1

Никто в моем мире не верит мне.

Когда я рассказываю о том, другом месте.

Люди думают, это бредни ненормальной, фантазии ребенка.

Но вы, в вашем мире, возможно, способны понять. Возможно, это покажется вам чем-то знакомым. Да, чужим. Но знакомым.

Словно шепот, или короткая вспышка света, или проблеск мысли перед тем, как заснуть.

Пойдемте.

Пойдемте со мной.

И я покажу вам.

Смелее. Мы спустимся с неба, голубого, как яйцо малиновки. Зависнем над верхушками королевских остролистов. Они будто леденцы: округлые, золотисто-зеленые. Стволы – тонкие палочки. Есть здесь и большие деревья. Ели, высокие, с заостренными верхушками. Темно-зеленые, почти синие.

Но мы уже летим дальше, над холмами и долинами. Вот и бормочущий ручей. Летим над ним. Яркая зеленая трава стремится вверх, вздымается холм, и там, там на его вершине...

Замок.

Всех мыслимых пастельных цветов. Сиреневого. Нежно-голубого. Фиолетового. Аквамаринового. Лазурного. Лавандового. Лаймового. Ментолового. Желтого, как лютик. Белого, как айсберг. Бриллиантового. Персикового. Цвета морской пены, снега, заката. Чайной розы. Чертополоха. Топаза. Ванили. Лилового, как глициния. Салатового.

Здесь даже есть цвет, названный в честь нашего замка.

Лазурь Руа.

Он нечто среднее между небесной лазурью и цветом морской волны и будто слегка припорошен пылью.

Мне он ужасно нравится.

Этот цвет есть на нашем гербе. И встречается повсюду в замке, во всех четырех его башнях, при входе в пиршественный зал.

Теперь, когда мы приземлились, вас ослепит сияние утреннего солнца, проникающего сквозь арочные окна. Видите меня? Я стою у окна в панталонах, воздев руки вверх, словно летающая белка.

А вокруг суетятся королевские камеристки, подтыкают что-то куда-то, застегивают и втискивают каждую лишнюю булочку, маффин и пирожное в немилосердное устройство, называемое корсетом.

Эта процедура начинается ровно в восемь утра. А раздевание происходит каждый вечер в десять, если только не случается бал или какое-нибудь празднество, и тогда все идет кувырком.

Напротив меня стоит моя мама, она выглядит куда лучше меня – гораздо стройнее и гораздо привлекательнее. Волосы у нее цвета колосьев пшеницы, на которые падают лучи полуденного солнца. Мои же – оттенка пыльной швабры. Ее глаза – сверкающее синее море. Мои – болото.

Можно без преувеличения сказать, что я своего рода разочарование. Всегда им была. С той минуты, как предстала перед двором во время церемонии в честь наступления весны. Вечно эти взгляды. Жалость, смешанная с удивлением. Покачивание головой.

Я не идеал. Далека от него. Я просто принцесса с мышиного цвета волосами и глазами, которые будто не могут решить, какими им стать – голубыми, серыми или зелеными, не такая стройная и грациозная, не такая прекрасная, как ее мать, королева.

Когда я была совсем крохой, мама целый месяц держала меня на руках. Доктора сказали, что я слишком маленькая и мой удел – ранняя смерть. Они советовали лечить меня пиявками и кровопусканиями. Но вместо этого мама решила в течение целого месяца прижимать меня к своему телу. И каким-то чудесным образом это сработало, и я не умерла. Потому что, видите ли, моя мать – само совершенство.

Сейчас моя совершенная, удивительная мать стоит передо мной, залитая утренним светом, и вещает о чем-то очень важном, что мне следует сделать. Что я должна сделать. Что должно быть сделано непременно.

– Битси, дорогая, не смотри на меня так... но время пришло.

Да, она называет меня Битси – сокращенно от Элизабет.

– Железо надо ковать, пока оно горячо! Весна – идеальное время. Твой дебют уже состоялся. Да и вишня вот-вот расцветет. Свадьба пройдет в летнем поместье. Представь только! Повсюду вишневый цвет!

– Они могут быть подружками невесты? – Я киваю в сторону двух королевских камеристок, Розы и Сюзетты, которых знаю с пеленок. Мы вместе плескались в озере, лепили пирожки из глины на берегу, играли в прятки в бесконечных коридорах замка.

– Разумеется, нет! – восклицает мама, а затем, сообразив, что они рядом и все слышат, добавляет: – Мы, само собой, любим наших дорогих Розу и Сюзетту... но в их жилах не течет королевская кровь, и потому...

– Но почему это так важно? – спрашиваю я.

Мама раздраженно вздыхает:

– Битси, мы проговаривали это тысячу раз. Не я выдумала эти правила. И не твой отец. Они передаются из поколения в поколение. Жить так, быть монархическими особами, обладать титулами... это привилегия.

Я недовольно бурчу:

– Какая же это привилегия, если я не могу сама выбрать подружек невесты?

Мать пристально смотрит на меня:

– Элизабет Клементина Руа. Ты – принцесса этого замка и будешь вести себя подобающим образом. Плохо уже то, что...

Она замолкает.

– Что плохо? Что я уродина?

– Уродина?! Нет, конечно! Ты прекрасная принцесса, и любой принц из любого королевства будет счастлив взять тебя в жены.

– Тогда почему мне все кажется столь безнадежным? Абсолютно все? Словно нет ничего ни плохого, ни хорошего. Только бесцветное. Однообразное. И так будет всегда. Пусто. Серо. Скучно.

Мои слова изумляют даже Розу и Сюзетту, они перестают одевать и прихорашивать меня и смотрят на мою мать, ожидая ее указаний.

– О, моя дорогая дочь, ты все принимаешь слишком близко к сердцу. Но не волнуйся, я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти для тебя хорошего принца. Может случиться, он окажется мудрым юношей и поможет ответить на некоторые твои экзистенциальные вопросы. Когда-то меня одолевали подобные чувства, не столь мрачные... но, несомненно, странные.

– И что с тех пор изменилось? – интересуюсь я.

– Ты. – Она улыбается, подходит ко мне и нажимает пальцем на кончик моего носа. – Бип.

И я не могу не улыбнуться ей в ответ.

– Когда я впервые посмотрела в твои глаза... это наваждение исчезло. Я видела маленькое чудо, – вспоминает она. – В тот день моя жизнь круто изменилась. И твое имя – Битси – стало самым любимым моим словом. Битси. Оно означает свет, и любовь, и дом.

– О, мама. – Я закатываю глаза и притворяюсь, что меня все это ни капельки не трогает, но на самом деле я люблю, когда она так говорит обо мне. Это будто чашка теплого чая перед сном.

Мама скользит по комнате в сторону двери, радуясь, что ей удалось развеять мою печаль.

– И не забудь, сегодня днем ты пьешь чай с кузинами, а потом...

– Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Нэй. Нонт. Найн, – протестую я.

– Они твои родственницы, – возмущается мама. – Одной с тобой крови.

– Но они невыносимы! Они грубые, тщеславные и фальшивые. Их интересуют лишь их портреты. Портреты, написанные в саду. В башне. У пруда. А тебе известно, что они заставили сотню простых людей ждать у подножия горы Понтмилье, пока не будут готовы их изображения на фоне Изумрудного водопада?!

– Нет, я этого не знала.

– Ну так это правда! И мало того, – продолжаю я, – они никогда не ходят в театр, не слушают оперу. Они обожают тупые песенки, которые распевают пошлые бродячие труппы. Они хохочут над портящими воздух ослами!

Роза и Сюзетта давятся от смеха.

– Они ничего не читают. А знаешь, почему они не способны высидеть простое трехактное представление? Да потому, что они чванливы, поверхностны и кроме того... зловредны. Друг к другу. К родителям. К друзьям и, да, в том числе и ко мне.

– Дорогая. Далеко не все на свете обязано тебе нравиться, – увещевает меня мама. – Воспринимай ваше общение как уроки терпения. И терпимости. Тебе прекрасно известно, королева должна быть терпимой. Когда высокий гость из далекой страны предлагает тебе отведать деликатес из вареных лапок ящерицы... тебе нужно улыбнуться и благодарно кивнуть. И сделать вид, что ешь эту мерзость, хотя на самом деле выплюнула ее в салфетку в надежде, что никто не заметит. Не то чтобы подобное произошло лично со мной...

– Хм, мама, это звучит слишком уж конкретно для выдуманного примера, – бормочу я.

– Ну, может, ты и права. Суть в том, что королевские особы должны быть терпимы. К идиотам, в частности. Нет, я не утверждаю, что твои двоюродные сестры идиотки, – уточняет она, увидев выражение моего лица. – Я этого не говорила!

– О, само собой. Ты и не думала так отзываться о моих родственницах, – поддразниваю ее я.

– Но это не единственный пункт в твоем сегодняшнем расписании, дражайшая моя. Как я собиралась сказать, когда меня грубо перебили, – она поправляет мне волосы, – грядет небольшое вечернее событие. Приезжает советник короля...

– Силы небесные, нет. Нет. Нонт. Нэй.

– И-и-и-и-и-и... у него имеется список подходящих тебе женихов, портрет каждого из них и краткие резюме со сведениями о достижениях, характере и манерах. Знаю, по-твоему все это довольно глупо, но важно, чтобы ты выбрала одного из них. Сегодня вечером. Больше никаких валяний дурака, отсрочек и оправданий. Просто выбери одного. И помни: все они со временем начнут храпеть. Но, может, тебе повезет и ты найдешь среди них того, кто обожает трехактные пьесы, романы и чрезвычайно скучные лекции о древних техниках плетения корзин. Все то, что ты так любишь и ценишь.

Она подмигивает мне и выходит из комнаты, дверь за ней закрывается.

– Интересно, правда ли это? Действительно все без исключения начинают со временем храпеть? – спрашиваю я у Розы и Сюзетты.

Сюзетта, нахмурившись, задумывается.

– Наш отец храпит, и потому... мать спит с нами. Храп дяди похож на вопли умирающего медведя. И не заставляй меня вспоминать о нашем деде – его слышно в соседней деревне!

– А, значит, так оно и есть, – расстраиваюсь я. – Хоть бы меня не заставляли выходить замуж. Тогда не пришлось бы терпеть чей-то храп.

Сюзетта одергивает меня:

– Но ты же знаешь, что происходит со старыми девами? У них на носу вскакивают бородавки, на подбородке вырастают волосы, и они умирают в одиночестве.

– Не может этого быть, – протестую я.

В разговор вступает Роза:

– Возможно, ты и права, но... если не выйдешь замуж, то никогда не станешь... личностью. Или, по крайней мере, значимой личностью. Неужели ты хочешь провести остаток жизни среди придворных, которые шепчутся о тебе и жалеют?

– А вам будет жалко меня? – спрашиваю я их.

Они переглядываются. И возвращаются к попыткам втиснуть меня в платье.

2

Присси и Боланда, мои ужасные кузины, сидят напротив меня. Они выглядят так, будто провели пять часов в гардеробной, готовясь к присутствию на коронации. Присси с ее темно-русыми волосами и огромными глазами одарена внешностью, о которой я могу только мечтать. Боланда – у нее золотисто-каштановые волосы и зеленые глаза – напоминает куклу. Зеленый холм, встающий за ними, оттеняет черты их лиц. Не удивлюсь, если они настояли на том, чтобы сесть именно за этот столик, дабы воспользоваться преимуществами фона.

– О, Битси. Мы застали тебя в неудачный момент? Кажется, ты каталась на лошади, – мурлычет Присси. – Чтобы выходить из дома в таком виде, нужна определенная смелость.

– Ну да. Я смелая. Именно такого эффекта я и добивалась, – отвечаю я.

– Знаешь... что самое интересное? – Они с Боландой обмениваются хитрыми взглядами. – Из Клаффордины приехала труппа. И мы подумали, будет забавно пригласить их выпить чаю!

– Вы хотите сказать, здесь? – недоумеваю я. – И сейчас?

– Ну конечно! – отвечает Присси. – Ни о чем не волнуйся, они обязательно тебе понравятся. Они просто уморительны. Правда, Боланда?

– Да-да. Совершенно уморительны, – кивает Боланда.

– Привет! Приве-е-ет! Сюда! – улыбается вдруг Присси и машет рукой неопрятного вида мужчине, который приближается к нам, таща деревянный мольберт. Она поворачивается ко мне: – Ты ведь не станешь возражать. Этот художник пишет наши с Боландой портреты. Нам показалось, будет забавно, если он изобразит нас на фоне зелени. Ну, ты понимаешь: буйная растительность, цветы, все такое весеннее... может, цветы у нас в волосах.

– Да-да, цветы у нас в волосах! – хлопает в ладоши Боланда и подпрыгивает на стуле, словно ребенок. – Эй, кто-нибудь, принесите цветы!

– Мы, разумеется, попросим его написать и твой портрет, но... посмотри на себя! – смеется Присси.

Несчастный художник начинает распаковывать вещи.

– Нет, не здесь! – командует Присси. – Нужно, чтобы мои скулы были хорошо освещены.

Она подмигивает художнику, но он этого не замечает.

Теперь очередь Боланды махать кому-то рукой.

– Они здесь! О, смотрите, вот они!

Мы поворачиваемся и видим актеров из Клаффордины, идущих по газону. У одного огромный фальшивый нос и шляпа с перьями. Другие размахивают яркими лентами, а еще один громко играет какую-то торжественную мелодию.

– Ты будешь от них в восторге, – поворачивается ко мне Присси. – Они потрясающие! Но не волнуйся, я не позволю им подшучивать над тем, что ты такая невзрачная.

– О, премного благодарна, – отвечаю я. – Но видите ли, я не могу остаться с вами. Мы с учителем...

– Дорогая Битси! Как же меня восхищает то, сколько времени ты уделяешь книгам, и географическим картам, и всякому такому! – щебечет Присси. – Хотя эти знания не пригодятся тебе, когда ты станешь королевой.

В разговор встревает Боланда:

– Не понимаю, как тебе удается находить время для учителя – ведь у тебя столько примерок и прочих обязанностей... Ой, смотрите! Они начинают! Как весело!

Труппа установила временную сцену. Позади нее холст с намалеванным пейзажем, он крепится к двум воткнутым в землю палкам. Один из актеров совсем маленького роста, а другой очень высокий.

– Правда, оно милашка? То, которое маленькое? – восхищается Присси, указывая на коротышку-актера.

– О, просто прелесть! – восклицает Боланда.

– Оно? – удивляюсь я. – Ты, конечно же, хотела сказать он.

Художник спрашивает:

– Тогда я подожду до конца представления? Нужно, чтобы вы сидели неподвижно, иначе мне будет трудно...

– Само собой, – вздыхает Присси. – Почему бы вам пока не поискать цветы, которыми мы украсим волосы, или заняться чем-то еще.

Художник, вымученно улыбнувшись, направляется к розарию.

Перед началом представления высокий актер выводит на «сцену» наряженного лошадью невероятных размеров борова. Потом дует в свисток, и крошечная обезьянка в костюме рыцаря с шумом появляется из-за холста и запрыгивает на спину свиньи.

– Божественно, божественно! – Присси и Боланда аплодируют и хохочут так, что кажется, вот-вот умрут со смеху.

Здоровенная свинья возит на спине обезьянку, жонглирующую яблоком.

– Я сейчас... умру от восхищения! – вскрикивает Присси, держась за живот. Боланда фыркает и трет глаза, словно на них выступили слезы.

И тут я решаю нырнуть в зелень позади меня... и незаметно ускользнуть отсюда. Красться – это трюк, которому я научилась, год за годом играя в прятки с Розой и Сюзеттой. Мы трое большие специалисты в этом деле. Умеем внезапно исчезать и появляться. Сначала я прячусь за подстриженным кустом. А затем тихо проскальзываю к шпалере с розами. Боланда и Присси все еще хохочут, не замечая моего исчезновения. А я шаг за шагом удаляюсь от них. Теперь от шпалер нужно добраться до стены замка. Мне предстоит сложная задача. Я почти ползу по направлению к замку, где в кабинете меня ждет восхитительный роман о древних временах... который мне подарил наставник и который я читаю взахлеб. Между нами говоря, мой наставник обожает спорить, будит во мне интерес к тому, что я изучаю, учит анализировать и иметь обо всем собственное мнение, неважно, совпадает оно с мнениями живших до нас ученых или нет.

– Ой, сделайте это еще раз! Еще раз! – слышу я голос Присси. – У этой обезьянки магические способности. Да-да, правда!

– Но если это так, может, она служит темным силам? – Боланде, похоже, внезапно становится страшно. – О, Присси! А вдруг она ведьма?!

Да уж, совершенно ясно, что Присси и Боланда не являются ученицами моего наставника или какого другого учителя.

– Уберите от меня эту отвратительную обезьяну! – воет Боланда, и актеры спешат увести злосчастное животное, которое, конечно же, не сделало ничего кроме того, чему его обучили.

И я чувствую внезапную симпатию к этому маленькому существу.

У меня получается незаметно добраться до площадки башни, и отсюда мне прекрасно видно, что художник, похоже, упал в обморок среди петуний.

Присси тем временем визжит от смеха, глядя, как Боланда несется прочь, вопя благим матом, а демоническая обезьянка, убежавшая от хозяина, загоняет ее в фонтан.

Наконец хоть что-то интересное.

3

После обеда, через какое-то время после поспешного отъезда Присси и Боланды, мой отец, король, пользуется случаем и еще раз отчитывает меня за плохие манеры. Он серьезный, величественный мужчина, с оливковой кожей и невероятными ониксовыми глазами... взгляд которых способен выпотрошить тебя получше любого кинжала. Моего отца, несомненно, можно назвать профессиональным распекателем. К счастью, его острые взгляды не всегда обращены на меня, поскольку он питает слабость к своему единственному ребенку.

– Битси, ты не можешь вот так покидать кузин посреди чаепития! Это невежливо. Когда они наконец заметили, что ты ушла, то наверняка почувствовали себя обиженными. Ты не можешь сидеть, уткнувшись в книгу все дни напролет, не обращая внимания на окружающий мир! Не можешь всю жизнь бесцельно слоняться по окрестностям. Традиции обязывают. Ты следуешь им, потому что ты особа королевских кровей. Тебе дарованы большие привилегии. Ты не можешь постоянно устраивать беспорядок. – Он вздыхает, а затем продолжает: – Дражайшая моя, понимаю, это способно испугать. Сама идея взросления, замужества. Но ты не должна бояться. Страх рождает дурные предчувствия, дурные предчувствия – растерянность...

– Растерянность – безумие, – перебиваю его я, так как слышала это уже сто раз.

– Дорогая, ты должна выйти замуж. Ты уже достигла подходящего возраста. Так полагается. – Он смотрит на мою мать в надежде, что та поддержит его. Королева сидит, облаченная в платье из парчи и бархата, жемчужные нити украшают и без того изысканный воротник, бриллиантовая диадема венчает светловолосую голову.

Девичья фамилия моей матери Де Буда. Графиня Александра Де Буда. Она вышла замуж за человека более высокого положения отчасти благодаря сногсшибательной внешности, ставшей легендой.

Хотя мой отец был окружен герцогинями, баронессами и маркизами, увидев ее, он, как рассказывают, почти скатился по лестнице. И умудрился врезаться в рыцарские доспехи, стоящие у стены. И это правда.

По всей видимости, раздался страшный грохот, напугавший лошадей. Как рассказывают, одна из них дала стрекача и ее больше никто не видел.

Разумеется, когда король споткнулся, ни один из свидетелей происшествия не осмелился рассмеяться. Какая жалость.

С того момента все его прежние интересы были преданы забвению, и не прошло и двух недель, как мои родители поженились. Это произошло весной в церкви Ле Суас к западу отсюда.

Они стали королем и королевой Де Руа династии Ле Бразьо. Предположительно, этот королевский род очень и очень древний. О чем мне постоянно напоминают.

Все у нас должно быть идеальным. Я должна быть идеальна. Но каким-то образом магическая стрела пролетела мимо, и я оказалась «довольно обычным» ребенком.

Но, несмотря на это, я старалась быть идеальной. Я свободно владею не только фрисельским и гурбатским, но также и лилькотским и верхнеровельским, а эти два языка считаются редкими и экзотическими. Меня выучили играть на пианетте и флотте. Но, говоря откровенно, большую часть времени я провожу за чтением пыльных книг и в грезах о древнем мире. Мире странных богов, которые, кажется, были изваяны из мрамора, обожали купаться и объедались виноградом.

Кроме того, я мечтаю освободить Розу и Сюзетту от должностей королевских служанок и сделать их членами королевской семьи, чего, как мне было сказано, никогда не произойдет, но я твердо намереваюсь сделать так, чтобы произошло. Пусть и по королевскому указу, если я когда-нибудь стану королевой.

Сейчас же мне демонстрируют портреты будущих королей, ныне принцев, из земель как далеких, так и близких.

– Отец, как я могу выбрать человека, с которым мне придется провести остаток жизни, основываясь на портрете размером меньше, чем носовой платок, и выгравированном несколькими небрежными движениями руки? Это невозможно, – говорю я, пытаясь отстоять свою позицию.

Отец и мать переглядываются. Очевидно, что они измыслили нечто дьявольское.

– Действительно. – Мать опускает глаза.

– Да, действительно. В таком случае... – Отец оборачивается к лестничной площадке и кивает кому-то внизу, возможно, королевскому советнику. – Тогда мы можем попробовать поступить так.

Мать разглаживает мое платье и щиплет мне щеки.

– Мама! Да что ты такое...

– Ваше величество! – возвещает стоящий в дверях советник короля. – Позвольте представить вам императорского сына Ванкраукенов принца Венцесслонта Третьего. – Он кивает кому-то за дверью и замирает, стараясь ничем не выдать своего присутствия.

Мы трое, волнуясь, ждем, что за этим последует. Секунда. Еще одна. Мы смотрим друг на друга, повисает неловкая тишина.

А затем – вот он.

И в этот момент из моих легких будто стремительно выкачивают воздух.

4

Видите ли, императорский сын Ванкраукенов, принц Венцесслонт Третий не совсем тот мужчина, храп которого хочется слушать до конца своих дней.

Не то чтобы он некрасив... об этом невозможно судить, поскольку весит он, должно быть, стоунов^[2] пятьсот. Его ширина не уступает росту. И складывается впечатление, что в случае необходимости принца можно будет выкатить из королевства. Если вам этого мало, стоит упомянуть, что кожа у него какая-то пятнистая, а лицо кажется залитым портвейном, или чем покрепче, или же вообще ядовитым зельем.

Мать смотрит на отца. И я слышу, как она шепчет:

– Не может быть, чтобы ты это серьезно.

Я смотрю на отца в ожидании ответа на заданный вопрос. Он подталкивает меня вперед.

– Юный принц Венцесслонт! Надо же, а я помню тебя маленьким мальчиком, помню, как ты играл в саду в рыцарей и разбойников! – восклицает отец. – Позволь представить тебе мою очаровательную дочь, принцессу Элизабет Клементину Де Буда Руа.

Хотя в такой ситуации трудно заставить себя сделать шаг вперед, я не могу не подчиниться отцу. Нет. Я должна, по крайней мере, изобразить послушание.

Я продвигаюсь к принцу и замечаю, что мать пронзает отца взглядами, подобными кинжалам. Она явно не в восторге от такого жениха.

Спасибо Господу за матерей.

– Чудесно, очень приятно! Б-битси, так ведь тебя зовут? Знаешь, я кое-что разузнал о тебе. И привез подарок. Я слышал, ты играешь на флотте! Хочу подарить тебе эту милую книжицу сочинений для флотты, записанных монахами Витмора. Отец подарил ее мне на Ноуэль. Но главное в подарке – желание сделать приятное, правильно я говорю? В любом случае, если она тебе не понравится, ты всегда сможешь вернуть ее мне... и не сомневаюсь, что я смогу выгодно продать ее. Очень и очень выгодно.

Я вежливо, как меня учили, принимаю в подарок книгу.

– О, как мило с вашей стороны. Какая забота. Я в восторге. Спасибо огромное, – мурлычу я. Ведь принцесс учат мурлыкать!

– Да. Да. Пожалуйста, Элизабет. Битси. Можно я буду звать тебя Битси? Или это наглость с моей стороны? О боже. Я никогда не знаю, как вести себя в подобных ситуациях. Силы небесные. Надеюсь, я тебя не обидел. Я тебя обидел...

Похоже, его прошибает пот.

– Дорогой Венцесслонт, ничего подобного! Наша любимая Битси столь же добра, сколь и... умна. Давай после ужина совершим небольшой моцион? Сегодня полнолуние! И я ужасно люблю это время года! – Отец, похоже, надеется, что подобное мероприятие принесет пользу.

Но мама явно не согласна с ним.

– Ты уверен, что сейчас не слишком холодно для твоей затеи, дорогой мой?

Мы вчетвером спускаемся по главной лестнице в большую прихожую, где Роза и Сюзетта бросаются ко мне и накидывают на плечи шаль. Ни одна не осмеливается встретиться со мной взглядом, понимая, в каком унизительном положении я оказалась. Меня будто попросили выйти замуж за гриб.

Хотя, возможно, это гриб с прекрасным характером. Но слишком уж он большой, нервный и потливый. Вероятно, вы находите, что я амбициозна и капризна. Но умоляю, задайте себе вопрос, согласны ли вы провести первую брачную ночь, утопая в поту пятнистого гриба? Сами понимаете, что не станете этого делать.

Мы выходим из замка, и мать с отцом замедляют шаг, пытаясь оставить нас с принцем наедине, чтобы могла без помех расцвести наша будущая любовь.

Когда мы с Венцесслонтом идем по мосту надо рвом, он поворачивается ко мне и говорит:

– Какую прекрасную пару мы с тобой составим! Ведь ты далеко не так невзрачна, как о тебе говорят!

Его слова кажутся ударом плетью. Да, я знаю, действительно знаю, что обо мне судачат... но слышать об этом выше моих сил. Я могу притвориться, что мне не больно, но все же невольно вспоминаю о разочарованных и жалостливых взглядах, которые окружающие бросают на меня с самого моего детства.

– Извините, я вас ненадолго оставлю. Я, кажется, забыла шаль. – Разворачиваюсь и прячусь за гигантской статуей горгульи, которая составляет часть ансамбля, украшающего главные ворота.

– Но, глупая девочка, твоя шаль у тебя на плечах! – Принц вертится на месте, шокированный моим исчезновением. – Подожди. Куда ты подевалась?

Я на цыпочках крадусь назад и, слившись с ночным небом, растворяюсь в темноте.

– Ах ты, шалунья! Где же ты, моя малютка? – взывает ко мне принц, оглядываясь по сторонам. – Вот ты и попалась! – Он неуклюже бросается к горгулье и, ударившись о статую, валится на землю.

Но я уже под мостом, пролегающим через ров. И надо сказать, мне приходится несладко. Нужно хвататься за балки, но не переносить на них всю тяжесть тела, чтобы они не скрипели. Поэтому приходится распределять вес, упираясь пальцами ног в балки позади. У меня ушло три зимы на то, чтобы научиться этому. Тем временем мой спутник, похоже, слегка разозлился и разобиделся.

– Должен сказать, я не совсем понимаю, что происходит. Принцесса, умоляю, скажи, это какая-то игра?

Мне остается только миновать опускную решетку, и это самая трудная часть моего предприятия. Нужно вроде как нырнуть с моста в тень. И сделать это за миллисекунду, иначе меня обнаружат. К счастью, мой спутник сильно запыхался. Он опирается на массивную горгулью и вытирает шелковым шарфом пот с бровей.

– Ну, моя дорогая принцесса. – Он пытается отдышаться, издавая что-то вроде «хуфф-пуфф». – Ты либо очень странная особа, либо очень тупая. Но как бы то ни было, теперь ты принадлежишь мне.

Услышав это, я спешу мимо опускной решетки в прихожую и бегу по лабиринту коридоров.

Мне неважно, что я повела себя дерзко. Как самая глупая девушка в королевстве. Но я не могу выйти замуж за пятнистого, вульгарного исполина! Ни за что!

Все ниже, и ниже, и ниже, я оставляю позади кухню, кладовые и спускаюсь в переходы, где не была с детства, когда играла в прятки с Розой и Сюзеттой. Здесь полно паутины и пауков. И стоит полнейшая тишина – слышен только звук моих шагов и эхо, отражающееся от каменных стен. Коридоры образуют замысловатый лабиринт, но мне на это плевать. Неважно. Плевать, что могу заблудиться и никто меня не найдет. Я умру в этом подземелье, в пыльной комнате, кишащей мокрицами, в компании крыс.

Я молюсь... Пожалуйста, боже всевышний, пожалуйста, не принуждай меня жить в золотой клетке, пожалуйста, избавь меня от подобной участи...

Наконец я добираюсь до маленькой деревянной двери, словно предназначенной для хоббитов! Она находится в самом конце коридора.

Да, конечно, я должна открыть ее. Она взывает ко мне. Манит легкой вибрацией, напоминающей сердцебиение.

Останавливаюсь перед чудной дверью.

Протягиваю руку. И открываю ее.

И оказываюсь на пороге странной маленькой комнаты. В ней ничего нет. Вернее, ничего, кроме одной-единственной вещи. Комната эта расположена в самом низу башни. Над моей головой, похоже, семь этажей и крошечные окошки на самом верху.

Но на уровне, где я сейчас, всего лишь эта комната. В которой ничего нет, только посередине стоит табуретка. Комнату почему-то заливает свет полной луны. А рядом с табуреткой...

Веретено.

5

Как тихо!

Я слышу лишь собственное дыхание.

Смотрю вверх, на свет, проникающий сквозь крошечные окошки, расположенные так высоко, что это кажется невероятным.

Мои ноги, видимо, приняли решение пройти расстояние до табуретки и веретена.

Мои руки решили потянуться к веретену.

Мое тело тоже сделало свой выбор – решило сесть на простую деревянную табуретку. Сделанную будто для ребенка.

При неверном свете луны мои пальцы устремились к веретену. И коснулись его.

Укол.

6

Падение, но не вполне обычное... мгновение паники, смятение, возможно, взгляд по сторонам, чтобы выяснить, заметил ли кто. Нет, не так. Это падение словно время. Тянется, длится, и кажется, будто башня тоже вытягивается, стремится вниз-вниз-вниз, а окошки наверху взмывают ввысь.

Летят все выше.

Свет, падающий из них, становится более тусклым, холодным, и наконец мороз пронизывает меня до костей.

Я чувствую запах, похоже, мха. Плесени. Воздух наполнен влагой и чем-то зеленым.

Что это за место? Я обоняю его и только потом вижу. Оно возвышается надо мной, окружает, и каким-то образом я оказываюсь в нем.

Окошки наверху, пропускающие лунный свет, исчезли. И оказались чем-то заменены. Каменных стен башни тоже больше нет. Вместо них нечто... живое. Дышащее, потеющее, органическое. Как лес, но не сухой. Никаких тебе сосен. Никакого остролиста.

Стены растительности будто деревья – это башни, башни с листьями и скульптурно вырезанными стволами. Скрюченные стволы. Большие стволы, состоящие из сотен маленьких. С деревьев свисают вьющиеся растения, сочащиеся влагой.

Вниз, еще дальше, запах земли. Запах грязи.

А потом...

...

ШЛЕП.

Когда с тобой случается нечто ужасное, это немного странно. Поначалу ты не способна осознать происходящее. Что-то совершается, ты замечаешь это, и проходит еще какое-то время, прежде чем ты понимаешь... это происходит с тобой. И ситуация (катастрофическая по сути) становится совершенно ясной.

Оказывается, что вся я – от макушки до кончиков пальцев на ногах – покрыта грязью. Мое лицо – куличик из грязи. Во рту вкус грязи.

Невероятно. Это сон, разумеется, сон. Такого не может быть в реальности. Ведь это противоречит здравому смыслу.

Табуретка в башне и укол веретеном не могут привести к падению в грязь. У башни должен быть пол. Я внутри башни. Грязь – снаружи.

Да, конечно, это сон.

Я пытаюсь прийти в себя и слышу птичий щебет. Экзотическая птица издает звуки, похожие на щелканье. К ней присоединяется еще одна, пронзительно кричащая. Воздух очень влажный, но дождя нет. Грязь вокруг, кажется, собирается поглотить меня.

– Не спи. Не спи. Не спи! – приказываю себе, и мой шепот повисает во влажном воздухе.

Я уже делала это прежде – будила сама себя. Если снившийся сон становился слишком страшным. Это служило защитой от того, что мама называет «Развращенность ума. Тяга к темноте. Отчаяние».

Я снова пытаюсь проснуться.

– Не-е-е-е СПИ!

В этот момент я обычно вскакиваю в кровати, хватая ртом воздух.

Но здесь нет кровати, нет одеяла. Резкого пробуждения от ночного кошмара не происходит.

О’кей, попробуем еще раз.

– Пора вставать, очень впечатлительная принцесса! Просыпайся СЕЙЧАС ЖЕ!

ВЖИК!

Что это было? Что это за звук? Что-то упало? Ветка?

Я оглядываюсь в темноте. Все слегка светится в сыром...

Какая-то вещь, издавшая резкий звук, упавшая вещь, вещь с высоты...

Вроде бы веревка, крепкая грязная веревка, образующая... Подождите, я знаю, что это такое! Это нечто сплетенное.

Это...

Сеть!

Ловушка.

И я в ней.

7

Что за ужасное чувство – осознать, что ты, да, ты, оказалась в ловушке. Первым делом тебя охватывает паника. За ней следует попытка. В этом случае – в моем случае – попытка принимает следующую форму: я что есть сил цепляюсь за эту сплетенную, невероятно крепкую вещь и пытаюсь порвать или найти способ выбраться из нее, бормоча нет-нет-нет-нет-нет-нет!

Сеть удерживает меня словно клешня. Откуда мне это известно? Ну, дорогие друзья, я знаю это, потому что внезапно... плетеная клетка начинает подниматься. Да, представьте себе. Сначала небольшими толчками, а потом все быстрее и быстрее...

И вот она я, облепленная грязью девица в веревочной клетке, зависшей над болотом на высоте среднего роста взрослого мужчины. А как говорят в вашем мире? Роста джентльмена? Или, может, высоты лошади? Тут и становится понятно, способны ли мы успешно общаться друг с другом.

У меня в голове проносится множество вопросов... Почему эта плетеная штука такая крепкая? И вообще, откуда она взялась и зачем? Ради чего я оказалась в ней? Зачем сделали клетку, в которой может поместиться человек? Кто ее сделал? Почему? И, разумеется, когда они придут? Или, может, они уже в пути? А когда они объявятся, чего от них ждать?

А вдруг это реликт, сохранившийся с древних времен, никто сюда не придет, и я буду вынуждена прожить остаток жизни в этой раскачивающейся крепости.

Одни и те же вопросы возникают снова и снова и будто сталкиваются в голове, и я не только не нахожу на них ответов, но мое смятение усиливается.

Хорошо, что моя растерянность отходит на задний план, когда среди окружающей меня флоры и фауны возникают две фигуры, разговаривающие друг с другом на каком-то тарабарском языке, не имеющем ничего общего с языками, которые я изучала, с языками, на которых говорят в других королевствах. В этом языке, насколько я могу судить, великое множество длинных, странных, постоянно повторяющихся слогов, произносимых на одном дыхании. Что-то вроде ииии-ооо-аа, ооо-ааа-иииаа.

Да, мне следовало бы испугаться, и я пугаюсь. Но к этому примешивается удивление. Надо же, новый для меня язык! Мы с наставником находим великое удовольствие в изучении эпических сказаний о приключениях и передрягах героев, записанных в старинных книгах и пыльных свитках. Боль и страдание, великие противостояния, обаяние и жестокость древних людей. Каждая такая история обещает ужасный конец, но и чему-то учит. Не будь жадным. Не завидуй. Никому не причиняй зла, иначе зло случится с тобой. Мой наставник разжег во мне интерес к людям древних времен, к древним странам и обычаям. Это, я считаю, самый главный урок из всех, что он мне преподал. Он научил меня постоянно жаждать знаний.

И потому, да, я пугаюсь, когда происходит что-то страшное. Но в то же время любопытствую, удивляюсь, анализирую происходящее. Сейчас страх за свою жизнь и изумление перед новым для меня языком уравновешивают друг друга.

А теперь позвольте мне дать описание приближающихся созданий. Во-первых, трудно видеть их, потому что они полускрыты деревьями, флорой и фауной. Их гибкие и жилистые тела покрыты узорами – разных оттенков зеленого и коричневого. И потому, если они стоят спокойно, заметить их почти невозможно.

Они примерно такого же роста, что и люди из моего мира, но далеко не такие толстые, потому что, наверное, пренебрегают макаронами, пирожными и ватрушками. Их мышцы рельефны, тела поджары. Каждый из них – скульптура.

Два приближающихся ко мне человека разговаривают на одном языке, но их интонации различны. Один будто успокаивает другого, говорит размеренно. Так, вероятно, моя мама разговаривала бы с королем или с его советником. Вдумчиво, рассудительно.

А другой? Другой – его полная противоположность. Сердитый, нетерпеливый. Кажется, он не в силах дослушать ни одной фразы собеседника.

Я с большим любопытством наблюдаю, как два разукрашенных человека спорят, пока один из них, нетерпеливый, не воздевает в раздражении руки, а потом резко выдыхает и идет ко мне.

Он смотрит на меня, отдает лающим голосом какие-то команды, и мне приходит в голову, что я, должно быть, в опасности. Я все еще пытаюсь убедить себя, что это сон и скоро наступит пробуждение.

Но тут миролюбивое создание спешит к агрессивному и неожиданно бьет его по голове дубинкой. А это не слишком миролюбиво, верно. Да уж, нельзя судить о содержании книги по ее обложке.

Злой падает на землю. Разумный стоит над ним, словно хочет выяснить, ответит ли тот ему тем же.

Создается впечатление, что это будет длиться вечно – один человек с болота будет стоять над другим человеком с болота до тех пор, пока солнце не взорвется и не упадет луна, но вдруг я слышу, что к нам приближается лошадь.

В то самое мгновение, когда становится слышен стук копыт, тот, что умнее, настораживается. Навострив уши, он оборачивается. И я понимаю, что он, как и я, почуял опасность.

Злой в недоумении потирает голову. Он тоже, несмотря на замешательство, различил угрожающий намек в стуке копыт. Разумный и неразумный переглядываются.

Мне опять становится все ясно без слов.

В их взглядах читается страх.

Они начинают шептаться между собой, пытаясь в спешке что-то придумать.

Приняв решение, двое дикарей бросаются в заросли, оставив меня висеть в клетке.

Был, конечно, момент, когда я боялась их. А потом они сами чего-то испугались. Из этого следует логический вывод: мне следует бояться того же, что и они.

8

Болото, должно быть, не дает лошади передвигаться достаточно быстро, и она замедляет ход. Хотя я чувствую, что она где-то рядом, я ничего не слышу, кроме птиц, распевающих на все голоса под пологом из ветвей и листьев.

Может быть, лошадь двинулась в другом направлении? Может, мне нечего бояться? Может, эти разрисованные дикари просто испугались безобидного животного?

Как раз когда я начинаю убеждаться, что все прекрасно, свисающие с деревьев лианы раздвигаются, как театральный занавес, и за ними обнаруживается звезда представления.

Дорогие читатели, я не знаю, кто вы, как вы выглядите, не знаю обычаев вашего мира. Будь мне известно все это, дать описание того, что я увидела, было бы куда проще.

В моем мире мужчины довольно худы и очень... любят украшать себя. Некоторые тратят на подготовку к празднествам больше времени, чем самые тщеславные графини. Бал для такого мужчины – это парча, заморский шелк и кружева ручной работы. Чем необычней шелк и причудливее кружевные узоры, тем лучше. Происходит как бы негласное соревнование портных. И, разумеется, чем дороже наряд, тем выше статус того, кто в него облачен.

Если держать вышесказанное в уме, становится понятно, что появление этого мужчины верхом на лошади пошатнуло мою картину мира. Он, подобно мраморным статуям древности, почти полностью обнажен. Ни шарфа, ни шляпы, ни даже рубашки. На ногах кожаные сандалии, ремни которых оплетают икры, и выше видна только кожа – его собственная. Небольшая набедренная повязка – единственное, что отличает его от диких животных, изображения которых я видела в книгах.

Его волосы не спрятаны под вычурным напудренным париком, а нечесаные и немытые закрывают уши. Один короткий миг, когда я ловлю его взгляд, мне кажется, я вижу в нем что-то очень даже не примитивное. Он, сидя на лошади, изучает меня, как ученый изучает сложный текст. Озадаченно. Шестеренки у него в голове быстро вращаются, а я гляжу на него, пытаясь уловить какой-нибудь знак, подтверждающий, что он не собирается съесть меня или принести в жертву богам.

Они серые, его глаза. Цвета пасмурного дня.

Есть и что-то еще. В его осанке или, возможно, в том, как он смотрится среди деревьев. И это заставляет меня замереть.

Идиотка. Девчонка. О чем ты только думаешь? Да он же дикарь, настоящий зверь! Тебе нужно спасаться!

Он смотрит на меня сверху вниз с непостижимым выражением лица. Похоже, он вот-вот заговорит, только мне не понять его. Однако он продолжает молча смотреть.

Ага, сильный, но молчаливый. Я читала о таком в книгах, но, по правде говоря, никогда не встречала в жизни. Большинство мужчин в королевстве проводят время за пустой болтовней – хвастают обширными владениями, многочисленными победами, успешными поединками. В общем, непрерывно и без меры бахвалятся.

К моему великому изумлению, одним движением руки незнакомец разрубает мою плетеную ловушку, вытаскивает меня из нее и закидывает на лошадь. Вжик. И вот она я, лежу на ее крупе, будто одеяло. Ошалевшая от быстроты и странности происходящего, я не успеваю запротестовать, а мужчина тем временем направляет жеребца к тропинке.

Всю жизнь мне казалось, я живу в стеклянном футляре, я чувствовала себя надежно защищенным украшением. И пыталась выбраться из своего футляра, вырваться на свободу. Но сейчас мне кажется, что стекло дало трещину.

Я изо всех сил цепляюсь за лошадь, пустившуюся галопом.

Я освобождена. И снова взята в плен.

9

Солнце почти село и все вокруг отбрасывает длинные тени, когда мы добираемся до места назначения.

Как описать его? От границы леса поднимается горный склон. Перед нами предстает обширная панорама местности, по которой рассеяны мужчины, занятые взрывными работами. С каждым взрывом в воздух вздымается пыль и земля. Надо заметить, эти взрывы весьма впечатляющие. Каждый заставляет вздрогнуть, и мне очень хочется оказаться в укрытии. Но мужчины на склоне равнодушны к опасности и бегают туда-сюда, перенося что-то непонятное. Собирают, сортируют и снова собирают.

У подножия горы по колено в мутной реке стоят женщины и дети и промывают горную породу. Это лихорадочная и трудоемкая работа, и потому никто, похоже, не замечает приближения нашей лошади.

Я, пользуясь возможностью, удобнее устраиваюсь у нее на спине и принимаю сидячее положение. И теперь восседаю позади моего скудно одетого спутника. Лучше уж так, чем беспомощно свешиваться с лошадиного крупа.

Незнакомец замечает это.

Я ловлю его взгляд.

– Что? Не думал, что я умею ездить верхом? Заверяю тебя, я делаю это с тех пор, как мне исполнилось пять зим.

Он лишь сконфуженно смотрит на меня.

Да и с какой стати ему знать мой родной язык?

Он поворачивается к работающим людям и свистит мужчине, суетящемуся у грязной реки. Тот бросается к нему.

– Джайка?

Мужчина указывает в направлении другого расчищенного участка леса.

Мой спутник кивает и берет в руки поводья, направляя туда жеребца. Мы снова въезжаем в лес, и я оглядываюсь на мужчин, которые носятся по поляне, и босоногих детей, стоящих в грязной воде. Какого лешего они тут делают? И почему? Никто из бедных детей – некоторые из них не выше домашних птиц – не улыбается.

Разумеется, мне очень интересно, что такое джайка. Я решаю попробовать выяснить это у незнакомца.

Слегка хлопаю его по плечу.

– Джайка?

Он ошарашенно смотрит на меня. А потом выражение его бронзового лица становится веселым. Он снова отворачивается и едет по направлению к «джайке».

Это человек? А может, место?

Скоро я все выясню.

10

Солнце опустилось за горизонт, и на небе показалась звезда, несмотря на то, что еще не очень темно.

В сумерках трудно понять, что это за место. Вокруг горит множество небольших костров. Свечей. Подвесных фонарей. Но пространство здесь вытянуто не по горизонтали, а, скорее, по вертикали. Это сторона утеса, каменная стена. И в ней высечены... жилища. Освещенная огнями очагов и свечей, мерцающая в небе деревня. Жилищ здесь, должно быть, сотни. В каждой расщелине своя жизнь. Здесь какое-то шумное движение. Там кто-то тихо крадется. Буханки хлеба. Дома. Очаги. Я в изумлении взираю на зачарованную, уходящую в небо деревню, которая словно вышла из мифов, собранных Гвилтом. Мой спутник глядит на меня, улыбается и говорит:

– Джайка.

Он слезает с лошади, а потом осторожно помогает слезть мне. Где-то в деревьях ухает сова, ее глухое ууууу-ууууу возвещает наступление ночи.

Да, мне следовало бы отправиться домой. Но я оглядываю мерцающую огнями деревушку и впервые задаюсь вопросом, сон это или нет.

И тут я вижу, как две веселые девочки в одежде из грубой материи, хихикая, во всю прыть несутся ко мне. Похоже, им безразлично, что они босые, что лица у них грязные. У каждой на руках множество браслетов из лиан и цветов.

Они мчатся ко мне с таким выражением на лицах, будто я их давно потерянная и вновь обретенная сестра! Я в изумлении смотрю, как они касаются моего утратившего великолепие синего бархатного платья. Рассматривают каждую золотую нитку, каждый вышитый цветок и дюйм кружева. Обнаружив что-то новое, они глядят на это с благоговением, комментируют свои открытия, подталкивают друг друга локтями, хихикают.

Незнакомец следит за моей реакцией на происходящее. Но девочки такие милые, жизнерадостные и любопытные, что это заразительно, и я обнаруживаю, что тоже смеюсь и улыбаюсь. Может, я и правда их потерянная сестра. Одна девочка снимает цветочный браслет и протягивает мне.

– О боже ты мой. Спасибо. Это так мило с твоей стороны. – Беру браслет и надеваю его на запястье.

Странный язык, на котором я говорю, приводит их в замешательство. Они переглядываются, а потом смотрят на моего спутника. Он одобряюще кивает им, и они расслабляются. Смотрят на меня неожиданно застенчиво и убегают в темноту, наверное, в одно из жилищ в каменной стене.

Мужчина выступает вперед и берет меня за руку. Мы идем мимо мерцающих огней. Все дальше и дальше, вслушиваясь в голоса детей, в смех, песни и даже, кажется, плач. Пахнет хлебом и сладкими специями. В конце нашего променада мой спутник останавливается и показывает на ступени, высеченные в камне. Еще одна ловушка? Я не знаю, как поступить, мой мозг лихорадочно работает. Я едва знакома с этим человеком. Будь здесь мама, она вцепилась бы мне в руку и утащила прочь. Будь здесь отец, голова незнакомца, скорее всего, лежала бы уже на плахе, или, по крайней мере, его схватили бы королевские стражники. Но их здесь нет.

При этой мысли в груди становится легко, и я начинаю дышать так глубоко, как никогда прежде.

Мой спутник в раздражении вскидывает руки вверх и взбирается по каменным ступеням, оставляя меня одну. Я оглядываюсь и оцениваю возможные варианты своих действий. Семьи укрылись в домах и счастливы тем, что провожают день в компании друг друга. А здесь, на открытом воздухе, вместе с одной только совой я не знаю, чего ждать и чего бояться. Может, тех гнусных дикарей, которые поймали меня в сеть? Поджидают ли меня другие клетки и ловушки? Прячутся ли поблизости сливающиеся с окружающей средой создания? Разумеется, это вполне возможно. Почему бы и нет?

Луна убывает, ее свет тусклый и тревожный. Я решительно выдыхаю, поняв, что собираюсь сделать. Но мои ноги опережают меня и уже поднимаются по ступенькам. Я карабкаюсь вверх, догоняя незнакомца.

В одной из глубоких впадин, расположенных выше других, обнаруживается спартанское, но не сказать что неуютное жилище. Здесь есть деревянный стол и стул. В очаге горит янтарный огонь. Мужчина поворачивается ко мне и показывает на небольшую скамью, на которой лежат шерстяные одеяла и матрас. Что у него на уме? Но, оказывается, тут есть еще одна скамья, и он тычет себя в грудь... будто говоря: «Я буду спать здесь».

Он протягивает мне кусок хлеба, довольно большой, и только тогда я понимаю, что умираю с голоду. Беру хлеб, стараясь не показаться жадной, и направляюсь к скамье. Будь я одна, набросилась бы на еду, как коршун на добычу, но меня учили никогда так не поступать. Я ем хлеб как настоящая леди, но, когда мужчина на меня не смотрит, глотаю куски, почти не прожевывая.

Он предлагает мне металлическую чашку с красным питьем, сладким на вкус. Оно слегка пахнет земляникой. Незнакомец, не обращая на меня внимания, гасит огонь и укладывается на скамью в другой части жилища. Теперь вокруг совершенно темно.

Странно спать в далеком, непонятном месте рядом с совершенно чужим человеком. Вряд ли это разумно и прилично. Но разве у меня есть выбор? Полагаю, у этого мужчины имеются соображения в отношении меня, какой-то план. Разве бывает иначе? Составить план и следовать ему в надежде, что он сработает. Не торопя события, не суетясь и не устраивая истерик.

