Глава 1. Ложный проситель

Женщину раздавило козой, упавшей с неба.

Ее муж, смиренный торговец пряностями Урувин Вашмаралим, стоит передо мной на коленях, глаза опухли, на щеках дорожки от слез. Он сетует на смерть жены и подозрительные обстоятельства, с ней связанные.

Клянется, что жена была набожной женщиной, всегда клала манго и ставила вино перед семейным алтарем и молилась трижды в день. Но однажды ее разбила тяжелая болезнь, и она не поставила подношения. Через неделю она умерла, но не от болезни, а оттого, что на нее упала коза, когда жена набирала воду из колодца.

Лжет, шипит у меня в голове тоненький голосок.

В конце своего рассказа мужчина разражается рыданиями. Я наблюдаю за ним, выпрямив спину и скромно сложив руки на коленях. Губы сжаты в тонкую линию, но брови мягкие и расслабленные.

Мой брат сказал, что это лучшая царственная поза, которая каждой мышцей, всеми очертаниями идеально сложенного тела убеждает людей, что во мне живет дух богини Рашматун.

Даже если Рашматун никогда в меня не вселялась. Даже если никакой Рашматун нет и в помине.

– Моя богиня! – взывает торговец. – Умоляю, сжалься. Я не знаю, что моя жена сделала не так, разве что однажды забыла умилостивить души предков. Я так о ней горюю. Рашматун, как же справиться с постигшей меня бедой?

Я молча обдумываю ситуацию. Коза рухнула с небес на ничего не подозревающую женщину. Это прозвучало бы нелепо, если бы не напыщенность, с которой Урувин рассказывает эту историю. На самом деле я сомневаюсь, хотя и не останавливаю его причитаний.

Тем временем Илам, демон внутри меня, с издевательской медлительностью кружит в моем мозгу. Присутствие демона нервирует, он словно затаившееся чудище в тихих водах.

– Урувин, как давно умерла твоя жена? – спрашиваю я, и мой тонкий голосок усиливается повторяющимся эхом.

Акустика ниши позади трона придает голосу глубину. Мой брат сам ее вырезал, сказав, что скульптура десятиглавого змея Анаса защитит живую богиню от любой напасти. О чем посетители храма понятия не имеют, так это о пустом пространстве за нишей, куда способен втиснуться взрослый мужчина и слушать мои ежедневные беседы с ревностными почитателями.

– Уже две недели, ваша милость, – отвечает Урувин. Смахивает слезинку. – Я очень по ней скучаю.

Хнычущий Сартас. К этому времени тело давно кремировали.

– Скажи, – мягко спрашиваю я, – она была хорошей женой?

– Конечно, Рашматун! В ней было все, о чем может мечтать мужчина. – Урувин принимается энергично размахивать руками, как будто это убедит меня в его искренности. – Чудесно готовила, тщательно убиралась, терпеливо слушала. О моя дорогая Дирка!

Он снова разражается бессвязными рыданиями, уткнувшись лбом в огненно-красный ковер.

Я, прищурившись, внимательно изучаю торговца. Нижние края сурувалов подозрительно чисты, ни праха, ни пыли. Вероятно, он ни разу на навестил останки жены. Священный курган – место, где мы хороним прах умерших, – открыт для всех, и там часто толпятся посетители. Если бы он действительно ее оплакивал, то проводил бы там много часов.

Или, возможно, он так горюет, что не в силах ступить на курган.

Лжет, лжет, лжет, злорадно напевает Илам.

О чем? – спрашиваю я.

Разуй глаза, девочка. Разуй глаза и смотри.

Я делаю глубокий вдох, и Илам принимается за работу. Вползает в мой мозг, оттесняет меня, душит мои мысли. Казалось бы, после почти десяти лет общения с демоном следовало привыкнуть к бегущим по спине мурашкам.

Ради обладания силой демона приходится терпеть.

Демон ныряет в разум ничего не подозревающего Урувина. Меня захлестывает поток сокрушительной правды, и короткая вспышка боли раскалывает череп, прежде чем раствориться в слабой пульсации. Чувства обостряются так, что я слышу неровное сердцебиение торговца и ощущаю запах духов от его безупречно отглаженного наряда. Магия Илама обнажает правду, которую заключают в себе такие детали. Каждая пронизывает мой мозг, словно стрела с огненным наконечником, несущаяся сквозь безлунную ночь.

Все это время я сохраняю невозмутимую позу и гордую осанку.

Илам сделал свое дело. Он медленно отступает, и мир выцветает до привычной палитры, насыщенные звуки и запахи уходят на второй план. Я делаю глубокий вдох. Магия крови всегда вызывает неприятное чувство, оседающее глубоко в костях. После стольких лет я до сих пор не уверена, присущ ли ей подобный эффект изначально, или виновато мое отвращение к этой практике.

Тем временем Урувин давится мелодраматическими рыданиями.

Я жду, пока он проглотит слезы. Теперь я вижу, в чем состоит обман. Если бы не Илам, я ни за что не уловила бы тонкий манящий аромат франжипани, которым любят душиться аритсийские женщины, чтобы привлечь удачу в любви. Ни за что не заметила бы в его глазах хитрого блеска.

История про упавшую с неба козу вполне может быть правдой, какой бы абсурдной ни казалась, ведь Илам не сказал, что это ложь. С этой загадкой еще предстоит разобраться. Но Урувин определенно не скорбящий муж.

Он надеется получить возмещение за свою безмерную потерю. Как многие из тех невыносимых дураков, что сюда приходят. Искренность некоторых ревностных почитателей богини несомненна, но многие жаждут отхватить свою часть из ломящихся сундуков Рашматун.

К счастью, я вовсе не так доверчива, как хотелось бы этим людям.

– Урувин, ты живешь на берегу Нурлени? – спрашиваю я после того, как торговец справляется с рыданиями.

– Да, моя богиня. Верховный жрец расскажет все, что тебе нужно знать. – Он громко шмыгает носом. Вероятно, недоумевает, почему великая Рашматун задает такие банальные вопросы.

– Разве Харун избавит тебя от твоей печали? – спрашиваю я, позволяя ноткам раздражения проникнуть в мой тон. – Нет. Это буду я. Поэтому отвечай на мой вопрос без колебаний и вранья.

Пальцы Урувина барабанят по бедру.

– Да, ваша милость. Приношу глубочайшие извинения, Рашматун.

– Превосходно, – киваю я. – Хорошо ли идет торговля, Урувин?

– О, конечно! Спрос на специи постоянный, даже если на рынке тяжелые времена. Река всегда приносит прибыль. – Его пальцы продолжают постукивать, постукивать, постукивать по бедру.

Надо же. Дождей не было несколько месяцев; река обмелела настолько, что большие суда с трудом преодолевают ее, царапая днищем по камням. Неужели этот торговец думает, раз моя нога никогда не ступала за пределы храмовых земель, я понятия не имею об остальном мире?

Я молчу, сдерживая гнев.

– Ты считаешь меня дурочкой? – произношу я обманчиво мягким голосом.

В глазах торговца вспыхивает тревога.

– Ваша милость?

– Я предоставила тебе возможность сказать правду, но ты предпочел солгать. – Я наклоняюсь вперед, слегка, чтобы не перевесил головной убор. Моя тень, отбрасываемая жаровнями над головой и искаженная десятью змеиными головами Анаса, тянется к Урувину. – Зовешь себя последователем Рашматун и осмеливаешься распускать свой лживый язык в моем присутствии? Решил покрыть убытки за счет покойной жены?

Илам довольно хихикает. Ему нравится, когда я становлюсь истинной богиней, когда никто не смеет бросить мне вызов и все склоняют предо мной голову.

Вынуждена признать, что сама наслаждаюсь этим ощущением.

Ритм, который отбивает торговец, становится беспорядочным.

– Ваша милость. Уверяю вас, я говорил чистую правду. Моя жена...

– ...умерла. Никто в этом не сомневается. – Я понижаю голос; эхо заставляет торговца содрогнуться всем телом. – Но, несмотря на превосходные женские качества, ты же никогда ее не любил, верно?

Губы Урувина беззвучно приоткрываются.

– Я... я... Рашматун... нет, – заикается он. – Я любил ее всем сердцем!

– И снова ты врешь. – Я медленно опускаю локоть на инкрустированный сапфирами подлокотник и упираюсь пальцами в висок. – Если ты так ее любил, почему поспешил обзавестись новой возлюбленной?

Не могу сказать, кто больше злорадствует, Илам или я.

Глаза торговца расширяются от неожиданности и стыда; с лица пропадает всякое притворство. Урувин падает ниц.

– О Рашматун! – восклицает он. – Твои глаза видят все. Как я мог подумать, глупец, что сумею тебя обмануть! Богиня, я умоляю о прощении! Пожалуйста, даруй милосердие своему слуге!

Я раздраженно закрываю глаза. По шее стекают струйки пота; задняя часть джамы неприятно влажная. Мне не терпится сдернуть четыре золотые цепи, отягощающие шею, а поясница ноет из-за того, что все утро я просидела в неудобной позе. Я дала этому человеку достаточно времени, чтобы одуматься.

– За твои прегрешения тебе запрещено пять лет посещать храм, – заявляю я, расширив глаза. – И ты будешь платить на двадцать процентов больше годового налога, поскольку, по твоим словам, твое дело процветает. Мои жрецы заполнят все бумаги.

Лицо Урувина покрывается болезненной бледностью.

– Моя Рашматун, будь милосердна, – бормочет он.

– Убирайся, – говорю я тихо.

Повесив голову, Урувин встает и суетливо пятится, пока не оказывается за пределами зала для поклонения. Довольный смех Илама продолжает звучать где-то в глубине моего сознания.

С усталым вздохом я откидываюсь на спинку трона:

– Харун.

В поле моего зрения появляется крупный мужчина, чьи выпученные глаза напоминают лягушачьи. Я уже привыкла к постоянному выражению крайнего удивления на лице верховного жреца.

– Еще кто-нибудь есть?

– Нет, моя богиня, – отвечает Харун, расправляя оранжевую ленту, перекинутую через левое плечо. – На сегодня это последний.

– Их должно быть не больше двенадцати. – Я потираю переносицу. – Этот был двадцатым.

– Страна в ужасном состоянии, Рашматун. Прежде чем на нас обрушилась засуха, мы перевезли значительную часть запасов зерна в армейские хранилища. – Он смотрит на меня своими лягушачьими глазами. – Твой народ в отчаянии. Люди наводняют храмы, и многие хотят получить аудиенцию у богини.

– Понимаю.

Премудрая богиня, смеется Илам. Как же твой народ тебя любит.

Хорошо бы не вспылить. Бесполезно злиться на демона, которого ты не в состоянии контролировать.

Харун теребит четки на шее; его взгляд скользит по жрецам, которые в жутковатой тишине выстроились в ряд, плотно сжав губы.

– Моя богиня, не могла бы ты сделать что-нибудь с этой засухой...

– Прародители ждут своего часа, Харун, – говорю я, сопровождая свои слова пренебрежительным взмахом руки. – Благоденствует ли Хирлват? Славятся ли обильным урожаем пшеничные поля Винтьи? Боги предостерегают нас по причинам, которые будут явлены в свое время.

Харун сжимает губы в тонкую линию. Последние два месяца я называю все ту же неясную причину. А ведь большая часть наших припасов отправляется на снабжение аритсийской армии, которая десятилетиями сражается с Деннарской империей, в хранилищах остается всего ничего. А ведь урожай сохнет на корню, и вероятность голодной зимы стремительно растет с каждым днем.

Есть ли у меня выбор? Нет. Жители Бакхтина еще не восстали лишь потому, что остальная часть страны страдает не меньше. В любом случае это не первая засуха и определенно не первый раз, когда богиня Бакхтина не в состоянии прокормить своих подданных.

Однако убедить верховного жреца нелегко.

– Почему бы тебе не прибегнуть к своей магии и не наколдовать тучи? – с издевкой спрашиваю я. – Раз уж тебя так тревожит засуха.

– Моя богиня, тебе известно, что за последние годы наши чары значительно ослабели. И кроме того, мы можем накладывать чары только...

– В моем присутствии, да, знаю, – перебиваю я.

Отговорки, думаю я, но вслух ничего не говорю. У жрецов нет проблем с заклинанием деревьев, чтобы заставить их плодоносить, или иголок, чтобы штопать их изысканные наряды, когда меня нет рядом. Мелкие заклинания, но они красноречиво свидетельствуют о храмовых приоритетах.

– Хватит, – говорю я с растущим недовольством. – Я буду принимать только двенадцать посетителей в день. Самое большее. Я выразилась ясно?

Харун покорно склоняет голову:

– Да, ваша милость.

– Хорошо. И проследи, чтобы все компенсации и взыскания были выплачены.

– Разумеется, ваша милость.

Я киваю:

– До завтра, Харун.

– До завтра.

Я встаю и спускаюсь с возвышения. Босые ноги касаются покрытого ковром пола. Моя осанка теряет стать, голова поникает. Колени подгибаются, словно так и не привыкли к тяжести украшений, которые я ношу. С отеческим выражением на лице Харун протягивает руку, чтобы меня поддержать.

В мгновение ока я перестаю быть Рашматун. Теперь я Бинса, сосуд богини мудрости, обычная девушка, в жизнь которой вошло нечто особенное.

– Что она сделала сегодня? – спрашиваю Харуна.

Это мой обычный вопрос после того, как я выхожу из «транса».

– Много всего. Много великих дел, – его обычный ответ.

– Скоро она принесет дождь?

– Она... – Его хватка на моих плечах становится тяжелее. Он качает головой и выводит меня из Паруватара, зала для поклонений. – Идем, дитя. Тебе нужно отдохнуть.

Я молча следую за ним. Мы выходим во двор, затененный раскидистыми ветвями и пышной изумрудной листвой. Кусты рододендрона в полном цвету. Ярко-алые цветы, словно плащи, сотканные из свежей крови. Над головой палит солнце, но я не ощущаю жара из-за того, что ветра, словно коконом, окутывают храм на вершине горы над крутыми утесами. Эти чары сотворены жрецами; город увядает от засухи, но храм – святое место, и там, благодаря их усилиям, всегда хорошая погода.

Харун хлопает в ладоши.

Перед нами появляются дюжие носильщики паланкина. Я сажусь внутрь, верховный жрец идет рядом. Паланкин ритмично покачивается, носильщики ступают синхронно, проходя через многочисленные храмы Гханатукха.

Они опускают меня на землю перед двухъярусным строением, красные стены которого купаются в лучах солнца. Я вхожу в Бакхал, обитель богини. Из-за колонны появляется высокая дородная женщина, облаченная в белые одежды. Джирташ хлопает в ладони и склоняет голову. Харун кивает, оставляя меня на ее попечении.

Мы пробираемся по расширяющемуся лабиринту колонн и святилищ на нижнем этаже Бакхала, а в воздухе лениво витает аромат сандала. Пересекаем еще один внутренний двор с высохшим фонтаном, о котором жрецы не сочли нужным позаботиться, и попадаем в мои покои.

Обстановка не соответствует могуществу Рашматун; ее нельзя назвать ветхой, скорее простецкой, в мещанском вкусе. Впрочем, размер с лихвой компенсирует скудость убранства.

Любая комната лучше той, в которой я жила ребенком.

Джирташ тянет меня к зеркалу в полный рост. Я, как послушная девочка, следую за ней. Она главная над служанками и самая старшая, потому что прислуживала четырем сосудам Рашматун до меня. Она аккуратно снимает мой головной убор и осторожно кладет на изящно расшитую подушку; у меня с плеч словно спадает груз.

Илам тем временем свернулся клубочком в глубине моего сознания. Демон редко является в моей повседневной жизни, только когда что-то привлекает его внимание или оскорбляет или когда ему хочется меня подразнить. Типично для демонов – интересоваться только тем, что их непосредственно касается, сохраняя безразличие ко всему остальному.

Подбегают еще служанки, ловко и благоговейно снимают с меня наряд. Четыре золотые цепи, все разного плетения, символизируют четыре стороны света. Огненно-красные бхота и джама, расшитые золотыми цветами, ловят яркие солнечные лучи, проникающие через высокие узкие окна. Мои серьги и браслеты сняты. Тряпочкой с кокосовым маслом Джирташ стирает с моего лба семиконечную звезду. Она шепчет краткую молитву, моля о прощении за то, что разрывает на время связь Рашматун с избранным ею сосудом. Когда звезда исчезает, Джирташ переходит к остальным частям моего лица – насурьмленным ресницам, кроваво-красным губам.

Вскоре я остаюсь голой, за исключением кулона из желтого сапфира, подвешенного на грубо сплетенных нитях. Его неровная поверхность уютно покоится на моей груди, там, где ребра торчат из-под кожи. Руки и ноги у меня тонкие, как палки, а груди до обидного маленькие. Впрочем, никому в голову не придет обсуждать мою внешность.

Служанки распускают мои волосы, уложенные на макушке. Они ниспадают почти до колен, густые и пышные, отливая мягким блеском. Это единственное в моей внешности, чем я горжусь.

Джирташ берет меня за руку и ведет к ванне. Я погружаюсь в воду, с удовольствием позволяя служанкам поднимать мои руки и ноги, чтобы их оттереть. Слой грязи собирается и плавает на поверхности воды.

Когда с мытьем покончено, Джирташ вытирает меня полотенцем и надевает на меня красную курту – я обязательно должна носить что-нибудь красное – и свободные сурувалы.

Я сижу за туалетным столиком, а Джирташ заплетает мне косы, пока ее помощницы прибираются после моего купания.

– О дитя, любая женщина отдаст все, что угодно, чтобы иметь такие роскошные локоны, – восхищенно вздыхает Джирташ.

Мне кажется, будто затылок покрывается льдом. Призрачная грубая рука дергает за кончики волос и поджигает их.

Я играю с почти пустым флаконом духов на столе, отгоняя воспоминания. Джирташ расчесывает мне волосы последние десять лет. Еще один день, обычный распорядок. У нее нет дурных намерений. Я напоминаю себе, что она не имеет никакого отношения к моему прошлому.

Прошлому, о котором она никогда не узнает.

Надеюсь, Джирташ не заметит, как дрожат мои пальцы, когда я вожу ими по флакону.

– Спасибо, – бормочу я.

Больше она ничего не говорит. Я знаю, что у Джирташ на уме: вот бы все остальное во мне было таким же роскошным, как шевелюра.

Мне почти шестнадцать. У других девушек моего возраста уже налились груди и округлились бедра. А что я? А я – словно увядающий древесный ствол.

Две недели назад Джирташ удивлялась, что у меня до сих пор нет месячных, и еще необычнее, что я не выказываю никаких признаков созревания. Однажды она заподозрила, что я плохо питаюсь, но тут же отмела это предположение, как только я ответила, что ем три раза в день.

Джирташ заканчивает плести косу и хлопает меня ладонями по плечам.

– Готово, – говорит она. – Разве не прелесть?

С этим я не согласна. Мой нос слишком велик для острого подбородка и тонких губ, щеки впалые, как пустые миски для подаяний, а глаза слишком большие и яростные. Но она хочет сделать мне приятное, поэтому я заставляю себя улыбнуться:

– Спасибо.

Джирташ кивает и отнимает руки от моих плеч. Блюдо уже стоит на столике у окна. Я быстро расправляюсь с едой; это моя единственная трапеза за день. Когда никто не смотрит, я достаю из-под стола пузырек и смешиваю каплю его содержимого с водой в глиняной чаше, превращая воду в мутный раствор. Затем быстро осушаю чашу, стараясь не морщиться. Это запрещенное снадобье, которое отравляет мои яичники, – еще один способ задержать месячные. Небольшая цена за то, чтобы побыть богиней еще немного.

Однако мои запасы снадобья иссякают.

А вестей от моего поставщика нет уже несколько недель. Я стискиваю зубы, подавляя подступающую к горлу тревогу, а покончив с едой, направляюсь к двери. Я чувствую намек на неодобрение со стороны Джирташ.

– На урок? – спрашивает она не из любопытства, скорее из вежливости.

Джирташ считает, что мне не следует уделять столько внимания образованию и книгам. Лучше бы думала, как поскорее созреть и найти хорошего мужа, подобно девушкам, что были до меня. Трудностей с этим не предвидится: никто не откажется от благословения, которое принесет в семью бывшая живая богиня. Если, конечно, я решу выйти замуж. Ведь тогда я перестану быть сосудом Рашматун. От этой мысли внутри все сжимается, как будто мне вспороли кожу и выпустили кишки.

Кто я, если не Рашматун? Бедная тощая девица без роду и племени? Ничтожество, чье лицо вмиг сотрется из памяти тех, кто меня знал.

Я выбрасываю из головы эти страхи. Я все еще живая богиня, напоминаю я себе.

– Конечно, Джирташ! – щебечу я невинно. – Урок ждать не будет.

И медленно выхожу из комнаты.

Глава 2. Слухи

Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и вхожу в библиотеку; древние камни под ногами гладко отшлифованы временем. Библиотека занимает весь второй этаж Бакхала, керосиновые лампы тускло освещают книги и свитки на полках красного дерева, в воздухе висит затхлый запах пожелтевших страниц.

Мой брат уже ждет за столом между шкафов. Он возится с очередным своим механизмом. Глаза Икты горят, и на лице расплывается глупая улыбка, когда он заводит птичку и открывает защелку. Птичка несколько раз энергично взмахивает крылышками, затем с грохотом падает на стол. Брат хмурится.

– Она металлическая, поэтому слишком тяжелая, – замечаю я, прикрывая за собой дверь.

– У нее внутри все полое. Конструкция максимально приближена к реальной.

– А ты не думал использовать для своего милого увлечения магию?

– Унизиться до коротких путей? Ни за что! – Его щеки возмущенно надуваются. – Не хочу пресмыкаться перед очередным жрецом, чтобы он бормотал бессмысленные заклинания и размахивал руками, словно мнимый шаман. Я и так вынужден каждый день перед ними лебезить.

– Бедный братик, – усмехаюсь я, игнорируя возмущение Илама. Демон злится на Икту за его яростное неодобрение магии. – Прости, что нагружаю тебя неприятной работой.

– Тебе следует больше меня ценить. Коза, которую ты заставила меня смастерить, стоила мне трех месяцев потери рассудка, и это была только голова! – Еще мгновение брат разглядывает механизм, затем сокрушенно вздыхает. Оборачивается ко мне, и в глазах зажигается озорной блеск. – Кстати, служанки рассказали мне про упавшую с неба козу.

Пыхтя, я забираюсь на сиденье рядом с ним.

Значит, сегодня он не прятался в тайнике за моей спиной, раз хочет узнать подробности.

– Я быстро с ним разобралась. Его скорбь была фальшивой от начала до конца. Он описывал свою «дорогую Дирку» слишком беспристрастно.

Брат удивленно поднимает бровь:

– А что с козой? Она и правда упала с неба?

– Конечно нет, – бормочу я раздраженно.

Илам молчит, отказываясь открыть правду.

– Я мог бы проверить, было ли это на самом деле, – замечает Икта, потягиваясь. Мой брат – образец физического совершенства, Джирташ превозносит его до небес за крепкое сухощавое сложение и густые черные ресницы. – Служанки с удовольствием поделятся со мной диковинной новостью.

– Нет нужды. Мне некогда тратить время на сказки о падающих с неба козах.

– Возможно, это предвестие чумы, которая скоро поразит Бакхтин. Сначала засуха, теперь это. Тебе известно, что простой люд болтает о Пророчестве Гиркхи? Утром на рынке я слышал, как досужие дядюшки и тетушки повторяли: «Вспыхнут алым небеса как предвестие конца. Жертвы скорбью обернутся...»

– Да знаю я, знаю, – резко перебиваю я брата и раздраженно машу рукой. Я бессильна заткнуть моим подданным рот. – Забудь об этом. Давай заниматься.

Икта пожимает плечами:

– Какую книгу ты выбрала на сегодня?

– «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих» Вхарлы Привинду.

Брат пристально смотрит на меня:

– Вхарла Привинду? Шаман крови? Опять? Хочешь, чтобы тебя вышвырнули из Гханатукха прежде, чем отречешься от трона?

– Многие ученые мужи цитировали Привинду в своих трудах, – говорю я. – Я не могу отмахнуться от него из-за дурной репутации.

– Репутации, погубивший его и многих чиновников. – Икта вздыхает. – Откуда в здешней библиотеке взялись его книги?

– Если тебя это так волнует, можешь спросить Харуна.

– Ладно, как скажешь. Только меня не вини, если кто-нибудь застанет тебя за чтением Привинду. – Икта вскидывает руки. Затем его зрачки расширяются. – А знаешь, у меня есть идея получше. Вместо того чтобы сидеть тут взаперти в духоте, не хочешь спуститься в мою мастерскую и взглянуть на козу, которую ты заказала? Я испытаю ее при тебе.

Я поджимаю губы. Икта не впервые уговаривает меня выйти за пределы огороженной территории. Брат досконально изучил храм, разобрался в его внутренних артериях и потайных коридорах, о чем свидетельствуют чуть заметные зацепки для рук и ног, которые он вырезал в наружной стене под моей комнатой. Признаюсь, меня соблазняет его предложение. Икта описал свою козлиную голову как кошмар из меди и стали, который плюется огнем и страшно закатывает глаза, и мне любопытно, как она работает.

Однако он недооценивает опасностей моего положения.

Ракхти запрещено покидать территорию храма, пока она не уйдет на покой. Это одно из многих правил, которых она должна придерживаться, пока служит сосудом Рашматун. Сегодня, когда моя святость под вопросом, а также учитывая мой возраст и засуху, я должна изображать идеальную Ракхти.

В конце концов, мое высокое положение зиждется на лжи: я не сосуд богини, но притворяюсь, будто это так. Я заявляю, что чиста и непорочна, но внутри меня живет демон.

Даже Икта не подозревает об Иламе, хотя знает, что я не сосуд Рашматун.

Именно в такие моменты обнажается пропасть между нами. Прошло почти десять лет с тех пор, как мы расстались, и четыре года с тех пор, как он вернулся ко мне. Столько всего случилось за эти шесть лет. Столько всего случилось с тех пор, как мать заставила меня стать Ракхти и выгнала Икту, предоставив ему самому заботиться о себе. В храме никто не подозревает, что мы родные брат и сестра.

Я делаю глубокий вдох, успокаивая нервы. Я не могу винить Икту за то, что он хочет видеть сестру игривой и беззаботной. Разве это не естественно? Я младше его на семь лет. Икте повезло, что его приютил знаменитый профессор, который отправил его в университет, хотя только кровным сыновьям кишари позволено там учиться.

Он любил, и его любили. Брат не в состоянии понять, почему я так осторожничаю.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, выхватывая из стопки на столе древнюю рассыпающуюся книгу. – Лучше сосредоточусь на сочинениях ученого с дурной репутацией.

У брата вытягивается лицо. Он продолжает молча возиться со своими механизмами.

«Разум есть океан безграничной силы – реальность ограничена лишь твоим воображением. Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда».

Мое внимание привлекает только начало книги. Остальное – мрачные примеры того, как работает аритсийская магия. Большинство из них давно не тайна для широкой публики. Все знают, что шаманы происходят от самих Прародителей, поэтому кровь кишари считается священной, а чистота родословной определяет силу шамана. Я много раз читала эту книгу. Однако упорно продолжаю ее перечитывать в надежде свежим взглядом обнаружить что-нибудь новое о магии крови.

Сегодня этого снова не случилось.

Но разве может быть иначе, если книги, о ней повествующие, запрещены для простых читателей и под строгим надзором хранятся в университетских библиотеках? Книга Привинду стала моей главной надеждой; я была вне себя от радости, когда откопала ее в забытом углу храмовой библиотеки. Моя надежда не оправдалась.

– Уткнулась носом в очередную книгу, Маленький богомол? – раздается сзади резкий голос. Я испуганно оборачиваюсь, но тут же с облегчением вздыхаю при виде гибкого мускулистого силуэта, возникшего между шкафами. Вероятно, Керан воспользовался одним из обнаруженных им скрытых проходов. – Тебе что, больше нечем заняться, кроме как набивать голову формулами, датами и детскими сказочками?

Илам тихо шипит.

Керан, самоуверенно ухмыляясь, выходит на свет. Белая кожа контрастирует с черной одеждой, а шрам, идущий от носа к левому уху, придает мальчишескому лицу свирепость. Несмотря на непривычный цвет лица, деннарца в нем выдают именно глаза – ни у кого в Аритсье нет такого разреза. Когда он широко ухмыляется, они принимают форму полумесяца. Половину времени его взгляд остер, как наточенный нож, другую половину рассеян, как будто Керан погружается в сон наяву.

Обычно мысли легко читаются по глазам; по его глазам я не могу определить ни его настроения, ни о чем он думает. Всякий раз, когда мне кажется, что Керан не замечает моих проделок, он ловит меня с поличным и громко заявляет от этом вслух. Короче говоря, я не люблю Керана, потому что не в силах его контролировать. Однако без него я не способна долго притворяться богиней.

– Ты опоздал на три дня, – говорю я.

– Прости. – Он вылавливает из сумы мешочек и кладет на стол; флаконы внутри позвякивают. Я едва не испускаю облегченный вздох. – Вот, держи. Запас на месяц.

Я поднимаю бровь:

– Я просила запас на два месяца.

Его зубастый рот расплывается в улыбке; я замечаю легкую тень беспокойства. Это удивительно, ведь Керан всегда спокоен.

– На дворе тяжелые времена, Маленький богомол. Боги и богини не отвечают на твои молитвы, а ты ничего не делаешь, чтобы это исправить.

В ответ на обвинение я поджимаю губы. А впрочем, он прав. Что может сделать одна девушка, если природа гневается? Ничего. Если я не обладаю ни каплей магии, которой должна обладать Ракхти и ее жрецы. Если даже силы демона не безграничны.

– Какие новости ты принес? – меняю я тему.

– Все по-старому, – отвечает он, подходя ближе. – Царь на грани отчаяния, без конца вопрошает Ракхт, нет ли какого знака от богов. А упомянутые Ракхты решительно ничего не могут сделать с засухой. Сражения Ракхты Асахара с Деннарской империей идут хуже некуда, несмотря на всю его браваду. Что касается твоего города, то слухи о падении коз с неба распространяются медленно, но верно. Скоро вся страна будет знать, что твой город поражен козами. Кто-нибудь уже приходил к тебе с такой историей?

Выходит, это не единичный случай? Икта бросает на меня косой взгляд, пока я царапаю ногтями ладонь.

Вероятно, Керан преувеличивает масштабы бедствия; просто хочет увидеть, как я нервничаю.

– Не твое дело, – сухо отвечаю я.

– Слухи, знаешь ли, распространяются быстро. Тебе следует позаботиться о своей репутации.

Я жду продолжения. Керан по-прежнему улыбается.

– Тебе нечего больше мне сообщить?

– Не совсем. Боюсь, что новости, как и положение дел в стране, немного протухли.

Судя по блеску в глазах, есть что-то еще, но, чтобы это заполучить, придется ублажить Керана, желательно деньгами.

– Икта, – говорю я.

Брат достает из сурувалов тяжелый кошель и отсчитывает плату. Я вырываю кошель из его рук и достаю еще два гуриси. Отдаю всю сумму Керану, не обращая внимания на вытянувшееся лицо Икты.

– Это вознаграждение, – говорю я. – За все твои труды.

– Ах вот почему ты моя любимица. – Керан с бесстыжим видом прячет гуриси. – Пробираясь сюда, я подслушал один разговор. Похоже, это были твой верховный жрец и его угрюмый преемник.

– Харун и Нудин, – говорю я. – О чем они беседовали?

– Они хотят провести отбор новой Ракхти Бакхтина, не спрашивая разрешения у Рашматун. «Время пришло избрать новый сосуд, – говорили они. – Рашматун больше не защищает город всей мощью своей силы, а это верный признак того, что нынешний сосуд больше не чист».

Керан делает паузу. Я отказываюсь реагировать на его слова, пока он не закончит. Икту рядом со мной трясет от ярости.

– Выдвижение кандидаток начнется через три дня, – продолжает он, приподняв бровь. – Они надеются, что в следующем месяце у них будет новая Ракхти.

Я качаю головой. Пальцы лениво теребят желтый сапфир на шее. Желудок сжимается, хотя я знала, что рано или поздно они это сделают.

– Да, еще, ваш верховный жрец – Харун, кажется? – сейчас переписывается с Ракхтой Асахаром.

Эта новость заставляет меня задуматься. Я бросаю косой взгляд на Керана. Вот сволочь. Почему не упомянул об этом раньше?

– И о чем они пишут друг другу?

– К сожалению, даже моя сеть не настолько широка, чтобы я знал обо всем в Аритсье. Думаешь, я способен заглянуть через плечо Ракхтам и верховным жрецам?

Я удивленно поднимаю бровь:

– И все же тебе удалось узнать, что Асахар тратит деньги провинции в игорных домах. Тебя не разберешь, Керан.

– Скандальные новости и тайная информация – разные вещи, Маленький богомол. – Он покровительственно грозит мне пальцем; я по-прежнему скрываю свое раздражение. – Тебе решать, что ты будешь делать с этими сведениями. Моя работа – предоставлять их тебе. Ни больше ни меньше.

Сложив руки на груди, я обдумываю все, что он рассказал. Сейчас самое важное, что Харун и Нудин собираются избавиться от меня раньше, чем я ожидала. Мне придется либо подчиниться их планам, либо дать им отпор.

– Насколько готов твой козлиный механизм? – спрашиваю я брата.

Он неожиданности Икта подпрыгивает.

– Процентов на восемьдесят-девяносто. Кое-что нужно отрегулировать, но, по правде сказать, он работоспособен...

– Ты можешь сам его двигать?

– Э... теоретически да, но смотря куда двигать...

– Этого достаточно. – Я поворачиваюсь к Керану. – Ты готов потрудиться физически?

Улыбка деннарца становится шире.

– Как всегда, зависит от цены.

– Еще два гуриси.

Керан хмыкает:

– Сумма немалая – для простого работника.

– Тогда два гуриси и пятьсот шарусов.

– Вот это мне уже больше по душе. – Керан протягивает руку к моему брату.

Прежде чем отсчитать деньги, Икта бросает на меня несчастный взгляд.

– Что от меня требуется? – спрашивает Керан.

– Помоги Икте перенести механическую козу в храм Ширатукх в ночь перед отбором Ракхти. Он скажет тебе, что нужно делать.

Икта сердито смотрит на Керана, тот хлопает его по плечу:

– Будешь за мной присматривать. Только хорошо со мной обращайся.

Брат еще больше хмурится.

Смех Керана легок, как высокие чистые ноты цикад.

– Скоро увидимся, а с тобой уже в следующем месяце.

Первая фраза адресована Икте, вторая – мне. Керан исчезает за шкафами так же бесшумно, как появился. Яростное хлопанье крыльев пугает меня; в окне я вижу тень орла, взмывающего в небо. Этот орел, несмотря на размер, всегда сопровождает Керана, куда бы тот ни шел, не уступая деннарцу в скрытности.

– Клянусь, почти четверть нашего годового дохода уходит на эту спесивую, никчемную сволочь, – бормочет Икта.

– Да ладно тебе, дорогой братец. Он ценное приобретение, а содержать ценное имущество всегда недешево. – Я засовываю два стеклянных флакона в мешочек и кладу его в карман.

– Мелкая кровососущая гнида, – бормочет брат.

– Икта, – стону я.

Сказать по правде, я не понимаю, почему брат такого низкого мнения о Керане, ведь именно он нашел этого деннарца. Вероятно, Керан проникся к моему брату симпатией около трех лет назад, когда тот разоблачил городского мошенника, чьи карты были помечены царапинами от ногтей. После этого деннарец сблизился с Иктой, и между ними установилась странная связь – достаточно сильная, чтобы Керан стал мне помогать.

И все же я не понимала, почему Икта относится к нему с презрением, ведь он ближе меня к деннарцу. Он не раз покидал пределы храма Гханатукх, чтобы выпить и поиграть в городе вместе с Кераном. Я могла бы применить магию крови, чтобы разгадать эту загадку, но не стану. Как бы я ни полагалась на Илама, изображая богиню, я по-прежнему ненавижу магию крови.

А все из-за моей матери.

Икта глубоко вздыхает:

– Отлично. Без Керана нам никуда. И не важно, что я его терпеть не могу. – Он складывает руки на груди. – А ты? О чем ты думала, когда втянула меня в свои игры с избранием Ракхти? Ты и правда решила саботировать...

– Дорогой брат, – я сцепляю пальцы на коленях, – я действующая Ракхти. Конечно, мне нужно, чтобы моя преемница обладала выносливостью и острым умом.

– Собираешься напугать девочек до смерти?

– Ты здесь, чтобы помочь, или будешь задавать вопросы?

– Бинса, я переживаю. – Икта в отчаянии проводит рукой по волосам. – Ты не задумываешься о последствиях своего переизбрания? Ты слышала Керана. Асахар и Харун, вероятно, объединились, чтобы тебя сместить. Иначе зачем Харуну так рисковать? Асахар не их тех, кого стоит дразнить. А твоя идея с избранием новой Ракхти... Мне неприятно это говорить, но она напоминает мне Кави...

– Ты закончил читать нотации? – Я перебиваю брата, пока он не переступил черту, и почесываю пальцы. – Меня не волнует Асахар. Все равно никто из Ракхт с самого начала меня не любил. Хотя тебе-то откуда знать?

Выражение его лица меняется. Уголки губ тревожно опускаются. То, как меня избрали Ракхти, всегда было щекотливой темой – надоедливый призрак, который постоянно скребся в спину и от которого мы отчаянно пытались избавиться.

– Прости, – шепчет Икта. – Я... я просто волнуюсь за тебя.

Я тихонько вздыхаю:

– Знаю.

Он пристально смотрит на меня:

– Только не говори, что собираешься остаться Ракхти навечно.

– Я не знаю другой жизни, Икта, – шепчу я, понизив голос.

Мои веки закрываются; я не могу вообразить жизни вне стен храма, жизни, в которой я смеюсь и беззаботно общаюсь с другими людьми, которую проживаю как обычный человек.

Я давным-давно оставила ту жизнь, вечное беспокойство о куске хлеба, одежду, залатанную так, что в ней не осталось ни лоскутка первоначальной ткани.

Стены храма гарантируют достаток и власть, а жизнь снаружи – нет.

Так говорила моя мать. И какую бы ненависть я к ней ни испытывала, она была права.

– Как скажешь.

Мои пальцы неподвижны. Что бы ни случилось, я не могу допустить, чтобы Икта утратил веру в меня.

– Икта, пожалуйста, ты единственный, кому я доверяю в этом мире. – Я накрываю его руку своей и ободряюще сжимаю. – Если ты не хочешь мне помочь, то кто поможет? Ты вернулся ко мне даже после... после всего. Только не говори, что готов меня бросить.

Его лицо искажается.

– Бинса...

Он ничего не говорит, просто кладет другую руку поверх моей. Брат цепляется за меня так сильно, словно боится, что, если отпустит, я исчезну, как последний закатный луч.

Мною овладевает мрачная решимость. Я должна защитить Икту, должна защитить себя, и единственный известный мне способ – оставаться Ракхти. Если я потеряю трон, меня вышвырнут на улицу с горсткой гуриси, которых хватит на приданое. Они ожидают, что я растворюсь в безвестности, выйду замуж за первого встречного – и не важно, что официально у меня больше нет семьи, – проведу остаток жизни как послушная жена и заботливая мать. Икта, мой единственный кровный родственник, вынужден будет оставить меня и постепенно забудет о моем существовании.

Я вспоминаю сегодняшнюю беседу с Урувином, как он выпрашивал деньги под предлогом смерти жены. Ее жизнь была лишь инструментом, которым можно попользоваться, а потом выбросить. Станет ли это и моей судьбой, если я вернусь к «нормальной» жизни?

Нет. Я останусь Ракхти Рашматун.

И никому не позволю себе указывать.

Глава 3. Обещание пророчества

Я сижу посреди комнаты, скрестив ноги. Лунный свет отбрасывает на пол серебристые блики. Меня окутывает туман безмятежности, наполненный мечтами юных дев и невинных младенцев. Лишь случайный шорох порой нарушает безмолвие, оживляя дремотную ночь. Воздух тих и прохладен, очищен от безобидных сплетен и дневной какофонии.

Я делаю глубокий вдох. Ночью я по-настоящему отдыхаю, только ночью мне не нужно притворяться перед людьми и вести себя, как подобает богине. Здесь, затерявшись в тенях, я чувствую покой, словно темнота укрывает меня от насмешливых взглядов.

На столе стоит мой нетронутый ужин – холодное рагу из шпината с творогом и лепешки. Рядом с миской лежит «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих» Вхарлы Привинду. Учитывая сомнительную репутацию шамана, сегодня немногие ищут мудрости в его книгах. Никому они не нужны.

Храмовый колокол звонит двенадцать раз. Я закрываю глаза и прогоняю Илама из своей головы. Демона не нужно долго упрашивать, это не сложнее, чем протянуть руку и достать с полки потрепанный том. Илам выходит из моего тела и, словно зевающий кот, потягивается всем телом. Процесс физического разделения вызывает острую пульсацию в висках. Я стискиваю зубы и выравниваю дыхание, заставляя себя перетерпеть страдания.

Пульсирующая боль исчезает, и я открываю глаза. Демон бродит вокруг стола, приняв свой любимый облик черного кота. Без спросу сует нос в мой обед. Демону необязательно есть человеческую пищу; ему просто нравится ее вкус.

Чудной демон. Хотя в моем положении выбирать не приходится.

Покончив с рагу и лепешками, он поворачивается ко мне. Глаза горят неестественным серебристым светом, возможно даже ярче луны. Демон облизывается и снова зевает, обнажая клыки. Странно, он ведет себя будто обычный кот. Однако дым, исходящий от шерстки, ясно показывает, что этот кот не из нашего мира.

Я закатываю рукав курты и протягиваю руку. Илам зубами впивается в мое предплечье.

По телу медленно разливается неприятное ощущение, под кожей начинает покалывать.

Илам питается моей кровью, или, как он любит выражаться, потоком моей души. Именно таким способом шаманы крови удерживают на привязи своих демонов. Демоны жаждут плоти, и, хотя могут есть зверей, человеческая кровь из-за текущей в ней жизненной силы кажется им особенно восхитительной. Однажды Илам объяснил мне, что, питаясь кровью, демоны питаются нашими душами и что именно души – источник их силы.

Вероятно, более могущественные шаманы способны полностью контролировать своих спутников, обеспечивая их достаточным количеством крови. Мне же приходиться довольствоваться тем, что Илам вообще мне помогает. Пока я кормлю его потоком моей души хотя бы раз в месяц.

Руки и ноги слабеют с каждой секундой. Перед глазами уже пляшут черные точки, когда Илам наконец разжимает челюсти. Он сидит, и его серебристые глаза светятся от удовольствия после сытного обеда.

– Я заметил книгу, – говорит демон поразительно молодым голосом, хотя он намного старше меня. – Пытаешься проводить собственные исследования. Чего хочешь добиться?

– Мне нужна твоя помощь. – Я сижу прямо, будто шест проглотила, и пытаюсь придать своему лицу равнодушное выражение, хотя внутри у меня все кипит.

– Вот удивила, – снисходительно замечает он.

Я сохраняю маску невозмутимости.

– Илам, пожалуйста.

– Какие задумки ты скрывала от меня в своем прелестном маленьком мозгу? – Илам склоняет голову набок. Мордочка сморщивается в некое подобие улыбки. – Какую ложь? Тебе уже удалось раскрыть тайны Привинду?

– У меня нет от тебя тайн. Я всегда делюсь с тобой всем, что знаю.

– Если это в твоих интересах, – весело мурлычет Илам.

Он рано научил меня скрывать от него свои мысли, потому что мой внутренний голос казался ему слишком громким. Когда я обернула его урок против него, заперев демона в своем сознании и позволив выходить только тогда, когда я захочу, Илам был польщен. Думаю, это одна из причин, почему он решил со мной остаться.

– Мне... мне нужна твоя помощь, чтобы вызвать дождь.

Слова ворочаются у меня во рту, словно камни.

Илам пристально смотрит на меня, и это нервирует. Я уже жалею о сказанном.

Демон разражается смехом; звук похож на треск горящего дерева.

– После всех этих лет, – говорит он, смеясь, – ты только сейчас решила освоить магию крови? Я думал, ты обойдешься книгами Привинду!

Я сжимаю кулаки:

– Да, Илам. Я хочу использовать магию крови.

– Ты настолько отчаялась, маленькая Бинса?

– Что плохого в том, что я хочу совершенствоваться? В последнее время мой мозг слегка заржавел.

– Или твои уловки уже не действуют? – Его слова задевают меня больнее, чем мне хотелось бы. – И тебе некуда больше податься, не к чему обратиться, кроме магии крови, которую ты презираешь.

Мои брови сходятся на переносице.

– Я не презираю магию крови. Я просто к ней не привыкла.

– И ты не затаила против нее злых чувств из-за Кавиты?

Я сжимаю губы в тонкую линию; по жилам разливается жар. Демон знает, что я ненавижу, когда упоминают мою мать. Знает, сколько времени мне потребовалось, чтобы заниматься обычными делами, не ощущая, как ее призрак дышит мне в затылок, – научиться думать своей головой и принимать собственные решения.

Тем не менее я с непринужденным видом отвечаю:

– Ни в коей мере.

– Интересно. – Илам дергает ушами. – А ты готова заплатить цену?

Жертвоприношение, которое скрепит новый договор. Как бы мало я ни знала о шаманах крови, я слышала, что это первый шаг, позволяющий вызвать демона или заключить с ним сделку. Мой нынешний договор с Иламом – особый случай, поскольку демон перешел ко мне от матери и мне не пришлось ничем жертвовать.

– Готова, – отвечаю я, и сердце бешено колотится в груди.

Он моргает своими пугающими глазами, словно способен видеть сквозь мои ментальные стены, улавливать страх, который кипит в глубине.

– Отлично. Дай мне три дня, чтобы обдумать твою просьбу.

– Ладно, – говорю я, хотя внутри все кричит, умоляя о немедленном ответе.

Власть принадлежит Иламу. Я не могу диктовать, что ему можно, а чего нельзя.

– Хорошо. – Он ненадолго замолкает. – Надеюсь, ты действительно понимаешь, какие это повлечет последствия.

– Понимаю.

– Сомневаюсь. – Еще одна пауза, после чего демон начинает хихикать. – Но меня это не волнует.

Я киваю, не зная, что на это ответить.

– До следующей встречи, Бинса.

Его оболочка рассеивается дымом, который втягивается в меня сквозь кожу, прожигая до самого нутра.

И вот он внутри, свернулся калачиком на задворках моего сознания.

Я падаю на пол, из тела утекает энергия. Принять демона непросто. И чем меньше у тебя навыков, тем тяжелее. Мне и так довольно паршиво, а вкупе с моими попытками уморить себя голодом у меня такое чувство, будто я поднялась на Аратью, вершину хребта Яборун, у подножия которой расположен храм.

Приходит несколько минут, прежде чем мне хватает сил выпрямиться. Еще несколько минут, прежде чем я встаю и пытаюсь доковылять до кровати. Я падаю на покрывала и смотрю в потолок, гадая, сумею ли вобрать в себя еще больше Иламовой силы.

Никаких сомнений. Сумею. Не важно, как я здесь оказалась, я – сосуд Рашматун.

Я – богиня.

Всего через несколько часов столь необходимого мне сна служанки безжалостно вытаскивают меня из постели и окунают в ледяную воду. Вероятно, это следует считать роскошью, учитывая, что половина города умирает от жажды. Впрочем, трудно оценивать свои привилегии, когда тебя силком заставляют принять ванну в холодные предрассветные часы. Далекий колокол бьет шесть раз сквозь туман, застилающий мой разум.

Я одета в домашнюю курту и сурувалы.

Джирташ проводит меня в зал для омовения, небольшое здание с красными и золотыми колоннами в западной части Бакхала. Я опускаюсь на колени перед каналом, который отводит часть водопада к храмовым землям. Еще больше воды льется мне на голову, пока Харун и прочие жрецы, образовав вокруг меня полукруг, распевают молитвы и размахивают четками, обмотанными вокруг запястий. Мои руки и ноги сильно дрожат; я не отрываю взгляда от статуи Рашматун над каналом, высокой, внушительной и переливающейся. Для несуществующего божества черты лица вырезаны на диво изящно, каждый волосок на изогнутых бровях тщательно подстрижен, а линия носа длинна и непреклонна.

Не первый раз я задаюсь вопросом, знают ли жрецы, что никакой Рашматун нет? Интересно, остальные девять Прародителей – великих богов Аритсьи – тоже подделки, и не разыгрывают ли спектакль остальные Ракхты? Как разыгрываю его я.

Но мои сомнения ничего не значат. Я никогда не отважусь сказать правду и утратить свое положение.

Когда жрецы заканчивают утреннюю молитву, я встаю и поворачиваюсь к ним. Джирташ насухо вытирает мне лоб. Харун выходит вперед, держа в руках несколько баночек с красками, и сначала макает кисточку в белую. Он размазывает липкую краску посередине моего лба и начинает напевать:

Вместе со жрецами он повторяет заклинание семь раз, их голоса сливаются в звучный хор. Все это время Харун медленно, но ловко орудует кистью, накладывая желтый слой поверх белого. Мне не нужно зеркала, чтобы увидеть сияющую семиконечную звезду. Символ богини мудрости, древняя звезда, которая путешествовала по семи мирам, видела и слышала все.

Выражение моего лица меняется. Я распрямляюсь, расправляю плечи и вытягиваю шею. Я смотрю на Харуна, и тот падает ниц. Джирташ и остальные жрецы следуют его примеру.

– Встаньте, – повелеваю я, выдержав время. – А теперь освободим тело от этих ужасных тряпок.

Илам хихикает, пробуждаясь.

Мой день в качестве сосуда богини Рашматун начинается.

– Понимаете, ваша милость, – тихим голоском объясняет старуха, – к счастью, никто не пострадал, потому что мы все были снаружи. Но дом разрушен, и нам некуда идти.

Харун привел необычных просителей. Вместо одного или двух человек в храм пригласили семью. Их пятеро: старуха, ее сын и трое его детей. Они одеты очень скромно, а узловатые руки бабушки свидетельствуют о годах тяжкого труда. У отца морщинистое лицо, плечи сильные и костлявые, а кожа отливает бронзой. Его жена на войне, она вступила в армию в отчаянной надежде прокормить семью, хотя Бакхтин славится обильными урожаями и мудрецами, но никак не воинами.

Семья клянется, что их участок земли полностью высох и они выживают на скудных пайках, которые мы раздаем нуждающимся. И как будто этого мало, с неба на их дом упала коза и пробила крышу.

И дня не прошло, и вот еще одно свидетельство о падающих козах.

Илам молчит, а значит, семья говорит правду.

Самая мысль о падающих с неба козах звучит нелепо. Меня удивляет, с какими невозмутимыми лицами рассказывают об этом Урувин и сегодняшняя семья.

Остается выяснить, кто сбрасывает с неба коз. Может, это магия? Но шаманов в Аритсье немного, да и живут они далеко друг от друга. По большей части они настолько слабы, что ничего существенного сделать не могут, ибо текущая в них кровь богов за прошедшие века успела стать жидкой. Шаманы достаточно сильные, чтобы приносить пользу, служат в Священной страже.

Важнее другое. Зачем кому бы то ни было понадобилось такое? Ради чего причинять вред невинным людям?

– Моя богиня, неужели... – Голос старухи прорезается сквозь мою головную боль. – Пророчество Гиркхи... начинает сбываться?

Первая строфа Пророчества звенит у меня в голове зловещей колыбельной, проникая в кости. Я даже слышу, как жутким, но успокаивающим голосом ее поет Кавита.

Дрожь пробегает по моему телу.

Однако я тут же беру себя в руки, облачаюсь в непробиваемые доспехи богини. Я смотрю на старуху, в чьих глазах полыхает ужас. Внезапно я разъяряюсь.

Почему слова провидца, умершего пятьсот лет назад, имеют больший вес, чем мой авторитет? Неужели я настолько ненадежна, что все разуверились в моей силе?

Я сдерживаю гнев, отточив его до лезвия, тонкого, как бумага. Мои губы изгибаются в благодушной ухмылке:

– Дитя мое, откуда до тебя дошли слухи о Пророчестве?

– Об этом все говорят, ваша милость. Правда это или нет, но знаки налицо. Мы... мы боимся за свою жизнь.

Возможно, Керан был прав. Слухи расходятся быстро – достаточно быстро, чтобы испортить мою репутацию прежде, чем я успею их остановить.

Наверное, рассказы о падающих козах уже дошли до других провинций, и вскоре остальные Ракхты начнут сомневаться, что Бинса может быть сосудом Рашматун.

Я вспоминаю слова Керана о том, что Харун собрался меня сместить. Какой подходящий момент, когда в моем положении усомнились даже те, кто преданно следовал за мной все эти годы!

Горло сжимается.

Я заставляю себя наклониться вперед и улыбаюсь еще шире:

– Неужели ты больше не веришь в меня?

– Я... я верю, – выдыхает старуха. – Но ты должна понять, что твое дитя... что... все... все мы встревожены.

Ее сын и внуки смотрят на меня неодобрительно. «Обладает ли Рашматун прежним могуществом?» – как будто спрашивают они.

Внезапно мне становится трудно дышать. Взгляд скользит в сторону Харуна. Когда я встречаюсь глазами с его лягушачьими глазками, по спине пробегает холодок.

Он, не моргнув, выдерживает мой взор.

Я представляю, как он говорит эти слова. Мы знаем, что ты притворяешься.

Вижу, как его окружает толпа – мужчины и женщины всех возрастов и племен в рваных одеждах и обуви из козлиных шкур. И мы сместим тебя, чего бы нам это ни стоило.

Я резко встаю.

У старухи перехватывает дыхание. Атмосфера накаляется. Рашматун никогда не встает, если только не собирается оставить тело Бинсы.

В мозгу вспыхивает воспоминание: Чандри, предыдущая Ракхти, встает с трона. Перед ее судом предстал убийца. Она поднимает руку, и он замертво валится на пол. Скромная и нежная улыбка, украшающая лицо Чандри, сменяется злобным оскалом.

После этой печально известной казни, совершенной Рашматун лишь одним взмахом пальца, истории о ее праведном гневе распространились со скоростью лесного пожара, а уровень преступности снизился настолько резко, что тюрьма Ллаон была упразднена за ненадобностью. Такова официальна версия. А неофициальная гласила, что в казне закончились деньги на содержание тюрьмы, и Чандри ускорила ее закрытие.

Оскал Чандри исчезает из моей головы, воспоминание рассеивается, хотя я упрямо пытаюсь размотать его нити. Так было всегда. Я хочу вспомнить Чандри. Хочу знать, почему ее имя никогда не упоминается в храме. Была ли она истинной Рашматун...

Я моргаю. О чем я только думаю? Я перевожу взгляд на старуху, у которой неконтролируемо дрожат руки и ноги. Она уперлась лбом в пол, бормоча извинения и моля о прощении. Ее семейство потрясенно застыло.

Я заученно улыбаюсь и развожу руками.

Становится тихо.

– Скоро пойдет дождь, дитя мое. Распространи мое слово среди своих близких, – провозглашаю я, а сердце грохочет в груди. – Возрадуйтесь, ибо через две недели засуха кончится.

Смех Илама больше напоминает визг, от него у меня раскалывается череп.

Старуха с опаской поднимает голову. Переводит взгляд на свои руки, затем – на свое семейство, словно удивляясь, что те еще живы.

– Это правда, моя богиня? – спрашивает она. – Через две недели ты пошлешь нам дождь?

– Истинная правда. – Я снова усаживаюсь на трон. – И вы получите десять гуриси в качестве компенсации за убытки.

– Твое милосердие не знает пределов, моя богиня.

Старуха снова кланяется.

Я отправляю семейство восвояси, а их место, шаркая, занимает Харун, его глаза расширены от удивления.

– Ваша милость, неужели мои уши меня не обманывают – ты собираешься через две недели послать нам дождь?

– Сколько раз мне повторять? – резко отвечаю я, хотя живот скрутило от страха, что я дала невыполнимое обещание. Смех Илама не развеивает этот страх. – Ты сомневаешься в моей силе?

– Моя богиня, ты не обязана подчиняться желаниям своих подданных, – встревает Нудин. На его обычно мрачном лице написана паника. – Они глупцы, раз не доверяют тебе!

Мы с Харуном смотрим на него, потеряв дар речи. Никогда еще сын Харуна не обращался к Рашматун напрямую. Обычно Нудин ведет себя так тихо, что его присутствия никто не замечает, пока его не окликнут.

– Это ты глупец, что задаешь мне вопросы, – говорю я, скрывая замешательство.

Он почтительно склоняет голову.

– Приношу свои извинения, Рашматун! Не ведаю, где он такого набрался, – говорит Харун. Его рука дергается, жрецу не терпится влепить сыну пощечину. – Нудин, немедленно проси прощения!

– Прости меня, моя богиня, – бормочет Нудин.

Я изучаю его. Густые брови и упрямая квадратная челюсть достались Нудину от отца, но ему не хватает огромного пуза и осторожной улыбочки Харуна. Выражение лица вечно угрюмое, как будто ничто на свете не может его развеселить. А ведь даже старые храмовые жрецы, известные вздорным нравом, ухмылялись проделкам Икты. Нудин не раздражителен, однако излишне серьезен, что прибавляет лет десять к его двадцати пяти.

Однако он никогда не проявлял особого интереса к Рашматун. Что заставило его высказаться так пылко?

Но прежде мне следует разобраться с его предателем-отцом.

Я машу рукой на Нудина.

– Никогда больше не смей влезать в разговор, – говорю я ему, затем перехожу к его отцу. – Мне известно, что ты задумал сместить Бинсу до срока.

Краска отливает от лица Харуна.

– Рашматун, я никогда бы не...

– Старуха говорила о Пророчестве Гиркхи. – Я вздергиваю подбородок, насмешливо глядя на Харуна. – Этот слух имеет отношение к твоему мнению, будто нынешний сосуд прохудился?

Между густыми кустистыми бровями выступают капли пота.

– Лю... люди верят, что засуха – предвестие алых небес. И ты должна согласиться, что падающие козы символизируют жертву, ибо коз издавна используют в качестве ритуальных жертвоприношений. – Он делает паузу, чтобы сглотнуть. – И все это происходит тогда, когда твой сосуд пребывает на Алом троне десятый год. Ни один сосуд не служил тебе так долго, ваша милость. Несомненно, с возрастом его чистота уже не вызывает доверия.

На моем лице холодная маска безразличия. А внутри все кипит от желания отрезать ему язык.

– Какое значение имеет ее возраст, если я все еще пребываю в ее теле?

– Никакое, моя богиня. Я...

– Ты собирался избрать новую Ракхти, не уведомив меня о кандидатурах?

Илам весело мурлычет.

Харун прерывисто вздыхает:

– Я немедленно отменю избрание.

– Нет. Ничего подобного ты не сделаешь.

Дождя будет мало, чтобы подтвердить мою ценность как сосуда Рашматун. Чтобы укрепить свое положение, я должна доказать, что я – единственная Ракхти, которая нужна моему народу, и что никакая другая не сможет меня заменить. Есть ли лучший способ показать это, чем отвергнуть новую Ракхти?

– Займись отбором кандидаток, – говорю я.

Веселье Илама продолжает сотрясать мои кости.

Харун даже не пытается скрыть облегчения:

– Ты позволишь, Рашматун?

– Не заставляй меня повторять.

– Да, ваша милость. – Харун почтительно опускает голову. На лице Нудина появляется тень разочарования, или мне это только кажется? – Как пожелаешь.

– Хорошо. И не забудь сообщить другим Ракхтам о предстоящем Испытании божественности.

– Разумеется.

Я выпрямляю спину и ненадолго закрываю глаза. Испытание божественности. Трехдневное празднество, на котором собираются все Ракхты, – это коронация Шира-Ракхти при полном одобрении будущих соратников. Именно Ракхты решают, каким будет испытание новичков – от приручения диких зверей до разгадывания головоломок. К счастью, мое испытание ограничилось беседой с другими Ракхтами. Испытание скорее формальность, хотя последний шаг – благословить новичка магией.

Ваш верховный жрец – Харун, кажется? – сейчас переписывается с Ракхтой Асахаром. Вчерашние слова Керана звенят у меня в ушах.

Какова бы ни была роль Асахара в планах Харуна, он сделает свой ход во время Испытания. Встречи десяти Ракхт редки, поскольку божественным сосудам запрещено покидать территории, за которые они отвечают, без проведения надлежащих ритуалов. Очевидно, что наши земли процветают только благодаря нашему присутствию; стоит нам уйти, и неизвестно, какие бедствия на них обрушатся. Странное устройство, право слово. Если могущественные боги существуют, их магия должна быть достаточно сильной, чтобы защитить их народы, даже если богам придет в голову надолго их оставить. Возможно, это просто способ удержать Ракхт от вмешательства в дела друг друга.

Однако нет Шира-Ракхти – нет Испытания.

Нет Испытания – незачем беспокоиться об Асахаре.

Я поднимаю веки и смотрю в лягушачьи глазки верховного жреца:

– До завтра, Харун.

Затем встаю и схожу с возвышения. За долю секунды я становлюсь маленькой безобидной Бинсой. Я моргаю, глядя на Харуна.

– Что она сделала сегодня?

– Великое множество всего, – отвечает он, лучезарно улыбаясь.

Вот змий. Замышляет сместить меня, а сам держится будто лучший друг.

Увы, Бинсе с ним не сладить. И пусть на бумаге я более могущественна, именно Харун дергает за ниточки. Он верховный жрец, смертный, который управляет религиозными делами в Бакхтине; возможно, только царь и его семейство превосходят Харуна по рангу. Да и то царская семья соединена с религией необъяснимыми связями.

Бинса над ними не властна. Другое дело – авторитет Рашматун.

– Она говорила о выборе преемницы? И о дожде?

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно непринужденнее.

– Она общалась с тобой напрямую? – недоверчиво спрашивает Харун.

Я киваю.

В его самообладании явно пробита брешь. То немногое, что я усвоила, изображая Рашматун все эти годы, подсказывает мне, что богиня редко, а возможно, никогда не общается со своим сосудом. Однако, если я богиня, кто может запретить мне нарушать собственные правила?

Харун изображает улыбку.

– Все верно. Мы отберем кандидаток через два дня, дитя мое, – отвечает он после паузы. – А через две недели Рашматун призовет дождь.

Мне трудно сохранять на лице невозмутимое выражение.

– Я желаю новой Ракхти всего наилучшего.

Он смеется:

– Дитя мое, почему ты говоришь так, будто все кончено? Перестань. Ты, должно быть, устала.

Харун меняет тему. Мы беседуем о разном, о том, какое сегодня яркое солнце, и о том, что жрецы обнаружили коллекцию священных шурранских текстов. Я вижу, что он пытается отвлечь меня от предстоящего свержения с трона. Не важно. Если я чему и научилась у матери, так это терпению.

Глава 4. Отбор

Головной убор невозможно тяжелый, даже если не ходить, а сидеть в паланкине. Я щурюсь от слепящего света. Рев толпы оглушает; кажется, будто радостные крики стали твердыми и давят на меня со всех сторон. Тем не менее дорога к Бакхтину свободна, ибо никто не осмеливается встать на пути у богини.

Процессия движется около часа по грязным и пыльным улицам, а в воздухе висит запах пота. Разница температур сбивает с ног. Я и не подозревала, насколько легко дышалось в жреческих покоях вокруг храма Гханатукх. Какое облегчение добраться до центра города. Здесь расположен храм Ширатукх – Малый храм, младший брат моей резиденции. Ширатукх славится изысканной позолоченной резьбой на стенах и мерцающими покатыми крышами.

Священная стража – элитное аритсийское подразделение – расставлена по периметру храма, все в боевой готовности, руки небрежно сжимают вложенные в ножны кукри. За спинами висят хитроумные штуки, называемые «ружьями». Их привезли с Западного континента. Шаманов среди стражи нет; каждый, кто владеет магией, слишком ценен, чтобы использовать его в карауле.

Однако даже стражи, не имеющие ранга, более чем подготовлены к службе. Они держатся настороженно и полны решимости предотвратить повторение трагедии, случившейся десять лет назад, когда отобрали меня.

Их бдительный вид напоминает мне о том времени, когда мы с другими кандидатками выпили по глотку церемониального вина, когда воздух наполнила вонь горелого мяса...

Нет. Не могу. Не время предаваться воспоминаниям, когда от сегодняшнего отбора зависит моя судьба.

Я глубоко выдыхаю, снимая напряжение с плеч. Все будет хорошо. Я почти десять лет справляюсь с городом и с демоном, который сидит у меня внутри. Что со мной может случиться?

Думаешь, ничего? – фыркает Илам. Я его игнорирую.

Носильщики опускают паланкин только внутри храма; нога Рашматун не должна касаться неосвященной земли. Мелкими, осторожными шажками я выхожу из паланкина. Жрецы только что закончили возводить барьер вокруг храма, чтобы праздные зеваки не могли ничего подслушать. Десять лет назад достаточно было одного жреца, чтобы наложить заклинание. Теперь требуется десять.

Харун уже ждет внутри. Он жестом велит мне следовать за собой. Мы проходим мимо скульптур десяти Прародителей Аритсьи и низших божеств, одни высоки, внушительны и грозно скалят клыки, другие с мохнатыми лапками, мелкие и кроткие. В воздухе витает аромат дыма и благовоний. В храме сумрачно и прохладно, и он такой же бесчувственный и неподвижный, как камень, из которого вырезан.

Мы с Харуном обходим весь храм, пока не добираемся до первого святилища. Шеренга из десяти коленопреклоненных девочек, каждая не старше шести лет, вжалась в стену.

Почти десять лет назад я была одной из них – боевой, исполненной надежд и испуганной. Меня страшило могущество богини, а еще больше то, что со мной будет, если я им не овладею.

Теперь я богиня. У меня есть власть казнить и миловать.

Девочки складывают ладони и склоняют голову.

– Да прибудет с нами твоя мудрость, Рашматун, – хором говорят они нараспев.

– Мудрость богов улыбается вам сегодня, – заканчиваю я приветствие.

Интересно, какой они меня видят. Внезапно в голове всплывает образ Чандри – она была такой высокой, такой царственной и статной. Прежде всего, она была прекрасна. Глаза сияли, будто звезды в безоблачную ночь, а губы были нежными и пухлыми, как цветочные лепестки. Ее голос был сдержан и холоден, словно у богини, и, услышав его впервые, я задрожала от страха и благоговения.

Как всегда, мои воспоминания о ней – какими бы яркими ни были – гаснут во тьме. На меня накатывает разочарование. Почему? Я должна помнить больше, теперь, когда стою в месте, где мы познакомились. Почему?

Мои мысли возвращаются в храм; только лучи, проникающие через вход, рассеивают мрак святилища. Я изучаю девочек с безжалостной деловитостью, словно коршун, выбирающий добычу. Слои румян и пудры не в силах скрыть мои костлявые черты, и я соизволяю ободряюще улыбнуться. Некоторые девочки разочарованы, другие пытаются сохранить самообладание.

Должно быть, они выпили церемониальное вино до моего прихода. Ни одна не выказывает желания упасть в обморок.

– Правитель Харун, – говорю я.

Жрец склоняет голову и выходит, оставляя меня наедине с кандидатками.

Процесс отбора Ракхти в Бакхтине держится в строжайшем секрете и ведом только самим Ракхти. Кандидаткам, не прошедшим отбор, запрещено разглашать подробности, а любые слухи немедленно пресекаются. Единственное, что остается неизменным, – жрецы должны подготовить сотню козлиных голов и разложить их во внутреннем святилище. Остальное – дело Рашматун.

Или, как в нашем случае, мое дело.

Я знала бы, как проводить отбор, если бы девять других девочек на прошлом отборе не умерли до начала Испытания. Однако теперь это не важно.

Пора встряхнуть этих неженок.

Я указываю на случайную девочку. От неожиданности она подпрыгивает.

– Ты, – я понижаю голос, используя преимущества пещеры, – скажи, почему ты заслуживаешь стать Ракхти?

– Я... я...

– Говори, дитя. Не трать мое время.

– Я... я прошла первое испытание, – заикается она. – У меня тридцать две добродетели, моя богиня. И я... я родилась под счастливой звездой...

– То же самое можно сказать про всех девочек, которые сидят рядом с тобой. Придумай причину получше.

Она открывает рот, затем закрывает.

– Ты! – Я указываю на другую девочку. – Почему ты заслуживаешь стать Ракхти?

– Я... – Она запинается, но приходит в себя быстрее первой. – Это принесет честь и благословение моей семье, Рашматун.

Очевидно, она повторяет то, что вбили ей в голову родители.

– А как быть с людьми, которыми ты будешь управлять? Разве им не положена доля в благодати, которую ты принесешь? Как может сосуд Рашматун быть таким эгоистичным?

В ее широко раскрытых глазах замешательство. Разумеется, я не жду, что она осмелится мне возразить.

Я перехожу к следующему ребенку, затем – к следующему. Вскоре большинству приходится столкнуться с необходимостью отвечать, и ответы становятся все более отчаянными и напыщенными. Я, скорчив злобную гримасу, демонстративно расхаживаю взад-вперед по узкому пространству пещеры. Девочки ежатся, забывая держать осанку, и вместо широко раскрытых восторженных глаз я вижу сгорбленные плечи и сжатые губы.

– Ты, – киваю я на восьмую девочку, которая сидит крайней справа.

У нее скромный, собранный вид, в отличие от других, которые уже заливаются слезами.

Какая странная.

– Почему ты заслуживаешь стать Ракхти?

– Потому что я хочу быть Ракхти, – спокойно отвечает она.

На этот раз я в замешательстве. Я прогоняю шок звонким смехом.

– А почему ты хочешь быть Ракхти?

– Без особой причины, моя богиня.

Пренебрежительный ответ. Даже грубый. Но что-то в ее тоне удерживает меня от гнева, и, напротив, притягивает.

Я оцениваю черты ее лица. Она прекрасна, как капли росы на траве, с нежной детской кожей и узким вздернутым носиком. Но ее красота меркнет в сравнении с любопытством, с которым она меня разглядывает. Она еще в самом начале пути, но я уже вижу остроту ее ума, готовность бросить вызов огню, чтобы узнать что-то новое.

Возможно, сама она этого не сознает, но я чувствую настоящую причину, которая стоит за ее словами. Она действительно хочет стать Ракхти, но куда сильнее хочет знать, что значит быть Ракхти.

Интересненько, бормочет Илам.

– Видимо, тебе будет полезно подумать о том, почему ты хочешь стать Ракхти, девочка. – Я отстраняюсь и отхожу к другому концу шеренги. – Нельзя достичь чего-то, просто если этого захотеть.

– Да, Рашматун, – скромно отвечает она.

Я задаю тот же вопрос двум оставшимся девочкам и быстро выслушиваю их ответы. Все это время девчушка не сводит с меня глаз. В отличие от других, она наблюдает за мной не потому, что хочет предугадать мои непредсказуемые поступки. Она не сводит с меня глаз, потому что наслаждается моими движениями, подмечая малейшие изменения тона и позы, как будто собирается мне подражать.

Обводя взглядом всю шеренгу, я изо всех сил стараюсь не задерживать на ней внимание.

– Вы по очереди войдете во внутреннее святилище и пробудете там пять минут, – говорю я. – Время будете отсчитывать сами. Если выйдете раньше, немедленно покинете храм Ширатукх. Если выйдете с криками или плачем, тоже выбываете. Вы меня поняли?

– Да, Рашматун, – отвечают они хором.

– Ты, – киваю я странной девочке. – Пойдешь первая.

Она склоняет голову:

– Да, моя богиня.

Малютка встает, разворачивается в сторону коридора и шагает в темные глубины храма без всякого источника света, который указывал бы ей путь; шаги твердые и уверенные. Она либо по-настоящему бесстрашна, либо понятия не имеет об ужасах, которые таятся во тьме.

Я вспоминаю, как Икта влез ко мне в окно до восхода с взлохмаченными волосами и выпачканным лицом.

– Механизм в Ширатукхе, – выпалил он, задыхаясь. – Я буду позже, чтобы им управлять.

Живая, двигающаяся, изрыгающая пламя козлиная голова посреди мертвых голов.

Когда я впервые увидела эту тушку, то от страха не смогла пошевелиться. Отвратительно пахло гнилью. Мерзкая вонь крови и ползающие личинки приводили в ужас.

Кавита заставила меня дотронуться до тушки – петуха или утки, уже не помню – и прижать к себе. Запустить пальцы в холодную, склизкую плоть. Я рыдала, умоляя Кавиту меня отпустить, но она обняла меня за шею и велела преодолеть страх смерти – принять его.

Я была тогда совсем ребенком. Дети легко пугаются.

Странная девочка не исключение.

Я подавляю ухмылку, играющую на губах. То-то будет веселье.

Мы с девочками ждем в тишине. Мучительно тянутся секунды. Я начинаю хмуриться. Сколько прошло времени? Две минуты? Три? Она уже вошла во внутреннее святилище? Почему я ничего не слышу? Я знаю, что внутреннее святилище находится в глубине храма, но в узком сжатом пространстве ни один шепот не вырвется наружу. Она уже должна была закричать.

Неужели Икта меня подвел?

До меня доносится шлепанье босых пяток по камням. Желудок сжимается. Девочка выходит из коридора, целая и невредимая. Каждая складочка ее сари на своем месте. Она улыбается мне, прикрыв глаза ресницами. Я смотрю на нее; на одно долгое мучительное мгновение мое дыхание останавливается.

Она все испортила. Она должна была закричать, разрыдаться от ужаса. Она не должна была пройти отбор. Никто из них не должен его пройти.

Премудрая богиня, смеется Илам.

Я расправляю плечи и беру себя в руки, хотя насмешки демона лишают меня самообладания. Я должна довести отбор до конца, дать шанс всем кандидаткам, прежде чем приму окончательное решение. Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, когда вызываю следующую.

Вторая девочка важно вышагивает по коридору, ободренная спокойствием предыдущей. И возвращается с воплями, не проходит и минуты.

Остальные тоже не справляются: девочки заходят во внутреннее святилище, видят то, что не должен видеть ни один ребенок, и выбегают обратно, охрипнув от воплей, с мокрым от слез лицом. Строгим взглядом я даю им понять, что они не прошли испытание; сломленные и побежденные, девочки на заплетающихся ногах выходят из святилища.

Остаемся только мы вдвоем: я и странная девочка. Я смотрю на нее сверху вниз, словно на безобразный нарост. Голова кружится. Как же мне избавиться от этой девчонки?

– Ты станешь следующей Ракхти, – говорю я, чеканя каждое слово. – Выходим наружу и будем радоваться.

Она продолжает держать голову опущенной.

Удивительно, но она мне не отвечает. Не говорит даже простого «спасибо». Возможно, вошла в транс, наполнилась могуществом Рашматун.

Нет. Это невозможно. Рашматун никогда не являлась мне. С чего вдруг ей являться этой девчонке?

А вдруг она такая же притворщица, как ты? – предполагает Илам.

Я разворачиваюсь и выхожу из храма, по ладоням стекает холодный пот. Мягкие шажки девочки вторят моим. Когда мне на лицо падают солнечные лучи, толпа разражается радостными возгласами. Звон колоколов и грохот барабанов разносятся в воздухе, эта какофония проникает прямо в спинной мозг.

Я поднимаю руку. Наступает тишина.

– Кто заявит права на эту дочь? – спрашиваю я.

На мгновение воцаряется тишина, прежде чем кто-то отвечает, и толпа расступается перед высокой стройной женщиной, чью красоту – хоть и поблекшую с годами – подчеркивает кобальтово-синее сари. Ее сопровождает служанка-деннарка, узким носом и бледной кожей напоминающая Керана.

– Моя богиня. – Женщина складывает ладони в приветственном жесте; многочисленные браслеты у нее на руках радостно позвякивают. – Я ее мать Адарш Янкаран, жена Ранджита Янкаран. К сожалению, мой муж болен и не может присоединиться к нам в этот знаменательный день.

– Да пребудет с тобой мудрость, Адарш, и пусть твой муж быстрее поправится, – отвечаю я, вытягиваясь, чтобы казаться выше. – Хочешь ли ты поселиться вместе с дочерью в храме Гханатукх после того, как она станет коронованной Ракхти?

Ракхтам разрешается на первое время взять с собой в храм одного члена семьи – это помогает ему или ей привыкнуть к жизни в полном затворничестве. Именно так Кавита пробралась в храм, вцепившись в меня своими когтями и контролируя каждое мое движение, чтобы ни жрецы, ни служанки не вмешивались в то, что я делала или говорила. После ухода Чандри она хотела стать единственным близким человеком в моей жизни.

– У нас нет такого желания. – Она безмятежно улыбается. – Мы с мужем хотим одного – вместе прожить остаток дней в мире и спокойствии.

Я поднимаю бровь. Разумеется, эта женщина не может бросить дочь, по крайней мере на ближайшие пять лет.

– Однако другой член семьи может отправиться в храм с нашей бесценной Медхой.

Так вот как ее зовут. Я бросаю взгляд на девочку; она смотрит на мать, и улыбка исчезает с ее лица.

– Моя богиня, пожалуйста, возьми в храм Нали, сводную сестру Медхи, – продолжает женщина. – Она наполовину деннарка, но клянусь, Нали безоговорочно предана Прародителям. Если позволишь, она с радостью пойдет к тебе в услужение.

У присутствующих вырываются вздохи. Лица Харуна и Нудина слева от меня мрачнеют. Презрительный взгляд младшего, направленный на отца, застает меня врасплох, и я вспоминаю его вспышку гнева несколько дней назад. Верховный жрец и его сын должны были тщательно все проверить и убедиться, что кандидатки родом из лучших семей.

Очевидно, они не справились с этой задачей.

Мы десятилетиями воюем с Деннарской империей, а теперь оказывается, что близкая родственница будущей Ракхти – деннарка.

Впрочем, Аритсья всегда представляла собой пестрое сочетание пришельцев и чужаков; веками она была средоточием торговых путей и привлекала представителей разных культур и племен. Но война все еще идет у наших границ, и беженцам – в большинстве своем невинным людям, стремящимся начать жизнь заново, – никогда не стать ровней аритсийцам. Храмовый персонал, например, отбирается с помощью строгих ритуалов, позволяющих нанимать только потомков «чистокровных аритсийцев».

Так было до сих пор.

Илам издает тихий смешок.

Девушка, которую я приняла за служанку Адарш, выступает вперед, низко склонив голову и сложив ладони. Я сдерживаюсь, чтобы не сжать кулаки. Я не могу отказать ей. Это значило бы, что Рашматун сделала неправильный выбор, а Рашматун никогда не ошибается.

– Подними голову, Нали Янкаран, – говорю я. – Отныне ты будешь служить мне в храме Гханатукх.

– Моя богиня милосердна, – бормочет деннарка.

– А что касается тебя, Медха Янкаран... – я оборачиваюсь к девочке; загорелая кожа и резко очерченный профиль делают ее похожей на ожившую апсару, – то с сегодняшнего дня ты принадлежишь мне.

Харун выступает вперед с подносом красок. Я рисую у Медхи на лбу звезду Рашматун, такую же, как у меня.

– Ты служишь мне и только мне. Ты хранишь в чистоте тело, а душу еще пуще. Ты станешь самой умной из дев, самой прекрасной из дам. Тебе будет дарована мудрость тысячи звезд, которые были свидетелями всех тайн вселенной, и прозорливость ветров, видевших и слышавших все. Ибо скоро ты перестанешь быть Медхой Янкаран. Ты станешь Рашматун.

Я вывожу последний штрих как раз в тот момент, когда заканчиваю говорить.

Тишина раскалывается; еще одна волна рева наполняет мои уши, она хотя бы тише предыдущей. Я поворачиваюсь к моим подданным, одаривая их лучезарной улыбкой. Прибывает паланкин, чтобы отвезти меня обратно в храм Гханатукх. Но на этот раз я еду не одна. Маленькая Медха втискивается рядом со мной, улыбается и машет людям, которые однажды станут ей поклоняться.

Жара снаружи невыносима, но, когда я вижу эту девочку, внутри у меня все горит от холодной, бессильной ярости.

Дорога занимает около полутора часов. В храме Гханатукх гуляет эхо, потому что посетителей сегодня не пускают, а для поддержания порядка оставлено всего несколько жрецов. Большинство, включая Харуна, завершают церемонию в храме Ширатукх. Медха собирается выйти первой. За всю дорогу она не проронила ни слова. Это не может не радовать – открой она рот, я бы задушила ее на месте. Сейчас мой гнев успел улечься.

– Как только моя нога коснется земли, вместо меня с тобой будет говорить девушка по имени Бинса, – бросаю я Медхе. – Поняла?

Она кивает.

Я подавляю желание упрекнуть ее в невежливости, в том, что не отвечает словами.

– Отлично. С этого момента ты будешь делать все, что она скажет. Прежде всего, она твой опекун, а также сестра. Она сделает из тебя сосуд, достойный меня.

Произнеся эту прочувствованную речь, я спрыгиваю на землю, меня немного пошатывает.

– О, привет. Должно быть, ты Шира-Ракхти.

Медха кивает.

Я улыбаюсь, стараясь скрыть растущее недовольство.

– Стесняешься? Не надо. Все хорошо. Не бойся. Скоро к нам присоединится твоя семья.

Она просто смотрит на меня.

Я нетерпеливо вздыхаю.

– Ты, верно, устала. Не знаю, через что тебе довелось пройти во время отбора.

Я понятия не имею, как этой девчонке удалось не заорать при виде живой безголовой козы. Икта, наверное, злится, учитывая, сколько всего ему пришлось сделать за эти три дня; нелегко было затащить в храм Ширатукх эту бронзовую глыбу, несмотря на тайные проходы и помощь Керана.

– Почему бы тебе не умыться и не отдохнуть? Обучение может подождать.

Она снова кивает.

Хуже, чем со стеной разговаривать. Я не могу понять, что творится в голове маленькой Медхи, и это меня нервирует.

О, чего бы я только не отдала за право залепить ей пощечину.

Я обращаюсь к одному из старших жрецов:

– Пусть Джирташ приготовит ей ванну и еду.

Он хмурится, выражая неодобрение тем, что с ним обращаются как со слугой. Но моим желаниям – хотя я теперь только Бинса – нельзя противиться. Я все еще Ракхти. Во мне по-прежнему живет Рашматун. Он передает поручение жрецу помоложе, и тот плетется на поиски Джирташ.

К тому времени, как мы входим в Бакхал, там царит суматоха. Молодой жрец, должно быть, все им рассказал. Женщины обступают нас, но не ближе, чем нужно для приветствия. Мы словно экспонаты, на которые можно глазеть, но к которым нельзя прикасаться.

Мы входим в мои покои. Джирташ уже там, ждет у двери.

– Бинса, я разместила эту девочку в соседней комнате.

– Спасибо. А теперь я хотела бы остаться с ней наедине.

Джирташ удивленно наклоняет голову, не ставя, однако, под сомнение мою просьбу.

– Ванна нагрета. Ты сумеешь раздеться сама?

– Я справлюсь, – отвечаю я.

– Тогда я вас оставлю. Если что-то понадобится, зови.

– Так и сделаю, – уверяю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Поколебавшись, она уходит. Я сразу веду Медху в ванную. Она дальше от двери, и тем, кто приник к ней, будет труднее подслушивать.

– Как твое имя, девочка? – спрашиваю я.

Медха смотрит на меня, губы сжаты.

Я наклоняюсь к ней, чтобы заглянуть в глаза.

– Я ничего не смогу для тебя сделать, пока не узнаю твоего имени. – Успокойся, твержу я себе. Успокойся. – Не бойся. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Ее губы сжаты плотнее, чем створки сырого моллюска.

– Примешь ванну или сначала поешь? Ты голодна?

Она мотает головой.

– Проклятие! – взрываюсь я. – Что я должна сделать, чтобы добиться от тебя хоть слова?

Она испуганно вздыхает.

– Тогда поступим так.

Я засовываю пальцы ей в рот. Икта наверняка разбранит меня за то, что я так обращаюсь с ребенком, но мне все равно. Мать часто причиняла мне боль – и ничего, я выжила. Вскрикнув, девочка стискивает зубы. Я сжимаю челюсти и терплю боль. Мне приходится приложить усилия, чтобы открыть ей рот, мои руки красны от крови.

Как такая малышка может быть такой злючкой? Хотя кто бы говорил. Так вот в чем дело! Это не только моя кровь. Ее слишком много. Мои руки не могут так сильно кровоточить.

Я всматриваюсь в Медху – в гримасу на ее лице, в темную кровь, медленно стекающую у нее изо рта. Мне хочется отшвырнуть ее в сторону и одновременно выпрыгнуть из окна. Так вот почему она не заорала.

Маленькая негодница буквально откусила себе язык.

Глава 5. Договор

У меня вырывается крик ужаса.

– Что ты... – Осознав, что ору, я немедленно сбавляю тон. – О чем ты только думала?

Илам хохочет. От его бурной реакции его у меня на мгновение темнеет перед глазами.

– Иэа... – Она пытается ответить, но крошечное тельце содрогается от боли.

Я тащу Медху ее к окну, чтобы рассмотреть рану. Язык потемнел, опух и выглядит совершенно отвратительно. Она терпела целых два часа. Как ей удалось высидеть дорогу? И что важнее, ради чего?

Такая же отчаянная, как ты, замечает Илам.

– Слушай меня. – Я хватаю Медху за плечи и впиваюсь в нее взглядом. – Стой на месте. Я схожу за своим наставником. Если кто и поможет, то это он. Что бы ни случилось, никуда не уходи. Если кто-нибудь узнает, что ты обманом прошла отбор... Да поможет нам Рашматун!

Маленькая негодница решительно кивает. Свет в ее глазах тускнеет, как будто она только сейчас осознала серьезность своего проступка.

Раздраженно пыхтя, я выхожу из комнаты. Стоит ли удивляться, что Джирташ маячит прямо за дверью.

– Все хорошо, Бинса?

– Все прекрасно. – Я заставляю себя улыбнуться. – Мне просто нужно взять кое-что в библиотеке.

– Мне присмотреть за Медхой?

– Нет!

У Джирташ отвисает челюсть. Я редко проявляю чувства и теперь браню себя за несдержанность.

– Нет, – повторяю я другим тоном. – Она все еще в шоке и не желает никого видеть.

Джирташ сочувственно цокает языком.

– Прямо как Лутна. Эта девочка отказывалась выходить из комнаты две недели и только матери разрешала за собой ухаживать.

Такие истории не редкость. Переход от смертности к бессмертию случается внезапно, и даже лучшей из девочек тяжело приспособиться. У меня такой проблемы не было. Кавита скорее убила бы меня, чем позволила хандрить.

– Однако меня она не боится, – продолжаю я. – Положи еду и одежду в моей комнате, и я сама ей отнесу.

К счастью для меня и для Медхи, именно Ракхти отвечает за подготовку своей преемницы. Поэтому я наделена исключительными полномочиями приглядывать за ней в оставшийся мне срок.

Это означает, что никто, даже сестра Медхи, не имеет права вмешиваться в ее обучение. И никто не оспорит моего решения не выпускать Медху какое-то время из комнаты.

– Как скажешь, дитя, – отвечает Джирташ.

Я иду в библиотеку, где меня должен ждать Икта. Я ступаю нарочито медлительно, чтобы не выдать волнения. Сердце учащенно бьется в груди, ладони в холодном поту. Меня снедает беспокойство. Я заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть ясность мысли.

Илам тем временем наслаждается ситуацией. Интересно, знал ли он заранее, что все так сложится? Возможно.

Все будет хорошо, говорю я себе. Похоже, Медха откусила не весь язык, а только кусочек. Язык заживет, как заживают все раны. Вероятно, останется шрам, но это невысокая цена за ее глупость. На языке вообще остаются шрамы?

Путь до библиотеки занимает целую вечность. У меня вырывается вздох облегчения, когда я вижу перепачканное сажей лицо брата.

– Прости, я не хотел, – смущенно говорит он. – Механизм дал сбой как раз в тот момент, когда вошла первая девочка. Однако в последнюю минуту мне удалось его запустить.

– Ты... что?

Мои глаза расширяются. Так вот почему Медха продержалась так долго.

– Прости, ладно? Я бы так не переживал, если бы не спешка. Ты же знала, что это опытный образец. Не так-то просто заставить двигаться безжизненные предметы, особенно такие большие.

– Ты... – Я возмущенно машу руками. – Сейчас не об этом. Мне срочно нужен твой медицинский совет...

– Нашла у кого спросить!

– Прекрати, будь ты неладен! – рычу я. У меня нет настроения обмениваться колкостями с братом. – А теперь слушай. Эта глупая девчонка откусила язык, чтобы пройти отбор. Если из-за этого она не сможет говорить, я умру. Если жрецы узнают, что у нее есть дефект, я умру. Знаешь почему? Потому что Рашматун выбрала девочку с недостатками души и тела, пока сосудом богини была я. А значит, и я, Бинса, несовершенна.

Я делаю шаг к нему. Может, я и ниже брата на голову, но из нас двоих я всегда была самой решительной, и именно за мной остается последнее слово.

Икта не отстраняется, но на лице появляется испуг.

– Ты понимаешь, что это значит, Саран? – шиплю я.

Его выражение меняется, словно я наотмашь ударила его по лицу. Меня охватывает стыд. Брат не любит свое старое имя – то, которое ему дали Кавита и наш отец. Это имя связывает его с прошлым: пустым желудком и босыми ногами, несправедливыми побоями и душераздирающими криками. Это имя напоминает ему о жизни до того, как наша мать его бросила. Я бы тоже хотела забыть ту жизнь. Поэтому я редко зову его этим именем. Но я не хочу, чтобы он его забывал: это означало бы разорвать связь между нами, как будто мы не брат и сестра.

Я должна убедить Икту остаться со мной.

– Рана серьезная? – спрашивает он, придя в себя.

Я вспоминаю, что увидела при кратком осмотре языка Медхи.

– Рваная. Заживет со временем.

– Которого у нас нет, – договаривает Икта за меня.

– Верно. И ничего поделать мы с этим не можем.

Брат коротко кивает:

– Пойду поищу инструменты. А как насчет служанок?

– Об этом я позаботилась.

– Кто бы сомневался. – Икта делает паузу, прежде чем спросить: – Уверена, что вам не нужен врач? В Дахлу у меня есть приятели-врачи.

У брата в городе живут надежные друзья. Однако, если он им доверяет, это не значит, что и я обязана доверять.

– Нет. Чем меньше людей знает, тем лучше.

Он поджимает губы:

– Тогда молись, чтобы вводного курса по медицине, который я прослушал, хватило для лечения.

– Должно хватить.

– Я заберусь через окно, – говорит Икта. – Держи его открытым.

Икта числится моим наставником, и, поскольку никто не знает, что мы брат и сестра, никто не должен видеть его входящим в мои покои.

– Поняла. Удачи.

– И тебе.

Моя паника оказалась напрасной, рана на языке не такая серьезная, как мне привиделось в первый миг. Однако требуется наложить несколько швов, что и делает Икта, пока я держу девочку. К чести Медхи, за время операции она не издает ни единого крика, только стонет время от времени. Лекарство, которым я травлю свою матку, облегчает боль. Веки Медхи начинают сонно моргать, после того как она, к моему затаенному ужасу, поглощает половину бутылочки. За цену этого снадобья можно целый месяц кормить десяток семей.

Потные, задыхающиеся, с ноющими от усталости костями, мы завершаем наши труды, но главное, теперь рана заживет и никто не усомнится в святости сосуда Рашматун.

Когда Икта уходит через окно, я несу – хотя, скорее, тащу – сонную Медху в другую комнату, примыкающую к ванной, и умудряюсь уложить ее на кровать, хотя руки отваливаются. Она хрипит, губы шевелятся, но руки и ноги застыли от боли.

Кончиками пальцев я массирую ей виски.

С этой девчонкой еще придется хлебнуть горя.

Полная луна, яркая, как серебряное блюдо, сияет на фоне черного неба, подсвечивая очертания моей комнаты.

От тревоги в животе все скрутило. Я глубоко вдыхаю, пытаясь расправить зажатые плечи.

Прошло три дня. Сегодня Илам даст мне ответ.

Я очищаю разум, открывая проход для Илама, чтобы он мог выбраться наружу. Его энергия разливается по рукам и ногам. Появившись, он первым делом съедает мой ужин. Затем утоляет остатки голода, закусив мною.

Все как обычно. С голодным демоном трудно договориться. Насытившись, он полностью переключается на меня.

– Ты специально пообещала этой старухе дождь, чтобы заставить меня заключить с тобой договор?

– Ты же знаешь, я никогда не стала бы тебя принуждать, – отвечаю я монотонно.

Тут Илам взрывается, и его пронзительный смех гвоздями впивается мне в череп.

– А что ты будешь делать, если я откажусь поделиться с тобой своей магией?

Я сглатываю и нащупываю пальцами мой желтый сапфир. Я не помню, как он попал ко мне, – возможно, Кавита подарила мне его до того, как утратила разум, но, когда я прикасаюсь к нему, меня охватывает спокойствие, словно камень хранит отголоски ярких, счастливых дней.

– Найду другой способ, – отвечаю я.

Демон хохочет еще пуще.

Не знаю, как мне удается сохранять невозмутимость. Его явная насмешка для меня как пощечина.

– К счастью для тебя, я верю, что долговременное партнерство принесет большую пользу нам обоим, – говорит Илам, нахохотавшись. – Все, что от тебя нужно, – это чем-то пожертвовать.

– Я готова.

– Даже не спросишь, чего я хочу? – слегка удивляется он. – Может, хоть поторгуемся?

– В этом нет необходимости.

Илам обнажает клыки в презрительной улыбке:

– Умница. Я знал, ты не просто так мне нравишься.

Это значит, ему нравятся покладистые и послушные сосуды.

– В обмен на способность вызывать дождь, – продолжает он, – ты отдашь мне способность рожать детей.

В голове проносится вихрь мыслей. Мне больше не придется морить себя голодом и принимать снадобья, чтобы отсрочить месячные. По аритсийским стандартам я всегда буду считаться девочкой.

Я никогда не выйду замуж, не рожу детей и не проживу жизнь обычной женщины. Я еще долго смогу оставаться Ракхти.

Моя грудь вздымается от волнения. Затем я недоуменно хмурюсь. Ради чего он делает мне такое заманчивое предложение?

Илам – демон. Его никогда не заботило мое благополучие. Такая малость за его мощную магию крови? Должно быть, он шутит.

– Тебе же это выгодно? О чем ты беспокоишься? – спрашивает Илам.

Я сжимаю губы в тонкую линию.

– У меня свои причины, маленькая Бинса, – говорит Илам, словно отвечая на мой невысказанный вопрос. – Не суй нос, куда не следует. К тому же ты уже согласилась.

Голос Илама напоминает тихий рык, от которого у меня мурашки бегут по коже, а желудок сжимается. Его мордочка кривится в ужасающей смеси оскала и ухмылки. Я опускаю голову.

– Понимаю, – бормочу я.

– Хорошо. – Взгляд Илама пронизывает тьму, которая окутывает мою комнату. – Дело сделано.

Молния не прорезает небо. Никакого магического хлопка, скрепляющего сделку. И все же что-то происходит – как будто структура моего тела трансформируется, меняя мое самоощущение. Я не могу точно определить это чувство, не могу сказать, где оно начинается и где заканчивается.

Холодный ужас пронизывает кости; я хватаю ртом воздух. Договор подписан. Я не могу взять свои слова обратно.

До сих пор я старалась избегать магии крови. Чтобы стать ее шаманом, нужно заплатить невообразимую цену – по ночам дети шепотом рассказывают о несчастных, утративших глаза и конечности. Некоторые в обмен на силу жертвовали членами семьи.

Пример этих страшных историй – моя мать.

Однако обстоятельства изменились. В одиночку Бинса с засухой не справится. В одиночку ей не под силу творить чудеса. В своем нынешнем положении Илам не слишком силен. Недостаточно разоблачать уловки и отделять правду от лжи.

У меня нет выбора, говорю я себе, хотя внутри все переворачивается при мысли, что я применяю ту же магию, которую использовала Кавита, чтобы держать меня в узде, – сжигала концы волос, ломала и снова сращивала мне кости, когда мое поведение вызывало ее недовольство.

У меня нет выбора.

– Тебе нужно укрепить свое тело, – говорит Илам. Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, будто он увеличился в размерах. Я дважды моргаю, пристально вглядываясь. Да, так и есть, он стал больше. Тени от его тела сгустились, а голос зазвучал глубже. – Твоя сморщенная оболочка служит плохим проводником для моей магии.

– Я постараюсь, – говорю я, склоняя голову. – Спасибо, Илам.

Его уши подергиваются.

– Отблагодаришь меня позже, – говорит он надменно, – когда обретешь могущество и сможешь бросить вызов богам.

Он растворяется в дымке, сливаясь с моим телом.

Внезапный приступ боли сбивается меня с ног. Никогда еще я не испытывала такой агонии, меня раздирает изнутри. Как будто мои внутренности перековали в безжалостном кузнечном горне.

Я впиваюсь ногтями в ладони. Царапаю ноги, скребу шею, засовываю пальцы в рот и кусаю их, пока не почувствую металлический привкус крови.

Я не могу избавиться от пытки, терзающей мое тело. Может быть, прошла секунда, а может быть, минута или две. К тому времени, как Илам с удобством устраивается внутри меня, я настолько слаба и беззащитна, что у меня нет сил сидеть. Распластавшись на полу, я тяжело дышу. Теперь Илам занимает гораздо больше места – моя голова забита им почти полностью. Я стискиваю зубы, привыкая к новому ощущению, и головная боль, от которой раскалывались виски, переходит в тупую пульсацию. Я уже в состоянии воспринимать окружающее. Раны от укусов Медхи затянулись. Я не верю своим глазам.

Это лишь малая часть того, на что ты теперь способна, радостно заявляет Илам.

Он повсюду, роется в моих мыслях, словно в комнате, загроможденной потерянными вещами. Но я больше не могу его сдерживать – демон слишком большой, и я не в состоянии от него отгородиться.

Попробую завтра, думаю я.

Перед глазами темнеет.

Я бреду сквозь кровавый туман. Пытаюсь от него отмахнуться, но с каждой секундой дымка сгущается. Я окутана туманом и с трудом могу разглядеть свои пальцы. По рукам пробегают мурашки. Знакомое место.

Я хмурю брови, пытаясь понять, где нахожусь. Но туман просочился в голову, окутал все мои мысли.

– Моя дорогая Бинса, – раздается мелодичный голос. – Как ты выросла.

По спине пробегает холодок. Я узнаю голос, но не могу вспомнить, кому он принадлежит.

– Не бойся, Бинса, это я.

Туман рассеивается, являя фигуру прямо передо мной.

Высокая, царственная. Несмотря на спутанные волосы и поношенную одежду, она так прекрасна, что сошла бы за богиню. Острые скулы, длинный нос, большие выразительные глаза и полные губы.

Она похожа на Икту.

Внезапно я вспоминаю, кто это.

У меня вырывается невольный вздох. Нужно бежать. Прятаться.

Но где от нее спрятаться? Это она управляет туманом. И мои ноги врастают в землю.

Ее глаза начинают светиться красным, подражая туману. Она улыбается, обнажая красные зубы.

Кровь сочится по белой ткани ее курты, начиная с живота и ниже по всему торсу.

– Почему у тебя такой испуганный вид? – спрашивает моя мать. – Разве ты по мне не скучала?

– Уходи, – шепчу я. – Ты умерла.

– А разве я не говорила, что всегда буду с тобой? – смеется она. – Ты забрала мою душу, Бинса. И теперь наша кровь навеки связана.

– Нет, нет. – Я закрываю уши руками. – Ты умерла. Уходи. Ты умерла.

Она подходит на шаг ближе. Пальцы скользят по желтому сапфиру у меня на шее; я прикусываю нижнюю губу, как будто боль способна меня разбудить. Ничего не происходит.

– Разве я умерла, если живу в тебе? Если внутри тебя живет мой дух? – Ее красные глаза проникают прямо мне в душу. – Ты сама выбрала этот путь. И тебе никогда от меня не избавиться, особенно теперь, когда магия крови вошла в твою жизнь.

– Я не такая, как ты!

– Неужели, моя Ракхти? – насмешливо спрашивает она. – Ты могла бы перестать притворяться, но продолжаешь этот спектакль. Могла бы выбрать правду, но выбираешь ложь. Ты слишком любишь власть.

– Замолчи. – Я борюсь со слезами в голосе. – Ты умерла. Ты умерла.

– Я знаю тебя, Бинса. Лучше, чем кто бы то ни было. Ты такая же, как я. – Она раскидывает руки, как будто готова заключить меня в объятия. Улыбка такая широкая, что ее лицо словно раскалывается пополам. – Ты моя дочь.

– Ты умерла! – ору я, и крик режет мне горло. – Я сама тебя убила!

Мои мышцы просыпаются, сбрасывая оцепенение. Я накидываюсь на мать, сжимаю пальцами горло. В ее глазах нет страха; она смеется.

– А ведь мы и правда похожи, Бинса. Неужели ты этого не видишь?

Глава 6. Чужестранка

Я резко просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Одежда пропитана холодным потом, одеяла скомканы. Стиснув зубы, я подавляю стон и пытаюсь поднять руку. Такая тяжелая. Я позволяю руке с глухим стуком упасть на кровать.

Я хочу вспомнить. Мозг – словно выгребная яма из спутанных мыслей. Единственное, что я вижу отчетливо, – это Илам, который слоняется без дела, загораживая собой все остальное. В голове звенит насмешливое эхо слов, сказанных Кавитой.

Ночной кошмар возвращается во всей красе.

Боль пронзает виски, я вздрагиваю.

Внезапно я с необыкновенной силой ощущаю все вокруг – вот сверчок запрыгнул на подоконник, зернистая ткань курты касается тела, поскрипывает матрац.

Шепоты так плотно наполняют воздух, что я задыхаюсь.

Шепоты кажутся знакомыми.

Голоса приближаются, царапая и вколачивая молот мне в мозг.

Дверь распахивается, и в комнату влетает Джирташ в сопровождении служанок. Слишком громко. Они слишком громкие. Их дыхание, шаги – каждый звук слишком отчетлив и ярок.

Они поднимают меня и проделывают привычный ритуал после пробуждения. Служанки молча купают и одевают меня в скромный даура-сурувал, но я все равно слышу их голоса.

Как же хочется спать, думает одна из них, зевая.

Интересно, что сегодня на завтрак? – думает другая.

Когда же я начну прислуживать новой Ракхти? – раздается в голове голос почтенной Джирташ.

Должно быть, это новая мощная магия Илама. Мой череп вот-вот расколется. Неужели Кавита все это терпела; не могу представить, какие муки испытывало ее тело. Возможно, я тоже лишилась бы разума, доведись мне целыми днями выслушивать мысли чужих людей.

Но я не могу позволить себе роскошь сойти с ума. Я должна найти решение проблемы. И быстро.

Проблема, говорит Илам, в том, что ты считаешь это проблемой. Ты хочешь починить свой мозг. Но мозг, дорогая Бинса, изменчив и ненадежен. Ты не можешь его починить.

Оставь свою философию и просто скажи, как мне унять эту нескончаемую головную боль, мрачно отвечаю я.

Я уже ответил тебе, смеется Илам. Кавита овладела магией крови гораздо быстрее тебя.

Как всегда, помощи от него не дождешься. Я заканчиваю утренние приготовления, ошеломленная своим изменившимся восприятием. Почти не чувствую, как меня ведут в зал для омовения, и чуть не забываю принять горделивую осанку, когда «вызывают» Рашматун. К тому времени, как я захожу в покои богини, чтобы переодеться, удивительно, что я все еще строю на ногах.

Я подумываю о том, чтобы сказаться больной. Но могут ли Ракхти и ее преемница отказаться принимать просителей в первый день после отбора? Это сочтут дурным знаком.

Я не могу позволить, чтобы обо мне сплетничали.

Покои богини похожи на пещеру, в них спокойно разместятся три слона. Желтые глазки-бусинки на десяти головах Анаса преследуют меня, куда бы я ни ступила, золотые змееподобные тела выделяются на фоне красной мебели. Моя комната – комната Бинсы – жалкий сарай по сравнению с покоями Рашматун. Никто не смеет войти в покои Рашматун, кроме нее самой, и, за исключением одного часа с утра, покои пустуют.

Служанки продолжают выполнять свою работу, драпируя джаму Рашматун: красная ткань символизирует мудрость и созидательную силу замужней женщины, золотой подол – богатство и удачу.

Каждая ниточка богато расшитой ткани закреплена на своем месте, полы запахнуты и перевязаны на талии красным поясом. Затем следуют браслеты, серьги и четыре цепи-ожерелья; служанки затягивают мои волосы в тугой, но удобный узел на макушке.

Они понятия не имеют, что их внутренние голоса обрушиваются на меня, словно град. Что-то тяжелое водружают мне на голову; я шатаюсь и едва не падаю.

Воздух пронзают резкие вопли. Металлический шепоток касается моего уха. Я встаю и оборачиваюсь посмотреть, что случилось.

Деннарка, сводная сестра Медхи, глядит на меня с расстояния в несколько шагов, бледная, как ее одежда. Дрожащие пальцы вцепились в шпильку с массивным украшением из золотых цветов на конце.

Перед глазами проплывают разрозненные образы: Нали продевает шпильку сквозь пучок моих волос и головной убор. Рашматун делает шаг в сторону; Нали промахивается.

Конец шпильки едва не вонзается мне в ухо.

– Какая наглость! – кричит Джирташ, выводя меня из шока. – Ты чуть не поранила саму Рашматун!

В ушах звенит от воплей. Я сжимаю челюсти и придаю лицу суровое выражение.

– Девушка этого не хотела, Джирташ.

– Законы «Намуру» гласят, что тот, кто причинил вред другому, должен искупить вину, независимо от того, было ли деяние умышленным или нет.

Хм. Верно. Вот этот отрывок из нашей священной книги: «А тот, кто пролил кровь брата или сестры, должен искупить вину. Ибо наши тела – храмы Прародителей, и причинить телу другого вред значит покуситься на божественное владычество». Однако нигде не упомянуто, что действия, которые повлекли причинение телесных повреждений, должны быть сурово наказаны. Виновный обязан раскаяться и возместить ущерб.

Однако кровь Ракхти священна, и тому, кто пролил ее, придется искупить грех.

– Кровь не была пролита, Джирташ, – говорю я.

– Кровь могла пролиться. – Выражение лица Джирташ искажено яростью. – Урвас заслуживает наказания. Если не за саму оплошность, то чтобы напомнить ей, кому она служит.

Урвас. Так называют приезжих деннарцев. На языке ритсадун, архаичной форме аритсийского, это значит всего лишь «неверный», но десятилетия недоверия и насмешек спрессовались в слово, выражающее народное презрение к империи, которая неоднократно пыталась завоевать нас и почти в этом преуспела. Не важно, что не все, живущие под властью империи, разделяют убеждения коренных деннарцев.

Важно лишь то, что у них имена наших врагов.

Нали улавливает это слово, и у нее вспыхивают уши. Она простирается перед мной ниц. Разговоры служанок продолжают звучать в моей голове, девушки огорчены и одновременно обрадованы, что им будет о чем почесать языками. Однако от Нали не исходит ничего.

Она – пустота, темная и безмолвная. Как будто целый мир погребен под завалами у нее внутри.

– Нали Янкаран, кажется? – Годы практики позволили мне выработать внушающий почтение голос. – Как вышло, что ты родилась в семье кишари?

– Моя мать бежала из империи, когда началось истребление клана Риткар, – отвечает она.

Я удивлена ее самообладанием. Возможно, ей часто приходилось слышать этот вопрос, раз ответ так легко слетает у нее с языка.

– Мой отец Ранджит Янкаран был так добр, что взял ее второй женой, чтобы память об ужасном прошлом больше ее не мучила. Я же провела в Бакхтине всю жизнь.

– Как деннарка пришла к почитанию Прародителей?

– Как я могу не верить, если предо мной стоит сама Рашматун?

А что еще ей говорить? – думает одна служанка.

Не будет же она отрицать Рашматун, стоя прямо перед ней.

Вот так лгунья.

– А ну замолчали, – рявкаю я, приводя служанок в полное замешательство.

Так-то лучше.

Но даже теперь я не слышу мыслей Нали.

Либо она совершенная тупица, либо научилась возводить ментальные стены, как ты, мурлычет Илам. Или сама шаман крови.

Два последних предположения вгоняют меня в такой ужас, какого я не испытывала с тех пор, как убила свою мать. Не знаю, почему это так меня расстраивает – даже больше, чем быть смещенной с трона и утратить власть.

Я не могла такого предвидеть, и мне это не нравится.

Точно так же я не могла предвидеть, что Медха пройдет отбор.

Я вспоминаю вежливую улыбку Адарш, когда она предложила Нали в наперсницы новой Ракхти. Повлияло ли на ее решение то, что Нали наполовину деннарка? И чего семья Янкаран хочет добиться? Они не побоялись ввести в заблуждение Харуна с Нудином, заявив, что они чистокровные аритсийцы. Должна быть какая-то причина, почему она здесь.

– Ты польстила мне, отрекшись от своих богов, Нали Янкаран. Встань и посмотри на меня.

Она повинуется, распрямляя затекшие ноги.

– В качестве наказания и напоминания о том, кому ты служишь, ты назначаешься личной служанкой Бинсы до конца ее полномочий, второй после Джирташ. Тебе не будет позволено навещать сестру, пока она не станет коронованной Ракхти.

Нали вытаращивает глаза.

Это наказание или награда? – спрашивают себя служанки.

– Тихо! – рычу я, чувствуя, как щиплет лоб.

Все смотрят себе под ноги.

– Я выразилась достаточно ясно? – Я киваю, и на этот раз головной убор меня не стесняет.

– Более чем, моя богиня, – отвечает Нали. – Благодарю за милосердие.

Джирташ открывает рот, протест уж готов сорваться с ее языка. Она проглатывает его и остается безмолвной.

Интересно, что задумала богиня? – размышляет она.

Не твое дело, мысленно усмехаюсь я.

– А теперь оставьте меня. – Я машу на них рукой. – Я должна еще раз освятить это тело.

Служанки удаляются, не сказав больше ни слова. Нали бросает взгляд через плечо, и другие служанки подталкивают ее в спину. Ей придется пережить новый допрос и выслушать много злых слов от товарок, но это не мое дело.

Пока не мое.

Я позволяю вниманию полностью рассеяться, и неукротимая сила магии крови разливается по жилам. Грудь сжимается, колени слабеют. Я приваливаюсь к столу и стискиваю зубы от боли. О боги. Разве я смогу терпеть это весь день? Я с трудом пережила утро.

Неплохо, бормочет Илам. Разделить сестер на случай, если они вынашивают против тебя коварные замыслы. Если только эти замыслы не привели их сюда изначально.

Илам, прошу тебя. Я с трудом перевожу дыхание. Я не смогу выйти отсюда в таком виде.

Твоему телу не хватает сил. Не важно, чему я тебя учу. Ты не выдержишь.

Каждый вдох дается с трудом, легкие наполнены гравием. Нет. Я сумею с этим совладать. Пожалуйста, Илам.

Он смеется.

А чего я хотела от демона? Они не жалуют слабых.

Кавита. Как она с этим справлялась?

«Все дело в воле и духе, – говорила она. – Разум всегда сильнее тела».

Мой разум сильнее моего тела.

«Разум есть океан безграничной силы – реальность ограничена лишь твоим воображением, – неожиданно приходят мне в голову вступительные слова Привинду из его книги. – Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда...»

Ложь становится правдой.

У меня хватит силы остановить Илама.

Получи, рычу я.

И полностью выбрасываю его из своей головы.

Возможно, мной движет разочарование. Возможно, ярость. Но какие бы чувства во мне ни копились, они вырываются наружу и обрушиваются на Илама, образуя между нами барьер. Я не знаю, вызовет ли это его гнев, – главное, что я больше его не слышу.

Мое дыхание замедляется, и постепенно я обретаю чувствительность. В голове пульсирует, но разум чист.

Я совершенно не ощущаю присутствие Илама.

Меня охватывает паника, но она вскоре проходит. Все равно это лишь на время. Мне бы пережить сегодняшний день, а с демоном я разберусь.

Остаток дня мой разум пребывает в неописуемой пустоте. Обычно Илам всегда где-то рядом, он как холодный чернильный угорь, выскальзывающий из моих ладоней. В одиночестве я чувствую себя странно.

Не знаю, что мне испытывать: страх или благодарность?

С одной стороны, я рада, что сила Илама не превратит мой мозг в фарш, с другой – боюсь последствий своего поступка.

Я лениво листаю книгу, глаза слипаются. Сегодня я предпочла «Теории и принципам аритсийской магии для начинающих» «Сборник сказок» Тхагета – антологию мифов и преданий, распространенных среди племен Аритсьи. В моем нынешнем затруднении виноваты слова Привинду, и, сказать по правде, чтение совсем нейдет на ум, и у меня не получается не думать об Иламе. Мои попытки отвлечься обречены на провал. От волнения у меня до сих пор перехватывает горло.

– Бинса, что не так? – Икта с громким стуком опускает на деревянный стол механическую ящерицу. Я подскакиваю на месте. – Ты выглядишь усталой.

– Все хорошо. – Я поднимаю глаза от книги. Она открыта на «Сказании о Ташми» – легенде племени Рулами о странствующей сущности, принимающей личины божеств ради того, чтобы добиться людской любви.

– Я... я никак не могу успокоиться. Столько всего случилось.

Илам. Нали и Медха. Кавита, вновь пришедшая в мои сны, хотя я изо всех сил стараюсь ее забыть.

Лицо брата смягчается.

– Я могу помочь? Присмотреть за Медхой?

Я мотаю головой:

– Я поручила ей читать Священные свитки. Слова бывших Ракхти должны вбить ей в голову правила хорошего тона. Например, как не откусить язык в попытке получить желаемое.

Икта разражается хохотом:

– А как же Нали, ее сестра-полукровка?

– Утром у нее случилась небольшая неприятность с Рашматун. – Я тереблю край рукава. – Ее назначили личной служанкой Бинсы, и она не увидит Медху, пока Шира-Ракхти не займет Алый трон.

Икта хмурит брови:

– Ты уверена, что не хочешь узнать больше об этой Нали? У ее мачехи были веские причины привести падчерицу в храм.

– Так дадим ей время обжиться. Не станем наносить преждевременный удар, рискуя вызвать у нее подозрения.

Мой брат величаво кивает в знак согласия.

– А что там с козами?

Сегодня было три случая, два из них – с безголовыми козами.

– Не понимаю, что происходит, – сокрушенно вздыхаю я. – Но обязательно разберусь.

Икта ерзает, гудя, как птица, которой выщипали перья. Но рот держит на замке.

– Ладно, говори уже, – подначиваю я его.

– Бинса, тебе это может не понравиться, но... – Икта барабанит пальцами по столу, – ты точно хочешь остаться Ракхти?

Я так ошеломлена, что могу только молча смотреть на него.

– Тебя могут называть Рашматун, но тебе всего пятнадцать, и у тебя нет ни врожденной магии, ни денег. – Икта скрестил на груди руки, уголки губ опущены. – Ты идешь на неоправданный риск, и ради чего? Чтобы притворяться, будто правишь людьми? Я знаю, это Кавита привела тебя к такой жизни, но ты...

– Кавита не имеет никакого отношения к моим решениям, – огрызаюсь я. – Я собираюсь остаться Ракхти, потому что этого хочу.

– Может быть, ты и хочешь остаться Ракхти, Бинса, но должна ли ты ею оставаться?

Его слова лишают меня дара речи. Разве недостаточно одного желания? Я вспоминаю маленькую Медху и ее прямой ответ на Испытании. Желания стать Ракхти недостаточно, чтобы занять это положение.

Я понимаю Икту и откуда у него эти мысли.

Естественно, я кажусь ему полоумной. Я так отчаянно жажду остаться Ракхти, что готова пожертвовать жизнью и здоровьем.

Одновременно во мне поднимается волна гнева. Осознает ли он, что, перестань я быть Ракхти, связь между нами разорвется? Что мы больше не сможем общаться и остаток жизни будем притворяться, будто друг друга не знаем? Ему известно, что отставная Ракхти не должна видеться ни с кем из храма.

Кроме того, Рашматун я, а не он. Это я лишусь всего. Брат окончил университет Дахлу, проявив выдающиеся способности. У него есть приемная семья, которая его поддерживает. Он не пропадет, даже если меня не будет рядом.

А если я перестану быть Рашматун, я стану никем.

– Саран, – шепчу я.

Имя прорывается сквозь гнев, туманящий его разум, и рассеивает его.

– Доверься мне, Саран, – умоляю я. – Ты мой брат. Я не могу тебя потерять. Я не знаю, что буду без тебя делать.

Крупные слезы капают на мои сурувалы. Вскоре я начинаю всхлипывать. Не скажу, искренне ли я плачу или немного переигрываю. Возможно, это смесь того и другого. Я столько лет носила маску, что уже не могу с уверенностью утверждать, какие мысли принадлежат мне, а какие – моему образу.

– Прости, Бинса, – выпаливает он так поспешно, словно пытается заткнуть дыру в плотине. – Мне не следовало этого говорить.

Я не отвечаю. Слезы продолжают катиться по щекам.

Икта кладет мне руку на голову, поглаживает по волосам.

– Ну тише, тише, – успокаивает он меня. – Я на твоей стороне. Не тревожься. Просто... просто я переживаю за тебя.

– Неужели за все это время ты не научился мне доверять? – выдавливаю я.

– Конечно, я тебе доверяю, просто... – Мне кажется, Икта подавляет вздох и разочарованно хмурит брови, но это происходит так быстро, что, моргнув, я снова вижу заботливого и властного старшего брата. – Я часть твоей жизни. Тебе необязательно взваливать это бремя целиком на свои плечи. Подумай об этом хорошенько. Скажи мне, если тебя что-то беспокоит.

Я молчу, а он не пытается нарушить тишину. Проходит какое-то время. Я воображаю, что я не Ракхти, а мой брат не наставник сосуда Рашматун. Воображаю, что у нас нет секретов, что мы готовы хоть сейчас объявить всему миру, что мы брат и сестра, и ради выживания мне не нужно больше притворяться, будто я из семьи кишари. Я воображаю, что нас никогда не разлучали, что мы снова дети и лежим, прижавшись друг к другу, холодными ночами в нашей ветхой хибаре.

Но мы больше не дети.

Я спрашиваю себя, удастся ли нам сохранить эту связь?

От этих мыслей я вздрагиваю. Сердце бешено колотится в груди. Мне придется поверить, что Икта будет мне предан. Я зашла так далеко только благодаря ему – и сейчас точно не время в нем сомневаться.

– Бинса? – наконец произносит Икта.

Я смотрю на полки со свитками и фолиантами за его спиной. Даже прочитав тысячу книг, я не наберусь такой мудрости, чтобы сравниться с ним. Сначала нужно его успокоить. Дать задание, которое позволит Икте почувствовать свою важность и одновременно отвлечет его от моих куда более масштабных замыслов.

– Я могу помочь тебе разобраться с козами, – предлагает Икта. От его слов у меня внутри все переворачивается. – Если, конечно, это для тебя важно. – Затем с присущим ему юмором добавляет: – Я дока в создании их копий.

Мои губы растягиваются в кривой улыбке. Возражение застревает в горле.

Козы... механизм моего брата среди туш во время отбора... безголовые козы падают на Бакхтин. Я сижу молча, все, что я хотела сказать, вылетело у меня из головы.

Икта тычет мне пальцем в руку.

– Погоди. Да. Разберись с козами. – Я кладу локти на стол и обхватываю голову ладонями, собирая мысли. – Проследи за жрецами в Бакхтине. Особенно за борувиндами. Они могут навести на след.

– За всеми? – недоверчиво спрашивает он.

Я поднимаю голову.

– За всеми.

– Как жрецы связаны с козами?

Я прикусываю губу.

– Все дело в отборе.

Икта удивленно открывает рот.

– Для него нужны козы, никто ничего не заподозрил бы. – Я хмурюсь и продолжаю: – Но Урувин обратился ко мне до того, как объявили отбор Ракхти. – Я пожимаю плечами. – Не будем спешить с выводами.

– Ладно, – брат задумчиво поглаживает подбородок.

Неплохо, я почти слышу голос Илама.

Дрожь пробегает по спине. Я заставляю себя скривить губы в подобие улыбки.

– Спасибо. Ты очень меня обяжешь.

Брат с легкой улыбкой возвращается к своему механизму.

Не уверена, что он принял мое решение остаться Ракхти, но, по крайней мере, нашел, чем себя занять.

Поскольку в этот час меня не должны видеть нигде, кроме библиотеки, я продолжаю читать «Сказание о Ташми». Это одна из моих любимых сказок, к которой в трудную минуту я возвращаюсь снова и снова, несмотря на ее печальный финал. На последней странице изображена фигура без лица, пронзенная копьем Нарду. Примечательно, что фигура полностью белая, в то время как боги раскрашены яркими, загадочными цветами.

Мои губы презрительно кривятся. Меня не забудут, даже если боги существуют только ради того, чтобы обрушить возмездие на мою голову.

Глава 7. Под контролем

Наступает ночь, тени наползают на солнце, заглатывая землю в свое чрево. Я кладу руки на подоконник, так сильно цепляясь за раму, что костяшки пальцев белеют. Обычно темнота меня лечит; сегодня лекарство отравляет мой желудок и железной хваткой сжимает сердце.

Я делаю глубокий вдох, готовясь к нападению, которое, несомненно, последует, когда я выпущу Илама...

Боль пронзает, как будто меня выдавливают изнутри. Я стискиваю зубы, чтобы удержать вопль. Моя кожа дымится. Со смешанным чувством ужаса и восхищения я смотрю, как капает и стекает на пол моя кровь. Неужели это оттого, что я слишком долго держала Илама взаперти?

Передо мной возникает силуэт. Жилистый хвост, мягкие шерстяные лапы, горящие серебристые глаза. Илам. Он здесь. В реальном мире.

– Привет, Бинса, – говорит он, сверкая клыками.

Если раньше он доставал мне до середины икры, то теперь размером с молодого леопарда. Демон ступает по воздуху, его лапы находят невидимые опоры. От тела поднимается фиолетовый дымок и застилает мне глаза.

Боль не стихает.

– Видишь, что ты натворила, дорогая Бинса? – мурлычет демон.

От его тона у меня чуть сердце не останавливается. Он дружелюбный и, если на то пошло, добродушный, ни следа злобы или гнева.

Я предпочла бы, чтобы он на меня наорал.

– Тебе известно, что управлять демоном невозможно. – Илам нарезает вокруг меня медленные, обдуманные круги. – И все же ты попыталась стереть меня, когда я был с тобой связан. Будь я низшим демоном, я бы уже сгинул. К счастью для тебя, я не низший демон. Или к несчастью. И я не в восторге от подобного обращения.

Я забываю про боль. Леденящий ужас наполняет жилы.

Демон замолкает, упиваясь моим страхом. Морда странно искривляется, как будто он пытается улыбнуться.

– Зачем ты это сделала?

– Я... я не понимала, что творю, – бормочу я. – Мне было так невыносимо, я просто должна была это остановить!

Демон хохочет. Его мелодичный смех напоминает Кавитин. Чтобы прогнать дрожь, я обхватываю себя руками.

– Пожалуйста, – шепчу я, ненавидя себя за слабость. – Пожалуйста, поверь мне.

– Знаешь, почему я служил Кавите? Она не боялась смерти. А вот меня боялась. – Голос демона разносят сквозняки. – И она обладала могуществом, несравнимым с твоим. Легко проникала в чужой разум, чтобы им управлять. Она понимала, что у людей на сердце, и умела расположить их к себе.

Несмотря на панику, я заинтригована его словами. Могла ли Кавита действительно управлять чужим разумом? Она так легко добивалась поставленных целей.

– Ты просила силу, и я дал тебе силу. Твоя и только твоя вина, что ты слишком слаба для нее, – продолжает демон. – Забавно было наблюдать, как ты весь день сходишь с ума от беспокойства.

Демон замолкает, морда продолжает кривиться в подобии улыбки.

– Придется преподать тебе урок.

Я всхлипываю.

– Что же придумать? – Зрачки в серебристых глазах демона похожи на узкие щелочки и почти не видны. Из-за этого взгляд кажется еще более потусторонним. – А, кажется, у меня есть идея...

Демон еще раз моргает и в тот же миг оказывается у меня внутри.

Его присутствие заглушает все мысли. В то же время демон сидит снаружи, не сводя с меня глаз. Это несравнимо ни с чем, что мне приходилось испытывать раньше. Илам никогда не был внутри меня и одновременно снаружи. Перед глазами все сужается: я вижу только себя и Илама. Пытаюсь выровнять дыхание, как делала раньше, сталкиваясь с материнским гневом.

Илам придавил меня с такой яростью, словно ожесточенно затаптывает искры на траве. Я сопротивляюсь, пытаясь вырваться из-под его контроля, но он слишком силен, а я слаба. Я могу лишь наблюдать, как моя рука поднимается без моего участия. При виде моего отчаяния Илам злорадно хохочет.

Моя воля подавлена, и я ничего не могу с этим поделать.

Руки прижимаются к раме. Одна нога забирается на подоконник, затем другая. Не успев опомниться, я оказываюсь на краю пропасти; позади уют и безопасность моей комнаты, передо мной – зияющая пропасть. Сильный ветер выбивает пряди из косы.

Каково это, Бинса? Когда не можешь дышать, не можешь владеть собой?

Голос Илама звучит отовсюду, отдаваясь эхом внутри меня и заполняя собой атмосферу.

Я не могу ответить. Мое тело мне не принадлежит.

То же ты пыталась сделать со мной. Вот что значит быть запертым внутри – все сознавать, но не быть способным ничего сделать.

Мое внимание приковано к зазубренным скалам внизу. Они похожи на разверстую пасть дракона, готового проглотить меня целиком. Обрыв так крут, что уходит в бесконечность. Между Бакхалом и скалами есть небольшая площадка, но такая узкая, что один неверный шаг, и сорвешься вниз.

Зацепки на стене, которые Икта вырезал, рискуя жизнью, не помогут, если я не могу за них ухватиться.

Обитает ли дух моей матери там, в бездне?

Руки отрываются от подоконника, я балансирую на ногах.

Ветер завывает сильнее, чем всегда; изменив положение, я упаду в пропасть. Не знаю, что пугает меня больше: Илам или отвесный обрыв под ногами.

Ты знаешь, я могу сохранить тебе жизнь, даже если все кости будут сломаны, а органы раздавлены, шепчет Илам. Я могу сохранить тебе жизнь, даже если ты захочешь умереть, если тело будет биться в такой агонии, что ты пожелаешь сдаться. Такова моя сила.

Страх расползается по телу, словно змеи, обвиваясь вокруг рук и ног.

Илам страшнее смерти, решаю я.

Разве не великолепный вид, Бинса?

Его голос звучит непринужденно. Он перебрасывает пальцы моих ног через подоконник. Я пытаюсь откинуться назад; он заставляет меня стоять.

Почему бы тебе не любоваться им чаще?

Я вижу только собственные ноги, которые опасно близки к тому, чтобы начать ступать по воздуху.

Иногда неплохо поднять глаза, вместо того чтобы зацикливаться на том, что под ногами.

Демон рывком поднимает мой взгляд, заставляя любоваться открывающимся видом: серыми горами, которые спускаются вниз к котловине, и молчаливыми темно-синими небесами. Обширными пространствами городских районов, контрастом между продуманной планировкой и беспорядочно разбросанными хижинами, между богатыми и бедными районами. Тени, которые окутывают город, словно сумрачный занавес, сглаживают углы, смягчая городской силуэт.

Я так заворожена зрелищем, что почти не замечаю, как делаю шаг вперед.

Беззвучный крик вырывается из горла, когда нога не находит опоры.

Я отрываюсь от подоконника, и взгляд возвращается к обрыву. Ветер воет со всех сторон, издеваясь над моей беспомощностью. Я ничего не замечаю, кроме пропасти и охватившего меня ужаса. Я падаю...

И внезапно меня отбрасывает назад. Я ударяюсь спиной о пол. Илам ушел – нет, он здесь. Все еще в моем разуме, но больше меня не контролирует. Я издаю невольный вскрик облегчения.

Контролируй только то, что точно можешь контролировать.

Илам наслаждается моим страхом, но в его голосе слышится сомнение. Хотя, возможно, мне это только кажется.

Не можешь контролировать, найди другой способ.

Я зажимаю рот рукой, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Боль, страх и демонский контроль приводят к тому, что та малость, которую я съела, выплескивается на пол. Кашель одолевает меня, пальцы дрожат, хотя я их почти не чувствую.

И всегда уважай тех, кто дал тебе силу, продолжает Илам, в голосе – ни тени прежних сомнений.

От страха я все еще не могу говорить. Поэтому просто киваю. Илам мне не друг, не союзник – это тварь, которая помогает мне, потому что хочет извлечь свою выгоду.

Демон.

Еще будешь пытаться меня обуздать?

Меня сотрясает сухой кашель.

Илам снова возникает передо мной:

– Ты слабая и глупая. Как ты вообще надеешься вызвать дождь в таком состоянии? – Выражение его морды снова напоминает усмешку. – Ты способна сохранять ясность мысли не более пяти секунд. Привинду был гораздо сильнее тебя.

Мои брови сходятся на переносице.

– Привинду? – переспрашиваю я, вытирая слюну с уголка рта.

– Я ошибся. Я имел в виду Кавиту.

– Ты был связан с Привинду? – Я не отступаю, взволнованная, несмотря на полное изнеможение. – Выходит, был. Иначе ты не упомянул бы его.

– Уже забыла урок? – тихо спрашивает Илам.

Я опускаю голову.

– Хорошо. Я говорю только то, что тебе нужно знать, не больше. Помни об этом. – Он презрительно фыркает. – Пока ты не станешь сильнее, у тебя нет права задавать мне вопросы.

– Тогда научи меня пользоваться силой, – говорю я. – Научи управлять ею.

– Я уже сказал, никакие инструкции не укрепят твое тело, чтобы через неделю ты вызвала дождь. – Его серебристые глаза, словно два ореола, мерцают во тьме. – Мне нужно больше потока души.

Илам небрежно потирает уши, словно настоящий кот. Я молчу, обдумывая, что он имеет в виду.

– Ты хочешь больше крови, – говорю я наконец. – Крови других людей.

Демон обнажает клыки:

– Отличная дедукция.

– И как именно нам этого добиться? Подойти к жрецу и спросить, не хочет ли он, чтобы демон пустил ему кровь?

– Не надо быть такой злюкой. – Он лениво водит хвостом. – Конечно, жрец нам не подходит. И никто в храме. Мне не нравится их запах.

Я жду объяснений. Их не последовало.

– Есть еще Нали, – предлагаю я. – Она новенькая.

– Я не в восторге от деннарской крови. И потом, подумай сама, кто заметит пропажу нескольких грязных пьяниц?

Меня пронизывает ужас.

– Ты хочешь убивать людей?

Он склоняет голову набок:

– Однажды ты уже убивала. Убьешь и во второй раз, и в третий. Ты уже убийца.

Я мысленно возвращаюсь в прошлое. Тело моей матери лежит на полу. Стоя на коленях, я скребла, скребла и снова скребла, пытаясь отмыть ее кровь от своих рук, пока не содрала кожу, а на полу тем временем расплывались кровавые пятна. Лунный свет проникал через окно, стояла абсолютная тишина.

– Убийство не единственный способ, – говорю я, изображая безразличие.

– Может, и не единственный, зато самый быстрый. Ты хотела силу? Теперь она у тебя есть. Ты правда думала, что твоя утроба – единственное, что мне от тебя нужно?

Я кладу руку на живот. Не знаю, там ли она, или Илам уже ее забрал.

– Твоя утроба была платой за мою силу – просто чтобы скрепить сделку. А мне еще нужно поддерживать эту силу, – продолжает демон. – С твоим жалким телом это почти невозможно.

Я стискиваю зубы, голова еще кружится. Мне следовало тщательнее обдумать договор, узнать все детали. Теперь я чувствую себя дурой. Вот тебе и богиня мудрости и прозорливости.

– А если я откажусь делать то, что ты предлагаешь? – Вся моя смелость и непокорность выплескиваются в этой фразе.

– Поступай как хочешь, – смеется Илам. – Но что подумают твои подданные, если богиня их подведет? Кого они обвинят? Богиню? Или девчонку, чье прошлое залито кровью?

– Не надо. Пожалуйста, – шепчу я.

Я больше не хочу вспоминать день моего избрания, Кровавую бойню в Ширатукхе, девочек, которые падали замертво рядом со мной, а я сидела целая и невредимая. Не хочу вспоминать дни, которые за этим последовали, страх, который сковывал каждое мое движение.

Я не хочу вспоминать день смерти Кавиты и то, как внутри меня образовалась пустота.

– Все зависит от тебя, – говорит демон. – Я зайду так далеко, как ты мне позволишь.

У меня перехватывает горло. Он знает мой ответ, но продолжает предлагать варианты, словно у меня есть альтернатива.

На мгновение я задумываюсь: что, если бы Рашматун действительно существовала? Если бы жесткие и странные ритуалы Кавиты сработали и богиня чудесным образом явилась бы мне?

Смогла бы я тогда избавиться от Илама? Смогла бы сохранить свое положение без кровопролития? Стала бы строить отчаянные планы, чтобы Рашматун пребывала со мной вечно?

Я смотрю на свои руки. Это руки убийцы. Илам не прав. Я убила не одну. Я убила десятерых.

Что значит еще одна жертва в списке?

Сердце колотится в яростном ритме, угрожая выпрыгнуть наружу.

Я касаюсь желтого сапфира на шее, его грубые грани меня успокаивают.

– Я все сделаю, как ты скажешь.

Глава 8. Стражник

Незаметно выбраться из Гханатукха оказывается проще, чем я думала. Я использую потайной ход в библиотеке – этим путем всегда приходит Керан. Именно деннарец обнаружил его наряду с другими проходами, которые тянутся по всему храму. Вероятно, их использовали в качестве отходных путей в Эпоху раздора, когда Аритсья еще не объединилась и племена непрестанно воевали друг с другом. Удивительно, что никто из обитателей храма до сих пор их не заметил, но мне это только на руку. Храм стоит много веков, и многие его тайны со временем были утрачены.

Проход темен и тесен; очевидно, от моих обостренных чувств здесь мало толку, потому что я ничего не ощущаю. Придерживаясь рукой за покрытую мхом стену, я поражаюсь, как Керану удавалось три года пробираться этим путем.

Я упираюсь в каменную кладку в конце коридора. Дверь легко отворяется, выводя меня в маленькое квадратное пространство, стены которого украшены изображениями Прародителей, а также низших богов и богинь. Над всеми царит фреска Рашматун, восседающей на Алом троне, ее руки и ноги чрезмерно длинны, а округлости неестественно гладкие. Даже в полумраке красная с золотом джама ярко сверкает, подчеркивая темноту ее свирепых глаз.

Хотя я не верю в Рашматун, по спине у меня пробегают мурашки.

Я оказываюсь у маленького храма на одной из центральных улиц Бакхтина. Выхожу, убедившись, что закрыла дверь, осматриваюсь. Горный хребет Яборун высится далеко на севере; обширный храмовый комплекс Гханатукх – пятнышко на его фоне. Летняя ночь тиха и прохладна. И только треск цикад сопровождает мой путь. Шаги патруля Священной стражи доносятся из-за угла, и я обхожу его стороной. Неизвестно, что они сделают с девушкой, в одиночестве бредущей по улице.

Все так, как сказал Керан, – проход выводит в Восточный район. Недалеко от места, где я жила в детстве. Я продолжаю идти вперед, надеясь, что мои непритязательные курта и сурувалы не привлекут излишнего внимания. Этот бело-желтый комплект – самый скромный в моем гардеробе. Идеальным был бы черный, но этот цвет считается воплощением зла, и Ракхти запрещено в него облачаться. Джирташ лично следит, чтобы в мой гардероб не затесалась черная ткань. Даже мне бывает трудно отказаться от предрассудков, хотя я и стараюсь им не поддаваться.

Я скорее спотыкаюсь, чем иду, вдоль улиц, смутно сознавая окружающее. Трудно узнать местность, когда ночь окутывает тенями здания. Затем тело как будто вспоминает и начинает кружить, выбирая дорожки, которым разум ни за что не последовал бы. Смутные воспоминания всплывают в голове. Вот кузница. А за этим углом старуха продавала восхитительно сладкий йомарис. Улица Ремесленников, по которой мы с Иктой удирали от разъяренного торговца: мы украли у него целый рулон ткани, чтобы сшить себе одежду.

Меня одолевает ностальгия. Впервые за десять лет я ступаю по кривым улочкам родного города, которые теперь кажутся чужими.

Не забывай, зачем ты здесь, напоминает Илам.

Как я могу забыть?

Вскоре я добираюсь до Дхаруна. Улицы разительно отличаются друг от друга. Я иду мимо чистеньких, хоть и пыльных домов, а за следующим поворотом вижу гору разбитых глиняных горшков и ветхие домишки. Район назвали в честь второстепенного персонажа одной из легенд о Рашматун, который вырученные с продажи последней рыбы монеты пожертвовал Прародителям. Такая преданность не осталась без награды, и до конца его дней Рашматун заботилась, чтобы сети рыбака всегда были полны. К несчастью, единственное сходство местных жителей с героем легенды в том, что они такие же бедняки.

Вдоль улиц тянутся мерцающие фонари; я стараюсь держаться в тени. В воздухе стоит тихий гул; усталые люди бредут с работы домой, разрозненные пьяные компании смеются и перешептываются. Бездомные растянулись прямо на улицах, перед ними стоят деревянные миски. Много безногих и безруких; все спят на рваном тряпье.

Я борюсь с желанием сжаться в комочек и отвести глаза. Нужно выглядеть своей, местной, привыкшей к подобному зрелищу.

Что-то внутри меня щелкает – теперь я девочка из Дхаруна, у которой из пожитков одна ткань на спине.

Я маленькая, горблюсь и ковыляю, неразличимая среди людского моря. Но я всегда начеку, вечно высматриваю хоть крошку еды или чего бы стянуть.

Жизнь в постоянной бедности, страх умереть с голоду или быть забитой до смерти впечатан в мои кости.

Я помню, как все изменилось, когда мама стала такой сильной, что смогла принять Илама, и мы перебрались в особняк кишари.

Поначалу она была простой служанкой, но завоевала любовь кишари и стала его третьей женой, а меня он удочерил. Меня выдвинули в кандидатки под именем Гопал. Если бы Кавита не стерла все семейство с лица земли после того, как меня избрали Ракхти, мне было бы куда вернуться после отставки.

Я вспоминаю слова Илама о том, что Кавита обладала силой управлять чужим разумом. Неужели она управляла всеми людьми в особняке, затуманивая их мысли, чтобы они не различали ее махинаций?

Непроизвольная дрожь пробегает у меня по спине. Сейчас не до размышлений. Я должна сконцентрироваться на своей задаче.

Ночью, когда людей на улицах меньше, власть Илама надо мной не так велика. Мысли незнакомцев блуждают вокруг плотских искушений и карточных долгов; остальные слишком сумбурны, чтобы их прочесть. Некоторые прохожие удостаивают меня взглядом. Если я замечаю интерес в их глазах, то быстро сворачиваю.

И все же тут слишком людно, чтобы убить кого-нибудь, не привлекая внимания. Хотя пьяные драки случаются часто, убийства редки, ибо в священной книге «Намуру» особо подчеркнуто, что это единственный грех, который приведет вас прямиком в огненные пропасти Дуны. Я сомневаюсь, что местные отнесутся благосклонно к тому, что девушка заколет взрослого мужчину, а демон выпьет его кровь.

Илам теряет терпение.

Умерь пыл, говорю я ему.

Я вцепляюсь в одурманенный алкоголем разум в несколько сотнях шагов, надеясь, что Илам сам приведет меня к жертве. Пусть ее разум будет туманен, и тогда я притворюсь, что у нее нет ни имени, ни жизни, ни страхов, ни желаний.

Оказывается, что, хотя в голове у пьяных пусто, они движутся, словно текучая вода. Они плавно перемещаются по улицам, и моим нетренированным ногам тяжело за ними поспевать.

Наконец человек замедляет шаг. Останавливается.

Я осторожно продвигаюсь вперед и заглядываю за угол. Это мужчина, у него сильные широкие плечи. Пошатнувшись, он падает в гору мусора. Издает стон и некоторое время лежит неподвижно.

У меня перехватывает дыхание. Прекрасная возможность! Я не ведаю, кто он, каким человеком был и есть ли у него семья или друзья. Все, что я чувствую, – это мучительный демонский голод, который яростно скребется в моем мозгу.

Я медленно вынимаю из складок курты маленький кукри. Его изогнутое лезвие блестит, как зловещий драконий клык.

Бесшумно двигаюсь дальше. Вот уже минуту мужчина не издает никаких звуков.

Видно, задремал.

Отлично.

Это облегчит мою работу.

Я встаю над пьяницей, целясь острием кукри ему в затылок.

Рука дрожит. Я задерживаю дыхание, заставляя тело повиноваться – успокоиться, сосредоточиться и нанести удар с бесстрашием богини. Левая рука накрывает правую, усиливая хватку. Это на благо Бакхтина, говорю я себе. Жертвоприношение, которое принесет городу процветание на годы вперед. Что такое один человек перед лицом многих?

Я поднимаю клинок.

– А я все ждал, когда ты себя проявишь.

Прежде чем я успеваю сообразить, мужчина перекатывается на мусорной куче, подмяв меня под себя. Я оказываюсь на земле, поясницу ломит, рука все еще сжимает кукри.

Мужчина с трудом поднимается на ноги. Выбрит кое-как, кожа вокруг глаз – очевидно, когда-то он часто и много смеялся – сморщена, что придает грубоватой мужественной красоте небрежный и потрепанный вид. Он изучает меня рассеянным взглядом, но в его глубине ястребиная ярость, которая заставляет меня вздрогнуть.

– Кто ты, осмелившийся покуситься на жизнь великого... ик... Гуррехмата, – бормочет он невнятно, – бывшего стражника Священной стражи?

Я в изумлении смотрю на него. Страж не может пасть так низко!

– Ага! Вижу, тебе такое не по душе. Как и остальным, когда я говорю им, что я бывший стражник. – Он гордо выпячивает грудь. – Да ты посмотри на меня! Разве не видно, какой я сильный, какой высокий и статный? Разве не похож я на воина?

На самом деле на нем изодранный даура-сурувал, а курта надета наизнанку.

– Конечно, ты мне не веришь! Никто мне не верит! – вскрикивает он.

Я крепче сжимаю кукри. Колени принимают удобное положение. Я делаю выпад.

Кукри вырывается из пальцев. Я дергаюсь и вскрикиваю от боли. Мужчина – Гуррехмат – перекидывает меня через плечо и швыряет оземь. Моя голова ударяется о камень, перед глазами все плывет. Я задыхаюсь, не чувствуя ни рук, ни ног.

– Что-то не похож ты на опытного наемника.

Гуррехмат присаживается на корточки передо мной, удивленно подняв брови. Затем со смиренным вздохом плюхается на землю. Может, он действительно бывший стражник. Только они способны двигаться так молниеносно, даже будучи пьяными.

Эх, не та цель, шепчу я про себя.

Или испытание, чтобы проверить твою решимость, смеется Илам.

Я из последних сил пытаюсь собраться. Кукри лежит на земле рядом с Гуррехматом. На расстоянии руки. И если я просто протяну ее... Нет, куда мне тягаться с его быстротой. Нужно придумать что-то другое.

– Может, это и к лучшему, что по мою душу явился наемный уби... бийца, – мрачно усмехается он. – Ради чего мне жить? У меня не осталось ничего. Я отдал жизнь Рашматун и что получил взамен? Ничего! Мало того, они все у меня отняли. Моих товарищей, семью – все!

Он разражается громким хохотом, эхо которого заполняет пространство. Пахнет алкоголем и тухлым мясом. Я морщу нос, стараясь не думать, когда этот человек в последний раз мылся.

– А что с тобой случилось? – спрашиваю я, несмотря ни на что движимая любопытством.

Неверный вопрос, ибо Гуррехмат разражается рыданиями. Я сажусь. Он либо не замечает этого, либо позволяется мне двигаться, пока мои действия ему не угрожают. Скорее всего, последнее.

– Они... они меня выгнали. Лишили всех званий, – выдыхает он между всхлипами. – Меня и всех стражников, дежуривших в тот день. Разжаловали и выгнали изо всех... ик... судов в Аритсье, лишив положенных нам привилегий. А потом меня бросили жена и дочь. И это после всего, что я для них сделал! Сказали, что я дурак, что я полом... полоум...

– Полоумный, – вставляю я.

– Точно. Полоумный. – Он улыбается мне, словно старому товарищу. – Можешь в такое поверить? Я? Гуррехмат? Полоумный? Сами они дураки. Все они – моя семья, Рашматун, жрецы. Они не распознали магию крови, а мне велели перестать обвинять других в собственных ошибках.

Я хмурюсь.

– А когда это было?

– Ты тоже дурак, что ли? – Гуррехмат закатывает глаза – вот наглец. – На отборе, когда еще? Любой, у кого есть хоть капля мозгов, сумел бы понять. Но никто не поверил мне, когда я сказал, что не было другого способа отравить девочек, кроме как восп... пользоваться магией крови. Боги, если бы они как следует осмотрели тела, они бы поняли... поняли, что так не бывает! С телами творилось что-то неестественное. Не могут тела так разлагаться.

Холодок пробегает по моим рукам и ногам. Я вижу девять девочек, сидевших рядом со мной в тот день. Их оживленные красивые лица светились надеждой и волнением оттого, что их выбрали Шира-Ракхти. И те же лица исказились в агонии, когда тлен побежал по их коже...

– Тебе следовало сообщить об этом в Совет шаманов, – советую я, прогоняя мысли о девочках.

Надеюсь, Гуррехмат не видит, как дрожат мои пальцы.

– Ба! Ты ребенок, тебе не понять, – он с заговорщическим видом наклоняется ко мне, – Совет бесполезен. Многие мои товарищи докладывали о предполагаемых случаях использования магии крови, и что делал Совет? Ничего! Обещали нам, что скоро вернутся с ответом, а сами старались замять дело и заставить нас молчать. Говорю тебе, они не выполняют свою работу.

У меня в ушах стоит звон. Выходит, по всей Аритсье применяют магию крови, а Совет бездействует?

Почему мне не сообщили? Что это значит? Что они задумали? Должна быть причина, по которой они скрывают от меня известия о шаманах крови.

У меня замирает сердце. Если Гуррехмат разболтал, что для убийства девочек на моем избрании использовалась магия крови... интересно, рассказал ли он Харуну, Нудину и прочим жрецам?

Голова идет кругом. Если Харун с Асахаром плетут интриги, а Харун хочет сместить меня с трона силой... значит ли это, что они уже знают?

Внезапно мне становится трудно дышать.

– Все они дураки, и ты тоже, – продолжает Гуррехмат. – Сказали мне, что такого не бывает и что они знали бы, будь это магия крови. Видел бы ты выражение на их лицах, когда я им сообщил о своих опасениях! Смотрели на меня, будто я им сказки рассказываю!

– Так они не поверили? Ни капли? – переспрашиваю я.

– А я тебе о чем толкую?

Я поджимаю губы. Не знаю, стоит ли доверять Гуррехмату, учитывая, насколько он пьян, но лучше проявить бдительность: предположить, что Харун и его жрецы знают о моей магии крови. С другой стороны, если они как-то проведали о моем демоне, почему меня не разоблачили? Почему позволили править столько лет?

Чем дольше я размышляю, тем бессмысленнее кажется все происходящее.

– А что еще ты помнишь о том дне?

– Я помню, как меня наказали, – рявкает он слишком громко, пропуская мой вопрос мимо ушей. – Они всегда талдычат, что, вступив в ряды Священной стражи, ты получишь огромную награду, а вместе с ней огромное наказание.

Я никогда не слышала о наказании стражников. С другой стороны, я никогда о них не задумывалась, поскольку стража всегда была обособленной группой, подчинявшейся только своему командиру, Ракхте войны. Чандри ли отдала приказ наказать Гуррехмата? Сделала ли она это по собственной воле, или ею владела Рашматун...

Мои мысли возвращаются к Гуррехмату, который вытирает сопли краем курты.

– Глупые люди! Да как они смеют унижать великого Гуррехмата! – снова завывает он, рыгая дешевым ракси. – Придет день, и я докажу их неправоту! Я выведу правду и справедливость на свет! Подожди, так можно сказать? А, не важно. Я обещаю, что выберусь из этой помойки и собственными руками разорву на куски этого шамана крови...

Я притворяюсь, будто слушаю его болтовню, но рука медленно тянется к рукояти кукри. Меня подстегивает страх: Гуррехмат слишком много знает.

Опасно оставлять его в живых. Не делится ли он своими теориями с каждым встречным, когда трезв, и не верят ли ему, как бы абсурдно ни звучали его слова?

У меня появляется повод его убить.

– Порежь их на ломти. – Гуррехмат затягивает жуткую песню из своих фантазий. – Круши их, колоти и скармливай мышам...

Я хватаю кукри и заношу над ним. Он выбивает кинжал у меня из руки. Но не замечает второго клинка – кинжала поменьше, выкованного на деннарский манер и спрятанного в другом рукаве. Я полосую его по горлу. Его глаза расширяются, когда он понимает, что поздно отбиваться рукой. Острие клинка успевает оцарапать кожу.

Однако он снова уворачивается. Кинжал бьет в воздух, оставляя на шее неглубокий порез.

Я с ревом, вызванным досадой, бросаюсь на Гуррехмата.

На этот раз он готов к атаке. Хватает меня за руку, выкручивает запястье, заставляя выронить кинжал. В нем закипает медленная ярость.

О нет.

– Гуррехмат не дает второго шанса, – растягивает слова бывший стражник. – Если кто-то причинит ему боль, Гуррехмат не успокаивается, пока его не убьет.

Холодный ужас пробирает меня до костей. Гуррехмат легко швыряет меня на землю, коленями прижимая мои локти. Я могу сколько угодно пинаться и вопить.

Прошло десять лет, как его разжаловали, но когда-то он был стражником. И физически мне ни за что его не побороть.

Гуррехмат вертит в пальцах мой второй кинжал.

– Что это? Похоже на деннарский.

Гуррехмат плюет мне в лицо.

– Какого обращения заслуживает деннарский пес? – Он проводит пальцем по лезвию. Теперь это другой человек, не тот, что плакал и всхлипывал. – До того как я стал стражником, я был воином, зарабатывал тем, что убивал твоих сородичей. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало служить Нарду, а не Рашматун. Бог войны лучше вознаградил бы меня за труды.

– Нарду не любит безмозглых рубак вроде тебя, – огрызаюсь я.

– Эй, это кто говорит? Хилый необученный мальчишка, который пытался убить бывшего стражника?

Он утробно хохочет, словно хищник, решивший поиграть со своей добычей. Невозможно. Такого нельзя допустить. Этот человек все еще пьян, а его разум затуманен.

– Я покажу тебе, на что способен безмозглый рубака.

Гуррехмат вонзает лезвие мне в бедро.

Мучительный крик вырывается из горла. Слезы застилают глаза. Боги, как же больно! И я ничего не могу с этим поделать. И что теперь? Великая Рашматун станет жертвой заурядного пьяницы? Эта мысль приводит меня в ярость.

И в ярости не только я.

Илам пробуждается к жизни, и от его страшного крика у меня раскалывается голова. Тело горит, но не от удара кинжалом, а из-за демона. Его сила хлещет, как вода из прорвавшейся плотины, выплескиваясь в мир из глубин моего разума.

Фиолетовый туман застилает глаза. Гуррехмат скатывается с меня, вопя от ужаса.

Илам предстает перед нами, его серебристые глаза горят жаждой мщения.

Глава 9.Земля ходячих призраков

На мгновение все замирает. Когда человек и демон смотрят друг на друга, течение времени приостанавливается. Воздух так наполнен страхом, что я ощущаю его на вкус. А еще гневом – чистым и необузданным. Яростью потревоженного зверя и безумием, которое он обрушит на голову жертвы.

– Никому не позволено пускать кровь моему сосуду, пока я сам не велю, – рычит Илам.

Он бросается на Гуррехмата и сжимает челюсти на его горле.

Кожа стражника съеживается и трескается. Румянец сходит со щек, уступая место серости. Глаза все еще изумленно расширены, остекленелый взор устремлен в пустоту. Интересно, рад ли он тому, что его теории о существовании шаманов крови среди нас оказались верны.

Сзади кто-то испуганно вздыхает. Я оборачиваюсь. Это молодая женщина, и ее руки почти такие же тонкие, как мои. Занятая борьбой с Гуррехматом, я ее совсем не заметила.

Она бросается бежать, как олень, завидевший тигра.

Проглотив проклятие, я хватаю деннарский кинжал. Ненасытный Илам продолжает высасывать Гуррехмата, озабоченный тем, чтобы поглотить как можно больше потока его души. Я устремляюсь вслед за женщиной.

С каждым шагом бедро пронзает острая боль, но меня подпитывает возбуждение.

Ей от меня не сбежать. Я не могу позволить, чтобы она рассказывала каждому встречному, что в городе завелся демон, а рядом с ним разгуливает ребенок.

Я сосредоточиваюсь на разуме женщины, следуя за ней по лабиринту переулков в подбрюшье Дхаруна. Бедро больше не болит; тело словно чужое. Я увеличиваю темп, пытаясь сократить расстояние между нами.

Но, несмотря на возбуждение, которое разливается по жилам, я начинаю отставать. Она убегает все быстрее, все дальше, и ее сознание, словно пятнышко, гаснет во тьме.

Нет, нет, нет. Ни за что. Мне нужно ее убить. Я должна это сделать.

Свернув в узкий переулок, женщина замедляет шаги. Ее охватывает ужас. Это тупик.

Охваченная мрачной решимостью, я прибавляю шаг.

Я замечаю женщину как раз в тот момент, когда она пытается выскользнуть из переулка. Я хватаю ее за руку. Она не останавливается. Я прыгаю вперед и, используя инерцию прыжка, вонзаю кинжал ей в бок. Она вскрикивает от удивления, и мы обе падаем на землю. Используя прием Гуррехмата, я прижимаю ее руки коленями. Женщина всхлипывает, ее глаза застилают слезы.

Яхадин, звучит в ее голове чей-то голос. Ты должна себя беречь.

– Прости, – говорю я.

И перерезаю ей горло. Яхадин издает последний всхлип, и ее руки и ноги обмякают.

Алая кровь хлещет из раны. Мои глаза прикованы к цвету, которому отдает предпочтение Рашматун, – цвету мудрости и удачи, плодородия и смерти.

Еще один человек мертв. Из-за меня.

Люди поблизости что-то услышали. Они направляются ко мне. Я отбрасываю в сторону кинжал. Используя те малые силы, что у меня остались, приподнимаю тело женщины и обхватываю его одной рукой за плечи, чтобы казалось, будто я ее поддерживаю. К счастью, в переулке темно, голова жертвы склонилась вниз, а волосы закрывают рану на шее.

Появляются люди. Трое. Мужчины. Все пьяны.

– Ну хватит, пошли уже, – говорю я, склоняя голову к Яхадин, нет, к трупу. Проще не называть ее по имени. – Так напилась, что натянула мамину одежду.

Я задерживаю дыхание. По шее стекают капли холодного пота.

Какое-то мгновение мужчины пялятся на меня и на труп. Затем решают, что мы не стоим внимания; разворачиваются и уходят, громко обсуждая красоток, которых хотели бы уломать.

Со вздохом облегчения я оттаскиваю труп женщины в другой переулок и бросаю на землю. Ее глаза пусты, а пряди волос слиплись от крови. Пока ее хрупкая фигурка опиралась на меня, я успела почувствовать, как тепло покидает ее тело.

Я наклоняюсь, и меня рвет в углу.

Затем я замечаю фиолетовый туман. С туманом приходит Илам. Я смотрю на него, вытирая рот. Демон обнажает клыки; с них капает кровь Гуррехмата.

– Двое, – говорит он. – Отличная работа, Бинса.

Я коротко киваю.

Илам подбирается к женщине и вонзает зубы ей в горло. Я возвращаюсь в соседний переулок за кинжалом. Вытираю лезвие о курту; кровь марает белоснежную ткань нелепыми пятнами. Сурувалы тоже в крови из раны в боку. Эту одежду придется выбросить.

– Пора возвращаться, – говорит Илам.

Я заставляю себя взглянуть на тело женщины. Его нет – там, где она лежала, осталась кучка пепла. Даже одежда исчезла.

Дрожь пробегает по моим костям. Всего несколько мгновений назад я тащила ее на руках. А теперь ее нет. Словно и не было.

Все к лучшему, говорю я себе. Кому нужны их никчемные жизни.

– Твой кукри, – говорит Илам, роняя кинжал к моим ногам. – Чуть не забыла.

– Спасибо.

Я поднимаю кинжал и сую в ножны.

Илам обращается фиолетовым туманом, который просачивается в мое тело. Его обновленная сила течет сквозь меня. Это не яркий ревущий огонь, который потрескивает и завораживает, – это сила океана, на первый взгляд тихая и ласковая, но полная опасностей, таящихся в непостижимой глубине.

В отличие от силы, которая неделю назад разрывала меня на куски, эта спокойна и сдержанна, но готова взорваться, если ее потревожить.

Рана на бедре мгновенно затягивается.

Идем, говорит Илам.

Я возвращаюсь тем же путем, которым пришла. Передо мной все расплывается – люди, звери, симфония ночи. Голова онемела, ни одной мысли. Если кому-то и кажется странным, что ребенок бредет по улицам в окровавленной одежде, то вида они не подают.

В конце концов я добираюсь до храма и возвращаюсь по тайному коридору, прежде чем выпорхнуть из библиотеки и прошмыгнуть по Бакхалу, словно призрак. Кругом тишина. Никто не заметил отсутствия Ракхти.

В комнате я снимаю с себя все, переодеваясь в сурувалы свободного кроя. Кукри и кинжал помещаю в выдолбленный квадратный брусок, расписанный под книгу. Брусок возвращается на полку, а я проверяю руки, не осталось ли кровавых пятен? Несколько капель на кончиках пальцев; я мою руки, выливаю воду и снова наполняю чашу. С помощью магии Илама сжигаю окровавленную одежду, а пепел развеиваю за окном.

Затем в полном изнеможении валюсь на кровать.

Мне снится ночь, когда я убила Кавиту.

Обычная ночь, душная и влажная. Такая же, как любая другая. Я только что отметила свой седьмой день рождения; в храме весь день царила атмосфера праздника, а повара наготовили гору самых изысканных аритсийских яств. Мои последователи желали мне всего наилучшего, вознося мне хвалу; жрецы простирались ниц, горячо выражая благодарность.

Этот день должен был стать счастливым. Он и стал бы таким, если бы мать не велела мне выбросить всю еду, сказав, что меня могут отравить. Он стал бы таким, если бы ее голос не звенел у меня в голове, отдавая приказания.

Вот она стоит передо мной, и ее улыбающееся лицо скрывает ярость, бушующую внутри. Я склоняю голову. Не знаю, какую ошибку я совершила на этот раз, но рядом с Кавитой лучше проявлять почтительность.

– Ты еще тупее, чем я думала, – произносит она голосом таким сладким, что меня бросает в дрожь.

– Что я сделала, мама? – спрашиваю я.

Она бьет меня по лицу.

Щека опухает, из носа начинает капать кровь, но я даже не пытаюсь прикоснуться к своему лицу. Я не плачу, не кричу. Я безжизненная кукла, над которой можно издеваться, как и когда ей захочется.

– Сегодня была прекрасная возможность вызвать Рашматун, – продолжает она. – Ты была совсем одна в зале для очистительных омовений. Тебе следовало порезать себя перед ее статуей, чтобы показать свою преданность.

– Я сделала это, мама, – отвечаю я. – Точно так же, как делала все предыдущие месяцы.

Она хватает мое запястье и поднимает рукав. На руке нет никаких отметин – Кавита всегда заботится о том, чтобы вылечить мои раны, пока их не увидели служанки. Она уже это сделала, но, возможно, забыла – обычно она забывает такие вещи, когда хочет обвинить меня или наказать.

Ее лицо мрачнеет. Кавита опускает мою руку. Мои мышцы напрягаются, готовые к следующему удару.

– Илам, – говорит Кавита.

Демон покидает ее тело. Сияющее оперение обычного павлина сменяется тьмой, но силуэт вполне осязаем, как будто павлины с черными перьями и впрямь существуют. Я пытаюсь держать себя в руках, не шептать и не ежиться.

– Дальше медлить нельзя, – бормочет Кавита. – Я должна передать его тебе. Может быть, с помощью его силы ты найдешь Рашматун.

Прежде чем я успеваю среагировать, она вынимает из-за пояса кукри и полосует им по своей ладони.

Затем снова хватает мое запястье, делает надрез уже на моей ладони и соединяет наши раны. Мои руки и ноги колет иголками. Я непроизвольно дергаюсь; ее хватка еще теснее. Тело Илама обращается дымом, который поднимается к нашим сплетенным рукам. Глаза Кавиты загораются красным; вены проступают на теле.

Мой желудок сжимается. Я видела, как демон питался Кавитой.

Жестокость, которой он наполнил нашу жизнь через Кавиту.

– Нет, нет! – ору я, пытаясь отстраниться. – Не нужен мне твой демон! Убирайся!

– Найти Рашматун и убить ее, дать мне способность покорять людей – вот условия нашего договора, – говорит Кавита. Она либо в трансе, либо предпочитает игнорировать мои крики. – Я пожертвовала тебе свое сердце, и теперь ты продолжишь исполнять договор.

Я чувствую демона внутри, он извивается в моем теле и проникает в голову. Ощущение, которого я никогда не испытывала, наполняет меня ужасом.

– Прекрати! – всхлипываю я. – Я сделаю все, что ты захочешь, только не заставляй меня становиться сосудом демона! Я не хочу демона! Мне не нужна твоя магия!

– Вместе с моей душой, которая навеки связана с тобой, ты будешь служить новой хозяйке, – продолжает Кавита. – Я взываю к твоему истинному имени...

– Прекрати!

Мой разум затуманивается от ужаса. Я не могу принять ее демона. Не хочу становиться такой, как она.

Свободной рукой я нащупываю ее кукри. Кавита так поглощена ритуалом, что я легко – слишком легко – выхватываю у нее кинжал.

Наношу удар в бок.

Кавита вскрикивает, наконец-то выпуская мою руку. Илам продолжает оставаться внутри меня, хотя ощущение его присутствия ослабевает.

С диким криком я бросаюсь вперед и вонзаю кукри Кавите в живот.

Она падает, на лице – несвойственная ей понимающая улыбка.

Моя грудь вздымается; кукри с лязгом падает на пол. Кровь сочится из ран, алая, как цветок, распускающийся на холсте. Мертвенно-бледное лицо Кавиты застывает в оцепенении смерти. Я не могу отвести от нее глаз.

– Ты такая же, как я, – внезапно смеется Кавита.

Я вздрагиваю. Я больше не маленькая Бинса. Я Ракхти, правившая Бакхтином последние десять лет, божественный сосуд, делавший все возможное, чтобы выжить.

Я не та дочь, которую она знает.

К щекам Кавиты возвращается румянец, она моргает, глаза загораются красным.

– Я горжусь тобой, моя дорогая Бинса, – выводит она.

Я безуспешно пытаюсь отвести взгляд от зияющей раны на животе.

– Но ведь я же тебя убила!

– Я люблю тебя, дочь моя. Именно поэтому я позволила тебе себя убить. Это доказательство твоей силы. – Ее улыбка становится еще шире, и от этого мне тревожно. – Моя жертва не была напрасной, ибо ты выбрала тот же путь, который выбрала я.

– Нет, нет! С меня хватит. Я больше не хочу никого убивать. Мне просто нужна сила, чтобы вызвать дождь!

– Кровавый путь требует много крови, дитя мое. Он берет, и берет, и снова берет. – Она замолкает, морщины на ее лице разглаживаются, а щеки наливаются, как у молодой. – Однажды ты станешь такой, как я.

– Нет! – Я отшатываюсь от нее. – Я никогда не стану такой, как ты. Ради собственной выгоды ты убила невинных девочек.

– Ради собственной выгоды? Я старалась ради тебя, дорогая Бинса. Малая жертва ради той восхитительной жизни, которую ты ведешь.

– Тебе следовало убить и меня. – Мой голос срывается.

– Нет. Никогда. – Она садится. Я делаю шаг назад. – Ты была рождена для величия, дочь моя. Согласиться на меньшее – значит оскорбить богов.

– Никаких богов не существует. Где была Рашматун, когда я в ней нуждалась?

– Ты читала рассказы из жизни Ракхти прошлого – они вызывали грозы и небесный огонь, по собственной воле двигали горы. Нынешние чудеса куда скромнее, но это не умаляет их значимости. – Она встает на ноги, кровь льется из раны. – Рашматун существует. И именно поэтому я хотела, чтобы ты стала Ракхти, – ты должна будешь забрать ее силу. Но ты была слишком слаба, чтобы найти ее.

– Даже если она существует, стоило ли убивать тех девочек? Они ничем такого не заслужили.

– А Гуррехмат заслужил? А Яхадин?

– Замолчи. Уходи. Хватит меня преследовать! – хриплю я.

– Мы здесь из-за тебя, Бинса, – с ужасающей синхронностью заводит хор голосов. Откуда-то я знаю, что это голоса девочек, погибших в Ширатукхе, голоса Гуррехмата и Яхадин. – Ты в ответе за наши души.

– Нет. Пожалуйста, простите меня, – умоляю я, зажмуриваясь. – У меня не было выбора. Я этого не хотела. Пожалуйста...

– Ты в ответе за наши души, – продолжают они.

– Прекратите. – Я зажимаю уши руками, притворяясь, что их не слышу. – Хватит, хватит, хватит! Вы все мертвы. Почему вы здесь? Вы же умерли...

– Наша кровь на твоих руках...

– Хватит! – ору я.

Я резко открываю глаза. Надо мной склоняется озабоченное лицо Джирташ. Она промокает мне лоб тряпицей. Я вся в холодном поту.

– Бинса, что с тобой?

Я осторожно выпрямляюсь, массирую виски.

Мыслями я все еще в том кошмаре – а я-то думала, что сумею забыть. С большим усилием мне удается изобразить обнадеживающую улыбку.

– Дурной сон, – говорю я. – Но сейчас все прошло.

Брови Джирташ сходятся на переносице, выражая беспокойство и подозрительность.

– У тебя жар, дитя.

Эта девчонка... Что бы ни сказала Рашматун, не думаю, что боги на ее стороне.

Я хлопаю себя ладонью по лбу, пытаясь не обращать внимания на непрошенные мысли Джирташ. У меня небольшая температура – ничего такого, что нельзя вылечить теплым питьем и длительным сном.

– Со мной все хорошо, Джирташ, – настаиваю я. Я не могу позволить себе разболеться. Особенно сейчас. И вообще никогда. – В последнее время я плохо сплю. Но волноваться не о чем.

Она испускает страдальческий вздох.

– Так все они говорили. Лутна, Чандри – Ракхти, которые были до тебя. К концу срока своего правления все они испытывали беспокойство, как будто бремя, которое они несли столько лет, внезапно наваливалось им на плечи. – И добавляет мягким голосом: – Надеюсь, сейчас у них все хорошо.

Мои глаза расширяются от удивления. Она впервые упоминает о том, что жизнь бывших Ракхти не заканчивается после отставки.

Прежде чем я успеваю расспросить про них, Джирташ похлопывает меня по плечу и поправляет одеяло.

– Поспи немного, моя Ракхти. Я скажу жрецам, что сегодня тебе нужен отдых. И о Медхе позабочусь. Я знаю, ей привычнее общаться с тобой, но не может же она вечно сидеть затворницей.

Я подскакиваю и сажусь на кровати.

– Нет, нет! – вскрикиваю я, на ходу придумывая предлог, чтобы держать Джирташ подальше от Медхи. Язык у соплячки еще не зажил. – Позволь мне самой за ней присмотреть. Хотя бы это я сумею. Иначе мне будет стыдно называть себя Ракхти.

Она поднимает брови и смеется:

– Не помню, чтобы ты так из-за кого-то переживала.

От ее диких выходок у меня сердце останавливается, думаю я про себя.

– Медха мне нравится, и я хочу убедиться, что она здесь приживется.

– Раз уж ты так быстро вскочила с кровати, значит достаточно здорова, чтобы за ней присмотреть.

Я одариваю Джирташ печальной улыбкой.

– Я пришлю еды и воды.

Она встает и направляется к двери. После всего происшедшего ее утешающее присутствие – опора, к которой я могу прислониться. С течением времени мир меняется, и только Джирташ остается неизменной.

Вряд ли она догадывается, что я шаман крови.

Иначе, проявив свою праведную натуру, давно дала бы мне это понять.

– Спасибо, Джирташ, – говорю я.

Глава 10. Представление будущей богини

Остаток недели я провожу в относительном покое – немногим служанкам позволено навещать меня, пока я выздоравливаю. Их удивляет, что я продолжаю сама заниматься Медхой, хотя вопросов они не задают и скрывают недоумение, находя множество причин такому поведению: с тех пор как пропала моя мать, у меня не было компаньонки; Рашматун велела мне присматривать за девочкой, готовить ее к новой жизни в статусе Ракхти.

Когда я в настроении и кругом не слишком много людей, я с интересом прислушиваюсь к их мыслям.

В конце концов я начинаю понимать, как сузить радиус восприятия и отбросить ненужное, подобно тому, как человек на шумном сборище реагирует, только когда его окликают по имени. Вместо того чтобы расширить мои чувства, сила Илама становится ими. Я отказывают от попыток удержать огромное количество информации, проходящей сквозь меня, позволяя ей течь потоком, словно мой разум – океан, в которой впадают несколько рек. Мне не хочется это признавать, но Илам был прав – проблема с моими новообретенными способностями в том, что я считаю их проблемой, требующей решения. Изменение перспективы позволяет мне примириться с постоянным присутствием демона.

Но как бы я ни усовершенствовала свое восприятие, этого мало. Я все еще слаба, все еще блуждаю в дебрях магии крови. Умение слышать чужие мысли – удобный навык, но я не в состоянии выделить полезные и слышу только те, что выставлены наружу. Если пытаюсь копнуть поглубже, сильно болит голова, перед глазами пляшут черные точки. Мне нужно больше силы. И поскорее. Обычно Шира-Ракхти провозглашают Ракхти через месяц после избрания; рана Медхи нарушила мои планы разузнать больше от нее и ее сестры. Перехода на трехразовое питание – пусть не самое обильное – недостаточно, чтобы компенсировать годы недоедания и в полной мере овладеть магией Илама.

Для того чтобы получить больше власти, ты можешь убить еще больше людей, подсказывает голос в моей голове. И всякий раз я вспоминаю, как умерли Гуррехмат и Яхадин – Илам так тщательно уничтожил тела, что в этом мире от них не осталось и следа. У меня внутри все переворачивается от отвращения, стоит только подумать, что я использую магию крови, которую применяла Кавита, чтобы причинять страдания другим.

Мне больше не придется никого убивать, успокаиваю я себя. Мне просто нужно вызвать дождь.

На это Илам отвечает довольным хихиканьем.

И хотя при мысли о том, что своей силой я обязана Гурремахту и Яхадин, по телу пробегает дрожь, воскресить их я не в силах. На четвертый день тяжесть, сковавшая легкие, проходит, уступая место тупому оцепенению.

Поскольку Джирташ сама признала, что мне необходимо отдохнуть от обязанностей Ракхти, я продлеваю отпуск, пока не заживет рана Медхи. К счастью, хотя Икта прежде сшивал только кишки дохлой крысы, да и то любопытства ради, швы, которые он наложил, пусть и немного неровные, достаточно хороши. Спустя три дня мы удаляем их. Еще через три дня Медха настолько оправилась, что горит желанием исследовать обширную территорию храма.

День первого публичного появления Медхи в храме начинается, как любой другой, за тем исключением, что нескольких моих служанок нет. Полагаю, они заняты Медхой. Нали и Джирташ порхают передо мной, вытирая меня насухо полотенцем и облачая в мои одеяния. Старшая служанка время от времени бросает на полуденнарку сердитые взгляды.

Когда они заканчивают, я оборачиваюсь к Джирташ и улыбаюсь:

– Никогда еще я так не желала вернуться к своим обязанностям.

– Длительный перерыв творит чудеса, – соглашается та.

Все с той же улыбкой я направляюсь к двери.

– Моя Ракхти, – выпаливает Нали, – можно... можно тебя спросить?

Я резко разворачиваюсь. Джирташ раздувает щеки.

– Как смеешь ты первой обращаться к Ракхти? – рявкает она. – Ты обласкана милостью Рашматун, но это не дает тебе права вести себя как заблагорассудится. Сейчас же проси прошения!

– Джирташ, – я поднимаю руку. – Ничего страшного. Давай сперва выслушаем ее. Только побыстрей, Нали. Рашматун ждет.

Джирташ обиженно прикрывает веки; другие служанки собираются в кучку за ее спиной, не издав ни звука.

Их молчание, впрочем, только внешнее.

Я сосредоточиваюсь на Нали. В течение недели, пока она мне прислуживала, ее разум оставался пуст, как лист чистой бумаги.

Пребывает ли она в панике, радуется или грустит – я ничего не слышу. Она меня нервирует. Она меня пугает.

Обращаться с ней следует с осторожностью.

Прежде чем заговорить, Нали опускается на колени.

– Моя Ракхти, если это тебя не затруднит, поделись со мной, как поживает Медха?

Я сплетаю пальцы рук перед собой. Конечно, если их отправили в Гханатукх, чтобы вместе выведать секреты храма, первым делом она спросит про сводную сестру. Вопрос: только ли я препятствую их встречам? Неужели они неспособны связаться иным способом? И главное, чего они хотят от меня?

– Скоро сама узнаешь, – отвечаю я беззаботно и разворачиваюсь к двери. – Пусть Рашматун и не давала тебе разрешения видеться с сестрой, но это не значит, что ты не имеешь права убедиться, что она благоденствует.

Мы выходим во внутренний двор Бакхала, где Медха в нетерпении прыгает вокруг высохшего фонтана. На фоне золотой джамы черты лица теряются, волосы скреплены на макушке красной шпилькой. Лучи восходящего солнца, встающего из-за хребта Яборун, окрашивают ее щеки. Я слышу, как у меня за спиной Нали облегченно вздыхает.

Не знаю, дело ли в силе Илама, но Медха выглядит иначе, чем обычно. Она поражает красотой. Меня охватывает зависть. Красота – единственное, чего я не унаследовала от Кавиты; интересно, стала бы моя жизнь проще, имей я подобающее богине лицо.

Я поджимаю губы, отбрасывая прочь пустые размышления.

– Ты готова? – спрашиваю я.

– Да, моя богиня, – отвечает она благоговейно.

– Сейчас я не богиня, – говорю я, усмехаясь.

Чей-то пристальный взгляд сверлит мне спину, и я не могу отделаться от ощущения, что это Нали. Моя уверенность в каждом движении, каждом подъеме и понижении голоса возрастает.

Я кладу руки Медхе на плечи и толкаю ее вперед.

– Я все еще Бинса.

– О, прости меня. – Она склоняет голову. – Ты выглядишь как сама Рашматун.

– Я – сосуд Рашматун, и в некотором смысле я и есть Рашматун. – Затем я хмурюсь, сознавая, что маленькая нахалка в довольно бесцеремонной манере сделала мне комплимент. – Пошли. Тебе еще многому нужно научиться.

– Да, Бинса! – восклицает она радостно.

Бок о бок мы идем к залу для омовения, и, глядя по сторонам, Медха ахает и охает. У нее такой живой ум, и мысли так быстро перескакивают с одного на другое, что у меня кружится голова. Я довольствуюсь тем, что позволяю их потоку течь мимо, не пытаясь зацепиться ни за одну из них.

Когда мы проходим центральный двор, Медха неожиданно припускает со всех ног.

Я ошеломленно смотрю ей вслед. Проходит несколько секунд, прежде чем я прихожу в себя и иду к ней, стараясь сама не перейти на бег.

– Медха Янкаран! – восклицаю я, и кончики моих ушей краснеют от смущения и злости.

Все служанки здесь; они будут счастливы посплетничать, что нынешняя Ракхти неспособна удержать на поводке свою преемницу.

Маленькая негодница и не думает останавливаться. Она мчится в угол двора и склоняется над кустами рододендрона, их алые лепестки образуют огненное покрывало. Великолепное зрелище, но даже оно не стоит того, чтобы нестись сломя голову, словно дикая коза. Я делаю глубокий вдох, прежде чем сократить между нами дистанцию, чтобы в гневе не надавать ей пощечин и не забить до смерти. Я должна помнить, что за мной наблюдает Нали.

Первое, что меня поражает, – запах крови. Не металлический привкус свежих ран; гнилая вонь, проникающая в ноздри, от которой невозможно избавиться. В Дхаруне мертвыми телами был забиты все переулки, тела разлагались, пока сам воздух не становился трупным смрадом. Нынешний запах не так силен, но мои обостренные чувства позволяют уловить его.

Чем ближе я к Медхе – и кустам рододендронов – тем гуще вонь. Я прикрываю нос и рот рукой и сглатываю.

Почему именно в Гханатукхе так воняет? Откуда взялась эта вонь? Мои глаза скользят по соцветиям, лепестки слетают на землю, словно свежая кровь. Вероятно, тонкий нежный аромат использовали, чтобы замаскировать смрад. Смрад от чего? По мне, так пахнет трупами. Но чьими трупами? И почему именно здесь?

Чтобы это выяснить, придется покопаться в земле под рододендронами. Впрочем, сейчас не самое подходящее время.

Я медленно подхожу к Медхе, стараясь не качаться от вони. С этим я разберусь позже. Сейчас мне нужно разобраться с этой девчонкой.

Мой голос резок, как бритва.

– Что ты себе позволяешь?

Пальцы Медхи, сжимающие букетик рододендронов, застывают. Она сознает свою ошибку, и ее охватывает страх. Медха оборачивается ко мне и опускает голову.

– Мне очень жаль, Бинса, – говорит она. – Увидев цветы, я не смогла с собой совладать. Они напомнили мне о доме.

– Вот как, – я поднимаю бровь. – О доме?

– Моя мать их выращивает. Это были любимые цветы моей сестры.

Губы Медхи изгибаются в вежливой улыбке. Почему были? Я удивлена. Прежде чем я успеваю надавить на нее, она продолжает тараторить:

– Только те, которые у меня дома, уже завяли. Как ты умудряешься выращивать их летом, Бинса?

– Магия, Медха.

Я провожу пальцами по цветкам, все еще размышляя, почему она употребила по отношению к Нали прошедшее время. Надеюсь, эта деннарская полукровка не настолько близко, чтобы подслушать наш разговор.

– Благодаря магии жрецов наши сады цветут круглый год.

– А молнию я увижу? – восклицает Медха, расширив глаза от предвкушения.

Я смотрю на нее, сбитая с толку тем, как внезапно она меняет тему.

– Наши жрецы не вызывают молний. Им это ни к чему.

Она надувает губы:

– Но у Рашматун хватит силы, чтобы вызвать молнию, верно? И у тебя!

Я невольно вспоминаю свои первые дни в ранге Ракхти, когда еще пыталась призвать Рашматун – и когда провозглашение ее сосудом ничего для меня не изменило. Как перестала в нее верить, хотя мать продолжала на меня злиться.

Если бы Рашматун существовала, она не оставила бы меня в моей беде.

– Ракхти не злоупотребляют магией богини, – внушаю я Медхе. – И зачем тебе молния?

Ее глаза сияют.

– Разве это не весело?

У этой девочки, несомненно, извращенное представление о веселье.

– Было бы чудесно владеть магией, – продолжает щебетать Медха. – Как в старину.

Ты читала рассказы из жизни Ракхти прошлого – они вызывали грозы и небесный огонь, по собственной воле двигали горы.

Слова Кавиты – или ее призрака из сна – эхом отдаются в голове.

Вранье. Нелепые сказки, придуманные народом, чтобы было во что верить.

– Хватит бездельничать. – Я хватаю Медху за руку, крепко сжимаю и тащу девочку в центр двора. Служанки подавляют смешки. – Если ты еще раз посмеешь сбежать без предупреждения, я на целый день запру тебя в комнате без еды!

Медха, признавая свою вину, плетется за мной. Я снова задаюсь вопросом, какова ее истинная цель?

Все еще подозреваешь ее? Она же дитя, говорит Илам.

Я была такой же, когда впервые сюда попала, отвечаю я.

Только Джирташ и Нали, поскольку они мои личные помощницы, разрешено входить в зал для омовения. Харун в оранжево-белой одежде приближается к нам с необычайно широкой улыбкой на лице. Перевернутый семилопастной лист посередине его лба символизирует плоды мудрости Рашматун, дарованные человечеству. За жрецом следует по пятам его сын, словно желтоватая тень отца. Хотя Нудин, как обычно, остается на заднем плане, я задерживаю на нем взгляд. Сохранит ли он спокойствие или снова продемонстрирует всплеск чувств?

– Шира-Ракхти, – приветствует Медху верховный жрец, широко раскинув руки, словно собираясь заключить ее в объятия. Вместо этого он кладет руки ей на плечи. – Для меня большая честь наконец-то тебя увидеть.

– Вы проверяли, обладаю ли я достоинствами, необходимыми для Ракхти, – озадаченно произносит Медха. – Мы уже встречались.

– Я впервые вижу в тебе нашу будущую Ракхти.

Глаза жреца сияют от восторга.

Решил, что победил – нашел новую Ракхти, сверг старую. То, что первой он обратился к Медхе, свидетельствует о его уверенности в себе.

Мне не терпится ее разрушить.

Велев Медхе отойти в сторону, Харун приступает к утреннему ритуалу. Когда я преклоняю колени перед статуей Рашматун, на моем лице скромная улыбка, скрывающая ярость, что клокочет внутри. Холодная вода, которую жрецы льют мне на голову, не в силах остудить этот огонь.

После того как Харун нарисовал звезду у меня на лбу, я выпрямляюсь, становясь Рашматун. Жрецы падают на колени. Краем глаза я вижу, как Джирташ прижимает Медху к полу.

– Встаньте, – приказываю я.

– Моя богиня, – говорит Харун, вставая.

Остальные следуют его примеру.

– Были ли новые случаи падения коз? – интересуюсь я ледяным тоном.

– Действительно, несколько твоих приверженцев явились как раз по этому поводу. – Харун опускает подбородок. – Некоторые козы были безголовыми.

Меньшего я от Харуна не ожидала. Это не совпадение, что для отбора использовали непомерное количество коз, и вдруг они валятся с неба на головы ничего не подозревающих горожан, как предсказано в Пророчестве Гиркхи. А теперь вопрос: куда девались их останки? Я еще жду от Икты подтверждения, что, кроме храмовых служащих, никто в последние недели громадного числа коз не покупал, но, если за падающими с неба козами стоят жрецы, это удастся выяснить довольно легко. Для того чтобы творить магию, им теоретически необходимо находиться вблизи от меня.

Мысли возвращаются к кустам рододендрона во дворе, к мерзкому зловонию, к тому, что под кроваво-красными кустами можно зарыть немало туш.

Козлиных туш. Нервы трепещут, когда ко мне приходит холодное осознание.

Илам знай себе посмеивается.

Им же не хватило бы духу спрятать следы преступления у меня под носом?

А если хватило? Харун осмелел достаточно, чтобы затеять избрание новой Ракхти, даже меня не уведомив. Осмелел настолько, чтобы говорить о Пророчестве Гиркхи в моем присутствии.

Ярость закипает в самом низу моего живота, когда я наблюдаю за верховным жрецом, за его безукоризненным нарядом, за подносом с красками и кистями, который он держит. Думаю о зловонии в главном дворе и о том, как жрецы сбрасывают с неба коз.

– Харун, – я тычу пальцем в поднос, – телепортируй кисти за пределы Паруватара. Если потребуется помощь, обратись к Нудину.

Верховный жрец едва не роняет поднос:

– Зачем, Рашматун?

– Присутствующая здесь Медха Янкаран желает увидеть демонстрацию магии, – говорю я.

Девочка задыхается от восторга.

Все присутствующие одаряют меня недоуменными взглядами. Их мысли – звенящая смесь замешательства и молчаливого одобрения.

Харун кивает Нудину, который выступает вперед, чтобы занять место рядом с отцом, по другую сторону подноса.

– О великая богиня мудрости, даруй нам свою силу, – выводят они на языке ритсадун. – Дай нам силу вырезать пространство посреди пространств и управлять существованием живущих.

Желтый сапфир, который я ношу на груди, обжигает кожу. Странно. Такое чувство, что это уже со мной было. Этот кулон – дар Кавиты? Не могу представить, чтобы она передала мне драгоценный необработанный камень. Или это подарок Чандри?

Я моргаю. Кисти исчезли с подноса и теперь лежат на полу у ног Джирташ, а краска забрызгала ее курту.

– Не помню, чтобы просила покрасить одежду Джирташ, – замечаю я.

Почтенная матрона пытается отшутиться, но она расстроена тем, что ее любимую курту испортили. Она шлепает Нали по руке; та пыталась стереть пятна тряпкой.

Лицо Харуна краснеет, и я читаю в его мыслях: Ради чего все это?

Мне нужно было определить возможности и пределы твоей магии, думаю я про себя. Помимо учтенных шаманов из Священной стражи, только жрецы, помазанные одним из десяти Прародителей, имеют доступ к магии, а их сила привязана к божеству. Вот почему жрецы Гханатукха утверждают, что могут творить магию только в моем присутствии. По отдельности они не обладают большой силой, но если Харун объединил и возглавил их... может быть, у них вышло проделать трюк с козами.

Быть может, когда их только двое, результат их магии непредсказуем.

Впрочем, у меня нет убедительных доказательств ни того ни другого. Я не могу заявить всем, что чувствую зловоние во дворе, когда никто больше его не слышит. Не могу обвинить жреца Рашматун в том, что он сбрасывает коз с неба. Меня просто сочтут безумицей, которую следует немедленно сместить с Алого трона.

В моей теории есть еще одна загвоздка: если я не сосуд Рашматун, то откуда жрецы берут силу?

– Моя богиня, пора вернуться к текущим делам, – притворно улыбается Харун.

Я раздраженно щелкаю языком:

– Какого возмещения просят пострадавшие?

Харун подпрыгивает, окончательно теряя невозмутимость:

– Ничего особенного, Рашматун, просто...

– Выдай им более чем достаточную компенсацию. Сегодня я не желаю их видеть.

Харун выпучивает лягушачьи глаза:

– Моя... моя богиня, что привело тебя к такому поспешному решению?

Я бросаю на него презрительный косой взгляд:

– В Бакхтине есть и другие жители, которые требуют моего внимания. Я не могу тратить время на эти сказочки.

– Но зачем простым жителям сговариваться и придумывать такую невероятную историю, моя... моя богиня?

Несмотря на его растерянность, в голове у Харуна стоит тихий гул. Не абсолютная пустота, как у Нали, а словно слабый шепот. Похоже, он научился защищать свой разум от посторонних.

Я пытаюсь глубже проникнуть в разум жреца. Дыхание становится прерывистым.

Не утруждай себя, говорит Илам. По крайней мере, сейчас.

А как мне, по-твоему, обводить его вокруг пальца, если я не могу читать его мысли? – отзываюсь я.

У тебя прекрасно получалось манипулировать людьми без моей помощи. Демон зевает. То, что теперь ты обладаешь моей магией, не повод лениться.

И снова, хотя меня это раздражает, Илам прав.

Харун прочищает горло:

– Моя богиня, я по-прежнему считаю разумным принимать всех нуждающихся в твоей помощи подданных. Жители Бакхтина не должны подумать, будто их богине нет дела до их бед.

– Ты у нас богиня мудрости или я? – парирую я. – Ты один знаешь, что нужно моему народу?

– Ко... конечно, нет, моя богиня, – заикается Харун. – Но эти козы... возможно, ты, сама того не желая, сотворила что-то...

– Если бы мне пришлось выбирать животное, это была бы не коза.

Как известно, Нарду, бог войны и страсти, который бросается в битву на закованном в латы баране, оставил Рашматун, сочтя ее слишком умной и предпочтя ласкам возлюбленной жизнь в одиночестве.

– По-твоему, я совсем дурочка и не ведаю, что творит мой сосуд или я сама?

Наконец он умолкает, и я наслаждаюсь испугом на его лице. Если Харун так себя ведет, значит не знает, что никакой я не сосуд Рашматун. Иначе в своих ответах был бы более скор и остроумен.

Тогда почему он задумал свергнуть меня с трона? И причастен ли к его планам Асахар?

– Рашматун, добавлю, что на следующей неделе состоится Испытание божественности, – говорит Харун, придя в себя. – Я уже разослал приглашения другим Ракхтам и позаботился, чтобы их доставили в срок.

Внутри у меня все переворачивается. Из-за Медхи и Илама я совершенно об этом забыла. Поскольку в Бакхтине должны собраться все Ракхты... приедет и Асахар. Возможно, все это время Асахар снабжал моих жрецов магией? Но это невозможно. Он не посещал мои владения целых пять лет; в последний раз я видела его во время проходящей раз в десять лет встречи Ракхт с аритсийским царем.

В одном я уверена – жрецы ответственны за то, что козы падают с небес на невинных людей. Но, несмотря на мою уверенность, правда останется скрытой, пока я не раздобуду убедительных доказательств. Интересно, что скажет о моем открытии Икта, взявшийся собственноручно расследовать это дело.

Я бросаю на верховного жреца недовольный взгляд:

– Ты сделал это, не посоветовавшись с Бинсой?

– Моя богиня, я не стал беспокоить твой сосуд, ибо всю прошлую неделю Бинса присматривала за Шира-Ракхти и была полностью поглощена своими обязанностями, – отвечает Харун. Нудин невозмутимо наблюдает за происходящим. – Не переживай. Я присутствовал на множестве Испытаний.

Я подумываю о том, чтобы раскрыть преступления Харуна прямо здесь, влезть ему под кожу и напомнить, кто тут главный. Но единственными свидетелями моих разоблачений станут жрецы, его соучастники, а еще Джирташ, Нали и Медха. Если я откроюсь сейчас, это ничего не изменит.

– Да будет так, – провозглашаю я, разворачиваюсь и выхожу из зала для омовений.

Нельзя слишком давить на Харуна, иначе он в ответ покажет клыки.

Он прощен – пока.

Медха не сразу догоняет меня и какое-то время бежит рядом.

– А почему ты не можешь просто... остановить этих коз?

– Ты должна идти позади меня, а не рядом.

Она замедляет шаг.

– Так почему?

– Потому что не я их сотворила, – огрызаюсь я.

Некоторое время Медха молчит, обиженная неудовлетворительным ответом.

Но вскоре снова начинает тараторить:

– А все эти истории правда? Ну, легенды. О том, что ты перехитрила демонов, завладев их самым мощным оружием?

Неужели вопросам не будет конца? Я подозреваю, что отчасти моя головная боль вызвана непрестанной болтовней Медхи.

И все же часть меня ей сочувствует – это вечное щемящее чувство в глубине души, желание спросить, почему все сложилось так, а не иначе. В отличие от Медхи, я никогда не делилась своими чувствами, запертыми в непроницаемой коробке внутри моего разума. Для меня последствия оказались бы ужасны, не будь я вынуждена играть роль Ракхти – тихой, доброй и скромной.

Я иду к покоям Рашматун, и не думая развлекать по пути Медху.

– Соберись, дитя.

Глава 11. Наставления

Остаток утра проходит без происшествий, только Харун расстроен моим повелением выплатить более чем достаточную компенсацию пострадавшим от падения коз. Его первая мысль – в этом месяце не получится еще больше украсить свои покои, если только он не урежет содержание другим жрецам. Бедный Харун.

После омовения и обеда я беру с собой Медху на ежедневный урок с Иктой. Икта ей нравится; я вижу это по тому, как она немедленно засыпает его тысячей вопросов, как сияют ее глаза при виде мало-мальски знакомого лица. Наслаждается ли Икта ее вниманием... вопрос спорный. Тем не менее она произвела на него впечатление. В учебе Медха как рыба в воде, ее живой ум жаждет знаний.

Пока Икта знакомит ее с основными предметами: религией, историей, математикой и естественными науками, я листаю «Теорию и принципы аритсийской магии для начинающих» Привинду. Ничего полезного, как я и думала.

Но я буду продолжать поиски. Слова Привинду помогли мне удержать Илама, пусть ненадолго. Где-то должны быть указания на магию крови. Я просто недостаточно внимательна.

Некоторое время тишину и покой нарушают только неожиданные и странные вопросы Медхи. На полпути к окончанию краткого пересказа истории Бакхтина она спрашивает Икту:

– Ты будешь моим наставником? Или мне придется тебя поменять?

Ее слова отвлекают меня от Привинду.

– Можешь оставить меня, если захочешь, Шира-Ракхти, – отвечает Икта. – Это полностью зависит от тебя. Если я тебе подойду, сочту за честь быть твоим наставником. Если я не соответствую твоим требованиям, ты имеешь право выбрать другого.

– О! Хорошо. Ты мне нравишься, – радостно заявляет Медха. – Ты столько всего знаешь. И не похож на тех стариков, которые занимались со мной раньше. Все время заставляли меня сидеть дома, такие скучные!

– Ты не ходила в Гхушнайеты? – приходит черед удивляться Икте.

Я тоже удивлена. Гхушнайеты – это общедоступные заведения, где можно получить образование, где ищут и лелеют таланты. Даже сыновья и дочери кишари не гнушаются их посещать.

– Папа с мамой предпочитали держать меня при себе... – Внезапно Медха проявляет интерес к письменному столу. Ее мысли затихают.

Интересно, бормочет Илам.

Хочешь выведать больше?

Как можно выведать то, что для меня закрыто?

Я подавляю разочарованный вздох. На что мне способность читать чужие мысли, если я не могу воспользоваться ею в критический момент?

– Я хочу узнать больше о происхождении Ракхти, – внезапно заявляет Медха.

Икта ерзает, застигнутый врасплох сменой темы.

– Ладно, давай начнем с Ралы, – говорит он, – первой, которая получила благословение Рашматун.

– А нельзя начать с Чандри? – спрашивает Медха.

– Можно и с Чандри. – Недоумение Икты растет. – Однако обычно мы изучаем историю в хронологическом порядке.

– Я хочу узнать больше о Чандри.

– Ну хорошо. Однако ее раздел в истории невероятно скуден.

– Я не согласна. А как же Кровавая бойня в Ширатукхе?

У Икты такой вид, словно он желал бы, чтобы боги поразили его прямо на месте.

– Почему тебя интересуют такие странные вещи, Медха? – вмешиваюсь я. – Сначала молния. Теперь Кровавая бойня в Ширатукхе.

Она морщит нос:

– Разве неправильно этим интересоваться?

– Нет, скорее... необычно.

– Но я хочу знать! – настаивает она.

Я хочу быть Ракхти. Ее первые слова в храме Ширатукх звенят у меня в голове, ясные и безоблачные, как рассвет. Сказанные решительно и уверенно, совсем как сейчас.

– Почему? – спрашиваю я мягко.

– Это трагедия, – отвечает она просто. – Девять девочек умерли в день, не обещавший никаких бед... Ну разве тебя это не смущает?

Голос другого человека перекрывает ее собственный – глубокий, женственный голос зрелой матроны. В мыслях Медхи всплывает худое угловатое лицо матери. «Не забывай, зачем входишь в храм», – говорит Адарш дочери. Ни капли нежности в голосе, будто Медха – простая служанка, а не ее плоть и кровь.

Может ли быть... может, это мать надоумила Медху расспросить о том дне, когда меня выбрали Ракхти? Неужели ее семья что-то заподозрила?

– Не более, чем гибель ни в чем не повинных людей от рук бандитов с большой дороги, – отвечаю я.

– Бинса, ты же была там. Неужели ты ничего не почувствовала?

Я открываю рот, изображая легкое замешательство. Пальцы под столом сжимаются в кулаки.

– Я была слишком мала, чтобы помнить. Прости, что не могу удовлетворить твое любопытство, – говорю я, натянув извиняющуюся маску.

Ложь. Я помню все, что случилось в тот день, каждую мелочь. Изысканное ожерелье из стеклянных бусин на шее у одной, замысловатые узлы на макушке у другой; смесь тревоги и возбуждения. То, как верховный жрец – отец Харуна, худой мужчина с землистым лицом и вялой улыбкой по имени Барьяк, – обвел взглядом шеренгу девочек и разлил очистительное вино по деревянным чашам.

Я помню, как девочки подносили чаши к губам, глоток за глотком, пока те не опустели.

Передо мной всплывает лицо Гуррехмата – его пьяная уверенность, что девочки были убиты при помощи магии крови. И то, что жрецы Гханатукха и Совет шаманов к нему не прислушались. По крайней мере, так он думал.

Боги мои. У них было десять лет, чтобы обвинить меня в Кровавой бойне. Почему все всплыло только сейчас? Все равно мне скоро уходить на покой; какой смысл меня допрашивать? Почему мертвые не могут упокоиться с миром? Почему мне не позволено об этом забыть?

Почему это до сих меня преследует?

– Как думаешь, Чандри знает о том, что случилось в тот день? – Широкая улыбка расплывается на лице Медхи. – Некоторые места в Священных свитках очень загадочные. Может быть, у нее есть ответы?

Я почти забыла о Священных свитках; слова моих предшественниц не смогли укротить капризный нрав Медхи. Я со вздохом откладываю книгу Привинду и сплетаю пальцы.

– Во-первых, если бы Чандри знала про Кровавую бойню, она бы что-нибудь предприняла. – Я говорю медленно и терпеливо. – Во-вторых, что такого странного в Священных свитках? Ты сомневаешься в мудрости предыдущих Ракхти?

– Нет! Конечно нет, – отвечает она, хмурясь. – Я просто не поняла, о чем она говорит.

– Что именно ты не поняла?

Дело в том, что я больше не помню Священные свитки; слова, которые я знала наизусть, давно забыты. Как будто память о них исчезла вместе с памятью о Чандри. Меня охватывает разочарование, как всегда, когда я пытаюсь вспомнить свою предшественницу, но у меня ничего не выходит. Я уверена, что большую часть времени мы проводили за Священными свитками. Но как...

Мое внимание возвращается в библиотеку – Медха сердито всплескивает руками:

– Просто поверь мне – они странные! Я достаточно взрослая и вижу, когда что-то не так!

Я смотрю на нее, как мать на озорного ребенка, который чересчур разошелся. Икта сочувственно качает головой.

– Я посоветовала бы тебе расспросить саму Чандри, но после выхода в отставку Ракхти официально не позволено входить в храм, в котором она служила, – говорю я. – Это означает, что она никогда не вернется в Гханатукх, а еще ей запрещено видеться с теми, кто там служит.

Глаза Медхи расширяются от удивления.

– Почему?

– Храмовые традиции, – бросаю я, хмуря брови.

Почему я никогда не подвергала сомнению эти традиции? Если бы я увиделась с Чандри, я получила бы ответы на свои вопросы...

Складка между моими бровями разглаживается. Я спокойно смотрю на Медху.

Внутри девочки закипает недовольство – такое сильное, что у меня начинает покалывать кожу.

– Хорошо, – уступаю я. – Я просмотрю Священные свитки Чандри. Довольна?

Ее гнев тут же улетучивается. Дерзкая девчонка расплывается в улыбке.

– Спасибо, Бинса! Если хочешь, я перескажу их тебе прямо сейчас.

Мы с Иктой изумленно глядим на нее.

– А ты помнишь их целиком? – спрашивает мой брат.

Медха кивает:

– Я просто перечитала их несколько раз. Ничего сложного.

Внутренне я закипаю от ее беспечного, легкомысленного тона. Свитков много десятков. Мне нужно несколько недель, чтобы запомнить содержание одной книги, а она... просто помнит все свитки.

Я сдерживаю раздражение. Медха не хотела ничего плохого. Другие видят в ее способностях особый дар. Для нее самой, возможно, в них нет ничего особенного.

– Не стоит. Я сама прочту. – Я собираю книги, готовясь покинуть библиотеку.

Икта стучит по столу костяшками пальцев:

– Пора браться за ум, Шира-Ракхти. Надеюсь, к концу недели ты заучишь порядок Ракхт и годы их правления.

– Ты шутишь! – восклицает Медха.

– Сама напросилась.

Медха испускает мелодраматический стон. Я ловлю взгляд Икты и одариваю брата благодарной улыбкой. Он едва заметно кивает в ответ и полностью сосредоточивается на уроке.

Направляясь в комнату Медхи за свитками, я слышу хихиканье Илама. Вздыхаю.

Эта девчонка выводит меня из себя.

Пока Медха занята уроком, я раскатываю десять Священных свитков, написанных Чандри в хронологическом порядке. Я должна проделать это на глазах девочки в доказательство, что отношусь к ней серьезно. На миг ее внимание переключается на меня, но окрик Икты возвращает Медху к уроку.

Тихо фыркнув, я пробегаю глазами первый свиток.

На меня обрушивается что-то невидимое.

Я хватаю ртом воздух. Чем бы это ни было, оно удерживает меня на месте. Перед глазами все расплывается.

Я опускаю взгляд. В одной руке я держу перо.

Однако эти руки – не мои.

На самом деле все мое тело мне больше не принадлежит. Оно стало сильнее, выносливее, кожа – глаже и не такой бледной. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю прежде, чем коснуться пером пергамента.

Я пишу эти слова без колебаний – каждый мой штрих уверен и размашист, и я ничего не зачеркиваю.

– Интересно, догадается ли она, – бормочу я.

Голос тоже не мой. Слишком мелодичный, утонченный и мягкий. Слишком знакомый.

Чандри.

Как только я прихожу к этому заключению, мир передо мной начинает вращаться.

И вот я снова в собственном теле. Дышу, наслаждаясь каждым вдохом. Поднимаю руки, проверяю пальцы, одежду. Все это принадлежит мне, Бинсе.

Что это было? – спрашиваю я Илама.

Откуда мне знать, рычит он.

Ужас сковывает мои мышцы. Илам настроен враждебно, его гнев, словно тлеющий уголек в глубине моего сознания, готовый вспыхнуть и сжечь все вокруг.

Что на тебя нашло?

Продолжай читать, велит Илам.

Моя рука зависает на следующим свитком. Я стискиваю зубы; я не позволю страху собой овладеть. Это моя единственная связь с Чандри, и я должна понять, что происходило в ее голове, когда она это писала.

Я беру свиток.

Меня охватывают прежние ощущения – толчок изнутри, зрение затуманивается, затем проясняется. У меня снова руки Чандри, а воздух потеплел и стал светлее. Я смотрю в окно. Бледная весенняя голубизна заключила мой город в нежные объятия.

Я обращаюсь к пустому пергаменту и начинаю писать.

На последнем штрихе я замираю. Руки отяжелели. Со вздохом я отодвигаю пергамент. Легкий ветерок щекочет уши.

По щеке скатывается слеза.

Видение рассеивается, и я возвращаюсь в собственное тело. Подношу руку к щеке; она сухая. Однако руки и ноги дрожат. Илам все еще кипит от ярости.

Я стала Чандри, но так и не узнала, о чем она думает. Я лишь физически ощущала то, что ощущала она. Что это за магия? Она передается через Священные свитки?

Или я дрожу оттого, что с тех пор, как ушла Чандри, я никогда не была так к ней близка?

Я вспоминаю теплое прикосновение ее руки, когда она учила меня читать свитки. Вспоминаю ее лицо, спокойное и прекрасное, которое хмурилось, когда у меня не получалось продекламировать отрывок.

– Ты должна помнить слова всех Ракхти, что были до тебя, Бинса, – говорила она. – Особенно мои.

На этот раз память не ускользает. Несколько секунд я неподвижно сижу в ошеломлении. В голове будто рассеялся туман. Я вспоминаю Чандри. Мелодичность ее голоса, как она уговаривала и отдавала приказания, повышая или понижая тон. Как укладывала мне косу, вплетала в нее цветы, восхищаясь длиной и шелковистостью волос. Я вспоминаю гордую осанку, размеренные движения – вспоминаю ее манеры, достойные богини.

Я изучаю слова, что лежат передо мной. Такие родные и знакомые, словно я снова обрела потерянного друга.

Выходит, все это время я помнила бы ее, если бы заглянула в Священные свитки. Отсюда вопрос: как я вообще могла про нее забыть?

Внезапно в мои мысли встревает Илам:

Кто мог хотеть, чтобы ты забыла Чандри?

От его зловещего тона по рукам бегут мурашки.

Кавита?

В ответ он что-то бурчит.

Но зачем? Какая ей польза, если бы я забыла Чандри? Чандри была мне словно сестра. Она всегда относилась ко мне с такой добротой...

Я холодею от внезапного осознания. Именно потому, что Чандри относилась ко мне как к сестре, Кавита не позволила мне ее помнить. Моя привязанность к Чандри была так сильна, что могла повлиять на преданность Кавите. И в конечном счете уменьшить мой страх перед ней.

«Она легко проникала в чужой разум, чтобы им управлять», – сказал Илам о Кавите.

Гнев бурлит в животе, создавая ощущение полной неразберихи, которая переворачивает мой мир с ног на голову. Я подозревала, что Кавита манипулирует другими людьми, но не родной же дочерью! Она управляла моим разумом. Сделала меня марионеткой, ступенькой к обретению власти. Сколько у меня правдивых воспоминаний о ней, а сколько фальшивых? Что, если реальность, которую я знаю, не более чем ложь, созданная руками моей матери?

«Когда ложь становится правдой? – писал Привинду. – Все очень просто: когда ты веришь, что это правда».

Я сжимаю пальцы в кулак, сминая Священные свитки.

У меня вырывается смешок. Икта и Медха бросают на меня удивленные взгляды; я от них отмахиваюсь.

Ложь. Столько вокруг лжи. Мое положение основано на лжи. Мои воспоминания были ложью.

Я никогда еще не была так счастлива, что убила Кавиту.

Почему чары Кавиты рассеялись именно сейчас? – спрашиваю я Илама. Это как-то связано со Священными свитками?

В каждой броне есть трещина. Так же и каждое заклинание несет в себе свою отмену. Демон странно откровенен. Манипулировать разумом можно, если у объекта есть слабое место, и чем мощнее манипуляция, тем легче иллюзия распадается, когда ее обнаружат. Если точнее, то прикосновение к чему-то важному для объекта пробуждает истинные воспоминания. А поскольку ты не прикасалась к свиткам с тех пор, как ушла Чандри...

То я успела ее забыть, заканчиваю я фразу.

Демон позволяет мне застыть в скорбном молчании. Чандри ушла из моей жизни так давно, что не все воспоминания вернулись – они просачиваются сквозь меня, словно капли воды сквозь крышу после грозы. Однако с тем немногим, что я уже вспомнила, я сумею узнать больше о природе Ракхт и богах, которые, как верят люди, за ними стоят.

То, что я стала Чандри, – явное проявление магии.

Магии, которой я должна обучиться, даже если пока не знаю ее природы.

Я возвращаюсь к свиткам. Чандри велела мне запомнить ею написанное. Теперь я должна понять, ради чего. Я провожу пальцами по буквам первого свитка. На сей раз у меня не получается стать ею; вероятно, существуют скрытые условия, пробуждающие заклинание, которое наложила Чандри. Есть единственный способ это проверить.

Прочесть остальные свитки.

С каждым новым свитком я погружаюсь в переживания Чандри. С каждым новым свитком у нее все тяжелее на сердце, и, хотя слова звучат уверенно, дрожь в руках свидетельствует о чем угодно, только не об уверенности. Странно, чем больше я вчитываюсь в слова, тем меньше понимаю. В частности, последний свиток настолько отличается от остальных, что если бы я не видела мир глазами Чандри, то не поверила бы, что это писала она.

В теле Чандри я откидываюсь на спинку и смотрю в потолок. Плечи опускаются – не могу сказать, от облегчения или отчаяния.

«Может, достаточно?» – шепчу я.

Рука тянется к желтому сапфиру на шее. Мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что это не Чандри, а я его касаюсь.

Теперь я вспоминаю, что сапфир подарила мне Чандри незадолго до истечения ее полномочий и моей коронации. «Береги его пуще глаза, – сказала она. – Это благословение богини».

Неудивительно, что камень всегда был моим лучшим утешителем.

Но зачем посвящать ему целый свиток? Я знаю, что это любимый камень Рашматун, украшающий все ее барельефы и скульптуры. Но какое он имеет отношение к «мужеству», «вере в себя» или любой другой добродетели Ракхти? И почему Чандри говорит о Рашматун так, словно она действительно существует?

Что я упустила?

Я кладу локти на стол и массирую виски.

Та еще штучка, твоя предшественница, замечает Илам.

Его беспокойство расползается по всему моему телу.

Ты хоть понимаешь, что она пытается сказать?

Ответа нет.

Я подавляю вздох. Безотказный демон из моего прошлого куда-то исчез. Что поделаешь. Мне следовало этого ожидать.

Я должна найти способ связаться с Чандри и лично спросить ее, что означают ее слова. Никому из обитателей храма не позволено видеться с бывшими Ракхти. Даже Икте, хотя в храме он чужак. К кому же мне обратиться за помощью?

В голове возникает идея – Керан, моя единственная связь с внешним миром.

Свернув свитки, я откладываю их в сторону. Встаю, ножки стула скрипят по полу. Звук отвлекает Медху. Украдкой она бросает на меня взгляд, возбуждение волнами исходит от ее тела. Пытаясь не впустить в голову ее мысли, я удаляюсь в укромный уголок библиотеки.

– Икта, смотри, что здесь есть! – кричу я.

– Что там? Можно мне посмотреть? – кричит в ответ Медха.

Брат делает ей выговор, и она молча возвращается к событиям и датам. Его шаги приближаются.

– Я проследил за целой армией жрецов, – непринужденно сообщает он мне. – Ничего, заслуживающего внимания. Но я также обошел весь город – выяснял, не покупал ли кто хотя бы дюжину коз. Единственные сделки такого рода привели меня обратно в храм. Прямо к отбору.

Я грызу палец. Все верно. Козы. Их я и поручила ему проверить.

– А у тебя есть расписки по сделкам? – спрашиваю я.

Брат достает из сумы пачку бумаг и машет ими у меня перед носом.

– Могла бы не спрашивать.

Я изучаю бумаги. Это не оригиналы, а копии, подписанные и заверенные печатями продавцов.

– Хорошая работа, но этого мало.

– Уж не знаю, какие еще доказательства смогу раздобыть. Поскольку козы падают где угодно, а их туши сразу сжигают, мы их не отследим – еще труднее будет установить, связаны ли они с храмовыми жрецами.

– Поищи под кустами рододендрона в главном дворе, – говорю я.

Брат пристально смотрит на меня:

– Почему именно там?

– Просто доверься мне. Там ты найдешь коз.

Он хмурится:

– Ты знала все это время?

Помолчав, я отвечаю:

– Нет, узнала только что.

– Как?

Я открываю рот, но на ум не приходит ни одного правдоподобного объяснения. Я могла бы сказать ему, что почувствовала вонь, но, учитывая, что, кроме меня, никто ее не слышит, Икта тоже может ничего не учуять. А потом он спросит, откуда у меня такое сверхъестественное чутье и, возможно, только возможно, вспомнит, что такое же чутье было у Кавиты, всегда находившей нас, как бы часто мы ни меняли укрытие и как бы тщательно ни заметали следы.

А кто сказал, что твоя магия не исходит от Рашматун? – подает голос Илам.

Ты... ты действительно хочешь, чтобы я ему это сказала? – спрашиваю я, не веря ушам.

Может быть, он и был свидетелем магии Кавиты, но вряд ли разбирается в тонкостях, усмехается Илам. Он не в том положении, чтобы спрашивать, откуда берется твоя магия. Кроме того, в будущем, когда ты будешь пользоваться моей силой, тебе будет удобнее это скрывать.

Если ты так считаешь...

Хоть мне это и не нравится, Илам прав. Магия – единственное объяснение, которое позволит обвести Икту вокруг пальца.

– Я думаю, ко мне возвращается магия Рашматун, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал робко и неуверенно. – Богиня еще не являлась мне, но я чувствую следы ее силы. С ее помощью я и учуяла запах туш в храме.

Его лицо застывает:

– Когда ты это обнаружила?

– Перед тем как мы узнали, что Харун организует отбор новой Ракхти.

Илам хихикает, довольный тем, как гладко я лгу.

Зачем тогда она велела мне разобраться с козами, если все знала? – думает Икта, раздраженный и сбитый с толку. Я мог бы заняться чем-нибудь другим. И как я сразу не понял, что она обладает магией? О боги мои. Какой же я тупица.

Эти мысли вгоняют Икту в уныние. Может быть, поэтому я все время чувствую, что она чего-то недоговаривает. Может быть, поэтому она меня не слушается. Я еще не заслужил ее доверия. Выходит, я и вправду дурак.

Мое сердце сжимается. Сцепив за спиной руки, я устремляю на брата умоляющий взгляд:

– Ты должен оказать мне еще одну услугу. Моя магия не всесильна.

Надеюсь, это заставит его ощутить себя нужным.

Я должна дать Икте повод и дальше служить мне.

Его взгляд полон сомнений.

– О чем ты говоришь?

– Пусть Керан найдет Чандри.

Он приподнимает бровь:

– Теперь ты сама хочешь ее найти? А как же раньше, когда я тебя об этом спрашивал?

А он спрашивал? Возможно, мои воспоминания об этом тоже стерлись, потому что касались Чандри. Но у меня нет сил бороться с ожесточением брата. Его многочисленные сожаления не моя печаль.

– Я бы хотела кое о чем ее расспросить. – Я складываю руки на груди. – Про Священные свитки.

– Могла бы расспросить меня, – говорит Икта. – Я помог бы тебе их расшифровать.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Он прав. Прочти Икта свитки, моя жизнь стала бы проще. И все же меня гнетут сомнения.

Икта замечает мои колебания, и мысли в его голове спутываются в уродливый клубок. Почему она не пыталась раньше найти Чандри? Неужели она хочет остаться Ракхти? И если она давно владеет магией, о чем еще умолчала?

Прости, Икта, думаю я. Я должна это сделать. Ради нас обоих.

– Ты и так очень помог мне, став посредником между мной и Кераном, – пытаюсь я смягчить его.

Икта повторяет мою позу, сложив на груди руки.

– Я сделаю для тебя все, что могу, – бормочет он. – Моя жизнь посвящена служению тебе.

– Спасибо. – Я улыбаюсь. Надеюсь, брат не разглядит за моей улыбкой внутреннее напряжение. – Ты будешь вознагражден по заслугам.

Икта пытается принять расстроенный вид, но я все еще его младшая сестренка. Так он думает. И он должен быть страшим братом, на которого я могу положиться.

– Я рассчитываю на премию за два месяца, – говорит он. – И добавку на спиртное.

Глава 12. Гроза надвигается

Три дня спустя в храме царит невиданная суета. Вместо того чтобы сопроводить меня в зал для омовения ради призыва Рашматун, меня облачают в бледно-желтую джаму, подол которой расшит золотом. Служанки одевают меня с особой почтительностью; Джирташ со стоическим выражением заплетает и закалывает волосы на макушке. Нали держится в стороне после недвусмысленного указания Джирташ ко мне не притрагиваться.

Сегодня я должна буду вызвать дождь.

В паланкине я еду в одиночестве; Медха в составе небольшой процессии шагает рядом. Мы направляемся к лагерю у подножия хребта Яборун. Оттуда я в одиночку совершу восхождение.

Харун высказал Рашматун сомнения, сможет ли ее хрупкий сосуд пережить восхождение без сопровождающих? Рашматун заставила его умолкнуть, ответив вопросом на вопрос: если она не в состоянии защитить собственный сосуд, что говорить об остальных?

Сказать по правде, я должна быть одна, чтобы Илам без помех применил свою силу.

Размеренная поступь носильщиков паланкина замедляется по мере того, как ровная земля уступает место немощеной каменистой тропе. Чтобы не нарушать синхронность, каждый шаг требует от них дополнительных усилий. Сейчас разгар лета, но пронизывающий ветер с гор щиплет мне щеки.

Спустя полчаса мы прибываем в лагерь. Я выхожу из паланкина, и мои босые ноги находят твердую колючую опору. Я восхищаюсь открывшимся горным пейзажем. Кажется, что самые высокие пики пронзают небо, а их верхушки сверкают белизной, несмотря на палящее солнце. Историки утверждают, что до того, как Прародители явились смертным, аритсийцы поклонялись природе. Нетрудно понять почему.

Я оборачиваюсь к процессии. Ее не сравнить с огромной толпой, что шла за мной по улицам Бакхтина в день отбора. Только борувиндам – самым высокопоставленным жрецам храма – и Медхе разрешено меня сопровождать.

– Ну, это, – я изображаю косноязычную девушку, – я пойду.

Она же не могла узнать? Иначе откуда такая самоуверенность? Внезапно я слышу мысли Нудина. Лицо у него каменное, словно гора. Ничего, скоро я все выясню.

Интересно, что он имеет в виду?

– Да благословит Рашматун твое путешествие, – говорит Харун.

Жрецы дружно сжимают ладони и бормочут заклинания. Их пение замирает на звучной ноте. Воздух меняется, его температура растет. Тепло невидимым покровом окутывает меня, словно вторая кожа. Желтый сапфир на шее нагревается. Я вспоминаю, что так бывает всегда, когда жрецы пускают в ход свою магию.

– Жрецы Гханатукха желают тебе всего наилучшего, Бинса, – говорит Харун. – Да сопутствует Рашматун удача ради блага Бакхтина.

Надеюсь, подъем ее не убьет. Это единственная мысль в тишине его разума – и она резко выбивается из возбужденных мыслей жрецов вокруг Харуна.

Интересно, жрецы участвуют в его заговоре или все они – ничего не подозревающие безвольные пешки? А впрочем, роли это не играет; если они замешаны в падении коз, подстроенном Харуном, они причастны к убийствам нескольких невинных людей.

А что еще важнее, причастны к заговору против меня.

Я киваю и улыбаюсь Харуну. Затем разворачиваюсь и начинаю восхождение.

Все тело горит, а легким не хватает воздуха. Мой темп сильно замедлился, хотя я знаю, что поднимаюсь не более пяти минут. Я продолжаю идти вперед, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между мной и процессией.

Скройся с глаз долой, шипит Илам. Учитывая, как ты плетешься, пройдет год, прежде чем мы достигнем вершины.

Легко тебе говорить, возражаю я, а сама тем временем, пыхтя и задыхаясь, прячусь за большим валуном. Заметно похолодало, но мое тело покрыто испариной. Я хочу снять чары, которые наложили жрецы. Чары защищают от холода, но одновременно мешают дышать.

Хватит канителиться, рявкает Илам. Нечего тратить время впустую.

Он поглощает мой разум.

Темный дым начинает валить из моего тела, адреналин разливается по рукам и ногам. Моя сила необузданна, словно дикая лошадь, что скачет по бескрайним равнинам. Инстинктивно я знаю, что могу в один прыжок взобраться на вершину горы Аратья. И наверняка сумею пешком обежать всю Аритсью.

Но мое тело больше мне не принадлежит.

Смех срывается с моих уст – смех Илама. Руки и ноги трещат от неудержимой магии, словно в огне. В голове вспыхивает образ: Кавита хихикает над искалеченным телом, руки в крови, красный огонь в глазах, а вокруг стелется черный дым.

Страх сжимает мое сердце – страх перед магией крови, перед тем, на что она способна и во что превращает шамана.

И все же меня охватывает дрожь возбуждения.

– Ты готова? – спрашивает Илам моим голосом.

Да, отвечаю я.

Он обращает свою магию в обжигающий жар, который вспыхивает у меня внутри. Тело недостаточно сильное, оно не выдержит его магии. Рано или поздно тело само распадется на куски и вспыхнет пламенем.

Нет, этого не случится. Илам управляет своей силой. Он раздвигает границы моих возможностей, но в последний момент останавливается, чтобы не убить меня.

Странное чувство комфорта охватывает меня, когда Илам приседает и взмывает к небу.

Ветер ревет в ушах. Холодный горный воздух пронизывает тело до костей, но я ничего не ощущаю. Невесомая, я взмываю ввысь; над головой парит орел, и я пытаюсь его не задеть. Мир лежит у меня под ногами, и все, что в нем происходит – люди, их жизни, их неизбежные споры, – все это так незначительно. Отсюда они – ничто.

У меня вырывается смешок, звук уносится ветром и развеивается в атмосфере.

Спустя мгновение я понимаю, что смеется не Илам – смеюсь я сама.

Мы направляемся к Ллаону, заброшенной тюрьме, которую закрыли во время правления Чандри. Там содержались самые опасные преступники. Убийцы, изменники – те, кто разорвал все связи с обществом. Если когда-нибудь меня осудят за мои преступления, люди могут потребовать открытия Ллаона, чтобы бросить меня туда.

Сама тюрьма представляет собой скопление грубых зданий, высеченных в склоне горы на полпути в вершине. Тем не менее она может считаться одним из самых выдающихся архитектурных достижений Бакхтина; многочисленные отверстия, проделанные в склоне горы, переходят в туннели, которые идут вглубь горы. Плато покрыто тонким слоем снега, что придает пейзажу ощущение нереальности. Я восхитилась бы им, не знай я истории, которая за всем этим стоит.

Мы отворачиваемся от Ллаона и смотрим в открытое небо. Как странно, что мы с Иламом движемся как одно целое. Хоть он и завладел моим телом, я тоже могу управлять своими движениями. Все это время я боялась магии крови. Опасалась ее побочных эффектов, безумия, что постепенно овладевает шаманами, и того, как дорого это обходится тем, кто их окружает.

Но сейчас я понимаю опьянение Кавиты собственной силой.

Отсюда я вижу все.

Процессию, которая ждет меня в лагере над Гханатукхом, храм, чьи красно-золотые крыши переливаются на солнце, словно драконья чешуя. Я вижу мой город, дома лепятся друг к другу, словно пчелиные соты. Вижу котловину, в которой лежит город, острые зубцы, окружающие здания, реки, петляющие вдоль городских артерий, прежде чем влиться в озеро Минья на юге.

Это угол зрения божества, воспарившего высоко над миром.

Илам поднимает наши руки. Его сила снова наполняет меня.

Фиолетовый дымок вьется между моих пальцев.

– А сейчас, – говорит он, – мы станем богами.

Мой пульс учащается. Дым поднимается в небо, приманивая облака. Я стою над Бакхтином, и сила Илама струится по моим жилам. Наконец-то.

Я собираюсь использовать магию крови, чтобы вызвать дождь.

После этого пути назад нет. Нет места ни раскаянию, ни сожалению.

– Бинса, что бы ни случилось, – произносит Илам, словно отвечая на путаницу мыслей, захлестнувших меня, – знай, это твой выбор.

Все так. Это мой выбор. Я решила усидеть на Алом троне столько, сколько смогу. Я решила убить Гуррехмата и Яхадин.

Я решила стать богиней.

– И что бы ни случилось, – добавляет Илам, – не поддавайся боли.

Какой боли, хочу я спросить.

Волна огня захлестывает меня прежде, чем я успеваю задать вопрос.

Из глотки вырывается сдавленный вопль. Слезы сами катятся по моему лицу, когда чистая дистиллированная боль сжимает мои внутренности. Агония, которую я испытала, когда заключила контракт с Иламом, – ничто в сравнении с этим. Кожа на кончиках пальцев начинает шелушиться, чернеть и трескаться. Гниль ползет по ладоням и рукам с ужасающей скоростью. Та самая, что убила девочек во время Кровавой бойни.

Гниль, вызванная магией крови.

Пожалуйста, думаю я. Прекрати!

Вместо этого Илам поддает жару.

Медленно, но верно разум погружается в бездну, где боль притупляется. И все же магия, что течет сквозь меня, неумолима и безжалостна, она отказывается ослаблять хватку, поднимаясь все выше и выше.

И вдруг я это чувствую – так же отчетливо, как Илам. Спутанные нити нашей магии за что-то цепляются, сматывая и сплетая это что-то воедино.

Кажется, это тучи. Или просто капли воды.

Илам протягивает руки и тянет на себя, словно рыбак, выбирающий сети. Сквозь огонь, который тлеет в моем сознании, я ощущаю, как его магия становится плотнее и туже, словно ковер, что ткется из миллионов разных нитей. Он щупает нити, выхватывая случайные и пытаясь связать их вместе. По мере того как увеличивается ковер, растет и боль, терзающая мое тело.

Терпи, говорю я себе, даже когда ярко-алая кровь начинается струиться сквозь шелушащуюся кожу. Терпи, даже если твое тело рассыплется в прах.

А оно непременно рассыплется в прах, если Илам в ближайшее время не закончит.

Его сила – а теперь и моя – заставляет меня похолодеть.

Помоги мне подчинить облака нашей воле, говорит он. