехал на него на велосипеде – ровно за несколько минут до того, как я ему дозвонилась.

Судорожно хватая воздух, Элиза торопилась выговориться, вознаграждая себя за долгие годы молчания.

– Но дело обстоит еще хуже. Когда я была ребенком, мы жили одни, с матерью и сестрой, в горах Кентукки. С сестрой-близнецом, Бри. Я почти ничего о ней не помню, правда, почти ничего. Я всегда могла чувствовать всякие вещи, а она... она их делала. Мне тоже это удавалось – один или два раза, а ей – все время.

– Элиза... – Холодная дрожь пробежала по телу Бри. – Что ты имеешь в виду?

– Моя сестра могла сделать так, чтобы что-нибудь случилось. Ей достаточно было подумать, и корова или собака падала замертво или сгорал дотла амбар. Однажды я обнаружила, что могу сделать... ну, наоборот. Это было, когда за нами увязалась маленькая собачка. Она... она ранила ее, а я вылечила.

– Элиза, я начинаю понимать, что нас объединяет. Кроме того, что мы обе лечим. У меня есть брат... – Бри помедлила, чувствуя себя неуверенно, как всегда, когда речь заходила о ее личных делах, и сменила направление разговора: – Расскажи мне еще о своей сестре.

– Особенно рассказывать нечего, я не так много и помню. Была еще история, уже в старших классах. Один мальчик, его звали Джейсон, обратил внимание на нас обеих, но она решила, что он должен принадлежать только ей. Они были вместе до выпускных экзаменов, потом он попросил ее выйти за него замуж. Она высмеяла его, сказала «нет» и что с ним у нее все кончено. Он был ей не нужен больше. Его сердце было разбито, и он... потянулся ко мне. Ради покоя, дружбы... думаю, как всякий подросток, чтобы убедиться, что он все еще привлекателен для девочек. Сестра была в ярости. Она выследила меня, когда я была одна, и напала на меня, она кричала, что ненавидит меня, не хочет видеть меня больше никогда. Мы подрались, самым натуральным образом – царапались, выдирали волосы, лягались. Я чувствовала такую ярость, как никогда в жизни. Она давила на меня, переполняла, словно разбухала изнутри... – Бесплотный голос Элизы дрожал, ее прерывистое дыхание обжигало Бри даже по телефонной линии. – Я чувствовала себя... Я чувствовала себя, как вчера. Когда упала в обморок.

– Это она, ночью?..

– Не знаю, Бри. Не знаю. Знаю только, что должна все рассказать тебе, хотя и не представляю почему. Наверное, тебе кажется, что я придаю слишком много значения всякой чепухе?

– Мне кажется, что ты недооцениваешь значение очень важных вещей. И еще мне кажется, что ты страшно боишься того, что знаешь. – Бри помедлила, потом задала вопрос, который сразу пришел ей на ум: – А что было с мальчиком, Джейсоном?

– Он умер. Сделали вскрытие, что случалось редко в наших заброшенных краях, но все же это был растущий городок, а Джейсон родился во влиятельной семье и имел отличное здоровье. Врачи сказали, это был сердечный приступ, вызвавший разрыв перегородки. Никто не смог объяснить толком, как мог случиться приступ у совершенно здорового парня.

– Когда он умер? – Бри чувствовала, что знает ответ.

– Когда мы с сестрой дрались... – едва слышно проговорила Элиза. – Я думала, что...

– Я знаю, что ты думала, – перебила Бри. – И ты, возможно, права. Вы с сестрой... Я знаю – даже видела – случаи такой сильной связи, что это могло... убивать.

– Ты все понимаешь, Бри. Но пойми и вот еще что. Это сделала не я. Я пыталась... вернуть его. Но было поздно, слишком поздно.

Элиза помолчала, отзвук пережитого ужаса звенел в ее голосе так отчетливо, словно все случилось еще вчера.

– Джейсон лежал в морге. Его веки зашили – об этом я не знала – а я стояла над ним и плакала, плакала... Слезы капали на его лицо, размазывая краску на щеках. Он... это... пыталось открыть глаза, но зашитые веки никак не могли разлепиться... Я чувствовала запах – его тело пыталось вернуться к жизни, хотя уже начало разлагаться, – ужасный, непереносимый запах. Я никогда этого не забуду, хоть всю жизнь стараюсь. Моя сестра покинула город, обозлившись на меня и на весь свет. С тех пор я ее не видела.

– Почему ты скрывала свой дар?

– Бри, до сегодняшнего вечера, до нашего разговора я пыталась забыть о Джейсоне. Я могла бы забыть многое – со временем. Но сейчас происходит что-то ужасное, и старый кошмар возвращается.

– Сейчас, когда мы говорим?

– Да, в какой-то степени. Но главное – Талия вернулась. Я чувствую ее поблизости. Она всегда была сильной и целеустремленной. Но сейчас мне кажется, с ней кто-то еще. Кто-то похожий на нее.

Бри нарушила воцарившееся надолго молчание:

– Если она близко, я, кажется, знаю, что за человек с ней.

– Кто он?

– Мой брат Майкл.

Раскаты гневного голоса Майкла отдавались от задрапированных стен. Рейф в ужасе скрючился около алтаря, в поисках защиты у холодной мраморной глыбы.

– К головам прикасались, вот почему церемония кончилась провалом. Ты понимаешь, что натворил? – Голос Майкла гремел с нечеловеческой силой. – Ты позволил кому-то коснуться их. Кому?

– Он уже мертв, – дрожащим голосом проговорил Рейф. – Если он мертв, это ведь не считается?

– Еще как считается! Все мои усилия, вся подготовка – все пошло прахом из-за того, что я доверился тебе. – Майкл крутанулся на пятках и перешагнул круг, снова начерченный на полу.

Рейф почувствовал, что гроза миновала, и с облегчением выбрался из-под алтаря. Может, подумал он, Майкл... Мысль оборвал подзатыльник, швырнувший его на пол.

– Кретин, – фыркнул Майкл. – Невообразимый кретин.

Абсолютная уверенность наполнила Майкла. Его глаза сузились, кожа натянулась. Великое прозрение пришло к нему, ясное, как воздух, которым он дышал, и события последних дней промелькнули перед его глазами. В его поражении виновна не Бри, хотя, конечно, она источник многих проблем. И даже не сучонка Стелла виновата: она – просто знак неодобрения повелителей, отвергнутое приношение.

Все дело в Рейфе, в Рейфе, с самого начала виноват Рейф. Мальчишка предал его, и в результате Стелла умерла. Его повелители не могли сохранить жизнь ей и ее ребенку, скрепив совершенное святотатство.

Рейф провалил вторую церемонию, Большой Гримуар, высвобождающий подземные силы. Этот обряд должен был проторить путь из другого мира в наш – риск высвобождения темной силы уравновешивался успехом, который она могла принести. Но и Большой Гримуар не принес Майклу силу матери, силу, которая теперь, бесспорно, принадлежала Бри.

И все же Майкл чувствовал себя сильнее, могущественней, чем совсем недавно. Какая-то сила вошла в него во время церемонии, но не та, что принадлежала матери, в этом он был уверен.

Это было нечто другое, незнакомая темная мощь, энергия, которую, как он знал, контролировать невозможно, но она наполняла и радовала его; и пусть даже она принадлежала не ему, чувство обладания было опьяняющим, Майкл никогда раньше не испытывал подобного ощущения.

Майкл нагнулся и сгреб Рейфа за шиворот. Одной рукой приподняв его над полом, он раскачивал худенькое тело из стороны в сторону. Сначала его движения были медленными и почти ласковыми, словно у животного, забавляющегося с детенышем.

– Эта тварь предала меня, – услышал Майкл свой голос.

Он чувствовал, как вместе с бурлящей жизненной силой в нем закипает неистовый гнев; его движения ускорились, и Рейф забарахтался в воздухе, как крыса в собачьей пасти.

Он взвизгнул, как пойманное животное, потом визг перешел в неровные всхлипы.

– Не надо, не надо, повелитель, – умолял Рейф, чувствуя, что угодил в дерьмо по самые уши. – Пожалуйста, простите меня. Я буду верным вам – всегда. Только простите меня сейчас.

Майкл вырос почти вдвое, а его сила росла с каждой секундой.

– Это случилось однажды. Потом – дважды. Но я не сомневаюсь, что теперь ты будешь верен мне до смертного часа. Беда в том, что это можно организовать одним-единственным способом.

Майкл все еще держал мальчишку за шею одной рукой; ладонь его начала сжиматься, и Рейф выкатил глаза. Он дико задрыгал ногами, не достававшими ни пола, ни человека, немилосердно сжимавшего его глотку.

Майкл откинул голову, словно держать на весу мальчишку было проще простого. Он словно со стороны наблюдал за собой, не больше взволнованный, чем если б тряс дохлую крысу.

Ладонь разжалась, и Рейф свалился на пол. Обеими руками сжимая искалеченную шею, он жадно хватал воздух. По его щекам катились слезы. Он попятился назад, надеясь укрыться за алтарем.

Один прыжок – и Майкл снова возвышался над ним, ногой прижимая его затылок к полу. Рейф чувствовал себя пригвожденным, он не мог шевельнуться; на секунду в его голове мелькнула мысль – не бывает, чтобы человек столько весил. Но эта мысль была очень короткой, в следующий момент Майкл наклонился и сгреб его руку, и раздирающая, ослепляющая боль пронзила его тело – Майкл вырвал руку из сустава, и из раны хлынула кровь; Рейф услышал, как рука, отлетев, стукнулась о противоположную стену, и сразу же Майкл оторвал вторую руку, потом – ноги, одну за другой, могло ли все это случиться за мгновение?.. Но так оно и было, и за это мгновение из тела Рейфа вытекла вся кровь – до последней капли.

Майкл стоял над ним, весь залитый кровью. Он держал в руке ногу, оторванную ногу Рейфа. Его охватила растерянность, сожаление затуманило его глаза. Перед ним лежал расчлененный труп самого первого и преданного сподвижника. Что ж, парень был хулиганом, такие плохо кончают. Но ему нравился Рейф, он должен был дать ему еще шанс.

И вдруг в нем вспыхнул гнев. Его решимость вернулась, он снова был уверен в себе. Конечно, Рейф должен подохнуть. Негодяй обязательно испортил бы что-нибудь еще. Для Майкла важно только, кому он служит – и чего хотят они. Это единственное, что имеет значение.

И конечно, пора заняться проблемой Бри.

Майкл усмехнулся. Когда он получит ее силу – вдобавок к тому, чем обладает теперь, – он станет непобедим!

Глава 13

Элиза перекатилась на левый бок, спиной к Джеффу, так ей обычно скорее удавалось уснуть. Хотя позади остался долгий изматывающий день и все вокруг дышало миром и покоем, сон не шел к ней. Кажется, старые шрамы и раны, которые ей благополучно удавалось убаюкать много лет подряд, снова растревожены и прошлое вторгается в тщательно сконструированную новую жизнь. Приступ боли и последовавший за ним обморок были сигналом... но чего? Она попыталась довериться другому человеку, чтобы по крайней мере немного разобраться в себе, но разговор с Бри три дня тому назад едва ли что-то прояснил для нее.

Снова повернувшись к спящему мужу, Элиза полюбовалась его широкими плечами и сильной спиной, красиво очерченными лунным светом. Жжение в груди понемногу начало проходить, и она протянула руку, укрывая Джеффа простыней от ночного холодка.

Это его любовь защищает ее. Нет, неправильно: за твердой реальностью его любви она нашла для себя укрытие. Раньше, когда была одна, она часто просыпалась в слезах, в мокрой от пота пижаме. Вот главное преимущество брака – не приходится просыпаться в одиночестве. Джефф всегда с ней. Тень перечеркнула ее благодушные размышления – возможно, это обходной путь? Не страх ли толкнул ее в объятия Джеффа? Как глупо – Элиза покачала головой – ведь она его любит!

И все же – настало время осознать, кто она или, горько улыбнувшись, продолжила Элиза, что она.

Когда дневной свет окончательно завоевал комнату, Элиза еще не спала. Она выбралась из постели и направилась в ванную, исполненная твердой решимости: что бы ни принес этот день, она встретит его лицом к лицу. Плеснув холодной водой на воспаленные покрасневшие веки, Элиза взялась за глазные капли.

– Не лучший способ, – пробормотала она, – начать первый день частной практики.

Разбуженный непривычным грохотом кастрюль и сковородок, Джефф протер заспанные глаза. Вдохновляющий запах кофе достиг второго этажа.

– Если ты решила приготовить завтрак, – крикнул он, – подожди, пока я спущусь и покажу тебе, как разбивают яйца!

Сидя напротив Джеффа за столом в удобной кухне, в которой от печки еще веяло ароматным теплом свежеиспеченных булочек, Элиза чувствовала себя куда лучше, чем могла надеяться. К ее бесконечному удивлению, она была полна бодрости и энергии и готова обдумать предстоящий день. Она подтянула к себе книгу назначений, отодвинув тарелки в сторону, чтобы освободить место.

– Какое расписание у нас сегодня? – поинтересовался Джефф, блаженно развалившийся напротив.

– Бри пригласила миссис Сандос и миссис Харпер, которых направил к нам твой отец, и назначила прием еще трем пациентам, живущим поблизости, – ответила Элиза, сверившись с записями. – Отличный старт. Нам остается разве что...

– Убрать посуду, чтобы какая-нибудь сплетница, сунувшая нос на кухню, не сделала обобщений относительно наших профессиональных данных и способностей к домоводству, – продолжил ее мысль Джефф.

– Плотный завтрак – это была отличная идея, – простонала Элиза, – но неужели мне придется сдвинуться с места?

– Могло быть еще лучше, имей ты малейшее представление о приготовлении пищи, – от мойки отозвался Джефф. – Но твой кофе – это что-то грандиозное. Как всегда, – добавил он, заметив жалобную гримаску Элизы.

– Благодарю. Это самое меньшее, что я могла сделать для тебя после твоих сдобных домашних булочек, омлета, который показался мне почти суфле, и восхитительного соуса, в который чудом превратились облезлые персики, – улыбнулась Элиза. – Но я честно заработала свою порцию.

– Подойди и поцелуй меня, дурочка, – Джефф скорчил плотоядную гримасу, – и я научу тебя зарабатывать свою порцию.

Элиза нежно чмокнула его в лоб, не отрываясь от уборки.

– Кстати, раз уж прозвучало слово «зарабатывать», – серьезно продолжал Джефф, – что мы решили насчет оплаты лечения?

– О, мы попросим рассчитываться наличными после приема. Чеки только увеличат наши накладные расходы, – произнесла Элиза, сосредоточенно отскребавшая присохший желток с тарелок. – Кстати, имей в виду, что в этих краях пациенты привыкли часами сидеть в приемной, потому что доктор страшно загружен или вообще не ведет расписание, и что прием длится минут пять и раздеваться у доктора не нужно. Плата за прием невысока – в соответствии с качеством.

– В таком случае нам придется подождать, прежде чем мы обзаведемся постоянной практикой, – заметил Джефф. – По крайней мере, накладные расходы у нас невелики.

Смеясь, Элиза подтолкнула Джеффа к двери.

– Ступай к своему белому облачению. Я буду стирать и гладить его собственноручно, чтобы снизить накладные расходы.

Притянув к себе Элизу, Джефф приник к ее губам. Стукнула входная дверь, и, отодвигаясь, Джефф лукаво улыбнулся жене:

– Булочки с джемом были хороши, верно? Я почувствовал их вкус на твоих губах. От завтрака что-нибудь осталось?

– Только для Бри, – заявила Элиза, возвращаясь к мойке.

Джефф все еще улыбался, открывая дверь.

– А мы как раз о тебе вспоминали. Явилась, чтобы вырвать кусок изо рта у голодающего мужа?

Быстро протиснувшись в вестибюль мимо Джеффа, Бри сняла шапку и направилась в кухню.

– Что хочет сказать этот тип?

– Ничего существенного, Бри. Я спасла для тебя домашние булочки с джемом. Это у него так проявляется волнение перед первым днем практики.

– Мм, – отозвалась Бри с набитым ртом, – он имел в виду эти булочки, да?

– Да как он может?! Он слопал три штуки! Когда у нас первый пациент?

– В девять. – Стряхнув с губ крошки, Бри отхлебнула кофе. – Миссис Харпер, бывшая пациентка доктора Вона – старого доктора Вона, то есть отца Джеффа.

– Лучше называй его Хэл, Бри. Он лопнет, если услышит, как ты говоришь «старый доктор Вон». – Элиза поставила на место последнюю тарелку и повернулась к Бри с озадаченным видом. – Миссис Харпер живет в городе последние несколько лет. Она наблюдалась у кого-нибудь все это время?

– Да. Она попросила доктора Вона переслать историю болезни какому-то врачу, живущему в деловом центре, неподалеку от ее дома. Кажется, она от него не в восторге, потому что позвонила вашему отцу и попросила порекомендовать ей кого-нибудь еще.

Позвонили в дверь, снова застав Элизу врасплох. Взглянув на часы, она заторопила Бри:

– Ровно девять. На худой конец, мы теперь знаем, что эта дама очень пунктуальна. Проводи ее в приемную и оставь входную дверь открытой, а я пока влезу в халат.

– Ты уверена, что стоит оставлять дверь открытой? – заколебалась Бри. – Район не самый благополучный, а в кабинете врача стоит оборудование, лекарства...

– А вокруг полно подонков, – продолжила за нее Элиза. – Мне кажется, мы в состоянии справиться с хулиганами – ты и я. Мы с тобой больше не возвращались к тому ночному разговору по телефону, но я почему-то уверена, что вместе мы сможем овладеть любой ситуацией. Дверь офиса останется открытой в приемные часы.

Направляясь к коридору, ведущему в ее кабинет, Элиза обернулась и театральным шепотом проинструктировала Бри:

– Проводите миссис Харпер в мой кабинет. Я сейчас приму ее.

Накинув белый халат, Элиза подождала с другой стороны двери, пока Бри усадит миссис Харпер.

Почему она сказала Бри такую странную вещь? Как они вдвоем овладеют ситуацией в случае, скажем, ограбления?

Почему-то Элиза была уверена, что это возможно... Но – почему? Растерянно покачав головой, она шагнула в свой кабинет.

Холли Харпер, приоткрыв рот, расширенными глазами уставилась на нее.

Неужели это врач, рекомендованный Хэлом Воном?.. Нет, только не эта женщина.

Элиза подошла к столу, ободряюще улыбнувшись сидевшей в кабинете даме. Она заметила – нет, почувствовала – странное состояние пациентки.

Придерживаясь классического профессионального стиля, Элиза, подойдя к своему столу, наклонилась и протянула руку:

– Здравствуйте, миссис Харпер. Я доктор Кроуфорд – Элиза Кроуфорд.

Рукопожатие состоялось в полном молчании. Встревоженная скверным началом, Элиза опустилась в кресло и придвинула к себе записи.

– Догадываюсь, миссис Харпер, что вам не хотелось бы проявить поспешность, забирая у лечащего врача свою историю болезни. Но мне все же потребуются кое-какие сведения.

Молчание Холли Харпер было сродни оцепенению, только ее глаза неотступно следили за каждым движением Элизы.

Наконец она нарушила молчание:

– Да, разумеется. Называйте меня Холли.

– С удовольствием, Холли. Мне хотелось бы, чтобы вы называли меня Элизой. Может, это не вполне профессионально, зато способствует установлению доверия, а это иногда полезней любых анализов.

Холли Харпер отвела от ее лица оцепенелый взгляд и улыбнулась:

– Эта идея мне по душе, Элиза. Такого толкового совета мне не приходилось слышать с тех пор, как я рассталась с доктором Воном. Вы его невестка, не так ли?

– Да, – ответила Элиза, довольная, что удалось растопить лед. – Вы, наверное, видели табличку на двери – «Мистер и миссис Вон». Джефф повесил ее, чтобы соседи не думали, что мы – просто друзья, имеющие общую практику. Или, что еще хуже, живущие вместе без официального благословения.

– Мне нравится, что вы оставили себе девичью фамилию – это ведь так? Почему вы не захотели воспользоваться фамилией мужа?

– Не уверена, что мой ответ удовлетворит многих, Холли. Это традиция. В нашей семье все женщины носят фамилию матери.

– Очень рада это слышать, – сказала Холли, устраиваясь удобней с явным облегчением. – По правде говоря, я должна перед вами извиниться.

– Почему?

– Увидев вас, я просто онемела, настолько вы похожи на одну мою знакомую. Я готова была поклясться, что вы – это она. Только волосы у вас немного светлей. И теперь, когда вы подошли поближе, я вижу, что глаза у вас не такие. У вас они ореховые или карие, верно? А еще у вас более оживленное выражение лица и цвет лица тоже лучше, даже с поправкой на косметику.

Воздух в комнате повис неподвижно, даже уличный шум, минуту назад едва различимый, но все же присутствующий, отдалился, исчез.

– Боюсь, моему поведению нет оправдания, но... я сыта этой дамой по горло. Как бы то ни было, если все женщины в вашей семье наследуют фамилию матери, она не может оказаться вашей сестрой.

– Кто, миссис Харпер? – спросила Элиза, зная заранее, что ответ укажет на виновницу возобновившихся кошмаров. И страшных снов, и угрызений совести, и сомнений. На ту единственную, что способна отравить ее душу. – О ком вы говорите?

– Я думала, вы будете называть меня Холли. Ах, эта женщина, о которой я говорила... Скорее всего, вы с ней незнакомы. Она работает у моего мужа директором по связям с общественностью последние несколько лет. Умная молодая женщина. – Черты лица Холли Харпер заострились. – Очень умная молодая женщина.

– Как ее зовут? – спросила Элиза, стараясь сохранить деловой тон, хотя страх, как живое существо, рос у нее внутри, перехватывая дыхание и останавливая удары сердца.

– Т.Д. Харра. Все называют ее Т.Д., и, хотите – верьте, хотите – нет, мне в голову не приходило спросить у нее, что за именам соответствуют эти инициалы.

Усилием воли справившись с собой, Элиза опустила на стол книгу записей, которую нервно теребила в руках. Она взяла ручку и старательно улыбнулась. Холли Харпер ни разу не спросила у Т.Д. ее имени по довольно веской причине: Талия Дора этого не хотела, в этом все дело.

– Давайте поговорим о ваших болезнях в детстве, – произнесла Элиза. – А потом вы скажете мне, что именно беспокоит вас в последнее время.

Талия вглядывалась в зеркало неоново-зелеными глазами, горящими призрачным светом.

– Ты узнала. Наконец ты узнала... – шептала она отражению, окутанному серебристым туманом, почти полностью повторявшему ее собственные черты. – Я ждала долго, больше десяти лет... – тихо промурлыкала она; два лица то мягко пульсировали рядом в серебристой дымке, то сливались в светящуюся голограмму. – Теперь, когда ты знаешь, я смогу дотянуться и коснуться тебя.

Темно-ореховые волосы Талии то светлели, будто выжженные солнцем, то темнели снова. Ее горящие зеленые глаза переливались, становились теплыми, карими, потом в них снова зажигались яркие неоновые блики. Молочно-белая, как фарфоровая, кожа становилась золотистой, потом бледнела. Отражения пульсировали, переливались с частотой ударов сердца.

– Мы были едины. Мы должны были оставаться одним целым, но ты пренебрегла тем, что – кто – ты. Ты унесла с собой частицу меня, и я хочу получить ее назад. Элиза, я намерена получить ее назад. Я стану единым целым. Я буду одна так же сильна, как могли быть мы вместе.

Мерцающее отражение стало четким, пульсирующий ритм замер.

Талия была уверена, что теперь, когда удалось заронить первые семена разлада в жизнь Элизы, они обязательно дадут всходы и фальшивая безмятежность, которой окружила себя сестра, рухнет. Разрастаясь, как сорняки, эти всходы заглушат все ростки вокруг себя. Со временем они так окрепнут, что смогут проникнуть сквозь кирпичные стены; и тогда их побеги сожмутся так туго, что последняя капля веры будет выжата из души Элизы.

Ее глаза были полузакрыты, невеселая улыбка застыла на резко очерченном лице. Талия протянула руку к зеркалу и коснулась отражения в тот момент, когда оно приняло мягкие черты Элизы. Расширенными глазами Талия всмотрелась в лицо сестры, исполненное решимости.

– Нет! – вскрикнула она. – Это буду я, только я! Ты не должна жить, ты не должна победить! Не должна! Ты не знаешь, как это сделать. У тебя не было времени учиться.

Дрожа, она подалась назад, прочь от зеркала, в котором появилось отчетливое отражение ее лица.

Талия глубоко вздохнула, справившись со смятением, охватившим ее, когда черты Элизы возобладали над ее собственными вопреки ее желанию.

Но она победила и знала, что правильно выбрала время для атаки. Элиза не успеет даже понять, что с ней случилось, а если и поймет, не сможет оказать сопротивление. Ей не на кого опереться, не к кому обратиться за помощью, некому показать ей, как пользоваться унаследованным даром.

Талия слишком основательно подготовилась к схватке с сестрой, чтобы даже мысленно допустить возможность поражения. Улыбнувшись, она подумала, что, даже если Элиза сумеет инстинктивно прибегнуть к своей силе, как случалось в детстве, все равно перевес на ее стороне. Она позаботилась обо всем.

Не должно быть никакой Элизы, никаких препятствий извне. Она победит! Она одна сосредоточит в своих руках контроль над Недом Харпером, а когда Майкл овладеет силой, которая принадлежит ему по праву, Талия заполучит и ее тоже. Никто не сможет соперничать с ней.

Удивительно, подумала она, набрасывая бархатный платок на зеркало, как пересеклись их с Майклом пути. В то же мгновение, когда ее взгляд упал на Майкла в Ист-Виллидж, она поняла, что нашла отсутствующий фрагмент мозаики, трудной головоломки – как установить полный контроль над собственной судьбой. Победа над Майклом далась ей легко. Она открылась ровно настолько, чтобы разбудить в нем интерес, и пообещала достаточно, чтобы привязать его к себе нерушимыми узами.

Кроме того, у них много общего: у него тоже имеется сестрица-ничтожество.

Возможно, когда-нибудь их с Майклом будет связывать нечто большее, чем постель. Когда все станет на свои места и все препятствия на пути к абсолютной власти удастся устранить, вдвоем они будут сильней, чем поодиночке.

Возможно, так суждено и их судьбы переплелись навечно.

Но, возможно, пожала плечами Талия, со временем ей придется избавиться от Майкла – если он станет обременительным.

Так ж как ей придется избавиться от Элизы.

Глава 14

– День был не такой трудный, как я ожидал, – сказал Джефф, разливая свежезаваренный кофе в три кружки.

Элиза, сбросив туфли, поджала под себя одну ногу и оперлась локтями на кухонный стол. Она опустила подбородок на переплетенные пальцы.

– А как, по-твоему, могло быть?

– Я не думал, что поток пациентов будет постоянным. – Он улыбнулся. – По крайней мере, не в первый день.

– Подожди до завтра. Будем надеяться, что за первый день мы еще не удовлетворили любопытство местных жителей, – заметила Элиза, сухо усмехнувшись. – Со своей стороны заявляю: я к концу дня выжата досуха...

– Ваше поведение просто немыслимо, – заявила Бри, потянувшись. – Вы всем недовольны. Плохо быть перегруженным, плохо сидеть без дела... Что вам больше по душе?

Покосившись на женщин, Джефф отвернулся, чтобы поставить кофейник на полку.

– Ну, раз уж ты спросила... – начал он, но его перебил громкий стон Элизы.

– Ему нужна полная определенность, да, Бри? Или, постараюсь опередить твои комментарии, дорогой супруг, практически полная определенность. Но если вернуться к предмету разговора, первый день прошел отлично. Если последующие окажутся на него похожи, мне, возможно, не придется морочить себе голову со стиркой и глажкой наших халатов.

– Думаю, вам следует иметь в виду... – Бри помедлила. – Не все наши пациенты сегодня были платными.

Джефф и Элиза одновременно обернулись к ней, с одинаково удивленным выражением. Наслаждаясь их ошарашенным видом, Бри продолжила:

– По крайней мере, не все могли заплатить сразу. Я уверена, что большинство со временем вернет долг... Некоторые кое-что заплатили.

– Что значит – «кое-что»? – осторожно поинтересовался Джефф.

Подтянув к себе регистрационный журнал, Бри пробежала глазами записи:

– Ну, миссис Харпер и миссис Сандос выписали нам чеки по пятьдесят долларов, за лабораторные анализы включительно. – Помедлив, она взглянула на слушателей, взволнованно ожидающих продолжения. – И... мм... миссис Джонсон – у ее дочери инфекция внутреннего уха – заплатила двадцать пять, включительно – за выданное ей лекарство.

– Дальше, Бри. – Джефф вздохнул.

– Четверо пациентов оставили по десять – пятнадцать долларов, еще трое пообещали заплатить немного в конце месяца, и...

– Бри, а ты сказала им, сколько мы берем? – спросила Элиза, явно страшась неизбежного ответа.

– Я сказала каждому, что плата за первый осмотр составляет пятьдесят долларов, что включает в себя стандартный набор анализов, но почти все заявили, что обойдутся без анализов.

– Ты хочешь сказать, что мы трое, работая с девяти утра до семи вечера, получили меньше двухсот долларов, – проницательно заметил Джефф.

Пробежав глазами колонку цифр и углубившись в вычисления, Бри в конце концов подняла глаза.

– Совершенно верно, доктор Вон. Поражена вашими математическими способностями. Лично мне понадобилась уйма времени, чтобы сложить все эти числа.

После секунды ошеломленного молчания в кухне закипела бурная деятельность.

– Все едят спагетти, – объявила Элиза, прыжком соскакивая со стула, и потянулась к большой кастрюле для макарон, висевшей на кованом железном крючке.

– Где стиральный порошок? – вопросил Джефф. – Лучше сунуть все это белоснежное тряпье в машину сейчас, чтобы к утру высохло.

Посмеиваясь над этой внезапной вспышкой активности, Бри неторопливо потянулась и направилась в коридор.

– Что касается меня, я отправляюсь домой, в свои сногсшибательные апартаменты; щедрыми чаевыми я вознагражу швейцара за то, что доставил наверх посылки от «Сакса» и «Блумингдейла», приму ванну с пеной и достану из морозилки небольшой, но аппетитный бифштекс, припасенный на ужин. Спокойной ночи. – Бри накинула плащ и, кружась, провальсировала к двери. Прикрыв за собой дверь, она тут же снова просунула голову в дом: – Между прочим, – крикнула она из коридора, – уже стемнело! Заприте дверь.

И исчезла.

– Наконец мы одни, – сказала Элиза.

– Для меня «спагетти» звучит весьма заманчиво.

– Для меня тоже. Сделаем приправу, салатик, а еще, если повезет, в морозилке должно оставаться клубничное мороженое.

Элиза пошла набирать воду в кастрюлю.

– Что значит – если повезет? Нам удивительно везет! – Джефф улыбнулся жене. – Мы вместе, и это только начало.

– Было бы неплохо иметь в каждом горшке – цыпленка...

– И в каждом гараже – машину, – закончил популярный лозунг Джефф. – Пока нам достаточно того, что есть. – Помедлив, он продолжал: – У меня сегодня был интересный пациент. Я хотел тебя позвать, но ты была занята мальчиком с обожженными руками; ты так профессионально гладила его по головке, что я решил не мешать.

– Он истерически рыдал, когда мать привела его ко мне. Больше от страха, чем от боли. У него жестокие ожоги второй степени на предплечье. В остальном рука, к счастью, почти в порядке. Думаю, мамаша отучится держать подсвечники там, где до них могут добраться дети. По крайней мере, очень на это надеюсь. Так просто избежать большинства несчастных случаев, нужно только хорошо подумать.

– К примеру, когда оставляешь острый нож в мутной мыльной воде, милочка, – вставил Джефф. – Ты сама просто напрашиваешься на несчастные случаи.

– Но до них дело не доходит, верно? – Элиза помолчала. – Нет, правда, со мной никогда ничего не случается. Ни разу не подвернула ногу из-за выбоины в тротуаре, ни разу не прищемила палец дверью. Любопытно, правда?

– Ты живешь в прекрасном мире, дорогая.

Встревоженная обозначившимся поворотом в разговоре, Элиза внезапно вспомнила предыдущую тему:

– Так что это был за пациент?

– Мальчик двенадцати лет. Он почти спал и едва шевелил языком, отвечал на вопросы только через несколько минут после того, как я их задавал.

– Он не был пьян? Нынешние мальчишки считают, что выпивка делает их крутыми ребятами.

– Нет, по крайней мере, не в такой степени, чтобы не реагировать на вопросы. Глаза у него были расширены, он с трудом переставлял ноги. Полная потеря координации в пространстве. Думаю, ты права – парнишка из «крутых». Весь в живописных шрамах, просто удивительно, ведь совсем еще ребенок.

– Как он к нам добрался? – спросила Элиза.

– Привела мать. Она сказала, что мальчишка где-то болтался всю ночь на прошлой неделе – судя по ее тону, это случилось не первый раз – и с тех пор он в таком состоянии. Сначала она подумала, что мальчик устал, и уложила его в постель. Когда она вернулась с работы, он так и лежал, даже не шевелился. Ей приходится кормить его, водить в ванную, в туалет.

– Запрещенные вещества? – предположила Элиза.

– В организме их нет, по крайней мере таких, чтобы я мог это установить. Я сделал анализ крови тут же, пока они были на приеме. Думал, проявится что-нибудь. Но не забывай, прошла неделя. Кровь нормальная.

– Может, контузия? – спросила Элиза, не отрываясь от приготовления пищи: она бросала в воду макароны.

– Я чувствую себя школьником с этими односложными вопросами. – Джефф ухмыльнулся. – Нет, я прощупал голову – никаких повреждений. Ни царапинки.

– Необычно, – заметила Элиза. – Что было дальше?

– Я предложил полное обследование в больнице, но мать отказалась. Она сказала, что медицинская страховка у них кончилась и им это не по карману.

– Этому я верю, судя по докладу Бри.

– Да. Кстати, насчет Бри. Она заглянула в кабинет, и мальчишка ее увидел. Его зрачки сузились, взгляд сфокусировался – впервые с того момента, как они с матерью пришли на прием. Бри спросила, в чем дело, и внимательно посмотрела на него. Ненавижу быть на вторых ролях у медицинской сестры, кстати говоря. Так вот, Бри сказала, что это смахивает на новый вирус, гуляющий по городу. По ее словам, она знает много случаев, когда болезнь протекала с такими же симптомами и все проходило само собой через несколько дней.

– Очень странный набор симптомов... У него не было жара?

– Нет, по крайней мере – во время приема. Мать не измеряла ему температуру; она говорит, он все время был прохладный. Но когда Бри посмотрела на него, он начал реагировать на окружающий мир.

– Я слышала любопытные истории, когда грипп вызывал состояние ступора. По правде говоря, то, что парень начал приходить в себя у тебя в кабинете, не так уж странно, если вспомнить, что в летаргии он находился уже около недели, – заметила Элиза.

– Возможно. Но есть одна вещь, о которой я не успел упомянуть. После появления Бри мальчишка выглядел бодрее и, как это ни странно звучит, сильно напуганным. Его страх вызвала Бри. Он буквально скрючился, увидев ее. Выставил руки, словно не хотел, чтобы она подходила, и захныкал. Готов поклясться, он ее узнал. А потом боялся смотреть в ее сторону. Смотрел на меня, на мать, себе под ноги, только не на Бри.

– Возможно, он растерялся, очнувшись у доктора в кабинете, а Бри оказалась первым человеком, на котором сосредочилось его внимание.

Джефф обдумал это предположение.

– Я уже думал об этом. Возможно. Но его реакция на появление Бри была немного... э... тревожной. Я даже занервничал.

– Частная практика – довольно нервное занятие, так что – привыкай... А теперь... – Таймер плиты загудел, и Элиза просияла, отбросив все мысли о работе. – Кушать подано!

* * *

Вечернее возвращение пешком от Джеффа и Элизы доставило Бри огромное удовольствие. Заканчивать рабочий день вместе со всеми нормальными людьми, одновременно с ними приходить домой и готовить ужин, ложиться спать в настоящей темноте, а не с задернутыми занавесками, через которые пробивается утреннее солнце, – все это для Бри было атрибутами настоящей жизни.

Увидев в глазах мальчишки в кабинете Джеффа узнавание, она перепугалась, но быстро справилась со своим страхом. Ему нечего было сказать, разве что – «эта женщина видела, как я избивал соседского мальчишку, и пыталась вмешаться». Рискни он описать продолжение, было бы хуже для него самого.

Убеждая себя в неотразимости этих аргументов, Бри тяжело вздохнула. Вот еще одна причина радоваться нормальному рабочему дню. Больше не нужно болтаться по улицам ночью, в предутренние часы, когда всюду шныряют форменные подонки. Дружески махнув рукой соседке на противоположной стороне улицы, Бри свернула к своему подъезду.

Доставая ключ от подъезда, Бри заметила, что замок снова взломан. Она со вздохом подумала, что ей крупно повезет, если по пути не попадется пьяница, заснувший посередине лестницы. Опять она будет втянута в спор с собственной совестью – помочь или пройти мимо. Бри толкнула дверь и начала подниматься.

Она почувствовала приятный, сладкий аромат. Принюхиваясь, попыталась определить источник запаха. Слишком цветочный, слишком сладкий, чтобы иметь кулинарное происхождение, он никак не мог быть оставлен случайным пьяницей. В общем букете чувствовалась легкая нотка необычных специй. Корицу и гвоздику она выделила сразу – но была еще какая-то составная, возможно неизвестная ей. Слово «курения» внезапно всплыло у нее в голове.

Она резко остановилась, по ее телу пробежала холодная дрожь. В этом доме некому было зажигать курения. Несколько лет назад здесь водились умники, увлекавшиеся благовониями. Но то были обыкновенные палочки сандалового дерева, продававшиеся в каждом табачном киоске по соседству.

Аромат, разлившийся в воздухе, не имел ничего общего с обычными душистыми свечками или палочками, зажженными, чтобы отогнать дурные запахи. Это были настоящие курения. Кто-то молился – кто-то знающий, что такое настоящий обряд. Но никто из племени не жил в ее доме.

Жгучий аромат сгустился, стал тяжелей, насыщенней, наполнив ее легкие и затуманив мысли. Чувствуя слабость, она вцепилась в перила и только теперь заметила синеватую дымку в тусклом свете коридора. Запах становился все сильнее, и с каждым шагом Бри становилось все труднее дышать. Всепобеждающий аромат, теперь напомнивший ей дыхание умирающих цветов, переполнил ее легкие, заставил закашляться.

Резкий кашель вытеснил последние капли драгоценного воздуха из ее груди. Прокладывая себе путь вверх по лестнице, Бри заметила, что синеватая дымка превратилась в густой смог. Она не могла дышать этим отравленным воздухом, не могла разглядеть даже свою руку в холодном синем свете. Это было хуже простого дыма! Глаза слезились; кашляя, она пробежала последние несколько ступенек к своей двери. На ее лестничной площадке воздух был чистым – оазис жизни среди ядовитых миазмов чьей-то злой воли.

Майкл. Это дело рук Майкла. Когда Бри открыла дверь, у нее подогнулись ноги, и она торопливо опустилась в свое любимое кресло. Автоответчик мигнул, требуя внимания к записанным сообщениям. Бри тошнило, она чувствовала себя опустошенной. «Чем я могу помочь другим, если не знаю, как исцелить собственную плоть и кровь?»

Она закрыла глаза; одна-единственная слеза выскользнула из-под ресниц и побежала по щеке. Бри протянула руку и включила первое сообщение.

Фрэнк Джордан сидел за столом, удобно расположившись в глубоком кожаном кресле. С другой стороны стола высокий хмурый председатель проекта, как всегда, в консервативном костюме-тройке с полосатым галстуком, водил отточенным карандашом по стопке желтых разлинованных листков, испещренных заметками по ходу рассказа Джордана.

– По всему видно, что мы замедлили темп. Наши исследования не дали ни одного интересного результата, за исключением того объекта, который вы держите в секрете даже от меня, – закончил Джордан.

– Фрэнк, я действительно не вижу ничего настораживающего, – произнес председатель. – Во-первых, смерть Билла Блейзера скоро будет забыта. Он вообразил себя занозой в нашей коллективной совести, ну и бог с ним, добровольная отставка вывела его из пределов нашей юрисдикции, а благодаря вашей счастливой предусмотрительности мы располагаем его собственноручно написанным заявлением о переводе. Настоящего расследования не будет, а сожаления коллег исчерпаются сравнительно быстро. Между прочим, я нахожу причину... э... его безвременной кончины безукоризненно подобранной.

Джордан недовольно фыркнул, выражая одновременно недоверие и издевку.

– Вы шутите. Глупая и рискованная затея. Невероятная неосторожность, если вспомнить, где и когда все произошло.

– Это именно то, что я имел в виду. А вы упорно отказываетесь признать очевидное. – Председатель ткнул пальцем в сторону Джордана. – Происходит заурядный несчастный случай, а рядом не оказывается никого, чтобы прийти на помощь. Трудно придумать более подходящий вариант. Любой другой сценарий немедленно вызвал бы подозрения. Поломанная центрифуга чудом оставила его живым-невредимым – на наше счастье, иначе пришлось бы иметь дело с самыми дотошными экспертами, техническими и полицейскими. Несчастный случай в лаборатории? Мы не держим ни летучих соединений, ни ядов, ничего такого, что могло бы нанести немедленный удар. Вирусы, которыми мы располагаем, дают эффект спустя несколько лет. Никто ведь не слышал о внезапно возникшем смертельном генетическом нарушении?

Лицо Джордана прояснилось, и он сдавленно хмыкнул:

– Ну, если вспомнить «Муху»...

– Удивлен, что вы в курсе.

– Да. Мне говорили, что фильм основан на подлинных документах. Я видел Джеффа Голдблюма в «Погоне за двойной спиралью», это была игровая картина. Прошло много времени, прежде чем я понял, что «Муха» – другое дело.

– Вернемся к теме нашего разговора, – произнес председатель, невольно улыбаясь: во всем, что касалось искусства, доверчивость администратора проекта была легендарной. – Любой другой тип несчастного случая означал бы больший риск. Даже дорожное происшествие скорее связали бы с увольнением Блейзера. И еще, не забывайте фактор «что-если». Что, если б у запланированной аварии оказалось слишком много свидетелей? А что, если б он справился с управлением и авария не состоялась? И так далее. А с цыплячьей косточкой все уже смирились – это так неизобретательно, так примитивно, что выглядит правдоподобно. Действенно, чисто, не вызывает подозрений.

– Может быть, я расстроен, потому что чувствую себя той самой костью, которую загнали ему в глотку, – пробурчал Джордан. – В последнее время эта работа меня угнетает. Я все время за столом, а не на поле боя, хотя, – его лицо осветилось, – это мое главное призвание.

Председатель помолчал, анализируя противоречивые чувства, мелькнувшие на лице Фрэнка Джордана, – отчасти боль, отчасти тоску.

– Всем нам случается совершать поступки... мм, довольно неприятные и достойные сожаления, – произнес он, положив ладонь на плечо Джордана. – Блейзера необходимо было убрать – ради «Спирали». А благодаря открытию Блейзера – совместного с Хоторном и Такером – мы получили фонды для расширения исследований, хотя до сих пор, я подчеркиваю это, не смогли получить ничего конкретного. Именно поэтому я озабочен завтрашним визитом.

– Завтра – уже сегодня, – заметил Фрэнк Джордан, взглянув на часы. – Меньше чем через шесть часов. Но это всего лишь почетный визит. В списке нет никаких ключевых фигур, это просто горстка представителей федеральных властей, во главе с кандидатом в губернаторы, который то ли будет, то ли нет полезен нам после выборов.

– Именно этим я и озабочен. Этот кандидат – Нед Харпер, мой бывший пациент. – Старик встал и потянулся.

– Ах да, ваша частная практика... – Джордан усмехнулся. – Это выглядит так эксцентрично даже для ученого. Должен вам напомнить, специалистов вашего класса мы не держим.

– Вы бываете даже более ядовитым, чем я мог себе представить. Особенно впечатляет ваше царственное «мы». Хотя вся ваша царственность сродни болевому синдрому определенной части тела. Не забывайте, на чьи средства создан проект. Я вам не один из ваших ручных исследователей, и – да, я веду частную практику. И моя практика, как я указывал в своих докладах, обеспечивает нас значительной долей изучаемых объектов.

– Включая и тот загадочный, – сухо заметил Джордан, – кровь и ткани которого мы получаем постоянно. Но – не тело, соответствующее образцам.

– В ней я уверен, уверен больше, чем в ком бы то ни было на этом свете. Первый раз я обследовал ее в обычном порядке. Потом зашел немного дальше по... скажем, личным причинам. Скажем просто, мне хотелось больше знать о ее генетическом балансе. Отпечатки ДНК митохондрий вышли настолько неожиданными, что я твердо решил держать ее в поле зрения. Она ничего не заметила, поскольку ее голова была занята главным образом полугодовыми экзаменами.

– Даже если предположить, что сейчас она под вашим присмотром, как вы можете надеяться удержать ее на коротком поводке? – Вопрос Джордана прозвучал намеренно грубо. – Она ведь не просто объект – она может уйти, убежать, улететь в любой момент.

Старший рассмеялся с той теплотой, что подкупала его частных пациентов.

– Только не эта пташка. Она под таким присмотром, какого вам не представить – с вашим казенным, бюрократическим воображением. Никуда она не денется.

– Тогда чем вы обеспокоены? – спросил Джордан.

– Это заботы специалистов моего класса. Вы отвечаете за посещение и помните, мое имя не должно фигурировать ни при каких обстоятельствах.

– Вы председатель проекта, доктор Вон. Где же вы будете?

– Мне пора нанести визит нашей пташке, – произнес старший. – Чтобы убедиться: запоры на ее клетке в порядке.

– Вы выглядите более обнадеженным, чем обычно, – заметил Джордан. – Разрешите спросить – почему?

– Ах да, я же хотел сказать... Я недавно выяснил, что у нашей малышки есть сестра, притом близнец. Возможно, мы разрешим нашему объекту вести нормальную жизнь, если сможем заполучить полный генетический дубликат для исследований.

– Я до сих пор не понял, почему мы не можем заняться оригиналом, – заметил Джордан. – У нас дюжины других обследуемых, и ни разу не возникло никаких проблем.

– Верно. Но с этой я решил подождать. Тестирование ее возможностей будет куда шире обычного генетического сканирования и таблиц, которые мы составляем. Мы уже знаем, что ее МтДНК отклоняются от нормы – на девяносто девять процентов. Теперь нужно выяснить, каким образом проявляется это отклонение.

– Возможно, не девяносто девять процентов, – тихо заметил Джордан. – Возможно, и сто один процент?

– Конечно, – с готовностью согласился Хэл Вон. – Именно на это я и надеюсь!

Глава 15

– Твой отец сказал, что заскочит к нам позже, – сообщила Элиза, глядя на Джеффа поверх двойной пирамидки клубничного мороженого, политого теплым, очень густым шоколадным соусом.

– Отлично. Хочу послушать, что он скажет о наших операциях с наличными в первый день практики.

Элиза хихикнула и облизала ложечку. Сейчас она испытывала полную расслабленность, настоящее блаженство. Только теперь, когда они остались одни, она осознала, что весь день прятала от чужих глаз свое напряжение.

– Джефф, я помню, что мы договорились не тратить на болтовню о работе наше личное время, но... – начала Элиза и сразу же поняла, что сама точно не знает, что именно хотела сообщить мужу.

Не заметив ее растерянности, Джефф начал убирать последние тарелки.

– Все в порядке, дорогая. Я давно адаптировался к твоей непоследовательности.

– Что ты имеешь в виду?! – Элиза почувствовала, как в ней закипает незнакомая ярость. – Не уверена, что такому человеку, как ты, стоит упоминать о моей непоследовательности. Ты сам последователен до смешного! Для тебя одинаково сложно присобачить трубу в туалете или поставить диагноз без помощи сиделки!

Кожа на лице у Элизы натянулась, она задыхалась от злости на мужа, в конце такого трудного дня вздумавшего критиковать ее характер. Воздух вокруг нее сгустился, почти осязаемо заряженный электричеством.

– Элиза, ты о чем?.. Каким образом моя бездарность в качестве водопроводчика соотносится с дурацким – признаю это – замечанием, которое выскочило нечаянно?..

– Даже одно глупое замечание – это больше, чем я согласна выслушать, – выговорила Элиза, с удивлением обнаруживая, как слова слетают с ее губ сами, словно минуя разум. В ней клокотала ярость – и одновременно разрастался страх, страх перед той легкостью, с которой сыпались эти злобные, полные ненависти слова.

– Стоило мне однажды заговорить с тобой о чем-то важном для меня, выясняется, что ты не намерен слушать ничего, прямо тебя не касающегося!

Джефф парировал удар:

– Ты часто меняешь свое мнение, ты же знаешь сама. Ты выкрасила целую стену в желтый цвет и только потом поняла, что этот цвет не подходит, и все пришлось переделать. А у тебя был выбор по меньшей мере из одиннадцати разных оттенков! Я сам видел и посчитал. Потом ты отослала назад мебель для приемной, которую выбрала сама за две недели до этого. И это не считая бесконечных покупок, которые ты потом отсылаешь назад в магазин...

– Заткнись! – завопила Элиза. – Что дает тебе право критиковать меня? Кем ты себя воображаешь? Только потому, что твоя семейка хорошо упакована и папочка готов купить тебе любую игрушку, какую пожелаешь, ты решил обращаться со мной так, будто я грязь под ногами.

– О господи, Элиза! – Джефф побледнел и сменил тон. – Почему ты говоришь мне такие вещи? В чем дело?

– В чем дело? Да ни в чем! По правде говоря, я только сейчас поняла, что ты собой представляешь! Эгоистичный ребенок, который никогда не повзрослеет! Которому не нужно и не хочется взрослеть!

– Элиза, остановись, я же люблю тебя, – взмолился Джефф.

– О, раз ты любишь меня, значит, все в порядке? – Элиза прищурила глаза, ее губы искривились в издевательской улыбке. – Ты любишь свои игрушки, да? Я пробилась в медицинской школе без твоей любви, и дом мой появился не на твои деньги! Помни об этом. Я всего добилась сама, сама.

Отвернувшись от него, Элиза рванулась к лестнице.

– Сама не знаю, зачем я с тобой связалась! – Она было запнулась на первой фразе, но поток оскорблений полился снова. – Для богатого мальчика ты принес мне не так уж много радости. Я способна обойтись без тебя. Правда, малыш, не знаю, далеко ли ты уйдешь без меня.

Джефф, впавший в ступор, оцепенело смотрел, как она исчезает на лестнице. Он снова и снова мысленно повторял ее слова. Не в состоянии найти причину, какой-то скрытый детонатор, вызвавший взрыв, он повернулся к столу и увидел отца, стоявшего в кухне.

– Папа, ты давно здесь?

– К сожалению, довольно давно. Входная дверь была открыта – я хотел постучать, а она распахнулась.

– Мы забыли запереть после ухода Бри. Папа, извини, но... – Джефф выглядел усталым и побитым, – это был очень долгий день.

– Джефф, тебе незачем извиняться. Важно другое: что с Элизой?

– Не знаю. Хотя день сегодня выдался долгий.

– Не до такой степени, сын. Я знаю эту девочку. Наблюдал за ней еще в колледже, за ее двадцатичетырехчасовыми дежурствами и рабочими неделями по шесть дней в больнице. Что ее грызет? – спросил Хэл Вон, пристально и подозрительно глядя на сына, словно надеясь прочитать на его лице тайну, которую хотят от него скрыть. – С ней все в порядке?

– С ней все отлично, правда. Я не знаю, в чем дело. Знаю только – это так на нее непохоже. Но кое-что, сказанное ею, было так грубо, что похоже на правду. Как будто она все это скрывала в душе до сих пор.

– Нет. Только не Элиза, – быстро сказал Хэл. – Только не Элиза. Джефф, может, она забеременела?

– Не думаю. Даже если так, срок слишком маленький, чтобы вызвать какие-то гормональные изменения. – Джефф с трудом выдавил улыбку. – Кроме того, папа, многие доктора сегодня не считают дородовую депрессию обязательной.

– Вероятно, у них не было столько беременных пациенток, как у меня, – парировал Хэл Вон. – Я уверен, ей что-то не дает покоя. Не забывай, я ее врач и хорошо знаю девочку. С чего все началось?

– Она хотела мне что-то рассказать, а я позволил себе невинную реплику насчет того, что она часто меняет свое мнение, или какую-то другую глупость. Я знаю, что был не прав, – Джефф растерянно посмотрел на отца, – но это же не первый раз, когда я сболтнул что-то не подумав... Элиза всегда умела поставить меня на место – спокойно и вежливо. В этот раз она набросилась на меня.

– А что она хотела сказать?

– Ни малейшего представления не имею. Я открыл пасть прежде, чем она успела начать.

В борьбе с профессионализмом отцовские чувства взяли верх.

– Как насчет ПМС? Ты бы согласился с таким диагнозом?

– Я близок к тому, чтобы принять любой диагноз, но Элиза никогда раньше не вела себя таким образом. Я видал ПМС, и, если помнишь, день был долгий, – не согласился Джефф.

– Это почти все объясняет, – усмехнулся Хэл. – Кстати, есть идея. Где карты? Мы немного развеемся, и, возможно, Элиза попозже спустится и присоединится к нам.

Взглянув на лестницу, Джефф взвесил это предположение.

– Не думаю, папа. Но я поищу карты, а ты пока достань пиво.

– Знаешь, Джефф... – Старший доктор Вон помолчал, открывая холодильник. – Я хотел бы знать, не связано ли это с ее семьей. Она начала рассказывать тебе о своей сестре на прошлой неделе; возможно, ей просто трудно вынести эти воспоминания. А вдобавок к тому вы завели практику... между прочим, удалось вам сегодня получить хоть сотни полторы?

– Почти двести, – ухмыльнулся Джефф, распечатывая колоду игральных карт. – Почему ты спросил?

– Я просто вспомнил первые дни своей частной практики. За всю первую неделю я получил меньше, чем вы за один день. Потребовалось несколько месяцев, чтобы начать работать по-настоящему. Я вовсе не собираюсь запугивать тебя старинными сказками, но так всегда, когда начинаешь собственное дело.

– Элизе не помешало бы послушать тебя, – Джефф поднял голову от карт, – если б мне только удалось притащить ее. Мне кажется, она надеялась начать с первого дня на всех парах.

– Если у Элизы и есть свои слабые места, – заметил Хэл, – и обрати внимание – я сказал «если», это вызвано ее несколько наивным отношением к миру. Умение лицемерить никогда не будет ее козырем.

– Кстати, насчет козырей, карты готовы. – Джефф швырнул на стол колоду карт и принес запотевшие бокалы, наполненные ледяным темным пивом. Когда он сел за стол напротив отца, на лбу у него явственно обозначились тревожные морщинки. – Но почему ты так настаиваешь на своем «если»? В особенности после того, что слышал вечером?

Замерший с картами в руках, Хэл после паузы взглянул на сына:

– Джефф, ты должен повзрослеть самостоятельно. То, что было сегодня, только доказывает, что и она – человек.

Вспомнив горькие упреки, которые обрушила на него жена, Джефф раздраженно сгреб свои карты, отбросив даже мысль о том, что нервозность Элизы могла быть связана с чем-то глубоко личным, с ее семьей.

– Временами мне кажется, ты любишь ее больше, чем я, папа.

– Возможно, я больше тебя стараюсь понять ее, Джефф. Но я рад и счастлив, что ты женат на ней, – отозвался Хэл Вон, собирая свои карты. – Правда, очень рад.

Пожилой мужчина вышел из квартиры Бри, хромая значительно меньше, чем при появлении. От целой толпы остались только Жожо и мамаша с сыном-подростком. Мать, здоровенная тетка, угрюмо жевавшая свою нижнюю губу на протяжении последнего часа, решительно настаивала, чтобы Бри приняла ее последней, хотя ребенок страдал от боли.

Вглядевшись в испуганные глаза женщины, Бри спросила, почему она хочет, чтобы ее сына лечили последним.

Слезы покатились градом, женщина почти шептала:

– Не хочу, чтобы другие знали, что его так избили. Я бы и к тебе не пошла, но он кашляет кровью.

Глядя на мальчика, прижимавшего к животу руку, Бри узнала в нем жертву малолетних хулиганов, которых проучила неделю назад; и сразу же припомнила одного из нападавших, этим же утром сидевшего в кабинете Джеффа. Оценив совпадение и иронию судьбы, Бри участливо спросила:

– Почему вы не хотите, чтобы о болезни сына кто-то знал? Мальчишки вечно калечатся, когда играют.

– Он не играл, когда получил эту рану, – прошипела мать, не поднимая головы, словно не в силах вынести свой позор.

Пробежав пальцами по грудной клетке мальчика, Бри сразу же нащупала поломанное ребро, вероятно пропущенное в спешке; она страшно торопилась тогда, не желая, чтобы он увидел, как она расправилась с нападавшими, и поэтому допустила небрежность. Как выяснилось, остаться неузнанной для хулиганов она не сумела; не важно, Бри была уверена, что жаловаться они не станут.

Она положила ладонь на сломанное ребро и представила себе чистую белую кость, обломки которой сдвигались, соединялись в одно целое; сосредоточившись на лечении, Бри пропустила мимо ушей бормотание матери. Легкие мальчика были поцарапаны, но не продырявлены, и она сосредоточилась на разорванных тканях, останавливая кровотечение. Сфокусировав и направив свою энергию во внутреннюю рану, Бри залечила свежие разрывы, и кровотечение остановилось. Бри с облегчением вздохнула. Измученная, опустошенная, она села прямо и потянулась к стоявшей рядом чашке чаю.

– Все это вина сумасшедшего Майкла, – услышала она голос женщины. – Если б он не втягивал мальчишек в свои грязные затеи, этого бы не произошло.

Пораженная, Бри опустила чашку на стол и нагнулась вперед. Она протянула руку и развернула женщину лицом к себе, заставив ее смотреть себе в глаза.

– При чем тут Майкл? – спросила она, почти не дыша, пока женщина не ответила ей взглядом.

– Тебе следовало бы знать. – Женщина шипела, словно выплевывая слова. – Это же твой брат. – Помогая мальчику надеть куртку – ему явно полегчало, хотя выглядел он сонным, – мамаша продолжила: – Не жди платы за лечение, если несешь ответственность за рану. Все знают, что он злится на тебя и вымещает свою злобу на всех встречных.

Дверь закрылась за ними, и прошло несколько минут, прежде чем Бри достаточно овладела собой, чтобы заговорить с Жожо.

– Что случилось? Почему она говорит, что я ответственна за все выходки Майкла?

– Люди много чего болтают, Бри. У Майкла есть верные сподвижники, молодые ребята, которые... ну, их не принимают в другие компании. Двоих таких мальчишек недавно попросили вон из группы мамы Элис, но никто из наших не говорит почему.

На лице Бри отразилось безмерное удивление. Чтобы быть принятым в клан, требовались годы служения. Быть изгнанным... Да это просто неслыханно! Но все кланы крепко хранили свои тайны. В том числе и мятежная шайка Майкла. Эти ренегаты были вне всякого контроля.

– Но, Жожо, я тут при чем?

– Майкл заявил своим последователям, что у тебя есть нечто принадлежащее ему по праву и что он намерен отобрать это у тебя. На мальчика напали два хулигана из шайки Майкла. Они слишком малы, чтобы быть членами его группы, но охотно выполняют его поручения, крутятся поблизости, надеясь, что со временем он примет их в свою шайку. Мальчишка, которого ты лечила, обругал Майкла и был избит до полусмерти... Но ты знаешь об этом, правда, Бри?

– Я знала, что на него напали. Я проходила мимо, возвращаясь с работы. Это было мое последнее дежурство. И двоих, которые напали на него, я тоже видела.

Жожо отвернулся.

– Не кажется ли тебе странным, что ты как раз в это время оказалась рядом? Майкл испытывает тебя.

Пойманная врасплох, Бри помедлила, прежде чем ответить:

– Нет, не в тот раз, Жожо. Это было раньше – перед тем как мама умерла. У него тогда не было причины.

– Известно, что Майкл все обдумывает загодя, – возразил Жожо, его лицо накрыла тень озабоченности. – Он знал, что это скоро случится. Но теперь у него есть причины, Бри, и, если ты догадываешься, каким способом он собирается добраться до тебя, тогда...

– Не говори больше ничего, – вздохнула Бри, вспомнив происшествие у входа в дом. – Я знаю, ты прав.

Глава 16

Ее одежда, сброшенная небрежно, как попало, валялась на полу в спальне. Элиза стояла перед высоким окном, поеживаясь от ночного холодка, ее гладкая кожа покрылась пупырышками. Обида и злость только усилились после того, как она выскочила из кухни, бросив Джеффа одного, и ворвалась вихрем в спальню. Одежду Элиза сорвала с себя по пути. Швырнув на пол юбку и блузку, она увенчала груду кружевным лифчиком и трусиками; она всегда любила повторять, что изящное белье добавляет женщине уверенности в себе, хоть его и не видно.

Ночь опустилась тихо, безоблачное небо было ясным. Уличный фонарь неподалеку от дома не горел, как сердито подумала Элиза, по милости местных вандалов-мальчишек, швыряющих камнями во все, что попадется на пути. Между коньками крыш мягко мерцала луна, городской воздух, насыщенный выхлопами, образовал нимб вокруг золотистого диска.

Двойные деревянные рамы, каждая из которых состояла из девяти стекол, соединенных белыми деревянными полосками, отражали нагое тело Элизы. Глядя на свое отражение, она подумала, что давно, очень давно последний раз внимательно смотрела на себя. Шагнув назад, чтобы отражение было полным – а вовсе не для того, чтобы выйти из поля зрения случайного прохожего, – она подняла руки над головой и полюбовалась полными грудями, выступившими вперед; откинув руки назад, она изогнула тело в позе, часто мелькающей на обложках мужских журналов. Опустив руки, она начала ласкать свое тело, сначала мягко и осторожно, потом все более настойчиво. Это оказалось приятно.

Еще немного отодвинувшись от своего отражения, она попятилась вглубь комнаты; ее ноги коснулись кровати, и Элиза опустилась на покрывало. Накрыв ладонями груди, она легко потеребила соски и почувствовала, как они отвердели при прикосновении. Тем же ласкающим движением она спустила ладони по животу вниз, наслаждаясь теплотой и шелковистостью своей кожи. Опускаясь все ниже, она продолжила свои исследования, а потом, вернув ладони к груди, потрудилась над каждым соском, пока не почувствовала сладкую боль. Снова и снова она ласкала свою шелковую кожу, каждый раз возвращаясь к теплу между ногами.

– О господи, Джефф, ты никогда так меня не гладил, – пробормотала она.

Мягкие волны удовлетворения поднесли ее к вершине, и она распростерлась на кровати, обдуваемая прохладным бризом, холодящим повлажневшую кожу.

В ее голове мелькали образы. Знакомые места, где растут высокие сосны, где нагромождения скал увиты зеленью, проносились перед ее глазами. Элиза все дальше уплывала по волнам своих грез. Она почувствовала, что хочет войти в свое видение и знает, где именно примет ее лесная тропа. Лесные звуки были ей знакомы: птичьи трели, сухой шелест листвы, по которой пробегали мелкие зверьки, нежный лепет ветерка. Свет, процеженный через высокие кроны, изломанными лучами ложился на мягкий ковер листвы.

Деревья становились тоньше, тропинка, как она и ожидала, свернула влево, потом вверх – поднимаясь к горе. К горе, в которой находится пещера. Только теперь Элиза была взрослой и пещера оказалась не пещерой, а большим углублением в скале, размером с комнату, над которым нависал большой камень. Знакомый запах сырой земли, свойственный этому месту, защекотал ее ноздри.

– Добро пожаловать домой, – произнес мелодичный голос.

Прищурившись, Элиза попыталась разглядеть стоявшую впереди женщину, окутанную полумраком пещеры. Легкий смешок оборвал птичьи трели; установившаяся тишина, сначала мирная, казалась гнетущей.

Никто не шевелился. Фигура в тени была так же неподвижна, как и скала. Элиза, стоявшая на солнце, чувствовала себя незащищенной, уязвимой, но не могла ни сдвинуться с места, ни прикрыть глаза ладонью, чтобы заслониться от солнца; она неподвижно стояла, прислушиваясь к своему учащенному дыханию.

Время словно остановилось; остались только они двое, стоявшие так близко – и далеко друг от друга. Миновали часы – или мгновение между двумя ударами сердца – и тени удлинились; солнце уже не било Элизе в глаза, оно освещало волосы, лоб и глаза стоявшей напротив нее в нескольких футах женщины. Мягкий голосок нарушил молчание:

– Мы не можем вместе стоять на солнце. Так было всегда. Нам двоим не хватает места.

Этот голос казался Элизе и чужим, и знакомым одновременно. Тени снова передвинулись, когда женщина напротив подняла руку, ладонью отразив луч назад, на Элизу.

– Посмотри на свою руку, – сказала женщина, и Элиза увидела, что ее ладонь словно размыта тенью.

Оглядевшись и не обнаружив ничего, что могло бы защитить ее от разрушительного действия тени, Элиза повернулась и посмотрела в сверкающие зеленые глаза, придвинувшиеся ближе.

– Ты видишь, дорогая Элиза, нам действительно не хватает солнца или места на двоих, – сказала женщина. – Хватит только одной. – И холодная улыбка заиграла в одном уголке ее губ. – Но тебе это уже известно, дорогая сестричка, – продолжала женщина. – Конечно, известно. Потому ты и бежала все эти годы. Бежала от знаний, бежала от меня. Вероятно, в надежде, что это все же не так. Трудно винить тебя, – Талия пожала своими изящными плечами, – за то, что ты не хочешь верить. Это делает твою ничтожную жизнь вполне сносной. А мою – проще.

Элиза, онемевшая, оцепеневшая, почувствовала, что воздух вокруг нее имеет цвет, огонь, свою собственную жизнь. Стараясь стряхнуть оцепенение, вырваться из ловушки, Элиза сглотнула и обнаружила, что способна произвести некоторый шум, хоть и слабый, как птичье дыхание. Она сосредоточилась, и гипнотическое состояние начало ослабевать, рассеиваться. Она наконец смогла заговорить, хотя ее голос звучал хрипло и неразборчиво:

– Талия, я знаю, что это ты.

– Дражайшая Элиза, ты знаешь уйму полезных вещей. Но ты здорово колеблешься, перед тем как признать, что ты их знаешь. Отчего бы это?

– Зачем ты перенесла меня сюда? – Элиза слышала сама, как дрожит ее голос, растущий страх комкал слова.

– Я не переносила тебя сюда. И едва ли приглашала тебя прийти. Тебе не кажется странным, что ты ищешь у меня ответа на такие простые вопросы? – насмешливо поинтересовалась Талия.

– Не нужно играть словами, по крайней мере не сейчас. Зачем ты перенесла меня сюда?

– Да просто захотелось, чтобы мы были вместе снова. – Талия взмахнула залитой солнцем рукой, указывая на горные склоны, на лесные заросли. – Здесь, где остались наши лучшие воспоминания. Здесь, где мы были вместе, где мы были едины – в последний раз.

В ореховых глазах Талии теплым, янтарным светом мерцало сожаление, и Элиза обвела взглядом раскинувшиеся перед ними просторы.

– Да, конечно, здесь прекрасно, – согласилась она.

И снова – смех, обрывающий все звуки.

– Прекрасно. Тебе бы на сцену. – В ее голосе скользнула нотка печали. – Дура, ох, какая же ты дура. А ведь мы могли быть так сильны вместе. Вот о чем я жалею больше всего – впрочем, это единственное, о чем я когда-либо жалела. Мы могли быть едины, если б не твои страхи. А теперь я должна быть одна.

Растерянная, Элиза потянулась к сестре.

– Тебе ни к чему оставаться одной, мы можем быть вместе.

И снова – взрыв горького смеха.

– Когда, по праздникам и выходным? Твой реальный мир – пустейшая фантазия. Мы не можем быть вместе – при твоем образе жизни. Ты сбежала от того, чем мы могли быть, от того, что мы есть. Как ни странно, я не осуждаю тебя. Временами, глядя на других, мне и самой хочется убежать, спрятаться, никогда больше не сталкиваться с тем, что я представляю собой. – Ее губы изогнулись. – Но это сильнее меня.

– Я ничего не понимаю, – взмолилась Элиза.

– Ты все понимаешь, но твой страх не дает тебе принять правду. Не знаю, откуда взялся этот страх. Знай я, что в тебе скрывается такая слабость, я взяла бы тебя за руку и дала тебе силу преодолеть страх. Но я не знала. По крайней мере, пока ты не попыталась спасти Джейсона. Когда я забрала его жизнь – только ради того, чтобы мы выжили, – ты пыталась вернуть его. Наверное, я догадывалась и раньше – ты всегда шла за мной следом, подчищая все, что я натворила, как разлитое варенье, – но до Джейсона я в точности не понимала, что ты делаешь или пытаешься сделать. Еще в детстве я боялась, что мы с тобой не сможем стать единым целым, как должны. Но когда тебе почти удалось спасти Джейсона, оживить тело, пролежавшее уже несколько дней, я поняла, что это правда и у тебя тоже есть сила.

Снова вспоминая пережитый страх, Элиза попятилась глубже в тень.

– И это было последнее, что ты сделала такой ценой. – Зеленые глаза Талии жестоко сверкнули, когда на нее упал солнечный свет. – За что я должна быть благодарна. Я наблюдала за тобой. Тебе суждено было отлично прижиться в мире заурядных людей, с их школами, колледжами, с их жизнью. Мне тоже суждено было преуспеть, Элиза. Но я использовала то, что было дано нам при рождении. Наш дар, наш особый дар.

Перебирая нахлынувшие воспоминания, Элиза услышала неясную мелодию, доносившуюся из пещеры. Запах увядших цветов защекотал ее ноздри, и она попятилась.

– Запомни мою торговую марку, – усмехнулась Талия. – Аромат умирающих цветов. Временами мне хотелось бы избежать этого, хотелось, чтобы ты достигла своей заветной цели – заурядности, и мне не нужно было уничтожать тебя.

– Ты не сможешь это сделать, – прошептала Элиза, задыхаясь от сгустившегося запаха тления. – Если мы – одно целое, как ты можешь уничтожить меня?

– Мы были одним целым, – печально произнесла Талия. – Теперь я должна забрать себе то, что ты удерживаешь у себя. И единственный путь – покончить с позором, который ты называешь своей жизнью.

– Я буду драться с тобой, – сквозь стиснутые зубы выдавила Элиза, из ее глаз текли слезы от различимого теперь дыма курений.

– Было бы неплохо, если б ты сумела. Я приветствую здоровое соревнование. – Искорка удивления заплясала в ярко-зеленых глазах Талии. – Было бы неплохо. Ты можешь, ты же знаешь. По правде говоря, ты и будешь драться. За то, чем обладаешь. Но учти мое предостережение.

Талия шагнула к сестре.

– Я собиралась убить тебя здесь, чтобы ты осталась в краях нашего детства. – Талия снова указала жестом на горы и долины. – Но такой путь лучше. Тем не менее я тебя предупредила. У тебя есть время – совсем немного, – чтобы приготовиться к нашей схватке. Три дня – чтобы обрести силу. Она всегда у тебя была, ты знаешь. Я это всегда чувствовала. Итак, твоя воля против моей. Через три дня, считая с сегодняшнего, я приду и возьму то, что должно принадлежать только мне.

Двинувшись в тень, Талия остановилась и обернулась:

– Одна подсказка, дорогая сестра, полезный намек, который я не думала тебе дарить. Я должна была развивать свои способности. Годы ушли у меня на то, чтобы научиться пользоваться даром. У тебя немного времени, постарайся использовать его с толком.

Прикоснувшись к валуну, Талия закрыла глаза и свела вместе свет и тень. Она сияла в темноте, стараясь вызвать эффект, а не стать его частью. Ее движение было легким, просто толчок в сторону нависавшего камня – и огромный валун рассыпался в пыль у ее ног. Открыв глаза, она посмотрела на сестру.

– Вот на что способно мое тело. Мой разум сильнее. Я хочу, чтобы ты знала: у тебя тоже есть сила, – снова мягко зажурчал горький смех, – возможно даже, у тебя ее больше, чем у меня. Я могу сделать это болезненное признание, потому что знаю, не спрашивая и не угадывая, что ты никогда не училась ею пользоваться. Может, и теперь не попытаешься.

Элиза в оцепенении смотрела, как горку пыли раздувает ветер. Подняв глаза, она увидела, что осталась одна. Она задрожала от холода.

И натянула на себя одеяло.

Лежа на кровати, Элиза прислушивалась к медленным, робким шагам мужа, поднимавшегося в спальню.

Глава 17

Холли придирчиво осмотрела трехъярусные полки с туфлями, тянувшиеся вдоль одной стенки огромного шкафа. Выше были сложены подходящие к каждой паре сумочки и нарядные пояса, еще выше – стопки тщательно сложенных шарфов. Холли продумывала свой наряд для пресс-конференции, назначенной на пятницу. Даже с поправкой на непредсказуемую весеннюю погоду, она должна быть готова к любой неожиданности, а инстинкт подсказывал, что неожиданности будут, и не из ряда приятных. Сильный всплеск политических симпатий, который Холли – нет, они все почуяли недавно, достиг вершины, и теперь придется побороться, чтобы с нее не скатиться.

Вызывало нервозность и странное сходство ее нового доктора – а она условно готова была признать Элизу Кроуфорд своим доктором благодаря замечательному сочетанию в этой женщине сдержанности и компетентности – с помощницей мужа, директором по связям с общественностью.

Холли знала, что обладает практически безошибочным чутьем; по правде говоря, она не помнила ни одного случая, чтобы инстинкт ее подвел. С одной стороны, Элиза Кроуфорд вскоре станет блестящим врачом, да и сейчас уже обладает знаниями и наблюдательностью, которым могли бы позавидовать более опытные коллеги. С другой стороны, что-то в ней будило в Холли ужасное беспокойство.

Смятение и нервозность, с которыми не было сладу, дополнялись объявленной пресс-конференцией. Т.Д. никогда не было свойственно пренебрегать важнейшими закономерностями общественной жизни, поэтому назначенное ею время – утро пятницы – казалось до странности непродуманным. Холли как-то провела собственный анализ еженедельных газетных обзоров. Обычно хорошая пресса была гарантирована событиям, происходившим до среды, самое позднее – четверга, и к полудню пятницы в продажу поступали свежие номера еженедельников, которые расходятся перед уик-эндом.

И тем не менее Т.Д. настаивала на том, чтобы провести такую важную конференцию утром в пятницу. Воскресный прием окончательно подтвердил, что партия остановила свой выбор на Неде Харпере. Понедельник, или вторник, или, возможно, даже следующий понедельник с точки зрения политического резонанса подошел бы гораздо больше. Но кажется, Т.Д. вообразила, что ход избирательной кампании Неда полностью под ее контролем. С горькой усмешкой Холли подумала, что Т.Д. осталось только уложить Неда в свою постель.

Закрыв дверцу шкафа, Холли подошла большому, в полный рост, резному старинному зеркалу, стоявшему в углу. Она придирчиво всмотрелась в свою прическу в поисках седых прядок, на которые следовало бы указать парикмахеру, и отражение ответило ей таким же пристальным взглядом. Холли приподняла волосы на затылке, и вдруг глаза отражения зажглись ярким, неоновым зеленым светом. Это продолжалось всего секунду, не более того – и снова из зеркала смотрели ее собственные бледно-голубые глаза.

Холли, при любых обстоятельствах чувствительная к очарованию своей красоты, обнаружила, что на этот раз не просто не хочет – не может оторваться от зеркала. Глядя на свою вздымающуюся от учащенного дыхания грудь, она не могла собраться с силами, чтобы отойти от зеркала и заняться чем-нибудь другим. Как зачарованная, она смотрела, как с каждым глубоким вздохом ее грудь поднималась, потом опадала при выдохе. Сдерживая растущий страх, она еще раз попыталась отвернуться – но смогла только шире открыть рот в борьбе за глоток воздуха. И каждый испуганный выдох уносил желанный воздух из ее сжатых легких. Испуганные голубые глаза отражения снова зажглись зеленым светом, как было всего несколько секунд назад, таким знакомым зеленым неоновым светом, а стены комнаты начали раздвигаться.

Это были глаза Т.Д. Всплеск ревности ожег Холли. Мало того, что эта сука сумела поставить Неда едва ли не в подчиненное положение, она еще и пытается вторгнуться в ее собственную спальню! Неоново-зеленые глаза ответили Холли ледяным ненавидящим взглядом, и отражение заколебалось, понемногу принимая знакомые черты Т.Д. Ее голова откинулась назад, сложившиеся в чувственной и издевательской улыбке губы безмолвно звали Неда, молили о наслаждении, а зеленые глаза неотрывно смотрели на Холли.

Охваченная колдовским оцепенением, Холли, измученная и напуганная, увидела, как в зеркале появились голова и плечи Неда. Его губы проделали долгий путь по изящной длинной шее этой женщины, ладони легли на ее полные груди, прижали, расплющили соски о разделяющее их с Т.Д. стекло. На руке Неда блеснуло обручальное кольцо – то самое кольцо, которое надела ему на палец Холли. Обе его ладони двинулись вниз, лаская гибкое тело этой шлюхи, и фигуры отодвинулись, словно скрытая камера решила открыть для Холли полный обзор. Рука Неда, та же самая рука, с тускло поблескивающим обручальным кольцом, блуждала по плоскому животу женщины, прижавшейся к его телу.

Судорога скрутила Холли, когда женщина расхохоталась, и отзвук злобного триумфа этой суки достиг, осквернил святость ее супружеской спальни. Стекло затуманилось, обнявшиеся фигуры отодвинулись, и Холли снова увидела свое отражение. Вдруг мимические морщинки около ее губ и глаз углубились, разбежались паутиной по сухой, дряблой коже, около рта залегли тяжелые складки, здоровый румянец поблек, ухоженные волосы стали серыми и ломкими, ясные голубые глаза затянуло молочной дымкой. Цветущая женщина старела, дряхлела, гнила и разлагалась у нее на глазах.

Стекло потемнело снова, и перед ней появилась она сама – но только несколько моложе. Озадаченная, Холли протянула руку, чтобы коснуться своего юного двойника, и отражение повторило ее жест. Но рука юной Холли была окровавлена, она держала какую-то бесформенную массу. Приглядевшись, Холли поняла, что это человеческий эмбрион, мальчик. Прижимая вторую руку к животу, с искривленным от боли лицом – эта боль судорогой сжала и саму Холли – отраженная Холли швырнула аморфный сгусток с едва оформившимися очертаниями в зеркало, так что он расплескался по стеклу, но сперва Холли увидела нежно-голубые глаза младенца, точь-в-точь напоминавшие ее собственные. Мальчик. Значит, она убила мальчика, когда сделала аборт, и даже не знала об этом. Это было так давно.

На секунду сверкнули зеленые глаза, жестокие и колдовские.

Незнакомое чувство, сплав ужаса и отвращения, вызвало выброс адреналина в ее кровь, и, воспользовавшись неожиданным энергетическим всплеском, Холли овладела собой и отшатнулась от зеркала. Она рухнула на пол, подальше от заколдованного отражения, и, прижавшись к застеленному ковром полу, жадно хватала воздух, словно марафонский бегун, последним рывком перебросивший себя через финальную ленточку. Понемногу в ее глазах прояснилось, и комната приобрела знакомые очертания.

Холли кое-как доплелась до кровати, ее мысли бешено кружились. Пропела труба войны, сказала она себе. Т.Д. делит постель с ее мужем – не важно где, не важно когда. И хочет большего, чем Холли в состоянии себе представить. Твердой рукой Холли сгребла с кровати покрывало и одним быстрым движением набросила на зеркало, убирая с глаз оскорбившую ее серебристую гладь. Остановившись перед обезвреженным врагом, чтобы перевести дух, она постепенно почувствовала себя такой же спокойной, холодной и собранной, как была до этих нескольких долгих – ужасающе долгих – минут.

«Что ж, война так война, – подумала Холли, – я всегда была отличным бойцом. Но не помешает заручиться союзником». Потянувшись к телефону, Холли деловито, несмотря на потрясение, перебрала знакомых. В голове мелькнуло слово «доктор». Хэл Вон был бы кстати. Хотя молодая барышня-доктор успела отлично себя зарекоменлдовать, почти неприличное сходство с Т.Д. говорило не в ее пользу. Кроме того, нелишне будет на пресс-конференции иметь эскорт в виде домашнего врача, пожилого интересного мужчины. Так, на всякий случай.

– Настало время, – объявил Майкл. Его шафрановый балахон сменили мягкие вельветовые штаны и шелковый вязаный свитер.

– Почти, – сказала Талия.

Она отодвинулась от окна; ее ореховые волосы казались то черными, то красными под игривыми бликами уличного фонаря.

В комнате не зажигали свет, хотя солнце зашло несколько часов назад. Только теплые янтарные отблески низко повисшего ущербного лунного диска рассеивали сгустившиеся под высоким потолком тени. Голый пол, отполированный до зеркального блеска, отражал две фигуры, застывшие перед высоким, от пола до потолка, окном, резко очерченные на фоне золотистого диска, так неправдоподобно близкого, словно в космосе для него не нашлось места.

– Почти – это когда? – спросил Майкл и отвернулся, глядя поверх крыш домов. Он тщательно скрывал нарастающее возбуждение, избегая противостояния с этой женщиной.

– Очень скоро, – прошептала Талия.

Чувствуя нарастающее излучение гнева, исходившее от Майкла, она примирительно улыбнулась и кивнула. Он изумительно владеет собой, подумала она. Как хорошо, что он почти в состоянии скрыть свое возбуждение – нет, разочарование – даже от нее. Почти. Никто и никогда не сможет скрыть от нее свои чувства полностью. Никто.

Она повернулась лицом к Майклу. Ее глаза находились на уровне его чувственных губ – полная верхняя губа глубоко врезалась в слегка выпяченную нижнюю. Его рот всегда был приоткрыт, словно все время ловил воздух. Подняв голову, чтобы встретить взгляд темных глаз Майкла, она протянула руку и коснулась его мощного плеча.

– Еще две ночи, два дня, не больше, – пообещала она. Заметив острый отблеск в его глазах, единственную предательскую черточку на каменно-неподвижном лице, Талия добавила: – Но и не меньше. Потом... через несколько часов все будет нашим, Майкл. – Талия вздрогнула, сама не зная отчего. – Я дала... то есть даю слово. Кроме того, – продолжила она, – мы должны учитывать и земные обстоятельства. Было бы наивно думать, что, овладев колоссальной космической силой – да, сатанинской, Майкл, – мы сможем править миром. В век железа и стали, мостов, соединяющих континенты, и средств коммуникации, достигающих самых крошечных деревушек, так дело не пойдет. Может, для твоего народа важнее всего расположение звезд или просто возможность заграбастать чужой трон – не знаю уж, что считать первым, – но за пределами вашего маленького мироздания правят другие законы. И космические силы не прибавят тебе ни грамма власти в большом мире. – Талия помедлила, взвешивая свои слова. – То, что я задумала, гораздо значительней.

Майкл почувствовал, что не может больше сдерживать свое волнение и гнев. Талия все равно скоро уловит излучаемые им волны, так что нет смысла скрывать свои чувства.

– Ты не права, Талия, – горячо перебил ее Майкл. – Твоя бесконечная сага «как мы будем править миром» действует мне на нервы. Я устал слушать, как ты все здорово предусмотрела.

– Сила – абсолютна, – продолжал он. – Когда я овладею ею, я буду править при поддержке моего народа, многочисленного и влиятельного. Ты планируешь грандиозное шоу и тратишь бешеные усилия на его подготовку. Не похоже, чтобы это добавило тебе власти – только газетной болтовни людей, не имеющих представления, что ты собой представляешь. Ты жаждешь портретов в газетах, сиюминутной славы, а не абсолютной власти!

Насмешливо улыбаясь, Талия старалась ничем не выдавать гнева, который готова была обрушить на Майкла.

– Майкл, где ты разместишь свою так называемую абсолютную власть, если я отберу дом, в котором ты живешь со своей шайкой? Чем поможет тебе абсолютная власть, если всех вас упекут в кутузку? Как ты собираешься править тюремной империей?

Его потрясение алмазными искрами рассыпалось по темной комнате, голос заметно сел:

– Ты этого не сделаешь.

– Я вовсе не имела этого в виду. – Талия отвернулась к окну, давая ему время совладать со своим ужасом.

Когда Майкл успокоился, она продолжила:

– Я просто хочу втолковать тебе, что за карты у тебя на руках. Ты не хочешь взглянуть за границы своего крошечного мирка, и поэтому человеку, обладающему сильным политическим влиянием, ничего не стоит вторгнуться в твою маленькую вселенную. Ты живешь обособленно, окружающие не знают тебя, им нет до тебя никакого дела. Пока – нет. Ни у кого нет причин интересоваться тобой. Но они могут появиться. И появятся, если мы не сумеем занять соответствующее положение.

– Но это не то, чего хочу я. Наше соглашение было таким: я овладеваю силой моей матери и становлюсь верховным жрецом. А ты втягиваешь меня в политику.

– Ты можешь получить все, о чем мы условились. Тебя никто не втягивает в политику. На это у меня есть Нед Харпер. – Улыбка заиграла на ее губах. – Но ты должен поддерживать меня – полностью поддерживать – во всех моих долгосрочных начинаниях. – Талия говорила спокойно, стараясь не повышать голос, чтобы не раздражать Майкла.

– Ты торгуешься, как биржевой маклер, а не ведьма, – процедил сквозь зубы Майкл.

– Я никогда не говорила, что я ведьма. Это ты меня так назвал, снова замыкаясь в своем крохотном мирке – мирке для упражнений в черной магии.

– Тогда кто ты?

– Нечто полностью иное. Абсолютно, совершенно иное. Может, желаешь подробное объяснение? Я – продукт длинной цепочки браков одной семьи, одной ветви. Когда я родилась, в нашей семье уже были колдуньи – моя бабушка, прабабушка и прапрабабушка... Впрочем, если тебе нужны только факты, могу сказать, что не знаю, как я появилась такой на свет. Но других таких, как мы... как я, нет.

– Не понимаю, – нетерпеливо заговорил Майкл. – Ты говорила, что мы похожи, ты и я, что мы должны быть вместе, чтобы добиться власти. Теперь ты говоришь, что ты другая и что наши пути расходятся. Что из двух – правда?

– И то и другое. Ты можешь раз в жизни выбраться из тесной норы, в которую загнал себя, и оглядеться и увидеть что-нибудь за ее пределами? – Талия презрительно обвела жестом комнату. – Я не прошу у тебя невозможного. Не требую, чтобы ты во всем разбирался. Как я могу этого требовать, если сама не все понимаю? Но ты должен усвоить элементарные законы власти здесь, на земле!

– Так скажи мне хотя бы, кто ты, как сама считаешь, – взмолился Майкл. – Я ничего не понимаю!

– Перед смертью мать сказала мне, что мы все произошли от необычной женщины. Она не захотела – или не смогла – объяснить, что это значит, только пообещала, что со временем я все узнаю сама. Она была огорчена, потому что заболела и не могла ничем помочь нам с сестрой. Это ее страшно тревожило – то, что нас двое. До нашего рождения в семье такое случилось только однажды – много поколений назад родились близнецы. Мать сказала, что они страшно соперничали во всем с самого рождения и только одна из них достигла зрелости. Та, что выжила, стала великой колдуньей – могущественней, чем все, кто был до нее. Мама сказала, что мы такие же сильные. И она была права. Да я могу одной мыслью обрушить этот дом! – Талия лихорадочно зашагала к противоположной стене, потом вернулась к окну и снова заговорила: – Моя мать говорила, что бабушка умерла сразу после того, как нас увидела, и что ее последние слова были признанием нашей великой силы. Мать предусмотрительно жгла в печи дерево, действовавшее на нас одурманивающе. Мы с сестрой все время были на тормозе. Только когда удавалось выбраться подальше от дома, у меня в голове прояснялось, я чувствовала себя живой. В один из таких дней, без дыма, я поняла, что мы с сестрой никогда не станем единым целым. Вот тогда я и решила, что сила должна быть моей. Только моей.

Майкл начал бесцельно расхаживать по комнате, его внимание и интерес наглядно угасли.

– Жуткая чепуха, Талия. Ты уже и говорить начала, как все эти политиканы. Ты не сказала мне ничего нового. По правде говоря, все это звучит, как наша с Бри история. – В его глазах зажегся огонек недоверия. – Ты в самом деле можешь снести этот дом направленной мыслью?

– Нет, это не совсем так. Боюсь, я немного преувеличила свои способности. Меня заносит иногда... Я обладаю властью над людьми, а не над предметами. Хотя могу заставить тебя поверить, что разрушила этот дом. – Легкая усмешка заиграла у нее на губах. – Временами мне хотелось бы мановением пальца раздробить здоровенный валун, но я могу сделать это только в чужом воображении. Но с другой стороны, я могу завести толпу, чтобы она разнесла этот дом по кирпичику. Это я могу, Майкл. Не нужно заблуждаться на мой счет.

– Так почему ты не пустишь в ход эту свою способность? – спросил искренне озадаченный Майкл. – Ты можешь получить все, что захочешь. Драгоценности, меха, шикарные машины, – ты можешь заставить любого продавца отдать их тебе!

– Меня некому было учить, так что мне пришлось научиться всему самой. Подростком я увидела в витрине ювелирного магазина украшение с сапфирами – и захотела его больше всего на свете. Я вошла, и хозяин магазина протянул его мне, и через пять минут он уже об этом не помнил. Обнаружив пропажу, он заявил в полицию. Я не могла надеть это украшение, так что не стоило его и иметь. Подумай сам – что толку в сапфировом ожерелье – да хоть в дюжине ожерелий, – если ты не можешь открыто носить его, продать его, владеть им? Я извлекла урок, и к следующему разу, когда пожелала вещь, уже знала, что кто-то должен отдать ее мне. Владелец ювелирной лавки был вдовец, еще не старый, и я заставила его хотеть себя. Люди заметили это, пошли разговоры, и, когда месяцем позже я надела ожерелье, все решили, что он подарил его мне. И сам он, увидев украшение на мне, растерялся. Так я научилась манипулировать людьми, чтобы достичь своей цели. – Талия помолчала, придвинувшись к Майклу. – Теперь ты понимаешь?

– Ты используешь меня? – спросил Майкл.

– Немного, Майкл, совсем немного. Но ведь и ты используешь меня, не так ли?

– Немножко, Талия, совсем немножко, – вернул он улыбку.

– Помни, Майкл, когда придет время, я смогу продолжить свое дело без тебя. Но к этому времени мы оба получим то, что хотели.

– До этого пока далеко, Талия, а мы пока вместе. – Его желание разгоралось, одежда мешала ему.

– Скоро, очень скоро...

– Сейчас, – произнес он на другой длине волны, чем Талия. Он хотел ее – сейчас. Ему казалось, что, обладая ею физически, он вступает в обладание ее силой. Это сочетание разжигало в нем неукротимую страсть. Он обнял ее и крепко прижал к себе.

Талия уступила. Все это не важно – главное, он хочет ее, а она пока нуждается в его помощи. А завтра она сможет преподнести Майклу то, что он хочет на самом деле, – подарок куда более ценный, чем удовлетворение похоти, – хотя вряд ли в данный момент он смог бы понять разницу.

Талия узнала, что сможет поймать Бри, воздействуя на нее запахом умирающих цветов в сочетании с голубым светом. Теперь, зная, как до нее добраться, Талия сделает большее. Она подарит Майклу сестричку.

Глава 18

Джефф драматически перевернулся на другой бок, остро ощущая свое одиночество. От бессонницы – явления редкого для человека, способного при малейшей возможности всхрапнуть в больничной кладовке для белья, – он взвинчивался все сильней, простыня царапала кожу, как наждак. Он тщательно анализировал звуки, доносившиеся из кухни: снятая со сковородки крышка опустилась на стойку с грохотом, похожим на удар грома в ночной тиши; с грозным шелестом листвы на ветру, предвещающем бурю, слетали в мусорное ведро привядшие перья лука; тихое журчание смешиваемой в миске салатной приправы сулило гибельное наводнение...

С проклятием он накрыл голову подушкой. Грохот стоял такой, словно на кухонном столе установили микрофон, доносящий до его слуха все подробности приготовления салата. Ей следовало бы лежать здесь, рядом с ним, как бывало обычно после любовной игры, и шептать всякие чудесные глупости, пока оба не соскользнут снова в блаженный сон, не разжимая объятий.

Но и любовная игра сегодня ночью была другой. Как будто неутолимая, безнадежная страсть жгла Элизу, и, прежде чем Джефф успел опомниться, она уже вскочила с постели, исчезла в ванной, торопливо включая душ. Спустя мгновение она появилась – в собственных джинсах и рубашке Джеффа, другой одежды в ванной не нашлось – и без единого взгляда, без единого слова направилась к лестнице.

Этой ночью между ними не было настоящей близости, подумал Джефф. Глубоко уязвленный, он вспомнил свое радостное возбуждение, когда у Элизы переменилось настроение. Поднимаясь вчера в спальню, он не надеялся застать ее бодрствующей и еще меньше того – ждущей его. После тех оскорблений, которые она швырнула ему в лицо... Сразу после ухода отца он тихонько прокрался по лестнице, чтобы не потревожить жену, – и застал ее обнаженной, вызывающе раскинувшейся на кровати. Элизу, зимой и летом спящую в сорочке до лодыжек!.. Он удивился – не дольше, чем на секунду, потому что ринулся в объятия, открывшиеся ему навстречу.

Этой ночью Элиза излучала чувственность и силу, так непохожие на ее обычную застенчивость и податливость. Этой ночью она вела его, дразнила, возбуждала и с силой отвечала на каждое его движение – а потом отвергла, изгнала его!

Дуновение из приоткрытого окна пробрало его холодом и унесло остатки сна. Джефф спустил на пол ноги и сел, обхватив голову руками. В нем росло враждебное отчуждение; он чувствовал, что совсем не знает женщину, которую только что обнимал. Он накинул свой безразмерный халат, но это не спасало от внутреннего холода. Это просто другой человек, не его Элиза.

Джефф помотал головой, надеясь, что в ней прояснится, и побрел к двери, прислушиваясь к кухонному шуму. Мысли дурацкие, подумал он, не просто дурацкие – грубые. Только из-за того, что Элиза беспричинно разбушевалась и сорвала на нем свою злость, уязвленная гордость толкает его отречься от любимой, назвать ее чужой, неприятной, неуравновешенной... Стоп! Это та самая женщина, на которой он женился, с которой делил тесную квартирку из двух комнатушек целых пять лет – и ни разу они не поссорились. С этой женщиной он делил все: и жилье, и работу, и они были вместе, даже когда дежурили порознь, они были вместе и близки, очень близки. И тысячи раз он обнимал ее, и она была вся его – вся, до маленького шрамика на шее.

И все же новый просторный дом стал тесным для них. Хотя все свое время они проводили вместе, работая бок о бок, отчуждение росло. Нет, женщина, которую он обнимал сегодня, – не та, в которую он влюбился несколько лет назад.

Джефф начал спускаться по лестнице, отчаянно мечтая стряхнуть с себя незнакомое чувство одиночества. Он попытался вспомнить, когда Элиза начала возводить стену равнодушия между ними, когда был заложен первый кирпичик – а прошлой ночью на место лег последний, с безнадежной ясностью сознавал Джефф.

Мягкий ковер приглушал шаги, на последней ступеньке Джефф помедлил, крепко сжимая перила. Неужели всего две недели назад Элиза замкнулась от него впервые? Да, в понедельник, перед тем, как они открыли кабинет, за обедом, она не захотела поделиться с ним... своей тревогой. Вечером она заговорила о своей семье... и своей сестре.

Нед Харпер, усталый, вернулся после официального визита в лабораторию генетических исследований. Он все повидал, еще больше услыхал, но ничего не понял. Впрочем, это заведение представляло интерес для федеральных властей, так что он все равно чувствовал себя польщенным приглашением. Генетические исследования на животных и их моральный аспект – это конек леваков-анархистов или воинственных правых, а не такого умеренного политика, каким он с законной гордостью считал себя. Он мог бы еще понять генетические исследования на овощах – к примеру, выведение сорта твердых томатов без семечек, вот славно. Или еще что-то в этом роде. Но работы над животными... нет, это затея с душком. Тем не менее он проявил себя вежливым, понимающим посетителем. Если на эту затею тратятся федеральные денежки, ему ни к чему забивать себе голову этической стороной генетических исследований. Вот если потребуются правительственные субсидии со стороны штата – что ж, тогда ему, к несчастью, придется разобраться подробней. Возможно, Т.Д. сможет подготовить для него брифинг по этому вопросу.

Он поднимался по лестнице, когда услышал громкие рыдания жены. От неожиданности он замер на секунду; последний – нет, единственный раз – он слышал такие безутешные всхлипы лет десять назад, когда она вернулась после загадочного медицинского обследования. Она была тогда ужасно расстроена, хотя, по ее собственным словам, никакие ужасные болезни не угрожали ее жизни... Стремительно, в несколько прыжков преодолев оставшиеся ступеньки, Нед вбежал в спальню жены.

Холли сидела в своем любимом кресле, подобрав ноги под длинный халат, уткнувшись лбом в сгиб руки. Долгие всхлипы чередовались с короткими злыми вздохами, ее спина судорожно подрагивала.

Тихо подойдя к жене, Нед протянул руку и ласково коснулся ее плеча.

Холли резко вскинула голову. Ее обведенные красными кругами глаза обвиняюще уставились на святотатственную руку.

– Убирайся, – прошипела она, – это все из-за тебя.

Нед опешил. Он попятился и уселся в соседнее кресло. Перебирая в уме возможные причины такого расстройства – и не обнаружив ответа, он молча ждал, пока ее рыдания утихнут.

– Что – из-за меня? Что случилось?

– Ты и эта женщина, вот что. – Холли пробежала пальцами по спутанным волосам.

Потянувшись к коробке с салфетками, она повернулась к мужу лицом; тушь на ее ресницах расплылась, поблескивали мокрые щеки.

Нед оцепенел, не в состоянии пошевелиться от страха, что даже малейшее движение выдаст его с поличным.

– Какая женщина, милая? – мягко произнес он, рискнув переменить позу, и пододвинул к Холли салфетки.

– Твой доверенный директор по связям с общественностью, конечно. – Холли говорила четко, ее голос больше не дрожал. – Эта спокойная, компетентная особа, она же – шлюха с блудливыми зелеными глазами, успешно подмявшая тебя и теперь намеренная взяться за меня.

Утонувший в кресле Нед хотел было ответить, но осекся, оглядев комнату. В просторной спальне стояла королевских размеров кровать с парой низких старинных туалетных столиков. Противоположная стена состояла из набора раздвижных панелей-дверей: его гардероба, гардероба жены и общей ванной. Между дверями стояло большое зеркало – сейчас завешенное покрывалом.

– Что случилось, Холли? – настойчиво повторил Нед. – Скажи мне. – Его мысли метались, самые пугающие рисовали душераздирающее объяснение между Холли и Т.Д. Он понимал, что это почти невероятно. Он доверял Т.Д.; они работали бок о бок уже много лет, и Т.Д. много раз доказывала свою преданность и такт. И в то же время он знал: когда в деловые отношения вмешиваются эмоции, многое меняется.

Холли внимательно смотрела на мужа, пытаясь угадать: правда ли то, что она видела в зеркале, не подвела ли ее интуиция? При взгляде на завешенное зеркало ее передернуло; она вспомнила не только свое изменяющееся изображение, но и непристойную эротическую сцену, которую ее принудили наблюдать, так осязаемо проступавшую в стекле. Враждебная сила, сковавшая ее перед зеркалом и швырнувшая на пол, была вполне реальна. Нет, она была права. Это Т.Д. Почему – вполне можно догадаться, и было бы бессмысленно добиваться сейчас от мужа подтверждения. Но как – вот что было полностью выше ее понимания, и потому ранило больше всего.

– Не важно, – произнесла наконец Холли, все еще бледная, но вполне овладевшая собой. – Наверное, это действительно не имеет к тебе отношения.

Нед благоразумно решил не вдаваться в расспросы. Он наклонился и поцеловал жену в лоб. Он подошел к своему гардеробу, спиной чувствуя ее пристальный взгляд. Потянувшись, чтобы снять покрывало с зеркала, он оглянулся.

Глаза Холли расширились от страха, а когда покрывало упало, она упала в обморок.

Рванувшись к ней, Нед не заметил разбежавшиеся паутиной по помутневшему стеклу трещины.

Бри открыла глаза; сон как рукой сняло, когда она почувствовала, как сильно похолодало в комнате. Это сон, сказала она себе, глядя на узоры, которыми мороз расписал окна снаружи. Снаружи? Настоящий, взаправдашний мороз выводит свои узоры на внутренней поверхности стекол!

Подтянув повыше одеяло, Бри попыталась закрыть глаза, убеждая себя, что все это просто минутное видение.

С тех пор, как к ней явилась мать, Бри начала примечать за собой странные моменты растерянности, дезориентации. Органы чувств предавали ее раз за разом. Она едва не примерзла к перилам около подъезда Майкла – очевидно, из страха перед предстоящим разговором. Запах курений в холле наверняка был грубо сработанным внушением, дополненным визуальной иллюзией в виде голубого тумана. Но самое тревожное свидетельство ненадежности своего сознания она получила этой ночью. Засыпая, Бри почувствовала, как ее тело ласкают призрачные руки, и подавленная потребность вышла на поверхность, предала ее. Бри вздрогнула, вспоминая, как ее тело отозвалось на прикосновение невидимых рук, и ее охватило отвращение.

Так же как запах умирающих цветов ослабел, как только она добралась до своей площадки, и как невидимый любовник исчез, когда она расслабленно отдалась его ласке, этот холод испарится, как только она встанет и откроет окно, чтобы подышать восхитительным весенним воздухом.

Бри попыталась встать и почувствовала, что не может сдвинуться с места.

Она улыбнулась про себя. Вот лишнее доказательство, что все это сон – отсутствие моторной реакции на команду мозга. Успокоившись, Бри позволила своему телу глубже утонуть в мягкой постели.

Но холод усиливался, раздражая ее органы чувств; своими ледяными щупальцами он забрался глубоко в подсознание, пробуждая первобытные страхи.

Не решаясь снова закрыть глаза, бодрствующая посреди ночного кошмара, Бри испуганно осмотрела комнату. Окна теперь полностью затянули морозные узоры, не позволяя увидеть ничего снаружи. Ледяной белый туман клубился, оседая на всех поверхностях. Она попыталась дотянуться до телефона, стоявшего на тумбочке у кровати, чтобы позвать на помощь, но трубка примерзла к рычагу; ее мысли заметались в поисках выхода.

Единственным оазисом тепла оставалось укромное место у нее между ногами; только это слабое теплое излучение не позволяло ледяной корке сковать поверхность ее кровати. Мороз, теперь уже покрывший изящной кристаллической корочкой ее руки и ноги, пока не справился с ним. Только сейчас Бри поверила: это не сон – это происходит наяву. Ее инстинкты восстали, согревая, предостерегая ее от бездействия, сокрушая ее неверие, как тонкую корочку льда. Бри сконцентрировалась, задерживая тепло, вытекавшее из ее тела. Жар, выступивший через поры, обволок ее кожу согревающим покрывалом.

Дыхание застывало прямо у нее на глазах, а температура в комнате опускалась все ниже; Бри оставалась прикованной к постели узницей холода. Она напрягла каждую частицу своей воли, чтобы поддержать бодрствующее сознание, спасавшее ее от гибельной сонливости.

Нежные звуки фортепианной сонаты рассыпались вокруг нее, музыка наполнила комнату. Классический отрывок, очень распространенный, но узнаваемый не сразу. В ее собственной фонотеке было понемножку Бетховена и Моцарта, остальное – клавесинная музыка. Этого отрывка среди ее записей не было.

Убаюканная мастерским исполнением, наслаждаясь звучными аккордами, Бри прикрыла глаза, отдаваясь величественной и совершенной волне. Но часть ее сознания осталась настороже, принуждая ее пошевелиться; сейчас она это сможет. Перебросить ноги через край теплой, как бы обволакивающей постели, сунуть в холодные шлепанцы, покрывшиеся толстой коркой льда, и сгрести халат – халат цвета красного вина, небрежно сброшенный на соседний стул, и бежать, бежать к двери! Снаружи тепло; холод только здесь, в комнате. Но кокон собственного тепла спеленал, убаюкал ее, перевитый нитями зрелой и в то же время почти ребяческой мелодии, звучащей близко, слишком близко, отгораживающей все тревоги; невидимые динамики направляли льющийся поток, лишая Бри всякой воли.

Музыка... Это Шопен, фортепианная соната. Она вспомнила этот отрывок, хотя еще и не могла назвать его точно. Спокойный и медленный ритм сражался с ее тревогой, с желанием двигаться; музыка отгородила ее от окружающего мира.

Замерзший фарфоровый абажур с треском лопнул от холода. Чужеродный звук достиг ее сознания, и одновременно в памяти всплыло: фортепианная соната номер два, похоронный марш. Такой знакомый и узнаваемый мотив, долго скрывавшийся в хитросплетении мелодии.

Слабое тепло, излучаемое ее телом, исчезло, и Бри окунулась в леденящую атмосферу своего жилища. Лишившись последней надежды на спасение извне, Бри сбросила покрывало и попыталась встать еще раз; но тело не слушалось ее.

Она бессильно обмякла, теперь ничем не защищенная от холода, слушая приближающийся рефрен печального фортепианного марша. Перед ней возникло грустное лицо матери, ее протянутые руки тянулись к Бри, чтобы обнять ее, согреть... В могиле нет тепла, подумала Бри, впадая в оцепенение. Эхо финального аккорда разнеслось по ледяной комнате, и Бри покорно закрыла глаза.

Хлопнув дверцей холодильника, Элиза зябко передернула плечами. Она так долго простояла, тупо уставившись на полки холодильника, что масло успело размякнуть. Она знала, что непозволительно ведет себя с Джеффом, но и его поведение было не лучше. В первый раз с тех пор, как они познакомились, она увидела его таким, как он есть: избалованным и эгоистичным. Этой ночью он любил ее с яростью и обновленной страстью, но Элиза чувствовала, что все это относилось не к ней.

Растерянная, Элиза попыталась разобраться в своих чувствах. Она знала, глупо винить мужа в том, что он обнимал ее ночью, как чужую, незнакомую женщину. И все же в каком-то смысле она и была другой женщиной – более опытной, чем то наивное создание, которым была до сих пор. Прежде ей никогда не доводилось думать о себе в третьем лице, но сейчас ее память наполнили образы прошлого, разрозненные картины и эпизоды.

Усилием воли оторвавшись от печальных размышлений, Элиза двинулась к лестнице. Разрываясь между противоречивыми желаниями – поскорее обнять любимого мужчину или грубо оттолкнуть его, – она начала подниматься. Противоборствующие чувства продолжали терзать ее. Она медленно поднималась по лестнице. Каждый шаг, каждая ступенька меняли ход ее мыслей. Снова. И снова. Остановившись на площадке, она вдруг нашла решение. Ей нужна помощь, немедленно, прямо сейчас, и есть только один человек, способный помочь ей разобраться в себе.

Если она хочет выжить – Элиза покачала головой, – если хочет обрести мир и покой, – она должна поговорить с Бри и рассказать ей обо всем. Обо всем, что знает, обо всем, что может вспомнить.

Хотя знает она не так уж много.

Глава 19

– Для пресс-конференции в пятницу, да еще утром, совсем недурно, – с деланой снисходительностью произнесла Холли, едва удерживаясь от желания ядовито прокомментировать абсурдную затею Т.Д. Какой смысл проводить такое важное мероприятие в день, когда все еженедельники уже в наборе?

Т.Д. холодно усмехнулась, намеренно предоставляя Холли возможность закопать себя поглубже в подготовленную яму. Они стояли рядом, с одинаково формальной, ледяной улыбкой глядя друг на друга. С досадой отметив, что врожденная осмотрительность и осторожность не позволит Холли угодить в ловушку, Т.Д. отвела глаза.

– Да, кажется, все идет путем. Почетные гости уже прибыли – все эти «верные сторонники», не упускающие возможности попасть на страницы газет. Телевизионщики, конечно, опаздывают, но они всегда появляются последними. Ну а массовка, нужный фон, соберется непременно – просто удивительно, как вовремя появляются некоторые люди. – Заметив всплеск активности у входа, Т.Д. внимательно всмотрелась в толпу. – «Фокс Бродкаст» и кабельные новости уже здесь, – бросила она через плечо. – Значит, ждут кого-то из воротил. Я должна взглянуть, не нужна ли помощь – или, по крайней мере, попробовать извлечь из этого пользу для Неда. Я выяснила точно, – теперь Т.Д. улыбалась почти сладко, – что пресс-конференции по пятницам всегда – я говорю, всегда – поднимают больше шуму, чем любые другие события в любое другое время, если не считать национальных или международных катастроф. И даже дороговизна эфира по выходным окупается с лихвой, – Т.Д. помедлила, не в силах удержаться от последнего выпада, – потому что любая новость, даже пресс-конференция Неда Харпера, выигрывает рядом с передачами для домохозяек.

И Т.Д. наградила еще одной приторной улыбкой удивленную Холли, не ожидавшую телешабаша по такому заурядному поводу.

Пресс-конференция проводилась в зарезервированном зале недавно открывшегося снова «Эль Марокко»; клуб был не только местной достопримечательностью, но и культурным центром для самой разнообразной публики – кинофэнов, поклонников ар-деко и китча, одержимых ностальгией и так далее. Место проведения пресс-конференции, убедила Неда Т.Д., очень существенно. Его репутация «типичного» политика Гринвич-Виллидж – ошибочно основанная скорее на его домашнем адресе, чем взглядах – позволяет рассчитывать на поддержку не только Верхнего Ист-Сайда, района «шелковых чулочков», где живут могущественные финансовые боссы, но и интеллектуально ориентированного Вест-Сайда, а еще важнее – всей страны. Никогда раньше политики из Виллиджа не имели успеха за пределами Нью-Йорка – долг Неда сломать эту традицию.

Зал перегораживал полосатый барьер, а по стенам были развешаны бесчисленные фотографии, оправленные в рамки, с автографами всевозможных знаменитостей, пока поглощавшие интерес собравшихся. Наблюдая за глазеющей толпой, одновременно кидая вороватые взгляды на мужа, стоявшего рядом с Т.Д., Холли ухитрялась и не сводить глаз с входа, взволнованно ожидая появления Хэла Вона. Расхожая фраза о плече, к которому хочется прислониться, никогда раньше не казалась ей наполненной таким глубоким смыслом. Несмотря на образцовую выдержку и ослепительную улыбку, Холли нуждалась равно и в физической, и моральной поддержке – больше, чем когда-либо в жизни.

В этом многолюдном зале Холли тихо стояла в одиночестве, не допущенная к процессу принятия решений даже в таких вопросах, как выбор блюд для буфета, не говоря уж об общественно-политическом шейпинге. А сейчас – отрезанная и от собственного мужа.

Хэл Вон вошел в зал, и Холли с облегчением глубоко вдохнула, обнаружив, что до сих пор сдерживала дыхание.

Политические заявления Неда Харпера были тщательно сбалансированы таким образом, чтобы привлечь как можно большее количество голосов. Его либеральным высказываниям было обеспечено освещение в городских средствах массовой информации, а консервативно ориентированным – по всему штату. Хотя по идее все политические заявления Неда Харпера должны были в сумме создавать гармоничный портрет последовательного и взвешенного политика, достаточно въедливый репортер мог бы за словесной мишурой увидеть реальную картину: абсолютно аморфную личность без всякой реальной платформы.

У Т.Д. был такой на примете. Сегодня Неду предстояло изложить свою внешне либеральную позицию по отношению к тюремной реформе. Текст его речи был написан так, чтобы оставить двойственное, противоречивое впечатление. Но настоящего интереса выступление Харпера не вызовет. Газетные репортажи будут поверхностными, как и задумано, а короткие фрагменты телезаписи не предназначены для воспроизведения таких тонкостей. Никто ничего не заметит – до самых выборов, когда избиратели призадумаются, прежде чем отдать свои голоса. Вот тогда и наступит время разоблачения ненадежного, колеблющегося и противоречивого кандидата.

Когда придет этот день – а он приближается, – Т.Д. сорвет свой куш. Она сумела не только мастерски выстроить стратегию избирательной кампании Неда Харпера, подчинив ее своим целям, но и провести оппозицию, никому не позволив разгадать свой план. И когда Нед провалится с треском, для всех станет очевидна ее собственная взвешенная и последовательная политическая программа. Двойная сдача.

А пока требовалась некоторая рисовка, работа на публику, чтобы закрепить симпатии электората за Недом Харпером. Нед был слабой натурой, но в настоящий момент он твердо верил в каждое отдельное проповедуемое им мнение – мнение, тщательно разработанное и внушенное ему Т.Д. как его собственное. Без продуманного плана было возможно – нет, вполне вероятно, – что он в любой момент выдаст себя, предстанет в глазах общественности слабым, бестолковым политиком, каким и был на самом деле. Очень скоро Т.Д. предстояло запустить последнюю стадию своего плана, поэтому очень важно было, чтобы противоречивость и двусмысленность выступлений Неда Харпера оставалась пока никем не замеченной.

Конференция началась, и вдохновенный голос Неда продекламировал точно выстроенные фразы, усердно заученные наизусть. Один раз он сбился и бросил взгляд искоса в свои заметки, сопровождая это мальчишеской ухмылкой, обезоруживавшей самых циничных репортеров. Т.Д. стояла в сторонке и вела прилежный счет аплодисментам. Она знала, что слишком бурный отклик в начале выступления разрушает тщательно рассчитанный эффект спонтанного подъема и начинает раздражать аудиторию – а аудитория, состоящая из представителей массмедиа, в раздраженном состоянии весьма опасна. Настроенные враждебно, журналисты могут попытаться сложить кусочки головоломки воедино, а время для этого еще не настало.

Она должна была поработать с Недом попозже прошлой ночью, оттачивая интонации, укрепляя его уверенность в себе. Но вчера гораздо важнее было провести вечер с Майклом. Нельзя допустить, чтобы их отношения в решающий момент дали трещину.

На худой конец, усмехнулась про себя Т.Д., в то время как хорошо модулированный голос Неда возносился и падал, умеренно будоража аудиторию, вчера вечером кандидата в губернаторы дома ждал не самый теплый прием. Холли, упрямая и независимая, наверняка устроила Неду взбучку, если представление в зеркале произвело на нее достаточно сильное впечатление.

– Вопросы, леди и джентльмены? – Глубокий баритон Неда разносился по большому залу.

Снова полная внимания, Т.Д. вслушивалась в вопросы и предусмотренные – и заученные ответы. Энергичные газетчики, накачавшиеся дармовым кофе с пирожными, выстреливали вопрос за вопросом, но ни один из них не приподнял покрова, бережно сотканного Т.Д. Вздохнув с облегчением, Т.Д. широко улыбнулась Неду и встала, чтобы занять свое место рядом с ним на подиуме.

– Если вопросов больше нет, текст заявления губернатора Харпера вы можете получить на выходе, – произнесла Т.Д.; «с пропущенными фразами, которые всплывут несколько позже», про себя добавила она. – Благодарю, что оказали нам честь своим посещением. – Отодвинув микрофон, Т.Д. придвинулась к Неду, намеренно раздражая Холли. – Великолепно, Нед. Так держать. Засчитай себе еще одну победу на пути к столице штата.

Холли раздраженно наблюдала за склонившейся к ее мужу Т.Д. Здесь, в ярко освещенной и людной комнате, иррациональный ужас, испытанный ею прошлой ночью, сменило более осязаемое сочетание чувств – ревность, разочарование с примесью чистой, неприкрытой ненависти. Больше не имело значения, каким образом эта юная дама ухитрилась проникнуть в ее дом. Важно было только одно – за тем, как они с Недом обмениваются словами вполголоса, чувствуется особая близость.

Около Холли стоял оцепеневший Хэл Вон. Молодая женщина, шагнувшая на подиум, была ошеломляюще похожа на его невестку. Увидев ее лицо, до невозможности напоминавшее знакомое лицо Элизы, он был поражен вдвойне оттого, что не заметил этого с самого начала, как только вошел. Но тогда, конечно, все его внимание было поглощено издерганной, растроенной Холли. Позже, увидев рядом с кандидатом в губернаторы его помощницу, Хэл утратил дар речи. Небольшая разница в цвете волос могла быть косметического происхождения. Если эта женщина не близнец Элизы, то она просто ее точный биологический дубликат! Но почему Элиза не сказала Джеффу, что ее сестра в Нью-Йорке? Хотя, конечно, если учесть, сколько лет потребовалось Элизе, чтобы упомянуть о существовании своей сестры, это не так уж удивительно.

Его возбуждение росло. Хэл повернулся к Холли Харпер, мысленно устанавливая для себя порядок действий. Во-первых, он обязан убедиться, что Холли благополучно возвратится домой; кошмарная сказка, которую она ему поведала, нуждается в подробном обсуждении при дневном свете. Во-вторых, нужно узнать побольше об этой Т.Д. Харра. Как, спросил он себя, назвала Элиза свою сестру?

Крепко сжимая сумочку, Холли встала, чтобы присоединиться к двоим на подиуме. В два быстрых шага она оказалась рядом с мужем и собственнически продела руку под его локоть, прикрыв его ладонь своей – как она и догадывалась, едва не прихлопнув пальчики соперницы, проворно отодвинувшейся в последний момент.

Т.Д. слегка приподняла брови, что было единственным проявлением ее удивления. На самом деле она была поражена – неужели все ее усилия, направленные на то, чтобы расшатать самообладание и выдержку Холли, потерпели поражение? Легкая улыбка заиграла на ее лице – усмешка, обещавшая исключительно изощренные способы доведения миссис Харпер до нервного расстройства, уже зревшие в ее голове.

Потянув мужа за руку в сторону, Холли затеяла шутливую пикировку с задержавшимися слушателями, что выглядело естественным завершением удачного выступления. Подталкивая к двери своего триумфанта, она оглянулась на Т.Д., одновременно рассыпая бесцельные любезности:

– Я уверена, вы не станете возражать, если я умыкну Неда на уик-энд. На этой неделе политики с него хватит, не правда ли? Нужно сменить обстановку. Ему будет полезно провести выходные на острове, на свежем воздухе или хотя бы в тихом семейном кругу. Не волнуйтесь, в понедельник я сдам его вам на руки – свежего и бодрого.

«Ваш мяч, миссис Харпер, – подумала Т.Д. – У меня были свои планы на этот уик-энд».

Хэл Вон, освободившийся от необходимости оберегать Холли в силу ее спешного отбытия, повернулся к молодой женщине, которая остановилась рядом с ним.

– Мисс Харра, – официально произнес он, протягивая руку, – нас не представили друг другу. Я Хэл Вон, доктор миссис Харпер. Я хочу поздравить вас с успешной организацией этой конференции.

Растерянная Т.Д. машинально пожала протянутую руку, не отводя глаз от исчезающих в толпе кандидата с супругой, рассыпающих улыбки и любезности окружившим их сторонникам и доброжелателям. Она едва почувствовала, как ноготь незнакомца царапнул ее запястье, посчитав это простой неловкостью.

– Мисс Харра, ваше лицо кажется мне знакомым. Я уверен, что уже встречался с вами. У вас, случайно, нет сестры, живущей в нашем городе?

Внимание Т.Д. молниеносно переключилось на остановившего ее пожилого господина.

Жожо почувствовал холод, как только подошел к квартире Бри – теплая атмосфера холла резко обрывалась на расстоянии вытянутой руки от двери. Жожо проснулся этим утром, взбудораженный тревожными видениями, вспомнить которые не мог – это само по себе было неприятно. Обычно Жожо помнил свои сны достаточно долго, чтобы не только выделить главные сюжетные линии, но и истолковать заложенные в них пророчества.

Он очнулся мокрый от пота, не в состоянии припомнить ни единой картинки из недавнего сна, но с каким-то тревожным чувством и необъяснимо усталый. Он полежал немного, хотя это не входило в его привычки, и попытался понять причину своего смятения, надеясь, что какой-нибудь фрагмент ночных видений вернется, если хорошенько сосредоточиться. Но в памяти было совершенно пусто, и на душе тоже, и Жожо почувствовал себя совсем измученным.

Но когда он встал, эта пустота сменилась сильной тревогой.

Сидя с чашкой кофе в руке, он внезапно подумал о Бри. Со стуком ткнув кружку на давно треснувшую стойку, он с проклятиями ринулся к одежде. Как это он сразу о ней не вспомнил! Позабыв про недопитый кофе, Жожо торопливо расталкивал утренних прохожих, с рекордной скоростью мчась к дому Бри.

Остановившись перед ее дверью, чувствуя исходящий от нее зверский, первобытный холод, он громко постучал. Ответа не было. Постучал еще раз. И еще раз. Его беспричинный страх сменился мрачной уверенностью в худшем. Он ухватился за дверную ручку – ледяной металл ожег его пальцы, холод словно прострелил руку, как удар тока. С этим ему не справиться в одиночку, сразу же понял Жожо, но времени звать на помощь не было. Если внутри что-то не так – а Жожо без тени сомнений чувствовал, что дела плохи, – нужно поскорей добраться до Бри.

Ледяная ручка повернулась легко и без особых усилий с его стороны, и дверь широко распахнулась. Заглянув внутрь, только готовясь шагнуть вперед, Жожо заметил, что все поверхности в кухне покрыты белой хрустящей морозной корочкой. Волна отчаяния окатила Жожо, парализовала его волю, заставив помедлить у порога.

Как только он сделал первый осторожный шаг, воздух заметно потеплел, мороз начал слабеть. Потепление распространялось по растущему радиусу вокруг него. Сконденсировавшаяся влага каплями осела на кухонной мебели, полотенца и занавески отсырели. Жожо двинулся вперед, преодолевая осязаемое сопротивление насыщенного влагой воздуха, чувствуя себя так, словно движется через толщу воды. Каждый его шаг согревал воздух, возвращал жизнь этой ледяной комнате.

Он вошел в маленькую гостиную, к которой примыкала спальня Бри, заранее ужасаясь тому, о чем уже догадывался. Когда он повернулся к двери в спальню, мороз атаковал его последним могучим разрядом и рассеялся окончательно.

Бри, бледная и спокойная, лежала на кровати. Весь оставшийся в комнате холод сосредоточился вокруг ее безжизненного, увядшего тела.

Метнувшись назад, в гостиную, Жожо схватил телефон и торопливо набрал сохранившийся в памяти рабочий номер Бри. Он терпеливо ждал соединения. После первого же гудка трубку сняли.

– Доктор Кроуфорд, вы со мной не знакомы. Меня зовут Жожо. Я друг, большой друг Бри. Пожалуйста, приходите к ней домой. Прямо сейчас. – Выслушав торопливое согласие, он пробормотал адрес и медленно опустил трубку на рычаг.

Стараясь не смотреть в сторону неподвижного тела, лежавшего на кровати в смежной комнате, он опустился в старое кресло, приготовившись к покорному ожиданию.

– Не знаю, чем я могу помочь, Жожо. – Элиза, потрясенная, остановилась около кровати. – Она умерла.

– Я так не думаю, доктор Кроуфорд. Я знаю, что она еще жива. Я чувствую ее присутствие в этой комнате.

– Это суеверный вздор. Я врач и не собираюсь прислушиваться к вашим непрофессиональным суждениям. Мы должны вызвать полицию.

– Пока нет, доктор Кроуфорд. Бри немного рассказала мне о вас. О ваших... догадках. Она хорошо понимала вас и чувствовала, что вы скрываете свои способности, гораздо большие, чем она решалась даже вообразить.

Элиза побледнела и резко повернулась, оказавшись лицом к лицу с изящным, смуглым мужчиной, стоявшим по другую сторону кровати. Он был выше Элизы, его лицо с классическими чертами – клише «высокий, темноволосый, симпатичный» всплыло в памяти Элизы – выражало горе и тревогу. Его глубоко посаженные глаза впились в ее собственные с неумолимой силой. Первым отведя глаза, Жожо покачал головой:

– Я знаю, доктор Кроуфорд. Я знаю, что она права. Даже я ее чувствую – вашу силу. А у меня нет и сотой доли того дара, который был у Бри.

– Это вздор, – парировала Элиза, позабыв обещание, которое дала себе: открыть сердце и разум, принять и использовать на благо. – Бри была подвержена суевериям и фантазиям.

– Нет, доктор Кроуфорд. Бри не была суеверна. Она была целителем. Как вы. – Глаза Жожо наполнились жгучими слезами, но он продолжал пристально смотреть на Элизу, машинально стиснувшую в руках край покрывала. Ее напряжение выдавали и бледность, и побелевшие костяшки пальцев, комкавших ткань. – Лечите ее, – произнес Жожо просительно и повелительно одновременно.

– Она мертва, вы, идиот... Вы что, сами не видите? – прошипела Элиза, подавленные воспоминания жгли ее. Похороненные в памяти картины и чувства снова выплыли на поверхность: беспомощные зверюшки, обожженные и окровавленные, холодные и бесчувственные, а потом снова оживающие под ее руками; приступы хронической астмы у соседки по комнате, терзавшие ее с детства, исчезнувшие бесследно; слезы, капающие на раскрашенное, как у куклы, лицо Джейсона...

Элиза повернулась, готовая выскочить из комнаты. Все, что угодно, только не возврат к прошлому!

Жожо догадался и торопливо преградил ей путь:

– Нет. Помогите ей. Вы нуждаетесь в ней, доктор Кроуфорд, в большей степени, чем можете предположить. Вы должны вернуть ее. Без Бри... Дело не во мне, доктор Кроуфорд. Вы нуждаетесь в ней. Я точно не знаю ни почему, ни как, но без нее вы погибнете, и очень скоро. Именно поэтому она пострадала. Верните ее. – Голос Жожо сорвался, он медленно попятился от кровати.

Зеленые огоньки зажглись в ореховых глазах Элизы, вытеснив обычный теплый янтарный свет, и чувство уверенности в себе и своих силах наполнило ее душу. Поначалу немного растерянно и неуклюже она двинулась к своей подруге, но спокойная уверенность крепла в ней с каждым шагом. Покосившись на молча рыдающего мужчину, она решилась и наклонилась над кроватью.

Над спокойным лицом Бри.

Элиза подняла одну холодную и безжизненную руку и сжала в своих ладонях. Ничего; абсолютно ничего. Как и раньше, когда она предварительно осмотрела Бри.

Уголком глаза Элиза заметила, что Жожо внимательно наблюдает за ней. Надежда и что-то еще, возможно вера, зажглись на его лице. Зная, что обязана попытаться, пусть ничего и не выйдет, только чтобы утешить этого человека, Элиза наклонилась и накрыла бескровные губы Бри своим ртом.

Безжизненная рука в ее ладони затрепетала. Возможно, началось трупное окоченение, подумала Элиза. Смахнув темную прядь со лба Бри, разгладившегося в умиротворении смерти, Элиза снова наклонилась над мертвой женщиной, и по ее спине пробежала неудержимая дрожь.

Прижав губы к холодному лбу Бри, она мягко и сильно выдохнула теплый воздух в холодную кожу – холоднее смерти, холоднее пустейшей пустоты – и прошептала в роскошные волосы, желая – нет, внушая Бри, что она должна жить.

Холодные пальцы, которые она все еще сжимала в своей руке, обвились вокруг ее запястья. Отпрянув, Элиза удивленно смотрела в распахнувшиеся темные глаза Бри.

Глава 20

Прихлебывая кислый, остывший кофе, оставшийся с завтрака, Джефф шагал из кухни в приемную. Едва замечая горький привкус перестоявшего кофе, он снова попытался подавить растущую ярость; только постоянный поток пациентов помешал ему сегодня разразиться справедливым гневом.

В середине приемного дня Элиза исчезла – без всяких объяснений. Бри вообще не появилась на работе, но с утра Элиза ловко маневрировала между разными обязанностями, отвечала на звонки и принимала тех больных, которые желали посоветоваться с ней лично. После одного из звонков она быстро накинула жакет – и исчезла, предоставив Джеффу лавировать в этом хаосе, как пожелает. Кризис удалось предотвратить, так как Джефф усадил около телефона молодую даму, объявившую о своем намерении непременно дождаться доктора Кроуфорд, и поручил ей заодно регулировать очередь в приемной. Девица оказалась ценной помощницей. Она прекрасно справилась со своими обязанностями и, хоть и не повидалась с женщиной-доктором, получила в утешение дневное жалованье за свои труды. А Элиза не позвонила за весь день ни разу.

Знакомо скрипнула входная дверь, не поддававшаяся никакой смазке. Скрип застал Джеффа на полпути между кухней и кабинетом. Отставив кофе, который действовал скорее угнетающе, чем бодряще, он устремился в коридор и, остановившись перед лестницей, принял картинную позу – ноги широко расставлены, руки скрещены на груди.

– Где ты была целый день, черт возьми? – выпалил он, прежде чем Элиза успела закрыть за собой дверь.

Ее лицо было усталым, поблекшим. Тревожные морщинки, которых он раньше не замечал, залегли между бровями, выделяясь на бледной коже. Усталый, расстроенный вид Элизы вызывал сочувствие, но желание выместить свой гнев, которое бушевало в нем целый день, победило жалость.

– Я была у Бри. Она... – Элиза помедлила, отвела глаза, пока подбирала подходящее слово, – больна. Очень серьезно больна.

Она не собиралась обороняться от нападок мужа – для этого у нее не осталось сил. Больше всего на свете ей хотелось поскорее подняться в спальню, спрятаться в своем убежище от всех открытий этого дня, бесконечно мелькающих в ее голове, хотя она пыталась упрятать их глубже, как можно глубже.

– Ты могла бы позвонить из больницы, – настойчиво повторил Джефф, преграждая ей путь.

– Мы не отвозили ее в больницу, – пробормотала Элиза, в голове у нее гудело все сильней и сильней, она вцепилась в перила, чтобы не упасть. – Мы вернули ее... я имею в виду, привели в чувство прямо дома.

Используя ее оговорку как запал для разжигания своего гнева, Джефф перебросил руку поперек пролета, не давая ей ступить на лестницу.

– С кем ты была? С кем ты встречалась? – Джефф почувствовал, как яростный поток слепой, уродливой ревности захлестывает, сминает последние барьеры здравомыслия в его сознании. – Это звонил мужчина, не так ли? – Его лицо, придвинутое вплотную к лицу жены, горело, слюна пузырилась в уголках злобно искривленного рта.

Попятившись, Элиза прислонилась к стене – отчасти в поисках опоры, отчасти потому, что идти ей было некуда.

– Звонил Жожо, друг Бри.

Сочувствие к мужу, волновавшемуся за нее целый день, отвлекло Элизу от мыслей о темных глубинах своей души, которые ее принудили приоткрыть, о способностях, которые она до сих пор не решалась признать, хоть и понимала, что отрицать их бессмысленно.

– Джефф, извини, я только сейчас поняла, что убежала, даже не сказав тебе куда и на сколько. А потом я не могла позвонить. Ты, наверное, смертельно волновался.

– Волновался? Ты бросила меня одного с толпой пациентов, и все, что ты находишь нужным сказать, – это «извини»... Позвольте сообщить вам кое-что, доктор Кроуфорд. У меня не было времени волноваться о вашей судьбе. Я был слишком занят, осматривая и своих, и ваших пациентов. Если б меня вовремя осенила счастливая мысль, я бы попросту запер двери, вот это было бы здорово, не правда ли? Новые доктора, открывшие свой кабинет в этом районе, закрываются посередине бела дня, не потрудившись отменить назначенный прием...

Неиссякающую нравоучительную тираду Элиза слушала, открыв рот, прислонившись к стене. Слова текли и текли, Джефф перечислил всех пациентов, которых ему пришлось принять, подробно объяснил, как он управился с каждым... Итак, вот в чем дело, поняла Элиза, уже почти не воспринимавшая слов, смысл которых ускользал от нее, только голос, сердитый голос Джеффа. Он злится на нее за то, что остался один, вот и все, – не было ни тревоги, ни волнения, просто злость, что пришлось переработать. Прикрыв глаза, Элиза предоставила Джеффу заканчивать свой монолог, отчаянно надеясь, что он наконец заткнется и обнимет ее. Его бесстрастный, холодный, обвиняющий тон был достойным фоном для воспоминаний о том, что ей пришлось пережить в этот день.

Когда Бри пришла в себя, они втроем проговорили целое утро. Одуревшая от бесчисленных чашек чая, усталая и опустошенная, Элиза понемногу начала понимать, кто она, или, вернее, что собой представляет ее дар. Хотя интуитивно она чувствовала, что Бри и Жожо не вполне корректны в своих заключениях, на худой конец, они хоть пытались разобраться. Угнетавшее Элизу постоянное чувство одиночества рассеялось, забрезжило понимание – в первый раз в жизни, – за которое пришлось заплатить высокую цену: прекратить прятаться от правды. Распутать ту паутину недомолвок и уловок, которую она соткала, обманывая даже себя саму, можно было только с помощью Бри и Жожо. Целый день они объясняли Элизе, как пользоваться своим даром, своей энергией, своей силой.

Она должна научиться управлять своим даром и, что еще хуже, – защищать себя. Сон, когда Талия мучила ее, – вовсе не плод воображения. Это было наяву.

Испуганная, в каком-то смысле еще более одинокая, чем раньше, Элиза брела домой. Но сейчас она убедилась, что это вовсе не ее дом – не в большей степени, чем любое другое жилье, пожалуй, даже в меньшей степени, чем те комнатки, сдающиеся внаем, которые она любовно украшала любимыми цветами и предметами. Ее дом – пещера в горах Кентукки, где с ней была Талия Дора. Они по-прежнему составляют единое целое; ей не удалось убежать. Пока не удалось.

Бри терпеливо объяснила ей все, что понимала сама. Она чувствовала, что аура Элизы, образующая сильный, мощный энергетический узор, разомкнута. Как целитель, Бри сталкивалась с этим и раньше, но не видела никогда такой жизненной и направленной связи. Родные сестры и братья, особенно близнецы, действительно могут обмениваться самыми потаенными мыслями, чувствовать боль, причиненную близкому, через целые континенты. Но Элизу и Талию Дору соединяла необычная симбиотическая связь. Им была подарена огромная сила – одна на двоих. Так что Талия была права: из двоих должна остаться только одна.

Они натаскивали Элизу до вечера, позабыв про окружающий мир и углубившись в мир внутренний, мир рассудка и чутья. Внезапно Элиза спохватилась, что Джефф погрузился в многозначительное молчание – видимо, уже довольно давно, – чтобы выделить важность полученного ею назидания.

– Я спрашиваю тебя, что ты делала, – после паузы повторил он, – и как ты умудрилась посвятить целый день единственному пациенту, да еще вне больницы.

– Это было нечто другое, – слабо отозвалась Элиза.

– Наверняка, – фыркнул Джефф. – А так как ты, очевидно, не намерена рассказать мне, что именно, я умываю руки.

Джефф схватил свой пиджак и подлетел к двери, прежде чем Элиза успела подобрать мало-мальски удобоваримое объяснение. Если ей самой потребовалось двенадцать часов, чтобы все выслушать и в какой-то степени принять, как могла она надеяться, что Джефф проглотит даже часть этой фантастической истории? Но проблема решилась сама собой – Джефф и не собирался ее слушать, он нуждался в аудитории для своего трагического монолога, а не в объяснениях...

Едва живая от усталости, Элиза затолкнула проблему семейных разногласий в самый укромный уголок своего сознания, и на передний план выступила близкая к реализации мечта о горячей, душистой ванне.

– Я знал, что у тебя ничего не выйдет. – Майкл кровожадно уставился на Талию.

– Возможно, это не столько моя, сколько твоя вина, ведь это ты недооценил свою дорогую сестрицу, – стойко отбивалась Талия, выглядевшая совершенно спокойной, если не считать побелевших костяшек сжатых в кулаки пальцев.

– Ты не просила меня произвести оценку ее возможностей, – парировал Майкл, – и ты знала, что она получила у нашей матери. Если это – пример твоего выдающегося планирования, я, кажется, промазал с партнером.

– Если ты и правда так думаешь, тогда самое время тебе, поджав хвост, бежать к своей любящей сестрице. Пади на колени, вымоли прощение и попроси включить тебя в ее внутренний круг, – язвительно произнесла Талия.

– Если у Бри есть внутренний круг, – так же едко парировал Майкл, поворачивавшийся вслед за шагавшей по комнате Талией, – это было бы неплохо.

Остановившись посередине комнаты, Талия и Майкл пожирали друг друга взглядами, каждый ни за что не желал отвести глаза первым. Две пары глаз – бездонные темные и блестящие зеленые – пылали яростью и злобой, между ними проскакивали искорки. Просторную комнату заполнило потрескивание заряженных частиц, воздух сгустился, достаточно было слова или жеста, чтобы раздался взрыв. Глядя в глаза друг другу, оба не шевелились, их ненависть росла и обретала форму, как реальное существо.

Волна статического электричества с грохотом вылетела из самого темного угла комнаты, свернулась в ослепительный ком шаровой молнии; явственно потрескивала ее раскаленная оболочка. Глаза Талии засияли победным блеском, и молния полетела в Майкла, опрокинула, пронзила его.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Майкл приподнял голову. Медленно, так медленно, что Талия и сама затаила дыхание, подсознательно приспосабливаясь к его ритму, он встал на колени, шумно хватая воздух.

При каждом необычайно глубоком вдохе – ей казалось, что его легкие не выдержат такого огромного объема воздуха, – его плечи перекатывались под рубашкой, мускулы явственно обрисовывались под тонкой тканью. При каждом длинном выдохе воздух наполняло отвратительное зловоние, ужасная смесь продуктов органического разложения и серы.

Зорко наблюдая за ритмичным движением его мускулов, Талия вдруг почувствовала, что подсознательно приближается к Майклу, чтобы помочь ему встать.

Он позвал ее, попросил помощи.

И ее рука против желания потянулась к нему.

Усилием воли отдернув протянутую руку, Талия заставила себя попятиться, отодвинуться от сгорбленной фигуры. Майкл сделал еще один глубокий вдох и еще один – комната, казалось, пульсировала в такт его дыханию. Каждый вдох заметно увеличивал размер его тела, каждый выдох сгущал ядовитые испарения. Талия почувствовала, что ее гипнотизирует медленный ритм его дыхания.

Прошла четверть часа, и отравленный воздух сгустился настолько, что утратил прозрачность. Талия по-прежнему не сдвинулась с места. Наконец стены перестали пульсировать, и хриплые звуки дыхания затихли.

Майкл выпрямился, изящно и легко, одним прыжком, разогнув свою сгорбленную спину. Талия попятилась, ее глаза расширились, а губы распахнулись в беззвучном крике. Существо, стоявшее перед ней, не было тем человеком, которого сразила брошенная ею молния.

В изучении черной магии Майкл достиг большего, чем Талия могла вообразить.

Это было выше и несоизмеримо шире. Талия хорошо изучила габариты Майкла. Не раз она обнимала его мускулистое тело, обвивая его бедра своими, сомкнув лодыжки на его ягодицах, призывая его войти глубже – и скрепить их соглашение. Но ей бы не удалось развести ноги, чтобы принять своего любовника таким, каким он был сейчас. Лопнувшая рубашка Майкла лохмотьями свисала с плеч существа; когда его руки потянулись к Талии, упали и остатки ткани. Какого пола это существо, было ясно сразу – обрывки брюк валялись на полу, а напряженный член был больше предплечья.

Глаза существа медленно открылись и встретили ее взгляд.

Талия завизжала.

Глаза были красными, полностью красными, без всяких различий между белком, радужкой и зрачком. Они сверкали, как уголья, их жар проник глубоко в ее голову.

– Ты слишком долго дурачила меня, – наполнил комнату глубокий, звучный голос. – Я наблюдал за тобой, – продолжало существо, – за твоими уловками и трюками. Мне было интересно, как далеко ты готова зайти, чтобы заполучить его в союзники. Спасибо, что освободила меня. Небольшая потеря самообладания, вызванная порывом гнева, – вот и все, что мне требовалось.

– Кто ты? – прошептала Талия, у нее перехватило горло. – Кто ты?

– Майкл, конечно, ты сама это знаешь. Возможно, представляющий собой нечто большее, чем ты думала. А теперь я хочу узнать, на что способна ты.

Ладонь – вдвое больше той, что ласкала ее, – потянулась к Талии.

Затрещали электрические разряды, зловоние усилилось, обжигающее и удушающее, как дыхание преисподней.

Нога – размером с ласту водолаза – шагнула, сотрясая пол. Глаза Талии оказались на уровне голой, безволосой, без следа сосков груди. Внезапно Талия поняла, что это существо практически лишено человеческих черт. Даже возбужденный подрагивающий пенис выглядел карикатурно – гладкий стержень, выступавший из паха без признаков мошонки. Это был не половой орган – оружие.

Жуткое существо сгребло ее плечи, притянуло к себе, прижимая ее лицо к сырой склизкой коже, нацелив свой ужасный член на ее тонкие льняные брюки. Талия чувствовала через одежду жар, который излучало ужасное оружие. Чудовище собиралось пронзить ее, буквально проткнуть насквозь. Талия почувствовала вкус желчи во рту.

Она неистово вырывалась, пытаясь освободиться, и каждую частицу своей силы вкладывала в удары колена, яростно пиная чудовище в безволосый пах. Но удары, казалось, не достигали цели, и существо крепко ее держало. Она застонала, но тварь не подала виду, что слышит ее стоны; она зарыдала, ее слезы упали на зловонную кожу чудовища.

Чудовище взвыло, когда ее слезинка пробежала по его груди, разъедая кожу, как кислота. Оно попятилось, оттолкнув Талию. Она рухнула на пол, почти без сил. Ее мысли лихорадочно метались. Глаза ее уже почти высохли, и те несколько слезинок, которые она уронила – единственные за многие годы, – были не тем оружием, на которое можно положиться.

Изогнувшись, выставив скрюченные пальцы, Талия отскочила к ближайшей стене. Прошло едва ли больше секунды, слишком мало времени, чтобы вернуть себе хотя бы долю своей силы. Страх парализует ее энергию, это она выяснила еще много лет назад. Важнее всего было взять себя в руки.

Талия глубоко вдохнула, и комната обрела свои обычные очертания. Прошло меньше минуты с того момента, как ей удалось выскользнуть из хватки Майкла – или существа, в которое он превратился. Вдруг она поняла, что чудовище – это просто тело, дистанционно управляемое неизвестным разумом.

Единственное преимущество Талии – медлительность этой твари. Каждое движение чудовища словно разрезало воздух, оставляя за собой вакуум.

Продвигаясь на ощупь вдоль стены, она прижималась спиной к гладкой поверхности. Талия знала, что в таком состоянии не сможет воспользоваться своим даром. Она задела плечом какой-то металлический цилиндр, и острая боль пронзила ее руку. Покосившись на огнетушитель, Талия перевела взгляд на висевший рядом топор. Как только ее рука нащупала гладкую деревянную рукоятку оружия, донесся грозный рык чудовища. Она обернулась, крепко сжав топор, и с облегчением вздохнула. Коленопреклоненный, нагой, но вполне узнаваемый, на полу стоял Майкл.

Пытась прикрыть наготу ладонями, Майкл жадно хватал воздух. Он поднял голову, его затуманенные болью глаза смотрели укоризненно.

– Если музыку заказываешь ты, Талия, какой номер следующий? – выдохнул он.

Отвернувшись к высокому окну, спрятав свое лицо, Талия позволила себе вздох облегчения. Прошло несколько минут, но она не отрывала взгляда от крыш. Итак, Майкл решил, что это она произвела трансформацию. Было бы недурно, умей она вытворять такие фокусы. Впрочем, достаточно и того, что Майкл не в состоянии добиться этого по своей воле.

– Попытаемся еще разок, – едва слышно прошептала она.

Повернувшись к Майклу, она смотрела, как он изгибается и потягивается, разминая сведенные судорогой мышцы. Талия наклонилась, помогая ему встать.

– На этот раз, – пообещала она, приблизив к нему свое лицо, – мы попробуем вместе.

Усадив Майкла в одно из высоких кресел около окна, Талия села лицом к нему. Наклонившись вперед, взяла его руки в свои.

– Мы решили действовать вместе, чтобы объединить нашу энергию. Это одна из самых важных причин нашего союза. Но она как-то отодвинулась, пока мы мерялись силами. Мы оба знаем свою силу, и оба знаем ее пределы. Но нам пока неизвестно – и только предстоит выяснить, – какой силой располагают люди, которыми мы собираемся манипулировать. Точнее, которых собираемся уничтожить. – Талия помолчала, выпустив руки Майкла, безвольно упавшие к нему на колени. Она откинулась на спинку изогнутого кресла, сдвинула ноги и приняла одну из своих излюбленных надменных поз. – Ты еще не знаешь пока, что у меня ничего не вышло и с женой Неда, – продолжала она. – Холли вовсе не такая пустышка, как показалось поначалу. Я внушила ей видения, которые, вместе с ее собственными страхами, должны были раздавить ее. А она выглядит еще энергичней, чем раньше.

Майкл, встревоженный, сел ровно, он слушал Талию заинтересованно и внимательно.

– Я не знал насчет Холли, – сказал он. – Что ты пыталась – и не смогла, – злорадно добавил он, – сделать с ней?

– Рада видеть тебя в отличной форме, любовь моя, – усмехнулась Талия, искренне довольная, что Майкл пришел в себя. – Я пока потратила на нее немного усилий. Слегка усугубила подсознательное чувство вины и добавила парочку довольно уродливых картинок. Выяснилось, однако, что миссис Харпер не слишком подвержена угрызениям совести или просто невосприимчива ни к чему, не связанному с ее конкретными интересами. Наверное, если б я послала ей голову мужа в упаковке от «Бонвита», она бы отправила ее обменять. Думаю, в конце концов я подберу к ней ключик, но это проблема не первостепенная. В данный момент ее присутствие для нас не обременительно. Я продвигаюсь с Недом настолько быстро, насколько это возможно. Вероятно, мы произведем его во вдовцы сразу же после выборов.

– Сначала мы должны управиться с Бри, – отрезал Майкл. – Твой план стать супругой губернатора может пока подождать.

– Я не желаю быть губернаторской женой, – парировала Талия, – но буду, если потребуется. Кроме того, и ты, и я как кандидаты гроша ломаного не стоим. Мы можем только контролировать народного избранника. – Талия помолчала. – Но ты прав. Наш следующий шаг – это Бри, и это важнейший шаг. Она наверняка ослабела после недавней встряски – кстати, я до сих пор не могу понять, как ей удалось спастись. Обещаю тебе не напирать на драматические эффекты следующий раз. Бри может вмешаться в наши дела в любой момент, а их дружба с Элизой – нечто большее, чем совпадение. – Лицо Талии выразило беспокойство. – Как же это вышло? Если мы с тобой не справились вдвоем, что тогда могут они?

Майкл пожал плечами, не собираясь углубляться в теоретические вопросы. Его единственной заботой было отобрать у Бри то, что, по его мнению, принадлежало ему.

– Ты знаешь, что они вместе работали. Это не секрет. Но если моя сестра догадается, что мы затеяли, она медлить не станет. Она всегда успевала встать у меня на пути, что бы я ни делал. Она...

Майкл помолчал, перед ним промелькнули детские воспоминания. Вот его сестра решительно выгоняет соседскую девчонку, с которой Майкл уже почти поладил, – даже его первый сексуальный опыт грубо оборвало вмешательство Бри.

– Избавь меня от своих мемуаров, – отрезала Талия, прежде чем Майкл успел пуститься в воспоминания. – Вполне достаточно знать, что Бри – потенциальная угроза, поэтому ее следует устранить. В точности как Элизу. Мы не сможем достичь цели, пока они путаются у нас под ногами. Мы даже вдвоем не располагаем достаточной силой, пока эти двое живы.

– Как насчет Элизы? – спросил Майкл. – Что ты сделала, чтобы добраться до нее?

Талия подняла руку, предостерегая его.

– Пока – ничего. Но это моя проблема. Тебя это не касается. Если я не сделаю это собственноручно, мне не удастся обрести целостность. Да и вообще, она – ничтожество. – Талия усмехнулась. – Она ничего не понимает, не знает о своем даре и тратит уйму усилий на то, чтобы оставаться ничтожеством. Ты поймешь, какой это лакомый кусочек, когда мы доставим недотепу Элизу в твое логово.

Майкл покачал головой:

– Я уже один раз имел дело с лакомым кусочком, но эта дрянь потеряла голову и все мне испортила. Думаю, мне следует на этот раз предусмотреть особые меры...

– Нет, – перебила Талия. – Она моя. Хотя, – добавила она после ледяной паузы, – ты можешь доставить ее сюда. Мы попытаемся прикончить двух пташек – Бри и Элизу – одним ударом. Хотя они знакомы давно, крепкой связи между ними нет. Они никогда не действовали вместе, вот как мы с тобой. Мы используем Бри, чтобы заманить Элизу, и все будет в порядке.

Воодушевленный, Майкл встал и наклонился, чтобы поцеловать Талию в лоб.

– Отличная идея. Конечно, это сработает. – Только теперь заметив, что он голый, Майкл снова сел. – Если ты раздобудешь какую-нибудь одежду для меня, это будет очень любезно.

Глава 21

Хэл Вон, брызжущий энергией, влетел в свой излишне натопленный офис, не снимая пальто и перчаток. Фрэнк Джордан сосредоточенно трудился за своим столом. Перед ним стояли заваленные бумагами лотки для корреспонденции с надписями «входящие» и «исходящие»; он выглядел чопорным и отвратительно самодовольным, как обычно. При виде Джордана, погруженного в писанину, Хэл Вон не сдержался и фыркнул.

– Никогда не надеялся поймать вас врасплох посреди такой свалки, – ухмыльнулся Вон. – Я был уверен, что на вашем столе найдется разве что одна бумажка в пенале для исходящих, а все остальное – в таком же порядке, как и имидж, который вы так успешно сконструировали.

– Дурацкие бюрократические порядки, – пробормотал Джордан, опустив ручку на лежавшую перед ним страничку машинописного текста. – Строчат запрос за запросом, лишь бы произвести дельное впечатление. А требуется только, – он ухмыльнулся, – от меня – резолюции «да, нет, возможно», а от них – немного доверия к людям, несущим за них ответственность.

– Вроде вас, Фрэнк? – с прежней ухмылкой поинтересовался Хэл Вон.

– Вроде меня. Я – администратор проекта и прекрасно исполняю свои обязанности. Мой послужной список говорит за себя. Мое прошлое... не является предметом обсуждения, по крайней мере – не здесь. Но, несмотря на все мои административные достижения, я по-прежнему вынужден каждую среду с утра до вечера расставлять точки над i и перечеркивать t.

– В то время как вы бы предпочли?..

– То, чему обучен: полевую работу.

Хэл Вон отвернулся, скрывая свое удивление. Он повесил пальто на медную вешалку, стоявшую за дверью, и сунул перчатки из свиной кожи в карман.

– Так вышло, Фрэнк, что мне ни разу не приходилось наблюдать вас в деле за пределами наших лабораторий. Вы не выглядите человеком, созданным для черной работы, – с вашим-то гардеробом! Между тем я мог бы это предположить по тому, как вы разделались с Блейзером.

Покосившись на манжеты своей накрахмаленной до совершенства сорочки, ровно на дюйм выглядывавшие из-под обшлагов темно-синего костюма в тонкую полоску, Фрэнк Джордан ухмыльнулся:

– В старые добрые времена меня учили подбирать одежду, подходящую для любого задания, но в какой-то степени вы правы. – Он поднял на Хэла Вона холодные серо-стальные глаза. – Больше того, меня начали беспокоить мои заусеницы. Как бы то ни было, – Джордан скрепил провереные рапорты вместе, бросил их в отделение «исходящие» и откинулся на спинку стула, – я заметил, что вы влетели сюда на всех парах, дыша огнем... В чем дело?

– Я подумал, – начал Хэл Вон, – настало время дать хороший толчок нашим исследованиям. Мы здорово продвигаемся, но, даже с учетом прорыва с вирусным проникновением, серьезного прогресса пока нет – в намеченном направлении, по крайней мере.

– Правильно. Но у нас до сих пор нет соответственно ориентированной команды.

– Совершенно верно. Это известно вам и мне. Но вряд ли это звучит убедительно – для тех, кто утверждает финансирование. Мы должны решить, как пойдут исследования с определенного момента.

Джордан согласно кивнул.

– И это время уже не за горами. Пока нам нечем похвастаться, кроме нескольких уникальных образцов крови, тканей и возможных пограничных субстанций. После визита федеральных персон стало совершенно ясно: если мы хотим, чтобы финансирование продолжалось, мы должны продемонстрировать какой-то прогресс по теме «скрытая сила».

– Что это за «скрытая сила», которая будоражит обладателей всемогущих долларов? – спросил Хэл Вон.

– Мутации. Но естественные мутации – большая редкость. Они наблюдаются в пропорции одна на миллион – соотношение настолько незначительное, что не стоит усилий, а тем более средств, затраченных на изучение. Например, утолщение ногтей, не передающееся по наследству, в рамках одного поколения. Или размягчение.

– Один на миллион – отличная пропорция, – заметил Вон. – Мы бы легко набрали достаточно материала, чтобы обосновать свои затраты.

Фрэнка Джордана это предложение задело за живое.

– Это не то, что им нужно; и не то, ради чего они вложили свои деньги с самого начала. Вы знаете, какую приманку я использовал. Теперь они хотят видеть результат!

– «Энергетический блок» клетки, митохондрия, определяет энергетическую деятельность всего организма, – заметил Хэл Вон. – У нашего главного объекта наблюдается не только невероятное число митохондрий, но и дополнительный генетический код, «фактор Лилит», как его прозвали наши исследователи. Я твердо уверен, это не мутация отдельного организма. «Фактор Лилит» наследуется. Я располагаю большим, чем просто уверенность, в пользу такого утверждения. Но вы правы, мы должны пойти дальше, даже если это в конечном счете означает, что придется предъявить саму женщину. Однако сначала я должен вывести ее из настоящих, хм, жизненных обстоятельств. А это не так просто, как кажется.

– С чего такая резкая перемена, Хэл? – Фрэнк Джордан с любопытством смотрел на старика, надеясь прочитать на его морщинистом лице разгадку. – Вы всегда решительно отказывались открыть тайну ваших уникальных образцов.

– Знаю, но боюсь, что если мы не сдвинемся сейчас, то потеряем момент, потеряем фонды и, возможно, сам объект. Ее кованая клетка начинает ржаветь. – Джордан отметил про себя, что иногда Хэл Вон выглядит очень старым и слабым. – Но я, кажется, уже говорил вам, что у объекта имеется сестра-близнец. Мне удалось найти наш дубликат и, хотите – верьте, хотите – нет, получить соскоб кожи – к сожалению, отнюдь не в лабораторных условиях. Хотя образец вышел грязный и потому неубедительный, тем не менее обнаружилось знаменательное сходство с нашим объектом. Тот же самый фактор, из чего я и заключил, что генетический баланс наследуется. Возможно, наследуется и предрасположенность к мутации... Но сначала мы должны сделать клиническое обследование близнеца. Фрэнк, ваше желание вернуться к полевой работе вполне исполнимо. Как вы думаете, вы сумеете добыть эту женщину?

– Зачем? Она что, не может просто прийти к нам? Почему вы ее об этом не попросили?

– Фрэнк, вы слишком много времени провели на административной работе, ваши инстинкты притупились. Бывает время, когда нужно украсть, – оно наступило. Вы знаете, что я стараюсь держаться в тени. А связь между этим другим близнецом и кое-какими значительными лицами настолько прозрачна, что лучше не вдаваться в подробности. Поверьте мне на слово, это единственный выход. Мы должны – что за слово – похитить ее.

– Похитить – слово как слово, но, прежде чем я ввяжусь в это рискованное предприятие, объясните, почему нельзя просто пригласить ее пройти обследование. Я хочу знать правду, потому что в случае чего полетит моя голова.

Хэл Вон долгим тяжелым взглядом смерил своего администратора, его губы сжались в тонкую линию. Он прикинул, как много придется рассказать Джордану, чтобы залучить его в сообщники.

– О’кей, Фрэнк, получайте. Сестра нашего объекта задействована в избирательной кампании Харпера; вам известно его отрицательное отношение к генетическим исследованиям. Кроме того, жена Харпера обвиняет эту женщину в том, что она преследует ее, подвергая сильному психическому воздействию в форме наведенных галлюцинаций. При том, что нам известно о «факторе Лилит», как вы думаете, удастся нам залучить эту особу в лабораторию добровольно?

– Нет. А как мы объясним ее исчезновение?

– Пустите в ход ваше воображение! Усыпите ее – уколом снотворного или хлороформом, смотрите по обстоятельствам. Мы тайно переправим ее в соответствующее заведение – не сюда, но близко, – и пусть она потеряется, исчезнет навсегда. Люди пропадают бесследно каждый день. Но вы должны найти ее, похитить и посадить под замок.

– Ну, найти я могу, если потребуется, хоть бабушку Адама и Евы. Как ее зовут?

– Т.Д. Харра. Она директор по связям с общественностью у Неда Харпера.

– Какое отношение все это имеет к Харперу?

– Никакого. Жизнь достаточно сложна и без поиска ответов на неразрешимые вопросы. Это просто совпадение.

– Надо думать, – задумчиво протянул Джордан.

– Фрэнк, у вас есть привычка искать ядрышки в куче пустых скорлупок.

– Нет, – возразил Джордан. – Я просто знаю по опыту, что настоящее, простое совпадение – штука редкая. Вообще-то в данный момент это не так уж жизненно важно. Таким образом, вы поручаете мне... э-э... пригласить мисс Харра посетить наши лаборатории?

– Да. И чем скорей, тем лучше.

– А как насчет второй? Ее сестры-близнеца, – спокойно напомнил Фрэнк Джордан. – Она нам тоже понадобится.

– Нет! – Хэл Вон вскочил, его голос звучал чрезвычайно твердо. – Мы пока к этому не готовы. Я... э... ну, приму меры, чтобы она не пропала из виду. Кроме того, мы уже работали с ее тканями, и теперь наша задача – установить тождество с образцами сестры, предполагаемое изначально. Мисс Харра превосходно удовлетворит ваше научное любопытство.

– Когда-нибудь нам понадобятся обе.

– Да, – с готовностью согласился Хэл Вон. – Когда-нибудь – да.

Фрэнк Джордан положил перед собой листок разлинованной бумаги и потянулся к телефону. Набрав код и номер приемной, он коротко произнес:

– Информация. Номер штаб-квартиры избирательной кампании Неда Харпера.

Джордан посмотрел на Хэла Вона, зрачки его глаз расширились.

– Я всегда начинаю с самого простого; потом – проверка банковского кредита, чтобы установить точный адрес. Затем я выясню, где она проводит свое свободное время, а куда ходит она – туда загляну и я.

– Я хочу подышать свежим воздухом.

* * *

День, проведенный в тисках супружеской привязанности, оставил Неда физически и эмоционально опустошенным. Потребовались все его дипломатические способности, чтобы отговорить Холли от поездки домой, на остров, на целый уик-энд. Несмотря на искренние и настойчивые уговоры, на расхваливание пресловутого свежего воздуха, Нед понимал, что страстное желание Холли уехать из города преследует совсем другую цель. Зеркало из ее спальни исчезло – якобы для реставрации рамы.

Ему удалось убедить Холли, что день, проведенный в музее, возможно, короткая экскурсия в картинную галерею превосходно обновит его физический и интеллектуальный потенциал; он коварно злоупотребил ее слабостью к знаменитостям, в компании которых можно побывать на выставке. Холли проделала телефонную рекогносцировку, разрабатывая субботний маршрут, и убедилась, что чете Харпер обеспечена достойная компания. Нед воздавал должное ее политическому чутью: общение с известными людьми – отличная реклама. Но, по чести говоря, он предпочел бы провести этот день в зоопарке в Бронксе.

Проще всего ему было уговорить себя. Когда до выборов осталось всего шесть месяцев, для кандидата в губернаторы жизненно необходимо держаться поблизости от штаб-квартиры, на связи со своим персоналом, сказал себе Нед и потянулся к телефону. Возможно, Т.Д. захочет сегодня вечером обсудить с ним какие-нибудь стратегические вопросы... Эта фраза разбудила в его душе какие-то сумбурные порывы, и Нед вдруг с тревогой подумал, что раньше никогда не просил ее работать в выходные – но то было раньше, раньше! Он принесет бутылку хорошего шардоне – или совиньон-блан, высоко ценимого Холли, – в офис, и они будут обсуждать предстоящие речи, встречи и выступления, прихлебывая вино...

Это и была истинная причина, по которой он не решался оставить Манхэттен на весь уик-энд. Здесь была Т.Д.!

Его преследовал запах ее духов, слегка отдававших корицей. Как мог он так долго не замечать такое совершенство, здесь, прямо у себя под носом, только руку протяни? Удивляясь своей тупости, Нед вспоминал последние пять лет, которые они работали вместе, бок о бок. Но эти годы не потеряны, подумал он. Они дали ему возможность по-настоящему оценить эту девушку, понять, какая она на самом деле – прекрасная, чистая, искренняя, талантливая.

Все это время она была рядом – почти каждый день, независимо от того, как рано этот день начинался и как поздно заканчивался. Наверное, у нее были приятели, дружки, но, по крайней мере, они никогда не мешали ей работать. Тщательно перебирая все эпизоды, когда Т.Д. появлялась с каким-нибудь мужчиной, он туманно припомнил молодого служащего в своей конторе... о, примерно года три назад. Вроде бы они держались за руки... а вечерами уходили вдвоем, помахав ему на прощание.

Что случилось потом? Этот парень – Чарли... как-его – Паркер, нет – Чарли Палмер – исчез. Бесследно. Он не только не появлялся в штабе, но и квартиру свою бросил, со всеми вещами, и больше никто ничего о нем не слышал. В конце концов по просьбе домовладельца его родственники приехали за вещами. Симпатичный молодой человек, вспомнил Нед. Наверное, произошел какой-то несчастный случай. Как удачно вышло, что в их отношениях с Т.Д. не успело обозначиться что-то серьезное, вроде романа.

Приложив гудящую телефонную трубку к уху, Нед думал о гладкой коже Т.Д., о том, как она вся плавится в его объятиях. Неужели только на этой неделе он впервые почувствовал вкус ее губ, испытал дразнящее прикосновение ее испытующего язычка? Нед подумал, что знает уже каждый изгиб ее тела, каждую складочку. После четвертого сигнала раздался щелчок, означающий, что его сообщение записывается. Проклятье, ее нет дома. Возможно, вышла за покупками; суббота, полдень – она могла зайти в магазин или заняться стиркой. «Ладно, – благоразумно решил Нед, – я оставлю сообщение и пойду в офис ждать ее звонка – или, еще лучше, прихода».

Когда Нед шел по направлению к Флатирон-Билдинг, на улицах действительно было полно народу – покупателей и просто гуляющих. Ему с поразительной легкостью удалось убедить Холли, что вечер он должен посвятить всякой бумажной работе в офисе; она изрядно устала от дневного развлекательного тура и собиралась вздремнуть, а потом просмотреть новинки своей видеотеки. Наверняка в офисе найдутся набросанные вчерне прекрасной ручкой Т.Д. письма, которые нужно закончить, или другие бумаги.

Огибая последний перекресток, Нед увидел знакомый пиджак поверх узких брюк, обрисовывающих болезненно знакомую фигурку, сворачивающую от Мэдисон-Парк к Флатирону. Взволнованный, Нед перешел на рысцу; она получила его сообщение – и сразу же отправилась в офис! С ключом наготове Нед вбежал в холл в тот момент, когда закрылась дверь лифта. Нажав на кнопку вызова, он переминался с ноги на ногу, испепеляя взглядом указатель движения. Лифт остановился на его этаже, их этаже! Это она! На его лице расцвела широкая, от уха до уха, улыбка; никакая сила на свете не смогла бы стереть ее с лица Неда. Единственная работающая кабинка – кабина самообслуживания, в соответствии с расписанием выходных, – вернулась на первый этаж, и Нед ворвался внутрь прежде, чем дверцы полностью открылись.

Поднявшись на нужный этаж, Нед торопливо зашагал к своему офису. Из приоткрытой двери на пол ложилась полоска света. Первое, что следует сделать, – это выключить свет в холле, чтобы им не помешали какие-нибудь сверхревностные добровольцы. Только не этим вечером!

В пустынном офисе было тихо; только звуки, доносящиеся с улицы, нарушали царящую здесь призрачную тишину. Он помедлил, прислушиваясь, и тепло понемногу разливалось в его паху. Нет, предостерег он себя, один вечер в постели вовсе не означает, что она теперь – твоя собственность. Она не из тех женщин, которым нравится натиск. Этот единственный совместный вечер – просто прекрасное воспоминание, а шелковое прикосновение ее бедер – восхитительная эротическая фантазия. Возможно, она испытывает сожаление и пришла сегодня по его просьбе, только чтобы сказать, что совершила ошибку и не хочет больше с ним видеться. Она может даже бросить работу!

Неда сжала судорога страха, усмирив пробудившуюся страсть. Нужно, предостерег он себя, вести себя так же спокойно и ровно, как прежде. Он чувствовал себя, как школьник, ухаживающий в первый раз в жизни. Хоть бы он позаботился о цветах, или конфетах, или каком-нибудь другом подарке – жемчуге, например. Нет, изумрудах! Т.Д. пробуждает холодное алмазное сияние в изумрудах; в ее присутствии драгоценности оживают – изящно оправленные, дорогие и вечные.

Отчетливое потрескивание в дальнем кабинете выдавало ее присутствие. Нед с облегчением вздохнул; она там, ожидает его. Промелькнувшая мысль о цветах вернулась и завладела его воображением. Он видел огромные пионы, взрывы розовой нежности, охапки шелковых тонких лепестков. Это был бы чудесный символ его зреющего чувства.

Сжимая в руке ключ, Нед повернул назад, чтобы восполнить свое упущение.

Тишина в комнате была полной; никто не должен помешать ей. Утверждение кандидатуры Неда потребует недель; результаты предварительных выборов еще ни о чем не говорят. Все остальное было в порядке; утверждено расписание публичных выступлений, стратегия в отношениях с прессой продумана вплоть до финальных рукопожатий. Оставалось только следовать расписанию.

Ее расписанию.

Но кое в чем расписание нужно доработать. Отсюда легче всего добраться до Холли.

Несмотря на саркастический отзыв о миссис Харпер, который Т.Д. позволила себе, позируя перед Майклом, до Холли нужно было добраться поскорей. Ее нелегко взять врасплох, эту леди. Много лет наблюдая за Холли, за ее парадами моды и тщательно заполняемой бальной карточкой, Т.Д. ни разу не заподозрила, что истинная сущность Холли скрыта под маской светской никчемности. Железная выдержка под броней из закаленной стали! Талия надеялась увидеть на конференции по меньшей мере сильно расстроенную и бледную миссис Харпер, на лице которой лежит отпечаток тяжелого потрясения и бессонной ночи. Но появившаяся Холли, с безупречно наложенной косметикой, причесанная волосок к волоску, одетая со вкусом, потрясла Т.Д. – не меньше, чем сама Холли была потрясена накануне.

Возможно, шоу оказалось недостаточно устрашающим; следовало бы включить в программу медленное разложение сморщенного эмбриона, сопровождаемое тошнотворными запахами; и старение Холли можно было сделать более драматичным. Не помешало бы, если б ее глазные яблоки вытекли, а покрытый пятнами тления, раздутый язык вывалился из разинутого рта... Чтобы напугать эту женщину, придется хорошенько потрудиться.

И еще одно упущение: видение следовало посылать из места, сохранившего следы присутствия Холли. Единственного атрибута бытия миссис Харпер, ее мужа – редко использовавшегося по назначению – оказалось недостаточно. Вот это и стало причиной неудачи – в большей степени, чем что бы то ни было иное. Не важно, у Т.Д. есть время – и место – восполнить упущения.

Смахнув разный хлам с письменного стола, за которым миссис Харпер частенько составляла свое насыщенное светское расписание, Талия встряхнула бархатное покрывало шафранового цвета и тщательно разложила его, расправив складки. Предрассудки, конечно, но Майкл взял с нее клятвенное обещание следовать его указаниям во всем. Чтобы не спорить, она пошла на уступки, используя его методы. Но теперь Талия знала, что Майкл достаточно хитер, чтобы проверить, сдержала ли она свое обещание. Ей были больше по душе свои проверенные методы, не требовавшие никакой бутафории. Но после той чудовищной трансформации, которую она видела своими глазами, ей захотелось овладеть техникой Майкла.

Расставив пальцы, слегка поглаживая ими бархатное покрывало с алтаря Майкла, Талия закрыла глаза, тихонько напевая – монотонно, без слов – обычную мантру. Вдруг диссонирующая нота родилась где-то у нее в горле, и она включила в мелодию новый звук, замедлив дыхание, чтобы усилить состояние транса. Сквозь опущенные ресницы Талия видела, как стены раздвинулись, воздух помутнел, густой туман начал подниматься через щели между половицами, пока все не утонуло в дымке.

Остался только стол – краеугольный камень колдовского действа, – и, когда Т.Д. позвала Холли по имени, ее присутствие в комнате стало почти осязаемым. Все посторонние звуки исчезли, все лишнее пропало из виду; остались только густой серый туман, яркое пятно бархата и монотонный напев.

Тихо прикрыв за собой дверь, Нед остановился, держа в руках один завернутый цветок, стоивший очень дорого; по дороге он размышлял, отчего розы вышли из моды. Снова убедившись, что парадный вход заперт и свет в холле погашен, он пошел вглубь офиса, деловито сжимая в руке пион и предвкушая, как положит его на стол перед Т.Д. – нет, она просила называть ее Талией. Нед надеялся, что ему удастся проскользнуть незаметно, пока ее прелестный носик зарыт в груду бумаг, и положить цветок на текст речи или письма, который она тщательно дорабатывает ради его дальнейшего успеха.

Нед услышал монотонную мелодию, как только подошел к закрытой двери кабинета. Ох, надо же, подумал он, у нее совершенно нет слуха! На его вкус, такой изъян только добавлял ей обаяния. Удивленный темнотой в кабинете – уличный свет едва проникал через пыльные окна, – Нед постоял немного, пока его глаза не привыкли.

Посередине кабинета на широко расставленных ногах, запрокинув голову, опустив руки вдоль тела, стояла Талия.

Что она делает? Почему выключен свет? Что за звуки она издает?

Отважно шагнув вперед, Нед громко откашлялся, прочищая горло.

– Талия, я страшно рад, что ты ответила на мою просьбу... – начал он и замолчал, ожидая ответа.

Сообразив, что она не замечает его, что его слова не пробились сквозь ее странное оцепенение, Нед шагнул еще ближе.

– Талия, что с тобой? – жалобно спросил он.

Но она не пошевелилась. Его глаза уже привыкли к скудному освещению. Нед вгляделся, и ему показалось, что перед ним статуя, искусно вырезанная из великолепного мрамора. Ничто в ней не выдавало живую женщину; монотонное пение не слетало с ее губ – оно словно доносилось отовсюду, а вся комната казалась нереальной: сгустившиеся тени, непроницаемые для света, и совершенно неправдоподобная тишина, нарушаемая только этим проклятым мычанием. Он снова двинулся вперед, понемногу, медленными шажками, во рту у него появился кислый привкус страха. Потянувшись, чтобы убедиться, что перед ним существо из плоти и крови, он все же отдернул дрожащую руку прежде, чем коснулся Талии.

Проклятье, коснись ее, она живая, приказал он себе, и с мрачной решимостью Нед схватил ее за холодную негнущуюся руку.

Ее глаза распахнулись. Отвратительное желудочное мычание резко оборвалось. Она медленно, как механическая кукла, повернула к нему голову. В ее немигающих глазах не было ни тени каких-либо человеческих чувств. «Как я мог сравнить эти глаза с изумрудами?» – удивился Нед, в ужасе попятившись; это мертвый синтетический полимер, в природе ничего похожего нет!

Погруженная в транс, Талия видела Неда словно издалека; ее затуманенное сознание восприняло его появление как угрозу, опасность – и ее внутреннее «я» приготовилось отразить опасность. В особенности – со стороны Неда. Застигнутая врасплох его вторжением, на таком важном этапе колдовства, Талия видела не просто Неда Харпера, кандидата в губернаторы, но и мужскую сущность, оба измерения его личности.

И вдруг радость – вдохновенная, опьяняющая – вытеснила раздражение; теперь она знала точно, что явился нужный человек. И в нужное время. Через Неда она сумеет достать его жену. Она направит свое оружие, свой яд и лишит ее воли и красоты. Нед поможет ей вызвать Холли. Он обязательно поможет!..

Когда Талия повернулась, в ее глазах светилось тепло – как отчаянно надеялся Нед. Потянувшись к цветку, согнутому едва не вдвое, она мягко выдернула его из стиснутых пальцев и придвинулась к Неду.

– Это мне? Спасибо.

Оцепеневший Нед держал пион, не замечая изломанного в страхе стебелька, не видя алтарного покрывала, которое Талия сжимала в другой руке, не задумываясь о том, что она делала одна в темной комнате, не помня пережитого страха, – все смыло волнующее прикосновение ее плоти.

– Всегда и все для тебя, Талия, – сказал он.

– Знаю, Нед, знаю.

Скользнув в объятия Неда, она прижалась к его губам. Ее мысли метались в лихорадочных поисках верного решения. Майкл взял с нее обещание – воспользоваться его техникой. В одиночку она не сумела справиться с Холли, но эффективность ее собственных методов возрастет многократно благодаря присутствию Неда, его психической поддержке, преданности и неспособности любить двух женщин одновременно. В этом забеге фаворитом была не Холли, все преимущества – на стороне Талии. Итак, следующий ход.

Потянувшись, Талия позволила себе влиться в Неда, достичь глубины его естества, и, не обнаружив ничего подозрительного – никаких подавленных желаний, тайных амбиций, непонятных устремлений, – обвила его собственной волей, мягко, твердо, надежно. Задувая слабый огонек его собственных желаний, его воли, она зажгла новый, свой на том же месте; сильное, ровное сияние, разгоравшееся по мере того, как она вдыхала в него жизнь. Теперь даже его простое физическое присутствие не обязательно – теперь ее дело будет гореть в его душе всегда.

Нед оттолкнул ее, его широко открытые глаза безумно, невидяще блуждали по комнате. Его переполняло странное, незнакомое, никогда прежде не испытанное ощущение – как будто огромная сила вошла в его тело. Это ощущение родилось где-то в основании черепа, похожее на бело-красный жар, а потом двинулось дальше, прокатилось по всему телу волнами почти непереносимой боли и экстатического наслаждения. Ледяной обруч сковал его лоб. Дыхание перехватило, легкие сжались, не в состоянии расправиться, и, несмотря на все усилия, он не мог втянуть ни глотка воздуха. Острая боль, излучавшаяся из левой руки, пронзила его грудь, но сердце еще отчаянно сражалось в проигранной битве за контроль над телом.

Так и не сделав ни единого вздоха, с широко распахнутыми, полными потрясения и ужаса глазами, Нед Харпер бессильно обвис в руках Талии.

Тело, потяжелевшее, когда его покинула жизнь, навалилось на нее, придавив к столу. Талия, ослабевшая после потери энергии, которую вдохнула в Неда, покачнулась и упала на пол, придавленная весом умершего. Лежа на полу, под двойным бременем – веса бывшего любовника и потерянной надежды, Талия почувствовала, как одна-единственная отчаянная слезинка выкатилась из уголка ее глаза, покатилась вдоль изящно очерченной скулы, мимо изящного ушка, и услышала – звук показался ей громче раскатов грома – как за первой слезинкой застучали по полу другие.

Столкнув с себя бессмысленный груз, она перекатилась на бок. Судорога скрутила ее тело, и она замерла, свернувшись клубком. Ее тело вздрагивало от беззвучных рыданий.

Ее печаль была глубже, чем она сама могла вообразить. Надежды рухнули, планы обратились в пыль. Ей некуда теперь стремиться. Разве что к Майклу. И к Элизе.

Майкл... его планы должны стать и ее планами, но она сделает их лучше, насколько это возможно.

Элиза... вот уж кого нужно уничтожить как можно скорее.

Судорога, сжимавшая ее тело, слабела, по мере того как новый песочный замок рос, превращаясь в величественную башню из слоновой кости.

Глава 22

– Какой спектакль вы решили посмотреть сегодня вечером? – спросил Хэл Вон, входя в уютную кухню. – Уже шесть, так что вам пора одеваться – если, конечно, вы собираетесь сначала перекусить. Или вы хотите устроить поздний ужин после театра?

– О, привет, папа. Как ты попал в дом? – Джефф поднял голову, оторвавшись от вороха историй болезни; он выглядел расстроенным, что явно не было связано ни с появлением отца, ни с карточками, лежащими перед ним.

– Дверь была открыта; взаимно, рад тебя видеть, – произнес старший доктор Вон, изучающе вглядываясь в потухшие глаза сына.

Состояние Джеффа – сочетание физического здоровья и моральной депрессии – обнадеживало; намеченная манипуляция – поворачивание ножа в свежей ране – должна пройти легче, чем можно было ожидать.

– Что ты сказал насчет спектакля? – спросил Джефф, складывая истории болезни аккуратной стопкой.

Неожиданное появление отца не особенно его порадовало; впрочем, теперь мало что приносило ему радость.

– Я просто хотел узнать, не собираетесь ли вы с Элизой сегодня выходить. Это субботняя ночь, возьми на заметку. Завтра нет приема – можно хорошенько выспаться. Я-то понимаю, что у вас, ребятишки, много лет не было ничего похожего на нормальный распорядок дня, поэтому решил заглянуть и напомнить вам, что временами полезно немного развеяться.

Джефф отодвинул стопку карточек в угол стола; этот жест символизировал дистанцию, которую он установил между собой и окружающим миром, нормальным миром упорядоченной жизни, которой он внезапно лишился.

– Напомнить о чем? – поинтересовался Джефф, поворачиваясь к отцу с тщательно продуманной и сконструированной легкой усмешкой – чуть приподнятый уголок рта на спокойном лице. Эта душераздирающая боль... Нет, не боль, просто пустота, гулкая пустота; не нужно, чтобы он это заметил, отец никогда не понимал, что у него на душе; достаточно милой улыбки, чтобы обмануть его.

– Что сегодня – субботний вечер.

– Ах да.

Вглядываясь в застывшее лицо сына, Хэл Вон почувствовал, как его захлестнули тревога и жалость. Для него это был первый искренний душевный порыв за долгое время – возможно, за годы. С тех пор, как умерла Луиза. Прошло уже восемь лет... Долгие годы он пытался преодолеть, заглушить чувство утраты, заполнить пустоту работой – работой, которая станет памятником любимой женщине, матери его сына. Это его долг перед Луизой – сохранить ее наследство, ее сына; но он обязан также довести до конца посвященные ей исследования: найти генетический изъян, укравший ее силы, оставивший только пустую оболочку той цветущей женщины, которую он любил. И поможет ему в этом Элиза, единственный установленный носитель того же генетического фактора, сходной мутации – но с небольшим отклонением, растущим и усиливавшимся. Не слабеющим, не убивающим, как было у Луизы.

Когда он в первый раз обследовал Элизу – обычную студентку, согласившуюся принять участие в экспериментах, чтобы немного заработать, – он не мог поверить своему счастью. Еще не остыла в своей могиле Луиза, еще не успел он полностью оборудовать лабораторию, и вдруг перед ним – искомый генетический дефект! Элиза была первой – сначала из десятков, потом из сотен, потом из десятков тысяч. Первой и единственной.

Подстегнуть ухаживания Джеффа за девушкой оказалось совсем несложно; достаточно было подгадать, чтобы они встретились в лаборатории доктора Вона. Джефф был влюбчив, а молодая женщина – красива и привлекательна. Оба собирались заниматься медициной, и это стало еще одной связующей ниточкой между ними. А то, что они полюбили друг друга и поженились, обеспечило доктору Вону своего рода страховку – теперь Элиза всегда будет у него под руками, когда удастся найти для сравнения другие объекты с заветным генетическим кодом.

Но шли годы, поиски продолжались, а Элиза оставалась единственным установленным объектом, обладающим уникальным фактором. То, что у нее есть сестра, показалось старшему Вону божьим даром – и для проекта, и для Джеффа: он сможет дольше вести нормальную семейную жизнь с Элизой. Но одно доктор Вон-старший знал наверняка: наступило время немного разъединить их. Возникла еще одна проблема, о которой он не позаботился своевременно: пока все возможные последствия генетического дефекта Элизы не изучены, она не должна стать матерью его внуков. Нужно принять все возможные меры, чтобы она не забеременела. Но лучшее противозачаточное средство – полное воздержание; нужно разъединить их с Джеффом, сначала эмоционально, потом – физически.

– Где Элиза? – спросил Хэл Вон, вспомнив про невестку и только сейчас заметив ее отсутствие. – Отдыхает?

Лицо Джеффа потемнело, стало совсем угрюмым.

– Ее нет дома, – коротко произнес он, не отводя взгляда.

– Она скоро вернется?

– У меня нет ни малейшего представления, когда она вернется, и, предупреждая твой следующий вопрос, – я не знаю, где она.

– Это на нее непохоже, – заметил Хэл Вон, скорее заинтригованный, чем озабоченный. – И для тебя тоже необычно – не знать, куда она подевалась.

– Послушай, папа, я могу развить эту мысль, если ты воздержишься от комментариев. – Джефф отвернулся, но горечь, прозвучавшая в его голосе, ясно выдавала его отчаяние. – Элиза ушла, а со мной все в порядке – правда, со мной все в порядке. Так что дает тебе право приходить сюда, допытываться, куда она девалась, и выражать свое осуждение по поводу того, что я этого не знаю? Кто, черт побери, поручил тебе проводить тут дознание?

Хэл Вон, пораженный враждебным тоном сына, от неожиданности даже попятился. Джефф продолжал сидеть, но весь напрягся, готовый вскочить и дать отпор – кому угодно, по любому поводу...

– Джефф... – мягко, ободряюще произнес Хэл Вон после долгой паузы, – поговори со мной.

Джефф сделал глубокий вдох. Он уронил голову на скрещенные руки; его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Несколько минут царило молчание, потом он поднял голову, его обведенные кругами глаза изучающе впились в лицо отца.

– Папа, я не знаю, что с нами происходит. Все было прекрасно – до прошлой недели. Теперь Элиза больше не разговаривает со мной, ничем со мной не делится. Она встает по утрам и спускается вниз, в кабинет, но понятия «мы» в нашей семье больше не существует. Мы были гораздо ближе, когда работали в больнице. – Джефф помедлил, пытаясь успокоиться. – Может, мы казались друг другу близкими людьми, когда не были вместе. А теперь мы в первый раз оказались вместе, по-настоящему вместе – и стали чужими.

– Иногда к новому нужно привыкать, – заметил Хэл Вон, его мысли беспокойно метались. Наступил превосходный момент, чтобы разлучить их, но ведь страдал его родной сын! Так легко было произнести несколько слов, в которых нуждался Джефф, подбодрить, утешить, может, даже рассказать, что сам он знал об Элизе. Хэл Вон проанализировал ситуацию с холодной, отрешенной объективностью и решился. – Джефф, у меня были большие сомнения по поводу вашего брака с самого начала... Элиза – очаровательная девочка, но что ты знаешь о ней? Кроме всего прочего, она сирота, а то, что мы узнали благодаря любезности ее тетушки, выглядит, не говоря худого слова, подозрительно. Думаю, что по какой-то причине на поверхность вышел скрытый, но глубокий невроз, о котором мы не подозревали, отсюда и ее взвинченность, и совершенно неуправляемое поведение.

– Папа, я ведь люблю ее, – взмолился Джефф, сразу же неосознанно выступивший на защиту Элизы. – Она не невротичка. Происходит что-то другое – признаюсь, я этого не понимаю, но и выслушивать твой враждебный, необоснованный и профессионально несостоятельный диагноз не хочу!

Джефф помолчал, сконфуженный своим неоправданно резким выпадом, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Когда он заговорил снова, его голос звучал твердо, спокойно, уверенно:

– Ты знаешь Элизу не хуже меня, ты всегда и во всем был на ее стороне. Что с тобой случилось? Черт, да я наполовину ожидал, что ты налетишь на меня с кулаками, крикнешь, что я веду себя как тряпка; но я очень рад, что ты этого не сделал. Это заставило меня почувствовать, как я выгляжу в этой ситуации. Не знаю, в чем тут дело, но я намерен это выяснить и помочь ей – если только она нуждается в моей помощи.

Хэл Вон грузно привалился к массивной спинке стула; его лицо пылало, плечи ссутулились, но глаза смотрели зорко.

– Ты многого не знаешь о своей жене, Джефф, и я думаю, настало время открыть тебе глаза.

– Если это нужно, чтобы помочь ей, – тогда садись и выкладывай, – сказал Джефф, указывая на стул. – Я поставлю кофе.

И Хэл рассказал, как он познакомился с Элизой, как и почему свел их с Джеффом и, наконец, дошел до проекта «Спираль».

Кофейник опустел. Джефф оцепенело сидел за столом, на его лице было ясно написано недоверие.

– Не могу поверить, что ты скрывал все это от меня столько лет. Кем ты, черт побери, воображал себя, держа Элизу на коротком поводке, как домашнее животное? Я совершенно ничего не понимаю... Нет, пожалуй, кое-что понять я могу. Но никогда не прощу того, что ты сделал.

– Что я сделал! – взорвался Хэл Вон. – Это сделала твоя крошка жена. Она – мутант! Не я произвел ее такой на свет. Тебе чертовски повезло, что рядом есть кто-то способный рассказать тебе о ней правду!

– Папа, твоя ошибка в том, что ты не сделал этого много лет назад. Честно говоря, может, я бы не полюбил ее... Не думаю, чтобы у меня хватило мужества связать свою жизнь с женщиной, которая не вполне нормальна, независимо от того, насколько серьезно ее отклонение от нормы. А оно действительно серьезно. Ты не имеешь представления, какие последствия может иметь это отклонение, естественно ли оно или возникло в результате мутации. Ты говоришь, сходный генетический дефект был у мамы, она из-за этого умерла. Но если этот фактор ее убил, тогда, возможно, мама была – а я и сейчас являюсь – мутантом. А не Элиза.

– Джефф, мне хотелось уберечь тебя от той потери, которую пережил я.

– Если так, ты выбрал для этого не лучший путь. Но это теперь не важно. Я люблю Элизу, а ты просто добавил мне решимости поддержать ее в трудную минуту. Теперь я знаю, что она нуждается в моей помощи. Или, по крайней мере, может в ней нуждаться.

Входная дверь скрипнула, и вошла Элиза.

Она посмотрела на отца и сына, опустошенных мучительным спором, и ее собственную усталость мгновенно вытеснил пробудившийся материнский инстинкт; ей захотелось приласкать, утешить обоих, уложить в аккуратные чистые кроватки.

– Извини, что задержалась, – произнесла она, пересекая холл, и остановилась рядом с мужем, чмокнув его в шею. – Я была у Бри. Ей намного лучше.

– Девочка, ты обещала всегда предупреждать, когда уходишь надолго, – мягко упрекнул ее Джефф, нежность сменила гнев, который он испытывал недавно.

– Я оставила тебе записку, – Элиза махнула в сторону плиты, – там, где ты должен был обязательно ее увидеть.

Они оба повернулись и посмотрели на пустую плиту. Покосившись на жену, Джефф вопросительно поднял бровь:

– Да-а?

Элиза, скорчив гримаску, указала на уголок бумажки, высовывавшийся из щели между плитой и стенкой.

– Ее сдуло...

Сжав жену в объятиях, Джефф усадил ее на колени.

– Миссис Вон, завтра первым делом я повешу в кухне большую школьную доску.

– Завтра воскресенье, – промурлыкала Элиза куда-то под воротник его рубашки.

– Думаю, мне пора. – Хэл Вон встал. Он казался намного старше, чем всего час назад.

– Папа, почему бы тебе не остаться? – спросила Элиза, озабоченная его заметным расстройством. – Гостевая комната не готова, но в твоем распоряжении – диванчик в кабинете Джеффа, с ванной и всеми прочими благами.

Джефф резко встал, едва не уронив Элизу на пол.

– Ничего не получится, девочка. Папа только что сказал мне, что у него на утро назначена партия в гольф, которую он не может пропустить. Сегодня ему обязательно нужно вернуться на Лонг-Айленд. Да, папа?

Молча кивнув, Хэл Вон двинулся к двери. Остановившись у порога, он оглянулся и посмотрел на парочку, самозабвенно целующуюся, словно его уже не было рядом.

Опустив на рычаг трубку изящно стилизованного под старину телефона в своем французском будуаре, Холли Харпер бессмысленно уставилась на аппарат, как на живое существо. В ней тлела лишь искорка сознания, не больше того; она не могла ни о чем думать, ничего делать... Все кончено. Неда нашли в офисе умершим от сердечного приступа. Ей позвонили несколько минут назад. Воображение услужливо дополняло каждую короткую, ускользающую мысль красочной картиной. Нед, лежащий на полу, найденный только по счастливой случайности – менеджеру кампании вздумалось заглянуть за какими-то документами, чтобы поработать в воскресенье...

Нет, боли он не почувствовал, сказал доктор. Нет, ей не следует приходить в больницу. Нет, ей не следует оставаться одной. Да, она позвонит матери. Нет, ей не нужен доктор. Да, в доме найдется какое-нибудь снотворное. Нет, она не станет ничего принимать до приезда матери. Нет. Нет. Нет. Не-е-е-е-ет!

Она оцепенело сидела, опустив руку на аппарат. На случай, если позвонят. Просто – на всякий случай.

«Если я лягу, я уже никогда не решусь подойти к телефону. Никогда не сниму трубку. Но никто не позвонит. Кто станет звонить сюда? Из ресторана, чтобы выяснить, почему мы не предупредили об отмене заказа?»

Спустя несколько секунд – или часов? – позвонили в дверь. Холли встала. Она знала, что на самом деле не движется, но дверь почему-то подплывала все ближе и ближе, дверная ручка оказалась рядом, и Холли отперла замок. На пороге стояла элегантная дама в длинной, до лодыжек, меховой шубке, изящно скомкав маленькой рукой в перчатке льняной платок – так, чтобы видна была монограмма. Большая дорожная сумка с такой же монограммой стояла около левой туфельки, отмеченной не монограммой владелицы, а инициалами дизайнера.

Мама, идеально продумавшая свой драматичный выход на сцену, даже застигнутая новостью врасплох. «Мама, если б я когда-либо задалась мыслью, откуда во мне умение соответствовать любым обстоятельствам, ты бы просто отмела этот вопрос». И все же, увидев боль – или жалость? – в глазах матери, Холли уронила свою первую слезинку и бросилась в ее объятия, и плотину прорвало, слезы ручьями полились на дорогой мех.

– Минутку, дорогая, дай мне отпустить Гарольда. – Юнис Варлей повернулась и махнула рукой шоферу, ожидавшему около серебристо-серого седана. – А теперь, дорогая... Ах, Холли, мне так жаль... Вдова в твоем возрасте... Это ужасно. И перед самыми выборами, что хуже всего. Даже не вдова губернатора... Так, помоги мне снять пальто и возьми мою сумку. Я захватила с собой свои таблетки. Все будет в порядке.

Слезы на щеках Холли высохли на полпути к подбородку, испарившиеся в суховатой, деловитой атмосфере, которая неизменно окружала мать.

– В точности как твой отец, – продолжала Юнис Варлей, придирчиво осматривая тщательно расправленную на плечиках шубку и почти не останавливаясь, чтобы вдохнуть воздух между фразами. – Сорвался на предварительных выборах, ты едва успела устроиться с замужеством. Будь довольна хотя бы тем, что у вас нет детей. Для них это хуже всего. Мы, женщины, вдовы, как-то держимся.

Юнис повернулась к Холли, аккуратно стягивая мягкие кожаные перчатки и раскладывая их на столике рядом с подходящей к ним сумкой. Ее голубые глаза, так похожие на глаза Холли, поблескивали алмазными искорками – или ледяными?

– Ты уже позаботилась обо всем необходимом, милая? – спросила Юнис, снова повернувшись к дочери спиной и направляясь к утопленному в стене бару. – Позволь мне предложить тебе бренди – если ты еще не догадалась сама. Сейчас нужно быть особенно осторожной. Так легко скатиться, набраться дурных привычек, знаешь ли. Ты уже выпила? Бренди?

– Нет, мама, нет, я ничего не делала, пока ты не приехала. Я, наверное, просто остолбенела.

Одобрительно кивнув, Юнис открыла бар, щедро наполнила бренди специальный большой бокал и заботливо протянула дочери.

– Тебе нужно принять снотворное. Я приготовлю себе гостевую комнату. Или, может, ты предпочтешь сегодня...

– Нет, я буду спать в своей постели, – произнесла Холли после короткой паузы и глотка бренди. – С моей спальней не связаны особенно яркие воспоминания. Необходимое... для похорон? Сейчас поздновато, не так ли? Я позвоню утром.

– Не говори глупости. Сейчас только десять, а завтра воскресенье. Я сделаю один звонок, и обо всем, абсолютно обо всем позаботятся. – Юнис взяла трубку стилизованного телефона и начала набирать номер, сверяясь с маленькой белой карточкой, которую достала из своей сумки. Когда она повернулась к Холли, ее лицо накрыла тень грусти. – Мне очень жаль, милая. Правда. Я знаю, как много он значил для тебя. Мы еще поговорим.

«...Как много он значил для меня? Как много он значил для меня... как много он значил для меня...» Слова звенели у нее в голове, она почти не слышала отрывистые реплики матери: точные указания, чьими услугами воспользоваться, какие прислать цветы, какое выбрать кладбище, кому послать извещения. Голос матери время от времени проникал в затуманенное сознание Холли. «Видишь, мама, я во всем остаюсь настоящей леди, даже в горе я ох как здорово играю свою роль». Холли машинально прихлебывала крепкий бренди из большого закругленного бокала.

«Как много он значил для меня... Он был мной! Он был частью меня – тщательно подобранной, выращенной, выставленной на общее обозрение, подготовленной к выборам. Он был всем, чем я не могла стать сама, ради чего мне нужен был муж. Двадцать лет. Двадцать лет потеряны напрасно. И слишком поздно начать все сначала. – Рука Холли задрожала, когда она поднесла к губам бокал и одним глотком расправилась с содержимым. Слезы снова обожгли ее глаза. – О боже, мама права. Я слишком молода, чтобы быть вдовой. Чтобы провести остаток жизни, заседая в комитетах, развлекая себя благотворительностью. Что за насмешка».

Юнис Варлей, покончив со сложными инструкциями, сделала пометку в лежащем перед ней календаре и перевела взгляд на дочь, по щекам которой бежали слезы. Она заметила опустевший бокал:

– Еще глоток перед сном, дорогая?

С благодарностью кивнув – комок в горле пресекал все попытки заговорить, – Холли протянула бокал.

– Что ты собираешься делать теперь? – спросила Юнис, словно требуя платы – разговора – за вторую и, возможно, последнюю порцию бренди.

– Жить дальше. Останусь здесь. Мне нравится этот дом. Честно говоря, это более приемлемый вариант, чем возвращение в нашу старую усадьбу, с ее несчетными комнатами.

– Вполне разумное решение – в настоящий момент, – одобрительно кивнула Юнис. – Во время поездки к тебе у меня появились кое-какие соображения насчет твоего будущего – ведь тебе придется принимать еще много решений. Думаю, сейчас мое предложение покажется тебе несколько экстравагантным, поэтому, пожалуйста, не спорь, просто выслушай, пусть покрутится у тебя в голове перед сном.

Холли посмотрела на свою тщательно причесанную мать. Искусно наложенная косметика придавала ей вид пятидесятилетней – вечно – матроны. Удивленная, она кивнула в знак готовности выслушать мать. Итак, начинается – путешествие вокруг Европы или вокруг света. Как распоряжаются собой сломленные горем вдовы в современном мире?

– Думаю, дочка, пришло твое время. Ты должна взять в свои руки кампанию Неда.

Моментально высохшие глаза Холли широко распахнулись. Горло перехватило, и глоток бренди ожег его огнем; она резко кашлянула, чтобы вытолкнуть жидкое пламя.

– Возглавить кампанию?.. Мне?.. Мама, так не принято делать.

– А ты оглядись. Последним конкурентом Неда была женщина. Хорошо подготовленная, энергичная и способная. И кто она? Ничтожество. Какая-то смутьянка с левацкими, богемными замашками. А ты женщина хорошего происхождения, с прекрасным образованием, искушенная в политике – не думай, что тебе кого-то удалось одурачить хоть на минуту, все отлично знают, что ты представляешь собой нечто большее, чем идеальную жену политика. Я совершенно уверена, что мы сумеем привлечь более чем внушительную поддержку. Вот так, если ты решишься возглавить кампанию Неда.

Холли со смехом откинулась на спинку мягкого дивана.

– Не думаю, чтобы я смогла участвовать в гонке прямо с завтрашнего дня, – Холли пощелкала пальцами, – но, мама, твоя идея – просто чудо. Я не смогу уснуть из-за нее. Ты волшебница. Но я думаю, что сенат – сенат Соединенных Штатов, разумеется – намного привлекательней для старта. Если настроиться на долгий забег. – Допив бренди одним глотком, Холли поморщилась и отставила бокал. Она с восхищением уставилась на мать. – Что тебя вдохновило на эту бесценную идею?

Самодовольно усмехнувшись, Юнис оставила свой напиток, почти нетронутый.

– Это так просто, дорогая. Во времена моей матери в нашем положении принято было помогать в госпиталях или вступать в клубы садоводов. Когда овдовела я, таким, как мы, разрешено было, не побоюсь сказать, работать в благотворительных обществах. Мне даже предложили заседать в правлении одного или двух! Ты, моя дорогая, живешь в другое время, и я хочу, чтобы ты достигла всего, чего пожелаешь для себя. Лично я всегда считала, что те усилия, которые ты растрачиваешь, проталкивая своего мужа в большую политику, тебе следовало бы обратить на себя. А теперь – сполосни лицо, прими снотворное и отдыхай. Утром нам предстоит долгий разговор.

Холли пересекла комнату, чтобы поцеловать мать в щеку, потом направилась к элегантной лестнице, но остановилась и вернулась, чтобы еще раз обнять пожилую даму.

– Итак, до завтра. Спасибо.

– Не стоит благодарить меня, дорогая. – Юнис встала, чтобы обнять дочь. – Теперь я беру на себя роль, которую ты играла при Неде. Боже, как мне наскучили клубы и благотворительность!

Глава 23

– Ты сделала – что? – зарычал Майкл прямо в лицо Талии.

– Я убила Неда Харпера, – спокойно ответила Талия, ее голос звучал ровно. Состояние паники уступило в ней мрачному осознанию провала.

Стряхнув с себя труп кандидата в губернаторы и выскользнув из Флатирон-Билдинг, Талия металась по городу, расталкивая прохожих, слепо сворачивая в переулки. Она едва увернулась от мчащегося грузовика и, разозленная угрозой своей безопасности, сразу же налетела на встречную коляску с такой силой, что перепуганный младенец вылетел на тротуар. Добравшись до своего дома, находившегося всего в полудюжине кварталов от офиса, она заперлась на несколько часов, а потом, когда ужас немного утих, отправилась в центр, в берлогу Майкла, сообщить, что произошло.

– Я чувствовал, что случится что-нибудь в этом роде! – завопил Майкл и встряхнул Талию за плечи. Он выплевывал каждое слово ей в лицо. – Самая большая ошибка, какую мне случалось совершать, – это то, что я связался с тобой!

Растерянность Талии испарилась. Она с силой оторвала от себя руки Майкла, ухватив его за запястья, и хорошенько толкнула, заставив его попятиться – сначала на один шаг, потом на второй. Едва сдерживая свою ярость, Талия мысленно перебрала мириады обвинений и оскорблений, которые могла бы швырнуть ему в лицо: позорное бессилие перед собственной сестрой; банда оборванцев, которых он именует своими последователями; так называемая сила, которую он считает своей... Последняя мысль остудила ее пыл, и она закрыла рот, не позволив себе ни одного горького выпада.

Отвернувшись, она шагнула в сторону. Ее спину покалывало от желания стукнуть его по физиономии, вонзить ногти в его кожу, расписать его щеки глубокими, кровоточащими бороздами. Только мысль о трансформации, произошедшей с ним прошлой ночью, удерживала ее от какой-нибудь выходки.

Излучаемые ею чувства – страх, уравновешенный мощным стремлением к главенству, – скрыть было невозможно.

– Нед был важной фигурой, но я все равно найду путь в офис губернатора. – Талия самодовольно усмехнулась. – Кроме того, я теперь – опытный и ценный директор по связям с общественностью, которого с распахнутыми объятиями встретят в любом штабе. В следующий раз я постараюсь избежать личных осложнений. В данный момент важнее заполучить Бри и Элизу сюда, где мы сможем управиться с ними одновременно.

– Время неподходящее, Талия. Ты сама убедила меня в этом, – горько отозвался Майкл.

– Ты непроходимый идиот, – сквозь зубы прошипела Талия, потеряв всякий контроль над собой, безудержно выплескивая свой гнев и разочарование. – Ты месяцами треплешься про сочетания планет, про то, какое дерьмовое предзнаменование ты наковырял для какого дня недели, и какого цвета одежду ты должен носить, и чем украсить твой дурацкий алтарь. Твоя тупая уверенность в величии всего этого дерьма вроде космических сил несокрушима – а теперь ты заявляешь, что время неподходящее... Это самое лучшее время, тупая твоя башка, по твоим же собственным вычислениям. Я изменила их, приспособила к своим потребностям. Думай, шевели своими мозгами, недотепа. Это время, которое ты сам назвал несколько месяцев назад! Проклятье, не пойму, какого черта я с тобой вожусь.

Ее красноречие иссякло, Талия почувствовала, что не в состоянии подобрать больше ни слова. Она была недовольна собой. Этот взрыв эмоций чреват большим риском и серьезными потерями. Настроить Майкла против себя было бы ошибкой. Ей следовало продолжать подбадривать и хвалить его и его веру. У него была сила, мощнейшая энергия, которую при правильном подходе можно пустить в дело. Он молится темным божествам тьмы – но какая разница, во что он верит, если это позволяет ему черпать из огромного источника психической энергии?

Взгляд Майкла, поначалу удивленный, стал тяжелым, давящим. Эта женщина, перечеркнувшая узы товарищества, объявила себя его врагом! Часто сглатывая, чтобы избавиться от мерзкого привкуса во рту, Майкл чувствовал, как рушится весь его мир. Ему нужна Талия, чтобы покончить с Бри. Он не может сделать это сам, он не справится. Но ведь и Талия потерпела неудачу с Недом, и с Холли, и с Бри. Если ей так чертовски важно притащить сюда Бри и Элизу, почему она не сделает этого сама?

Возможно, подумал он, и улыбка зазмеилась в уголках его губ, Талия нуждается в нем не меньше, даже больше, чем он – в ней. Искорка этой мысли, едва тлевшая поначалу, разгорелась ровным, постоянным огнем; он в ней вовсе не нуждается!

Зорко следившая за Майклом Талия заметила легкое движение его губ. Она продолжала пристально смотреть на него, готовая либо шагнуть вперед – если словесная порка возымела должное действие и ее следует продолжить, либо назад – если он сам двинется к ней, а то и – эта мысль была пугающей – обнаружит признаки трансформации.

Талия понимала, что чудовище, которое она увидела прошлой ночью, – продукт психосоматической трансформации, не более того. Она была уверена – положительно уверена, одернула она себя, – что за этим не кроется какая-то смертельная угроза; такая трансформация – просто самогенерируемая реакция организма, вроде нервной крапивницы или стигматов у религиозных фанатиков.

Огонек, мелькнувший в глазах Майкла, глубоко посаженных на решительном, красиво очерченном лице, не укрылся от ее внимания. Как и едва заметное движение – он потихоньку расправил плечи. Талия поняла: он не намерен склониться перед ее волей, как бывало обычно. Майкл двинулся к ней, и Талия против воли попятилась, чувствуя, что ее внутренности смерзлись в ледяной ком. Не важно, каким способом он добивается превращения в чудовище – главное, это физически опасно для нее! Выпрямившись, Талия заставила свою энергию сжаться, собраться в шар. Не дожидаясь, пока Майкл еще хоть на дюйм приблизится к ней, она метнула в него шаровую молнию – в своего недавнего партнера, любовника, но ни единой минуты – друга. Но огненный шар завис на полпути между ними – она вовсе не этого хотела – и вдруг рассыпался безвредными искрами.

Майкл запрокинул голову и расхохотался, гулкие раскаты его смеха громко отдавались в пустой комнате. Вдруг издаваемые им звуки изменились, стали тоном ниже.

– Не нужно снова, Майкл, – быстро произнесла Талия.

Жалобная интонация собственного голоса поразила ее, она никогда и никого ни о чем не просила. Эта перемена была более пугающей, чем то, что происходило перед ней, и Талия выбрала единственный возможный образ действий. Она метнулась к дальней стене, сжав в руках топор прежде, чем Майкл обернулся. В его глазах засветилось удивление, напряженное тело пульсировало, изменяя форму. Выброс адреналина в кровь подстегнул Талию, она вскинула топор, нацелив остро отточенное лезвие на шею Майкла – шею, обрастающую пластами мышц у нее на глазах – и обрушила топор, почти отрубив голову от быстро меняющегося тела.

Майкл вскинул руки к голове, на лице, еще сильно напоминавшем его собственное, появилось выражение ужаса и недоверия. Рот приоткрылся, но ни единого слова не пропускала перерубленная гортань. Он жадно хватал воздух, но разрубленная трахея, судорожно сжимаясь, не передавала его легким, и воздух с шипением вырывался из открытой раны.

Темная густая кровь ручьем, пульсирующим потоком хлынула из разрубленной шеи. Рот Майкла раздирал молчаливый крик, безумные глаза пожирали женщину, до которой он все еще пытался добраться. Талия, опустошенная, обессилевшая, безвольно смотрела, как его руки тянутся к ней. Один шаг. Другой. Вдруг его нога поскользнулась в луже крови.

Он упал, и голова окончательно отделилась от туловища. Тело еще пыталось двигаться – вверх, вперед, к потрясенной и, может быть, первый раз в жизни по-настоящему перепуганной женщине. Талия прижалась к стене. Обезглавленное тело билось в судорогах – ему давно пора сдохнуть, беззвучно простонала Талия. И вдруг он – нет, оно! – протянуло руки и подобрало свою голову, глаза которой все еще обжигали Талию ненавидящим взглядом. Оскаленные зубы и беззвучно разинутый рот отрубленной головы были ужаснее самого кошмарного видения.

Время остановилось. Они смотрели друг другу в глаза – испуганная женщина и павшее чудовище. Искалеченная тварь двинулась вперед ползком, опираясь на одну руку, а во второй держа отрубленную голову. Используя последнюю судорогу как толчок для мощного рывка, существо подняло свое страшное оружие повыше и метнуло в Талию. Оскаленная голова ударила ее в грудь.

Челюсти щелкнули, поймав тонкую ткань ее блузки. Талия завизжала от непереносимого страха. Она неистово отрывала от себя голову, глаза которой находились всего в дюйме от ее собственных. Ее пальцы судорожно впились в окровавленную шевелюру, которую часто теребили со страстью. Ее тело содрогалось от рыданий, колени подкосились, и она соскользнула по стене, обрушиваясь в беспамятство.

* * *

Фрэнк Джордан притаился в глубокой нише подъезда. Напротив него, через дорогу, стояло бывшее фабричное здание. Джордан был одет во все черное – такую экипировку он называл своей униформой: вязаная шапочка, свитер с высоким воротом, прочные брюки и высокие, но мягкие ботинки. Со своего наблюдательного поста он отчетливо видел оба подъезда шестиэтажного дома, выходившие на узкую улицу. Огромные окна лестничной клетки, вдвое выше тех, что в жилой части, отмечали этажи.

Он с любопытством разглядывал необычное изобилие украшений, от дорических колонн с коринфскими арками у подъездов и окон до продолжающих главную тему архитектурной мелодии рядов миниатюрных колонн между этажами. Окна отделяли друг от друга железные затейливо изогнутые декоративные стойки.

Не обнаружив ни света, ни других признаков жизни и в то же время точно зная, что его добыча находится внутри, Джордан позволил себе расслабиться, представляя этот дом полвека – нет, целый век – назад, когда он был новым: окна, распахнутые, чтобы открыть доступ воздуху и свету к швейным машинам, с которыми управляются мужчины и женщины, не умеющие говорить на языке приютившей их страны и потому получающие несуразно низкую плату. Он не без удовольствия спросил себя, не тот ли это дом, где огонь, поймавший в ловушку сотни людей, пожирал их под аккомпанемент воплей и стонов, далеко разносившихся по узкой улице, заставляя в отчаянии бросаться на каменный тротуар. Проследив глазами от окон шестого этажа к земле, он усмехнулся, представив себе падающие на выщербленный асфальт обугленные тела, истекающие кровью, пахнущие горящей плотью.

Нет, с огорчением констатировал он, это случилось на другой улице, ближе к центру. Но игра воображения была приятна сама по себе.

Не сводя натренированного взгляда с шести ярусов окон, Фрэнк Джордан продолжал прислушиваться к каждому шороху. Не уловив никакого движения, он повернулся к улице спиной и зажег сигарету, ладонью, сложенной чашечкой, заботливо прикрывая огонек. Он не видел в этом большого риска, а ожидание могло затянуться. Ниша, в которой он затаился, находилась на равном расстоянии от двух фонарей, свет которых не достигал входа фута на три. Исподтишка выдохнув дым, Джордан наблюдал, как кудрявые струйки рассеиваются и смешиваются с предрассветным туманом. Докурив сигарету, Джордан погасил ее, растерев между пальцами, и для верности плюнул на окурок – не столько для того, чтобы охладить свою подгоревшую плоть, сколько чтобы предательский красный глазок не выдал его присутствия.

Его внимание привлек шум, доносившийся от черного хода; какой-то приглушенный скрежет за двойной дверью. Через короткий промежуток времени звук повторился. Кто-то отодвинул дверной засов, решил Джордан, обладавший удивительной способностью реконструировать события, происходящие в любой момент времени в любом месте, если только это входило в его обязанности. В подтверждение его догадки массивная дверь медленно отворилась, ржавые петли протестующе заскрипели. Шагнув в приоткрытую дверь – нет, уточнил он, скользнув в образовавшуюся щель, словно торопясь сбежать от преследователя, появилась его подопечная, мисс Т.Д. Харра, выглядевшая усталой и потасканной на пустынной ночной улице. Фрэнк Джордан спокойно подождал, пока она выйдет и закроет за собой дверь. Он видел, как она вытащила связку ключей из кармана брюк и, после нескольких попыток, подобрала нужный, чтобы запереть замок на двери.

Она украдкой огляделась, потом посмотрела вверх. Перехватив ее взгляд на окна третьего этажа, Фрэнк Джордан тоже посмотрел наверх, уловив нервное напряжение, излучаемое женщиной, и, не увидев ничего примечательного, перевел взгляд на свою подопечную. Заметив порванную блузку, Джордан ухмыльнулся. Маленькая потасовка с дружком, несомненно, объясняет тот вороватый взгляд, который она бросила наверх.

Фрэнк Джордан вышел из укрытия и зашагал к ней, к одинокой фигурке на пустынной улице, к женщине, только что разомкнувшей любовные объятия, – изящной, изысканной и привлекательной.

Его последней ясной мыслью было: «Это будет совсем несложно».

Резко обернувшись на звук приближающихся шагов, Талия прошипела проклятие, удивленная тем, что в ее истощенном теле еще остался боевой задор. Очнувшись после обморока, она сумела разжать челюсти мертвой головы, выдернуть край своей блузки и увидела отчетливые следы зубов у себя на груди; ее трясло от страха и неудержимых рыданий. Овладев собой, она отползла подальше от останков Майкла, но на ноги встать смогла не сразу. При виде безголового тела, тянувшего руки по направлению к ней – хотя и не сумевшего подняться на ноги, – ее снова охватил непереносимый страх. Сердце учащенно заколотилось, и Талия мучительно, по дюйму, поползла к лестничной площадке. Вцепившись в перила, она преодолела три марша за рекордное время, потратив меньше секунды, чтобы стряхнуть где-то по пути бесполезные туфли, отперла дверь и ухитрилась даже запереть ее снаружи, прежде чем обнаружила хищного самца, подкарауливающего ее на улице.

После того, что она пережила на третьем этаже, грабителям и насильникам не стоило вставать у нее на пути. Простая мысль, что кто-то пытается помешать ее бегству, вызвала в ней свежую волну яростной, слепой энергии, пульсирующей в венах и в одурманенном мозгу, сразу же взбодрившемся и готовом отозваться на малейшую угрозу.

Ухмыляясь, отбросив погашенную сигарету в сторону, Фрэнк Джордан подошел поближе к дамочке, пострадавшей в постельной потасовке. Она выставила руку предупреждающим, предостерегающим жестом. Джордан прекрасно понимал ее – одна, ночью, никого рядом, чтобы позвать на помощь. Он поднял руки, показывая, что в них ничего нет, и медленно двинулся к ней, словно к потерявшемуся испуганному зверьку, сторонящемуся чужаков.

Ее глаза зажглись ярким зеленым светом, как сигнал-предостережение; продолжая улыбаться, Фрэнк Джордан подошел ближе, по-прежнему держа руки поднятыми.

Первая горячая взрывная волна ударила его по глазам. Он остановился, потрясенный, еще не сознавая, что с ним случилось, и открыл рот, чтобы крикнуть, скомандовать ей остановиться. Но его опаленное, сожженное горло не пропускало никаких звуков, кроме судорожного клекота. Снова ударила горячая волна, на этот раз – длинная, огибающая его тело, замыкающая его в центре огненного вихря.

Вокруг него взвились языки пламени, закружились, превратив его в ось огненной сферы. Каким-то образом он продолжал видеть – хотя его глаза тягучими желатиновыми каплями смешались с плавящейся плотью лица. И все же он видел женщину, стоявшую неподвижно, вытянув одну руку в его сторону.

Он протянул руку за спину, нащупал полуавтоматический пистолет 32-го калибра, висевший за спиной. Этот пистолет, во время рабочего дня обычно лежавший в сейфе в его кабинете, был всегда с ним на городских улицах. Его пальцы нащупали только огарок деревянной рукоятки, отделившийся от металлического корпуса, расплавившегося, лавой стекающего по спине в развилку между ягодицами, прожигая борозду в его плоти.

Судорожно разевая рот от неправдоподобной боли в обуглившейся мошонке, он успел втянуть последний глоток воздуха перед тем, как его легкие выгорели изнутри. Его оцепеневший мозг еще несколько секунд принимал сигналы боли от внутренностей, выжигаемых огнем, желез, расплавленных в жир, и только тогда, когда в выгоревшей оболочке уже не осталось ничего человеческого, отключился – Фрэнк Джордан превратился в лужу слизи на пустынной городской улице.

Талия смотрела, как незнакомец корчился и падал. Улица была спокойной и прохладной, костер оставался невидимым для любого случайного прохожего – кроме того, кто сгорел в нем. Она подошла поближе. Удовлетворенно улыбнулась, заметив обугленную рукоятку пистолета, все еще стиснутую в сгоревшей руке. Этот человек хотел причинить ей вред, кто бы он ни был, по какой бы причине ни ждал.

Усталая свыше всякой меры, мечтая лишь о ближайшей постели, Талия только раз глянула через плечо, убедившись, что за ней никто не следит.

Глава 24

Переполненный воспоминаниями о прошедшей ночи, об особой близости, возникшей между ними, – близости духа, а не только плоти, Джефф протянул руку и погладил голую спину Элизы. Он еще парил в непроницаемом мире сна, и ранние утренние лучи и близость жены воспламенили его тело. «Да, еще рано, но это – воскресенье, и я хочу эту женщину! Я едва не потерял ее – нет, едва не отрекся от нее – и никогда больше не позволю себе так бездумно отдалиться от нее. Никогда».

Джефф придвинулся ближе, и Элиза шевельнулась. Сквозь сон она отозвалась на его ласку, потянулась всем телом, прижалась к нему. Она тихо застонала, и ее глаза распахнулись: он уже овладел ей, сплелся с ней, стал частью ее тела. Библейские слова пришли на ум – двое, слитые воедино. Надеясь, что это звучит в ее брачной песне, она подалась навстречу его мягким движениям. Это не прошло незамеченным для Джеффа: больше давая, больше получишь, и оно того стоит.

Позже они так и остались, сплетясь ногами и руками, не в состоянии – или просто не желая – разъединиться, растягивая свое блаженство, желая, чтобы оно продлилось вечно – вечно воедино, чтобы не нужно было покидать надежное логово, не нужно было шевелиться.

– Как насчет завтрака? – шепнула Элиза.

Джефф взглянул на нее сквозь полуопущенные ресницы.

– Как мне кажется, это единственное, ради чего стоит встать. Плюс к тому, – застенчиво добавил он, – я слышу зов природы.

Телефон около кровати зашелся электронным писком.

– Зовет не только природа, – рассмеялась Элиза. – Я позабочусь об этом призыве, а ты – о своем.

Элиза едва успела поднять телефонную трубку, как из нее полился поток слов.

– Я насчет Бри, – тревожно пробормотал Жожо, понизивший голос, чтобы Бри не услышала; Элиза безошибочно почувствовала, что он страшно взволнован. – Она проснулась несколько минут назад в истерике, зовет Майкла, плачет... Сначала мне показалось – ей что-то приснилось, но сейчас она точно не спит и пытается одеваться. Ваш вчерашний укол здорово ее пришиб, она совсем ослабела, но упорно пытается натянуть одежду. Что мне делать?

– Не знаю. Возможно, это реакция на снотворное, – предположила Элиза. – Что значит – зовет Майкла?

– Послушайте сами. – Жожо отвел трубку от губ и направил ее в сторону Бри.

Одно-единственное слово – «Майкл», со стонами, всхлипами, пронеслось по проводам – у Элизы волосы на затылке стали дыбом.

– Уложите ее, Жожо. Я сейчас буду. – Элиза собиралась повесить трубку, но голос Жожо остановил ее движение:

– Я попытаюсь, но у меня такое чувство, будто это намного труднее, чем вам кажется. Пока я не уложил ее силой, она рвалась к двери, чтобы срочно бежать домой к Майклу.

– Где живет Майкл? – спросила Элиза, пододвигая к себе карандаш и блокнот, реквизиты врачебных будней, лежавшие рядом с телефоном. Записывая адрес в Ист-Виллидж, Элиза поморщилась.

Гнуснейший район, подумала Элиза. Последнее место, куда ей хотелось ехать сегодня утром – впрочем, и любым другим утром, а адрес на Восточной Пятой улице указывал на изрядную близость к физическому и метафизическому центру этой клоаки. Работая в больнице, она иногда посещала на дому престарелых пациентов после выписки. В большинстве случаев такого визита было вполне достаточно; пребывание в больнице, как правило, было вызвано старческими страхами, а не насущной потребностью. И все же даже патронажная медицинская служба, возможно самая милосердная и действенная из всех существующих, не принимала вызовы в определенные кварталы. Как раз в таком районе жил брат Бри.

Джефф звонко напевал в ванной, перекрикивая шум льющейся воды. Он брился и прихорашивался перед завтраком. Улыбнувшись – вокализы в ванной были чем-то новым в их жизни, – Элиза крикнула:

– Милый, мне нужно бежать! К Бри. Это звонил ее дружок, Жожо. Кажется... э... у нее неважная реакция на укол, который я сделала ей прошлой ночью.

Джефф высунул голову из ванной, его озадаченный взгляд упал на искреннее лицо Элизы.

– Еду с тобой. Два доктора лучше одного, верно? А потом позавтракаем где-нибудь в городе.

– Знаешь что, я поеду одна, – возразила Элиза, натягивая одновременно широкие вельветовые брюки и пушистый свитер, – а если там что-то серьезное, позвоню. Нет нужды нестись двоим в такую рань.

Лицо Джеффа стало суровым.

– Что с Бри, почему ты скрываешь это от меня? – Пристально глядя на Элизу, он увидел, что ее лицо омрачилось, и заговорил прежде, чем она успела открыть рот: – Нет, тут что-то не так. Ты должна сказать мне. Я не сосед по общежитию, Элиза. Я – твой муж. А брак – это нечто большее, чем общая еда и постель.

Отложив бритву и стирая с лица мазки пены, Джефф подошел к жене и заглянул ей в глаза.

– Тут что-то не так, верно?

Этот вопрос остановил ее лихорадочные сборы. Элиза обернулась, отчаянно пытаясь подобрать приемлемое объяснение. Но на ум не приходило ничего, ничего, кроме правды. «Он хочет знать. Он хочет разделить это со мной. Может, он сумеет помочь. Настало время довериться ему», – поняла Элиза. Но времени нет, и придется отложить это на потом.

– Да, тут многое не так, но сейчас нет времени на объяснения. Позволь мне поехать одной. Потом я вернусь, и – обещаю все рассказать тебе.

Чувствуя искренность и тревогу в ее голосе, Джефф кивнул.

– Ладно, – выговорил он наконец, – но это – последний раз, когда ты уходишь без меня. Я пройдусь по Бродвею и закуплю провизию для завтрака – вплоть до свежих кофейных зерен. Когда ты вернешься, мы устроим выдающийся завтрак, потом поговорим, потом выпьем кофе и снова поговорим – вот в таком порядке.

С облегчением улыбнувшись, Элиза подалась вперед, чмокнула его в свежевыбритую щеку и продолжила метаться по спальне.

– Потрясающе. Я скоро вернусь. Обещаю.

Через тридцать минут Элиза сидела в такси, с устрашающей скоростью несущемся к центру, спрашивая себя, не было ли изрядной глупостью с ее стороны отказаться от компании Джеффа в этой поездке.

Ей следовало позвонить домой после того, как выяснилось, что Бри и Жожо уже уехали; видимо, Жожо в одиночку не смог удержать Бри на месте до приезда Элизы. Она ведь знала, что следующая остановка – Ист-Сайд. Так легко было позвонить Джеффу, она видела телефон на ближайшем перекрестке. И скорее всего, исправный. Но, возможно, и нет, и именно так она и скажет потом мужу, если это обстоятельство всплывет. Но в Элизе крепло неприятное чувство, что попытаться следовало бы. Она и так со своей уклончивостью задолжала Джеффу сверх всякой меры и теперь только добавила к своему счету еще один эпизод, за который в будущем придется извиниться. Кроме того, его присутствие могло оказаться весьма полезным, в особенности на Восточной Пятой улице.

Угрызения совести сплелись с дурными предчувствиями, и теперь Элизе страшно хотелось позвонить Джеффу. Она протянула руку и хлопнула по плечу водителя, указав на ближайший автомат. Нащупав на дне сумочки горсть мелочи, она вылезла из машины и набросала монет в прорезь. Она выждала двенадцать сигналов – вдвое больше, чем рекомендуют телефонные компании. Но Джеффа не было дома – скорее всего, вышел за покупками. Как это на него похоже! Человек слова. Какого черта он не отправился досыпать? Еще не поздно было развернуть такси, и она была бы дома к его возвращению, потеряв несколько минут, зато заручившись союзником. От души сожалея, что ей не захотелось позвонить раньше или что она вообще стала звонить, Элиза вернулась в такси и подтвердила исходный маршрут.

Возможно, это самое подходящее, если не единственно допустимое время для посещения такого района, подумала Элиза, когда такси остановилось перед одним из домов без номера, выстроившихся вдоль квартала, предположительно наиболее подходящим. У местной публики, вероятно, рабочий день только закончился, и тишина сулила относительную безопасность. На улице не видно было не только людей, но и машин, только одно-единственное фирменное такси обогнуло угол и исчезло в направлении авеню В.

Откуда это такси на пустынной улице, Элиза поняла сразу: вероятно, Бри и Жожо приехали всего несколько минут назад. Торопливо сунув деньги таксисту, она взлетела на середину лестничного марша раньше, чем услышала плач Бри где-то наверху.

– Майкл, открой! Это я, Бри. Открой, Майкл. Пожалуйста. – Бри громко всхлипывала, ее голос срывался; она продолжала плакать, когда Элиза поднялась к ним.

Поддерживаемая Жожо, Бри привалилась к запертой двери. Слезы ручьями бежали по ее посеревшему лицу. Жожо заметно обрадовался, когда увидел Элизу, остановившуюся в нескольких шагах от них на лестничной площадке.

* * *

Талия с трудом оторвалась от постели, все ее тело болело и ныло. Потрясения прошлой ночи, закончившейся всего несколько минут назад, обошлись ей дорого. Она прошагала несколько кварталов до Хаустон-стрит и только тут сообразила, что такси ей не найти – улицы были пустынны настолько, насколько это возможно в Нью-Йорке. И если бы даже чудом появилась машина, никто не остановился бы. Она выглядела, как бродяга-пьянчужка: босая, разлохмаченная, в рваной блузке и брюках, покрытых темными пятнами, едва ворочающая языком. А если б и нашелся добрый таксист, рискнувший взять ее в свою машину, он непременно доставил бы ее в больницу или полицейский участок, не слушая уговоров.

Ей необходимо было выспаться. Ее дом находился по меньшей мере в двадцати кварталах отсюда, а дом Майкла – всего в нескольких. У нее были ключи от его квартиры, а у Майкла – от ее. Раньше были... Мысль о кровати, любой кровати, придала Талии достаточно энергии, чтобы покрыть несколько кварталов к логову Майкла.

Ей удалось преодолеть остаток пути, почти избежав любопытных взглядов. Если бы кто-нибудь к ней привязался, ей пришлось бы обратиться за помощью к компании мужчин, собравшейся на углу Пятой улицы и авеню В. Когда она сворачивала к нужному дому, ей в спину ударил низкий призывный свист, сопровождаемый предложением проводить к двери и дальше. Слишком измученная, чтобы ответить, вежливо или иначе, Талия молча нырнула в подъезд. Ее босые израненные ступни кровоточили, она едва переставляла ноги. Последний лестничный марш показался ей непреодолимым, на половине его она упала, ударившись головой и заработав шишку на лбу. Отупевшая, окровавленная, она наконец приползла к двери Майкла и, подобрав нужный ключ, вошла внутрь. Здравомыслия в ней оставалось ровно столько, сколько нужно было, чтобы запереть дверь и набросить засов, прежде чем рухнуть на незастеленную кровать.

Роскошный, на удивление, завтрак был готов: тарелки со свежим датским маслом и ветчиной расставлены на чистой скатерти, около плиты поджидала миска с яйцами, которые оставалось только взбить в пышный омлет. Первый раз в жизни Джефф готовился к завтраку по всем правилам – от сервировки до одежды к столу. Первый день, улыбнулся он, позволив себе банальность, того счастливого времени, что продлится до конца жизни. Придирчиво оглядев сервировку стола, он почувствовал удовлетворение: все на своих местах и под рукой.

Тиканье кухонных часов, старинной безделушки, работавшей только при условии ежедневного завода, стало громче, заставив его заметить течение времени. Чуть больше часа с тех пор, как убежала Элиза. Она уже должна быть на обратном пути. Джефф подумал, что позвонить Бри будет более чем естественно – не только чтобы установить передвижения Элизы, но и поинтересоваться самочувствием больной. Он даже вспыхнул, удивляясь, отчего не позвонил раньше. Если Бри нужна помощь, он тоже может сгодиться!

Потянувшись к висевшему на стене в кухне телефону, Джефф быстро набрал номер Бри и терпеливо выждал три гудка; после четвертого раздался металлический щелчок – включился автоответчик. Оставив короткое сообщение в надежде, что кто-нибудь удосужится снять трубку и выслушать его просьбу, Джефф, озадаченный, уставился на телефон, в его голове прозвучал первый тревожный звонок. Возможно, дело оказалось серьезней, чем думала Элиза, и им пришлось поехать в больницу? Этот сценарий не годился: вчера Элиза провела с Бри весь вечер, а сегодня нужно было только справиться с реакцией на снотворное. Тут крылось нечто другое – то, что Элиза обещала объяснить по возвращении. Это обещание пробудило ворох догадок в его голове. Нечто другое, черт его подери, происходило сейчас. Прямо сейчас. Но где?

Он представил себе Элизу, сидевшую на постели рядом с телефоном, когда раздался этот звонок. Она пододвинула к себе блокнот и что-то нацарапала в нем. Телефонный номер? Адрес? Джефф, прыгая через две ступеньки, взбежал по лестнице в спальню и быстро схватил с ночного столика блокнот.

На чистой страничке отпечатались запись, с нажимом выведенная Элизой. Схватив ручку, ту же самую, которой писала Элиза, Джефф начал медленно обводить отпечатки, восстанавливая числа, одно за другим. Это был, конечно, адрес, и, судя по всему, не из самых респектабельных. Но чей?

Глава 25

Бри отодвинулась от двери – потрескавшаяся краска при этом движении осыпалась хлопьями – и стояла, опираясь на Жожо. Элиза обняла дрожащую женщину, едва нашедшую в себе силы поднять голову.

– Ты же знаешь, тебе нельзя было вставать, – упрекнула ее Элиза.

Бри покачала головой:

– Майкл. Я нужна ему. Я чувствую, что он зовет меня.

– Это все, наверное, из-за снотворного, – вздохнула Элиза и попыталась повести Бри от двери к лестнице, прочь от этого разрушающегося дома.

С неожиданной силой Бри оттолкнула Элизу. От неожиданности она потеряла равновесие и отлетела к стене, ее голова со звучным треском соприкоснулась с ветхой штукатуркой.

– Нет! Я знаю, я слышала! С Майклом беда... – Бри обернулась к Элизе, теперь ее голос звучал твердо, почти обвиняюще. – Я слышала, как он рыдал от нестерпимой боли. Он звал меня. А потом – ничего... Ничего, даже не было чувства, что он здесь. Так всегда бывает, когда... – Глаза Бри расширились, словно только сейчас она осознала значение своего видения. Уронив голову на плечо Жожо, она заплакала.

Легкое движение за запертой дверью было едва различимо, но Бри услышала его первой. С моментально высохшими глазами она рванулась к двери, но Элиза преградила ей путь. Шорохи стали громче, и обе женщины, прислушиваясь, застыли в дюйме от двери. Звук отодвигаемой задвижки гулко разносился по обшарпанному коридору, пронзительному скрипу вторило эхо. За третьим металлическим щелчком последовала тишина. Обе женщины уставились на дверь, выжидая. Но звуков больше не было. И движений тоже.

Бри потянулась к дверной ручке, Элиза вцепилась в ее запястье.

– Погоди, – шепнула она.

Бри открыла рот, чтобы запротестовать, но раздумала затевать бесплодный спор и только посмотрела тяжелым взглядом на Элизу, с силой стряхнув ее руку. Она решительно ухватилась за дверную ручку, но прежде, чем успела потянуть ее, ручка повернулась сама, и дверь медленно приоткрылась на дюйм.

Бри, на секунду опешившая, сделала шаг назад и налетела на Жожо. Она повернулась, чтобы извиниться, и Элизе пришлось попятиться. Ко времени, когда вся троица перестроилась в новом порядке, дверь открылась шире. На пороге стояла женщина, растрепанная, но бодрая, ее неоново-зеленые глаза зорко наблюдали за развернувшейся сценой.

– Не верю своим глазам, – протянула Талия, вежливо кивнув каждому по очереди. – Мое величайшее желание исполнилось. Это, должно быть, Бри и, конечно, Элиза. Я не могла не узнать вас, Бри. Бедный Майкл был так на вас похож. К сожалению, ваш спутник мне незнаком, – Талия одарила улыбкой Жожо, – но любой ваш друг – желанный гость в этом доме. – Ее улыбка на посторонний взгляд могла показаться теплой и приветливой. Но все трое напряглись, чувствуя издевку.

Шагнув назад, Талия шире открыла дверь и жестом пригласила их войти. При дневном свете запущенность и убожество грязной берлоги особенно бросались в глаза. Пустые жестянки от мясных консервов и макарон громоздились в нише, служившей кухней, грязные тарелки переполнили кухонную раковину, служившую, вероятно, и умывальником, и культурным центром для полчища тараканов. Дощатая перегородка, наполовину сгнившая и развалившаяся, скорее открывала на общее обозрение, чем отгораживала туалет с гудящими водопроводными трубами, покрытыми слизью, спускающимися к потрескавшейся фарфоровой чаше унитаза. Проследив за их взглядами, Талия рассмеялась:

– Сожалею, что не успела заняться уборкой, но я не ждала гостей. – Она грациозно взмахнула рукой, приглашая их внутрь. – Пожалуйста, входите.

Бри, которая не могла – или не хотела – сдвинуться с места, прижав руки к груди, остановилась у порога, не давая пройти Элизе и Жожо.

– Где Майкл? – слабеющим голосом произнесла она. – Почему вы сказали – «был похож»?..

Талия повернулась к ней:

– А вы не знаете?.. Я бы знала, случись что с Элизой. – Талия взглянула на сестру, и на ее лице расцвела сияющая улыбка, которую легко можно было принять за выражение сестринской любви.

Но Элиза, безошибочно почуявшая новую издевку, уязвленная, шагнула к выходу.

Теперь, когда худшие подозрения подтвердились, Бри, внешне спокойная, только очень печальная, внимательно посмотрела на обеих сестер.

– Господи, это твоя сестра-близнец, – выдохнула она, повернувшись к Элизе. – Ты говорила, вы совсем одинаковые. Да вы едва похожи!

– А ты посмотри лучше, Бри, – предложила Элиза, не отводя взгляда от Талии. – Мы одинаковые. Черты лица, фигура... Разница, как я наконец поняла, в том, где черпает свою силу Талия Дора. Мы с ней как позитив с негативом – посмотри на ее темные волосы, бледную кожу. И еще она немного тоньше – ни унции лишнего мяса. – Элиза заставила себя улыбнуться, считая необходимым ослабить напряжение близящегося критического момента. – В детстве у нас обеих были глаза орехового цвета. Но мои изменились первыми. Мои глаза потеряли зеленый оттенок, ее – янтарный.

– Вероятно, потому я лучше вижу некоторые вещи, – вставила Талия, ее холодная улыбка стала жестче.

– Неверная догадка. – Элиза помедлила, чтобы сделать глубокий вдох. – Твои глаза – как твоя душа, цвета гнили.

Талия разразилась смехом. Тряхнув головой, она взглянула на Элизу и снова захохотала. От смеха она согнулась, по ее лицу потекли слезы. Странный приступ веселья оборвался так же внезапно, как и начался. Но Талия оставалась в той же позе, сложившись едва не вдвое, жадно хватая воздух, опираясь руками о пол. Инстинкт целителя взял верх в Элизе, и она, встревоженная, подскочила к сестре, обняла ее трясущиеся плечи.

– Со мной все в порядке, дорогая сестричка, – прошипела Талия. – Просто у меня была долгая ночь, и я устала несколько больше, чем надеялась. Хотя, – оглядев Бри и Элизу, продолжила Талия, – я уверена, что мне хватит сил быть любезной хозяйкой, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. – Помогая себе руками, она встала, все еще вздрагивая от скрываемой боли. – Входите, прошу вас, – произнесла она, – и я объясню вам, что случилось с Майклом. Ваш друг, – она покосилась на Жожо, – подождет вас здесь.

Бри протиснулась вперед, мимо Талии и Элизы, ее глаза быстро пробежали по единственной комнате. Она резко повернулась к Талии. Опытные глаза Бри отметили, какой у нее болезненный цвет лица. Долгая ночь, о которой она упомянула мельком, основательно истощила ее силы.

– Это жилье Майкла, – требовательно произнесла Бри. – Что вы делаете здесь?

Жожо, оцепеневший в буквальном смысле слова, остался в холле один. Озадаченный своим состоянием, неспособный ни пошевелиться, ни заговорить, он услышал ответ Талии перед тем, как дверь захлопнулась перед его носом.

– Теперь это мой дом. Майкл, можно так сказать, завещал его мне.

И дверь со щелчком захлопнулась.

Талия повернулась спиной к своим гостям, запирая замки. Элиза покосилась на Бри. Растерянная и озабоченная враждебным приемом и стычкой с сестрой, она надеялась обрести поддержку в подруге. Но Бри вся ушла в свою печаль. Лицо ее было трагически бледным, морщинки-смешинки в углах глаз и губ резко углубились. Темные волосы, обычно такие пышные, безжизненно обвисли – достойная оправа для потускневшего, увядшего лица.

Повернувшись к Элизе, Бри попыталась заговорить, но не смогла произнести ни слова. Она только сжала губы и медленно покачала головой. Элиза потянулась к Бри, обняла ее, повела, мягко подталкивая, к единственному в комнате креслу – изогнутой и изломанной металлической конструкции с порванной пластиковой обивкой и на сиденье, и на спинке.

– Какие нежности, – насмешливо фыркнула Талия. – Моя сестричка, как всегда, тянется к обездоленным. Как трогательно. Именно такой я тебя всегда вспоминаю.

– Сука! – взорвалась Элиза, теряя самообладание под наплывом слепой ярости. – Ты еще недостаточно бед натворила для одного дня? Не выбрала свою квоту?

Талия запрокинула голову и искренне, сердечно расхохоталась.

– Отлично, сестрица. Не знай я тебя так хорошо, могла бы подумать, что у тебя есть какое-то мужество.

– Ты хотела знать, есть ли у меня мужество?..

Элиза широко развела руки, закрыла глаза, напрягаясь, чувствуя, толкая, дотягиваясь каждой фиброй своего существа. Только она способна разрушить все жестокие и злобные планы сестры; она должна обезвредить ненависть – любовью, победить зло – добром, смягчить горечь отчаяния своей надеждой. Она должна спасти Талию от себя самой, от разложения и гнили, овладевших ее душой. И Талия возродится – чистой и новой, сестрой, с которой можно разделить все на свете, сестрой, которой Элизе всегда не хватало. Она сделает это, используя свою силу, о которой ей рассказали... Рассказали... рассказали... – услышала Элиза свои мысли словно со стороны, сквозь заряженный воздух, которым она окружила себя. «Но верю ли я в свои силы?» И Элиза на мгновение заколебалась.

Открыв глаза, Элиза увидела Талию, стоявшую напротив на фоне окружавшего их серо-голубого неба. Стены исчезли, комната исчезла. Они были... нигде, в пустоте, и только нарастающий вой ветра нарушал безмолвие этой небесной пустыни. Издалека она почувствовала тревогу Бри, поняла, что Бри пытается дотянуться до нее, но увидела только мутные завитки дыма, вьющиеся у голых ног Талии.

– Ты заставила меня встревожиться, правда, ненадолго. Никогда не думала, что ты способна так разбушеваться, дорогая сестра, – сказала Талия, ее голос предательски дрогнул, выдавая тревогу и неуверенность. – Я должна бы радоваться, что ты ведешь ничтожную жизнь. С ничтожными радостями и печалями. Ты проявила определенный талант в заметании следов, но неопытность подвела тебя. Да и твое слюнтяйство всегда стояло у тебя на пути. – Талия потянулась, изогнувшись всем телом, от шеи до пяток. – Но ты зря тратила свои силы. Мы такие, какими нам суждено было стать, – продолжала Талия все увереннее. – Никто и ничто не смеет встать между нами или на нашем пути.

С опозданием Элиза поняла, что вся их одежда исчезла и обнаженную кожу обеих прикрывает только туман, вьющийся клубами, рассеивающийся и сгущающийся снова, как пена на поверхности бушующего океана.

– Да, – ответила Элиза, подивившись своему спокойствию, – нам суждено быть вместе.

– Не совсем так, – парировала Талия. – Точнее говоря, мы должны быть неразделимы.

– Не вижу разницы. Я так и сказала.

– Нет, не так. – Талия помахала указательным пальцем у нее перед носом, как учитель, наставляющий ученика. – Позволь мне быть точной. Нам двоим нет места нигде. Я не могу жить, пока есть ты, тревожась – вдруг ты однажды откроешь, что дано тебе, почувствуешь свою силу, свой дар. А теперь ты все знаешь, хуже того – ты пустила свою силу в ход и даже умудрилась перенести нас сюда. – Талия развела руками, окутанными туманом. – Теперь ты захочешь большего. Знаю, что захочешь. Но только одной из нас хватит места, чтобы желать большего.

– Ты ошибаешься! – выкрикнула Элиза. – Все, чего я хочу, – жить, как мне нравится, вместе с Джеффом.

– Ты захочешь большего. А я не могу позволить тебе иметь больше. Ты поняла?

– Боюсь, что да, – прошептала Элиза, придавленная значением слов, только сейчас достигших ее сознания.

Талия никогда, никогда не остановится, пока не останется одна. Опустошенность в душе Элизы вступила в борьбу с ее склонностью к анализу – она пыталась разобраться в своих чувствах. Прежде всего, она была перепугана до смерти – на лицах Жожо и Бри можно было ясно прочитать, с какой опасностью она столкнулась. Но к страху примешивалось еще какое-то чувство... Потери. Страшной потери. Не только сестры – но и всего, что было ее жизнью до сих пор, всего ее мира.

Она стала другой.

– Отлично. Это упрощает мою задачу, – насмешливо произнесла Талия, зорко всматривавшаяся в грустное лицо сестры.

– Не думаю, – печально отозвалась Элиза. – Я слишком хорошо подхожу для жизни.

Их руки взлетели одновременно по направлению друг к другу – и раздался взрыв, ослепительными искрами рассыпавшийся в темноте, заполнившей окружающее пространство. Нарастающий, усиливающийся до грозного рокота, ветер теребил, рвал их волосы, длинные золотистые и черные пряди сплетались, перевивались, образуя двухцветный – из света и тьмы – ореол, окруживший головы обеих женщин.

Налетевший вихрь прижимал их друг к другу все крепче и крепче, сковывая, как невидимая веревка. Ветер продолжал нарастать, сдвигая их теснее, дюйм за дюймом. Их вытянутые руки дрожали от напряжения, локти сгибались, они тщетно пытались оттолкнуть друг друга. Упираясь ладонью в ладонь, они сопротивлялись давлению изо всех сил, чтобы не слиться в нежеланном объятии, не стать осью сумасшедшего вращения. Ветер задул еще сильней.

Элиза почувствовала, что ее силы на исходе и она не сможет долго сопротивляться безумному давлению. Она слабела с каждым мгновением.

Талия издала пронзительный крик – одну долгую ноту, с нечеловеческой силой прорезавшую кромешную мглу.

И вдруг они оказались где-то в другом месте, хотя темно было по-прежнему.

Они стояли лицом к лицу, словно отражаясь в зеркале – ладонь упиралась в ладонь, соски прижимались к соскам, их губы почти встретились. Вокруг была только тишина и тьма, пронзенная вспышками света – звездами в холодном океане космоса. Общая аура окружила их защитной оболочкой, спасая от вакуума, образуя пузырек тепла и воздуха, пульсирующий, светящийся то с одной, то с другой стороны. Они смотрели друг на друга, глаза в глаза – воля против воли, жизнь против жизни. Их души сливались и разъединялись снова, и всякий раз шар освещался, а его оболочка сжималась.

И всякий раз, когда воля сталкивалась с волей, одна сторона светящегося шара меркла. Потом вдруг весь шар взорвался ослепительным сиянием и сразу же погрузился во тьму... Поединок продолжался – обессиливающий бой равных.

И руки, сжатые ладонь к ладони, медленно опускались, усталость обеих становилась все более явной, их клонило вниз... Каждая отчаянно искала спасительную брешь в щите другой.

И брешь нашлась – обозначилась едва заметной темной черточкой на гладкой коже, как капля чернил, растекшаяся по алебастровой груди, открывая врагу путь к победе.

Последняя вспышка взорвала оболочку шара, и одна из женщин рухнула замертво, вторая в изнеможении опустилась на колени.

Молчаливым стражем застывший у порога, Жожо судорожно прислушивался к происходящему за запертой дверью, но оттуда не доносилось ни слова, ни шороха. Он стоял, уже даже и не помышляя о каких-либо действиях, и не только не мог – не решился бы двигаться. Внутри была Бри.

Ниоткуда – или отовсюду – раздался странный звук, единственный нарушивший тишину. Сосредоточенно всматривавшийся в дверь Жожо знал: в квартире Майкла что-то произошло. Тянулись долгие минуты тишины, и вдруг гулкий звук повторился. Жожо почувствовал его каждой клеткой, от ступней до кончиков волос. Через тонкие стенки донеслась вибрация, заставившая его очнуться от забытья, спрашивая себя – где он, что он здесь делает?

Его волнение росло; сковавший его холодный страх позволял разве что шевельнуть глазными яблоками, чтобы увидеть циферблат часов. Прошло еще десять минут. Жожо напрягся изо всех сил, пытаясь подойти к двери, стряхнуть невидимые путы, но они были невообразимо крепкими. Любому постороннему свидетелю показалось бы, что Жожо спокойно стоит у двери, дожидаясь знакомого. Но стоило приглядеться, и стали бы видны выступившие от напряжения капли пота, скатывающиеся по его щекам.

Прошло пятнадцать минут. Обессилевший от напрасных попыток освободиться, Жожо был близок к обмороку. Но для посторонних глаз – он по-прежнему стоял, глядя на дверь, как терпеливый провожатый.

За дверью что-то происходило: сначала появились легкие шорохи, скоро превратившиеся в яростный рев ветра, в завывания, как во время чудовищной бури, потом нарастающий гул прорезал пронзительный крик. Это мог быть крик ветра – или женский крик, – но слышал его только Жожо. Бессильный что-либо предпринять, Жожо стоял, вросший в пол, слезы отчаяния струились по его щекам.

Внезапно все стихло. Жожо рухнул – не владея ни телом, ни мыслями, – и его охватило почти желанное беспамятство.

Услышав глухой удар, Джефф побежал вверх, перепрыгивая через ступеньку. На лестничной площадке виднелась бесформенная груда – человек, лежащий поперек коридора; его рука тянулась к закрытой двери. В три прыжка Джефф одолел последний лестничный марш, влетел на площадку – и в этот момент из-за двери донесся приглушенный низкий стон. Джефф заколебался, разрываясь между чувством долга по отношению к незнакомцу, лежащему без сознания, и сильным желанием выломать дверь. Решение пришло само собой – незнакомец открыл глаза, и одновременно щелкнул и открылся дверной замок.

Жожо, не в силах заговорить, кивнул Джеффу, глазами указывая на дверь. Джефф перешагнул лежащего и влетел в комнату.

Там царил хаос, но даже с первого взгляда становилось ясно, что беспорядок этот застарелый и никак не связан с тем, что случилось только что. Обломки мебели валялись вдоль обшарпанных стен. Тяжелые занавеси, предназначенные для защиты от солнечного света, изорванные, лохмотьями свисали с окон. Неопрятная кухня была захламлена разбитыми тарелками и стаканами.

Не увидев больше ничего, Джефф оглянулся; на лестничной площадке незнакомец, опираясь на локти, откашливался, прочищая горло.

– Они там, – хриплым, срывающимся голосом произнес Жожо. Попытка заговорить стоила ему приступа душераздирающего кашля. – Они должны быть там.

Джефф двинулся дальше, озадаченный. Груда занавесок зашевелилась, и Джефф бросился туда, отчаянно раскидывая лохмотья в стороны. Бри лежала с полузакрытыми глазами, ее обескровленные губы потрескались и кровоточили.

– Элиза, ищи Элизу, – простонала она, ее слова вторили, как эхо, той тревожной мысли, которая выгнала Джеффа из дому и заставила мчаться в Ист-Сайд.

Подтверждение, что его жена действительно была здесь, придало ему сил. Он вскочил на ноги, буквально взвившись в воздух, и начал разгребать еще один ворох тряпья, сваленный на старый и рваный матрас, придвинутый к стене у входа в комнату. Из охапки спутанных одеял показался знакомый профиль, при виде которого короткий вздох облегчения сорвался с его губ.

– Элиза, дорогая! – воскликнул Джефф, нагибаясь к лежащей женщине.

Он хотел погладить ее по щеке, но от неподвижного лица повеяло таким холодом, что его руку словно обожгло. Потрясенный, онемевший, Джефф едва нашел в себе силы сорвать покрывало с мертвой женщины. Он упал на колени, убитый, опустошенный; только пульсирующая кровь и гул в голове напоминали, что он еще жив.

Прошло несколько долгих, мучительных минут, прежде чем в голове у него прояснилось и сердечный ритм замедлился до нормы. Это была не Элиза. Волосы женщины были темнее, и даже сейчас, разглаженное смертью, ее лицо казалось суровым и жестким. Дико озираясь, Джефф увидел знакомую пару кожаных кроссовок, выглядывавшую из-под перевернутого стола, придавившего к полу лежавшее под ним тело.

Не надеясь устоять на трясущихся ногах, опустившись на колени, ползком, Джефф подобрался к знакомым кроссовкам, ухватил одну из ножек стола и дернул изо всех сил. Стол пролетел через всю комнату, едва не задев потолок, и обрушился на груду битой посуды.

Звон бьющегося стекла привел Элизу в сознание, и она подскочила, дико вращая глазами, приготовившись закричать.

Это был долгий, пронзительный, душераздирающий, леденящий вопль. Джефф склонился над ней, но знакомое лицо не успокоило ее, не заставило умолкнуть. Она продолжала визжать – на одной ноте, – пока весь воздух не вышел из ее легких, а боль – из сознания, а Джефф крепко прижимал ее к себе, гладил по волосам и шептал слова любви. Наконец Элиза замолчала, обвисла на его руках.

Появившийся Жожо на подгибающихся ногах побрел к Бри, которая пыталась оторваться от замусоренного пола. Нагнувшись, чтобы помочь ей, он встретил ее взгляд и застыл: белки ее глаз были красными от лопнувших капилляров, из глаз текли кровавые слезы. Отмахнувшись, Бри встала и кивнула ему, просто кивнула.

– Вызови скорую помощь, – прошептала Бри; эти три слова усилили кровотечение из ее потрескавшихся губ.

Жожо колебался. Ему хотелось обнять Бри – так, как Джефф Элизу, но суровый кровавый взгляд Бри остановил его, запрещая приближаться к ней.

Опустив голову, Жожо побрел к двери искать телефон.