Да. Так оно всегда было и будет. Слышно, как незнакомец глубоко дышит, погружаясь в сон. И я следую его примеру. Я понимаю наконец, как сильно я устала и переволновалась.

И все же. Отправляясь в страну снов, я не могу не гадать, а не проснусь ли дома, в пастельных цветов замке, окруженная служанками, и рядом будут мама и один-два доктора. Опечалит ли меня такое пробуждение? Расстроюсь ли, если покину этот мир лиан, мерцающих огней и девочек с яркими глазами и украшениями из цветов? Хочу ли вернуться туда, где женщины украшают себя подобно павлинам, а придворные сплетничают, перешептываясь и хихикая?

А этот чужак? Почувствую ли я облегчение, избавившись от него? Ну конечно. Это вполне разумное и естественное чувство. Но все же я не очень уверена, что так все и будет. В молчании мужчины есть что-то успокаивающее. Вне всяких сомнений, это лучше, чем беспрерывная трескотня Присси и Боланды. Что бы с ними сталось, окажись они на моем месте? Присси, наверное, сошла бы с ума. Или ее съели бы. Я улыбаюсь этой мысли.

Уханье совы убаюкивает меня, мои веки тяжелеют, взгляд затуманивается.

Меня одолевает дремота. Мой сон закончился.

11

Мои глаза все еще закрыты, когда до меня доносится чей-то голос.

– Ты слышишь меня? Ты меня понимаешь? – Женский голос, мелодичный и спокойный.

Мой родной язык! Она говорит на моем языке! Я пробуждаюсь ото сна. Я безмятежна. Я дома!

– Да. О да. Понимаю! Слава богу. Я готова расцеловать тебя!

Но просыпаюсь я не в замке пастельных цветов. А где-то далеко от него. Женщина у моего изголовья стоит неподвижно и, конечно, вовсе не хочет быть зацелованной мной.

– Я Кила. Хранительница и староста Серых скал. А ты? Как тебя зовут? Откуда ты? – спрашивает она с незнакомым акцентом. Не похожим на акцент моей матери, но довольно приятным.

Одета она не в грубую одежду, а в широкое платье из искусно сотканной материи, которое оставляет открытыми большие участки ее золотистой кожи, но при этом весьма элегантно, хотя свита моего отца задохнулась бы от изумления, увидев его. Волосы у нее длинные и заплетены в косы. Вся она напоминает изящную золотую статуэтку. Есть в ней и еще что-то, а именно особая аура. Немногословная мудрость, унаследованная от поколений предков. Понимаешь, что эту женщину будут помнить и через много веков.

– Мое имя принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа. Я из королевства Руа. Ты знаешь, где это? Или как я могу вернуться туда? Может, ты отведешь меня? Или меня проводит... кто-то еще?

В эту секунду я замечаю незнакомца, почтительно стоящего у двери. По его позе я понимаю, что эта женщина – особа знатная, пользующаяся авторитетом.

Она выше его!

Да, так и есть. Он смотрит на нее снизу вверх, как люди в моем мире смотрят на моего отца, короля. Но она не король. Не может быть королем.

Мир, в котором я очутилась, начинает казаться мне еще более загадочным.

– Домой? А где твой дом? – спрашивает она.

– Я из королевства Руа, оно расположено в средней части Глен Ду Монт. Между Карватайнским морем и Ивовым лесом.

Она слегка морщит брови.

– Интересно. – Смотрит на мужчину.

– Сван, фел аш ест плэк?

Я понимаю, что мужчину зовут Сван. Да. Ему идет это имя. Он определенно Сван.

Золотистая женщина снова поворачивается ко мне.

– Я никогда не слышала об этом месте. А мне известно обо всех местах.

Она замолкает, давая мне возможность подумать. Это трудно счесть хорошим знаком.

Потом она придвигается ближе и оценивающе меня рассматривает, так что я начинаю чувствовать себя платьем на вешалке.

– Нет. Ты не можешь вернуться в... Руа, – говорит она, как-то странно произнося название моего королевства. – Ты останешься здесь и будешь сражаться.

Она переводит взгляд на Свана и кивает ему. Решение принято, она быстро выходит из жилища, направляясь неведомо куда, может быть, погружается в золотое озеро.

Сван смотрит на меня и слегка пожимает плечами, словно говоря «Главный сказал».

– Сражаться? С кем? – спрашиваю я.

Но, конечно, он знает мой язык не лучше, чем я его.

В дом, возможно присланные кем-то, вбегают две девочки, они берут меня за руки и выводят из пещеры на поляну, где поставлены в круг несколько столов.

За столами сидят семьи: матери с младенцами, отцы с сыновьями, сестры с сестрами – последние что-то шепчут друг другу на ухо. Приятное зрелище. Теплое. Домашнее. Словно всех укутали невидимым одеялом.

Я хочу присоединиться к ним, но девочки ставят меня в центр круга.

Я жду.

Ножи на столах блестят в лучах утреннего солнца.

И в голове у меня мелькает абсурдная мысль:

«Эти лезвия предназначены мне?»

12

Попыткам выяснить, не являешься ли ты главным блюдом на праздничном бранче, сопутствует довольно интересное чувство. Скажу честно: ничего подобного я прежде не испытывала. Похожее ощущение возникало у меня во время игры в прятки, прежде чем меня обнаруживали. Но сейчас ставки выше примерно в миллион раз.

Начинается все с вопросов; их выкрикивает Кила, ведущая собрание местных жителей. После каждого вопроса все переглядываются, кивают и пожимают плечами, кульминацией же становится момент, когда все принимаются стучать по столам – кулаками и металлическими кружками. Довольно шумное представление, и я понимаю, что ищу глазами моего знакомого, Свана, чтобы он подбодрил меня.

Сван меня не разочаровывает. Он кивает мне с легкой улыбкой на губах.

Кажется, глаза у него поблескивают, но, разумеется, он почти обнаженный дикарь из далекой страны, и я не обращаю внимания на его взгляд.

– Ужасно извиняюсь, что перебиваю... но что именно сейчас обсуждается? – набравшись храбрости, спрашиваю я у Килы.

– Им интересно, откуда ты, – отвечает она.

– Я же сказала тебе, что...

– Но как? С какой стороны? – допрашивает она.

– Ну, полагаю... сверху? Оттуда, – говорю я, подняв руку.

У всех дыхание перехватывает от изумления, а потом поднимается ропот. И это что-то да значит.

Кила резко успокаивает присутствующих:

– Гехн си нект! Да уон олдвейсен!

Народ замолкает, продолжая общаться взглядами.

– Прошу прощения? – обращаюсь я к ней. – Что ты им только что сказала?

– У них магическое мышление. – Она пожимает плечами. – Они гадают, не ты ли Та, что упала с неба.

– А... что это означает?

– Это пророчество... сказка. И означает только то, что они глупы, – замечает Кила.

Ее слова, похоже, завершают дискуссию. Две девочки, хихикая, подводят меня к скамье, усаживают и садятся рядом. Собравшиеся расположились полукругом, явно ожидая какого-то события. Может, состоится представление? Или что-то в этом роде?

Одна из девочек срывается с места и быстро возвращается с овощами и хлебом. Другая приносит сидр, который оказывается более горьким, чем тот, к которому я привыкла. Но, желая доказать, что умею быть благодарной, говорю спасибо и смакую каждый кусочек и глоток. Девочки ждут от меня знака одобрения, и я киваю, и улыбаюсь, и глажу живот, так что становится ясно: все было очень вкусно. Они кажутся довольными, и их сияющие глаза яснее солнечного неба. Я замечаю мальчика с пепельными волосами, который ходит среди собравшихся, собирая посуду. Он чувствует на себе мой взгляд и подходит, хотя я его и не подзывала.

– У тебя есть посуда, может, миска? – спрашивает он на моем языке. – Или ведро?

– О-откуда ты знаешь этот язык? – интересуюсь я.

– А почему бы мне его не знать? – косится на меня он. – Так есть у тебя ведро или нет?

– Нет...

Мальчишка идет прочь, поглощенный ведрособирательной миссией.

Не успеваю я окликнуть его, как Кила возвращается и садится рядом.

– Вижу, ты успела познакомиться с моим сыном, – усмехается она.

– Ты о мальчике? – поворачиваюсь я к ней.

– Да. О мальчике. Его зовут Вьет. Он мой сын.

– Он... очень занят.

– Ну да. Больше всего на свете его интересуют его эксперименты. Ты уж поверь мне. Нет возможности остановить его, когда он так увлечен.

– Прекрасное качество, – задумчиво говорю я.

– Тебе повезло. – Она меняет тему разговора. – Ты станешь свидетельницей редкого события. Готтлек – празднество в честь божества – великого создателя и источника света.

Она замолкает и следит за моей реакцией.

– Тогда я и в самом деле удачливый человек, – соглашаюсь с ней я.

– Да. Только не бойся, – советует она. – Будет много огня.

Это несколько смущает меня, но я благодарна Киле, что она сидит рядом и посвящает в смысл происходящего.

Празднество оправдывает мои ожидания. Звенит множество колокольчиков, гремит множество барабанов, а больше всего здесь... пламени. Летающего по воздуху! Вначале исполняется танец в честь первого огня. Затем следует танец в честь сотворения человека. А потом больше других понравившийся мне танец, утверждающий божественность женщин – земных воплощений великого создателя. Я не могу не восхищаться этим зрелищем. В моем королевстве, если речь идет не о знати, к женщинам относятся как к достойным жалости созданиям, которых терпят, но не уважают.

А здесь женщины... это что-то другое.

– Сейчас будет очень важная часть представления, – говорит Кила. – Называется она «Одинокий мужчина».

Я смотрю на сцену и вижу на ней не кого иного, как... Свана! Странно, но большинство танцоров – мужчины. Я замечаю, что в некоторых сценах участвуют даже мальчики, которым нет и пятнадцати зим.

Сван ведет соло... И я решаю, что он и есть тот самый одинокий мужчина. Но потом он начинает вытворять нечто странное. Вглядывается в публику и ищет... ищет что-то. Или кого-то. Все это сопровождается пантомимой. Наконец он замечает того, кого искал, и радостно закидывает находку себе на плечо. Можете отгадать, кто это? Да, именно так. Женщина.

А теперь скажите, кто она? Это большой сюрприз для меня... потому что эта женщина я.

Не успев запротестовать, я оказываюсь на сцене, а публика, особенно две девчушки, смеется и ликует. Даже Кила снисходит до того, что бросает на меня удивленный, но поощряющий взгляд.

Так, это немного опасно! Я невольно ежусь, когда Сван начинает бросать вокруг меня пылающие предметы. Их ловят другие участники представления, число которых все растет. Пламя повсюду. Я не могу сделать и шажка в сторону – или оно охватит меня. Выражение моего лица, должно быть, говорит о том, что я нервничаю, и публика еще больше ликует и хохочет. Не знаю, почему они смеются: потому ли, что мне нечего бояться, или потому, что я запросто могу умереть. Как бы то ни было, кидание огней продолжается, но, к счастью, уже не так активно. Представление постепенно сворачивается, и его участники один за другим покидают сцену... на ней под конец остаемся лишь Сван и я.

Он улыбается и жестом показывает, чтобы я ушла. Что я и делаю с благодарностью.

Он снова один и вроде как ждет женщину, которую нашел, а потом потерял. Он исполняет танец печали, который заканчивается тем, что он сидит, съежившись, в грязи. Осторожно и бесшумно другие танцоры подкрадываются к нему и прикрывают его тело грубым одеялом – прячут его, поскольку он стал землей, возвращают его земле.

Огня больше нет. Молчат барабаны... молчат колокольчики. Полная тишина.

На сцене остается лишь свернувшийся клубочком мужчина, и слышно лишь завывание ветра в скалах.

И это... потрясающе.

Наконец, когда все всё прочувствовали, Кила встает и показывает на сцену. Сван выбирается из-под одеяла цвета навоза, другие танцовщики выходят к публике. Я вскакиваю и начинаю аплодировать. Остальная публика тоже хлопает в ладоши, свистит и вопит. Две девочки, взобравшись на скамью рядом, стучат по мне ладошками, и этот стук вливается в общие овации. И хотя это глупо, я считаю, что танец, в эпицентре которого я неожиданно оказалась, достоин восхищения.

Сван смотрит на меня и вроде бы легонько кивает. Не успеваю я понять, что он хочет этим сказать, передо мной появляется Кила, и я не могу игнорировать ее властное присутствие.

– Теперь ты должна отдохнуть, – сообщает она мне. – А завтра начнешь учиться.

– Учиться? – недоумеваю я, выходя из состояния блаженства.

– Да. Учиться. Ты должна научиться сражаться.

Она кивает мне, поворачивается и растворяется в толпе.

Две девочки смотрят на меня, похлопывая по рукам, будто пытаются утешить. Хихикая, они выводят меня из толпы. Мы идем вдоль скалы к пещере, расположенной в каньоне вдалеке от дома Свана. Я неожиданно расстраиваюсь, поняв, что не знаю, увижу ли его когда-нибудь еще.

Жилье, куда они приводят меня, куда более спартанское, чем то, где я ночевала, что кажется почти невероятным. Рядом с дверью выстроены в ряд металлические инструменты, которые при ближайшем рассмотрении оказываются... оружием. Я замечаю ядро на цепи. Есть здесь и разнообразные дубинки – некоторые заостренные, другие шипастые. Имеется здесь также множество ножей, и я вижу также несколько простых, но устрашающих топоров.

Девчушки вручают мне шерстяную одежду и ведут к скамье в задней части пещеры, на которой лежит матрас. Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойное выражение лица – несмотря на находящиеся в непосредственной близости от меня и наводящие ужас орудия смерти.

Девочки улыбаются мне и оставляют в одиночестве и раздумьях.

Золотая женщина, Кила, сказала, что я начну завтра. И буду учиться сражаться.

Но как? И с кем?

Прежде меня учили НЕ драться и не причинять никому вреда и боли, поэтому происходящее начинает казаться... тягостным и, судя по жуткой обстановке, реальным.

И все же эти люди радушно приняли меня, когда мне некуда было податься. Так что прикажете мне теперь делать?

И тут я вдруг получаю ответ вселенной на свой вопрос. Снизу до меня доносятся звуки – там сильно шумят и нервничают. Сначала я принимаю это за болтовню... но скоро различаю в словах агрессию и страх. Посмотрев вниз, вижу две противостоящие группы людей. Одна – это несколько мужчин Серых скал. Другая – двое болотных мужчин, тела которых раскрашены в разные оттенки зеленого и коричневого.

Они, похоже, ожесточенно о чем-то спорят и при этом отчаянно жестикулируют. Наконец один мужчина из Серых скал решает, что с него довольно. Он выступает вперед, и не успеваю я сообразить, что происходит, и отвести взгляд... как он набрасывается на обоих дикарей сразу. Силы, казалось бы, неравны, но лесные обитатели оказываются немедленно повержены. Я, задыхаясь от удивления и ужаса, смотрю, как их головы катятся прочь от тел.

Преисполненная отвращения, отшатываюсь назад, закрыв рукой рот.

Как такое возможно? Наверное, это игра моего воображения?

Обезглавлены!

В какое безнравственное общество я попала? Что это за место? Насилие – всегда неправильно, а ведь это убийство! И я не желаю иметь к нему никакого отношения!

Осторожно продвигаюсь вперед, всматриваясь в происходящее внизу в надежде, что все это мне померещилось. Или, может, я наблюдаю репетицию пьесы. Театральное представление.

Но нет, ничего не изменилось, и люди со скал не спешат убрать трупы.

Ужас!

Не могу поверить, что оказалась среди таких жестоких людей. Почему меня ввели в заблуждение несколько добрых поступков? Неужели этого оказалось достаточно, чтобы расположить меня к варварскому племени? И что теперь делать?

Прислоняюсь к стене пещеры, не в силах стоять и боясь присесть.

Нет. Нет. Не могу здесь оставаться. Что, если эти дикари примутся за меня? Что, если меня обезглавят следующей? На какие еще зверства они способны?

Вдруг Кила имела в виду именно это? Когда мне прикажут «сражаться», не должна ли я буду обезглавливать чужаков и вести себя при этом так, будто ничего особенного не происходит?

Нет, мне нужно найти путь домой – назад в Руа – любым способом.

Не очень хорошо, когда тебя радушно принимают, а ты, не попрощавшись, убегаешь, как неблагодарная пройдоха. Да, такое поведение нельзя назвать достойным. Это скорее смахивает на предательство.

И тем не менее.

Если я не исчезну отсюда, то скорее рано, чем поздно моя голова слетит с плеч.

Я решаю подождать, пока солнце не исчезнет за деревьями и убывающая луна не провисит в небе некоторое время.

В предрассветные колдовские часы я уйду отсюда. И найду, должна найти путь домой.

13

Дневник короля

Эта запись, эта писанина появляется на свет при иных обстоятельствах, чем написанное раньше. Боюсь, сейчас вокруг царит паника. Советник сообщил мне, что моя дочь, принцесса, была обнаружена в предрассветные часы в одном из ужасных уголков замка... спящей.

Спящей. Это, пожалуй, самое подходящее слово.

А другое возможное здесь слово – забытье.

Вероятно также, транс.

Она не просыпается. Даже если ее сильно толкают, или трубят в ухо бравурную мелодию, или выливают бадью холодной воды на голову. Я ничего не знаю о таких снах.

Разумеется, моя жена, королева, пребывает в ужасном состоянии. Она отказывается отойти от принцессы, и, полагаю, мне не следует винить ее в этом. Ведь она как-никак женщина.

Я сказал ей, что мы найдем самых лучших в королевстве целителей и провидцев. Мы не пожалеем для них монет. Мы будем искать их по всем городам и весям.

Но каждый раз, когда я пытаюсь успокоить ее, она плачет еще горше, словно мои слова лишь все усугубляют. В довершение всего она не только утратила веселость... но, похоже, винит меня в нынешних несчастливых событиях. Она даже осмелилась обвинить меня в том, что я настаивал на раннем замужестве нашей дорогой принцессы! Словно у меня был выбор!

Но, конечно, я не мог открыть ей.

Разве я мог рассказать ей... о проклятии?

14

В мыслях мое спасение представало красивым и грациозным – вращение здесь, пируэт там, – но в реальности оно сопровождается действиями куда более неуклюжими. Я карабкаюсь по склону горы с пещерными жилищами, мое испорченное платье порвалось в нескольких местах. Разумеется, мой наряд, созданный для долгих променадов, не годится для колючего кустарника и приставучих лиан. Но тем не менее я, удивляя саму себя, чуть ли не на четвереньках спускаюсь вниз и, поскользнувшись, очень не по-королевски врезаюсь в стог сена. Пользуюсь этим, чтобы отдышаться и проверить, не слышал ли кто, как я в высшей степени неэлегантно упала.

К счастью, этой ночью не сплю только я, и незамеченная направляюсь в чащу леса или бог знает куда еще.

Как же я хочу оказаться дома, в безопасности, в окружении моих книг, и слышать, как Роза и Сюзетта хихикают, глядя в окно на лиц мужского пола, которых находят красивыми, или умопомрачительными, или смешными. Как отчаянно мне хочется пить чай с мамой, которая, когда я была совсем маленькой, целый месяц держала меня на руках... Ах, если бы она делала это сейчас, то избавила бы от всего этого, вернула бы меня домой. При свете полумесяца я иду прочь от деревни в скалах. Но внезапно понимаю, что за мной кто-то следует. Там хрустнет сучок, здесь хлестнет ветка. Но, оглядываясь, ничего особенного не вижу. У меня за спиной никого нет.

И все же я чувствую, будто кто-то наблюдает за мной, преследует в лесу, становясь свидетелем моих злоключений.

Останавливаюсь, чтобы передохнуть, и, прислонившись к дереву, стараюсь дышать как можно тише, чтобы уловить звуки, издаваемые таинственным преследователем.

Я что-то слышу. Это не шелест. А что-то более решительное.

Но каждый раз, когда я останавливаюсь, повисает тишина.

Я решаю схитрить. Решаю побежать между деревьями, а потом остановиться как вкопанная и заставить того, кто прячется в лесу, обнаружить себя.

Бросаюсь вперед, а затем резко останавливаюсь.

Чик-чик.

Ага! Сейчас я обернусь и застукаю преследователя на месте преступления!

Но тут же испытываю чувство облегчения.

Оказывается, это всего лишь черная птица, взирающая на меня с ветки.

– Кыш. Кыш, – пытаюсь прогнать ее я. – Улетай отсюда! Убирайся прочь!

Но птица продолжает спокойно таращиться на меня.

– Ну давай. Я не могу целую вечность стоять здесь под твоим пристальным взглядом. Кыш! – снова машу я руками.

Птица наконец улетает в ночное небо.

Я с облегчением вздыхаю и отчитываю себя за излишнюю подозрительность. Что я себе вообразила?

Это была обыкновенная черная птица.

Но через минуту она возвращается.

– Ну что такое? Почему ты навязываешь мне свое присутствие? – спрашиваю я пристально разглядывающую меня птицу.

Вдруг к ней присоединяется еще одна птица.

И еще одна.

Они смотрят друг на друга, а потом... на меня. Мне приходит в голову, что я, должно быть, схожу с ума. Мне кажется, птицы о чем-то совещаются между собой.

Я стою и смотрю на них. Они, в свою очередь, смотрят на меня и молчат.

– Ну что, я произвела на вас впечатление? – продолжаю я. – Возможно, вам прежде не доводилось видеть принцесс. Так примите мои поздравления. Нет нужды кланяться или делать книксены, поскольку мы с вами в лесу. К тому же, говоря откровенно, вы птицы.

Одна из птиц наклоняет голову набок. Вопросительно. Другая что-то чирикает, и, словно соглашаясь с ней, все птицы быстро улетают. Так-то вот. У меня создается впечатление, будто я ответила на все имеющиеся у них ко мне вопросы.

Смотрю на луну в небе.

– А ты? Чего хочешь? Тоже собираешься идти вслед за мной?

Но луна и не думает отвечать.

Знаю, глупо с моей стороны разговаривать с небесными телами и птицами. Но в чаще леса тревожно и одиноко, а беседы с самой собой успокаивают меня и приводят в созерцательное настроение.

Абсурдный пустячок. Игра. Попытка обнаружить свет в темноте.

Вперед, дорогая принцесса.

Вот только мгновение спустя я, кажется, слышу... голос... доносящийся оттуда, куда улетели птицы. Ветер шепчет нечто сентиментальное:

– Ты мне снилась.

Чушь. Ветер не может прошептать целую фразу!

Я, оцепенев, разворачиваюсь и стараюсь успокоиться.

Но в темноте никого нет.

У меня, должно быть, слуховые галлюцинации. Да, мой ум играет со мной в злые игры. Это путешествие сильно утомило меня.

Дело только в этом и ни в чем больше.

15

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как я решила бежать, и за это время, крадучись, ускользнула из деревни на скалах, добралась до леса и пошла, как мне казалось, по тропе, ведущей к поляне. Но нет, это не тот путь, по которому ехали мы со Сваном. Это точно. Тогда я мало что успела разглядеть, за исключением воинственных, раскрашенных созданий, которые поймали меня, а также внушающего тоску ландшафта, где гремели взрывы и по колено в грязи работали дети.

Мне предстоит другой путь. Неизведанный. И лучше не думать о бесчисленных опасностях, которые могут повстречаться на нем. Разумеется, возможно, меня ожидают исключительно хорошие вещи. Удивительные. Более приятные, чем грязный лес за спиной.

Знаете, есть слова, которые нужно обязательно говорить себе, чтобы продолжать идти.

Когда первые утренние проблески превращаются в зарю, лес, кажется, начинает редеть и птицы распевают мне серенады сквозь полог из листьев. Да, деревья отступают от меня и друг от друга.

Мне хочется напевать легкую мелодию, которая помогла бы скоротать время и успокоиться, но кто знает, кого способны привлечь эти звуки. Может, меня подкарауливает дракон. Или вдруг откуда-то свалится еще одна клетка.

Я иду молча, а свое представление дают птицы и раскачивающиеся ивы. Вскоре деревья расступаются, словно разъезжается в стороны огромный зеленый занавес, и передо мной предстает самый впечатляющий из пейзажей этого таинственного королевства.

Озеро. Или бывшее озеро. Насколько видит глаз, во все стороны простирается невероятно белое, сияющее озерное ложе. Но в нем нет воды, ни капли, осталось лишь меловое основание, уходящее за горизонт. Вода будто покинула его, оставив в одиночестве. Бросила.

Я тоже чувствую себя покинутой. Передо мной, можно сказать, пустыня!

Я пребываю в нерешительности, не зная, повернуть ли назад, пойти по белой пустыне или сдаться и вернуться в лес к уготованной мне участи.

Да, у меня есть с собой вода – я прихватила из пещеры бурдюк из телячьей кожи. Но хватит ли мне ее? И как получилось, что озеро пересохло? Дует ветер, поднимая в воздух белую пыль, похожую на тальк. Я задерживаю дыхание. О боже ты мой.

Единственная возможность вернуться домой – это найти кого-то, кто сможет отвести меня обратно... к родителям, которые наверняка пребывают в невменяемом состоянии из-за того, что я пропала. Я думаю о кошмаре, который приходится переживать маме, и на меня накатывает волна печали. Отец попытается быть сильным и вести себя достойно. Но мама, сердце которой в сто раз больше ее тела, швыряет, наверное, тарелки в столовой.

Я знаю. Она кажется спокойной и даже чопорной. Но известно ли вам, что как-то раз она подожгла разбойника с большой дороги? Этот негодяй пытался ограбить ее кучера на полной опасностей дороге из Фливанци в Руа. Маму сопровождали лишь этот кучер и горничная. Солнце садилось, а, как всем известно, после наступления темноты по нашим дорогам ездить нельзя. Мама рассказывала, что спасло их то, что ей пришла в голову неожиданная мысль: нужно бросить факел в готового напасть на них подлеца. По всей видимости, факел лишь задел этого подонка. Как бы то ни было, он пришел в страшное замешательство, и путешественники помчались дальше.

Мой отец всегда покачивает головой, когда рассказывают эту историю. Не знаю, что тому причиной – то ли он не верит, что она правдива, то ли гордится женой... а может, испытывает некое смешанное чувство.

Но моя мать всегда была натурой страстной, особенно когда дело касалось ее единственного ребенка. Она как-то сказала мне, что в жизни ее действительно волную только я. Это потрясло меня. Мама равнодушна к золоту, к замку и даже к моему отцу, королю. Она так и заявила: «Нет-нет... это все вздор и соблазны. Мое сердце – это ты. Сердце вне моего тела. – А потом засмеялась и добавила: – Но это несправедливо!» Я смеялась вместе с мамой, и теперь посреди высохшего озера ловлю себя на том, что улыбаюсь, думая о ней.

Мне ужасно хочется домой.

С этой улыбкой и мыслью о доброте мамы, о свете, что она излучает, я продолжаю путь. Я должна вернуться к ней.

В наше бледно-розовое и светло-голубое королевство.

Да, я должна вернуться в Руа.

Мама ждет меня.

Добравшись до дома, я брошусь в ее объятия и почувствую, что меня любят и лелеют, что со мной не может произойти ничего плохого, что меня баюкают, заботятся обо мне и держат на руках.

Но вдруг мои мысли прерывает пение птицы. Мне приходит в голову, что, возможно, она насмехается надо мной.

Глаза начинает пощипывать от выступивших слез.

Мне неспокойно здесь.

Нет, пока я не найду пути домой, мне придется самой заботиться о себе. Но не знаю, возможно ли это.

16

Солнце устало прошлось дугой по небу, а я тем временем дошла до середины сухого ложа. Каждый раз, когда мне казалось, что я продвинулась вперед, обнаруживалось, что меловая равнина простирается еще дальше, и эта иллюзия делала мое путешествие бесконечным. Казалось, его невозможно завершить.

Прежде чем солнце соберется отправиться на боковую, мне необходимо найти место, где я смогу переночевать под пологом из звезд. Но, похоже, я попала в переплет; каждое направление, в котором смотрю – север, юг, восток, запад – смотрит в ответ на меня и дразнит невозможностью найти защиту от тех, кто прячется в темноте.

У меня кружится голова, мой организм обезвожен, и мне безумно хочется есть. Не следовало уходить от обитателей скал. Да, я приняла ужасное решение. И сделала это второпях.

Считаю шаги: делаю один, два, три шага вперед в пустоту и вдруг слышу звуки, которые не могу не узнать. В отличие от странного языка болотных жителей и шумного веселья обитателей пещер, они хорошо мне знакомы – я часто слышала их при дворе.

Видите ли, такие звуки издают лошади. Точнее, лошади и карета.

Обернувшись, я наблюдаю за сценой, ошеломляющей красотой и артистизмом.

По белому соленому морю мчится в моем направлении крошечная, будто игрушечная карета, и копыта лошадей сотрясают сухое ложе. Это не простая карета. Она белая, как соль. Ее присутствие выдают лишь скачущие лошади и стук их копыт.

Карета приближается, и я замечаю, что оба жеребца тоже совершенно белые. И даже кучер с головы до ног в белом. На нем потрясающий белый костюм, отделанный кружевом и шелком в стиле барокко.

И да, его кожа тоже белая – цвета соли, моря и кареты.

Волшебное видение надвигается, и тут меня озаряет мысль, что я стою, разинув, как идиотка, рот, хотя мне следовало бы подготовиться к встрече с теми, кто едет сюда, или даже придумать, как защитить себя, если это потребуется. Но представший моим глазам роскошный образ умиротворяет меня. Будто в шелке и парче есть нечто успокаивающее.

Оглядываю порванное и испачканное платье. О боже. Кошмар. Кем бы эти люди ни были, они не признают меня ровней. На это нет ни малейшей надежды.

Осознание этого огорошивает меня в тот момент, когда лошади резко останавливаются. Карета стоит неподвижно, и я смотрю на нее. Мы замираем посреди белого ложа, будто статуи, готовые позировать портретисту.

Наконец украшенная изысканной резьбой дверца кареты открывается.

Я с нетерпением жду – похоже, целую вечность, – пока из нее не показывается белая туфля.

За ней следует лодыжка, затем нога, торс и голова. И все это до такой степени украшено, что стушевалась бы любая графиня. Шелка, кружева, парча, вуаль.

Пассажир разговаривает будто сам с собой, отряхиваясь и, очевидно, не замечая меня.

– Ради всего святого! – лающим голосом произносит он. – Напомни мне, чтобы я никогда не нанимал кучеров из Нува! На дороге не осталось ни ухаба, ни ямы, на которые ты не наткнулся бы!

Мой родной язык! Он разговаривает на моем языке!

Я удивленно втягиваю ртом воздух, и это немедленно привлекает внимание путешественника, его голова дергается. У него совершенно белое лицо. Кожа цвета слоновой кости, а на голове белый напудренный парик. Из-под парика выглядывают его настоящие волосы. Они имеют серый оттенок. Не русые и не каштановые, словно не знают, на каком из цветов остановиться.

– Ну! – Он смотрит на меня аспидно-синими глазами. – Ну-ну. И что мы здесь имеем?..

У него не самый приятный голос. По правде говоря, мне приходит на ум волк, взирающий на стадо овец.

– Вот чудеса! – констатирует он. – Благородная девица в беде посреди Бланшевого моря? Это правда? Или мираж? Я вроде бы трезв как стеклышко.

Вдруг я понимаю, что убежать не получится. Что эта мысль пришла ко мне слишком поздно.

Он подходит ближе, в его походке угадывается тщеславие.

– А это видение умеет разговаривать? Кто она? Фантом из Урейтена? Или пропавшее сокровище из Сапфира? Или же просто немая? Ее выгнали из дома? Она дура? Тупица?

Не зная что ответить, я внезапно слышу мамин голос: «Ты принцесса. И это чувствуется в твоих осанке, грации, голосе. И самое главное, об этом свидетельствует твое сердце. Принцесса не может конфузиться. Она сама приводит в смятение других».

Моя спина распрямляется, я словно вытягиваюсь в струнку от талии до макушки.

– Мое имя принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа из королевства Руа, из династии Ле Бразьо. Второй дом Де Буда. Мой отец король и хранитель королевства Руа. Моя мать, в девичестве графиня Александра Де Буда, королева.

Воцаряется тишина, даже перестает вздыматься пыль.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – При этих звуках пыль снова поднимается. – О боже! Ну-ну. – Мужчина, сняв шляпу и торжественно прижав ее к груди, отвешивает мне преувеличенно любезный поклон.

– Итак. Это бесприютное создание, обнаруженное мной посреди Бланшевого моря, к северу от Креффского леса, принцесса. Разве я не счастливейший из дворян в этой части Урейтена?

– Вы дворянин? – с сомнением спрашиваю я. Хотя, по правде говоря, тонкие черты его лица ассоциируются с представлением об этом сословии.

– Я не могу предоставить вам доказательств этого. Хотя, думаю, вы тоже вряд ли способны убедить меня, что вы принцесса, – язвит он.

– Я ничего не должна вам доказывать, неважно, дворянин вы или нет, – отвечаю я.

Он внимательно оглядывает меня с головы до ног, отмечая особенности моего платья и осанки.

– Хм. Есть вероятность, что я отыскал бриллиант в грязной коробке, – щурит он глаза. – Можно поинтересоваться, куда вы, принцесса, направляетесь?

– Мне нужно вернуться в мое королевство Руа. Вы знаете о нем? Вам известен путь туда? – Я стараюсь не выдать своего отчаяния.

Он на минуту задумывается.

– Моя дражайшая принцесса, даже если бы я знал, то ни за что бы вам не сказал. Но я не знаю. Так что, к счастью, у меня нет необходимости лгать. В любом случае вам нельзя здесь оставаться.

Он разворачивается, идет к карете и, кивнув кучеру, садится в нее.

Я стою не двигаясь, охваченная паникой.

Но мужчина высовывает из окошка голову.

– Вы едете?

– Но... Я не знаю, кто вы такой. Вообще ничего о вас не знаю. Как я могу...

– Боже мой. Через два часа солнце покинет небо, а луна сможет предложить вам не так уж много света, поскольку сегодня она будет представлять собой лишь узкую полоску, и в темноте на вас нападут подонки и каннибалы, рыщущие в здешних местах в поисках еды. Я не говорю о гигантских ящерицах. Об огромных пауках. Все они сочтут вас великолепным яством.

Я с содроганием думаю над его словами.

– Так что на вашем месте я бы, сделав пируэт, быстро запрыгнул в предложенный вам вид транспорта, прежде чем солнце не опустится еще ниже и нам троим не придется противостоять варварам. – Он улыбается и добавляет: – Но это, разумеется, в том случае, если вы не желаете принести себя в жертву богам сегодня вечером.

Я, ощутив вспышку ярости, все же иду к карете.

– Но в таком случае, – добавляю я, – мне придется настаивать на том, чтобы вы сидели как можно дальше от меня.

– Разумеется, Ваше Высочество. Я же не какой-нибудь мещанин. Кроме того, ненавижу делить каретную скамейку с кем-либо, особенно с принцессами.

Я не вполне уверена, что он говорит правду о разбойниках и каннибалах. Или о своей неприязни к принцессам. И все же. Если мне суждено умереть, я предпочитаю сделать это в элегантной, цвета слоновой кости карете, а не на вертеле.

Не знаю, что подобное предпочтение говорит обо мне, но в настоящий момент мне это безразлично.

17

Разумеется, в сложившейся ситуации меня должна бы бить дрожь – ведь я оказалась в странной карете в чужой стране в компании незнакомого человека, намерения которого могут быть как добрыми, так и не вполне.

Хотя ничто в нем не выдавало сострадания к моему бедственному положению, я, как ни странно, чувствовала себя как дома.

Может, дело в том, что он говорил на моем родном языке, а может, в его высокомерных манерах... успокаивающе знакомых среди хаоса. В нашем королевстве полно благородных кавалеров. Саркастичных щеголей в парче и бархате. В замке они везде.

– Итак, возможная принцесса, поведайте мне, что привело королевскую особу вроде вас в эти унылые земли на краю мира? – Он откидывается на сиденье в другом углу кареты. Происходящее явно забавляет его.

Интерьер кареты – несомненно, самое великолепное из увиденного мной в этом чужом месте. На сиденьях лежат мягкие подушки, а стены украшены миниатюрами в овальных позолоченных рамках – пухленькие розовощекие дети позируют в пышных нарядах в саду с буйной растительностью.

– А мы на краю мира? – спрашиваю я.

– Разумеется. Откровенно говоря, за пределами этого пустынного моря соли лишь Серые скалы и болото, вонючее и дикое. Одному богу известно, что находится за ними. – Он подносит ко рту серебряную чашку и делает глоток какого-то напитка.

– Это вода? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не выдал мучающей меня жажды.

– Ах да. Куда подевались мои хорошие манеры? Пожалуйста, дорогая принцесса – глоток этого придаст вам сил для нашего путешествия. – Он протягивает мне небольшую оловянную чашку и наливает в нее жидкость из металлической фляжки.

Я нерешительно смотрю на чашку, но сейчас не время для подозрений. Мне страшно хочется пить.

У напитка вкус розы и чего-то острого вроде имбиря.

– Что это? – интересуюсь я.

– О, да просто вода, какую пьют крестьяне. Но не беспокойтесь, в ней достаточно куайна, чтобы нейтрализовать вред, который она может нанести. Как вам известно, вода может быть ядом, если не отнестись к ней с осторожностью. Как и эль. Хотя, если честно, вы не похожи на любительницу эля.

– Если честно, – вторю ему я, – я никогда его не пробовала. Расскажите, что вы знаете об этом «вонючем и диком» болоте и о, как вы их называете, Серых скалах.

– Да ничего я о них не знаю. И никто не знает. Серые скалы населены варварами, которые на спор с превеликим удовольствием перережут вам горло, а на болоте, говорят, живут каннибалы. – Он пожимает плечами. – Дальше расположены Сапфировые копи, но туда никто не ездит. За исключением азельцев. Это не народ, а религиозная община. И весьма древняя. Говорят, они мистики, но, если это действительно так, непонятно, с какой стати они гробят себя, добывая сапфир.

– Сапфир? – откликаюсь я. – А это что такое?

– Вы слишком чисты, чтобы нуждаться в нем. Но однажды все переменится. Поверьте мне. Вы пристраститесь к нему, как и все мы. Запомните мои слова, – произносит он. – Скажите, вы когда-нибудь пробовали куайн? Или мне следует объяснить вам, что это такое?

– Разумеется, пробовала; за кого вы меня принимаете? – раздражаюсь я.

– За потерявшуюся особу, на которую я случайно наткнулся в этом диком месте, – отвечает он. – Скажите, если вы действительно принцесса, говорите ли вы на фрисельском?

– Конечно. И не только на фрисельском, но и на гурбатском, лилькотском и верхнеровельском, – с гордостью отвечаю я.

– Правда? – Он смотрит на меня по-другому. – Тогда скажите, что такое помпфе?

– Яблоко. Не надо меня обижать, – прошу я.

– А манзайн?

– Тоже яблоко, – закатываю я глаза.

– А! А как насчет помпфе де твиерре? – экзаменует меня он.

– Опять же яблоко. Но яблоко земли. Иначе картофель.

Я улыбаюсь.

– Понятно. – Он выглядит довольным. – Вы играете на пианетте?

– Разумеется.

– А! А как насчет флотты? – Он считает, что перехитрил меня.

– Да уж лучше, чем вы, – заверяю его я.

Ему, похоже, приятны мои слова и наше препирательство.

Он тянется к корзине на полу и достает из нее бутылку.

– Для вас только самое лучшее. Я берег ее, но не каждый день подбираешь на дороге предполагаемых принцесс.

Но я не заглатываю наживку.

Он наполняет чашки бесцветной жидкостью и церемонно произносит тост:

– За барышень в беде и за безрассудно бросающихся на их спасение мужчин.

– Роль безрассудного мужчины в этой пьесе вы отводите себе? – иронизирую я.

– Разумеется! – смеется он, весело чокаясь со мной и делая глоток.

Совсем неплохой куайн.

– У него приятное послевкусие, – говорю я, смакуя напиток.

– Вам нравится куайн? Или вы предпочитаете сухой блёш из провинции Саваж? – Он высокомерно улыбается.

Пока он упивается собственным остроумием, я рассматриваю его. У него резко очерченные челюсти, а черты лица правильные и гармоничные. Губы полные, глаза идеально пропорциональны носу и выступающим скулам. Когда он улыбается, становятся видны безупречные зубы, почти столь же белые, как пудра у него на коже. Волосы под париком выглядят густыми и блестят в свете заходящего солнца. Глаза волнующего серо-синего цвета и кажутся особенно выразительными по контрасту с белой, напудренной кожей.

Нет ни малейших сомнений, что, явись он в наш дворец, Присси и Боланда, а также придворные дамы встретили бы его появление смущенным хихиканьем. Они краснели бы и перешептывались между собой, прикрывая лица изысканными веерами.

Но все же есть в нем что-то грубое. Его трудно принять за лорда или графа, за человека благородных кровей. И я не могу понять... кто он такой.

– Пусть вас не пугает, что я хорошо разбираюсь в куайне, дорогая, по всей вероятности, принцесса... В нашем королевстве принято знать и употреблять куайн из всех стран и регионов мира. У куайна из Бланша фруктовый привкус, саважский пахнет бескрайними полями, тот, что делают в Данекских холмах, имеет богатый золотистый цвет... И, конечно же, нельзя считать себя человеком искушенным, если не знаком с легким сухим белым куайном из далеких регионов Блиссли...

– Не будет ли слишком грубо с моей стороны поинтересоваться, а куда мы, собственно, едем? – перебиваю его я.

– О нет. Ни в малейшей степени. – Он вертит в руках чашку, как вертятся, наверное, шестеренки у него в голове.

– Так куда?

– Моя дорогая особа, выдающая себя за принцессу, – он смотрит на меня поверх чашки, – я везу вас в центр всего.

18

Карета резко останавливается, и это вырывает меня из дремы, в которую не помню как я погрузилась.

Мой спутник исчез.

Снаружи доносятся голоса, и я понимаю, что не знаю даже имени франтоватого, чем-то раздражающего мужчины. Сейчас, похоже, он отдает приказы кучеру.

Стряхиваю пыль с платья, не желая выглядеть ужаснее, чем уже выгляжу, в этом новом для меня месте. Как он назвал его? Центром всего? Но не успеваю я завершить свое занятие, как дверца кареты распахивается.

Вот и он, мой безымянный спутник.

– А, вижу, мы разбудили вас. Пожалуйста, спите дальше, дорогая. Мы прибудем на место лишь на заре, – сообщает он.

– Но почему вы... – Я явно не проснулась окончательно.

– Почему я вышел из кареты? Потому что, кто знает, кого можно повстречать на здешних дорогах. В окрестных лесах обитают весьма зловещие создания. А мне, видите ли, нужно защищать одну принцессу. – Он кивает и собирается закрыть дверцу кареты.

– Как вас зовут? – выпаливаю я. – Прошу прощения, но вы не представились, а как вы сами сказали, я обязана вам жизнью.

– Всему свое время, моя прелестная принцесса. – Он наклоняет голову и захлопывает дверцу.

Прелестная. Он назвал меня прелестной. Да это вопиющая ложь. Одно это слово заставляет меня гадать, не совершила ли я чудовищную ошибку, доверившись ему.

Если меня того и гляди съедят живьем, значит, я снова оплошала.

19

Центр всего.

Предстает передо мной, когда я просыпаюсь на заре, в янтарном свете утреннего солнца. Дверца кареты торжественно открывается, и я вижу город на холме, весь белый. Белая крепость, белые башни, белые шпили, деревня цвета слоновой кости карабкается вверх по холму, и кульминацией всего оказывается самый прекрасный хрустальный замок из всех, что я когда-либо видела.

А если честно, единственный хрустальный замок, что я когда-либо видела.

Утреннее солнце окрашивает деревню в персиковый цвет: каждая стена, каждая тропинка, каждая улица имеет свой, постоянно меняющийся оттенок. Моргнешь и упустишь его.

Стою, замерев, и смотрю вверх. Мой спутник выходит из кареты и оказывается рядом с кучером, придерживающим, согласно этикету, дверцу.

– Добро пожаловать в Алебастину, – провозглашает он. – И как, дорогая принцесса? Вы удовлетворены?

– Должна признаться, что да, – отвечаю, ошеломленная великолепием этого места.

– Нужно поторапливаться – скоро здесь станет слишком людно. К счастью, мы приехали довольно рано, и никто не увидит вас в столь жалком наряде.

Он прав. Все здесь очень чистое. И мне не хочется, чтобы меня видели растрепой. Так не пойдет.

Те, кого я здесь встречу, люди, скорее всего, знатные – моя единственная надежда на возвращение в родное королевство. В этом не может быть сомнений.

Если они увидят меня такой, то не признают своей. И не станут помогать. Кроме того, это будет крайне унизительно для меня.

– Где я могу найти платье, приличествующее королевству цвета слоновой кости? – спрашиваю я.

– О, пусть ваша прелестная головка не волнуется об этом. – Он улыбается и кивает кучеру. – Проведи нас другой дорогой, чтобы мы избежали ненужных встреч до прибытия на место.

Кучер кивает и ведет нас по боковым улицам и переулкам. У подножия крутой и узкой лестницы обнаруживается выложенная перламутром дверь снова цвета слоновой кости.

Кучер или, возможно, слуга, – мастер на все руки, перебирает ключи, находит нужный и распахивает ее перед нами.

– Только после вас, ваше предполагаемое величество. – Мой спутник отвешивает театральный поклон, и через затейливую дверь я прохожу в длинный коридор.

Мужчина окликает меня:

– В конце коридора дверь, просто войдите в нее.

Там и правда имеется дверь.

Я останавливаюсь, так как не представляю, что обнаружу за ней.

– Не глупите, дорогая моя девушка. Это всего-навсего мой дом. Вернее, один из них, – говорит он, шагая вслед за мной.

Я открываю дверь и созерцаю то, что можно назвать лишь обиталищем безумного человека.

20

Дело не в планировке. И не в недостатке мебели или декора. Напротив, сумасшествием отдает их обилие!

Здесь медвежья шкура, там портрет напыщенного барона в золоченой раме. Птичья клетка, статуя древней богини в полный рост. Хотя я очень мало знаю об этом королевстве и о том, что здесь ценится, а что нет, мне совершенно ясно, что эта коллекция редкостей стоит целое состояние. У мраморного камина стоит бронзовый сундук, полный золотых и серебряных монет.

Мой шаг замедляется, и я разглядываю каждую деталь окружающей меня роскоши, пока взгляд не останавливается на лице хозяина всего этого. Он, очевидно, наслаждается происходящим.

– Знаю, это не бог весть что. Но, как я уже сказал, это лишь мое временное пристанище. Если вы будете милы со мной, то в один прекрасный день увидите мой дворец. – Он садится на украшенное вышивкой кресло с подголовником. – Хотя уверен, он меркнет по сравнению с замком, который вы называете домом.

– Зачем вам все эти диковины? – спрашиваю я.

– Ну, я воображаю себя коллекционером. Здесь есть вещи из каждого из семи королевств. Почему? А что, они вам не нравятся?

– Нравятся, но немного странно... – бормочу я, продолжая изучать огромную, переполненную вещами комнату.

Слуга стоит у двери в ожидании указаний.

– Можешь идти. Жду тебя за чаем. – Хозяин взмахом руки отпускает его.

Теперь мы остались вдвоем.

– Как вы считаете, не пришло ли время открыть мне ваше имя? – спрашиваю я.

– Ах да. Мое имя. Это очень важно. – Он улыбается. – Я граф Перегрин. Но никто так меня не называет. Просто граф. Сойдет и Перегрин. Мама, конечно, зовет меня Перри, но вам это не позволено, поскольку вы не моя мама.

– Очень хорошо, я буду звать вас Перегрином, – соглашаюсь я. – Скажите, где в этом хаосе я буду спать.

– Не волнуйтесь, дорогая. Вам предоставлено все крыло. Вот за этим жирафом дверь. Все, что за ней, находится в вашем распоряжении. Там есть ванная, я позову служанку, чтобы она поухаживала за вами. Но это, разумеется, по вашему желанию.

– О нет, пожалуйста, не надо. Мне бы хотелось сначала выспаться, – скромничаю я. – Если только это возможно.

– Не только возможно, ваше сиятельство, но и весьма желательно. Проходите к себе. Я пришлю служанку помочь вам подготовиться.

– Подготовиться, – отзываюсь я. – К чему?

– К ужину, разумеется. Вы не можете, побывав в Алебастине, не познакомиться с нашей прославленной кухней. Знаменитой не только хересом, но и великолепным фуа-гра, – хвастается он.

– Ах да. Мне придется ужинать в этом рванье? – Я оглядываю испорченное платье.

– О нет. Конечно же нет, – заверяет он, ничего не добавляя к этому.

– Надо признать, все это довольно таинственно. Но я устала. Может, когда проснусь, вы скажете, во что я буду одета сегодня вечером.

Я разворачиваюсь и прохожу мимо гигантского чучела жирафа.

Я не вижу Перегрина, но ощущаю на себе его взгляд. И не могу понять, недовольна этим или же испытываю совершенно иное чувство.

Не припомню, чтобы прежде кто-то так волновал меня.

21

Меня ждет ужин. Кажется, я должна чувствовать себя несчастной, нервничать и стремиться вернуться в свой мир. Но, судя по тому, как трепещет мое сердце и как стремительно я вскакиваю с кровати, со мной происходит что-то другое.

Я полна энергии, подобно ребенку в ночь перед Ноуэлем.

Предвкушение. Возможно, дело в том, что мне предстоит хороший ужин, какого у меня не было вот уже много дней, и искрометный разговор. На том ужасном болоте я сама была потенциальным ужином! И в Серых скалах меня ожидало нечто подобное. Как вспомню два обезглавленных тела в грязи...

Нет, решаю я. Выброси это из головы.

Но здесь, в этом цивилизованном месте, я буду делать то, что отлично умею. Одеваться в прекрасную одежду, сидеть за прекрасным столом, улыбаться и кивать окружающим. Иногда меня будут просить сказать что-нибудь значительное, и я знаю, как это делается. Я училась этому всю жизнь.

Вдруг раздается стук в дверь, и я слышу вежливый женский голос:

– Могу я войти, мисс? Не возражаете? Вы уже проснулись?

– Да! Входи-входи, – откликаюсь я.

Дверь открывается, и за ней стоит миниатюрная молодая женщина в белом платье. Скромный наряд горничной будто говорит, что все украшения принадлежат тем, кому она прислуживает.

Она молча и почтительно вплывает в комнату и кладет на оттоманку платье и пелерину. Потом отступает назад к двери и ждет моих указаний.

– Платье? И, как вижу, пелерина, – говорю я.

Она кивает, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть роскошный наряд.

Дражайшие читатели, как мне описать то, что увидела?

Представьте, что с неба берут облака и с осторожностью придают им форму жемчужного платья из парчи и кружев, расцвечивая все это облачным подкладочным серебром.

Я беру его, и у меня перехватывает дыхание. Даже в моем королевстве, где царят бледно-розовый и светло-голубой, это платье воспринималось бы как самое что ни на есть изысканное произведение искусства.

– Скажи, неужели все дамы в вашем королевстве одеваются столь ослепительно? – спрашиваю у горничной.

– Некоторые из них, – отвечает она, опустив глаза, а потом уточняет: – Совсем немногие. Граф, говоря по правде, очень влиятелен. Удивительные вещи, что вы здесь видите, – подарки из других королевств.

Я пытаюсь осознать услышанное. Значит, он действительно граф. И это место, Алебастина, не слишком отличается от нашего королевства, где немногочисленная знать танцует вальс, пока остальные подбирают за ней крошки. Это не очень справедливо. Но мой отец, король, говорит, что тут уж ничего не поделаешь. Если попытаться изменить это, начнется полный беспорядок. Хаос. Анархия. Коты будут брать в жены собак. Деревья воспламенятся и сгорят.

Слышу в голове его голос. Сильная рука, моя милая принцесса. Вот что нужно королевству. Вот что должен обеспечить монарх. Сильная рука! Только так можно поддерживать порядок в своих владениях.

То, что я, бывает, подвергаю это сомнению, часто становится причиной его издевок и саркастических замечаний.

Мама, кажется, иногда соглашается со мной, хотя и подчиняется правилам, диктуемым королем. Ведь в конечном счете она королева.

– Скажи, ты знаешь, куда мы отправимся сегодня вечером? – спрашиваю у служанки.

Та поднимает глаза. Похоже, я ее озадачила.

– Что? В чем дело? Я сказала что-то неуместное?

– О, ничего такого. Просто... могу быть честной с вами? – говорит она, снова опустив глаза.

– Конечно, так в чем дело?

– Я полагаю... ну... хм... – Она подыскивает нужные слова. – Я на какое-то мгновение... немного позавидовала вам.

– О. Мне... очень жаль. Я не должна была упоминать об этом, – утешаю ее я.

Хотя, согласитесь, странно извиняться перед служанкой по такому поводу. Но многое в этом королевстве кажется странным. Мне следовало бы над этим подумать. То, что со мной, ничего не знающей об этой стране, обращаются так обходительно... в то время, как эта женщина, родившись здесь, обязана прислуживать мне... Нет, это несправедливо.

– Прости, я не хотела тебя обидеть, – говорю ей.

– Нет, мисс. Вы вовсе меня не обидели, – меняет она тему разговора. – Сейчас я налью вам ванну.

Ванна! Не верю своим ушам! Самое приятное роскошество, которое могу представить. Приняв ванну после приключений на болоте и в скалах, которые завершились прогулкой через высохшее море, я рожусь заново.

Кажется невероятным, что здесь мне так угождают. Я вижу на комоде тарелку с марципановыми конфетами в виде фруктов. Яблоко, апельсин, клубника. Яркие цвета радуют меня. Да, это фантастическое место. Место диковинок и безделушек.

Прекрасно, когда тебе верят. Мне следовало бы всей душой желать вновь очутиться в моем бледно-розовом и светло-голубом королевстве, но в настоящий момент я вовсе не спешу туда.

Неожиданно мне приходит в голову мысль. Благодарность! Я должна быть благодарной за полученные дары: за изумительное платье и за это место, где могу отдохнуть, за деликатную, очаровательную служанку и за восхитительную возможность принять ванну. Граф Перегрин, должно быть, счел меня неблагодарной! Вульгарной и испорченной. Потому что я принимаю все, что он для меня делает, как должное. Мама всегда учила меня говорить спасибо за подарки, которые преподносит мне жизнь. Она не одобрила бы моего поведения. Я так и слышу ее голос: Благодарность, моя дорогая, благодарность – вот основа жизни. Бедняк, который наслаждается преподнесенными ему дарами, солнцем над головой, луной в ночном небе, красотой дня... такой бедняк куда богаче неблагодарного дворянина, погрязшего в страданиях и недовольстве жизнью.

С этой мыслью я выбегаю из комнаты и мчусь к входу. Да, я выскажу Перегрину, как признательна ему. Извинюсь за капризы и нахальство. Скажу, моя голова кружилась от всего, что со мной произошло в том незнакомом месте. Он обязательно простит меня.

Горничная бросается за мной с криком:

– Нет, нет! Вы не должны!

Но я, не останавливаясь, отвечаю ей:

– Что? Нет, должна. Понимаешь, я должна быть вежливой.

Она продолжает бежать за мной, и это начинает слегка беспокоить.

– Все и правда хорошо. Пожалуйста, не волнуйся.

– Нет, мисс, я же наливаю вам ванну! – выкрикивает она. – Остановитесь, пожалуйста!

Но уже слишком поздно. Она не успевает схватить меня, и я распахиваю дверь в спальные покои, а там...

...перед зеркалом стоит...

...кто-то похожий на графа Перегрина, только гораздо менее красивый, чем он. Челюсти у него не такие квадратные, его лицу присуща асимметрия, какой прежде в нем не было. Один глаз немного вытянут и похож на миндальный орех, радужки стали болотно-коричневыми, их пронзительная синева исчезла. Его волосы... вовсе не роскошная грива, они тусклые и непослушные. Кожа графа покрыта пигментными пятнами. Он жалко улыбается мне, а затем торжественно приподнимает стакан, подносит его к тонким губам и выпивает синюю жидкость.

И тут происходит нечто невероятное.

Напиток творит чудеса.

Пятна на коже исчезают, волосы становятся гуще. Форме челюсти возвращается выразительность, радужные оболочки глаз быстро меняют цвет, пока снова не становятся серо-синими. Я вижу в зеркале, что он снова убийственно красив.

Преображение Перегрина лишает меня дара речи. Я стою в дверном проеме, совершенно сбитая с толку.

Он поворачивается ко мне и виновато пожимает плечами.

– Вы бы обнаружили это рано или поздно. Сейчас, полагаю, момент для этого вполне подходящий.

– Но... что... – заикаюсь я. – Как...

– Ответ на «что» – сапфир. На «как»... ответить немного труднее, – задумчиво говорит он. – Видите ли, моя высокочтимая принцесса, мы все... порабощены этим синим напитком. Мы обожаем его, можно сказать. Он дает нам возможность совершать райские, божественные путешествия, особенно поначалу. А потом становится необходимым. Не то чтобы он приносил благо, но чрезвычайно важен.

– Не уверена, что понимаю вас. Как может этот...

– Разумеется, вы ни в коем случае не должны пробовать его, – хмурится он. – Я запрещаю вам. Нет, мы убережем вас от этого проклятия.

– Проклятия? Что вы имеете в виду?

– Некоторые считают, что проклятие – это становиться некрасивым. Но на самом деле проклятие – это нежелание становиться некрасивым. Постоянная потребность в красоте... присуща всем нам.

– Кто это «все мы»? – спрашиваю я.

– Все, – фыркает он. – Все королевство Алебастина! Все мы находимся под властью сапфира.

Он смотрит в зеркало и поправляет волосы, похоже, его не очень тревожит собственное безумие.

– Быть уродом в нашем мире? Это преступление. Это то же самое, что смерть.

– Быть некрасивым преступление? – переспрашиваю я.

– Так оно и есть. Видите ли... это порочный круг. – Он садится в бархатный шезлонг, думая, как бы лучше выразить свою мысль. – Сапфир обеспечивает красоту человека, будь то мужчина или женщина. Он или она становятся ослепительными, великолепными, как-то так. Сапфир стоит немалых денег. Если денег у тебя нет, значит, нет и сапфира. А если у тебя нет сапфира, чтобы всегда оставаться прекрасным... твое лицо обвиснет, или станет бледным, или старым, или рябым, или просто неприятным. Если ты урод, то, должно быть, беден. А если ты беден, кончишь тем, что станешь уродом. И то, и другое заслуживает презрения. Если тебя увидят на улице, то избавятся от тебя.

– Избавятся?

– Да, пошлют туда, где добывают сапфир. А такая участь хуже смерти. – Он откидывается в шезлонге, утратив интерес к разговору.

– Прошу прощения. Мне трудно понять эту... несуразную логику, – вздыхаю я. – Вы утверждаете, что здесь запрещено быть некрасивым.

– Правильно, – кивает он. – Быть некрасивым или бедным. Или тем и другим. Одно вытекает из другого.

– И все, все... должны пить эту синюю жидкость...

– Сапфир, – поправляет он. – Его добывают в Сапфировых копях. Все это немного сложно, если вдуматься.

– Значит, все обязаны пить этот сапфир не из тщеславия... но чтобы выжить? – Кусочки головоломки встают на свои места.

– Именно так. Принцесса умница. – Он поднимает стакан с куайном: – Ура.

– Но это ужасно, – негодую я. – Что за чудовищная участь. Попасть в ловушку этого... напитка. Быть одержимым им.

– Не вините меня. Не я это придумал. – Он делает большой глоток куайна.

– А кто? Кто смог изобрести такое?

– Конечно же Вест, – морщится он. – Вест – автор всех жестокостей и даже королевства, созданного назло.

– Вест? А это что за птица?

– Это не птица, а женщина. И она все и ничего. – Он продолжает беззаботно потягивать куайн. – Эта тайна подобна тайнам обелиска Чакуку или пещер Флита... Их никто не способен разгадать. Никто никогда не видел эту женщину. Или же видел, но не выжил, чтобы рассказать об этом.

– Как вы можете быть таким... безразличным? Это же чистое зло. А что происходит с теми, кто неспособен заполучить... проклятое зелье? – продолжаю я. – Что ждет их?

– Я уже сказал, моя дорогая своевольная принцесса, что их высылают. На Сапфировые копи. Там, думаю, они работают до изнеможения, пока не исчезнут навсегда. – Он задумывается. – Да, похоже, дело обстоит именно так.

– Ну... – пытаюсь собраться с мыслями. – Почему бы им не выпить сапфира, который они добывают?

– Ха! Да их тут же прикончат. – Он качает головой. – Принцесса, не будьте такой глупой. Это вам не к лицу.

– А эта Вест? – по-прежнему мало что понимая, продолжаю я. – Где она?

– Повторяю, она нигде и в то же время везде. – Он наливает себе еще стакан куайна. – Раз уж вы так любопытны, я скажу вам вот что. Ходят слухи, будто ее иногда видят в физическом облике за пределами королевства Урейтен.

– А где это?

– О. Там, где вы не должны когда-либо оказаться, мой чарующе любознательный, хотя и слегка надоедливый друг. Видите ли, здесь, в Алебастине, все такое теплое. Пушистое. Счастливое. Легкомысленное. Люди молоды, блестящи, беззаботны и ни о чем не печалятся, их вечера наполнены танцами, песнями, куайном и весельем. Как вы сами видите, мне все это очень и очень нравится. – Он улыбается совершенно искренне.

– И что? – пожимаю плечами. – Какая тут связь?

– Урейтен – нечто иное. Там полно низких, подлых людей. Они жестоки, несчастливы, жадны и развратны. Они убивают рабов забавы ради. Убивают друг друга без причины. Кроме того, похоже, у них в обыкновении поносить Алебастину, что, конечно, очень неприятно. Они просто завидуют. Это само собой.

– Они тоже находятся во власти сапфира?

– Да, разумеется. Так обстоят дела во всех королевствах. И тут ничего не поделаешь. – Он пьет куайн и успокаивает меня: – Но не волнуйтесь, мнимая принцесса, вам не придется пить его еще очень долго, может, лет двадцать. Вы достаточно хорошенькая. Но будем считать, что я этого не говорил.

Двадцать лет? Неужели существует хоть малейшая вероятность, что я останусь в этом проклятом месте так надолго? Неужели никогда не найду путь домой? Внезапно у меня появляется мысль, что я оказалась за бортом жизни, что я потеряна и покинута. На меня накатывает уныние, и я сажусь на скамеечку у двери. Не успев осознать, что делаю, закрываю лицо руками и разражаюсь слезами. Впервые в жизни ситуация, в которой я оказалась, кажется мне неразрешимой, и мне не хватает сообразительности, любознательности или чувства юмора, чтобы пройти через это. Я потеряна. Доведена до отчаяния, брошена на произвол судьбы... утратила надежду.

В комнате тихо, слышны только мои всхлипывания.

А я еще считала, что справлюсь с любой ситуацией, в которой окажусь. Что, будучи принцессой, смогу преодолеть любые препятствия с достоинством и изяществом. Меня учили именно этому. Всегда необходимо сохранять самообладание. Меткое слово здесь, выразительная ремарка там. Но сейчас, в присутствии едва знакомого мне графа, который может оказаться подонком, я рыдаю в огромной комнате, где полно чучел леопардов и гигантских птиц.

– Принцесса? – Его голос вклинивается в мои рыдания. – О, принцесса.

Слышу скрип паркетного пола – он идет ко мне.

– Не плачьте. По правде говоря, все не так уж и плохо. Здесь, со мной, вы в безопасности. Буду откровенен, Алебастина – лучшее, добрейшее из королевств. И хотя мой подлинный облик может показаться отталкивающим, я далеко не глуп. Я искушен в здешних порядках. Вы вряд ли могли бы найти лучшего, более сведущего компаньона. – Он осторожно берет меня за подбородок и приподнимает мою голову: – Так что вам нет нужды плакать.

Он протягивает мне шелковый, цвета слоновой кости носовой платок с белой вышивкой.

С минуту подумав, возвращается к бирюзовому шезлонгу и со вздохом садится в него. Его лицо выражает смущение и озабоченность.

Тут подает голос горничная:

– Должна ли я... помочь принцессе... подготовиться к ужину?

Перегрин поднимает на нее глаза. Похоже, он в ступоре.

– Нет... Не думаю, что в этом есть необходимость. – Он жестом велит ей уйти.

– Полагаю, что представляю собой ужасное зрелище, – говорю я. – И вряд ли могу присутствовать на ужине.

– Хм-м-м-м-м, – тянет граф себе под нос.

Я жду, что он скажет что-то по обыкновению остроумное. Но он сидит, уткнувшись взглядом в паркет.

– Следует ли... Думаю, мне лучше пойти в свою комнату, – нарушаю я тишину.

– Да... В самом деле... Я попрошу горничную приготовить вам что-нибудь. Она замечательная кухарка.

– Тогда спокойной ночи. – Я ухожу, немного сконфуженная.

– Да, спокойной ночи, принцесса. Сладких снов.

22

Надо заметить, что стремление хорошо выспаться и собственно хороший сон – две разные вещи.

Серпик луны встает в небе, чтобы встретиться со звездами, а я ворочаюсь в постели не в силах заснуть.

Подушка слишком теплая. Другая – слишком холодная. Одно, второе, третье... наконец я решаю отбросить идею поспать и скоротать ночь с луной.

Балкон небольшой, но когда я открываю окно, в комнату врывается прохладный ночной воздух и, к моему удивлению, звуки празднества. Фестиваля? Свадьбы? Такое впечатление, будто вся деревня, подобная белому морю башен и башенок, отмечает день рождения, или праздник урожая, или Ноуэль. Или все это одновременно. Я различаю вверх по холму примерно двадцать мерцающих фасадов, синих, зеленых и красных. Кое-где синий кажется отражением воды или даже огня на воде. Вымощенные булыжником улицы спускаются вниз по холму к крепостным стенам цвета слоновой кости... мимо палаток и навесов, из которых доносится музыка. Где-то поют арию, где-то гремят барабаны, а порой на первый план выходят цимбалы.

Боже милостивый. Так здесь каждую ночь?

Приближающаяся музыка не похожа на сладкозвучные звуки пианетты или флотты; играют незнакомые ударные, и это напоминает лихорадочное сердцебиение. Музыка становится все ближе. Чувственная и зачаровывающая. Будто что-то сейчас должно произойти. Барабанный ритм ускоряется. Головы запрокинуты в ликующем веселье. Дамы наслаждаются. Мужчины смеются.

Ничего подобного я никогда не слышала. Алебастина. Ее соблазны непреодолимы.

Я решаю: если мне суждено застрять в этом месте, я должна побольше разузнать о происходящем сейчас. Должна объяснить самой себе некоторые вещи. Должна, что всегда одобряет мой наставник, заняться исследованием.

Конечно, маме и придворным дамам это пришлось бы не по душе, но здесь нет никого, кто упрекнул бы меня, или напрягся, или констатировал с презрением, что так себя не ведут. Я предоставлена самой себе. И могу делать все, что пожелаю.

Замечаю идущую по улице парочку, они хихикают, глядя друг на друга. Мужчина одет в белое. На женщине платье, опять же белое. Они о чем-то шепчутся, их лица, в соответствии со здешним обычаем, раскрашены в цвет слоновой кости.

Они проходят дальше по узкой, вымощенной белым камнем улочке и останавливаются у одного из заведений. Когда они открывают дверь, я слышу, как наружу выплескивается музыка. Она растекается в ночном воздухе и устремляется к звездам.

Я собираюсь присоединиться к людям внизу.

Но пока размышляю, как мне это сделать, происходит нечто странное.

Помните черную птицу, которая испугала меня, когда я дерзко, хотя и неуклюже спасалась бегством из Серых скал? Так вот. Похожая на нее грациозная красивая птица садится у каменного алькова, и, посмотрев на нее, я одновременно вижу то, что искала. Путь вниз.

Белая шпалера с розами. Спуск по ней, прошу заметить, не так безопасен, как по лестнице, но тем не менее шпалера – нечто похожее на лестницу, не будучи при этом лестницей.

Птица улетает в ночь. А я смотрю ей вслед и вижу, как она влетает в полумесяц. Странно, однако.

Не глупи, Битси. Это всего лишь птичка, а ты, признай, совсем не спала этой ночью. Вот, собственно, и все.

И все же.

Тем не менее.

Это...

Любопытно.

Тут до меня доносится что-то еще. Голос издалека... шепчет, подобно таинственному голосу в лесу.

– Ты мне снишься.

Я поворачиваюсь, чтобы выяснить, кому этот голос принадлежит... но слышу лишь ударные, звучащие все громче и интенсивнее.

Возможно, это были слова из песни.

Все, ухожу в ночь!

23

К счастью, у меня есть платье! О, удачный день! Или, следует сказать, удачная ночь.

Косметика цвета слоновой кости лежит на столике перед зеркалом, оставленная там горничной. Я быстро наношу макияж, боясь, что передумаю. Надеваю платье, пока здравый смысл не одержал верх над желанием.

И не успев осознать, что делаю, спускаюсь по увитой белыми розами шпалере, надеясь, что мое изысканное платье не порвется. Не хочу выглядеть пугалом во время дебюта в Алебастине!

Иду по улице, по которой шла та парочка, и подхожу к двери дома, где проходит вечеринка.

Я останавливаюсь.

Это безумие. А что, если меня схватят? Если кто-то оскорбится, решит, что я веду себя нахально или неправильно?

Никто из особ королевской крови не собирается встречаться со мной, не говоря уж о том, чтобы помочь вернуться домой. Но я должна выяснить, что это за место. Крайне неразумно полагаться на Перегрина, у которого лжет даже внешность! Если я хочу получить хоть какую-то надежду на спасение, мне необходимо разобраться во всем самой.

Я стою, набираясь смелости, и тут две девушки примерно моего возраста, одетые в белые платья, быстро спускаются по холму и шутливо хватают меня за руки.

– Пошли, пошли! Ешь, пей и веселись, потому что завтра ты... ты?.. – говорит одна.

Другая завершает ее мысль:

– Умрешь! Или заплачешь. Вот в чем вопрос.

– Вопрос... да какая разница? – Первая смеется и тащит меня за собой, словно мы лучшие подруги.

– Пошли, красавица. Благодаря тебе мы будем выглядеть прилично. От этого платья мужчины остолбенеют, – заявляет вторая.

– Откуда оно у тебя? – спрашивает первая. – Впрочем, неважно, неважно. Я устала дожидаться ответа!

Я не знаю, что сказать им. Не знаю, что делать, кем казаться. У меня такое чувство, будто я могу быть кем пожелаю...

И мне это нравится.

24

Внутри это шумное заведение трещит по швам от всевозможных оттенков кожи, языков, манер поведения. Разумеется, о цвете кожи нельзя судить по лицам, потому что, похоже, все нарисовали себе белые маски. Одежда у всех без исключения цвета слоновой кости. И, разумеется, каждое лицо здесь – это образец фарфорового совершенства... сияющие глаза, шелковистая кожа, точеные скулы. Я гадаю, напились ли присутствующие сапфира или все же среди них есть несколько настоящих красавиц и красавцев. Но понять это невозможно.

Звуки ударных становятся громче, но, попав сюда, я обнаруживаю, что они все это время заглушали игру на пианетте и флотте. Звучание классических инструментов, исполняющих нечто вроде менуэта, переплетается с приводящим в транс ритмом барабанов. Музыка возбуждает, доводит до экстаза, внушает, что сейчас произойдет что-то либо ужасное, либо необыкновенное.

Разумеется, все танцуют. Дамы и господа и остальные выделывают такие немыслимые па, что смотрящие на них давятся от смеха. Во время одного особенно странного танца, более популярного, похоже, среди женщин, танцующие хлопают рукой по полу, а потом воздевают ее к потолку.

Восхитительная вечеринка. В нашем королевстве никто так не веселится даже во время больших праздников.

Мои хихикающие спутницы тянут меня в толпу танцующих.

– Как тебя зовут, красавица? Или нам следует называть тебя именно так? Впрочем, мне это нравится. Решено. Мы будет звать тебя Красавицей, – говорит одна, и я замечаю вдруг, что ее волосы напоминают по цвету красное яблоко. – А меня зовут Яблоко. Из-за волос. – Она словно читает мои мысли. – А это, конечно же, моя лучшая подруга с пеленок. Нам все время влетало за то, что мы слишком много болтали в песочнице. То есть лепетали. Представляешь? Ее зовут Уточка.

Уточка кивает.

– Это из-за моих губ. Все говорят, что я вылитая утка. Кряк.

Я делаю книксен.

– Рада познакомиться с вами обеими, Яблоко и Уточка. А я принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа из королевства Руа.

Они смотрят друг на друга и РАЗРАЖАЮТСЯ смехом.

– О боже, повтори это, повтори! – просят они.

– Э, ла-а-а-адно... рада познакомиться с вами обеими, Яблоко и Уточка. Я принцесса Элизабет Клементина Де Буда Руа из королевства Руа. – И я снова приседаю.

Они вновь визжат от удовольствия.

– А теперь я, теперь я... – Уточка делает книксен и произносит шутливо-официальным тоном: – Рада познакомиться с вами, Яблоко и Уточка. Я знатная персона из такого-то королевства.

– А я графиня Лобстара из Царства зачарованных ракообразных. – Яблоко тоже приседает.

Хотя они высмеивают меня, трудно не веселиться вместе с ними. Их смех очень заразителен.

– О, не сердись на нас, Красавица. Мы тебя любим. Правда, Уточка?

Уточка кивает.

– Так ты принцесса? Правда? Я тебе верю – у тебя такие умопомрачительные платье и манеры. Принцесса по имени Красавица. Да, так мы и будем тебя называть. Из какого, говоришь, ты королевства?

– Из Руа.

– Дамы, дамы, не болтайте на танцполе!.. – Крупный мужчина в изумительном белом парике, в сюртуке и панталонах вторгается в наш разговор.

– Деметриус! Как ты смеешь выглядеть столь ослепительно, когда ты не с нами?! – Уточка хватает его за руку, и они направляются в самую гущу танцующих.

Яблоко тянет меня за собой и шепчет:

– Деметриус – сын из династии Найтбридж-Азукаров. Единственный наследник. Когда-нибудь он будет купаться в деньгах.

Прежде чем мы оказываемся в центре столпотворения, я замечаю две вещи. Во-первых, кожа Деметриуса под пудрой цвета слоновой кости имеет цвет красного дерева. А во-вторых, Уточка потрясающа, она вылеплена из того же теста, что и моя мама. Волосы цвета пшеницы, сияющие глаза и волнующие губы.

По тому как Деметриус смотрит на нее, я понимаю, что он совершенно со мной согласен.

– О да. Он влюблен в нее, – читает мои мысли Яблоко. – Здорово, правда? Когда-нибудь у нее будет собственный замок! И мы будем приезжать к ней! Давай что-нибудь выпьем. Я еще недостаточно освоилась здесь, чтобы танцевать.

Она тянет меня к другой стороне танцпола, где стоит очередь за напитками. Я покорно занимаю место в самом конце.

Яблоко смотрит на меня и смеется:

– О нет, моя дорогая. Господи упаси... Ты такая хорошенькая.

Она тащит меня за собой, и не успеваю я что-то понять, как мы оказываемся в комнате, где предаются безделью несколько человек. За небольшой барной стойкой мужчина с выражением скуки на лице протирает бокалы салфеткой.

Он поднимает глаза, видит нас, и его поведение меняется.

– Яблоко, что, бога ради...

– В наши дни так принято приветствовать друзей? – поддразнивает его она. – Это моя лучшая подруга. Красавица. Ну, она моя вторая по значимости подруга. Уточка танцует с Деметриусом. А это Билли.

– Ты даже не попрощалась со мной вчера ночью, или этим утром, или вообще когда-то. Невежливо с твоей стороны. Ты обижаешь меня, – отчитывает ее Билли.

– О, да хватит тебе. Вся эта так называемая лирика не для меня, – отвечает она. – Если ты в меня влюблен, это твоя проблема.

Да, все это ошеломляет. Здесь придерживаются других правил поведения, следуют другой морали. Обо всем говорят открыто. В моем королевстве так не принято.

– Перестань ругаться. Кого я не выношу, так это занудствующих барменов. А тебе все это, похоже, в кайф! – восклицает Яблоко, вручая мне ярко-зеленый напиток с лавандового цвета пеной. – Попробуй. Тебе понравится. Это изобретение Билли. – Она чокается со мной. – Ура!

Билли поднимает бокал.

– Ура!

– Ура! – Я делаю то же самое и отпиваю глоток.

– Нравится? Я считаю, Билли должен назвать свое произведение «павлин» из-за великолепного зеленого цвета. Сам же он придумал название «ночи на море». И это ужасно.

– «Танцующие в ночи»? – предлагает он.

– Еще хуже, – стоит на своем Яблоко. – Ты в этом совсем не силен...

Они продолжают перебраниваться, оставив меня наедине с моими мыслями. Люди вокруг либо тоже пикируются, либо сплетничают. Посылают друг другу воздушные поцелуи. Сплошное притворство. Мне начинает казаться, что я очутилась на званом вечере в моем королевстве или на чаепитии с кузинами и считаю мгновения, когда смогу наконец вернуться к роману, которым сейчас зачитываюсь.

Конечно, здесь весело. Но узнать больше о ситуации, в которой я оказалась, явно не получится. Нужно уходить.

Вдруг мне ударяет в голову что-то... что-то невообразимое... и у меня перехватывает дыхание.

– Фантастика, правда? То ли еще будет, – ликует Яблоко и ловит свое отражение в зеркале. – О боже, да я пугало огородное. Подожди-ка, подожди...

Она достает из-за лифа платья бутылочку и быстро выпивает ее содержимое. Мы смотрим на ее отражение и видим, что красота возвращается к ней... кожа становится сияющей, глаза светятся ярче.

Когда она перестает меняться... у меня создается впечатление, что комната идет волнами, что все в ней колышется. Яблоко шепчет что-то Билли.

Не уверена, но кажется, я разбираю такие вот слова:

– Пора. Прежде, чем она проснется.

25

Да сделай что-нибудь, Битси. Ты совершила чудовищную ошибку!

Мой внутренний голос кричит, и я пытаюсь пошевелить руками и ногами, обнаруживая, к своему ужасу, что не могу этого сделать.

– Давай ее назад!

– Мы отвезем ее на каретный двор.

Слова плывут в воздухе и становятся то громче, то тише.

– Тсс. Тсс!

– В переулке есть кто-нибудь?.. Поехали-поехали-поехали-поехали!

Голова у меня тяжелая, но сознание все еще со мной и умоляет предпринять хоть что-нибудь.

Кажется, мои похитители – это Яблоко и Билли. Других моих новоявленных друзей, Уточку и Деметриуса, нигде не видно. Может, они не в курсе того, что происходит? Будь у меня больше времени на размышление, предательство предполагаемой подруги травмировало бы меня. Подруги? Да скорее злейшего врага!

Что я натворила! Мама тысячу раз говорила, чтобы я не ходила одна – даже при свете дня – за пределами замка. И вот она я, осмелилась выйти на таинственные улицы Алебастины. Какая же я дура. С радостью надавала бы себе пинков. Если бы получилось пошевелить ногой.

Но мои ноги и руки сейчас совершенно бесполезны, и самоистязание мне не грозит. Я лишь смотрю, как меняется обстановка вокруг. Сначала темный проулок... потом, к моему великому ужасу, задняя часть кареты.

Звучание ударных и менуэтный ритм постепенно сменяются звуками ночи. Я поднимаю глаза и смотрю на тонкий серп луны, который на этот раз оказывается моим врагом. Воздух же постепенно сгущается.

– Давай, давай. Пока никто не заметил, что она исчезла! – слышу лающий шепот Яблока.

Повернув голову, вижу ее лицо цвета слоновой кости. Она украдкой оглядывается. А затем дверца кареты захлопывается и наступает темнота.

Вокруг абсолютно черно.

26

Дневник короля

О, это невозможно вытерпеть! Вокруг разнузданность, невежество!

Никто, ни один человек во всем королевстве, не способен понять, что случилось с нашей дражайшей спящей принцессой. Ее невозможно разбудить ни настоями, ни мазями, ни благовониями, ни другими средствами.

Что хуже всего... моя бедная королева отказывается спать где-либо, кроме как рядом с принцессой, поскольку боится, что та может проснуться посреди ночи. Слава богу, мы перенесли нашу дорогую Битси из той ужасной башни. Моя королева скорее умрет, чем покинет нашу дочь.

Мне надо подготовить для нее подходящее место здесь в саду, королевский шатер. Тогда она сможет спать под луной с нашей Битси.

Что еще невыносимее, мои племянницы, Присси и Боланда, явились сегодня утром... якобы попытаться ободрить всех нас. Они умудрились привести бог знает откуда труппу акробатов, скачущих по королевству подобно безмозглым блохам. Потом Присси и Боланда настояли, чтобы их запечатлели сидящими рядом со спящей принцессой. И немедленно заказали копии портретов с глупейшими надписями внизу. Присси придумала нечто совершенно невообразимое. Что-то вроде «Спи, смотри сны, живи». Они хотят разослать эти копии по всему королевству, заявив, что это приведет к исцелению принцессы. Вздор! Девицы хотят, чтобы все любовались портретами и громко восхищались их красотой. Гнусное тщеславие!

Меня наказывают.

Да, часть меня верит, что причина случившегося во мне... что все это имеет отношение к моей великой тайне.

Нет, не скажу королеве.

Сделав это, я могу разбить ей сердце.

А ее сердце и без того идет трещинами.

27

Я должна проснуться. Должна!

Я одурманена, дремлю, и перед глазами темнота. Мысли путаются все сильнее. Единственное чувство, которое не отказывает мне, – слух. Я улавливаю вибрацию стихающей музыки, а потом цокот копыт по мостовой. Иногда до меня доносятся звуки веселья, но они тут же затихают. Такое впечатление, что я сбежала с тысячи вечеринок и все жестоко смеются надо мной.

Внезапно карета останавливается, вокруг по-прежнему темно, но рядом что-то происходит – похоже, драка и ссора.

Слышно, как что-то тяжело падает на землю. Потом раздается металлический звук... может, открывают щеколду?

В карету врывается свежий ночной воздух.

В лицо мне будто ударяет ледяная вода.

И я слышу голос.

– Моя дорогая мнимая принцесса! Во что только вас угораздило впутаться?!

28

– Не вздумай вытворить что-то еще в этом же роде. Нечего слоняться в одиночестве. Ты меня удивила. Принцесса! Я думал, ты куда умнее! – продолжает он выговаривать мне. – Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что творится вокруг! Позволь заметить, mon ami, это некрасиво с твоей стороны.

Перегрин отчитывает меня на все лады, но звуки его голоса – самое прекрасное, что я когда-либо слышала. Мы вернулись к его дому, хотя я не понимаю, как это получилось.

– Тебя могли убить. И убили бы. Здесь полно злодеев и грабителей. Они повсюду! А ты шастаешь по округе без охраны! Ты сошла с ума! Чем они опоили тебя? Сомаком? Клачко? Может, смесью того и другого?

– Уфовджфуйа, – бессвязно мычу я, пытаясь ответить, что понятия не имею.

– Ладно. Без разницы. Ты сейчас не способна говорить. А твое платье? Завтра утром первым делом надо будет постирать его и зашить.

Он неодобрительно качает головой.

Его прерывает ворвавшаяся в комнату горничная.

– О боже милостивый! – восклицает она. – Где вы ее нашли?

– Ее похитило какое-то хулиганье! Хорошо, что мне знаком каждый уголок в этом королевстве, словно это я выдумал его, – отвечает он, гордый собой. – Ты же знаешь, я прожил здесь всю жизнь. И могу ходить по улицам с завязанными глазами.

Эти двое несут меня, взвалив на плечи, мимо чучела жирафа в мою комнату.

Горничная укладывает меня в постель, помогает снять туфли и приносит воды, а граф продолжает бранить, стоя в углу.

– О, притворяющаяся принцессой. Ты напугала меня до смерти. – Он хватается за голову. – Ты понятия не имеешь, какие сомнительные личности ошиваются в этих местах.

Я, запинаясь, с трудом выговариваю:

– Мне казалось, вы сказали... что это... лучшее из королевств.

– Так оно и есть!

Мне в голову приходит миллион мыслей, но из-за зелья они, не задерживаясь, проносятся мимо, как на карусели. Крутятся и крутятся, пока я не начинаю видеть лишь ослепительные огни и цвета, а музыка не искажается, подобно зеркальным отражениям в комнате смеха.

29

Когда я просыпаюсь или, возможно, меня будит горничная, держащая в руках платье, за окном уже смеркается.

– Вот, наденьте это. К счастью, мне не пришлось стирать его. На нем было лишь несколько пятен, которые я замазала мелом. Старый семейный секрет, перешедший ко мне от бабушки.

Я тру глаза, ощущение такое, будто мне ударили по голове дубинкой.

– А, у вас болит голова. Что и следовало ожидать. Тут поможет еще один семейный секрет. Но, будьте добры, вставайте скорее, потому что мы уже опаздываем. Вот печенье – погрызите перед ужином, оно сладкое. Это будет ваш первый ужин. Моя мама называла его ужином леди, он нужен, чтобы не наброситься на еду в присутствии претендентов на вашу руку.

– Да, мне знакома такая уловка. Мама называла это ужином за туалетным столиком.

– Превосходно! – Она выбегает из комнаты и возвращается через несколько секунд с неаппетитно выглядящим варевом.

– Неужели ты хочешь напоить меня этим? – Я с отвращением смотрю на предлагаемую мне мерзость.

– Вы хотите избавиться от головной боли или нет? – спрашивает она и протягивает мне напиток.

Я с сомнением смотрю на него.

– Давайте, давайте. Не медлите, – настаивает она. – У нас нет времени в запасе.

– Прекрасно. – Я выпиваю залпом питье, задыхаясь от омерзения.

Да, оно помогает. Мне становится легче как по волшебству.

– Теперь займемся платьем. О лице не беспокойтесь, я все устрою. Я рисовала лица здесь, в Алебастине, с тех пор, как мне исполнилось десять зим, – хвастается она.

– Почему лица раскрашивают в белый? – спрашиваю я, пользуясь возможностью удовлетворить любопытство.

– Такова традиция, это как-то связано с морем и чистотой. – Она задумывается. – Без такой косметики показываться на людях нельзя. Так уж положено.

– Но в других королевствах этого нет?

– О нет. Бог свидетель. Таков обычай лишь здесь.

– А сколько всего королевств?

– Разумеется, пять. Шесть, если считать Серые скалы, но их никто всерьез не воспринимает. Это варварское место. Они там все дикари. – Она помогает мне одеться. – Поднимите руки, вот так.

Я надеваю платье, и горничная внимательно изучает его, выискивая пятна и замазывая их мелом.

– А как одеваются эти дикари? – продолжаю я расспросы.

– Они, как я слышала, почти не одеваются. Впрочем, сама я никогда их не видела. А те, кому удается их встретить, не возвращаются и потому ничего не рассказывают. – Она замазывает пятно на подоле.

– А я была у них, – выпаливаю, не успев подумать.

Она роняет мел.

– Что?! Нет. Этого не может быть.

– Да, правда. Я была в Серых скалах и даже ехала верхом на лошади с одним из дикарей, – рассказываю я, гордая собой.

– Нет. – На ее лице написано недоверие, словно я заарканила луну и проскакала на ней до солнца – И вы остались в живых?

– Как видишь.

– Они вас не съели?

– Если и съели, я этого не заметила, – шучу я. – Они хотели, чтобы я осталась с ними.

– Хотели, чтобы вы остались? – Ей приходится присесть на скамеечку. – Батюшки-светы.

– Да, и сражалась с кем-то. Они все время твердили об этом, – признаюсь я. – Что показалось мне странным.

– Знайте, никто из них не живет дольше двадцати зим. И все они сходят с ума, – доводит до моего сведения горничная.

– Сходят с ума? – переспрашиваю встревоженно.

– Да. Все до единого. Не представляю, почему они хотели, чтобы вы сражались. С кем? Кто бы это ни был, они проиграют. Уже проигрывали, – говорит она.

– Хм-м-м, – обдумываю ее слова. – Насилие, свойственное жителям Скал, потрясло меня. Но те люди не показались мне сумасшедшими. Мне было страшно среди них, но им присуща особая красота.

– Как бы то ни было, радуйтесь, что выбрались оттуда живой и невредимой. – Она снова качает головой. – А теперь, дорогая храбрая принцесса, пришло время накрасить вам лицо; впереди длинная ночь.

Я послушно сижу в потертом кресле с подголовником и размышляю над тем, что узнала.

Она усмехается:

– По правде говоря, вы должны быть мертвы.

30

Дорога, по которой мы едем на ужин, ухабистая и пролегает по узким, извилистым улочкам. Я умудрилась наесться до отвала во время ужина за туалетным столиком и теперь боюсь, что меня стошнит на приведенное в порядок платье...

– Ты выглядишь очаровательно, самозваная принцесса, – кивает мне Перегрин.

Он сидит напротив меня на скамье с подушками, на нем белый сюртук, белые панталоны, белый парик. Перед отъездом он, должно быть, как следует хлебнул сапфира. Черты его лица совершенны, нижняя челюсть четко очерчена. Хотя он весь в меловой краске, трудно отрицать, что его облику присущ некий магнетизм.

– Боюсь, я так и не поблагодарила вас за то, что вы вызволили меня из той прискорбной ситуации, в которой я оказалась вчера вечером, – говорю я и добавляю: – Спасибо вам большое.

Он касается шляпы:

– Я ужасно волновался. И потому слегка переборщил с нравоучениями. В свою очередь прошу принять мои извинения.

– А кто были те люди? – интересуюсь я.

– О, отребье. Хамье. Подонки. Негодяи. Шельмецы. В Алебастине их великое множество. Даже если они и приезжают сюда относительно приличными людьми, город берет свое и превращает их в пройдох. Такое вот упадническое место. Некоторые даже называют его гнездом разврата. Все человеческие изъяны и пороки расцветают в Алебастине пышным цветом.

– Но не могут же все здесь быть отребьем, – бормочу я. – По крайней мере, на званых вечерах должны присутствовать и порядочные люди.

– У нашей дорогой Алебастины есть одна занятная черта, которая привлекает людей из других королевств. Тут можно найти принца среди воров, графа среди грешников... и даже весьма странную принцессу. – Он выделяет последнее слово, давая понять, что имеет в виду меня.

Карета останавливается.

– Вот мы и приехали. Замечательно. – Он выходит и помогает выбраться мне.

– Значит так, принцесса, это Эпикуриана, место с давними традициями, ему более ста зим, – объясняет он. – Очень трудно, а часто и невозможно, вступить в этот очень престижный клуб. Поэтому его местоположение держится в тайне. Да, это секретное место, как и все хорошие вещи и места. К нему не подпускают простолюдинов.

– О, понимаю.

– Да, и по традиции новые почетные гости должны являться сюда с завязанными глазами.

– Что?

– С завязанными глазами, дорогая. Таковы правила. – Не успеваю запротестовать, как он достает из кармана повязку цвета слоновой кости и завязывает мне глаза.

– Странно как-то, – говорю я.

Он похлопывает меня по плечу:

– Не волнуйся, у нашей обожаемой Алебастины немало необычных традиций. Но тебе не о чем беспокоиться.

31

И снова уши становятся моим главным органом чувств, я слышу голоса, разговоры, смех... кажется, это хорошее заведение.

Меня волнует предстоящее знакомство с Эпикурианой, о которой рассказал Перегрин.

Я замечаю, что среди прочих звуков не слышно звяканья ножей и вилок, но тут смех и разговоры стихают, и наступившая тишина такая глубокая, что я различаю собственное сердцебиение.

Но эту тишину нельзя назвать мирной. Нет, она напряженная. Плотная и предвещающая что-то нехорошее... Будто молния решает, куда ударить.

– Дамы и господа, позвольте представить вам принцессу Элизабет Клементину Де Буда Руа из королевства Руа. – С этими словами с моих глаз снимают повязку.

Я в изумлении открываю рот.

Оказывается, Эпикуриана вовсе не ресторан... а амфитеатр наподобие тех, изображения которых я видела в книгах о древности. Я с графом Перегрином стою в центре. То есть на сцене. Здесь, определенно, больше господ, чем дам, последних, как отмечаю, всего ничего. А господ можно назвать господами с большой натяжкой, потому что, несмотря на белые лица, они вульгарны... с их отрыжкой, сопением, слюнявыми губами. Они раскачиваются из стороны в сторону и, противно причмокивая, осушают кубки с вином, с трудом удерживаясь на стульях.

– Ну что, начнем торги? – спрашивает Перегрин, поворачиваясь ко мне.

Мое лицо выражает, должно быть, крайнее удивление, и он шепчет:

– Почему ты выглядишь такой несчастной, дорогуша? Я же говорил, что в Алебастине множество негодяев и мошенников... и ни словом не обмолвился, что я не из их числа.

32

– Скажите-ка мне! Кто здесь не хотел бы получить собственную принцессу? – искушает толпу Перегрин.

– Да ты плут! Нет такого королевства, и значит, не может быть такой принцессы! Ты все выдумал! А она самозванка! – раздается чей-то голос.

Перегрин выискивает среди собравшихся его обладателя.

– А! Специалистом в этом деле оказался не кто иной, как Флек из долговой тюрьмы!

Толпа радостно хохочет.

– Мои преданные клиенты, я уже представлял вам несметное количество диковинок из земель как близких, так и дальних. А теперь я привез вам вот это! – Он эффектным жестом показывает на меня.

– Таких у тебя еще не было, – раздается грубый голос. – Осваиваешь новые рынки?

– Инфляция! Налоги! – жалуется Перегрин. – Приходится вертеться.

Он оглядывает собравшихся и обходит вокруг меня, словно я домашняя скотина.

– Вам доводилось когда-нибудь видеть такие прекрасные струящиеся волосы, губы, подобные луку Купидона? – вещает Перегрин, но тут же меняет тему: – Она свободно говорит не только на языках Фриселы и Гурбата, но и Лилькота и Верхнего Ровеля. А кроме того, играет на пианетте и флотте.

Собрание возбужденно гудит.

– Она, вне всяких сомнений, продукт прекрасного воспитания; ее манеры, голос, осанка подобны лучу света в темноте. И она прелюбопытна... в самом что ни на есть привлекательном смысле этого слова. Она интересный собеседник! С ней приятно спорить! Какой, скажите, мужчина не захочет иметь столь остроумного партнера...

– Ты продаешь ее или сочиняешь любовную поэму? – иронизирует кто-то.

Перегрин замирает на месте, словно его застигли врасплох. И какое-то время молчит.

– Не валяйте дурака! – вновь обретает он способность говорить. – Я всего лишь перечислил достоинства самой что ни на есть настоящей принцессы! Объяснил, почему вам выгодно купить ее!

Купить. Так вот что происходит. Перегрин собирается продать меня тому, кто предложит самую высокую цену.

– Никто никогда не продавал принцесс. Может, это противозаконно? – выкрикивает тот же мужчина.

– Дружище, мы с тобой в Алебастине. Нет здесь никаких законов, – хмыкает Перегрин.

Теперь присутствующие реагируют на происходящее иначе. Легкое любопытство сменяется лихорадочным интересом. Женщины шепчут что-то на ухо спутникам. Мужчины пристально смотрят на меня, продолжая поглощать фиги и оливки. Некоторые откинулись на спинки сидений, словно предаются отдыху у себя в спальне. Другие ерзают и, кажется, вот-вот вскочат со своих мест.

– Я спрашиваю вас, благородные – в широком смысле этого слова – люди... – Толпа отзывается на это обращение понимающими смешками. Перегрин вертит этими людьми как хочет. Он настоящий шоумен. – Я спрашиваю, кто из вас не хотел бы просыпаться рядом с воплощением красоты, элегантности и невинности? – Взгляд его серо-голубых глаз встречается с моим. Понизив голос, он почти шепчет: – Она же лань.

Мое лицо пылает от гнева.

– Да как ты смеешь?

– Ну лань. Не тяни резину! – выкрикивает кто-то, и все хохочут.

Перегрин моргает, а затем продолжает гнуть свою линию.

– Что, начнем? Кто первый? Повторяю, разве есть здесь те, кто не хочет получить собственную принцессу?

Я смотрю на лица негодяев передо мной. Подает голос худой, мрачный человек:

– Я желаю. Отдай ее мне.

Перегрин отыскивает взглядом сказавшего это:

– О нет. Тебе я ее не продам. Иначе уже к полуночи ее не будет в живых.

Публика опять хохочет.

Кто эти ужасные люди?

Перегрин пресекает их веселье:

– Это не беспризорница из Сапфира и не чудище из Серых скал! Это изысканное ювелирное изделие... возможно, самое прекрасное из всего, что есть в королевствах, и стоит оно поэтому как целое королевство.

Я едва верю своим ушам. Они торгуются? Он набивает мне цену? Это не может происходить в реальности. Я сокрушаюсь о каждой секунде, проведенной с этим вором, с этим бесстыжим графом Перегрином, о каждой секунде, когда невольно принимала участие в разыгрываемой им гнусной комедии.

А как же горничная? Она знала, какая участь мне уготовлена? Предательство женщины для меня в тысячу раз отвратительнее предательства мужчины.

– Сотня монет! – кричит один.

– Это оскорбление. Я не буду рассматривать такое предложение, – фыркает Перегрин.

– Сто пятьдесят! – предлагает другой.

– Двести!

– Это всего лишь половина первоначальной цены, – кривится Перегрин. – Вы что, ослепли? Не можете разглядеть ослепительной красоты представшей перед вами принцессы?

Я наконец выхожу из состояния ступора.

– Вообще-то, в моем королевстве меня считали если не дурнушкой, то девушкой с довольно невзрачной внешностью! Спросите кого угодно...

– Тсс! – шипит Перегрин и снова поворачивается к собравшимся: – Сами видите, она очень скромна, как и подобает особе королевской крови. Еще одной ее очаровательной особенностью...

– Пятьсот! – Слышу чей-то глухой голос.

Перегрин вглядывается в толпу.

– Начало положено.

– Пятьсот пятьдесят! – Не желает сдаваться первый участник торгов.

Тут начинает торговаться крупный мужчина с неестественно гладким лицом:

– Шестьсот! Бери или проваливай.

– Бери или проваливай? – передразнивает Перегрин. – Мой дорогой друг, ты разве не видишь, что это невозможно, когда речь идет о столь драгоценном сокровище? Такую сделку можно провернуть лишь раз в жизни.

– Шестьсот пятьдесят! – предлагает кто-то.

– Шестьсот семьдесят пять!

– Вот видишь, моя принцесса, – обращается ко мне Перегрин, – здесь много желающих заполучить тебя. Они сражаются друг с другом за право...

– Десять тысяч! – В амфитеатре воцаряется тишина.

Все пытаются понять, кто это произнес.

Глаза Перегрина становятся огромными.

– Прошу прощения. Что вы сказали?

– Десять тысяч монет. Это мое последнее слово. – Голос доносится сверху, из задних рядов.

– Понятно. Да, ну... если больше нет предложений, тогда... – Но вдруг Перегрина перебивают.

– Десять тысяч монет и мое загородное поместье! – выпаливает гладколицый. – На озере Тебес. По последней оценке оно стоит двадцать тысяч монет. Забирай его немедленно или я снимаю свое предложение.

Перегрин ни секунды не колеблется.

– Продана! Продана красивому мужчине за, как вы слышали, десять тысяч монет и одно загородное поместье на озере Тебес!

Амфитеатр разражается аплодисментами. Кто-то смеется, кто-то свистит, некоторые встают и кричат:

– Ура-а-а-а!

– Это новый рекорд. Достойный, чтобы о нем написали в книгах! – Граф Перегрин наслаждается триумфом.

Но гладколицый, стремительно подойдя к нему, пресекает его ликование.

– Давай, давай, болван. Подпишем бумаги и покончим с этим делом.

Он хватает меня за руку и тащит за собой.

– Нет! Это невозможно... Я не согласна! – отчаянно протестую я.

Перегрин следует за ним, не желая рисковать проданным сокровищем.

– Поосторожнее, дружище. Ты же не хочешь причинить ущерб своей покупке, – увещевает он гладколицего.

– А тебе какое дело, дебил? Она теперь моя. Я могу наносить ей какой угодно ущерб, – презрительно фыркает тот.

Я смотрю на Перегрина, который не в силах встретиться со мной взглядом.

– Какой же ты трус, – презрительно говорю я. – Как ты мог?

Он не отвечает, предпочитая сосредоточиться на богатом громиле и предстоящей сделке.

– Только монетами. Только наличные и ключ. Ни на что другое я не согласен.

– Да, да, – отмахивается от него покупатель. – Золото, серебро и ключ от прекрасного дома у озера!

Человек в лохмотьях, его слуга, кладет несколько мешков из грубой ткани на стол рядом с Перегрином.

– Вы не можете уйти, пока я не пересчитаю монеты. Это мое законное право, – настаивает Перегрин.

– Да, замечательно. – Мой владелец с напряженным выражением лица роется в карманах, то в одном, то в другом, пытаясь что-то отыскать. Наконец он достает металлический ключ и оставляет его на столе. – Держи, быдло. И вот карта, чтобы ты мог отыскать его. Это нетрудно. На озере всего три поместья. Мое, конечно, самое большое.

– Оно теперь мое, – возражает Перегрин, хватая ключ.

Деньги сосчитаны, и покупатель внимательнейшим образом изучает меня. От него ощутимо пахнет элем, он, кажется, хочет рассмотреть каждый волос у меня на голове, каждый изгиб фигуры.

Я гляжу на Перегрина, который по-прежнему старается избегать моего взгляда.

Не знаю, кого ненавижу больше... Его за его предательство? Или себя за идиотизм?

– Ты не можешь так поступить! – выплевываю я.

Покупатель грубо смеется:

– Тем не менее дело сделано. А теперь помолчи, красотка. Не то я сам заткну тебе рот.

Наконец, когда Перегрин пересчитал монеты, как золотые, так и серебряные, мой владелец собирает вещи и лающим голосом отдает приказы слугам.

Перегрин улучает момент и шепчет мне на ухо:

– Через три моста будет паб. Он там остановится. Потому что он мерзопакостное, отвратительное создание. Его будут кормить так, что он не сможет съесть все, что ему подадут. Он гордится подобным отношением к себе, считает, что там его любят. Это твой шанс спастись. Если не убежишь от него тогда... не убежишь никогда.

Мои глаза болят от выступивших слез:

– Я доверяла тебе.

– Прости, принцесса, – он целует меня в макушку. – Как бы ни обернулось дело, держись подальше от Урейтена. И не возвращайся сюда.

Я смотрю сквозь него.

Он пытается объяснить:

– Я не смогу продать тебя еще раз. Кроме того... я не в силах расстаться с тобой дважды.

С этим признанием что-то в нем меняется, он смотрит на меня с робостью.

– Да что это значит?! Отдай мне мою девушку! – Толстая рука хватает меня за предплечье и тащит прочь.

Я смотрю на Перегрина, который продолжает глядеть мне вслед. И на секунду кажется, что он передумает.

Но этот момент быстро проходит.

Перегрин ничего не предпринимает.

Меня предали.

1

Дневник короля

Я на грани безумия. Если бы не моя прекрасная жена, королева, я бы бросился головой вниз с южной башни.

На сегодняшний день нас посетили пятнадцать целителей, пятеро прорицателей и забавный маленький человек с удаленных территорий, от которого пахло так, будто в последний раз он принимал ванну десять зим тому назад.

Всякий раз советники заверяли, что каждый из этих людей гений и непременно разбудит мою дочь.

Целители предлагали натереть принцессу мазями, напоить отварами, сделать ей кровопускание, поставить пиявок, прочитать над ней заклинания.

Потерпев неудачу, каждый приносил глубочайшие извинения и заявлял, что ничто и никто не способен ее вылечить.

Один прорицатель зашел так далеко, что намекнул, не стоит ли избавить принцессу от страданий. После чего быстро скатился по лестнице северной башни.

Королева, разумеется, без ума от горя. Мне невыразимо больно видеть, как она все глубже погружается в отчаяние. Королю не подобает чувствовать себя беспомощным или, по крайней мере, показывать это. Король должен быть сильным – ради королевы и королевства.

А вчера случилось нечто абсурдное.

Нас с королевой ошеломили слова одной омерзительной колдуньи, морщинистой и безобразной, которая настояла на том, что должна донести до нас свое бредовое предложение.

Я собирался приказать, чтобы ее выгнали из замка, но, к моему удивлению, королева решила дать ей аудиенцию.

И тогда из отвратительных уст злосчастной старухи мы услышали: чтобы принцесса проснулась, надо поцеловать ее. Поцеловать! Будто это когда-то кому-то помогало.

Старуха тем не менее продолжала вещать о жутком проклятии, которое можно развеять... лишь поцелуем предназначенного судьбой принца, который прославится с тех пор под именем Принца Очаровательного.

Честно говоря, я чуть не рассмеялся, услышав этот бред.

Но, к моему великому ужасу, моя жена, похоже, считает, что такой план действий – эта безнадежная попытка, диктуемая суеверием и безрассудством – вполне приемлем. Все же я должен стараться вести себя как человек понимающий. Не хочу, чтобы дорогая королева проплакала всю оставшуюся жизнь.

Я предвижу, что этот план с треском провалится. И не могу дождаться, когда старая карга исчезнет из нашего замка.

2

Карета моего нового вульгарного знакомого гораздо богаче, чем у проклятого графа Перегрина. Внутри и снаружи она позолочена и украшена пасторальными сценами в золотых рамках. Даже на потолке изображены облака и ангелы. Это великолепно, хотя и немного чересчур. Подушки сшиты из бархата цвета бургундского вина, и если бы напротив меня не восседал храпящий шарообразный тип, я сочла бы такую обстановку в высшей степени элегантной.

Пока он храпит, я разглядываю его. Когда дверца кареты закрылась за ним, он первым делом в раздражении стер с лица белую краску. Будто она была оскорблением для него.

Теперь его губы в пятнах куайна приоткрыты, челюсть отвисла, в уголках рта скопилась слюна – она блестит и ползет по подбородку, когда карета подскакивает на ухабах.

Кожа у него необычная. Неестественная, слишком туго натянутая... поэтому его лицо постоянно кажется удивленным. Может, это результат злоупотребления сапфиром? Или побочный эффект чрезмерного богатства? Или свидетельство упадка?

Как же я благодарна, что он спит. Даже представить не могу, какие ужасы будут ждать меня, когда он проснется.

Слова Перегрина звенят у меня в голове. Если не убежишь от него тогда... не убежишь никогда.

Меня пробирает дрожь.

Как понимаю, его зовут Горк. Так называет его слуга. Мастер Горк. Я пока совсем его не интересую, его куда больше волнуют немереные запасы эля в его роскошной карете. Этого эля хватило бы целой деревне на всю зиму.

Я отметила, что мне он эля не предложил, хотя я все равно не стала бы его пить. Это обстоятельство, как и рваная одежда его прислужника, позволяют заключить, что он человек далеко не щедрый. Несчастный слуга одет в лохмотья; даже башмаки у него дырявые – большой палец одной ноги выглядывает наружу.

Горк присваивает все, что может присвоить, и ни за что не упустит добычи.

Жуткий скряга. Несмотря на богатство.

За бархатными занавесками, не пропускающими в карету свет, находится миниатюрное окошко. Я смотрю в него, стараясь сидеть тихо, чтобы не разбудить Горка.

Красивых пейзажей за окном не наблюдается. Только деревья, густой зеленый лес. Создается впечатление, что эта дорога – узкий путь через буйную листву.

Но потом происходит нечто странное. Сначала до меня доносятся лишь звуки, издаваемые лошадьми, затем колесами – они скрипят, как у старой повозки. И весь этот шум, похоже, тщательно приглушается.

Я выглядываю в окно и вижу быстро проезжающую мимо повозку. С клеткой на ней. Наверное, там большое животное, думаю я. Но когда повозка оказывается совсем близко, до меня доходит страшная правда. Нет. Это не животное. Вовсе нет. Клетка полна людей. Особенных людей... несчастных, неудачливых, грязных. Эти отверженные набиты в нее, как сардины в бочке, их руки и щиколотки связаны, тела исхудавшие, глаза огромные, как блюдца, губы потрескавшиеся. Некоторые стоят, сгорбившись, и, надеюсь, спят. Я в ужасе закрываю рот рукой, не в силах поверить, что мои глаза не обманывают меня. Когда повозка оказывается прямо передо мной, я замечаю, что глаза одного из пленников смотрят вверх. И какую-то секунду мне кажется, что он видит меня. Но повозка проезжает мимо слишком быстро, и я не успеваю ничего сказать или сделать, а если бы и могла, храпящий жадный Горк и пальцем бы не пошевельнул.

Последняя вещь, которая приводит меня в оцепенение... когда повозка отъезжает на некоторое расстояние, я вижу тело с обмякшими руками и шеей и понимаю: это труп одного из несчастных, умерших во время путешествия, и его везут вместе с живыми людьми, словно ничего особенного не произошло. От потрясения, от бесчеловечности происходящего у меня по позвоночнику пробегает холод. Отвратительный Перегрин говорил правду. Быть обездоленным, быть бедным, быть некрасивым – это тяжкое преступление.

Как же далеко я оказалась от моего волшебного королевства. От моего бледно-розового и светло-голубого мира. Я здесь, в этом жестоком мире. В безжалостных землях, где людей связывают как рабов, везут бог знает куда и зачем и позволяют им умирать в пути.

Какие еще ужасные зрелища ждут меня? Какие бесчеловечные убийства скрывает окружающий мир?

Колеса кареты все катятся по листьям. Экипаж трясет из стороны в сторону, несмотря на его помпезность. По сути, это громоздкая повозка, расфуфыренная так, что ее можно принять за карету, принадлежащую королю.

Храп краснолицего Горка становится судорожным. Я выглядываю в окно, испытывая сильнейшее желание пролететь через листву, как одна из черных птиц, которые сопровождали меня раньше. Прочь из этого ужасного места!

Колеса ритмично катятся, издавая монотонные звуки. Мы проехали два моста, я жду третьего. И тогда сбегу или умру, пытаясь сделать это.

3

Небо совсем почернело, когда мы подъезжаем к дому из серого камня с вывеской, над которой нависает единственный фонарь. Таверна «Серая лошадь», а рядом изображен силуэт лошади на черном фоне.

Чуть раньше мы миновали третий мост.

Перегрин был прав. Вот он паб, где Горк набьет себе брюхо.

Карета останавливается, и мой спутник просыпается и садится прямо. Он трет заспанные глаза, а слуга открывает дверцу кареты и подает ему руку, в чем мистер нуждается – иначе непременно потеряет равновесие, когда будет выбираться наружу.

Горк, не обращая на него внимания, останавливает свой взгляд на мне.

– Осталось совсем немного, дорогуша. И мы наконец окажемся дома.

Он облизывает слюнявые губы.

Я запаниковала бы, если бы шестеренки у меня в голове не вращались на предельной скорости в попытке разработать план побега.

– Но сначала мне надо пообщаться с моими друзьями из таверны «Серая лошадь»! Ты, само собой, будешь ждать здесь, ведь ты теперь моя собственность. И больше не принцесса. Правда, сомневаюсь... что ты когда-то была ею. Граф Перегрин – известный обманщик.

– А он и правда граф? – спрашиваю я.

– Он утверждает, что это так... но, как я только что сказал, он врет на каждом шагу. Я оставлю стражника приглядывать за тобой. Мы не хотим, чтобы нашему восхитительному грузу пришли в голову какие-нибудь занятные идеи...

Он шарит по карманам и находит наконец длинную трубку. Затем лезет в боковой карман кареты и вынимает оттуда коробок спичек. Закуривает и пускает голубой дым. Сапфир. Его гладкое лицо освещает мерзкая улыбка:

– Тебе этого не положено, дорогуша, не положено.

Отвратный тип вываливается из кареты. Кучер захлопывает дверцу и замирает, готовый услужить.

Значит, как утверждал Перегрин, только сейчас у меня появился шанс. Шанс на что? Что я могу, если рядом стоит кучер и пялится на меня так, словно охраняет золото десяти королевств? Мне хочется сбежать. Но это кажется невозможным. И все же я должна что-то сделать. Должна взять бразды правления судьбой в собственные руки.

Меня учили отпускать тончайшие остроты, избегать споров, вежливо отклонять приглашения... Но это? Не существует инструкций о том, как действовать, если тебя продали чужестранцу с отвратительным запахом изо рта и еще более отвратительными намерениями. Очевидно, мама не видела причин, по которым следовало бы включить эту тему в план моих занятий.

В голове у меня зарождается мысль.

Мама... Словно в насмешку над моими умственными усилиями из таверны доносится взрыв смеха, а из окон валит серый табачный дым.

Дым.

Дым...

Вот оно.

Мысль начинает оформляться...

Вспоминаю, что сделала мама, когда столкнулась в лесу с разбойником.

Вижу, как мои руки достают из кармана на противоположной стенке кареты коробок спичек.

Мгновение я медлю. Сработает ли это? Если меня поймают, что со мной сделают?

А если я ничего не предприму? Что меня ждет?

Перегрин предупредил. Это мой единственный шанс.

Мои пальцы вытаскивают из коробка спичку и чиркают ею. Спичка загорается. Я тянусь к бархатным занавескам, срываю одну и поджигаю.

Все сомнения исчезают, перед моими глазами встает образ мамы, тыкающей факелом в бандита. Она поступила храбро. И я могу быть такой же.

Занавеска горит, и, не успев остановить себя, я швыряю ее из кареты в спину кучера.

– Ах-х-х-х-х-х-х! – Сначала загорается его одежда, потом парик.

Я выпрыгиваю наружу, как прыгнула изо рва на опускную решетку... пролетаю мимо охваченного пламенем кучера, который, как кажется, отплясывает смертельную джигу, а потом, мои дорогие друзья, мчусь в лес, прочь от свирепствующего пламени.

– Помоги-и-и-ите! Помоги-и-и-ите! – кричит несчастный.

Чувствуя вину, я оборачиваюсь и вижу, как он срывает с себя камзол и парик, и они оказываются на полу кареты. Я стараюсь убедить себя, что мужчина, похоже, не очень пострадал. Тем временем посетители таверны выбегают на грязную лужайку, чтобы посмотреть на горящую карету.

Я разворачиваюсь, бегу дальше и начинаю пробираться через колючий кустарник и ветви деревьев, которые так и норовят хлестнуть меня по лицу... но это мой единственный путь к спасению; выбора нет. Тихо красться не получается. Не могу вспомнить, когда в последний раз делала это, ведь принцессам подобное занятие не приличествует, но пришло время бежать, и я бегу.

За моей спиной поднимается переполох, я слышу злобный голос Горка:

– Где она?! Что ты натворил, придурок?! Найди ее! Я заплатил за нее целое состояние – найди ее!

Раздается взрыв смеха. Как же это отвратительно. Кто смеется в такой момент?

Но размышлять о чем бы то ни было я буду потом. А пока продвигаюсь сквозь лес, стараясь ничем не выдать свое присутствие. Если я смогу оставаться под прикрытием деревьев, неподалеку от моста, то сумею, наверное, вернуться назад. В Алебастину, к соленому морю или даже в Серые скалы. Может, их жители простят меня. И помогут вернуться домой.

Ужасное, жестокое место. Мир преступников, преисподняя.

Голоса пьяных гуляк, крики и смех постепенно стихают, и мне начинает казаться, что я в безопасности.

Пока до меня не доносится лай собак.

4

Лай потрясает меня и заставляет двигаться быстро, как никогда прежде. Лающий звук разрывает воздух, будто впиваясь в него зубами.

Если сумею вернуться к третьему мосту, то перейду реку. Тогда собаки не последуют за мной, и я окажусь в безопасности. На охоте с отцом я сто раз видела, как это происходит. Собаки резко останавливались на берегу и беспомощно лаяли, а лиса пересекала реку и исчезала в лесу.

Лай вспарывает воздух и становится все ближе. Если они обнаружат меня, то порвут на куски. Такое мне тоже доводилось видеть.

Третий мост. Он был гораздо ближе, разве нет? От страха кажется, что расстояние до реки растягивается.

А потом я слышу скрип колес, проезжающих по доскам. Вот он. Мост!

Бросаюсь к нему, собаки лают теперь у меня за спиной. До моей цели остается совсем немного – она на расстоянии броска камня.

Возбужденный лай превращается в безумную какофонию; собаки готовы вцепиться в меня. Сегодня у них на ужин будет принцесса.

Но вот и спасение!

Река.

Она шире, чем я себе представляла, да и мост не казался таким длинным. Но тогда я, разумеется, не бежала сломя голову, спасая собственную жизнь. А какая здесь глубина? В темноте трудно понять, быстрое ли течение. Если быстрое, то, прыгнув в воду, я подпишу себе смертный приговор.

ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ!

Собаки так близко, что их лай оглушает меня.

Нет времени на раздумья.

ПЛЮХ!

Я врезаюсь в холодную воду. Платье закручивается вокруг тела, утягивая меня дальше. Течение сильнее, чем я думала. Более яростное. Но лай собак становится тише, его заглушает стремительный поток.

Представляю, как они беспомощно бегают у берега. Свора оскорбленных тварей. Толкаются, суматошно гавкают.

Они остались без добычи. Без лисы.

Но у меня нет времени праздновать спасение, пока стремительное течение швыряет меня туда-сюда. Одно хорошо. В отличие от заносчивых Присси и Боланды, я всегда любила воду. И с радостью бросалась в любой водоем, будь то озеро, река или море. Кузины дразнили меня мокрой крысой. Отец же улыбался и говорил, что в другой жизни я, видимо, была дельфином.

Но мое платье цепляется за каждую ветку, камень, колючий куст, и мне трудно удерживаться на поверхности не только из-за течения, но и из-за нелепого наряда.

Меня относит все ниже по реке, и вот на моем пути оказываются пороги. Я слышу их и только потом вижу. Мне становится страшно, а вслед за этим...

Я погружаюсь под воду... отчаянно хочется глотнуть воздуха.

5

Это могло бы.

Стать тем моментом.

Когда я сдалась.

Позволила воде поглотить меня и тянуть вниз, пока все беды и горести не оставили бы меня. Я перестала бы сопротивляться, перестала бояться. Больше не терпела бы превратностей жестокой судьбы.

До чего же просто. Сдаться. Уйти под бурлящую воду, опуститься на дно, где нет места ни жадности, ни предательству.

Да. Нежные объятия. Водная могила в чужих краях.

В тот миг, когда я готова, открыв рот, позволить воде наполнить тело и так решить мою судьбу, в голове возникает картина.

Не мысль.

Нечто извне.

Вот оно, передо мной.

Залито светом свечей, а в центре лицо, нежное, доброе.

Лицо моей мамы.

Мерцающее.

Спокойное.

Доброе.

Она ничего не говорит, но ей нет необходимости это делать. Я знаю, о чем она думает, ведь ее мысли приходят в голову и мне.

Вернись домой.

Вернись ко мне.

Я буду ждать тебя.

С этими словами, с чувством, будто меня обнимают, я устремляюсь вверх, и, оказавшись над водой, ловлю ртом воздух, а быстрое течение бросает меня из стороны в сторону, словно щепку.

Я буду ждать тебя.

Лес словно поворачивается ко мне и протягивает руку. Ветка выхватывает меня из стремнины. И направляет к берегу.

Я оглядываюсь. Похоже, я в безопасности.

Все еще тяжело дыша и держась за ветку, из последних сил выбираюсь из реки.

Я стою в грязи. Промокла до нитки. Вода стекает с меня на глину.

В этот момент, когда я задыхаюсь и дрожу... впервые чувствую нечто такое, чего, похоже, никогда не чувствовала прежде.

Восторг. И облегчение. Хотя облегчение – это слабо сказано. Я восстала из мертвых, переродилась в реке, и теперь мое сердце бьется со скоростью тысяча ударов в минуту, и я чувствую, будто могу поднять одной рукой любое дерево. Будто я не из тех, кто все время молчит, ждет... когда кто-то сделает или скажет то, что нужно. Я не из тех, кто ждет разрешения.

Нет.

Мне грозила смертельная опасность.

И я спаслась. Без чьей-то помощи.

Я сама даю себе разрешения.

6

Необходимо найти убежище, решаю я. Убежище и очаг, огонь. Место, где можно высушить платье.

Если я пойду вдоль русла вверх по течению, то отыщу третий мост и смогу передвигаться параллельно дороге. Лес укроет меня, и, возможно, я наткнусь на какое-нибудь жилище.

У меня нет уверенности в этом плане, мной движет лишь желание согреться и обсушиться. Иначе мокрое, тяжелое платье убьет меня.

Я иду вдоль реки, так что она остается слева, и стараюсь не потерять нужное направление. Шум воды, минующей пороги, оглушителен, и потому не слышно того, как я неуклюже продираюсь сквозь заросли. В голове вертится одна мысль: нужно во что бы то ни стало добраться до моста.

Вдруг я вижу впереди небольшой прямоугольник света.

Приглядываюсь и понимаю, что это окошко, освещенное изнутри.

Дом и очаг.

Вот только... я выгляжу как кикимора, восставшая с речного дна! Я не могу просто заявиться к живущим здесь и сказать: «Приветствую вас, незнакомцы! Пожалуйста, впустите меня!»

Но окошко такое маленькое; есть вероятность, здесь живут простые, добрые люди. Может, они не обратят внимания на мой непрезентабельный вид.

Иду к прямоугольнику света, и наконец мои глаза начинают различать очертания каменного домика. Похоже, там разговаривает сам с собой старик.

Осторожно подхожу ближе, но не могу разобрать ни слова, пока не добираюсь до оконного проема. Стою и подслушиваю.

– А чего ты ждешь? В здешних местах не может произойти ничего хорошего. Нет. Ничего, – говорит старик. – В Алебастине не чтят законов.

– Но, дедушка, это не простое беззаконие. Это было... никогда не слыхала о таком! Они рассказывали потрясающие истории! О том, что им довелось увидеть! – Голос принадлежит девочке, которой на вид не больше пятнадцати зим.

– А. И что же такое они видели? Или, скорее, что они, по их словам, видели? – спрашивает старик.

– Они говорят, что были в банях...

– В банях Алебастины? Гнилое место, – язвит он.

– Да, и там были мужчины, принимавшие участие в торгах.

– Это ужасно – продавать живую душу, как тюк пшеницы.

– Так вот, в банях были эти мужчины. А затем неожиданно стало темно, словно солнце в небе что-то закрыло, и откуда ни возьмись появилась тысяча черных птиц и стала кружить повсюду. И никто не понимал, откуда они взялись, – рассказывает девочка.

– Да, странно, – признает старик.

– Но это еще не все, дедушка. Говорят, там был человек из тех, кто принимал участие в торгах. Он лежал вниз лицом на мраморной плите и ждал, когда ему сделают массаж. И, как утверждают, вдруг рядом с ним птицы стали изменяться. Они приняли обличье женщины, высокой, с волосами цвета воронова крыла. Она не давала бедному человеку подняться, а потом прошептала ему на ухо несколько слов на чужом языке. – Девочка близка к истерике.

– Женщина, состоящая из черных птиц? Какая чушь!

Но девчушка стоит на своем:

– Да. Они видели это! Все, кому удалось выжить.

– Выжить? – переспрашивает старик.

– Да, потому что, когда те слова были произнесены, те дьявольские слова, женщина с волосами цвета воронова крыла... превратилась обратно в черных птиц, взмыла в воздух и улетела. Вжик, и нет ее. А потом, и это самое плохое... пар неожиданно исчез, и остался лишь мрамор и мужчины, мужчины... – замолкает она, не в силах продолжить.

– Так что произошло? – торопит старик.

– Мужчины... они лежали, растянувшись на мраморном полу. Мертвые, – завершает рассказ девочка.

В комнатенке повисает тишина.

– Выжил только тот мужчина на мраморной плите и девушки.

– А от чего же умерли остальные?

– В том-то и загадка, дедушка. Никто не знает. Но они мертвы. Колдовство какое-то. Не иначе! Что-то темное из Урейтена...

– Никогда не говори об Урейтене! – резко обрывает ее старик. – Забудь это слово, моя хорошая!

Заслушавшись страшной историей, почти забываю, для чего я здесь. Что я замерзаю в лесу.

Стоит ли войти в дом? Выставят ли они меня за порог? Или будут добры ко мне?

Вдруг женский голос произносит:

– А не могли бы вы обсудить это завтра? Ночь на дворе. – Голос доносится с кровати.

Старик медленно поднимается и идет в угол комнаты. Вглядываюсь и вижу там три немощных тела. Три жалкие души.

Вспоминаю слова графа Перегрина о том, что быть слабым здесь – преступление.

Что они вообще тут делают? Трое этих несчастных, дед и его внучка. От кого-то прячутся?

Такие вот вопросы проносятся у меня в голове.

– Кто здесь? – вдруг спрашивает старый мужчина, глядя в окно.

Я вжимаюсь в стену.

– Кто это? Я знаю, ты здесь. Покажись, – приказывает он.

7

– А ну, отвечай! Отвечай, я сказал! – продолжает старик, подходя ближе к окну.

Я делаю глубокий вдох.

– Умоляю, господин. Это всего лишь я. Замерзшая. И промокшая до нитки.

– Кто это? Кто смеет стоять здесь и подслушивать, как гнусный преступник? – выкрикивает он.

– Пожалуйста, я одна в лесу. Я заблудилась.

Слышится девчачий голос:

– Дедушка, позволь, я посмотрю. Прошу, пусти меня к окну.

Не успевает он остановить внучку, как она высовывает из окна голову – совсем рядом со мной.

– Боже милостивый! – восклицает она, увидев меня, дрожащую, в грязном платье.

– Здравствуй, – шепчу непослушными губами.

– Входи, входи! Не стой снаружи. Входи и обогрейся у огня. Ради всего святого! Ты же могла замерзнуть до смерти! – Она бежит к двери, хватает меня за руки и втаскивает в дом.

Чувствую, как все взгляды устремляются в мою сторону. Старик глядит с подозрением. Но кроме него еще три пары глаз с испугом смотрят на меня из угла.

– Хватит прятаться. Она видела вас! – заявляет дед.

Трое тщедушных созданий выступают из тени.

– Дедушка, дай еще одеял! – просит девочка.

– Она привидение? – спрашивает одно из убогих созданий.

– Не может этого быть, – отвечает он. – Милое дитя, у тебя синие губы. Откуда ты пришла?

– Я упала в реку, – отвечаю ему, а девочка ведет меня к очагу. И укрывает одеялом.

– Нужно снять с тебя одежду, – говорит она. – А пока ты можешь надеть мою ночную рубашку на то время, что будет сохнуть платье. Ты ведь могла умереть! Пошли со мной. Сюда, я подержу одеяло, и ты переоденешься. Вот рубашка. Она сухая и теплая.

Я делаю все, что она говорит, благодарная, что девчушка хорошо соображает. Что заботится обо мне. И главное, что... она желает мне добра.

Моя спасительница не сводит с меня испытующего взгляда.

– Платье белое. Или когда-то было таким. Ты пришла из Алебастины?

– Нет! То есть да. Меня привезли туда. Это сделал один человек. Он обманул меня. А потом... попытался продать.

Говоря это, я смотрю в пол... грязный, с истрепанным тростниковым ковриком.

В комнате становится тихо.

– У него это получилось? – наконец спрашивает старик.

– Я убежала. И упала в реку, – объясняю, надевая ночную рубашку, действительно очень мягкую. И теплую.

– Понятно, – задумчиво тянет он. – Хочешь чаю? Хлеба?

– Не могу выразить, до чего я голодна! Спасибо. Вы очень добры.

Трое хрупких созданий сидят за столом и смотрят на меня так, будто я самое необычное существо во всех королевствах.

– Ты ведьма? – интересуется одно из них, подняв на меня глаза.

– Вовсе нет, – отвечаю я.

– Нищая? – спрашивает второе.

– Нет.

– Тогда лесной дух? – вступает в разговор третье.

– Нет, не дух. Насколько мне известно.

Дед показывает на огонь.

– Иди сюда. И сиди здесь до тех пор, пока не обсохнешь. Ты, должно быть, продрогла до костей. Поешь супа, тебе нужно согреться изнутри.

Девочка укутывает меня еще двумя одеялами. И слегка похлопывает по плечу:

– Я только что поставила на огонь чайник.

– Вы такие добрые. У меня не хватает слов благодарности. Будь мы ближе к моему дому, я могла бы предложить вам...

– Нет нужды благодарить нас, милая девушка, – перебивает старик. – Можешь сказать, кому тебя продали?

Я молчу, потому что мне трудно говорить об этом.

– У него очень гладкое лицо, странно натянутая кожа, жирная и блестящая, и вообще он крайне противный. Насколько я помню, его зовут... мастер Горк.

В комнате воцаряется тишина.

– Полагаю... вы слышали о нем, – говорю я.

– Да. Если честно, это очень хорошо, что ты смогла убежать от него, – произносит старик.

– Да? А можно спросить... что вы о нем знаете?

– Милая девушка, эта... особа... он известен своей жестокостью. Говорят, он мучает слуг...

Девочка наклоняется и шепчет мне на ухо:

– И он этого не скрывает. Он пытает их. А потом нанизывает их головы на колья и выставляет на деревенской площади. Ужасно.

Потрясенная до глубины души, я закрываю глаза и дрожу, желая забыть то, о чем только что услышала.

– А вот и чай! – щебечет она.

Старик пытается сменить тему разговора:

– Дитя, а где же твой дом?

– В королевстве Руа.

Лица присутствующих ничего не выражают, и я продолжаю:

– Я упала в глубокую расселину, а потом очутилась здесь... в вашем королевстве. Понимаю, это звучит странно. Но я и правда была в нашем замке, а в следующее мгновение перенеслась в болото рядом с Серыми скалами.

Три анемичные души начинают шептаться между собой.

– И угораздило же тебя! Но теперь ты здесь, рассказываешь нам свою историю, – восклицает дед.

Три бесплотных существа продолжают переговариваться.

– Боже милостивый, о чем вы шепчетесь? – поворачивается к ним старик.

Они замолкают и переглядываются. Затем одно из них, помедлив, наклоняется к нему и что-то говорит на ухо.

Тот слушает, выражение его лица меняется. Он презрительно фыркает.

– ХА! – качает он головой. – Какая чушь!

– Дедушка... о чем вы? Невежливо секретничать в присутствии других, – говорит девочка.

Старик, поколебавшись, отвечает:

– Они думают... и это чистая околесица, что наша гостья, возможно... Та, что упала с неба.

Я уже слышала это выражение прежде в Скалах. Но что оно означает?

У девочки перехватывает дыхание от изумления, но дедушка говорит ей:

– Это все бредни ушедшей эпохи. И ничего больше.

Она с облегчением выдыхает:

– Ну да.

Но все же украдкой обменивается взглядами с троицей. Судя по всему, те считают, что лучше других знают, кто я такая.

– Дорогая, ты должна рассказать нам, как оказалась в нашем скромном уголке леса. – Старику явно хочется поговорить со мной.

– Дедушка, не суй свой нос не в свои дела. Она наверняка пережила что-то страшное. Посмотри на царапины на ее лице. Бедняга.

Девочка протягивает мне жестяную кружку с горячим чаем. Это лучший чай из всех, что я когда-либо пила.

– Чай поможет тебе. У нас есть еще и хлеб. Но, к сожалению, нет масла, – виновато произносит она.

– О, пожалуйста, не надо извиняться. Мне следовало бы на коленях благодарить вас за гостеприимство, – возражаю я.

– Да уж, – откликается дедушка. – Серые скалы – дурное место. Его сравнивают с Сапфировыми копями, которые каждую зиму убивают сотни людей.

– Сапфировые копи? – переспрашивает его внучка.

– Да. Азельцы скоро вымрут. Их преследуют за древние верования. Еще как преследуют. И все ради добычи сапфира для мужчин и женщин, которые хотят быть красивыми в этой богом забытой стране, – отвечает старик. – Быть несчастным и некрасивым – преступление. Ублюдки.

Меня бьет дрожь, когда я вспоминаю о повозке, проехавшей мимо нас ночью, о клетке, в которой везли горемык, об их изможденных лицах, о трупе.

– Дедушка, постарайся держать себя в руках. Разве можно так себя вести?

Я задумываюсь.

– Но почему они делают это? Я об азельцах.

– Делают что? – не понимает старик.

– Почему работают в копях?

Он наклоняет голову и смотрит на меня так, словно мой вопрос поставил его в тупик.

– Моя дорогая девочка, они делают это, потому что у них нет выбора, – наконец объясняет он. – Иначе их убьют.

– Кто убьет? – не понимаю я.

– Урейтен, разумеется. Если они не будут добывать сапфир, Урейтен убьет их детей, и друзей, и вообще всех, кто им дорог. Так уже было. Две зимы тому назад было стерто с лица земли целое азельское поселение. Такой вот кошмар.

– Урейтен. А я думала, это название места. Или королевства. – Делаю глоток чая.

– Это и есть место. Но не только. Еще система. Я бы сказал, порядок, – просвещает меня старик.

– Но кто установил эти отвратительные правила?

Старик шепчет:

– Все это придумала королева Урейтена. Если есть закон, то есть и приказы, а если есть приказы, то их отдает она. Так-то вот.

Я молча размышляю над его словами.

– А как ее зовут?

– Не спрашивай. – Он смотрит мне в глаза, его взгляд предельно серьезен. – А теперь пришло время всем нам хорошенько отдохнуть.

– Не хочу я отдыхать! – возмущается одно из эфемерных созданий. – Хочу бодрствовать и смотреть на эту странную даму!

– Да ладно тебе, – увещевает ее дед, словно она ребенок. – Уже поздно. Солнце отправилось отдыхать, и мы должны последовать его примеру.

Мне хорошо, уютно, тепло. И я вспоминаю свой дом. Семью. Маму. Вспоминаю, как она укладывала меня спать. Как же я хочу оказаться дома. Чтобы меня уложили в кроватку и подоткнули одеяло.

– Да, всем пора спать. – Дедушка снова поворачивается ко мне. – Вон там матрас. Принеси его и положи у огня, чтобы не замерзнуть. А утром мы отвезем тебя обратно. Обратно к... где бы ты хотела оказаться?

– Если возможно... если не трудно... я бы хотела с вашей помощью доехать до соленого моря.

– Девочка, дорогая, ты сошла с ума! – фыркает старик.

– Я знаю, как оттуда добраться до дома. Со мной все будет хорошо. Мне нужно лишь немного воды. И хлеба в дорогу... – заверяю его я.

– Дорогая моя, это бредовое желание. Почему бы тогда не попросить отвезти тебя прямо к вратам ада.

– Умоляю вас. Дело в том, что это единственный известный мне путь домой. Оказавшись там, откуда попала в ваш мир, я смогу вернуться в свое королевство.

Он с сомнением смотрит на меня.

– Что ж, в тех краях у меня есть несколько дел. Проведем в пути на полдня больше, думаю, если поедем через лес, а нам придется ехать именно так.

– А мы не будем проезжать мимо Алебастины?

– Нет, дитя мое.

Я киваю.

– Хорошо. Мне не хотелось бы возвращаться туда. – Смотрю на огонь, на пляшущее пламя и вспоминаю о предательстве Перегрина. Я готова убить его. Знаю, леди не пристало так думать, но я все еще вижу, каким было выражение его лица, когда он отдавал меня на съедение волкам.

– Эта страна – отвратительное место. Она проклята, ты знала об этом? Говорят, ее создали назло людям. – Он пристально смотрит на огонь.

– О, дедушка, – встревает в разговор его внучка. – Не надо забивать глупостями голову этой милой девушке. Она же из другого королевства. Прекрасного, должно быть.

Меня как нож пронзает мысль о доме. Прекрасном королевстве. Там нет места кровавым зрелищам и преступлениям. Желание попасть туда достигает невиданной силы. Мое сердце готово выпрыгнуть из груди и само отыскать путь назад.

8

Старик настолько же добросовестен, как и скромен. Он тщательно готовит лошадь и повозку для путешествия по лесу.

Солнце поднимается над верхушками деревьев, в его свете утренняя роса на траве кажется хрустальной.

Девочка старается помочь и приносит завернутый в холстину хлеб и одеяла.

– Как жалко, что я не могу поехать с вами. Ведь это... настоящее приключение.

Эта девчушка очень жизнерадостна, хотя и живет в мрачном месте. Я гадаю, действительно ли некоторые люди могут быть счастливы вне зависимости от внешних обстоятельств и относятся к жизни легко, а другие, неважно, как и где живут, все время хандрят и брюзжат. Будто все это определяется в момент появления человека на свет. Может так быть? Или у каждого есть выбор?

– Не надо. Мы не можем взять с собой весь дом! – Дед возвращает внучке какие-то вещи.

– Я хочу быть уверена, что у нее есть все необходимое для путешествия. Оно вряд ли будет безопасным. То есть, не сомневаюсь, что все будет хорошо, но, как я всегда говорю, надо быть готовым к любым неожиданностям.

Дедушка смотрит на нее, и она подмигивает мне:

– Не обращай на него внимания. Ему очень много зим. Он хороший человек. Просто старый.

Я давлюсь смешком.

– Что ж, этот сварливый старик готов отправиться в путь. Дитя мое, а ты готова? – Он поворачивается ко мне.

– Да, спасибо, – отвечаю я.

Девочка обнимает меня.

– Будь осторожной, будь сильной, прячься получше и пей много эля, – напутствует она.

– Спасибо большое, что впустила в дом и сделала для меня столько всего хорошего.

– Да ладно! – улыбается она. – Далеко не каждый день мы обнаруживаем в лесу промокшую насквозь кикимору.

– До свидания, – улыбаюсь я.

– Всего хорошего, – говорит она и добавляет: – Смотри не помри.

9

Дневник короля

Я на грани безумия. Мерзкая старуха обретается здесь последние две недели. Она убедила мою жену в необходимости того, чтобы все принцы, проживающие между нашим замком и морем, приезжали к нам и касались губами губ моей дорогой дочери. Какое непотребство!

Тем не менее королева согласилась с этим чудовищным планом.

Бог свидетель, если он сработает, я съем скрипку моего менестреля.

Завтра первый день претворения в жизнь этой безумной затеи, первый «эксперимент», если вам угодно.

Юный принц по имени Гилгаморт из темного восточного королевства прибудет завтра между полуднем и вечером. Моя жена, конечно, вся на нервах – она в волнении решает, что нужно сделать к его приезду, а чего ни в коем случае делать не следует, какие гобелены повесить, а какие снять, и так далее, и так далее, и так далее.

Когда я спросил ее:

– Разве это имеет какое-то значение?

Она ответила:

– Разумеется. Что, если принц Гилгаморт и есть Принц Очаровательный? Неужели ты не понимаешь, как важно произвести на него хорошее впечатление?

– Его зовут Гилгаморт, значит, на ужин надо подать летучих мышей.

– О, как это характерно для тебя. Судьба нашей дочери висит на волоске, а ты отпускаешь сомнительные шуточки. Очень мило с твоей стороны, – отругала меня она.

– Да уж, – встряла в наш разговор сидящая в углу карга. Она напоминает ворону, и неслучайно с ее появлением за окнами замка разлетались черные птицы.

– Почему ОНА все еще здесь? – спросил я у жены.

– Потому что она лучшая наша советчица. Я тебе уже тысячу раз это говорила.

– Да, но, дорогая. – Я наклонился к ней и понизил голос до шепота: – Она все время должна тут ошиваться? Посмотри, до чего она страшная.

– Я все слышала! – подала из угла голос мерзкая уродина.

– Как она могла услышать мои слова? Я сам себя едва слышу.

– Как ты можешь слышать меня? Я сама себя едва слышу, – передразнила старуха.

– Какая дерзость! – Я повернулся к этой отвратительной летучей мыши. – Как ты смеешь разговаривать с королем в таком...

Королева попыталась успокоить меня.

– Ну-ну, дорогой. Не забывай, у нас всех одна цель – вернуть принцессу.

Да, дорогой дневник, полагаю, она права. Но эта старая ворона невыносима. Я не могу ее видеть. Она же, похоже, не сводит с меня глаз. Смотрит сквозь меня. Словно ей известна самая сокровенная моя тайна.

Может такое быть?

Нет. Невозможно. Другой человек, имеющий отношение к той тайне, давным-давно изгнан.

И все же я отчаянно хочу выдворить старую ведьму из замка, и это желание не слабее желания моей жены найти Принца Очаровательного.

Не знаю, стоит ли продолжать потворствовать ей в этом.

10

Мы продвигаемся вперед гораздо быстрее, чем я ожидала, благодаря тому, что старик знает проселочные дороги, которые, как мне было сказано, пролегают на месте дорог, проложенных много веков назад. Забавно, но мы не встречаем по пути ни одной живой души.

Мне снова кажется, что все это происходит во сне. Дороги через лес совершенно пусты.

Я радуюсь этому и благодарю судьбу, что послала мне такого доброго человека.

Он все время что-то весело напевает себе под нос. А я остаюсь наедине со своими мыслями и мечтами. В стуке копыт, в поскрипывании повозки... есть что-то гипнотизирующее. Медитативное.

Я думала, мы остановимся где-нибудь на ночь, но дедушка хочет продолжать ехать в темноте – настолько он уверен в правильности выбранного маршрута. Он не говорит об этом вслух, но ясно, что он стремится – ради нашей безопасности – как можно скорее миновать лес.

Мы, похоже, здесь одни, но опасность может подстерегать на каждом шагу, мы знаем об этом... слишком хорошо. Хотя и не говорим на эту тему.

На заре я вижу впереди соленое море – белый мираж, подсвеченный сиянием восходящего солнца.

Я полагала, старик оставит меня здесь, на пустынном берегу, но он едет дальше, преодолевая белое пространство. Что, по-моему, свидетельствует о его доброте. Когда мы доезжаем до противоположного края высохшего моря, солнце уже высоко, но не желает показываться из-за облаков, и небо сейчас не синее, а темно-серое.

– Я оставлю тебя здесь, моя дорогая девочка. Ехать дальше не могу. – Дедушка помогает мне подняться и слезть с повозки. – Ты должна быть осторожна. Старайся всегда находиться под прикрытием деревьев, а если услышишь что-то подозрительное, не дай обнаружить себя. Прячься в зарослях. Поняла?

– Да. Я прекрасно умею прятаться. У себя в королевстве я достигла совершенства в этом деле, – заверяю его, не уточняя, впрочем, что способна также незаметно передвигаться.

Он улыбается и смотрит мне в глаза:

– Пожалуйста, будь осторожна, моя хорошая.

– Да. И вы тоже. Я не забуду вашей доброты... Спасибо, – серьезно киваю ему я.

Он с улыбкой кивает в ответ. И поворачивается к повозке.

– До свидания, девчушка. Береги себя.

Я слушаю звук копыт и скрип колес. Он становится все тише. Смотрю, как телега исчезает за горизонтом, и в какой-то момент хочу побежать за стариком. Но желание оказаться дома во много раз сильнее.

Дом.

Мысль о нем наполняет меня предвкушением радости.

Да, да, я на пути в наш замок.

С каждым шагом все ближе к нему, к маме и отцу.

Пронзительный крик черной птицы – похоже, в этих краях нет других птиц – выводит меня из задумчивости.

Я должна добраться до Серых скал до наступления ночи. Если как следует попрошу, местные жители помогут мне отыскать дорогу к тому месту, где я оказалась, упав из моего королевства.

Но я не успеваю додумать эту мысль, когда совсем рядом раздается шорох листьев. Я испуганно прячусь за куст и стараюсь не дышать.

Впрочем, в этом нет необходимости. Из зарослей выбегает шустрая белка. Какая же я дура – пугаюсь собственной тени! Нельзя позволить страху овладеть мной. Страх рождает дурные предчувствия, дурные предчувствия – растерянность... растерянность – безумие. В голове у меня звучат слова отца: Страх – это чаша с ядом; не пей из нее.

Делаю глубокий вдох, прихожу в себя и иду к Серым скалам. Я, как ни странно, всегда умела хорошо ориентироваться в пространстве, и, к моему удивлению, дорога словно ведет меня. Да, помню эту скалу и горы слева. Я ничего не забыла и начинаю обретать уверенность в себе, уверенность в том, что у меня все получится.

Страх рождает безумие. Не пей из его чаши.

Да, я скоро буду дома.

И на праздничном пиру расскажу гостям увлекательную историю об этом путешествии. Мы посмеемся и выпьем за мои приключения и за мое спасение!

Да, мы обязательно сделаем это... как только я (если когда-нибудь) окажусь в нашем замке.

11

Солнце уже садится, окрашивая лес в янтарные и золотые тона, когда я добираюсь до Серых скал. Скоро я увижу хихикающих детей, которые бегают по пещерам при свете свечей, и в их сияющих глазах отражается вселенная.

Но никто не резвится в лучах заходящего солнца.

Не сейчас.

Когда я была маленькой, мама читала мне перед сном истории о драконах и далеких королевствах. Иногда она замолкала, принимала решение и молча переворачивала страницы, опуская что-то излишне мрачное, пугающее или жестокое. Я всегда спрашивала: «Мама, почему ты не читаешь все подряд?» А она шепотом отвечала: «Мне не хочется читать тебе о подземных чудовищах». Я, конечно, продолжала расспрашивать ее: «Мама, а они... подземные чудовища действительно существуют?» Она смеялась, целовала меня в лоб и говорила: «Нет. Нет, дорогая, разумеется, нет».

Но теперь, когда я стою в слепящем золотом свете и смотрю на то, что осталось от Серых скал... понимаю, что она обманывала меня. Чтобы уберечь. Дело в том, что чудовища существуют.

Я чувствую запах дыма... в лучах заходящего солнца кровь на земле кажется ярко-оранжевой. А поселение стало полностью темно-серым. Столы и стулья. Коврики и одеяла. Одежда. Все сгорело.

Люди...

Их тела почернели, как камни. Земля под ними выгорела.

Когда до меня доходит наконец, что передо мной, я закрываю рот рукой.

Страшнейший пожар. Множество смертей.

В жизни не видела ничего более ужасного.

Я слышала о чудовищных вещах. Об азельцах, которые до самой смерти обречены работать в Сапфировых копях, о том, что в Урейтене людей убивают ради забавы, слышала и о несчастных, отверженных и ставших рабами потому, что они некрасивы.

Но все это слова. Абстракции.

А сейчас все реально. Жестокость, явленная в тысячекратном размере.

Когда у меня получается различить очертания фигур погибших, я узнаю некоторых людей, которых повстречала за короткое пребывание здесь. На смеющемся когда-то лице мужчины, которого я видела за столом, застыла гримаса боли. Женщина с копной рыжих, доходящих до пояса волос, сильно обгорела.

Я плохо соображаю из-за охвативших меня ярости и безнадежности. Желчь в горле смешивается со слезами. Вокруг только соль и пепел.

Я обессиленно закрываю глаза, мне трудно дышать. Надеюсь, что, когда снова открою их, все это окажется чудовищным сном.

Вдруг из куста доносится треск ветки, и я открываю глаза, чувствуя, что мне грозит опасность. Что со мной может случиться что-то страшное.

И пусть.

Все равно.

Почему я должна выжить, если уничтожена целая деревня? Кажется, ни у кого из жителей не было шанса на спасение. Будто дьявольская сила вмиг стерла их с лица земли.

Мне нет дела до того, что может произойти со мной.

Какое теперь это имеет значение?

12

В небе надо мной стоит первая звезда. Луна же решила сегодня припоздниться.

Из леса доносится:

– Значит... принцесса решила вернуться? – Голос принадлежит женщине, знающей себе цену.

– Кто здесь? – спрашиваю я. – Покажись. Не прячься подобно вору.

– Я теперь воровка, так? – отвечают мне. – Но все же я не шастаю по лесу глухой ночью, словно разбойник.

– Покажись. Не хочу, чтобы меня оскорблял кто-то невидимый.

Деревья расступаются, ветки склоняются, листья замирают. Она проходит вперед и предстает передо мной.

Это золотая женщина Серых скал.

Кила.

– Ты удивлена? – спрашивает она. – Помнишь меня?

– Конечно, помню...

– Значит, также помнишь, что оставила нас?

– У меня на глазах один из ваших людей без какой-либо на то причины отрубил головы двум мужчинам.

– А откуда тебе известно, что без причины? – ощетинивается она.

– Я... Что? – Замолкаю растерянно.

– Полагаю, ты не узнала тех обитателей болот. Которые взяли тебя в плен, – продолжает Кила. – Полагаю также, тебе неизвестно, что они охотились за тобой. Они должны были вернуться с добычей, убить тебя и насадить на вертел.

Я стою, потеряв дар речи.

Она качает головой:

– Сван был так добр, что спас тебя. Тебя, которая понятия не имеет о наших нравах и обычаях и даже не удосужилась расспросить о них. Ты осудила нас и убежала.

– Но... отсеченные головы были оставлены гнить на земле, – отвечаю я.

– Это была дань уважения. Тебе. Зарок твоей безопасности. И предупреждение. Им подобным.

Мое лицо горит от стыда. Неужели я так опростоволосилась?

Кила не тратит времени на то, чтобы разглядеть меня.

– Ты дура. Легкомысленная принцесска из воображаемой страны. Не сильнее и не значительнее листа на ветру.

Не успеваю я подумать, как с моих губ срываются такие вот слова:

– Ты понятия не имеешь, что я пережила с тех пор, как мы виделись в последний раз! Понятия не имеешь, на что мне пришлось пойти, чтобы остаться в живых! И кстати говоря, почему выжила ты? Почему ты не погибла, как все остальные? Почему тебя не было здесь, чтобы защитить их? Разве ты не должна охранять эти скалы? Ничего себе хранительница! Посмотри на них! На этих погубленных людей. Ты не стыдишься, что допустила это?

Повисает напряженное молчание. Я моргаю. Какими ужасными, обидными, неприятными были мои слова. У себя в королевстве я получила бы за них хорошую взбучку.

Мне казалось, подобные выражения мне недоступны. Их стерли годы учебы. Но вот они вырвались откуда-то из глубины моей души.

Мама заставила бы меня извиниться.

Но я не буду этого делать.

– Да. Мне действительно стыдно, – говорит Кила. – Вернувшись сюда, я проплакала всю ночь.

– Вернувшись? Но почему ты уезжала?

– Это была ловушка. Нас выманили из Скал и вырезали всех, кто оставался в деревне.

Я спрашиваю:

– А как Сван? И девочки, две милые девочки, которые были так добры ко мне, и твой сын Вьет?

– К счастью, среди тех, кто сгорел, никого из них нет. – Она закрывает глаза, словно не желает думать об этом.

Я с облегчением вздыхаю. Слабый проблеск надежды.

– Но кто это сделал? – Я поворачиваюсь к ней. – Кто оказался способен на такое немыслимое преступление?

Она смотрит на меня, качая головой:

– Бедная принцесса. Такая несведущая.

– Пожалуйста. – Я пытаюсь вести себя иначе. – Ты права. Я ничего не знаю об этом месте. Вот почему задаю вопросы. Кто сжег деревню?

– Бессердечные люди. Жестокие. Убийцы. Возможно, они явились сюда по приказу Урейтена. – Она выдыхает. – Может, даже самой Вест.

– Вест?

– Да, – продолжает она. – Той, что создала солнце, луну и звезды. А также темный, полный ненависти мир. Назло нам.

– Назло! Назло! Я уже слышала что-то подобное! Так миры не создаются. Это противоестественно. Тебя ввели в заблуждение. Это коллективная галлюцинация, – кричу я.

– Значит, тебе это кажется галлюцинацией? Эти обугленные кости?

Я молчу, не зная, что ответить.

– В этих землях существует лишь один закон. Закон Урейтена. Закон королевства и его людей. И потому все мы находимся во власти той, что известна под именем Вест, – говорит она и добавляет: – Здесь нет ни суда, ни справедливой власти, которые защитили бы тебя и у которых можно было бы искать справедливости.

– А где она, эта всемогущая Вест? Этот сверхъестественный фантом?

– Думай, о чем говоришь. Вест – всеведущая, неодолимая сила, – отвечает она. – Говорят, она сосредоточена глубоко под стенами замка Урейтена, глубоко под его башнями, в месте, которого, как некоторые считают, вообще не существует.

– Но что подобному существу делать здесь? Почему она погубила несчастных жителей деревни? Почему выбрала Серые скалы?

Кила какое-то время молчит.

– Да, это тайна за семью печатями. Многие луны, кажется, о нас никто не вспоминал. Пока не появилась ты. Мне в голову приходит одна мысль. Она вертится на глубине сознания и не желает окончательно оформиться.

– Это не единственная подобная трагедия. Я слышала другую такую историю. По правде говоря, я ее подслушала. Погибло много людей, это случилось в банях Алебастины.

Я замолкаю, понимая, что больше мне ничего не известно. Почему два этих случая непременно должны быть связаны между собой? Я похожа на ребенка, потерявшегося в темноте.

Кила с любопытством смотрит на меня.

– Расскажи подробнее.

– Говорят, там произошло что-то... в банях. Сотни черных птиц... они обернулись женщиной.

– Черные птицы, – задумывается она.

– Та женщина прошептала что-то на ухо мужчине. Мужчине, который лежал на мраморной плите. А потом, когда пар рассеялся... все, кто там был... оказались мертвы, кроме нескольких человек, которые и рассказали о произошедшем.

– А мужчина, которому она что-то шепнула? Он остался в живых?

– Не знаю. Не понимаю, что все это значит... может, все это просто слухи и домыслы.

Кила задумывается.

– Алебастина известна... кутежами, упадком, развратом... но не массовыми убийствами.

– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я.

– То, что в королевствах происходит что-то неслыханное. – Кила подбирает слова: – Чрезвычайное.

– Но что это может быть?

Она смотрит на меня задумчиво.

– Массовые смерти. Случились здесь. И в Алебастине. В двух местах, которые... ты недавно покинула.

Я хмурюсь:

– Но тогда...

Она перебивает меня:

– Возможно, убийцы не достигли своей цели. Возможно, их целью... была ты.

13

Луна стоит высоко в небе, ее свет сливается со светом звезд. В Серых скалах звезды сияют ярче, чем где-то еще, и это своего рода благословение. Кажется, до них можно дотянуться и потрогать. Пояс Ориона. Плеяды. Большая Медведица, указывающая на Полярную звезду, и Малая Медведица. Звезды, Созвездия... Отец научил меня распознавать их. Он любит небо. И всегда хотел привить эту любовь мне. Теперь я смотрю наверх и удивляюсь, что звезды здесь те же. Странно, верно? Странно, что звезды в этом ужасном мрачном мире те же, что у меня дома.

– Их похоронят утром. И место погребения станет священным. – Голос Килы вторгается в мои мысли. – Или ты опять сбежишь ночью, чтобы не стать свидетельницей нашей боли?

Чувствуя стыд, я могу лишь сказать:

– Нет, останусь, чтобы увидеть, как они вознесутся на небо. Я не могу не быть здесь во время надгробной речи.

– Видишь, что происходит у меня за спиной? – спрашивает она.

– Не уверена...

– Позади меня. Смотри внимательнее. – Она вздергивает подбородок.

Я вижу то, о чем она говорит: деревья, одно за другим, их ветви будто оживают, и я понимаю, что за ними прячется, должно быть, сотня мужчин и женщин. На них одежда ржавого, коричневого и серого цвета, сливающаяся с листвой, землей и скалами. Я невольно вспоминаю дикарей с болота.

– Давно они здесь? – спрашиваю Килу.

– С тех пор, как ты начала считать звезды. Этой маленькой хитрости мы научились у болотных людей.

Мужчины и женщины выходят из зарослей, все они воины. Разукрашены так, чтобы слиться с лесом. За спинами у них луки и стрелы. Устрашающее зрелище. Они передвигаются так тихо, что их шагов совсем не слышно.

– Их почти невозможно разглядеть, – восхищаюсь я.

– Они прошли обучение. Они воины. Если ты решишь остаться, тоже станешь воительницей. И отомстишь за смерть наших людей. – Она жестом показывает вокруг.

В лесу ухает сова, будто вступает в разговор с нами.

– Все же... – начинаю я, но Кила поднимает руку и останавливает меня.

– Ты не веришь, что можешь стать воительницей, – продолжает она. – Считаешь себя слабой. И в этом нет твоей вины. Тебе это внушили. Научили помалкивать. Чтобы тобой было легче управлять.

Я чувствую на себе взгляды воинов.

– Но посмотри, вглядись в эти лица. – Она кивает на мужчин и женщин, будто готовых в любой момент сорваться с места. – Их тоже учили ложным вещам. Не тем, что тебя, но тоже ложным. Всех их. Мужчинам говорили, что они должны вкалывать в копях до самой смерти или же быть игрушками в чужих войнах. Быть пушечным мясом. Женщинам втолковывали, что ими будут пользоваться, а потом спишут со счетов. Но мы много лет назад установили свой порядок. И для нас эта ложь ничего не значит.

Ночь тихая, луна словно прислушивается к нашему разговору, звезды, кажется, встали на цыпочки. Орион беззастенчиво подслушивает.

– Мы не верим в мифы, с помощью которых нас контролируют, – заявляет Кила. – Тогда почему в них должна верить ты?

Какая-то часть меня, далеко не малая, шепчет: «Что бы тут ни происходило, это не твои проблемы. Твоя задача – отыскать путь туда, откуда ты пришла. Вернуться в Руа, к семье».

Я скольжу взглядом по трупам, лежащим на земле. Их так много. Столько невинных жертв.

А если Кила права? Если они погибли из-за меня?

Поднявшийся ветер горестно воет. Кила продолжает:

– Нам кажется, ты связана с нашими бедами, хотя мы и не понимаем, как именно. Тебя преследует зло. И я гадаю, одержишь ли ты верх над ним, как было предсказано.

Я поворачиваюсь к Киле:

– Что ты имеешь в виду?

– Сказания говорят, что зло может одолеть лишь... Та, что упала с неба.

У меня кружится голова.

– Но ты же утверждала, что это глупые сказки.

Кила кивает:

– И все же...

И все же...

Невозможно. Эти люди, это место. Они не существуют. Тем не менее я оказалась в их странном мире. Упала в него. И вот я здесь.

– Ты права. Всю жизнь меня учили не поднимать шум. Учили улыбаться и согласно кивать. Но пришло время действовать. Я не могу закрыть глаза на творимое зло. И потому останусь. Чтобы сражаться. А когда враг будет побежден, найду путь домой.

14

Дневник короля

Ха! Я оказался прав.

Два месяца назад долгожданный гость, принц Гилгаморт, прибыл в наш богато украшенный замок. Разумеется, по приказу моей жены, все выглядело помпезно и церемонно. Портила картину лишь отвратительная старуха, наша личная ведунья, не покидающая угла комнаты, словно страшный, жадный паук.

И, скажу вам, принц Гилгаморт не разочаровал нас.

Все великолепие нашего королевства разбилось о его претенциозность – он задирал нос выше гобеленов, висящих на стенах замка.

Принц оказался противным щеголем. Самовлюбленным, как павлин, который то и дело распускает ослепительные перья. Его одежда из бархата и шелка сияла фиолетовыми, пурпурными и черными тонами... Казалось, в любой момент он может превратиться в великолепную летучую мышь и полететь прочь из башни туда, откуда пришел.

Придворные открыли от изумления рты, когда он танцующей походкой вошел в зал с таким видом, будто делал нам одолжение. Он был худ, как щепка. Казалось, он скользит по залу, как по льду. Мы с королевой сидели на тронах, готовясь приветствовать его. В первую очередь, разумеется, она, а не я.

– Принц Гилгаморт. Мы рады видеть вас в королевстве Руа, – произнесла моя жена.

Тщедушный принц посмотрел на своего слугу, который вышел вперед.

– Принц Гилгаморт из королевства Румин, дома Влиндол, второй сын Эстонвиллы... таков полный титул принца. – Слуга скромно поклонился и снова встал за спиной принца... поправив таким образом мою королеву. В ее собственном замке.

Ага! Значит, принц не только тщеславен, но еще и преисполнен гордыни.

– Да, да, – вступил в разговор я. – У нас у всех есть длинные титулы, но если мы будем произносить их полностью, то останемся здесь до самого рассвета. Скажите, принц Гилгаморт, вам рассказали, почему вас пригласили сюда?

– Конечно. С тем, чтобы я женился на вашей дочери, принцессе, – соизволил ответить он.

Мы с королевой переглянулись.

– Хорошо. Но не так все просто.

Он нахмурился, концы его тонких усиков опустились.

– Видите ли, вам это может показаться странным... – Я тщательно подбирал слова. – Сначала должен быть поцелуй.

Придворные ахнули от изумления.

– А вы не очень торопитесь, ваше величество? – поинтересовался принц. – Я не слышал ни о чем подобном.

Королева постаралась объяснить:

– Мы в королевстве переживаем сейчас несколько странные времена. Видите ли, принцесса на самом деле... спит.

Придворные заахали и завздыхали.

– Вы говорите, спит? – искренне изумился принц. – Как это?

– Это своего рода чары, – ответила королева. – Она погружена в сон, в забытье, которое может развеять только поцелуй принца...

– Достойного Принца, – уточнил я.

– Да. Это правда, – признала королева с натянутой улыбкой.

– Ах! – воскликнул принц Гилгаморт. – Хорошо. Конечно. Разве кто-то, кроме меня, может быть удостоен такой чести? Понятно, что вы обратились ко мне. Я отдаю дань вашему хорошему вкусу.

Я постарался поймать взгляд королевы, но она прятала его. Если она что-то задумает, остановить ее невозможно.

– Тогда давайте пройдем в сад? – Королева пресекла дальнейшие обсуждения этого вопроса, желая как можно скорее завершить дело. – А потом мы поужинаем. Нас ждет превосходное угощение.

– Ах! Чудесно. Я умираю от голода, – признался принц Гилгаморт.

Мы втроем торжественно вышли из большого зала и направились в сад. Старуха семенила следом, словно мышь, бегущая за сыром.

В какой-то момент принц, обернувшись, увидел ее.

– Простите, ваше величество, но могу я спросить... кто эта... женщина, идущая за нами? Она должна быть здесь или мне позвать охранников?

– Нет-нет, – отозвался я. – К несчастью, она участница всей этой...

– Ритуала! – перебила меня королева. – Да, это может показаться необычным, но она имеет прямое отношение к этой королевской традиции. Знаете ли, подобные традиции всегда немного странные. Никто, похоже, не знает, откуда они взялись и какова их цель.

– Ах, да! – согласился принц. – В королевстве Румин существует престранный обычай, для которого требуются магический платок и старая свинья. Платок нужно поджечь с северного края, чтобы никто не умер от цинги.

– Да, что-то в этом роде, – улыбнулась королева.

Мы остановились, смотря на принцессу, спящую на высоком ложе посреди сада... виноградные лозы и цветы служили изумрудной авансценой. Потрясенный принц задержал дыхание.

– Какое прекрасное и одновременно печальное зрелище, – воскликнул он. – Я буду счастлив снять с вашей дочери ужасное заклятие.

– Мы будем очень благодарны, – улыбнулась королева. – Но не надо медлить.

– Да, давайте покончим с этим, – буркнул я себе под нос, и королева слегка толкнула меня локтем.

– Хорошо. – Принц подошел к ложу и наклонился к нашей любимой Битси. – Скажи «прощай» всем твоим страданиям, дорогая.

С этими словами принц Гилгаморт во всем его великолепии поцеловал ее.

Принцесса продолжала спать.

А принц превратился в лягушку.

15

Мы выходим из чащи. Это тайное место в глубине леса. Кила провела нас через заросли деревьев и кустарников к прячущемуся среди них лагерю.

Поначалу мне трудно понять, что передо мной. Под навесами из мешковины лежит готовое к сражению оружие: стрелы и луки. Где-то куют устрашающие мечи и разлетаются искры. Толкотня и шум будто... организованный хаос. С войском, которое создала Кила, нельзя не считаться. Оно, вне всякого сомнения, поможет осуществить предложенный мной план, который его предводительница милостиво одобрила. Да, эти люди определенно не выглядят как божьи одуванчики.

В полной суматохе кое-что привлекает мое внимание. На краю лагеря я вижу мальчика с пепельными волосами... Сын Килы Вьет, одержимый ведрами. Он напряженно смотрит в ведро с водой, из которого торчит какой-то металлический предмет. Очевидно, Вьет ставит эксперимент.

Я подхожу и спрашиваю, что он делает.

– Привет. Помнишь меня? Ты как-то попросил у меня ведро. Вижу, ты его все-таки раздобыл. Что в этой бадье такого важного? – Несмотря на мой доброжелательный тон, он будто не замечает меня. – Можно подумать, в ней заключена вселенная.

Вьет растерянно смотрит на меня и пытается понять, что или кто прервал его мыслительный процесс.

– Это лягушка, – отвечает он.

– А, лягушка, ну... должно быть, она особенная, раз так завладела твоим вниманием, – говорю я.

– Она мертвая, – отвечает он так, будто это само собой разумеется.

– Поэтому она так тебя заинтересовала?

– Нет, не совсем. Вопрос в том... что убило ее? – объясняет он. – Видишь ли, я поймал ее вчера вечером, и она была жива и здорова.

– О, понятно, мне очень жаль.

– У меня есть теория. – Он задумывается. – Но ее нужно подтвердить экспериментами.

– Можно я спрошу... сколько тебе зим?

– Десять. А что? – Он косится на меня, и в его бледно-голубых глазах отражается солнце.

– Ты произвел на меня большое впечатление, – тепло улыбаюсь я.

– Я пока этого не заслужил, – отвечает он. – Сначала надо во всем разобраться. А у меня лишь дохлая лягушка в ведре.

Хихикнув, возвращаюсь к Киле, которая наблюдает за тренировкой молодой женщины.

Она поворачивается ко мне:

– Сейчас или никогда, принцесса. Видишь тот навес? Они обучат тебя. С подготовкой войска у меня нет времени на это. Но уверена, ты окажешься в хороших руках. – Она собирается уйти.

– Подожди. Ты уходишь? Н-но... – заикаюсь я.

– Так будет лучше – я не стану отвлекать тебя. Тебе предстоит многому научиться, – объясняет она.

Я хочу возразить, но она оставляет меня в компании мальчика с пепельными волосами, который с энтузиазмом безумного ученого расставляет новые ведра.

16

Ярко сияет солнце, грея мои обнаженные руки. Лошадь скачет галопом. Там! Вдали! Цель. Нужно дотянуться до колчана и достать стрелу. Натягиваю тетиву, мышцы напрягаются. Прокручиваю в голове наставления Килы. Сосредоточься, дыши. Стараюсь, чтобы туловище оставалось неподвижным, несмотря на стремительный бег лошади. Делаю глубокий вдох. Давай! Выпускаю стрелу. Она пролетает слегка вправо от цели, но я сделала это! Сердце ликует. Слышу стук копыт за спиной. Оборачиваюсь и вижу Килу, она балансирует на лошади, упершись ногами в стремена. Натягивает лук и стреляет. ВЖИК! Она поражает цель, попав прямо в яблочко.

Я учусь.

Прошло сорок лун – от восхода до заката, и я не узнаю себя. Кажется, под этой кожей другой человек. Или, возможно, он всегда был. И только ждал подходящего момента, чтобы проявить себя.

Несмотря на мою неискушенность в стрельбе из лука со спины скачущей лошади, я спешу радостно отметить, что не совсем бесполезна здесь. Я могу делиться обширными познаниями в том, как исчезать, прятаться и сливаться с тенью. Это требует как проворства, так и способности оставаться незамеченным. Воинов поражает, что я могу научить незаметно взбираться по отвесным стенам. Им очень нравится заниматься этим. Вчера вечером я заметила, как группа парней поднимается на скалы забавы ради. И я лопаюсь от гордости, потому что сделала из них опытных скалолазов.

Я люблю эти занятия. Мы тренируемся до седьмого пота. Я учусь жить одним моментом. Времени на раздумья нет; стрела либо поражает цель, либо летит мимо. Ты либо взбираешься на стену, либо падаешь с нее. В этом есть особая красота.

Вчера вечером, однако, произошло нечто странное, но я никому не рассказала об этом. Я легла спать и, едва закрыв глаза, услышала тот голос... тот шепчущий на ветру голос, который слышала в лесу и позже в Алебастине. Но на этот раз он, казалось, говорил прямо мне в ухо:

– Ты мне будешь сниться.

Я подняла голову и осмотрелась, надеясь выяснить, откуда он доносится... но ничего не заметила, кроме ветра, воющего за стенками палатки. Я встала и быстро вышла наружу. Но увидела лишь нескольких шатающихся без дела воинов. Я решила, что все это мне приснилось. А на рассвете мысль об этом стерла у меня из головы Кила – она, стоя в изножье моей кровати, сообщила, что нас ждет долгое путешествие к Сапфировым копям. Ей нужно было собрать как можно больше воинов, и она рассчитывала включить в их ряды освобожденных работников из Сапфира. Я не знала о ее планах – Кила не относится к числу разговорчивых людей.

Я собрала вещи и приготовилась к отъезду, гадая, что ждет нас в Сапфире. О том, что происходит в копях, много рассказывали у костра, но, похоже, эти истории были не очень достоверными. С каждым разом рассказчики все больше их приукрашивали.

По пути к краю лагеря я наткнулась на сына Килы, ставящего теперь какой-то другой эксперимент. Перед ним выстроилось множество ведер с водой. Я заметила, что на дне каждого сидит лягушка.

– Что это такое? – спросила я.

– Хочу выяснить, что станет с лягушками во время грозы. Видишь, из некоторых ведер торчат металлические прутья, а из других нет. Думаю, тут важен металл, – говорит он и добавляет: – Мне осталось только дождаться грозы.

– Как считаешь, что произойдет, если будет гроза?

– С лягушками в ведрах, где нет прутьев, ничего не случится. Но... если прут в ведре есть, особенно металлический, то... думаю, лягушка умрет.

– Правда? Откуда ты знаешь?

– Такое произошло прошлой весной, случайно. И мне стало интересно. Вот я и ставлю эксперименты. Без особого успеха, правда. – Он продолжает: – Вопрос в том... если в ведре будет деревянный прут, умрет лягушка или нет? Если да, то почему? А если нет... то почему нет?

– Потрясающе. – Я любуюсь мальчиком, который продолжает аккуратно устанавливать ведро за ведром. – Мне очень интересно, какой результат ты получишь. Я обязательно приду посмотреть.

– Правда придешь или шутишь?

– Нет, мне действительно интересно. Мой отец нанял человека, который целыми днями ставит эксперименты. Этот человек очень умный. Он даже изобрел систему шестеренок и блоков, чтобы можно было открывать крепостные ворота издалека.

– Здорово. А ты скучаешь по дому?

– Да. Особенно по маме. А в эти дни и по папе. Удивительно, потому что мы с ним никогда особо не ладили, – признаюсь я.

– Наверное, однажды ты вернешься туда.

– Кто знает, возможно ли это? Но я не теряю надежды. – Я киваю и улыбаюсь ему. Улыбка оберегает меня.

– Может, я смогу помочь тебе. – Он задумывается. – Не знаю только как...

– Занимайся экспериментами, они удивительные, – говорю ему. – Знаете, молодой человек, я не сомневаюсь, что когда-нибудь ваше имя прославится на все королевства.

– Для меня это совсем не важно. – Он, прищурившись, смотрит вдаль. – А важно, пойдет ли дождь.

– Хм. Ты говоришь как настоящий ученый.

– Пошли! У нас нет времени на болтовню! – кричит мне Кила и с улыбкой машет сыну.

– Не хочешь попрощаться с мамой? – спрашиваю мальчика.

– Она уже попрощалась со мной. И поцеловала. И обняла. Шесть раз, – отвечает он.

– А. Ну, очень тебе завидую, – признаюсь ему я.

Он смотрит с пониманием, и я, кивнув, поворачиваюсь к Киле и долгому путешествию, которое ждет впереди. До Сапфировых копей две луны пути по сухой, пустынной местности. Выжженная солнцем земля жаждет влаги. Мы взяли в два раза больше воды, чем намеревались, потому что, если она кончится, мы умрем. А нас это не устраивает.

Говорят, здесь водятся разные существа – змеи, грифоны, дикие бурые собаки, которые рыщут в темноте. Встречаются также кошачьи – они меньше, чем львы, но способны убить человека, прыгнув ему на спину и впившись клыками в шею.

Посмотрим, что нас ждет.

17

Нас с Килой сопровождают около двадцати воинов верхом на лошадях, среди них есть как молодые мужчины, так и женщины. В дороге мы не встречаем ни ночных собак, ни дьявольских кошек, компанию нам составляют лишь ящерицы и змеи. Возможно, зверей пугает численность нашего отряда, и они предпочитают, греясь на солнце, следить за нами со скал.

На полпути к Сапфировым копям мы натыкаемся на скопление деревянных хижин.

Кто-то спешивается, чтобы выяснить, куда мы попали.

– Как думаешь, в этой деревне живут азельцы? – обращается ко мне Кила.

– А кроме азельцев, в этих местах никого нет?

– Почти они одни. Несчастных сгоняют сюда работать со всех королевств. Некоторые немощны и слабы; другим просто очень не повезло, – говорит она. – Люди из Алебаста, Клифа и Джоупи со временем все без исключения становятся азельцами, верящими в древние суеверия. Думаю, эта вера их спасает...

– Может, эти лачуги – их жилища, – говорю я. – Хотя с виду они слишком маленькие.

– Ты заметила здесь кого-нибудь? Я не вижу ни души. – Кила берет поводья и едет в сторону поселения. Мы приближаемся к нему и вдруг слышим плач – плачет младенец, – доносящийся из одной из мириады хижин.

Мы, переглянувшись, пытаемся определить, откуда доносятся звуки, и направляем туда лошадей.

По пути нам не попадается ни одного жителя. Мы спешиваемся и идем на крик ребенка, а ветер вздымает пыль вокруг.

Крошечные лачуги вблизи оказываются ужасными: беспорядочно сколоченные куски дерева, щели, жужжащие мухи. Хотя эти жилища не больше повозки, в каждом по несколько коек. В одной хижине я насчитала десять спальных мест. Значит, в ней спят десять человек. Это сложно представить.

Наконец мы находим орущего во все горло младенца, запеленатого в ветхое одеяльце. Обычно вид новорожденного – благословение, но в этом случае – что-то кошмарное. Младенец невероятно худ, его лицо в грязи и саже, и он успел уже не раз испачкать одеяльце.

Слышится непонятный звук.

Мы оборачиваемся и видим девочку зим тринадцати, она стоит у койки.

– Пожалуйста! Пожалуйста, не выдавайте меня, – умоляет она. – Обещаю, я завтра вернусь на работу. Просто я...

– Мы не собираемся никому ничего говорить, дорогая девочка, – перебивает Кила. – Мы не твои хозяева и не хотим ими быть.

– О. А кто же вы? – удивляется она. Ее лицо покрыто грязью, а в поношенную одежду въелась голубоватая пыль. Девочка босая. Глаза огромные, темно-карие, они ярко выделяются на худом лице.

– Почему этот ребенок здесь один? – спрашивает Кила.

– Потому что все дети остаются дома одни, – отвечает девчушка.

– Но он может умереть, – ужасаюсь я.

– Да, многие умирают. – Она говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся. – Я решила остаться сегодня дома, чтобы позаботиться о нем. Но это нарушение правил, и если меня обнаружат, могут бросить в шахту.

Мы с Килой переглядываемся.

– Понятно. Вот немного еды и воды. А для ребенка есть молоко? – спрашиваю я.

– Чуть-чуть. Его мать работает в копях.

– Почему бы тебе не поехать с нами? У нас дела, но мы не можем оставить тебя здесь, – говорит Кила. – К ночи в деревне никого не будет.

Я даю девочке хлеб и воду. Она, немного посомневавшись, набрасывается на еду с такой жадностью, словно много недель ничего не ела. – Скажи, копи отсюда далеко? – спрашиваю я.

– Нет. На лошади совсем близко, ну а пешком, конечно, подольше, – говорит она, не переставая есть.

– Сколько там надзирателей? – продолжает выяснять обстановку Кила.

– Вы имеете в виду охранников? Обычно около двадцати. Они хорошие. Им нельзя задавать вопросы. – Она проговаривает это нараспев, как мантру.

– Сколько в копях работников? Твоя мать там? – продолжаю задавать вопросы, которых у меня множество.

– Нет. Она получила увечья, работая, – отвечает девочка, глядя на грязный пол.

– Тут есть доктор?

– Те, кто покалечился в копях, становятся избранниками. Их бросают вниз, – говорит она. – Приносят в жертву Сапфиру.

Услышав это, я всеми силами стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица.

– Так сколько там работников? – повторяет вопрос Кила.

– Сотни, наверное; трудно сказать. Каждый день многих приносят в жертву Сапфиру. Говорят, это большая честь, – добавляет девочка.

– Ты в это веришь? В то, что это честь? – допытываюсь я.

– Хотите, чтобы у меня были неприятности? – В ее голосе звучит страх.

– Разумеется, нет. – Я, улыбаясь, протягиваю ей фляжку с водой.

– Скажи, – спрашивает Кила, – ты можешь отвести нас к копям?

Она быстро проглатывает большой кусок хлеба.

– Вы обещаете не выдавать меня?

– Не просто обещаем, – заверяю ее. – Я клянусь тебе.

Кила начинает терять терпение:

– Поехали с нами. Покажешь дорогу. Но помни, мы должны вести себя очень тихо.

– А как же ребенок? – беспокоится девочка.

– Мы укутаем его получше и отдадим моей подруге, – обещает ей Кила. – Ему нужно тепло, нельзя оставлять его на таком холоде.

Девочка на секунду задумывается, а затем согласно кивает.

Не успеваю я опомниться, как укутанный в кусок ветхой материи ребенок оказывается привязанным к моей груди. Забавно, но как только я его беру на руки, он немедленно перестает плакать. А потом, убаюканный мерной поступью лошади, крепко засыпает.

Этот драгоценный, мирно спящий сверток завладевает моим вниманием на пути к копям. Он не ведает, что скоро его судьба может кардинально измениться.

И я не знаю, к добру это или к худу.

18

Прежде чем увидеть Сапфировые копи, мы чувствуем их запах. Вонь как от гнилых яиц и чего-то металлического. Из огромной ямы поднимается голубоватый дымок, до нас доносятся команды, отдаваемые лающими голосами. Я не могу удержаться, чтобы не посмотреть сквозь трещины в скалах на происходящее внизу. Но потом жалею об этом. Никогда, сколько бы зим ни прошло, не смогу забыть, что увидела.

Представьте невероятных размеров яму, заполненную серым и голубым дымом, который поднимается, кажется, из центра земли. Сотни азельцев с кандалами на шеях спускаются в нее, один за другим. Некоторые хрипят и надсадно кашляют, но их все равно заставляют работать. Позади несчастных стоят скучающие надзиратели, то и дело тыкая длинными дубинками в спины работников. Возраст азельцев самый разный – от четырех до восьмидесяти зим, здесь работают как дети, так и старики. Но лица у всех изможденные и худые, выражения обреченные.

Когда кто-то падает на колени, его тащат к самой глубокой и черной части пропасти... и бросают в нее. Увидев это, я закрываю рот ладонью, чтобы не закричать. Жестокость происходящего поражает. Голова у меня кружится, глаза болят от дыма. Невозможно не ощущать ненависть, переполняющую надзирателей, и не сочувствовать всей душой несчастным, которым выпала такая кошмарная судьба.

Главный собор в моем королевстве расписан фресками в черных и багровых тонах, изображающими семь кругов ада. Эта яма, толпа несчастных, похожих на привидения работников напомнила мне о них. Невыносимое, доводящее до отчаяния зрелище.

Кила отсылает девочку ко мне. Я киваю, давая понять, что позабочусь о ней и ребенке. Кила с группой воинов бесшумно двигаются к копям.

ХРЯСЬ!

Удар дубинкой.

БАХ!

Надо прекратить это безумие!

Девочка замечает, как я смотрю на происходящее.

– Два моих брата сейчас внизу, в шахте. И двоюродные братья тоже. Тетя работала здесь еще две недели назад... а потом стала одним целым с шахтой.

Безразличие, с которым она произносит «стала одним целым с шахтой», не укладывается в голове. Ясно, что оно свидетельствует о долгой психологической обработке. Воспринимать эту кошмарную жизнь как нормальную возможно, лишь если ее не с чем сравнить.

Кила и воины передвигаются незаметно, в этом и заключается самая суть умения красться. Подкрадывающихся людей можно обнаружить лишь в самый последний момент, когда уже слишком поздно что-то предпринимать.

Я с болью продолжаю наблюдать за ужасом происходящего. Вдруг наш план не сработает? Что будет с нами? От нас останутся лишь скелеты в шахте? Меня пробирает дрожь. У работников может появиться искушение броситься в черную яму, лишь бы покончить с невыносимыми страданиями. Но оковы на шее связывают одного со многими другими, а значит, в бездну они отправятся вместе. Возможно, именно по этой причине людей заковывают в кандалы.

Мне кажется, я стою здесь целую вечность, понятия не имея, что будет дальше, чем закончится наша вылазка. Меня тошнит и бьет сильная дрожь. Время тянется медленно, я начинаю думать, а может, воины решили действовать иначе. Смотрю туда, откуда они спускались к яме... но их не видно.

А затем все случается молниеносно, и я едва верю, что это вообще происходит. Если бы я моргнула в тот момент, то пропустила бы самое главное.

Мне очень хочется рассказать вам, как все было, но рассказ займет гораздо больше времени, чем само событие.

Когда надзиратели теряют бдительность или начинают дремать, вероятно, из-за ядовитых испарений из копей, Кила и воины бесшумно выходят из-за их спин и немедленно, по сигналу, закрывают им рты и подносят клинки к горлу. Некоторые из надзирателей, спотыкаясь, еще делают несколько шагов вперед, другие сразу падают на землю. Скалы становятся багровыми.

Все происходит слаженно, и никто из охранников не избегает смерти. Работники, не обращая на это внимания, продолжают шагать к яме. В отсутствие надзирателей они действуют как заведенные машины.

– Остановитесь! – кричит Кила, и эхо повторяет ее призыв.

Несчастные замирают – им внушили, что выполнять приказы надо безропотно, не задавая вопросов.

Большинство смотрят в землю, ожидая дальнейших распоряжений.

– Я Кила, хранительница и староста Серых скал. Мы убили ваших угнетателей. Теперь вы свободны.

Некоторые работники поднимают глаза и растерянно щурятся.

– Вы больше не обязаны гнуть спины в этом кошмарном месте. Мы снимем с вас цепи и освободим.

Подростки и дети начинают улыбаться... словно знали, что кто-нибудь обязательно их спасет. Что спасение неизбежно. Люди постарше, проработавшие в копях годы, выглядят озадаченными.

Кила и воины снимают с несчастных оковы, забрав ключи у мертвых охранников. Я боюсь, что эти люди, будто загипнотизированные надзирателями, могут запротестовать. Но постепенно им становится понятен смысл происходящего... и медленно к ним возвращается жизнь.

Словно присоединяясь к ним, ребенок начинает гукать.

Это веселит нас, и мы смеемся.

– Да, ты тоже свободен, малыш.

Кила возвращается к нам.

– Поздравляю, – говорю я. – Ты совершила невозможное.

– Да, но это оказалось слишком просто.

– Что ты хочешь сказать?

– Во всем этом есть что-то странное. Почему подобный ужас длился так долго, если ему можно было легко положить конец?

– Вероятно, несокрушимой казалась сама его идея. Или его бесстыдство, – размышляю я. – Вероятно, поэтому никто и не пытался бороться.

– Может быть, – соглашается Кила. – И все же здесь кроется какая-то загадка. Что-то во мне – чувство, инстинкт – не верит в эти объяснения.

– Кила, посмотри вокруг. Ты видела что-нибудь более вдохновляющее? – Я указываю на празднование, которое разворачивается внизу. – Лови момент и радуйся.

– Да, ты права, – признает она. – Но, если честно, боюсь, я просчиталась. Я надеялась, что кто-то из освобожденных сможет и захочет вступить в наше войско. Но глядя на них, понимаю, что это невозможно. Не по их вине. Какие из них воины. Некоторые едва ходят.

– Возможно, они обладают навыками, о которых мы и не подозреваем.

– Возможно, – задумывается Кила.

– В любом случае им больше не придется горбатиться в копях. Какую же тяжелую и унизительную жизнь они вели!

– Да, они изрядно настрадались, – соглашается Кила, глядя на веселье освобожденных. – Наверное, к лучшему, что мы будем сражаться без них.

– А с ними что станется? – спрашиваю я.

– Это зависит от них самих. Разве нет? Кто-то вернется на родину. Другие могут отправиться туда, где зародилась их азельская вера.

Мы неспешно едем назад по пустынной местности. Я оглядываюсь и вижу окутанные дымом Сапфировые копи – дым над ними серый и голубой. Сколько людей похоронено здесь? Сколько привидений населяет это место? Как будет жить королевство, когда в нем не станет сапфира, утоляющего непреодолимое желание его обитателей быть красивыми?

Что ждет Алебастину? От этой мысли меня пробирает дрожь.

Младенец смотрит на меня, его глаза поблескивают в свете солнца. Мы все сделали правильно.

19

Дневник короля

Итак, дело сделано.

Королева пребывает в истерике после великого превращения принца Гилгаморта.

Во-первых, встала проблема его одежды, опавшей с него словно сброшенный кокон.

Старая карга, внезапно оживившись и давая советы, быстро подобрала ее и развесила бог знает где, наверное, в своей избушке из башмака под мостом.

Хотите верьте, хотите нет, но это я носился туда-сюда и ловил ошалевшую лягушку – то есть принца, – пока он в отчаянии прыгал повсюду. Вне сомнения, он обезумел от произошедшего с ним. И кто осмелится винить его? Гордецу досталась такая несчастливая судьба.

Все же не могу не видеть в этом пусть жестокую, но справедливость.

Бедная лягушка – то есть принц – в конце концов была поймана вашим покорным слугой, действовавшим решительно, и немедленно помещена в небольшую симпатичную клетку, предназначенную для попугаев-неразлучников, которых королева так и не удосужилась приобрести. Видите ли, такова уж королева: она легкомысленна и увлечена то одним, то – в следующий момент – другим. Порхает как бабочка. Если бы я не любил ее, мне было бы трудно мириться с ее взбалмошным характером.

Итак, принц живет теперь в образе лягушки в вычурной белой клетке за фигурной решеткой.

Из-за этих событий – сна принцессы и превращения особы королевской крови в лягушку – я пребываю в постоянном напряжении, уверенный, что в любой момент могу превратиться ну, скажем, в кролика! Или в горгулью. А может, и во что похуже: например, в кальмара.

Но хотите верьте, хотите нет, королева пригласила еще двух принцев посетить нас этим вечером. Полагаю, она стремится вычеркнуть из списка как можно больше претендентов на руку принцессы и ускорить появление иллюзорного Принца Очаровательного. Думаю также, что она не позволит новым кандидатам узнать, что случилось с их предшественником.

Я воспринимаю происходящее как комедию ошибок, и у меня такое чувство, будто мы оказались в ловушке. Но королеве, как всегда, удается с помощью нескольких любезных слов и заверений справляться с этой ситуацией. Она, смею заверить, прекрасная королева, несмотря на многочисленные странности. На днях она призналась, что терпеть не может корсеты!

Это безумие!

По ночам я верчусь с боку на бок в ужасе от того, что моя дочь погрузилась в глубокий сон, а время постепенно уходит, ведь близится ее восемнадцатый день рождения, когда проклятие, если оно и правда существует, исполнится.

Я не могу рисковать. Она должна проснуться как можно скорее.

20

Единственное место, где во время перехода мы можем найти убежище, – это Данекский лес, о котором не рассказывают всякие ужасы, что само по себе удивительно. Он не похож на болото у Серых скал. Здесь растут стройные, островерхие, темно-зеленые ели. И тут гораздо прохладнее, чем на открытой местности, благодаря, возможно, тому, что он растет на возвышенности, или же ветру, шумящему в кронах деревьев.

В первую ночь наш длинный караван, куда входят воины и некоторые из освобожденных азельцев, остановился на ночлег в небольшой деревушке, хотя мне показалось странным, что азельцы настаивали именно на ней.

Кила раздала всем монеты – многие из них забрали у надзирателей, – чтобы заплатить за еду и кров, если и не в этой деревне, то в одной из тех, что встретятся нам на пути. Азельцы получили возможность начать обустраивать свою жизнь.

Все же я заметила, что они стараются остаться в этих местах. И кажутся теперь более энергичными, чем были. Более уверенными в себе.

Кила, слегка озадаченная их странным поведением, в конце концов решает спросить напрямую:

– Почтенные азельцы! Почему вы медлите и не уходите отсюда? Вы свободны. Вы спасены.

– Да, но вы-то не спасены, – отвечает вышедшая вперед женщина. Она кажется старше других. Хотя, приглядевшись к ней повнимательней, понимаю, что не так уж она и стара – наверное, ей столько же зим, сколько моей матери, но тяжелая работа наложила на нее свой отпечаток. Ее кожа уже начала терять голубоватый оттенок сапфировой пыли и становится бледно-серой, цвета пепла. Она поворачивается ко мне: – Ты пришла раньше, чем я ожидала, дорогой мой ребенок.

– Простите? – не понимаю я.

Кила вмешивается в разговор:

– Как тебя зовут, азельская старейшина?

– О! У меня много имен. И не все они приятные. – Ее глаза блестят. – Но сейчас вы можете звать меня Шакви.

Кила старается быть терпеливой.

– Да, Шакви. Давайте считать, что вы спасли нас... и теперь можете идти куда пожелаете.

Но старейшина не обращает на нее внимания. Ее интересую только я.

– Думала, это займет у тебя больше времени, – говорит она, буравя меня взглядом.

– Простите...

– Ничего страшного, милая девочка, – перебивает Шакви. – Скоро наша цель будет достигнута. Мы спасли тебя.

– Подождите, прошу прощения... – говорю, решив, что, должно быть, не расслышала или женщина плохо выразила свою мысль. – Как именно вы меня спасли? Я же только что встретила вас.

– Ах да! Время. Забавное понятие. – Она лучезарно улыбается. – Я говорила это раньше и повторю сейчас. Подобно звездам, которые светят нам из прошлого. Время – это идея. То, что мы отсчитываем. Не больше и не меньше. Мы всегда спасаем тебя. Ты всегда приходишь к нам. В прошло-будущем и в будуще-прошлом. В настоящем и всегда.

Кила сыта по горло нашим чудным разговором.

– Пошли. Нужно отдохнуть. У нас нет времени на... пустые беседы.

Она быстро уводит меня от Шакви, которую изумляет ее поведение.

– Не уверена, что поняла ее, – шепчу Киле.

– Пошли. Сюда. – Кила ведет меня дальше.

Старейшина отворачивается и идет к лагерю азельцев.

Кила смотрит на меня:

– Не переживай. Они все безумны, потому что надышались в копях сапфиром.

– Это общепринятое мнение?

– Да, – уверяет она. – Я еще в детстве слышала истории о безумных страдальцах, добывающих сапфир.

– О? – хмурю брови, все еще сомневаясь, правда ли это. Разговор о времени затронул что-то во мне... но мой ум не способен оформить это в слова.

– Они экстремисты. Фанатики. Не позволяй им втянуть себя в их безумства, – предупреждает Кила.

Но все же когда я смотрю на лагерь азельцев, не могу не чувствовать, что они знают таинственный язык, который никто не должен учить, на котором никто не должен говорить. При свете костра вижу, как Шакви общается с собравшимися вокруг нее людьми. Она что-то шепчет, привлекая их внимание. Я всматриваюсь и замечаю, что в руках у нее что-то есть. Небольшой деревянный ящик, невзрачный и грубо сколоченный. Она торжественно поднимает его и говорит:

– Теперь, когда мы воссоединились с нашими предками, с нашей древней мудростью, с великим духом... мы стали непобедимы! Так записано! И так будет!

Да, Кила, скорее всего, права. Сапфировая пыль, должно быть, ударила им в голову.

21

Солнце отправилось спать, и воины готовы последовать его примеру. Мы с Килой сидим у костра и разрабатываем план быстрой и, возможно, провальной атаки. Войско Серых скал и отряд Килы должны встретиться завтра на краю Данекского леса.

– Ты не находишь странным то, что она сказала? – спрашиваю, не в силах забыть слова старейшины.

– Ты о ком?

– О Шакви. Она заявила, будто они уже спасли нас, – отвечаю я. – Тебе не показалось это странным?

– Не трать время и силы на размышления. – Она улыбается. – Ты принцесса и должна разбираться в сказках.

– Ты права, – говорю я, – похоже, у меня разыгралось воображение.

– Верно. Это не стоит нашего внимания. Мы должны сосредоточиться на том, как попасть в Урейтен. Это единственный путь к Вест.

– Откуда нам знать, что это люди Вест устроили бойню? – сомневаюсь я. – Разве не...

Кила резко перебивает меня:

– Вест – источник ужаса и боли. В королевствах все делается по ее указаниям. Ей подчиняется войско Урейтена. Весь мир трясется в страхе перед ней. Тебе должно быть это известно... Все, чего мы добились, будет потеряно, если не победить ее.

– Но никто не знает, как ее найти, – возражаю я.

– Это можно сделать только через Урейтен. Там есть доступ к ней. И поэтому нам необходимо проникнуть в это королевство.

Я внезапно вспоминаю обличительную речь Перегрина, произнесенную, когда мы ехали в карете, и у меня появляется идея.

– А! – Мой мозг усиленно работает. – Там же есть знатные люди, верно? В Урейтене?

– Конечно, – кивает Кила.

– А они больше всего на свете любят куайн, – задумчиво произношу я.

– И?.. – не понимает она. – К чему ты клонишь?

– Куайн должны поставлять туда из всех королевств, из разных виноградников, разные сорта. Они гордятся и хвалятся этим. Тщеславие, желание иметь лучший куайн, все самое лучшее отовсюду... это ключ ко всему, наиболее уязвимое их место.

Кила, заинтригованная, испытующе смотрит на меня:

– Как это?

Шестеренки у меня в голове продолжают вращаться, и я додумываю мысль.

– Я знаю, что нужно сделать! – У меня начинает кружиться голова. – Знаю, как мы можем попасть в Урейтен.

22

Утром на краю Данекского леса нас встречает войско Серых скал. Я вижу лица и как знакомые по многим лунам обучения, так и новые для меня. Эти люди быстро усваивают военные приемы. Они чувствуют себя так же комфортно на спинах лошадей, как актеры на сцене. Если из одного лука будет выпущена стрела, к ней немедленно присоединятся еще пять – и это раньше, чем первая стрела упадет на землю.

Мой дьявольский план потребует участия всех воинов. Мы разделимся на две группы, Кила останется в лагере, а я отправлюсь в Алебастину. Меня будут сопровождать двадцать воительниц из Серых скал. Они проворные и сильные. У кого-то из них волосы коротко острижены, у кого-то стоят торчком на макушке. У многих кожа раскрашена узорами, значение которых мне неизвестно.

Я снаряжаю лошадь для похода – по соленому морю и полям – в Алебастину. Кила подходит поздороваться.

– Ты рассталась с прежней придворной манерой держаться, с жеманством, – ерничает она. – Даже твоя отвратительно бледная кожа приобрела приятный оттенок.

– Отвратительно бледная! Ничего себе, – возмущаюсь я.

– Мучнистая. – Она продолжает дразнить меня. – Нездоровая.

Не могу удержаться и хихикаю.

– Не все мы сделаны из великолепного золота.

Но Кила теперь серьезна.

– Ты уверена? В своем плане? – спрашивает она. – И думать не хочу, что могу потерять тебя.

– Не желаешь расставаться с воином, которого так долго обучали? – улыбаюсь я.

– И это тоже.

Я затягиваю ремень на походном мешке и застегиваю его. До Алебастины надо добраться за две недели.

– Это дело может оказаться гораздо более опасным, чем ты думаешь. Все может закончиться твоей смертью, ты понимаешь это? – предупреждает Кила.

– Понимаю. Но если мы не попытаемся... не будет ли это значить, что мы уже мертвы?

Она задумывается.

– А как насчет твоего дома? – спрашивает она. – Скучаешь по нему?

– Больше, чем могу выразить словами. Но не представляю, как вернуться туда. А значит, остается только идти вперед. И, разумеется, нужно уметь... жить в ладу с собой.

– А ты могла бы? Если бы не встретила нас?

Я думаю.

– После всего, что видела... нет. А если допустить, что да, все равно это была бы другая я. Не та, кем я себя считала.

Она внимательно слушает меня.

– Ты храбрее, чем я думала.

– Или, возможно, глупее.

Она смеется.

– Наверное.

Как же наш разговор далек от взаимных оскорблений и сплетен, которыми потчуют меня Присси и Боланда в нашей волшебной стране. Оказывается, можно вселять друг в друга силу вместо того, чтобы, зубоскальничая, ее отнимать.

– Что ж, – кивает Кила. – Тогда до свидания.

– Да. До свидания. Мы еще встретимся, – говорю я, уверенная в успехе.

– Конечно, – отзывается она.

Мы замолкаем, и каждая думает, что наша встреча может и не состояться. Что, возможно, мы видим друг друга в последний раз. Тьма, вероятно, уже поджидает нас.

– До скорой встречи, сестра, – говорит она. Сестра. Меня никто никогда так не называл. Это большая честь.

– Да... сестра. До встречи.

23

Дневник короля

Как и следовало ожидать, никто из амбициозных Принцев Очаровательных с задачей не справился. В саду у нас теперь живет немало лягушек. Их хорошо кормят, за ними ухаживают. У каждой своя клетка, и все они громко квакают, особенно по ночам, так что уснуть стало практически невозможно.

Нам приходится спешить, потому что время поджимает – скоро королевы и короли со всего света явятся к нам и потребуют возвращения сыновей. Мы пока оттягиваем неизбежное, заверяя, что, согласно традиции, необходимо провести состязания претендентов на руку принцессы. Рыцарские поединки, фехтование, шахматы – такого рода вещи. Но, боюсь, не за горами время, когда наши головы будут лежать на огромном блюде, вокруг которого соберутся сердитые лягушки и их королевские родители.

Мое беспокойство еще больше усилилось из-за одной странной вещи. Я не собираюсь рассказывать об этом королеве, чтобы не растревожить ее.

После ужина я тихо-спокойно стоял в одиночестве в коридоре, думая о своем, когда ужасная старуха подошла и обратилась ко мне так фамильярно, словно она важная шишка при дворе. Я был слегка ошеломлен и, по правде говоря, шокирован.

На ее морщинистом лице играла устрашающая, злая улыбка.

– Твоя жена, королева, она так очаровательна. – Старуха буравила меня взглядом, и мне стало очень и очень не по себе.

– Да, это правда, – ответил я и хотел поскорее уйти.

Но она имела наглость положить свою сухую, грубую руку на мое королевское предплечье и прошептать:

– Королева должна быть прекрасна, верно? Она должна быть лучше и выше остальных.

Я с отвращением отстранился.

– Слушай, старуха, я великодушный правитель, но тебе следует знать свое место! Ты находишься здесь исключительно по желанию королевы, и я должен предупредить тебя: не переходи границы приличий. Ты смогла превратить принцев из всех окрестных земель в лягушек. И, без сомнения, не понимаешь, какую опасность навлекла на королеву и на меня.

– О, прошу прощения, Ваше Величество. – Она поклонилась мне со странной улыбкой. А потом отступила в сторону, захихикала и пошла прочь. Она тихо напевала такую вот песенку: «Звезды в небе, высокие горы, нам снятся сны, нам снятся сны... ты мне снилась, ты мне снишься, ты мне будешь сниться».

Она обернулась ко мне, хитро улыбаясь, и приложила палец к губам, будто призывала молчать. А потом повторила:

– Ты мне снилась, ты мне снишься, ты мне будешь сниться.

Я стоял, озадаченный ее ухмылкой и наглостью. И не успел опомниться, как она исчезла за углом.

Ее слова до сих пор преследуют меня. Что означает та чудная песенка? Не собирается ли старуха навредить королеве?

Нет смысла рассказывать моей драгоценной супруге об этом тревожном случае. Она целиком и полностью доверяет смехотворным советам старой карги.

Но все же я приказал удвоить число стражей у дверей королевской опочивальни.

Невозможно быть слишком осторожным.

24

Все идет как задумано. Пора приступать к самому важному.

На подходе к Алебастине я встречаю двух старых знакомых. Как же их зовут? Яблоко и Уточка, вспоминаю я. Вот они, собственной персоной, легкомысленные девицы, которые, хихикая и сплетничая, привели меня в то вульгарное заведение. А потом одна из них, Яблоко, предала меня. На этот раз они не смеются и не танцуют, но, можно сказать, отплясывают ужасный танец иного рода, а ветер легонько шевелит их руки и ноги.

Две женщины выставлены на всеобщее обозрение на воротах цвета слоновой кости. Их белые платья, запятнанные кровью, высохли на солнце, вокруг летает множество мух. Леденящее кровь зрелище. Не могу представить, какой закон они должны были нарушить, чтобы их приговорили к такому жестокому наказанию.

Отворачиваюсь и вижу лица сопровождающих меня воительниц.

– Постарайтесь не смотреть на них, – говорю я. – Следуйте за мной.

Я отправляюсь на поиски Перегрина, пытаясь не думать о зрелище, отпечатавшемся в моем мозгу, но чем усерднее стараюсь не делать этого, тем с большей настойчивостью оно встает у меня перед глазами. Когда мы добираемся до графского дома, я шепотом приказываю спутницам спешиться и ждать сигнала.

Мне не приходится стучать, так как в это самое время с рынка возвращается милая горничная с корзиной, полной фруктов и хлеба.

– Ах, это ты! Помнишь меня? – окликаю ее.

Она оборачивается и смотрит на меня растерянно.

– Не бойся. Я не причиню вреда ни тебе, ни твоему хозяину, – заверяю я.

Но она застывает на месте, не зная, что ей следует сделать.

Я объясняю:

– Не бойся. Мне нужно только переговорить с Перегрином. Ничего больше.

Она кивает, все еще неуверенно, и я пользуюсь ее замешательством, чтобы прошмыгнуть в эклектичный дом дорогого графа. Да, когда-то он казался мне богемным раем, но теперь видится подозрительным местом, воровским пристанищем. Я злюсь, вспоминая, какую судьбу уготовил мне этот мошенник.

Негодяй!

Прежде чем горничная успевает что-то понять, я быстро иду по коридору – мимо чучела жирафа, светильников, ковров на стенах и сотен безделушек – к двери в покои хозяина.

Граф Перегрин спит, вырубившись, должно быть, после ночного дебоша.

– Похоже, предательство не улучшило твоего положения. Скорее наоборот, – громко говорю я, чтобы разбудить его. – Очень жаль.

Он просыпается и, щурясь, смотрит на меня, а когда узнает, его лицо расцветает радостной улыбкой, как у ребенка ноуэльским утром... но он быстро берет себя в руки и с гордым видом начинает выбираться из постели.

– Ты. – В том, как он произносит это, есть нечто особенное. Кажется, он нежно держит это короткое слово в руке, словно редкую бабочку.

– Да, – слегка озадаченно говорю я.

Он теряет равновесие, но успевает ухватиться за стену.

– Помню, сказал тебе... да, кажется, сказал... чтобы ты никогда не возвращалась сюда.

Наконец ему удается встать передо мной во весь рост.

Я отвожу руку назад. ХЛЕСТЬ!

Никогда прежде не отвешивала пощечин.

Да, это приносит удовлетворение.

Хотя и понимаю, что неправильно кого-то бить. Но признайте, он это заслужил.

– Ты! Негодяй! Блоха на уродливой жабе. Ты столько всего мне наговорил, и в твоих словах не было ни крупицы правды, – обвиняю его. – Ты самый низкий, самый мерзкий, самый лицемерный подлец из всех когда-либо живших на этом свете!

Он, придя в себя, касается щеки.

– Ой! Больно. Принцессы не должны бить людей. Это не для них. Я, конечно, не самый подлый обманщик во всех королевствах. Я бы рекомендовал себя как одного из умнейших людей, но это вопрос спорный. Поскольку ты сейчас здесь, в моей...

– Почему ты улыбался?! – кричу я.

– Когда? – спрашивает он, потирая щеку.

– Как только увидел меня.

– Не улыбался, – фыркает он.

– Улыбался-улыбался, – настаиваю я.

– Нет! – продолжает утверждать граф. – Заверяю, принцесса, я прекрасно знаю свое лицо. То самое, которое ты ударила в неподобающей, должен сказать, твоему знатному положению манере. Мое лицо... мое лицо, которое я так хорошо знаю и которое ты атаковала подобно свихнувшемуся гоблину, и не думало улыбаться, уверяю тебя.

– Улыбалось.

– Нет. Потому что ты, Ты! Убийца.

– Убийца? – повторяю я. – О чем это ты, злыдень?

– До чего ужасное зрелище... две прекрасные девушки посажены на колья, как последние пираты, и выставлены на всеобщее обозрение. Ты бессердечна. Я не понимал этого. А теперь ты, конечно, явилась, чтобы отомстить мне. Так вперед. Вздерни и меня! Какое значение имеет... – Он натыкается на хрустальный графин и опрокидывает его.

– Должна заметить, что понятия не имею, о чем ты говоришь, – отвечаю я.

– Неужели? Значит, это лишь совпадение, что те девушки, которые предали тебя, красуются теперь на городских воротах все в крови? А их тела исклевали черные птицы? Нет, принцесса. Прости, но я не такой уж идиот. – Он горько смеется и закашливается.

– Чушь! Что за околесицу ты несешь? Я имею к этому не больше отношения, чем к всходящему солнцу или к растущей луне. Ты дурак, если думаешь иначе, – протестую я.

– ХА! Но если не ты, то кто это сделал, фальшивая принцесса? – вопрошает он. – Ответь мне.

– Понятия не имею. И откровенно говоря, не собираюсь защищаться от этих смехотворных обвинений. Словно я способна на такие зверства. Боюсь, ты совершенно не знаешь меня.

– Ладно, если ты не собираешься вешать меня, желая отомстить, зачем явилась сюда? И как ты здесь очутилась, кстати говоря? Когда я видел тебя в последний раз, ты была пленницей Горка.

– К счастью для тебя, я пришла не мстить. Я последовала твоему совету и смогла спастись, когда мы остановились в таверне «Серая лошадь» за третьим мостом. Помнишь, что ты сказал мне?

– А! Значит, сработало... Удивительно. Не думал, что у тебя получится. Никому еще не удавалось вырваться из потной хватки Горка. Да и лес там такой большой и кишит отщепенцами.

– Да, но, похоже, мне повезло встретить единственного в королевстве доброго человека.

– А, понятно. Значит, повезло. – Он оглядывает меня, понемногу успокаиваясь. – А ты изменилась. Что это на тебе надето? Ты собираешься на маскарад? В костюме картошки? Но, я слышал, этот праздник состоится через две недели, а не сегодня вечером. Я ошибся? Я не приглашен? Какая жалость! Просто возмутительно...

– Смею заверить, что сегодня не будет маскарадов, – отвечаю я.

– Ты уверена? – сомневается он. – Ведь я не вынесу мысли, что мной пренебрегли. Меня должны были позвать! Может, ты что-то скрываешь? Щадишь мои чувства. Не стоит беспокоиться. Скажи мне. Я переживу. Кто устраивает костюмированный бал без моего участия? Я должен знать!

– Хватит выставлять себя дураком, – шиплю я. – Нет сегодня никакого бала. Так что успокойся. Я пришла попросить тебя об одолжении.

– Одолжении? – удивляется он. – Хм, любопытно. Что это за одолжение? Тебе нужны деньги?

– Разумеется, нет. Я не способна так низко пасть, – возмущаюсь я.

– Это хорошо. Я не опустился бы до того, чтобы дать их тебе.

– Прекрасно.

– Да уж, – соглашается он.

Я невольно издаю звук, похожий на рычание.

– Не знаю другого такого наглеца.

– Такого наглого, что ты вернулась к нему, – усмехается он. – Так скажи, чего тебе надо. Я больше не в силах томиться в неизвестности. О каком одолжении ты говоришь?

– Я хочу, чтобы ты продал меня. Еще раз.

Граф, немало удивленный, склоняет голову набок.

– Продал тебя? Это... сюрприз так сюрприз. Какая неожиданная идея. Дважды продать одну и ту же принцессу.

– Так ты сделаешь это или нет? – спрашиваю, теряя терпение.

– Дорогая поддельная принцесса, как бы мне ни хотелось, ничего не получится, – отвечает он.

– Почему?

– Потому что я не могу продать одну девушку – то есть принцессу – дважды, – с важным видом заявляет он.

– Но это случится не здесь, мой вероломный друг, – улыбаюсь я.

– О, а где же тогда? – интересуется он.

– В Урейтене.

Граф какое-то время пораженно молчит.

– В Урейтене? Дорогая моя, да ты спятила. – Он наконец обретает дар речи: – Знаешь, как там поступают с невольниками? К полуночи ты будешь мертва.

– Это мои проблемы, – настаиваю я.

– Нет-нет. Послушай. Знатные люди в Урейтене не похожи на знать Алебастины. Они... не любят шутить. Не знают, что такое радость, фантазии, любовь. Их единственное наслаждение – непомерная жестокость, – волнуясь, продолжает он. – Они рвут людей на части забавы ради. Я не говорю о том, что они делают с женщинами. Моя нога никогда не ступала в те владения. Это поганое место.

– Так ты сделаешь это или нет? – повторяю я вопрос.

– Это не так-то просто, дорогая моя. Во-первых, нужно считаться со Стаей теней. Да, ты услышала верно. Стая теней. Звучит смешно, правда? Так вот, драгоценная принцесса, в Урейтен нельзя попасть, минуя ее. Многие пытались. И все умерли, – просвещает он меня. – И даже если у нас получится пересечь Стаю теней и добраться до ворот – хотя мы этого не сделаем, потому что непременно погибнем, – нас туда ни за что не впустят.

– Даже для того, чтобы продать принцессу? – не уступаю я. – У тебя целая коллекция диковинок и куайн из всех королевств. Ты сам говорил, что нельзя считать себя человеком благородным, если у тебя нет куайна из разных уголков земли. Подобное должно быть верно и по отношению к другим вещам. К редкостям. И особенно... к принцессам.

Он задумывается.

– Это может вызвать немалое удивление.

– А если это будет иметь значение не только для меня? – искушаю его я. – Если это будут торги, которые навсегда сделают тебя одним из самых богатых людей во всех королевствах? И ты станешь владельцем земель и сокровищ, о каких и не мечтал?

– Однако тебе удалось заинтересовать меня, – признает он. – Я люблю золото. Но торговать в Урейтене! А ты знаешь, что они там подпиливают себе зубы, чтобы превратить их в клыки? Да, самые настоящие клыки. Нет, дорогая принцесса, на свете нет таких богатств, ради которых можно было бы пойти на подобный риск.

– О, но можно рисковать ради других вещей. Ты знаешь, на что они способны. Они сеют смерть во всех королевствах, убивают, забирают в рабство и заставляют работать без отдыха до самой смерти. Я не могу сидеть и спокойно смотреть, как сжигают дотла деревни. Мне ненавистны несправедливость и творимые Вест ужасы. Мы не должны допускать этого. Не должны игнорировать.

– А почему нет? – качает он головой. – Принцесса... очень трогательно, что тебя заботят такие вещи. Но так было всегда... и всегда будет.

– Почему? – не успокаиваюсь я.

– Потому что мы не хотим умереть или попасть в рабство.

– Значит, у тебя нет на это смелости, граф Перегрин.

– У меня ее более чем достаточно, – фыркает он.

– Мне известно, из какого теста ты слеплен. И я прошу лишь помочь мне и заодно стать самым богатым человеком в королевствах.

– Да, вернемся к золоту. – Он берет бутылку и наливает себе куайна.

– Одну минутку, дорогой невозможный Перегрин, – говорю я, выхожу из комнаты и иду по коридору.

Скоро я возвращаюсь и стоя в дверях машу ему. Он подозрительно смотрит на меня.

– Видишь ли, ты будешь продавать не только принцессу. А всех нас. Всех до единой.

В его опочивальню входят воительницы.

Перегрин изумленно взирает на них.

– О боже. – Теперь ему придется поднимать с пола свою челюсть.

Он смотрит на меня, а я жду ответа.

– Что ж, дорогая принцесса. Возможно, из этого что-нибудь да получится.

25

– Скажи, как ты узнал о Стае теней? – спрашиваю Перегрина.

Мы проехали ночью по двум мостам на пути в Урейтен. Рядом с нашей каретой следуют на лошадях воительницы. Чтобы попасть в Урейтен, необходимо произвести впечатление. Поэтому нам приходится путешествовать в нелепой карете графа. Он приказал прицепить к ней тюремную повозку, которая выглядит зловеще из-за решетки и висящих в ней кандалов.

Перегрин настоял на том, что поедет в шикарном экипаже вместе со мной – он, мол, не может допустить, чтобы его товар пылился и грязнился во время поездки на лошади. К задней части кареты прикреплен большой дорожный сундук, набитый парчовой и шелковой одеждой для всех нас. Воительницы, не слезающие с лошадей, конечно же, посмеются над его тщеславием.

– Все знают о Стае теней, – наконец отвечает Перегрин, наливая себе куайна. – А как ты думаешь, почему Урейтен до сих пор существует? Да потому, что никто в трезвом уме не будет пытаться покончить с ним. Уверен, что нас ждет смерть. Но сначала я должен выпить весь этот куайн.

– Да уж, – хмыкаю я и продолжаю расспросы: – Но что тебе известно о Стае теней? Что о ней рассказывают?

– Да ничего особо страшного, просто она находит твои слабые места и оборачивает их против тебя, и потому встреча с ней смертельно опасна. – Он допивает куайн и тянется к бутылке, чтобы снова наполнить кружку.

– Что еще? Как все это выглядит?

– Э... надо подумать. Я слышал разные версии – одни говорят о черной тени, другие о темном тумане, способном проникать в сердце человека. Слышал также, что Стая теней способна скрывать саму себя. Рассказов великое множество; и кто знает, какие из них правдивы, а какие нет, – продолжает граф. – Видишь ли, трудно понять, что представляет собой вещь или явление, если из тех, кто повстречался с ней, никого нет в живых. Так что все у нас впереди.

– Очень интересно, – задумываюсь я.

– Твое здоровье. – Он шутливо поднимает кружку. – Давай выпьем за то, что из-за твоих эскапад сапфира теперь не хватает... и я становлюсь все некрасивее.

– Ничего подобного, – заверяю его я. – Ты становишься... похожим на самого себя.

Это правда; лицо графа Перегрина больше не такое гладкое и идеальное... но в нем появилась какая-то... значительность.

– Ты становишься настоящим. Я бы даже сказала подлинным.

– Не хочу быть подлинным, – буркает он. – Хочу быть, как каждый желает... ослепительным. Изысканным. Неповторимым. В этом залог спасения.

– Но если этого не требовалось? – спрашиваю я.

– Если этого не требовалось? Если небеса были из молока? Если руки превратились в плавники? – смеется он. – Господи, до чего же ты меня раздражаешь. Не выношу тебя.

– Взаимно, – говорю я.

Молчание.

Карета едет дальше. Мы переезжаем третий мост, и, несмотря на опьянение, в котором Перегрин пребывает, он, глядя в крошечное окошко, что-то замечает.

– Черт побери. – Он меняется в лице, кружка с куайном выпадает из его руки.

– Что? Что там? – нетерпеливо спрашиваю я.

Экипаж резко останавливается, я спешу открыть дверцу и посмотреть, что случилось. Воительницы вглядываются во что-то впереди.

Я смотрю в том же направлении, и колени у меня подгибаются.

Я вижу таверну «Серая лошадь», ту, откуда мне удалось убежать. Да, это та таверна, но... почерневшая после пожара. Стены обвалились. От шумного дома, где кипела жизнь, остались одни головешки.

Но это не все. Я замечаю еще что-то – совершенно ужасное.

Это он, понимаю подходя ближе.

Прожорливое чудище, купившее меня. Мастер Горк. Вот только теперь он не угощается элем и не храпит. Нет, ничего подобного.

Как можно пить эль, если рот заткнут яблоком, словно у поросенка на вертеле? Кисти его рук и щиколотки связаны, как у зажаренного кабана. А одежда превратилась в лохмотья.

Воительницы поворачиваются ко мне, как и Перегрин.

– Не смотри на меня так, – говорю ему. – Не я сотворила этот кошмар.

– Но ты узнаешь грубияна, которому я продал тебя?

Воительницы с интересом прислушиваются к нашему разговору.

– Да, но... я не видела его с тех самых пор, как убежала отсюда. Чтобы отвлечь кучера, я подожгла...

– Подожгла, говоришь? – перебивает он.

– Нет-нет. Я не устроила пожар. А подожгла карету. Только так я могла спастись. – Мне кажется, будто я присутствую на суде надо мной. – Бог свидетель, я не имею никакого отношения к этому... варварству.

– И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Что все это означает? Предупреждение тем, кто причиняет тебе зло? – Граф с подозрением смотрит на меня.

– Клянусь всем, что дорого моему сердцу, всем, что люблю: это сотворила не я. Я была в Серых скалах. Их жители подтвердят мои слова. – Бросаю взгляд на наших спутниц, которые кивают в ответ. – Меня не было здесь с той ночи, когда я убежала от Горка. И мне совершенно не свойственна жестокость.

Перегрин обдумывает мои слова и говорит наконец:

– Да, это на тебя не похоже. Но в этом дьявольском месте, сотворенном назло людям, все не такое, каким кажется.

– Сотворенном назло, – повторяю за ним. – Почему все утверждают...

– Привет, это ты? – прерывает меня чей-то голос.

Я поворачиваюсь и вижу девочку, внучку старика из лесной хижины. Ту, что впустила меня в дом и, высушив мое платье, спасла от воспаления легких.

– Да! Да, это я! – Спешу к ней, радуясь встрече.

– Что ты здесь делаешь? – неуверенно спрашивает она, окидывая взглядом нашу компанию. – Это твои... друзья? Кто они?

– Не волнуйся, – успокаиваю я ее. – Это мои хорошие, верные спутницы. А этот человек... он тоже с нами.

Перегрин стреляет в меня взглядом.

– Понятно. А куда ты направляешься? Почему оказалась так далеко в лесу? – продолжает расспрашивать девочка.

– Я еду в Урейтен, – признаюсь ей.

Выражение ее лица резко меняется, она смотрит на меня с недоверием и недоумением.

– Ты с ума сошла? Это же равнозначно смерти. Во что ты...

– Не волнуйся так, дорогая моя девочка...

– Э... я постараюсь, но, если честно, это звучит ужасно глупо. Только не обижайся.

– Понимаю. Только... не говори никому, что мы были здесь, что ты нас видела, хорошо? – прошу ее я.

– Кому я могу об этом сказать? Птицам? Насекомым? А может, парочке любопытных лягушек? – шутит она.

– Ну хотя бы дедушке.

– А! – Она неожиданно что-то вспоминает. – Хочу рассказать тебе очень странную историю. Она звучит невероятно, но, уверяю, это правда.

– Расскажи, очень тебя прошу.

– Значит... после того, как ты уехала, произошла... одна встреча. Да, думаю, можно сказать так. И было очень страшно. – Она оглядывается, чтобы убедиться, что никто нас не слышит. – Случилось нашествие... стаи черных птиц.

26

Граф Перегрин, похоже, устав от наших разговоров, возвращается в карету, чтобы выпить куайна.

– Поспеши, дорогая принцесса. У нас нет в запасе целого дня.

Но я не обращаю на него внимания, желая выслушать историю девочки.

– Но ты должна пообещать, что не сочтешь меня сумасшедшей, – шепчет она.

Я подхожу ближе, гадая, что необычного могло произойти после моего отъезда.

– С тех пор, как мы с тобой попрощались, не прошло и двух лун. Как помню... дедушка работал в поле. Ярко сияло солнце, был очень хороший день.

Девочка все больше волнуется.

– Затем внезапно откуда ни возьмись... – Она начинает отчаянно жестикулировать. – Небо стало серым, словно вот-вот пойдет дождь. А потом... посреди дня... небо почернело.

– Днем? – переспрашиваю я.

– Да! Около полудня. Я, ничего не понимая, посмотрела наверх, ища солнце... и вместо него, господь свидетель, увидела, что все вокруг заполонили черные птицы. Их было так много, что мне показалось они могли закрыть солнце, – продолжает она. – И эти птицы ужасно кричали... никогда прежде я не слышала ничего подобного и надеюсь, никогда не услышу. От их крика можно было оглохнуть.

Я молча слушаю девочку, пораженная ее рассказом.

– А затем я подумала, что эта стая черных птиц летит, чтобы напасть на нас. Знаю, ты решишь, что я свихнулась... Мы с дедушкой побежали в дом, и я заперла за нами дверь так быстро, как только смогла... Руки у меня, конечно же, ужасно тряслись, и дедушка мне помог.

– Понятно, – говорю я, едва дыша.

– А потом птицы внезапно перестали кричать. Наступила абсолютная тишина. Можно было бы услышать, как падает булавка. Решив, что птицы, наверное, улетели, я выглянула в окно.

– Они исчезли?

– Удивительно, но нет. Они были там, сотни их, сидели на чем только можно было и смотрели на дом, словно оценивали его. Сама понимаешь, одна черная птица мало что может сделать... но сотни таких птиц способны разнести в клочья наш домик и нас заодно. Не приведи господи, – рассказывает дальше девочка. – Мы были в ужасе. Меня била дрожь.

– Понимаю, – подбадриваю ее я.

– Но птицы оставались неподвижными и будто... к чему-то прислушивались. Это продолжалось, казалось, сто зим, но на самом деле несколько секунд. Не успела я сообразить, что происходит... они улетели. Все до единой. Одновременно.

– Не может быть. – У меня по коже бегут мурашки.

– Спустя мгновение их не было. Исчезли без следа. Без звука. – Она щелкает пальцами. – Вжух. Вот так. И тогда, хочешь верь, хочешь нет, опять ярко засияло солнце, и небо стало голубым... будто ничего не случилось. Можешь такое представить? – спрашивает она.

– Нет. Честно, не могу. Это словно... не знаю, на что это похоже, – в растерянности говорю я.

Я не заметила, что Перегрин присоединился к нам. Кажется, он внимательно прислушивался к рассказу девочки.

– Я много думала над всем этим, – продолжает девочка. – И мне показалось... что эта история похожа на ту, которая произошла в Алебастине. В банях. Помнишь? Птицы убили всех, кто там был. Кроме одного мужчины, который выжил.

– Да. Но, возможно, это гипербола... – предполагаю я.

Перегрин прерывает свое затянувшееся молчание и нервно возводит глаза к небу.

– Это не гипербола, – выпаливает он.

Мы поворачиваемся и в изумлении смотрим на него.

– Нет? – спрашиваю я. – Откуда ты знаешь?

– Знаю. Потому что был там, – признается он. – Я тот самый мужчина, который выжил, как ты тактично выразилась.

27

Выслушав эту историю и попрощавшись с девчушкой – она снова попросила меня не умирать, – мы отправляемся в путь.

Я не могу не думать о той стае птиц. Но еще более невероятным кажется, что граф Перегрин имеет к этому отношение – как единственно выживший. Кто бы мог подумать. Граф Перегрин.

Однако у меня нет времени удивляться. Кила и ее войско должны встретиться с нами сегодня на закате, прежде чем мы направимся к Урейтену. Пока нет смысла думать о торгах и о Вест. Сначала надо разобраться с ужасной Стаей теней. Каждый раз, когда я слышу что-то новое о таинственной темной силе, охраняющей Урейтен, мороз пробегает по коже, а потом, не давая страху завладеть мной, я смеюсь и говорю себе, что это самое обычное суеверие. На свете не может быть ничего столь ужасного.

По крайней мере, я стараюсь убедить себя в этом.

Когда солнце в небе достигает наивысшей точки, Перегрин снова наливает себе в чашку куайна, предаваясь самоуничижению и отчаянию.

– Ты можешь присоединиться ко мне, дорогая принцесса, потому что завтра мы все равно умрем, – паясничает он.

– Не понимаю, как ты смог дожить до своих лет с таким мрачным видением мира. Я не стану смотреть на него твоими глазами ни сейчас, ни когда-то еще, – отвечаю ему.

– Конечно, моя дорогая. – Он делает глоток. – Ты чиста как свежевыпавший снег. Умом и телом. Похвально.

– Я бы не стала такого утверждать, – говорю я.

– Это потому, что ты, ко всему прочему, еще и скромна. Характерная черта знатных особ, которая страшно меня раздражает. – Он вновь наполняет кружку.

Я какое-то время наблюдаю за ним.

– Так ты это выдумал? Что ты – единственный человек, выживший после резни в банях?

Он мрачнеет и опускает глаза.

– Нет, дорогая принцесса. Впрочем... – Граф хмурит брови. – Хотелось бы мне, чтобы это было так.

– Я тебе не верю. Не обижайся. Но не думаю, что ты был тем человеком, которого не тронули.

Карета продолжает монотонно трястись. Воительницы едут рядом, их лица серьезны. Они хотят как можно скорее присоединиться к войску Килы.

Полагаю, я не подхожу на роль предводительницы. Они, наверное, считают меня дурочкой не от мира сего, которая откусила кусок больше, чем может прожевать. И не особо стремятся скрыть свое мнение обо мне.

– Не тронули? – повторяет Перегрин.

– Да. Ты оказался единственным, пережившим кровопролитие, которое совершила стая птиц, – поддразниваю его я. – Считаю, что это либо выдумка, либо ты слишком много выпил. По своему обыкновению.

Неожиданно Перегрин резко подается вперед. Теперь он так близко, что я чувствую на лице его дыхание, благоухающее куайном.

– Уверяю, дорогая принцесса, что я там был. И меня не тронули, – говорит он, стараясь сохранять спокойствие. – Я не имею ни малейшего понятия почему, и это, откровенно говоря, меня бесит. Но не стоит с легкостью относиться к тому, что кровь людей, которых знал всю жизнь, теперь на моей совести. И мое чувство вины не может заглушить даже этот напиток.

Он так близко ко мне. Он знает это, и я тоже. В небольшом пространстве кареты между нами возникает что-то, бросающее меня в дрожь. Что-то вроде схватки, и у меня перехватывает дыхание.

Он не двигается с места, и я не понимаю, что он собирается сделать – то ли задушить меня, то ли съесть. Его глаза – это глаза волка.

Понимаю, что уже довольно долго не дышу.

Осторожно, будто не желая нарушить чары, я встречаюсь с ним взглядом, стараюсь успокоиться и не обращать внимания на неожиданный всплеск эмоций.

– Прошу прощения, – говорю я. – Не хотела преуменьшить твои страдания.

Он смущенно отодвигается от меня.

И наливает себе куайна, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Но я знаю, что это не так. И помню его запах и ощущение его близости.

Хотя я не должна чувствовать ничего подобного. Этот негодяй. Его лицо рядом с моим. Как светлячки. Желание.

Никогда прежде не испытывала ничего подобного.

28

Воительницы замечают ее раньше, чем я. Кила. Поляна в лесу открывает вид на красные скалы. За ними, образуя лагерь, стоят палатки и горят костры. Слышна печальная песня. Голос немолодого человека, усталый и грустный. Камни кажутся ярко-розовыми в свете заходящего солнца.

Перегрин смотрит в окно экипажа на наше войско.

– И что это такое? – спрашивает он.

– Я же сказала, что доведу тебя до Урейтена. Они здесь, чтобы помочь нам пересечь Стаю теней, – лгу я, стараясь говорить спокойно.

– С какой стати они будут нам помогать?

– Золото, – говорю я. Это, конечно, очередная ложь. Но нет смысла объяснять Перегрину, что мы хотим отомстить – у этого человека нет понятия совести.

– Что ж, золота они не получат, – бормочет он.

– Разумеется, нет. Я об этом и не мечтаю, – заверяю его я.

Я выхожу из кареты и жду, когда Кила увидит нас. Она поднимает глаза, кивает и идет к несуразной карете Перегрина, чтобы поприветствовать меня.

Кила показывает жестом на абсурдное, цвета слоновой кости транспортное средство.

– Уверена, никто не обратит на нее внимания, – смеется она.

– Сама понимаешь, она нам необходима.

– Надеюсь, твой план сработает.

– Я тоже очень этого хочу. Иначе все мы окажемся на воротах Урейтена.

Кила внимательно смотрит на меня.

– Вижу, ты все обдумала. Не волнуйся, дорогая девочка. Беспокойство лишь удвоит страдания.

– Или же усилит в миллион раз, ведь мысли в моей голове безостановочно вертятся по кругу, – признаюсь я.

– Да, но помни, чему тебя учили. Сосредоточься, дыши. Это главное, – напоминает она. А потом поворачивается к Перегрину:

– Значит, это тот самый человек, который продал тебя?

– Да. – Смотрю на него. Он расслабился, словно в одиночестве наслаждается пикником.

– Не понимаю, как тебе удается выносить его. Я бы перерезала ему горло.

– Понимаю тебя, – отвечаю я, но не собираюсь рассказывать о том странном мгновении, когда воздух в карете, казалось, дрожал.

– Давай хорошо поужинаем, ведь этот ужин может стать последним для нас, – предлагает Кила. – Завтра нас ждет Стая теней.

– Так скоро? Думала, мы поедем дальше, – говорю я, не в силах скрыть, что нервничаю.

– Нет, моя дорогая, путешествие подошло к концу, и нам надо как следует выспаться перед завтрашним сражением. – Она смотрит на костры. В воздухе витает запах хлеба и жареного мяса.

Я замечаю старейшину азельцев, Шакви. Она стоит в окружении единоверцев и что-то шепчет им. Будто почувствовав на себе мой взгляд, она поднимает глаза и кивает мне. А затем продолжает что-то говорить женщинам, стоящим рядом. Они внимательно ее слушают. Я замечаю, что она держит в руках какой-то предмет...

Кила прослеживает направление моего взгляда и видит старуху, окруженную азельцами.

– Да поможет нам бог.

– Да. – Не могу оторвать взгляда от Шакви, каждому слову которой восторженно внимают азельцы.

Действительно, да поможет нам бог.

29

Наверное, невозможно встретиться со Стаей теней днем. Наверное, это ночное явление. Успокаиваю себя, когда наше войско приближается к скалам у границы с Урейтеном. Ландшафт в красных тонах тянется до самого горизонта, где скалы становятся черными, а если прищуриться, можно увидеть шпили Урейтена, пронзающие небо.

Перегрин, похоже, намерен как следует выспаться после вчерашнего возлияния, пока карета едет по янтарного цвета местности. Он снова настоял, чтобы я ехала с ним. Если уж меня будут продавать в Урейтене, я не должна «выглядеть как крестьянка-замарашка».

Уверена, он не верит, что мы выживем после встречи со Стаей теней, и потому сказал мне, что собирается оставаться в карете. «С запертыми дверцами и занавешенными окнами. Я не хочу иметь никакого дела со Стаей».

Войско Килы, в котором несколько сотен воинов, выглядит устрашающе. Но что-то подсказывает мне, что Стая теней не из тех чудовищ, которых можно испугать.

Хотя, кто знает, на что похоже это ужасное создание. Его никто никогда не видел. Или, как мне сказали, никто из видевших не выжил и поэтому не смог о нем рассказать.

Подобные мысли вертятся у меня в голове, пока мы едем навстречу зловещему, мистическому существу. Незнание увеличивает страх перед ним. Для всех большая загадка, что же оно собой представляет.

Стая теней.

Странное имя.

По мере того, как янтарные скалы приобретают цвет пыльной розы, затем становятся пыльно-серыми, а после... черными, как уголь... все живое замолкает, и вокруг устанавливается такая тишина, о какой я никогда не подозревала. Молчат птицы и ветер. Не слышно животных. Все замерло. Будто скалы готовятся к чему-то.

Перегрин тоже обращает на это внимание, его сонное лицо становится встревоженным.

– Что-то изменилось. Ты чувствуешь? – обращается он ко мне.

– Очень тихо... – отвечаю я шепотом, стараясь понять, почему оно так. Меня колотит дрожь.

А потом...

– Слышишь? – спрашиваю я.

Он качает головой.

Кажется, где-то на расстоянии от нас шепчет женщина. Но самое странное... голос мне знаком. Этот добрый голос.

– Вот. Слышишь?

Он опять мотает головой.

– Останови карету! – неожиданно для себя кричу я, отчаянно желая выйти. – Сейчас же останови!

– Принцесса, что ты делаешь? – Перегрин пытается схватить меня, но я выпрыгиваю из экипажа и мчусь по угольного цвета камням туда, откуда доносится голос.

Меня влекут теплые, знакомые звуки. Я пробегаю мимо воинов и Килы, которая что-то кричит мне вслед. Огибаю серые и черные глыбы, повинуясь манящему голосу...

А потом вижу ее.

Я дома! Я дома! Я сделала это!

Кто знал, что страшное путешествие вернет меня ей!

Вот она – стоит по другую сторону обрыва, протягивая ко мне руки. У нее прекрасное белоснежное лицо, розовые щеки, пшеничные волосы спадают на светло-голубое парчовое платье. Самое божественное зрелище из всех, что я когда-либо видела. От нее исходит сияние.

– Мама! – У меня перехватывает дыхание. – Мама! Я так долго пыталась вернуться к тебе! Я так по тебе скучала!

Она одаривает меня любящей улыбкой, какой улыбается только мне.

– Моя дорогая. Мой дорогой ребенок. Я тоже скучала по тебе. Я была безутешна.

Она зовет, и я спешу к ней.

– Иди. Иди ко мне! Моя дорогая девочка. – Она протягивает руки, воздух вокруг нее дрожит. – Мы вернемся, вернемся в твой добрый, любящий мир. Иди же, обними меня.

Я, затаив дыхание, подхожу к краю обрыва. Восторг, который чувствую при виде мамы, удесятеряется от осознания того, что теперь я смогу вернуться в милый бледно-розовый и светло-голубой мир. Наконец-то я успокоюсь.

– Иди. Иди сюда, и мы отправимся домой, – зовет она.

Я смотрю себе под ноги, в глубокую пропасть, и хмурюсь, не зная как поступить.

– Но, мама, как мне преодолеть пропасть?

– Просто прыгни, – уговаривает она. – Прыгни, и мы вернемся домой. Все будет хорошо. Мы будем жить в мире и согласии в нашем замечательном королевстве.

Но в мои мысли проскальзывает змея сомнения.

– Мама, я боюсь. Что, если я...

– Не глупи, моя дорогая. Это же то место, куда ты упала. А теперь мы совершим путь обратно, – увещевает она, и ее голос успокаивает и завораживает.

Но неожиданно кто-то оттаскивает меня от края обрыва – Кила загораживает меня от пропасти и сладкого голоса матери.

– Покажись нам, обманщик! – требует Кила. Она напоминает львицу, готовую к сражению.

– Иди ко мне, дорогая дочь... иди ко мне, – зовет мать. И я опять устремляюсь к ней.

– Я приказываю тебе! Покажись! – ревет Кила.

Лицо мамы меняется, любящее, нежное выражение становится мрачным, злым... сияющие синие глаза приобретают молочный цвет, и я вижу бельма слепого.

Ее блестящие волосы начинают завиваться, напоминая змей, светло-голубое платье чернеет. А потом тьма наполняет всю ее, и она оборачивается черной фигурой, отсутствием света.

– Мама! – Но ясно... что это была не она.

Зловещая фигура спускается все ниже. Черная форма, черная сущность, черная тень, скользящая в пропасть. Мы с Килой смотрим, как она ползет по другой стороне обрыва, и, извиваясь, устремляется вниз по скалам.

Мы знаем, куда она направляется.

Кила быстро хватает меня, и мы бежим обратно в надежде добраться до нашего отряда как можно скорее.

– Назад! Назад! – к моему удивлению, кричит она.

Воины растерянно переглядываются: Кила не из тех, кто отступает даже перед самым устрашающим врагом.

– Назад! – продолжает кричать она.

Но уже слишком поздно. Пока люди колеблются, черная сущность приближается к ним, быстро увеличиваясь в размерах. Она превращается в черный туман. И все, сквозь кого она протекает, немедленно меняются.

Многие теряются и замирают парализованные. Я смотрю, как падает на землю оружие. И их будто тащат на невидимом аркане... они медленно движутся, как во сне, к краю пропасти.

Я в ужасе наблюдаю, как они... падают в нее. Шагают с обрыва в бездну, не издавая ни звука. Подобно леммингам, они стремятся к верной смерти на дне ущелья.

Те воины, которые не впали в транс, взирают на происходящее широко раскрытыми глазами. Их страх повергает в ужас и меня, и я бегу. Бегу! Прочь от Стаи теней, прочь от леденящих кровь чар.

Некоторые люди поворачиваются друг к другу, в их глазах полыхает безумие. Я вижу, как они с дьявольской улыбкой шепчут сквозь стиснутые зубы:

– Убить, – говорят они, потрясая оружием. Мечи и боевые топоры рассекают воздух, на землю льется кровь.

Бежать! Я в жизни не мчалась с такой скоростью. Но не зная куда, отчаянно желая, чтобы безжалостная темная сущность исчезла и весь этот ужас прекратился. Лезвие топора вздымается надо мной, но, когда оно начинает опускаться, меня отбрасывает назад, словно мной движет какая-то сверхъестественная сила.

Но спасает меня вовсе не она. А не кто иной, как Перегрин. Он неуклюже бежит к карете, где нас ждет кучер, глаза которого полны ужаса. Звук вонзающегося в плоть металлического оружия навсегда запечатлевается в моем сознании.

Если посмотреть в одну сторону, видишь, как люди падают в пропасть, если взглянуть в другую, открывается зрелище кровавой бойни. Дверца экипажа быстро захлопывается. Колеса начинают вращаться, и вскоре мы уже мчимся прочь от Стаи теней. Да, это ее имя. Единственно возможное имя.

Крики и лязг оружия постепенно стихают.

Нет, не могу оставить их умирать.

– Мы должны вернуться! – заявляю я Перегрину. Его одежда в крови, лицо заливает пот.

– Ни в коем случае! Ты сошла с ума?! – отвечает он, оттаскивая меня от дверцы.

– Но они погибнут!

– Лучше они, чем мы, – выдает он. – И, кстати говоря, я принимаю твою благодарность. За спасение жизни.

Он прав, ведь так? Я теряюсь от этой мысли.

– Подожди... А это что такое? – спрашиваю, уловив непонятный звук, раздающийся в отдалении.

– Ты о чем?

– Прислушайся.

Мы напрягаем слух, и оказывается, что лязганье металла заглушает еще какой-то звук. Странный звук, доносящийся с края обрыва.

– Это похоже на... – Он вслушивается. – Это почти...

Мы поворачиваемся друг к другу.

– Гул? – спрашивает он.

– Возможно, но...

Он раньше меня понимает, в чем дело, и высовывается из окна кареты.

– Во имя всех королевств... – начинает он, но тут же замолкает.

– Что? Что это? – пытаюсь добиться от него ответа.

Он поворачивается ко мне, потрясенный и недоумевающий. Но его губы отказываются произносить слова.

– Дай мне взглянуть! Дай... – Я отталкиваю его и выглядываю наружу.

Но даже увидев все собственными глазами...

Не могу поверить.

Как мне описать то, что предстало моему взору? Наша карета успела проехать достаточное расстояние, и позади разворачивается картина безумия.

Воины-самоубийцы, падающие с обрыва в пропасть. Кровь и сумасшествие, от которого мне едва удалось спастись. А рядом со скалами множество измученных, покрытых пылью людей... азельцы из Сапфира. Они не бросаются в пропасть. И не убивают друг друга. Они лежат. Все они. Лежат на земле, и ряды их тел образуют концентрические круги. Они спокойны, будто ничего вокруг не происходит.

Я понимаю, что низкий гул исходит от них.

Их не затрагивает хаос, они безучастны к Стае теней. Похоже, азельцы оказывают влияние на темную сущность. Рядом с ними черная масса в смятении замирает, словно встречается с мистическим препятствием.

Азельцы продолжают тихо, утробно гудеть. Я замечаю, что земля реагирует на этот звук. Она вибрирует в такт. Гул не смолкает, не становится тише, и земля начинает трястись.

Перегрин вместе со мной вглядывается и вслушивается в происходящее.

– Как такое возможно?

– Не знаю. Может, это иллюзия, – отвечаю я, не веря своим ощущениям.

– А тогда кто это?

– Ты о ком?

– О фигуре в центре. Там какая-то старуха.

Я смотрю, куда показывает Перегрин, и вижу женщину, о которой он говорит. Это Шакви! Она стоит в центре концентрических кругов из неподвижных гудящих тел и, похоже, ничего не боится.

Старейшина стоит в самом центре концентрических кругов и что-то напевает. Она яростно выплевывает слова и резкими движениями подчеркивает каждый произносимый звук. Ее одинокая фигура, возвышающаяся посреди азельцев, сражается со Стаей теней.

– Что у нее в руках? – спрашивает Перегрин.

Я приглядываюсь.

Шакви склоняется над скромным маленьким ящиком, который я видела у нее прежде.

– Что это? – щурится Перегрин.

Мы продолжаем следить за руками Шакви и видим, что деревянный ящичек начинает светиться – то слабее, то ярче – в одном ритме с гулом.

– Смотри туда. Смотри! – показывает в сторону Перегрин.

Я поворачиваю голову и лишаюсь дара речи. Стая теней начинает сворачиваться кольцами и превращается в смерч. Она словно борется сама с собой и приподнимается над землей. Утробный звук становится громче и настойчивее. Из сражающихся воинов струится черный дым, исчезающий в воронке смерча. Мы не отрываясь смотрим на черную сущность, а та издает потусторонний, пронзительный крик, будто пытается противостоять заклинанию Шакви и азельцев.

– Они... они побеждают! – не верит своим глазам Перегрин.

Крик становится громче, перерастает в ужасающий визг, но утробный гул лишь усиливается, и деревянный ящичек светится, словно охваченный огнем. А потом происходит нечто, бросающее вызов законам природы, законам людей.

Огромный черный смерч, издающий леденящий кровь вой, втягивается в деревянный ящичек. Весь. Без остатка. В два счета.

ВЖИК.

Шакви быстро запечатывает ящичек. Похоже, она делает это с помощью воска, потом зажигает свечу и продолжает что-то напевать. Азельцы по-прежнему лежат на земле, а гул, издаваемый ими, постепенно стихает... люди совершенно вымотаны.

Мечи и боевые топоры падают на землю. Воины отступают от края пропасти и растерянно оглядываются по сторонам, не понимая, что произошло.

Кила поднимается с земли. Она вся в крови. Я бегу к ней, и она, спотыкаясь, идет мне навстречу.

Мы тяжело дыша обнимаемся.

– Ты ранена? – спрашиваю я. Она отрицательно мотает головой, из ее глаз льются слезы.

Наше воссоединение сопровождается ликующим воплем азельцев.

Мы поворачиваемся к ним, осознавая, какое чудо они сотворили.

А потом я смотрю на Килу.

– Ты все еще считаешь, что они безумны? – спрашиваю ее.

– Я считаю, что если кто безумен, так это я, – отвечает она.

– Это верно по отношению ко всем нам. – Бросаю взгляд на Шакви и на странный ящичек. – Она и правда спасла нас. Как и обещала.

Кила качает головой.

– Мне кажется, все это мне снится.

30

Какое жуткое зрелище – последствия резни, учиненной Стаей теней. Мы потеряли сотни людей. Четвертую часть войска! Они мертвы. Остальные сгинули в пропасти.

Я чуть не разделила их судьбу. Если бы не Кила и Перегрин, я попала бы под чары страшной сущности. Я продолжаю думать, как дьявольски искусно она притворилась моей мамой. Какой невыносимой тоской наполнила меня.

Но как Стая теней это узнала? Откуда ей известно о моем желании оказаться дома, вернуться в наше королевство, броситься в объятия мамы? И почему я? Почему она обратила свое колдовство на меня, а не на Килу, предводительницу войска?

Я вспоминаю слова, произнесенные когда-то Килой. Было сказано, что зло может одолеть лишь... Та, что упала с неба.

Голова у меня тяжелая. Кости будто налиты свинцом.

Скоро темнота скроет сцену кровопролития. Утром мы предадим тела земле и помянем погибших в пропасти.

– Как думаешь, что они сделают с ней? – спрашивает Перегрин, удобно устроившийся на подушках в карете.

– С кем?

– Со Стаей теней. Им удалось загнать ее в тот ящичек, правильно? Как они поступят с таким дьявольским оружием?

– Возможно, заберут с собой в святую землю, чтобы она оказалась как можно дальше от алчных людей. И их старейшина, Шакви, спрячет ее. Там, где никто не найдет.

Перегрин хмурится.

– Нам остается лишь надеяться на это. Но тебе не кажется странным, что они безропотно страдали в Сапфировых копях? В то время как в их распоряжении было оружие более мощное, чем Стая теней?

Я задумываюсь над его словами.

– Да, интересно.

– Ты понятия не имела об этом ящичке? Азельцы... удивили тебя?

– Шакви казалась уверенной в себе. Она заявила, что спасет меня, потому что уже спасла меня. – Я коротко смеюсь. – Кила не хотела иметь с ней никаких дел. Она считала ее безумной, а азельцев слабыми.

– Да, – улыбается граф. – Наверное, ее не учили, что нельзя судить о книге по обложке.

– Кто бы говорил, – стыжу его я. – Ты сам судишь о людях по их внешности. Окружил себя позолоченными фасадами и изысканными шелками. Пьешь сапфир, чтобы улучшить внешность!

– Красота... искусство, скульптуры, диковины из далеких королевств... Только они спасают от скуки жизни.

– А что, жизнь скучна?

– По большей части, дорогая принцесса. По большей части. – Он задумывается. – Хотя бывают моменты... когда в нее входит что-то очень и очень впечатляющее и потрясает тебя до глубины души, прельщает и завораживает.

Между нами повисает тишина... оглушительная тишина.

– О, – подыскиваю я слова. – Наверное, мне следует поблагодарить тебя. Ты же спас меня от боевого топора... и вытащил из чудовищного хаоса.

– Я должен беречь свой товар, – отвечает он.

– Да, разумеется, – уязвлена я. – Золото превыше всего.

Он вздергивает подбородок, его взгляд становится каким-то странным.

– Не волнуйся. Скоро ты станешь самым богатым человеком во всех королевствах, – заверяю его я.

– Да. Это хорошо. – Он поднимает кружку. – Твое здоровье.

Я встаю, чтобы выйти из кареты и вместе с Килой провести ночь в лагере.

– И это все? – спрашивает он.

Его вопрос, что бы он ни имел в виду, повисает в воздухе.

– Понятия не имею. – Пытаюсь не обращать внимания на вибрацию воздуха. – Оставляю тебя наедине с твоей скукой.

1

Дневник короля

Парад принцев, к счастью, близится к концу. По воле богов все они превратились в лягушек. И каждый последующий оказывался слизистее предыдущего. По прибытии претенденты сыпали комплиментами и остротами, отчаянно желая стать избранными. Мы, разумеется, тоже желали этого, поскольку принцесса должна проснуться и выйти замуж до своего дня рождения.

Время имеет большое значение. Я спросил старую каргу, как долго это может продолжаться, а она отмахнулась от меня, сказав, что скоро все закончится... когда объявится «достойный» принц.

Бред сивой кобылы!

Я не могу уснуть. И слоняюсь по библиотеке, если ты можешь поверить этому. Но ты, конечно, можешь, ведь ты – мой дневник.

Я схожу с ума, потому что несу груз того, что знаю я, но чего не знает королева. Мне хочется все рассказать ей, но понимаю, что сделать это невозможно.

Никогда не предполагал, что столь давнее событие будет иметь последствия. Но теперь, когда часы неумолимо тикают, а принцесса беспробудно спит... не могу не думать об этом.

Как же невыносимо, что я не должен ничего говорить единственному человеку, которому доверяю, моей королеве.

Это так бесит меня, что, говоря откровенно, начинаю подозревать, что все это не что иное, как шутка.

Кто-то издевается надо мной.

Завтра, как сообщил советник, мы ждем последнего потенциального Принца Очаровательного. Похоже, он приедет из отдаленной провинции, и он обожает рыцарские турниры и коллекционирует редкие монеты.

Прелестно.

Если он окажется тем, кого мы ищем, я съем свою туфлю.

2

Утром я просыпаюсь в ужасе от того, что кто-то тянет меня из кровати. Надо мной склоняется какая-то фигура, она сжимает мне предплечье, а в другой руке держит некое пишущее приспособление.

Я просыпаюсь.

– Что все это значит?

Сфокусировав взгляд, вижу перед собой Шакви, старейшину азельцев.

– Что вы делаете? – выпаливаю я.

– О, не бойся, дорогая. Все к лучшему. Все к лучшему, – заверяет она.

Я ошеломленно смотрю на свою руку. По внутренней стороне, от локтя до кисти, тянутся странные черные буквы.

– Это исчезнет?

– Пока нет. Не должно.

– Что тут написано? Я ничего не понимаю.

– Все не то, чем представляется нам, все не то, чем представляется самому себе. Это твое имя – истинное, данное еще до твоего первого вдоха.

Я смотрю на неровные символы. Они ничего не значат для меня.

– Не уверена, что хоть что-то понимаю, – говорю я Шакви.

– О, дорогая девочка. Все будет хорошо. – Она протягивает мне ожерелье. – Давай надену его на тебя. Посмотри, оно такое же, как мое. И потому бояться нечего.

Я замечаю ожерелье на ее шее – плетеное, с крошечным мешочком.

– Не представляю, чего вы от меня хотите, но вчера вы спасли нас. Я не верила своим глазам.

– Да-да. Сомневайся в том, что видишь. Нужно сомневаться в том, что видишь! – С тихим смешком она завязывает ожерелье на моей шее. – Ну вот.

Она кладет руки мне на плечи.

– Это можешь быть лишь ты, дорогая девочка.

– Что вы... – начинаю я.

Она перебивает меня:

– Кила убивала; у нее на руках кровь сотен человек, она тонет в ней. Неужели ты не замечаешь? Она не может предстать перед Вест.

– Предстать перед Вест! Оказаться с ней лицом к лицу? Один на один? – Какая нелепая мысль. – Уверяю, я не могу...

– Если не ты, то кто? – Она смотрит мне в глаза.

– Нет-нет... Я не воительница. Я не готова.

– Если не сейчас, то когда?

– Определенно не сию секунду. Я совершенно не представляю, где найти Вест. Никто не знает...

– Она за Урейтеном. Ты знала это. Ты знаешь это. Ты будешь знать это, – заверяет она. – Но это должна быть ты. Только ты. Любой другой погибнет. И на твоих руках тоже будет кровь. Вот и все.

Эти слова эхом звучат у меня в голове... Ты знала это. Ты знаешь это. Ты будешь знать это. Голос, шепчущий на ветру: Ты мне снилась. Ты мне снишься. Ты мне будешь сниться. Одно действие в разных временах. Вечность.

Я поворачиваюсь к Шакви, чтобы задать несколько вопросов, но она шаркающей походкой идет в другой конец шатра, берет что-то и отдает мне.

Только взяв вещь в руки, я понимаю, что это такое, и быстро возвращаю ей.

– О нет. Нет. Пожалуйста. Я не должна это брать. И не хочу. Почему вы отдаете его мне?

Она смотрит на невзрачный деревянный ящичек. Да, тот самый ящичек, с помощью которого вчера пленила Стаю теней.

– Он был нужен тебе, – говорит она.

– Нужен? Когда? Что, ради всего святого, вы имеете в виду?

Я сбита с толку и не знаю, что делать.

– Мне пора. – Шакви спешит уйти.

– Но подождите! – умоляю ее я. – Что значит...

– Что значило, что значит... ты знаешь, ты будешь знать. – Помахав мне, она идет к другим азельцам.

Чувство времени. Оно имеет отношение к азельцам? К Шакви? К этому месту? Или же ко мне... к непростой ситуации, в которой я очутилась. Возможно, это ключ...

Я смотрю на старейшину и ее людей. Судя по тюкам с поклажей и лошадям, они подготовились к длительному путешествию. Возможно, отправятся в святую землю, как предположила Кила.

Перевожу взгляд на черные буквы на руке, гадая, что они означают.

Если бы их нанес кто-то другой, я была бы в ярости.

Но Шакви, похоже, видит самую суть вещей...

Даже самых ужасных. Там, где мы остановились, скалы угольно-черные, и кажется, на много миль вокруг нет никакой растительности. Если прищуриться, можно различить вдали острые шпили Урейтена.

Утром мы опять расстанемся. Кила и ее отряд пойдут к Урейтену путем, о котором мало кому известно. Перегрин, двадцать воинов и я направимся к городским воротам по главной дороге.

Воительницы обменялись одеждой с азельцами, работавшими в Сапфировых копях. Было решено, что они поедут в большой клетке, прицепленной к карете. Клетка представляет большой металлический ящик с железными прутьями, в котором нет ничего, кроме опилок на дне. Я иду к экипажу, напоминающему бриллиант в грязной оправе клетки.

Перегрин прихорашивается перед зеркалом и говорит, что я должна заняться тем же.

– Мы не можем допустить, чтобы ты выглядела как убогая оборванка из Серых скал, дорогая псевдопринцесса, – улыбается он. – К счастью, у нас припасено достаточно вещей, чтобы приодеть тебя. Я, слава тебе господи, предусмотрительно упаковал кое-какую одежду. Я и правда очень умен.

– Это ты так считаешь.

– Скажи, дорогая фальшивая принцесса, каков твой дьявольский план? – беспардонно интересуется он.

– О чем это ты? – отвечаю ему с улыбкой кошки, слопавшей канарейку.

– Ты же не считаешь, что я так глуп и поверю, будто ты действительно хочешь, чтобы я продал тебя и этих странных женщин, верно? Не такой уж я идиот.

– Я хотела бы, чтобы ты думал именно так, – отвечаю ему. – Какая тебе разница? Ты в любом случае получишь свое золото.

– А я его получу?

– Разумеется. Я обещала это и намереваюсь сдержать обещание. Ты станешь самым богатым человеком в королевствах. Ты должен был бы целовать мне ноги за то, что я предоставляю тебе такую возможность.

– Да, Ваше Высочество, – кивает он.

– Прошу прощения?

– Ничего особенного, дорогая принцесса. Мне лишь хочется зажить наконец по-королевски, – отвечает он.

– А, понятно. Уверена, у тебя это получится. Ведь большинство королевских особ, известных мне, являются законченными мошенниками.

– Туше, дорогая принцесса. Туше. – Он продолжает наводить красоту.

Спустя несколько часов после утра, проведенного в карете, мы с Перегрином слышим что-то.

Снаружи раздаются восторженные вздохи, и мы выглядываем из окна, чтобы увидеть, что происходит.

Утренний туман рассеивается, и перед нами предстают устремленные ввысь башни и шпили Урейтена.

От города, стоящего на возвышении, исходит мерцающий свет, словно каждая его башня украшена бриллиантами. Потрясающее зрелище – черный блестящий камень в свете солнца.

– А, так вот о чем так много говорят. – В голосе Перегрина слышится изумление.

Я тоже поражена. Кажется, будто самый темный гений во вселенной написал картину, на которой изобразил величайшую красоту и одновременно величайший страх. Завораживающее зрелище, и его можно принять как за удивительный сон, так и за ночной кошмар.

Перегрин продолжает восхищаться городом тьмы и бриллиантов.

– Как потрясающе... и изысканно.

Я оборачиваюсь на воительниц в клетке, они также взволнованы увиденным.

– Остановите! Остановите карету! – приказываю я и иду к женщинам.

– Не бойтесь этого места. Вам ничто не грозит. Помните о нашем плане, и все у нас получится. Если мы будем действовать сообща, – заверяю я их.

Они смотрят на меня и кивают, но я убедила не всех.

– Многое кажется невозможным, пока не происходит в действительности, – продолжаю я. – Казалось, нет ничего страшнее Стаи теней, верно? Но с ней покончено, и мы добрались до самого уязвимого места этого королевства. Нам сыграет на руку момент неожиданности. Они поздно поймут, кто мы и зачем пришли.

Женщины молча слушают меня. И постепенно становятся собой – яростными и бесстрашными воительницами.

Я возвращаюсь в экипаж, и Перегрин начинает допрашивать меня:

– Ты и вправду веришь в это?

– Во что именно?

– В то, что мы добрались до самого уязвимого места, или как ты выразилась?

– А ты веришь?

– Нет, – коротко отвечает он.

– Тогда, – говорю я, – мне придется верить за двоих. Жаль, что в тебе гораздо меньше веры, чем тщеславия.

– Откуда ты взяла, что я тщеславен, а не безнадежно не уверен в себе? – Он делает глоток из фляжки. Сапфир.

Как часто он должен его пить, чтобы сохранить этот безупречный вид? Я вдруг осознаю вот что. Мы разрушили копи. Что будет с Перегрином, когда у него кончится драгоценный эликсир?

3

Ворота Урейтена представляют собой невероятных размеров произведение искусства из оникса. Словно паутина, сплетенная заколдованным пауком, превращена в угольно-черный камень. В одной из гигантских створок находится гораздо меньших размеров проход, через который проезжают кареты и повозки.

По обе стороны от него стоят стражники в доспехах из темного металла. Они наблюдают за нами с любопытством.

Мы с Перегрином разоделись так, что нас можно принять за короля и королеву до неприличия роскошного королевства. Здесь, как нам сказали, не принято иметь белый цвет лица, но щеки и губы должны быть розовыми. Это обязательно как для знатных мужчин, так и для женщин. Появление на людях с ненакрашенным лицом означает принадлежность к беднякам, которые не могут позволить себе быть красивыми. Поэтому мы и обрядились в парчовую и шелковую одежду, отделанную кружевом и выдержанную в серебристых и бледно-голубых тонах, которые, как заявил Перегрин, здесь в моде.

– Стойте! – приказывает стражник, поднимая руку. – Ни с места!

Мы с Перегрином переглядываемся.

– Игра начинается, – шепотом говорит он, выходя из кареты.

– Скажите ваши имена и какова цель вашей поездки! – рявкает другой стражник.

– Я благородный граф Перегрин из Алебастины. Вы, возможно, слышали обо мне?..

Стражники смотрят друг на друга, а потом мотают головой.

– А может, и нет. Прекрасно. Я не в обиде. – Перегрин собирается с мыслями. – Если бы вы слышали обо мне, знали бы, что я самый знаменитый торговец во всех королевствах. Мои последние продажи принесли мне пять ларцов золота.

Стражники молчат.

– Вот почему я здесь. Чтобы продавать. – Он эффектным движением руки показывает на клетку. Внутри ужасающего сооружения из ржавого металла сидят женщины, некоторым из которых нет и пятнадцати зим.

Стражники разглядывают пленниц.

– Тут нечем хвастаться. Разворачивай экипаж, а не то твоя голова окажется на кольях. – Один указывает себе за спину, и я вижу ряд голов, насаженных на острые колья.

– Подождите! Подождите... Видите ли, эти узницы не главное, – заверяет Перегрин. – Хотя, если придать им товарный вид, они принесут неплохой доход.

Стражники не реагируют на его слова.

– Но жемчужина моей коллекции здесь, в карете. Видите ли, она принцесса, похищенная из ее родного королевства. И, конечно, она чиста, как свежевыпавший снег на рассвете. – Он подзывает меня. – Покажись нам, дорогая принцесса.

Я во всем блеске выхожу из экипажа. Говоря откровенно, чувствую я себя при этом чучелом павлина.

Мужчины не знают, что делать. Должны ли они приветствовать меня поклоном? Хотя я и принцесса, но в данный момент простая невольница.

Я принимаю их нерешительность за хороший знак.

– Предпочитаю, чтобы вы не кланялись мне, поскольку это можно воспринять как насмешку над моим бедственным положением. Пожалуйста, позвольте нам проехать, чтобы мое унижение не стало очевидным для всех.

Стражники обмениваются взглядами, все еще пребывая в неуверенности. Но их положение гораздо ниже положения принцессы. В их мире за неповиновение особе королевских кровей можно оказаться обезглавленным, даже если эту особу собираются продавать на торгах. Перегрин смотрит на меня, приподняв бровь, моя изворотливость, должно быть, произвела на него большое впечатление.

Спустя несколько секунд, которые показались мне пятью зимами, стражники решаются и расступаются перед нами.

– Откройте ворота! – кричит один.

– Вы что, оглохли, ничтожества?! – вторит второй. – Немедленно откройте ворота!

– Проезжайте, принцесса. – Они отвешивают легкие поклоны. – Надеемся, когда-нибудь вы приедете в наше королевство при лучших обстоятельствах.

– Надежда умирает последней. И я запомню вашу доброту, – заверяю их самым что ни на есть королевским тоном.

Так они подстилают себе соломки на случай, если однажды я окажусь здесь с войском. Мы с Перегрином усаживаемся обратно. Я начинаю обмахиваться веером, чтобы подчеркнуть свое высокое положение.

Когда мы проезжаем через ворота, Перегрин смотрит на меня с кривой улыбкой:

– Уверена, что ты не мошенница?

– Я особа королевских кровей, а разве это не то же самое? – отвечаю ему я.

Карета петляет по вымощенным черным булыжником улицам. Архитектура Урейтена предстает перед нами во всей своей мрачной красоте. Город кажется выдуманным. Он одновременно шокирует и вдохновляет. Колоннады и фонтаны, скульптуры и шпили. Стены зданий украшены изысканной живописью и лепкой, выцветшими от времени. Повсюду мерцающий оникс и драгоценные камни: аквамарины, изумруды и рубины.

Я смотрю на Перегрина, который почти пускает слюни в предвкушении ждущего его богатства.

Я ловлю его взгляд:

– Не волнуйся, мой дорогой друг, к завтрашнему дню этот город станет твоим.

4

Мы устраиваемся на ночь в шикарной гостинице – лучшей в королевстве. Это удается нам как при помощи денег, так и некоторых уловок. Мне приходит на ум, что впервые за то время, что я нахожусь вдали от дома, я живу как настоящая принцесса, хотя и не в окружении бледно-розового и светло-голубого. Напротив. Все цвета здесь темные и глубокие. Интенсивные. Мрачные.

Этим вечером мне остается лишь ждать, и это дается тяжело. Я, несмотря ни на что, надеюсь, что наш план сработает и наши головы не насадят на колья, выставив на всеобщее обозрение у ворот города. Если такое произойдет, то исключительно по моей вине, поскольку автор этой затеи я.

Моя спальня – в ней поместилось бы две хижины того дедушки – расположена рядом с покоями Перегрина. Я слышу, как он безостановочно мерит их шагами. Шаги внезапно замирают, и раздается стук в дверь.

– Кто там? – напевно произношу я, прекрасно зная, кто стучит.

– Я, и тебе это прекрасно известно, – раздраженно отвечает граф.

– Я? Ничего не понимаю, – дразню его. – Кто такой я?

– Граф Перегрин Алебастинский, et cetera, et cetera, et cetera, – язвит он.

– А. – Открываю дверь, за которой, опираясь на косяк, стоит граф.

– Поскольку это последний вечер перед тем, как нас убьют, я подумал, что не мешало бы нам хорошо поужинать, – заявляет он.

– Когда ты в последний раз предложил накормить меня изысканным ужином, дело кончилось тем, что я была продана отвратительному пьянице, – вздыхаю я.

– Туше. Но сейчас все обстоит иначе, – также вздыхает он. – У тебя, по крайней мере, появится возможность оскорблять меня, пока я буду ужинать.

– Звучит заманчиво. До чего же мне нравится, как ты меня изводишь, – насмехаюсь я. – Скажи, что могут предложить на ужин в этом дьявольском месте? Какие деликатесы?

– Легендарные, насколько я знаю, – говорит он. – Будь добра, надень свое лучшее платье или лучшее из тех, что я дал тебе. Слышал, мода здесь сродни религии. Мы не имеем права опозориться.

– Хорошо. Но никаких обманов и надувательств, – предупреждаю его я.

– Обманов никаких, а насчет надувательств посмотрим, – отвечает он. – Скорее присоединяйся ко мне в вестибюле, не то я решу, что лучше как следует напиться.

Захлопываю дверь у него перед носом.

Я в ярости.

5

Фонтаны и водопады, висячие сады подсвечены свечами. Все выдержано в черных и фиолетовых тонах. Мы устроились подальше от ужинающих простолюдинов, на каменной веранде, с которой открывается вид на простирающийся внизу город. От цветов и густой листвы отражается свет, водопады сверкают, воздавая должное тому, кто создал это место. Как и все в Урейтене, оно представляет нечто среднее между фантазией и наваждением, будто не существует в реальности.

– Я не была готова к такому, – говорю, осматриваясь.

– К чему именно? – спрашивает Перегрин, изучая папирусный свиток с перечнем блюд для сегодняшнего пира.

– К красоте этого королевства, – делюсь с ним я. – Я слышала много плохого об Урейтене... и не представляла, до чего же он восхитительный. Необычный, грандиозный.

– Да, нечто особенное, верно? – Он смотрит по сторонам. – Кажется, его вообще не существует.

– Да, именно так. У меня такое впечатление, будто я зависла между мирами... с тех пор, как мы миновали черные скалы.

– Возможно, Стая теней умертвила нас, а мы об этом и не подозреваем.

– Какая ужасная мысль! Ты определенно выбит из колеи, – отвечаю я. – Но если ты прав, если это действительно так, где мы очутились? На небесах или в аду?..

– Поскольку здесь обосновалась ты, значит, в аду, – ехидничает он.

– Очень смешно. – Делаю вид, что хочу ударить его по щеке салфеткой. – А как получилось, что мы с тобой здесь вместе?

– Не знаю. – Он меняет тему: – Фальшивая принцесса, у тебя есть собственное королевство, и, смею надеяться, с твоей помощью я получу свое.

– О, да будет у тебя золото. Не сомневайся, – сержусь я.

– Оно нужно мне все, до последней монеты. Это особенно важно теперь, когда у нас скоро не будет сапфира... благодаря твоей выходке в копях.

– Выходке? – задыхаюсь от возмущения. – Ты так это называешь?

– Хорошо, хорошо. Ты освободила тех, кто там работал. Но сапфир у меня подходит к концу, а это значит, я вот-вот превращусь в урода, и это очень... огорчает.

– Да ладно тебе. Думаю, ты нарываешься на комплимент. Я уже говорила, что ты стал выглядеть лучше. Ты необычный. Интригующий.

– А! – улыбается он. – Так ты заинтригована?

Наш разговор прерывает появление слуг – мужчины в черных шелковых костюмах ставят перед нами яства и доливают куайн в бокал моего спутника.

– Почему ты так много пьешь? – спрашиваю я.

– А почему ты пьешь так мало? – вместо ответа спрашивает он.

– Похоже, он не оказывает на меня такого сильного воздействия, как на тебя.

– Будь ты мудрее... дело обстояло бы иначе. Ты девушка простая, милая и оптимистичная. И понятия не имеешь, как ужасен этот мир. – Он поднимает кубок, чтобы придать значимость своим словам.

Даже кубок – пурпурного цвета с золотой гравировкой – кажется изысканным произведением искусства.

– Я считаю, что не меньше тебя натерпелась за время нашего путешествия. Оно оказалось... страшным... даже для такого человека, как ты, – говорю я.

– Что верно, то верно. – Он пьет и произносит: – Интересно, умрешь ты завтра или нет?

– А ты заплачешь обо мне?

– Конечно, я буду безутешен.

– Если мне суждена скорая смерть, став привидением, буду посещать тебя, пока ты не тронешься умом, – обещаю я.

– Дорогая, да ты давно уже свела меня с ума.

Он произносит это, не успев подумать, что говорит.

Его слова повисают в воздухе, и он не может забрать их обратно.

Я не знаю, что ответить на такое заявление. Возможно, виноват куайн, который граф пьет в невероятных количествах. Мы молчим. Глупое чувство. Похоже, мы оба смущены. И нам обоим непривычно это чувство.

Наконец приходят слуги и приносят куайн, бренди, сладости и тарелку экзотических сыров – каждому сорту они дают подробное описание. Этот из такого-то региона, а этот – из эдакого. Пока нам рассказывают о происхождении и родословной каждого сыра, Перегрин смотрит на меня через стол каким-то непонятным и встревоженным взглядом.

Я давлюсь смешком посреди этой сырной церемонии. Слуга конфузится, и мы с графом едва сдерживаем смех.

Небо над нами расчистилось, светит полная луна. Лик луны будто повернут к нам и тоже силится не рассмеяться.

Внезапно мне на память приходят слова Шакви, что звезды взирают на нас из прошлого.

И вот мы уже возвращаемся по вымощенным черным булыжником петляющим улочкам в наш роскошный шато. Перегрин смотрит на созвездия и вещает:

– Видишь, это пояс Ориона. Его очень просто узнать. А вон та арка... Скорпион. Его можно найти именно по ней.

– Ты случайно не профессор астрономии? – поддразниваю его я.

– Я провел немало ночей под звездами. Их свет был единственным моим укрытием, – отвечает он, но я понимаю, что его мысли витают где-то далеко.

Теперь мой черед поразить его знанием звездного неба.

– Вон там семь сестер Плеяды. А это Большая Медведица. И, разумеется, Малая. Там Северная звезда, ее обычно называют Полярной. – Я показываю на небо. – Она помогает ориентироваться тем, кто заблудился. А зная тебя, можно с уверенностью сказать, что тебе не помешает это запомнить.

– Очень смешно, – фыркает он.

– Подожди... а где мы сейчас?

Мы идем по тропинке, узкой и извилистой, рискуя заблудиться. Внезапно я пугаюсь, что мы можем опоздать на завтрашнее большое событие.

– Никогда ничего не бойся, дорогая принцесса, никогда ничего не бойся, – увещевает меня Перегрин, почувствовав мою нервозность.

Сделав несколько поворотов, мы доходим до нашего роскошного оазиса, находящегося вдалеке от жилищ всяческого отребья. Проходим через увитые ползучими растениями ворота, с небесного купола на нас льется лунный свет. В этом месте никогда не знаешь, где находишься – в помещении или снаружи. Висячие сады и лианы, кажется, здесь повсюду, и это окончательно сбивает с толку.

Мы молча поднимаемся по величественной лестнице. Воздух вокруг сгущается.

Мы подходим к двери в мои покои, и я поворачиваюсь к графу, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

Он отвешивает небрежный поклон.

– Надеюсь, вам понравился сегодняшний ужин, Ваше Высочество. А я и не знал, что местные жители так серьезно относятся к сыру.

Я смеюсь. Мне хорошо.

– Спокойной ночи, милая принцесса. – Он улыбается: – Милая принцесса, спокойной ночи.

– Да. Увидимся утром.

Сквозь листву висячих садов струится лунный свет; если посмотреть в окно рядом с нами, кажется, что мы люди из древности, глядящие вниз из нашего королевства на облаках.

Тепло, дует легкий ветерок.

Мне в голову приходит одна мысль, и я говорю не подумав:

– Ты мечтаешь иногда стать кем-то другим? Чем бы ты тогда занялся? Если бы мог?

– Если бы да кабы, то... – Он замолкает, застигнутый врасплох. – Но какой смысл в подобных мечтаниях?

Что-то в его глазах, его смущение приводят к тому, что колени у меня подгибаются.

Я почти падаю. Но, к счастью, мне удается закрыть за собой дверь, прежде чем это происходит.

6

Утром меня будит незнакомец. Вертлявый человек с пронзительным взглядом. Создающий, однако, впечатление, будто ему ни до чего нет дела.

Не успеваю я открыть дверь, как он с сопровождающими его слугами врывается в комнату. У каждого из них ворох одежды, париков, а еще драгоценности, туфли и перья. Они вваливаются ко мне как к себе домой.

– Прошу прощения, но... – Пытаюсь завладеть его вниманием.

Он отмахивается от меня.

– Никаких возражений, дорогая принцесса. Я здесь, чтобы одеть вас, а время поджимает!

Он хлопает в ладоши и подзывает к себе служанку. Распоряжения он отдает щелчками пальцев и хлопками ладоней, словно дрессировщик собак.

– Нет, понимаете, произошла, должно быть, ошибка... – пытаюсь достучаться до него я.

– Никаких ошибок, дорогая. Вы – первая принцесса, которую будут продавать на торгах в королевстве Урейтен. И потому тот, кто оденет вас, в дальнейшем будет украшать самых знатных людей в королевстве, для самых торжественных случаев и за самую высокую плату. Сами понимаете, это могу быть только я. – Он говорит об этом как о чем-то совершенно очевидном.

– Нет, видите ли, у меня уже есть платье.

Он замирает, а потом в изумлении оборачивается к помощникам.

– У нее уже есть... платье.

Они дружно смеются, словно это самая удачная шутка из всех, которые им доводилось слышать.

– Не уверена, что понимаю... – вежливо начинаю я.

– Речь идет о гораздо большем, чем платье, моя дорогая сбитая с толку принцесса. Гораздо большем.

– Почему бы мне не показать вам, во что, как мне сказали, я буду одета... а потом вы пойдете и займетесь своими обычными делами, – настаиваю я.

– Очень хорошо. – Он принимает мой вызов. – Давайте посмотрим.

– Но вы же понимаете, что графу Перегрину это вряд ли понравится. – Я со сладкой улыбкой направляюсь к шкафу.

– Дорогая, а как вы считаете, кто меня нанял? – отвечает он. – Или, по вашему мнению, я врываюсь в спальные покои принцесс забавы ради?

Его помощники хихикают.

– Нечего смеяться, приспешники. Он все равно презирает вас, – высокомерно говорю я. Они затыкаются.

Незнакомец ухмыляется, но за его ухмылкой скрывается уважение.

Я достаю парчовое платье светло-голубого и фиолетового цветов и демонстрирую его незваному гостю.

– Как видите, вполне подходящее платье, – заверяю его я.

В комнате воцаряется молчание. Я не вполне понимаю, что оно означает...

– Нет.

– Прошу прощения?

– Нет. Не подходящее. Оно недостойно вас, дорогая принцесса, – добавляет он. – Видите ли, вы должны предстать особой... легендарной.

Он взмахивает рукой, словно пишет картину.

– Поверженная, но все же прекрасная, королевских кровей, но обреченная упасть... экзотичный, уникальный трофей.

Он начинает ходить по комнате, размышляя вслух:

– Это должно быть... нечто невиданное... нечто за пределами самой смелой фантазии. – Он поворачивается и смотрит на меня.

– Позвольте взглянуть на ваши ноги.

– Наглец...

– Я художник, женщина! Вы что, никогда не слышали о великом Себаллини? Впрочем, это не имеет значения. Вы чистый холст. А я художник, создатель шедевра, если изволите. А вы изволите. – Он, похоже, горд собой.

– С какой стати мне показывать вам ноги?

– Дорогая, вам придется показать все, что я должен увидеть. Потому что мне необходимо знать размеры моего холста, знать, какая глина имеется в моем распоряжении. Чтобы понимать, как лепить вас, как творить...

– Я не собираюсь вам ничего показывать. Могу лишь указать на дверь, – возмущаюсь я.

– Не волнуйтесь, дорогая. Уверяю, это нужно мне исключительно для эстетических целей. Так что успокойтесь и перестаньте вести себя как... принцесса, – укоряет меня он.

– Прекрасно.

– Прекрасно, – повторяет он вслед за мной. – Ваш облик должен быть... королевским, потрясающим... но в то же самое время... слегка растрепанным. Словно вас только что стащили с трона и бросили на арену... ко львам.

– Хм-м-м, – задумываюсь я, заметив, что помощники ловят каждое его слово. – Можно мне хотя бы выпить чаю?

– Ни за что! Впрочем, хорошо. Но ничего больше; вы должны влезть в корсет.

Он поворачивается к слугам:

– Вы слышали?! Чаю! Живо!

Они выбегают из комнаты, словно боятся удара кнута.

– Вам не кажется, что не следует так обращаться с ними? – спрашиваю я.

– Почему нет?

– Потому что это... низко. Не пристало вам, mon ami. Ни одному благородному человеку не понравится, как вы третируете подчиненных, – стараюсь вразумить его я. – Это депрессивное зрелище.

– Хмф, – задумывается он. – Может, там, откуда вы прибыли, дело обстоит именно так, дерзкая принцесса, но здесь это вопрос чести. И вообще, перестаньте читать мне нотации. Мне необходимо подумать.

Он продолжает мерить шагами комнату. А когда чай принесен, налит в чашку и выпит... выходит из транса и щелкает пальцами.

– Придумал! – рявкает он, обратив глаза к потолку.

7

Место, где должны состояться торги, – гигантский амфитеатр. Торги проходят здесь каждый месяц, но обстановка соответствует событию уникальному, какое случается раз в жизни. Колоннада, ведущая к арене, – это дорога из оникса, созданная для процессий. По обе стороны от нее расположилась весьма занятная публика; некоторые машут руками, другие пьют, третьи смеются и выкрикивают приветствия.

Поздним утром небо серое, оно то проясняется, то идет дождь, словно погода не знает, на чем остановиться. Напротив меня в карете сидит Перегрин, глубоко погруженный в свои мысли.

– Не было нужды нанимать того... джентльмена, чтобы он одел меня, – укоряю я графа, ожидая от него чего-то. Мне самой непонятно, чего именно – возможно, извинений.

– О, а я решил, что должен сделать это. – Он вздергивает подбородок, притворяясь, что оценивающе разглядывает меня. – Он хорошо поработал.

– Как? Это все, что ты можешь сказать? – Все утро я любовалась собой, будто сегодня день моей свадьбы. – Мне кажется, это немного больше, чем... хорошо.

– Честно? – спрашивает он.

– Да. Как на духу. Понимаю, для тебя это непривычно, но иногда можно попытаться сказать правду.

– Так вот. Если честно. – Он делает вид, что смотрит в окошко кареты на веселящуюся толпу. А потом переводит взгляд на меня: – Мне кажется... я не должен продавать тебя. Я должен оставить тебя себе.

– Оставить себе! – фыркаю я. – А с чего ты решил, что я захочу остаться с тобой? Что эта смехотворная идея найдет отклик в моей душе?

– Значит, ты действительно хочешь, чтобы я продал тебя. Прекрасно. Это снимает с меня вину, – досадует он.

– О, все очень просто, не правда ли? Продавать или не продавать. Получить выгоду или не получить, – ерничаю я.

– Моя дорогая принцесса, это же была твоя идея, ты что, забыла? – напоминает он. – Ты заявилась ко мне с нелепым планом и обещанием обогащения. Мне следовало бы немедленно вышвырнуть тебя вон.

– Что ж, скоро я исчезну из твоей жизни, – сердито отвечаю ему я, сама не зная, почему огорчена этим обстоятельством.

Он задумывается о чем-то под крики собравшихся. Снаружи кричат, слышны звуки духового оркестра. Как же все помпезно и торжественно. И ради чего? Ради аукциона, на котором будут продавать людей. Такое вот порочное веселье. Такой вот порочный праздник.

Наша карета останавливается внутри амфитеатра, поблизости от арены. Я выглядываю в окно, стараясь понять, сколько людей тут собралось. Но это бессмысленная затея; мы находимся в сыром каменном полуподвальном помещении, откуда ничего не видно. И ждем своей очереди.

– Сиди здесь. Никто не должен видеть тебя, прежде чем ты будешь выставлена на продажу, – приказывает он, открывая дверцу и выходя из экипажа.

Толпа шумит так, что мне кажется, будто здесь собрались все жители всех королевств.

Я приоткрываю дверцу, чтобы окинуть взглядом воительниц. Они одеты как дикари из Серых скал. Звериная раскраска одежды делает их похожими на тигриц, леопардов или кого-то в том же роде. Только не на людей.

Мы переглядываемся.

Кивок.

Сейчас или никогда.

8

Шумная толпа пьет и веселится. Я стою на площадке за цветастым бархатным занавесом, куда меня привел великий Себаллини, который теперь прихорашивает меня. Его подручные суетятся вокруг, поправляют мне прическу и макияж, одергивают платье, взыскательно вглядываются в мое лицо и снова что-то слегка меняют в моем облике.

Я замечаю Перегрина, стоящего в алькове. Его руки лежат на спинке стула, он не отрывает взгляда от пола. Потом начинает беспокойно ходить туда-сюда, снова возвращается к стулу, и его пальцы барабанят, барабанят, барабанят по нему. Трудно разглядеть, что происходит вокруг, но какая разница? Мой план вот-вот начнет осуществляться.

Тем временем одну за другой продают одетых как варвары воительниц из Серых скал. Я слышу, как проходят торги, но арену еще не видела. Я последняя в списке товаров.

– На сегодняшнее зрелище собралось невообразимое число зрителей. Скоро начнется, – говорит кто-то.

Передо мной ставят огромное зеркало в золотой раме, и, посмотрев в него, я едва узнаю себя. Лицо, тело стали розовато-золотистыми и сияющими. Платье – парчовое, с вышивкой – такого же цвета. Корсет придает фигуре умопомрачительные, хотя и нездоровые пропорции. Юбка, подобная океану, сшита из парчи и шифона. Так что я чувствую себя свадебным тортом.

– Стойте смирно, – велит великий Себаллини.

Он церемонно прикрепляет к моим волосам невероятных размеров диадему, похожую как на корону, так и на хвост павлина. Она тоже розоватая и золотистая. И, подобно лифу платья, усеяна сотнями сверкающих драгоценных камней. Это, бесспорно, эффектное произведение искусства. И хотя я нахожу его творца особой излишне придирчивой, он, конечно, великий художник, пусть высокомерный и пренебрежительный, но в равной степени талантливый.

Его помощники вешают мне на шею все новые и новые нити розовых и янтарных бус, и они переливаются как водопад из мерцающих камешков.

Себаллини делает несколько шагов назад и с гордостью любуется своим произведением.

– Это... почти... идеально. Я и правда гений. – Он наклоняет голову набок. – Без обид, – добавляет он, небрежно кивая мне.

Со сцены доносится прекрасная, волнующая музыка, возвещая о начале следующего акта разыгрываемой драмы.

– Ну вот! Наш выход! – Себаллини, подпрыгивая от волнения, ведет меня на арену. На фоне таинственной музыки начинает звучать барабанная дробь. Возникает ощущение надвигающегося шторма, будто сейчас произойдет нечто значительное и в то же самое время смертельно опасное.

Когда дробь достигает апогея, кто-то хватает меня за локоть и тащит в сторону.

Я, озадаченная, поднимаю взгляд и вижу напряженное лицо Перегрина. Это длится, должно быть, не дольше секунды, но мне кажется, что сотню лун. Его глаза, когда он не под действием сапфира... такие нерешительные. Их выражение все время меняется. Они не идеально симметричные, как прежде. Левое веко слегка опущено, а на правой брови небольшой шрам. Этот человек ни на кого не похож, он несовершенен и... прекрасен.

Я протягиваю руку и провожу по шраму кончиками пальцев:

– Где ты получил его? Какая история у этого шрама?

Перегрин придвигается совсем близко ко мне.

– Что вы вытворяете? – слышу я возмущенный возглас великого Себаллини.

А потом, не успеваю я сообразить, как происходит нечто невероятное...

Губы Перегрина прижимаются к моим губам, и он целует меня так, словно мы сейчас умрем.

Я принцесса, а он прохиндей. Он лжец и, возможно, вор. Мне бы следовало ударить его. Следовало бы закричать. Но я не делаю ни того, ни другого.

Происходит иное. Я впадаю в забытье, в животе порхают бабочки, а ноги будто отрываются от земли. Барабанная дробь становится все громче, и мое сердце колотится ей в такт – с такой скоростью, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Поцелуй заканчивается, и Перегрин смотрит на меня, не убирая рук с моих плеч. Он с жаром шепчет:

– Не надо туда идти. Это безумие. Останься со мной. Останься здесь со мной.

Я колеблюсь.

Великий Себаллини пребывает в изумлении.

Но звучат фанфары, и пришедший в себя мастер и его подмастерья почти несут меня к арене. Занавес, отгораживающий меня от публики, раздвигается.

9

Я смотрю на огромную позолоченную арену и вижу нечто такое, чего не могла и вообразить. Все здесь изумительное и утонченное, будто из древней эпохи. Передо мной множество людей со всего королевства, и на каждом маска. Некоторые маски позолоченные, другие бархатные, третьи расшиты бисером или павлиньими перьями. Слуги тоже в масках, хотя и не таких изысканных – в серых, бежевых, желтовато-коричневых.

Но кое-что весьма удручает меня. Под масками как у слуг, так и у знати видны устрашающие подпиленные клыки – ряды белых ножей, готовых порвать горло любому, кто не понравится их обладателю. Это ужасает.

Лучшие места расположены в частных ложах – неприлично роскошных декадентских помещениях. Каждая декорирована так, словно работу оплатил легендарный царь Мидас, и украшена цветущими растениями. Стены вуалевые или шелковые, занавески парчовые, сиденья обиты бархатом. Слуги в масках обмахивают господ пальмовыми ветвями. Резные деревянные столы уставлены яствами: виноград, оливки, фиги, поросята с яблоками в зубах – глаза у них широко открыты, словно их только что забили за дверью зала. По моему телу пробегает дрожь, когда я вспоминаю кошмарную сцену у таверны «Серая лошадь»: поджаренный на вертеле Горк с яблоком во рту.

Мои спутницы тоже здесь! В роскошных частных ложах я вижу воительниц... их купили, и они стали трофеями этих богатых и тщеславных людей. На каждой алая бархатная маска. Возможно, эти маски обозначают, что женщины – новые приобретения. На арене перед зрителями стоит роскошно одетый человек с золотыми клыками – аукционист. Только на нем нет маски. Наверное, его золотые клыки свидетельствуют, что он главный в этом цирке. За его спиной громоздятся рундуки с золотом, серебром и бриллиантами. Он общается с публикой, отпускает сомнительные шутки и весело напевает.

Воительницы смотрят на меня, но их лиц не видно за масками. Я сохраняю бесстрастное выражение лица.

Барабаны резко замолкают. В амфитеатре наступает тишина, сотни пар глаз заворожены представшим перед ними зрелищем... то есть... мной.

А потом все вскакивают в едином порыве и начинают бешено аплодировать, восторженно свистеть и кричать: «Браво! Браво!»

Великий Себаллини встает рядом со мной и с напускной скромностью кланяется собравшимся. Он делает несколько шагов назад, и бурные аплодисменты постепенно стихают.

Я пытаюсь найти взглядом Перегрина, но у меня это не получается. Он где-то позади меня, за сценой, среди теней.

Украшенный гирляндами аукционист, чувствуя настроение толпы, медленно идет ко мне.

– Ах да. Ах да! Вот же она... та, на которую мы все пришли посмотреть. – Он снимает шляпу и отвешивает мне почтительный поклон. – Великолепное зрелище, обворожительное, оправдывающее самые смелые надежды.

Я стою неподвижно, будто статуя, холодная и безразличная.

– Разве она не искрится благородством настоящей принцессы? Разве нас не ослепляет блеск ее высокого положения? Разве эти глаза, мерцающие, как океан, не возмущаются происходящим? И кому же не захочется заполучить такую бунтарку или даже укротить ее; не захочется противостоять этому сопротивлению, чтобы... сломить его, – выкрикивает аукционист, ходя вокруг меня.

Публика ревет от восторга.

– Ох уж эти прелестные длинные локоны, эти обольстительные губы, – доводит он толпу до исступления. Он не прикасается ко мне, но указывает взмахом руки на каждую мою черту.

Ему удается целиком и полностью завладеть вниманием зрителей.

Но не моим. Я заставляю себя сосредоточиться, размышляя, не обрекла ли нас с воительницами на верную смерть. Возможно, я полная дура. Возможно, Перегрин был прав. Возможно, это самоубийство.

– Да. – Золотые клыки сияют. Аукционист купается в восхищенных взглядах. – Да. Эти словно позолоченные щиколотки...

– Десять тысяч монет! – выкрикивает приземистый господин в расшитой перьями маске, занимающий шикарную ложу рядом со сценой.

– Ага! Значит, торги начались? А я-то думал, вы дадите мне закончить речь. – Аукционист улыбается, публика смеется. – Ну, если вам так хочется, давайте приступим к делу. Начальная цена – десять тысяч монет...

Я обхватываю себя руками. Вот оно.

– Прежде, чем будет решен вопрос с ценой, – перебиваю я аукциониста, – я, наверное, должна показать, чего стою.

Он поворачивается ко мне, заинтригованный.

– Правда?.. И что вы собираетесь сделать, принцесса?

– С превеликим удовольствием продемонстрирую это, – обещаю я.

Аукционист вопросительно смотрит на зрителей.

Из толпы кричат:

– Да. Да! Покажи нам! Давайте посмотрим, давайте!

Аукционист поворачивается к публике, воодушевленный происходящим.

– Это доставит вам удовольствие, дамы и господа?

Дамы и господа вопят в восторге.

– Очень хорошо. – Я поворачиваюсь к стоящим полукругом музыкантам. – Пожалуйста, сыграйте то, что играли раньше, хотя... – Я на мгновение задумываюсь.

Скользящей походкой иду к дирижеру и что-то шепчу ему на ухо. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

Весь амфитеатр замирает в ожидании.

Я делаю книксен.

Начинает звучать музыка.

10

Томные звуки разносятся по амфитеатру. Поначалу медленные и тихие, они, нарастая...

Я смотрю на воительниц в масках, стоящих, подобно статуям, в роскошных ложах своих хозяев, которые хвастаются и похотливо на них взирают.

Пришло время начинать.

Я двигаюсь, подражая звучанию музыки. Сначала медленно – перемещаюсь с одного края арены на другой, плавная, как вода, тихая, как ночь.

Разряженный аукционист смотрит на меня горящими глазами. Да, это сработает, думает он. Это будет великолепно.

Зрители потрясенно вздыхают, а воительницы, одна за другой, тоже начинают двигаться. Медленно, невероятно медленно, будто танцуя. Скользят по претенциозным ложам своих владельцев.

Толпа, затаив дыхание, наблюдает за мной словно зачарованная.

Я киваю дирижеру. Темп музыки убыстряется.

Мне удается взглянуть украдкой на Перегрина. Ему явно не терпится узнать, что будет дальше. Он не сомневается, что я задумала какую-то хитрость, и в ироническом изумлении приподнимает брови.

Я смотрю на него, давая знать, что он понял меня верно.

Барабаны бьют громче. Быстрее. Лихорадочное крещендо. Безумная фуга!

Когда громкость достигает апогея, раздается пронзительный визг, животный, исступленный...

Воительницы стремительно достают из складок одежды ножи.

И втыкают их в маски хозяев...

Все это происходит невероятно быстро.

Обвешанные гирляндами знатные господа валятся на землю, их клыки окрашиваются кровью.

Потрясенные гости понимают в ужасе смысл того, что произошло. Над ними возвышаются забрызганные кровью женщины в алых масках.

Я поворачиваюсь к подлому аукционисту, в руке у меня нож.

– Убирайся отсюда. И поскорее. Пока жив.

Он застывает на месте.

– Убирайся! – приказываю я. – Ведь я могу и передумать.

Он пятится назад, отвешивая мне поклоны.

Разворачивается и бежит прочь.

В амфитеатре наступает кромешный ад. Оставшиеся в живых богатеи визжат, хрипят и толкаются, пробираясь к выходу. Но все это бесполезно; воительницы проворны и сильны. Их жертвы падают на груды золота.

Среди хаоса из тени появляется знакомая фигура графа Перегрина.

Он встает передо мной.

– Такая участь ждет и меня, дорогая принцесса? – спрашивает он. – Тогда хочу, чтобы клинок, который поразит меня, был твоим.

Я смотрю ему в глаза.

– Вот этого надо пощадить! – Я показываю воительницам на Перегрина, и эхо разносит мой голос по амфитеатру. – Ты спас меня от Стаи теней. Значит, теперь мы квиты.

Он кивает.

– К ночи все здесь будут мертвы, – говорю я. – На твоем месте я спряталась бы.

– Понятно, – отвечает он.

– О, кстати о твоем золоте. Я пообещала, что ты станешь самым богатым человеком во всех королевствах. А я всегда держу слово. – Показываю на переполненные золотом и драгоценными камнями ларцы, на запачканные кровью сокровища в ложах. – Придется немного их почистить. Но мы с тобой знаем, что золото всегда было грязным.

Он смотрит на сокровища. Да, он будет богатейшим человеком в королевствах, возможно даже за всю их историю. Неважно, как высоко поднимется цена на сапфир, Перегрин всегда будет иметь возможность купить его, и ему не придется беспокоиться по поводу собственного несовершенства. Вот какую жизнь он выбрал.

Я же сделала другой выбор. Предпочла красоту, которую вижу в вещах с изъянами, в вещах разбитых и сломанных. И какое-то время Перегрин был прекрасен в моих глазах.

– Ты получил, что хотел, – говорю я ему и поворачиваюсь к подругам, зовущим присоединиться к ним.

Неожиданно мне на плечо ложится чья-то рука.

Перегрин стоит рядом со мной среди невообразимого хаоса.

Я смотрю на него, на его несовершенное, настоящее лицо, на отчаянные глаза.

Он шепчет:

– А ты чувствовала то, что чувствовал я, когда поцеловал тебя?

Правда в том, что я чувствовала это и более того. Чувствовала луну, покачивающуюся среди звезд.

Он улавливает мою нерешительность.

– Поехали со мной. Мы можем стать богатыми! Счастливыми. Я буду баловать тебя. Буду жить ради этого. Ты станешь до неприличия избалованной принцессой.

Воительницы издают боевые крики, им не терпится отомстить за погибших в Серых скалах сородичей.

– Оглянись вокруг, принцесса, – умоляет Перегрин. – Все это не подходит тебе.

Мои родители, король и королева, пришли бы в ужас, увидев меня сейчас. Они сочли бы, что подобное недостойно меня. Но я помню о несправедливости, насилии, жестокости, которые заполнили этот мир и унесли жизни многих людей в Серых скалах и Сапфировых копях, пока знать роскошествовала и предавалась разврату, попирая ногами тех, кто ниже их.

Я задумываюсь, а не так ли устроено, в конечном счете, и Руа?

Но я не там. Я здесь. И не могу забыть того, что видела.

– Неправда. Мы не можем стоять и безучастно смотреть, как вырезают целые деревни. Как несчастных и бедных насильно увозят в шахты. – Я собираюсь уйти, но останавливаюсь и поворачиваюсь к нему в последний раз. – А ты? Ты не думаешь, что и тебя однажды увезут? Когда запасы сапфира иссякнут? Когда ты тоже станешь несчастным? И тебя запрут в ужасном подземелье, и в конце концов твоя голова окажется насаженной на кол?

Он крепко обхватывает мою руку.

– Ты не должна идти к Вест. Она – источник всей боли в этом мире. Ты умрешь... тебе понятно это?

Я качаю головой и высвобождаюсь из его хватки.

– Если я буду знать, что у меня был шанс остановить ее, но я им не воспользовалась... Я этого не переживу.

Разворачиваюсь, пока у меня еще хватает мужества, и спешу к воительницам.

Не оглядываясь.

11

Мы идем по Урейтену к городским воротам. На улицах царит хаос, знатные люди бегут, кричат и пытаются спрятаться в переулках. При виде воительниц, испачканных кровью, с кинжалами в руках, жители города расступаются, и мы беспрепятственно достигаем ворот.

Две мои спутницы видят конюшню и кивают друг другу. Они выводят оттуда лошадь соловой масти и мустанга. Я выбираю себе жеребца до того черного, что он отливает синим. Мы втроем верхом направляемся к главным воротам.

Еще до того, как они рассказывают мне о своем плане, я догадываюсь, каков он, глядя, как они, встав на спины лошадей, едут, сохраняя идеальное равновесие. Это весьма впечатляющее зрелище. Знать, впав в еще большую панику, пускается врассыпную, и улицы перед нами пустеют. Мы скачем к внушительного вида воротам.

Два стражника поворачивают головы, желая выяснить причину шума – лошадиные копыта оглушительно стучат по мостовой. Их глаза становятся огромными, как блюдца, когда они видят двух женщин, которые, стоя на спинах лошадей, натягивают луки. Стражники тут же приводят в действие исполинский механизм. Ворота начинают медленно открываться – сначала ониксовые двери, а потом железная решетка. За воротами я вижу сидящую на лошади Килу. За спиной у нее стоят сотни мужчин и женщин Серых скал.

У большинства нет доспехов. У многих нет лошадей. Но воины из Скал проворны, они действуют инстинктивно и молниеносно. Их враги часто встречают смерть в полной растерянности, не успев осознать, что происходит.

Кила кивает, давая понять, что узнала меня, набирает в грудь побольше воздуха и издает боевой клич. Воины отвечают ей криками и трогаются с места.

В городе они пускают лошадей в галоп, горя желанием отомстить за тех, кто погиб в Серых скалах, за те раны, что были нанесены пращами и луками богатеев, ошалевших от власти и золота. Я смотрю на людей Килы. Она кивает мне. Ее войско готово взять Урейтен штурмом. Я гадаю, увижу ли еще ее живой.

А также увидит ли она живой меня.

12

Я никак не ожидала увидеть в адском Урейтене то, что открывается моему взору. В центре сияющего ониксового города пролегает черная улица – ближе к воротам она вымощена булыжником, потом посыпана гравием, а еще дальше идет простая земля. Улица спускается в скрытую долину. Тишина здесь действует на нервы. Не слышно природных звуков, не поют птицы. Такое впечатление, что пейзаж заморожен или застыл в ожидании. При мысли, что может ждать меня, я вся дрожу.

На мгновение останавливаюсь, замечая поднимающийся туман. Кажется, идти отсюда некуда, словно это место – чистилище, не принадлежащее ни этому миру, ни потустороннему. Тишина стоит абсолютная – и оглушающая.

Старейшина Шакви говорила, что я сразу увижу путь к центру. Но туман быстро сгущается, и вскоре я ничего не смогу разглядеть.

Меня охватывает паника, и я начинаю понимать, как наивно было с моей стороны приехать сюда. О чем только я думала?

– Идиотка, – решаю я.

Туман густой, как гороховый суп... но внезапно тишину нарушает пение птицы – до меня доносится ее нежная песня. Я иду на эти звуки и слышу мирное журчание ручья. Оно указывает, куда следовать в тумане.

Неожиданно передо мной предстает совершенно безмятежная сцена: поляна, высокая зеленая трава, полевые цветы, пышные плакучие ивы и вишневые деревья, их цветы дрожат на легком ветерке.

Но как такое возможно? О землях за Урейтеном говорят как о мрачных, внушающих ужас. А я стою здесь... словно в прекрасном саду в волшебном королевстве. От запаха травы и жасмина к глазам подступают слезы. Ведь в последнее время я не видела ничего, кроме жестокости, крови и грязи.

А эта поляна словно послана мне древними богами, самой богиней-охотницей, чтобы порадовать, дать отдохновение.

В голове мелькает мысль, но я не могу ухватиться за нее... Снова и снова пытаюсь ее поймать... но она проходит по границе сознания.

Вдруг я четко понимаю, что невероятно устала. Разумеется, я несколько дней была в пути. Так почему бы мне не устать? Да, конечно. Я должна отдохнуть. Опустить голову на шелковистую зеленую траву и стать частью идиллической сценки; лежать, вдыхать запахи цветов и вишен, чувствовать на лице солнечные лучи, слушать убаюкивающее журчание ручья...

Уснуть... и видеть сны.

Забыться в этом зачарованном месте, не беспокоясь о том, что происходит в мире...

Все забыто, все дела и слова и данные мне советы... начинают тихо ускользать, и мне становится легко. Я как перышко, как облако, глаза закрываются, и становится очевидно, что та мысль, которую я безуспешно пыталась ухватить... никогда больше не посетит меня.

Что-то о древности, об этом саде, посланном богами...

Что-то о посланном богами...

Усладить взор, порадовать глаза...

Глаза.

...

Вот оно.

Подождите.

Как там сказала Шакви? Все не то, чем представляется нам, все не то, чем представляется самому себе.

Сомневайся в том, что видишь.

Я открываю глаза и ловлю готовую умчаться прочь мысль.

– Все не то, чем представляется нам, все не то, чем представляется самому себе.

Сомневайся в том, что видишь.

Я пытаюсь расфокусировать зрение, пытаюсь смотреть на мир невидящими глазами.

Когда мне это удается... зеленая трава подо мной начинает шевелиться. Пахнет не жасмином, а чем-то неприятным. Сад меняется.

Я вскакиваю в ужасе, потрясенная метаморфозами.

Эта полянка не что иное, как логово змей. И я лежала на них, на... гадюках и кобрах, на змеях с красными, желтыми, черными полосками на спинах. Задыхаясь, бегу прочь, но бегу я по сотням извивающихся тел. Добираюсь до ручья, но теперь это бурлящее тинистое болото, а плакучие ивы и вишни... черные и мертвые. В воздухе пахнет серой.

Какой жестокий обман!

Коварнейший обман... Я бегу дальше к краю поляны... и мне кажется, хотя, может, я схожу с ума... кажется, будто с неба... из-за облаков... раздается смех.

Кто-то смеется надо мной.

13

Есть всего один проход между двумя крутыми черными скалами, ведущий прочь из змеиного миража, или сада змей, или как еще можно это назвать, но я предпочитаю не думать об этом. Если мой разум способен видеть красоту в столь отталкивающих вещах, значит, в его власти забыть об их безобразии.

Это я и твержу себе по мере того, как проход между нависающими скалами становится все уже. В конце концов я обнаруживаю, что стою прислонившись к камню, тяжело дышу и гадаю, можно ли как-то обогнуть эти утесы.

Я заблудилась?

Но, осмотревшись, замечаю щель между скалами. Я заглядываю в нее и вижу, к моему удивлению, огромную пещеру.

Думаю о пути назад.

Нет, я не могу вернуться. Как такое возможно? Идти к логову змей и бог знает к чему еще, поджидающему меня в тумане.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться перед тем, как начать спускаться к таинственной пещере.

Скалы стоят близко друг к другу, но пространство за ними так велико, что способно вместить целое королевство.

Солнечные лучи подсвечивают пещеру, делая ее похожей на земляной собор. Пока я пробираюсь к ней, замечаю, что свет у меня над головой дробится и мечется.

И вижу, что внизу лежит озеро, такое огромное, что переплыть его за день невозможно, если только ты не лучший пловец во всех королевствах, а я, конечно, таковым не являюсь.

Но по краям достаточно места, чтобы пройти мимо воды. Я, вздохнув с облегчением, продолжаю продвигаться по узкому проходу.

Вдруг я понимаю, что начинается прилив. Нет, это не прилив... а течение. Оно завихряется, и в пещерном озере возникает водоворот. Я стою и наблюдаю, как течение усиливается, и, впав в панику, гадаю, может ли вода обрушиться на скалы и утащить меня в водную могилу.

Я спешу спуститься к маленькой тропинке у воды.

Уже готовая ступить на нее, я вижу это.

Соскальзывая с вершины скалы, оно извивается, словно пряталось там, свернувшись. Нет, оно не притворяется красивым, как это делал сад, и не сдерживает злобы, как водоворот.

Тело, покрытое чешуйчатой кожей рептилии, заканчивается сотней голов, которые это существо то втягивает, то выпускает. Головы у него разные, некоторые темно-зеленые, другие черные, но все невероятно уродливые, с огромными и острыми, как кинжалы, зубами. В древних легендах длина подобных гигантов бесконечна, и вот один из них возвышается надо мной, охраняя путь на другой берег озера.

Это Вест.

Я стою, не в силах понять, что мне делать, и смотрю то на стремнину внизу, то на монстра вверху. Водоворот, в котором можно утонуть, и готовое разорвать меня на части чудовище.

Может, это станет концом всего.

Если я нырну в беснующуюся воду... то, скорее всего, умру самой легкой смертью из всех, что поджидали меня сегодня.

Падающий на воду солнечный свет отражается и освещает многоголовое страшилище, и я понимаю, что оно приближается ко мне. Лучи солнца сверкают на его острых, как бритва, зубах.

Да, уж лучше смертоносная вода.

Делаю глубокий вдох и теряю равновесие в тот самый момент, когда останавливаюсь, передумав прыгать в воду. Но все же удерживаюсь на ногах. Водоворот напоминает мне о Стае теней, оба сотворены, похоже, одним дьявольским мастером. Это совпадение?

Надо ждать.

Стая теней.

Ящичек.

Маленький деревянный ящик.

Сработает ли это?

Если открыть его, убьет ли меня Стая теней? Да, убьет. Скорее всего.

Но разве у меня есть выбор?

Несколько секунд назад я чуть не поскользнулась и не погибла.

Мне нечего терять.

Роюсь в складках идиотского розово-золотого платья, успевшего превратиться в лохмотья, и нахожу ящичек, который спрятала в подкладке. Трясущимися руками высвобождаю его из ткани.

Слизистое чудище приближается ко мне по скользким камням.

Скорее, пожалуйста, скорее, умоляю я себя.

Достаю ящичек.

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, взываю к небесам.

И, ни секунды не колеблясь, беру его в обе руки и ломаю восковую печать.

Если я сейчас умру, то прошу, господи, пусть я умру быстро.

И вот ящичек открыт.

14

Я жду, что будет дальше.

Чудище, похоже, понимает: что-то происходит. Животные инстинкты сигналят ему о чем-то непонятном, неестественном.

Но его замешательство быстро проходит, а потом монстр понимает, что перед ним новый враг, и бросается в атаку. Длинные шеи отвратительного создания нависают надо мной, я смотрю вверх... и вижу множество голов, пастей, сотни блестящих зубов, готовых содрать плоть с моих костей.

Я обречена.

Чудище цепляет одним зубом мое рваное платье, и я, потеряв равновесие, падаю. Оно вот-вот проглотит меня.

Закрываю глаза, не желая, чтобы последним, что увижу, стали осклизлые зубы-бритвы.

Волоски у меня на шее встают дыбом, я чувствую... холод и покрываюсь гусиной кожей. Так же холодно мне было перед тем, как я повстречала Стаю теней. Открываю глаза и вижу черную сущность, выползающую из ящичка, она обвивает туловище чудища и устремляется к его головам.

В тот самый момент, когда его пасть оказывается так близко от меня, что я чувствую тухлое дыхание, когда челюсти готовы сомкнуться на моем теле, шея монстра резко переламывается, и голова с громким стуком падает на землю рядом со мной.

На меня обрушиваются его внутренности.

Я в ужасе смотрю, как сотни голов начинают метаться во все стороны и набрасываются друг на друга. Плоть, отрываемая от костей, пожирается или летит в беспощадную воду внизу. Монстр яростно уничтожает сам себя. Невыносимые крики и звуки рвущейся плоти. Закрываю уши ладонями и смотрю, как он калечит себя, как каждая его голова восстает на другие.

Со скал летят камни, битва гигантского создания с самим собой сотрясает землю.

Я понимаю вдруг, что могу оказаться погребенной здесь, если потолок пещеры рухнет, а это, судя по тому, как камни стремительно летят вниз, а монстр продолжает бесноваться, обязательно произойдет. Ползущее, уничтожающее себя чудище вертится и извивается, неистово раскачивается из стороны в сторону.

Я бросаюсь вперед, пробегаю между его когтями и под его брюхом и мчусь на другую сторону озера. Вниз летит все больше камней, а чудище почти уничтожило себя. Оно передвигается все медленнее, жизнь стремительно покидает его. Издыхающего гиганта плотно облепил черный туман Стаи теней.

Но сейчас не время наблюдать за этим. Со скал несутся огромные валуны, и когда тысячеголовый монстр наконец замирает, его тело с грохотом обрушивается вниз на дно пещеры.

Я бегу, спасаясь от камнепада. Прикрывая голову руками и ничего не видя перед собой, мчусь прочь, слыша за спиной предсмертный вопль чудовища. Вдруг раздается мощный всплеск. И я понимаю, что тело отвратительного создания рухнуло в водоворот.

Вниз летят валуны. Но ноги, похоже, опережают сознание, и мне немыслимым образом удается уворачиваться от этих громадин.

Проходит какое-то время, и все начинает успокаиваться. Я, отбежав на безопасное расстояние, вытираю пыль с лица и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на пещеру внизу.

Но не вижу ничего, кроме камней, больших и маленьких. Нет ни пещеры, ни озера, ни чудища. Ничего не осталось и от Стаи теней.

Всматриваясь в щели между камнями, жду, что оттуда появится зловещая сущность... но вокруг только кружится пыль.

Я чуть не теряю сознание от изнеможения... я вся в грязи, промокшая до нитки, почти обезумевшая.

Смотрю в небо, которое постепенно становится сиреневым, на солнце, которое готовится ко сну.

И вдруг раздается смех, громкий и победный.

Я слышу его... и не сразу понимаю, что это смеюсь я.

15

Просыпаюсь как от толчка, над головой ночное небо.

Постепенно осознаю, что нахожусь там, где заснула какое-то время назад.

Небо надо мной становится пурпурным, как синяк, словно готовится к великому падению.

Вспоминаю, какая мысль посетила меня перед сном... я подумала, что Стая теней не стала нападать на меня. Как такое возможно? А потом эту мысль вытеснила другая, что-то об ожерелье. Ах да... ожерелье, я чуть не рассмеялась, когда Шакви дала его мне... Но оно, наверное, сыграло свою роль.

Я касаюсь его.

Да. Должно быть, так и есть.

Но как Шакви узнала о том, что произойдет?

Слышу глухой раскат грома. И понимаю, что сейчас неподходящее время, чтобы лежать и предаваться воспоминаниям и размышлениям. Стараюсь стряхнуть с себя пыль, хотя это бесполезно. Я наверняка выгляжу так, будто побывала у извергающегося вулкана. Взбираюсь на холм и замечаю лестницу с множеством ступеней, ведущую к вершине. Вокруг в небо поднимаются горные пики, разрезая его, словно ножи.

Постепенно темнеет, все вокруг становится фиолетовым. Вот-вот начнется буря.

Первая капля. Вторая. Еще одна. А потом на землю обрушивается водопад. Да, давайте устроим ливень. Самое время сделать это. Только взобравшись на вершину холма, я понимаю, на что смотрю. Это дворец. И он может принадлежать лишь одному созданию. Моим врагом было вовсе не чудище. Встреча с настоящим врагом еще впереди. Передо мной дворец Вест.

Льет как из ведра.

Можно было бы повернуть назад, сославшись на ливень. Но я, конечно, не могу уклониться от предстоящей схватки.

Подойдя к ониксовым стенам, вижу, что они увиты плющом. Осторожно трогаю стебель, чтобы удостовериться, что это не змея.

При обычных обстоятельствах я не стала бы взбираться по вертикальной поверхности, не имея в распоряжении никакого снаряжения... в Руа мне такое и в голову бы не пришло.

Или пришло бы?

Я вспоминаю, как выпутывалась из неприятных ситуаций – о моем умении ускользать незамеченной, о том, как прыгала с подъемного моста на опускную решетку, чтобы попасть домой.

Домой.

Мысль о доме как удар в грудь.

Взбираясь по поросшей плющом стене, используя его усики как веревку, а стебли как лестницу, я добираюсь до вершины. Ухватившись за скользкий плющ, прыгаю на крышу.

Даю себе секунду, чтобы перевести дыхание. Смотрю вниз и вижу, что там стелется туман, земля словно прячется под ним. Чтобы ее никто никогда не увидел.

Крадусь по крыше под покровом листвы и добираюсь до башни. До меня доносятся необычные в данной ситуации звуки – успокаивающее журчание фонтана. Будто весь мир замер, решив немного передохнуть. Но я не повторю свою ошибку. Не утрачу бдительности.

Смотрю сквозь плющ вниз и вижу самый изысканный водный ансамбль из всех, что можно вообразить. В центре – огромный, с зеркальной поверхностью бассейн, вокруг бьют фонтаны и стоят мраморные статуи, свидетельствующие о том, что их создатели были прекрасно знакомы с анатомией человека. В каждой статуе запечатлено движение. Кажется, натурщики не позировали, а их словно застали врасплох за какими-то занятиями. По краю роскошного ансамбля протекает ручей, почти невидимый из-за поднимающегося над водой пара. Осторожно прохожу через висячий сад, где прячусь за мраморной статуей. Мной овладевает странное чувство. Здесь нет ни одного стражника. Ни единой души. В этом кроется что-то зловещее. Такое впечатление, будто за мной наблюдают. Да, определенно, наблюдают. Но, оглядевшись, я никого не замечаю. Компанию мне составляют лишь фонтаны и статуи. Дождь уже прекратился. И в садах воцарились абсолютные, как в центре циклона, тишина и спокойствие.

Вдруг до меня доносится тихий голос, и я, насторожившись, оглядываюсь, пытаясь понять, кому он принадлежит.

Это голос мужчины – он шепчет что-то печальное. Но я не могу разобрать что.

Замираю в надежде понять, откуда он раздается.

Снова неясное бормотание. Мне становится ясно, что голос принадлежит кому-то, находящемуся совсем рядом со мной, и я резко оборачиваюсь.

И не верю своим глазам. Она все время была здесь. Черная ониксовая статуя. Но вдруг, к своему ужасу, я понимаю, что это не статуя.

Вовсе не скульптура...

Сван.

16

Я стою словно громом пораженная и пялюсь на «статую» Свана. Его глаза почти закрыты, губы крепко сжаты. Его голос – скорее сдавленное дыхание, а не голос мужчины. Я смотрю на него, на сильного и мужественного воина, который спас меня от смерти на болоте и который находится теперь в столь бедственном положении, и сердце у меня болит, словно его пронзили кинжалом.

– Сван... Что случилось? На тебя наложили чары? Какое чудовище сделало это?

– В-Вест, – запинаясь, произносит он.

Глаза у него совсем закрываются, он в полном изнеможении замолкает и впадает в оцепенение. Он стоит в позе готового к сражению человека, но выражение его лица говорит о том, что он спит.

Меня переполняет горе. Застывший в камне Сван отличается от танцевавшего с огнем победоносного мужчины.

Мне страшно. Если Вест сотворила такое со Сваном, то что, господи помилуй, она может сделать со мной?

Кроме того, никому не известно, что такое Вест.

Журчание фонтана сбивает меня с мыслей, я поворачиваюсь и понимаю, что все статуи представляют людей, превращенных в живые, вечно страдающие подобия себя. Глаза некоторых приоткрыты; выражения лиц чуть меняются... словно они о чем-то думают.

Это ошеломляет меня. Мне тоже предстоит обернуться живой скульптурой и провести остаток жизни в этом жестоком месте?

К моему величайшему удивлению, я узнаю еще две статуи, стоящие у воды. Подхожу ближе и, сделав судорожный вдох, закрываю рот ладонью. Это те очаровательные девчушки из Серых скал.

У них печальные лица. И я замечаю слезу. Одну-единственную. Она катится по щеке девочки-статуи. Не успев понять, что делаю, я обнимаю ее, лицо у меня мокрое от слез.

– Нет-нет. Ничего не бойтесь. Я вызволю вас отсюда. Это далеко не конец истории. Просто один ее миг. И скоро он окажется в прошлом. Обещаю.

Я слышу шорох, возможно, это лишь дуновение ветра или шуршание листьев. Поднимаю глаза и вижу черную птицу, сидящую на шпиле. А когда оглядываюсь, замечаю еще несколько птиц. Одна сидит на башне, другая на крепостной стене. А вот еще две. И еще три.

Их становится все больше.

Одна за другой они слетаются сюда. Садятся и смотрят на меня.

Еще птицы.

Устраиваются.

Таращатся.

Меня окружают сотни черных птиц.

Они не издают ни звука. Только сидят и смотрят. Стараюсь стоять тихо и неподвижно, не представляя, на что они способны, но чувствуя, на что-то дьявольское.

Остается лишь ждать. Происходящее напоминает мне о рассказе девочки, живущей в лесной хижине, о сотне черных птиц, собравшихся в стаю. А также об истории о банях в Алебастине. О туче черных птиц...

А птицы вовсе не намерены ждать, когда подобные мысли окончательно оформятся у меня в голове.

Они взмывают в воздух и превращаются в одно живое существо, сильное и стремительное, оно вьется и кружится в небе. Очертания стаи хорошо видны на фоне закатных облаков. Температура воздуха резко падает. У меня изо рта вырывается пар. По позвоночнику пробегает ледяная дрожь.

Существо, состоящее из множества черных птиц, заканчивает зловещий танец и устремляется к ручью. Над ним поднимается густой туман, и поэтому трудно понять, что там происходит. Всматриваюсь в туман, но ничего не могу разглядеть.

А потом она появляется из тумана в образе угольно-черной фигуры, высокой, гибкой, парящей.

Мне нужно добраться до убежища, и я пытаюсь пошевелить ногами, но ничего не получается. Зловещая сущность обездвижила меня.

Она медленно придвигается ко мне и выжидает.

И я понимаю.

Что смотрю на...

Вест.

17

Висящая в воздухе нечеткая фигура Вест маячит передо мной.

– Так это та девочка, которая может двигать горы. – Ее слова звучат как затейливая мелодия.

Внезапно я вижу ее лицо. Кожа, глаза, губы. Мерцающий образ. Только что здесь, и вот его нет... и это просто поразительно. Шокирующе. Словно его придумали и претворили в жизнь люди древности, желая вызвать зависть богов.

Однажды Урейтен предстал передо мной сновидением художника, погруженного в фантазии, такой сейчас кажется и Вест. Она до невозможности красива. Одновременно божественна и... зловеща.

– Тебе нравится статуя твоего приятеля? – Вест показывает на скульптуру пребывающего в оцепенении Свана, глаза которого закрыты. – А как насчет двух девочек из Скал?

– Нет, я...

– Знаю, как ты любила их, – издевательски улыбается она. – Они – мой тебе подарок.

Я ошеломлена и не в силах понять, как Вест может знать о подобных вещах.

– Ты...

– Хочешь спросить, как получилось, что я прекрасно осведомлена о твоем путешествии? Думала, я ничего не знаю о людях с болота или о твоем побеге из Серых скал? О приключениях в Алебастине? О той симпатичной хижине в лесу? – Вест наслаждается своей речью.

Я смотрю на нее. Потрясенная и озадаченная.

– Зачем ты ввязалась в эту борьбу? Чего добиваешься? Справедливости? Свободы? Заботишься о деревнях и бедняках, живущих в грязи? – Расплывчатые очертания Вест меняются, то проявляясь, то исчезая. Я трясу головой, пытаясь прогнать наваждение.

– Но ты не могла знать о...

– Я знаю все, моя дорогая. Как думаешь, почему ты стоишь здесь передо мной? Тебе не показалось, будто все, что ты делала, доставалось тебе... слишком легко? Освобождение рабочих Сапфировых шахт? Твое появление в Урейтене? То, что ты отыскала путь сюда? Ко мне?

Я обдумываю ее слова.

– Твои враги повержены, и это замечательно, верно? – Она явно получает наслаждение от своих слов. – Чудесно, что головы похитивших тебя женщин красуются на воротах Алебастины.

Вест продолжает говорить, и меня охватывает негодование.

– А тот купивший тебя мужлан? Ты же обрадовалась, увидев его поджаренным на вертеле, разве не так? – Она гордо улыбается. – У него во рту было яблоко, и эта деталь показалась тебе восхитительной.

– Меня не радуют чьи-то страдания, – возмущаюсь я.

– Разумеется, дорогая принцесса. Тебя не так воспитывали. Тебя учили улыбаться, кивать и в нужное время произносить нужные слова. Но не быть болтливой, – говорит она, изображая наставницу. – Ты должна вести себя тихо и скромно, а не вызывающе. Не должна никого обижать. Должна сочетаться браком с противным недотепой, которого для тебя выберут. И делать все это с удовольствием... Скажи, почему ты так скучаешь по жизни, которую измеряли для тебя чайной ложкой в обожаемом тобой Руа?

Последний вопрос воспринимается как удар под дых.

– Откуда ты знаешь, что я...

– А, бледно-розовое и светло-голубое королевство... как мило, красиво, благородно, сладко, блестяще. Какое чудное место, чтобы улыбаться и кивать. Как славно наблюдать за тем, как твоя жизнь... медленно проходит... голос... замолкает. Мысли... угасают. Тело больше не принадлежит тебе... И в конце концов, придав товарный вид, тебя вручают самому щедрому покупателю. – Она говорит успокаивающим и в то же время страстным голосом. Будто околдовывая.

Я не в силах сдвинуться с места.

– Скажи, дорогая девочка, почему ты так хочешь вернуться туда? – любопытствует Вест. – Ведь здесь, а не там, ты стала сильной и сразила всех врагов. Пошла своим путем. Одержала победы благодаря собственному уму. Да, поначалу я помогала тебе – но все же это твои достижения. Они стали возможными благодаря твоему уму. Твоей душе. Ты перестала быть тенью, которая плетется за резонерствующими идиотами, мужчинами, устанавливающими свои правила. Их власть заставляет тебя улыбаться, соглашаться и просто быть приятной.

– Я не успела расправиться со всеми врагами, – перебиваю ее я. – Пока не успела. Мужчина, предавший меня, продавший меня, живет себе припеваючи.

Она в изумлении наклоняет голову набок.

– Ах. Это ты о дражайшем графе Перегрине? Разве не он спас тебя от Стаи теней?..

– Да, но как ты можешь знать об этом, если...

– Дорогая, все это уже было. И снова будет, – спешит добавить она. – Ты здесь. Ты была здесь. Ты будешь здесь.

– Кто... что ты такое? – спрашиваю я.

– Я создательница и разрушительница миров, – воркующим голосом произносит она. И словно в доказательство этого начинается ливень, ночное небо разверзается.

Вест мерцает, то появляясь, то пропадая.

– Смотри. – Она показывает на зеркальный бассейн. – Видишь?

Поначалу я ничего не могу разглядеть, но потом перед глазами встает королевство Урейтен. Это не живописное произведение, а образ Урейтена в движении, на который я смотрю будто с неба.

– Прекрасное зрелище гибели твоих друзей. Картина их поражения. Ты сделала хорошую попытку, благородную, особенно для принцессы. Хотя, говоря откровенно, это все не имеет к тебе никакого отношения.

Словно раздуваемая Вест, агония в наблюдаемой сцене достигает кульминации.

– Они, конечно, проиграют. Очень жаль. Игра была захватывающей. Слуги и знать. Надо будет запомнить.

– Это не игра. Это жизнь людей. Их страдания, – возражаю я.

– Твоя наивность очаровательна. О, а вот эта часть сражения, думаю, придется тебе по душе. Смотри внимательнее, моя дорогая.

Мы спускаемся ниже к Урейтену. И я с ужасом понимаю, на что смотрю. Передо мной Кила. Загнанная в тупик, окруженная воинами в черных доспехах.

– Совершенно замечательный момент, – мурлычет Вест. – Такой пафосный.

Солдаты наступают на Килу. Их тела и мечи загораживают ее от меня.

– Кила! – кричу, глядя с высоты, на то, как жизнь покидает ее.

Но неожиданно вода успокаивается, и видение исчезает.

– До чего драматично, – издевается Вест.

– Ты отвратительна, – выплевываю я. – Безнравственна и безнадежна.

– Ах, безнадежна. Ну... а тебе не интересно, дорогая принцесса, зачем я создала для тебя все это?

– Что ты хочешь сказать? – кричу я. – Что ты для меня создала? То, что я вижу и чувствую, происходит на самом деле! Я здесь, как и ты. – Слова срываются с моих губ, но в душе зарождается сомнение.

– Оглянись вокруг, – продолжает она. – Тебя не восхищает то, что я здесь построила? Мои претворенные в жизнь мечты? Преломленный образ твоего мира, сотворенный ему назло?

Меня начинает колотить дрожь.

Какофония битвы внизу становится все громче, и я гадаю, могу ли спасти друзей.

– Не волнуйся так, моя дорогая. – Вест старается казаться доброй. – Видишь ли, на их спасение нет никакой надежды.

– Надежда есть всегда, – отвечаю я, отчаянно желая верить в свои слова.

Теперь Вест мерцает прямо передо мной, столь же прекрасная, как звезда в полуночном небе.

– Присоединяйся ко мне, принцесса... и ты будешь править здесь всегда. По твоему приказу поплывут корабли. Отступит войско. Ты сможешь по своему выбору воскресить друзей или оставить их души в покое, – искушает она меня. – Сможешь стать всем, кем или чем пожелаешь. Рекой бриллиантов, океаном золота.

Я стою ошеломленная, не понимая, как можно желать чего-то подобного.

– Я скорее умру, чем буду сидеть по твою правую руку в этом проклятом месте, – выпаливаю я. – Мое единственное желание – оказаться дома.

– Понятно... – отвечает она. – Значит, предпочитаешь вернуться к своему жалкому существованию в волшебной стране? Желаешь угождать и покоряться?

– Да, – выдыхаю я.

– Почему? – допытывается она.

– Я хочу быть с моей матерью, с семьей, со всем, что мне дорого.

– А ты уверена в этом? Совершенно уверена? – испытующе смотрит на меня она.

– Да. В жизни ни в чем не была так уверена, как в этом.

Становится тихо, тишину нарушают лишь дальние раскаты грома. Сверкают молнии. То здесь. То там.

– Очень хорошо. – Вест отворачивается, вроде как поникнув. – Тогда ты должна умереть.

Она водит вокруг меня руками, и мое тело будто сжимают невидимые тиски. Вест придвигается, чтобы наложить на меня дьявольское заклятие. Сейчас я превращусь в статую.

Она поднимает меня все выше, пока фонтаны и скульптуры не оказываются далеко внизу и не становятся похожими на крошечные игрушки, готовые лечь к ногам ребенка.

Я вдруг понимаю, что Вест вовсе не хочет, чтобы я стала статуей. Нет. Она желает уничтожить меня.

Мне кажется, что в меня ударяет молния, что меня окружают вылетающие из ее пальцев голубые искры.

Вот так.

Со мной покончено.

Все позади.

Я никогда больше не увижу любимую маму. Никогда не увижу величественного отца и бледно-розового и светло-голубого королевства.

Я могла умереть на болоте, и это было бы куда легче.

Жаль, что этого не произошло.

Мои глаза закрываются, Вест пропускает сквозь меня голубую молнию, и я готова смириться с судьбой. Да, этим все и должно было кончиться. Было глупо с моей стороны не понимать этого.

Не понимать.

Смотрю на свою руку. На ней видны странные знаки, выведенные черными чернилами. Но они больше не черные. Они пульсируют в такт с голубыми молниями. Горят. И я кричу от боли. Мне вторит эхо, а знаки начинают меняться и перестраиваться. Превращаются в буквы у меня на руке... И я понимаю их значение.

По ним бегут искры, но я разбираю...

М...

А...

По телу проскальзывает молния.

Р... А... Н...

Еще один разряд.

Я спешу прочитать оставшиеся буквы...

А... Т... Х... А.

Внутри у меня все полыхает, вены, кажется, вот-вот взорвутся.

М-А-Р-А-Н-А-Т-Х-А.

Я шепчу:

– Маранатха.

Силы возвращаются ко мне, и я повторяю.

МАРАНАТХА.

Вдруг происходит что-то странное... Вест спускается с той высоты, на которой мы находились, прихватив с собой меня. Продолжают сверкать молнии, но появляются они теперь не из ее вытянутых рук. Ее руки больше не мерцают. Они стали обычными руками смертного человека.

– Ма-а-Ра-а-На-а-ТХа-а...

Вест из мерцающего существа превращается в человека из плоти и крови.

– Нет, – шепчет она. – Нет-нет-нет...

Я продолжаю выговаривать это слово – громче и с большей силой, видя, что Вест слабеет.

– Ма-а-Ра-а-На-а-ТХа-а...

Звуки моего голоса оказывают свое воздействие на Вест, и она превращается в простую смертную. Только плоть, только кровь.

ХЛОП.

Обезумев от ярости, она хватает меня за шею и тащит к огромному бассейну. К статуе несчастного Свана, по-прежнему пребывающего в оцепенении.

– Ма-а-Ра-а-На-а-ТХа-а...

Гром гремит совсем рядом, и под ногами у нас вибрируют камни, молнии – само безумие – ударяют в воду.

– Ты не будешь страдать! Тебе не придется быть слабой, порабощенной, оскорбленной! – беснуется Вест. – Я избавлю тебя от такой участи! И это, это будет моим тебе благословением!

– Ма-а-Ра-а-На-а-ТХа-а, – продолжаю звать я.

– Я спасу тебя, дорогая принцесса. Ты не будешь обманута, очернена, уничтожена. Я сниму с тебя заклятие! – С этими словами Вест окунает мою голову в воду.

Вода бурлит, я начинаю задыхаться. Мои волосы, будто водоросли, оборачиваются вокруг шеи. Я не могу дышать. Мозг лихорадочно работает, напоминая, что надо было сгинуть в болоте, или позволить продать себя, или сорваться с черных скал.

Хотя Вест теперь простая смертная, это не означает, что она слаба. Она продолжает держать мою голову под водой.

О, как просто все было бы, родись я мальчиком.

Мальчиком с пепельными волосами, похожим на сына Килы. Ставящим эксперименты с ведрами и лягушками в Серых скалах.

Да, ведра и лягушки, прутья и...

Молния!

Я перестаю сопротивляться. Вест ждет, а потом ее хватка ослабевает. Она победила.

В этот самый момент я устремляюсь вверх с такой силой, что Вест оказывается в воде. Прежде чем она успевает оправиться от потрясения... я хватаю меч Свана. И опускаю его в воду. В огромный зеркальный бассейн, магнит для молнии.

Лягушка в ведре.

– МАРАНАТХА! – пронзительно кричу я.

Вест пытается выбраться из воды, прежде чем...

ВСПЫШКА!

И удар грома.

Меч притягивает разряды молнии. Один, затем второй, затем третий. Молния пробегает по венам Вест, по ее смертному телу из плоти и крови, и оно взлетает вверх, словно макабрическая марионетка... зависнув над водой, исполняет чудовищный танец, бьется в конвульсиях и трясется при каждом ударе молнии.

Кошмарное зрелище, но от него захватывает дух.

Вест будто наказывают сами боги, не знающие жалости в гневе. Наверное, она, поднявшись, оказалась слишком близко к солнцу.

Вест наконец падает в воду.

Я слышу ее голос, последние вздохи.

Наклоняюсь к ней.

Жизнь вытекает из нее.

Я придвигаюсь ближе.

– Дело в том, что ты... принадлежала мне. Моя милая... Маранатха.

Свет в ее глазах меркнет, жизнь покидает ее... возносясь в ночное небо, и на землю проливается дождь. Ее тело колышется на поверхности воды, обгоревший труп плывет по зеркальному бассейну.

Я стою в оцепенении, будто меня превратили в статую. Смотрю на мертвую Вест, альфу и омегу, создательницу и разрушительницу всего на свете, сотворившую свой мир как насмешку над нашим миром.

Эту мысль невозможно охватить разумом, эта мысль опережает саму себя, потому что, когда я стою там... начинаю замечать, что все вокруг теряет свою форму.

Дрожит.

То теряет, то вновь обретает себя.

Начинает стираться из действительности.

Статуи. Шпили. Висячие сады и дворец. Облака, дождь, звездный полог... исчезают.

Исчезают все земли. Черные камни, скалы до самого горизонта... Все дрожит, а потом растворяется.

Пропадает.

Это продолжается до тех пор, пока не остается лишь плавающее в воде мерцающее тело Вест. Ее безжизненное тело и вода колеблются – то появляются, то исчезают...

В никуда.

И это последнее, что я помню.

18

Позже мне расскажут, что, проснувшись, я стала лихорадочно ловить ртом воздух, словно поднялась со дна океана. Расскажут, что я пробыла в забытье несколько недель. Что предсказатели заверили родных и близких, будто я потеряна для них навсегда. А потом мне с волнением поведают о ненормальной старухе, объявившейся в замке. И заявившей, что у нее есть одна идея. Моим родителям надо искать по всем королевствам принца, который сможет снять с меня заклятие. Принца Очаровательного.

Но когда я открываю глаза и вижу изумленные лица стоящих возле моей кровати и пялящихся на меня людей, никто ничего не говорит об этом. Я оглядываюсь и обнаруживаю, что меня окружают около двадцати обнаженных особ, выглядящих сконфуженными и безуспешно пытающихся прикрыться чем-то вроде листьев водяных лилий из зеркального водоема.

– Скажите, ради бога, что...

Но я не заканчиваю фразы.

Рядом со мной оказывается мама и обнимает меня так, как никогда прежде не обнимала. Она не может выпустить меня из объятий, в ее глазах стоят слезы. Отец тоже показывает себя с неожиданной стороны – наклоняется и целует меня в лоб.

– Кто все эти обнаженные люди? – спрашиваю я.

– Что? Ах... эти. Пусть тебя это не беспокоит. – Он поворачивается к ним и жестом велит удалиться. Сгорающие от стыда мужчины с радостью повинуются ему и торопятся уйти. – Моя дорогая, милая принцесса! Ты нас до смерти напугала. Посмотри на свою бедную мать. Она была безутешна.

Мама, все еще сжимая меня в объятиях, издает смешок, больше похожий на вздох.

– Да, это так, дорогая моя Битси. Я не спала несколько недель.

А потом... родители поворачиваются к стоящему рядом незнакомому шатену и горячо благодарят за что-то.

– О, мой дорогой принц. Ты вернул нас к жизни! – восклицает мама.

– Да, Принц Очаровательный, ты спас нас! И мы должны щедро вознаградить тебя, – говорит отец.

Шатен отвешивает грациозный поклон.

– Ваше Величество, король Руа, как вы знаете, это единственное мое желание. Ваша дочь, принцесса, будет счастливейшей невестой на свете.

Мама смотрит на меня со смущением.

– Да, да. Мы поговорим об этом позже. А сейчас надо отпраздновать возвращение самой любимой дочери во всех королевствах. Дорогая малютка Битси, у меня голова кружится от любви к тебе!

– Да-да, конечно, – кивает, соглашаясь, отец. – Мы закатим невиданный пир, празднество будет столь великолепным, что другие королевства умрут от зависти!

Он похлопывает так называемого Принца Очаровательного по спине.

– Мой дорогой принц, во время празднества мы объявим о нашем уговоре. О, долгожданный, радостный день!

Шатен смотрит на меня с обожанием.

– Моя дорогая Элизабет, обещаю сделать тебя счастливейшей принцессой во всех королевствах. И когда-нибудь, разумеется, королевой. Оба наших королевства, навечно породнившиеся, будут процветать, купаясь в славе и богатстве.

Должно быть, на лице у меня написано, до какой степени я потрясена, потому что он внезапно смущается и с поклонами покидает сад.

– О мама, мне приснился удивительный сон. – Я хватаю ее за руку.

– Да, дорогая. Не могу дождаться, когда ты расскажешь мне его. Но сейчас надо выкупать и одеть тебя; нам предстоит ночь, полная веселья и ликованья, которая навсегда останется в нашей памяти. Наша принцесса вернулась к нам!

Она похлопывает меня по руке.

Отец соглашается с ней:

– Да, оденьте ее и сделайте из нее красавицу; у нас будут гости со всего света! Дворяне, герцоги, графы и графини. Примерно двадцать разгневанных принцев. Но ничего страшного, дорогая... Мы не позволим мелким передрягам испортить нам настроение!

С этими словами он уходит, беззаботно насвистывая, как школьник.

– К чему такая спешка, мама? Я еще не совсем пришла в себя...

– О, моя дорогая, моя малышка... У меня для тебя потрясающие новости. Сегодня вечером мы объявим о королевской свадьбе. Твоей и Принца Очаровательного! – добавляет она. – Принц очень тебе понравится. Он обожает турниры и коллекционирует редкие монеты. И, конечно, он спас тебя!

– Но он не сделал этого, я спасла...

– Конечно, спас, дорогая! Ты много недель была погружена в глубокий сон! – перебивает мама. – Он поцеловал тебя, и ты снова с нами! Слава Всевышнему! А теперь тебя искупают, после чего ты должна будешь поесть, но, разумеется, не слишком плотно – ведь тебе предстоит влезть в корсет, а потом они оденут тебя для предстоящего банкета. Ты будешь самой прекрасной девушкой в королевстве!

Она уходит, кивком давая камеристкам понять, что им пора приступать к делу.

Вперед выходят Роза и Сюзетта.

– Вот уж мы потанцуем! – восклицает Роза.

– Мы так счастливы, что ты вернулась к нам! – обнимает меня Сюзетта.

– Ну, Ваше Высочество. Вы готовы к тому, чтобы выглядеть великолепно?

19

Принца Очаровательного усадили за пиршественным столом по левую руку от меня. Зал украшен гирляндами, цветами, венками. Рядом с нами восседают Присси и Боланда, одетые так, будто этот пир устроен в их честь. Они поразили нас представлениями акробатов, жонглеров, человека-змеи и свиньи, способной читать мысли зрителей. Одним из номеров программы стало выступление тощего шпагоглотателя, привезенного из какого-то дальнего королевства.

Когда он выполнял смертельно опасные трюки, Принц Очаровательный бешено аплодировал, впав в экзальтацию, как мальчик на празднике по случаю своего дня рождения. Мама то и дело ловила мои взгляды и ответными взглядами напоминала, что мне следует улыбаться. Что я, разумеется, и делала. Было произнесено множество речей и тостов. Одна речь следовала за другой, и я улыбалась и кивала всем, кто их произносил.

Был на празднестве и прославленный фокусник. Он попросил меня выйти на сцену и открыть клетку с голубями. Все затаили дыхание, когда я согласилась сделать это, особенно Присси и Боланда, о чем-то увлеченно шептавшиеся, прикрываясь веерами. Мой суженый, Принц Очаровательный, наклонился ко мне и настоятельно попросил не принимать участия в столь низкопробном развлечении. Мама взглянула на меня с упреком, когда я, покинув сцену, вернулась на свое место в середине первого ряда, рядом с женихом.

Где-то во время четвертого номера я заметила страшную старуху, стоявшую, сгорбившись, под аркой за сценой. Никогда прежде ее не видела и немного удивилась, что подобная особа приглашена на банкет. Странно, что король позволил это.

– Мама, – прошептала я на ухо королеве. – Видишь вон ту женщину? Очень старую, под аркой?

Мама проследила за моим взглядом и смущенно улыбнулась.

– Да, моя дорогая, я понимаю, что она страшна, но так уж получилось, что именно эта старая леди спасла тебе жизнь. Ты можешь поверить в это? Она действительно ужасна, но именно она вернула тебя мне, так что, с моей точки зрения, она самая прекрасная женщина на свете.

– А, понятно, – отвечаю я.

– Теперь постарайся поговорить с принцем о чем-нибудь приятном, – просит мама.

– Мамочка, я уже пыталась сделать это. Но он желает разговаривать только о редких монетах, будь они бронзовые, золотые или серебряные. О том, кто какие предпочитает. О том, как это влияет на их ценность. Et cetera, et cetera, et cetera.

– Да, дорогая, понимаю, что такие разговоры нельзя назвать умными и интересными. Но тебе придется еще немало беседовать на эту тему. – Она нежно касается моего носа кончиком пальца. – Бип. Так что привыкай.

Я улыбаюсь.

Замечаю сбоку какое-то движение. Повернувшись, вижу закутанную в плащ старуху, которая быстро идет прочь по коридору. Не знаю почему, но я чувствую настоятельную потребность последовать за ней, возможно, чтобы поблагодарить за хлопоты и заботу обо мне.

Извинившись перед мамой прежде, чем она успевает остановить меня, прохожу к арке, где стояла старая женщина. Да, я пойду за ней. Это будет правильно. Я должна быть любезной, но есть еще что-то, подстегивающее меня...

Сгорбленная фигура удаляется с удивительной скоростью – старуха идет гораздо быстрее, чем можно ожидать от особы ее возраста. Это, разумеется, увеличивает мой интерес к ней, и я обнаруживаю, что преследую ее, быстро шагая по лабиринту коридоров и поворачивая то в одну сторону, то в другую.

Наконец она останавливается в каменном помещении, и я настигаю ее там. Странно, но с трудом дышу я, а не она.

Я зову ее:

– Подождите! Подождите, пожалуйста! Я обязательно должна поблагодарить вас.

Старая женщина разворачивается, но ее лицо по-прежнему скрыто черным капюшоном.

– Ты вовсе не обязана благодарить меня, дорогая принцесса, – слышу я ее скрипучий голос.

– О, я должна это сделать, – настаиваю я.

Она открывает лицо, и я едва не ахаю от изумления. Ее лицо в оспинах и морщинах и почти не похоже на человеческое. Оно напоминает морду зверя, на него страшно смотреть.

– А, – подлавливает она меня. – Ты, как и все, испугалась моей уродливой физиономии, я права?

– Нет, я п-просто... – заикаюсь я. – Прошу прощения. Я не хотела вас обидеть.

– Ты немало удивишься, дорогуша, узнав, что когда-то я была красива. Да... – Она задумывается, смакуя воспоминания. – Достаточно красива для того, чтобы твой отец влюбился в меня...

Она замолкает. Я стою, не способная понять, что она такое говорит.

– Разумеется, это было до того, как я заболела оспой, сама понимаешь. – Она поворачивается ко мне, и у нее в глазах мелькает что-то знакомое, то ли злорадное, то ли озорное. – Я не только стала такой уродливой, но могла и умереть.

– Мне очень жаль. Это несправедливо, – откликаюсь я. – Жестоко.

– Жестоко. Да. Твой отец был жесток ко мне. Он оставил меня без необходимого мне ухода, оставил умирать, выбросил, как ненужную вещь.

– Простите, добрая женщина. Но я не могу представить, что отец сделал это. Он, должно быть, не знал...

– Не знал... – хмыкает старуха, качая головой. – До чего же ты молода и наивна! Не знал, говоришь... не знал о ребенке у меня в животе, которого он даровал мне и которого украл у меня.

– Это ложь, – твердо говорю я.

– Я прокляла твоего отца, моя дорогая. Он потеряет своего сладкого ребенка, свою сладкую девочку, если она не выйдет замуж до того, как ей исполнится восемнадцать зим. Ему придется отдать ее мне.

Ее изъеденное оспой лицо начинает слегка дрожать и меняться, и она словно становится моложе на несколько зим. На двадцать зим, на тридцать. Лицо постепенно разглаживается и приобретает цвет слоновой кости. И наконец полностью проступает лицо девушки, которая только что была старухой.

Это лицо прелестно и очаровательно.

У меня перехватывает дыхание, потому что...

Это лицо Вест.

Я в ужасе подаюсь назад.

– Ты снова станешь моей, моя дорогая Маранатха. – Лицо Вест выступает из тени.

– Нет... этого не может быть, – говорю я, пытаясь осмыслить происходящее.

Она вновь начинает мерцать и дрожать в свете луны:

– Ты мне снилась, ты мне снишься, ты мне будешь сниться.

Те самые слова!

Тот самый голос, шепчущий вместе с ветром...

– Но почему... как ты могла...

– Моя дорогая девочка, я ответила на твою мольбу. «Не принуждай меня к жизни в золотой клетке, пожалуйста, избавь от подобной участи...» Я услышала твою молитву. И придумала для тебя целый мир.

– Нет. Такого не может быть. Твое воображение... твой сон... – подыскиваю я слова.

– А... почему нет?

– Потому что... потому что... – Передо мной возникает образ Шакви, деревянный ящичек, чернильные буквы у меня на руке. – Как могло получиться, что в твоем сне у тебя столько врагов? В собственной фантазии?

Но Вест лишь смеется. Ее лицо становится... старым, морщинистым лицом Шакви, глаза которой поблескивают.

– У всех у нас есть ипостаси, не поддающиеся нашему контролю. Я была другим человеком... до того, как твой отец украл у меня свет.

И снова ее облик претерпевает метаморфозы – теперь она не старая и добрая женщина, а молодая и злобная. Кожа цвета слоновой кости пылает, черные волосы струятся волнами.

– Ты предстала передо мной куда более сильной, чем я думала, чем ты могла вообразить. Ты можешь остаться здесь, в этом королевстве, – насмехается она. – И вести жизнь, полную улыбок и кивков. Но ты испробовала свободу и власть... Сможешь ли ты довольствоваться тем, что будешь тихо сидеть рядом со своим Принцем Очаровательным? Достаточно ли тебе этого? Это то, для чего ты рождена?

Я стою перед ней, потрясенная ее словами.

– Выбор за тобой, моя дорогая девочка. – Она совсем рядом и тянет ко мне белую руку, желая коснуться щеки. – На свете нет ничего, нет такой мечты, которую я не воплотила бы для тебя, нет королевства, которое не покорила бы для тебя. Но... это твой сон.

С этими словами она начинает превращаться... в сотни воронов с иссиня-черными крыльями. Туча птиц взмывает вверх-вверх-вверх к вершине башни и попадает в поток лунного света. Я вдруг понимаю... узнаю ту комнату, в которой оказалась перед началом своего путешествия: башня, крошечные окна высоко наверху, усыпанный опилками пол.

Я наблюдаю за сотнями воронов, вылетающих из окошек башни и устремляющихся к темному небу. А потом опускаю взгляд и смотрю на пустую каменную комнату.

Молчу, мысли вертятся в голове.

На покрытом опилками полу я вижу вещь, которую не замечала прежде.

Вот она, посередине комнаты. Вы видите ее?

И тут мысль, вертящаяся у меня в голове, осознание и возможность завладевают моим телом и толкают вперед, по направлению к...

К...

Веретену.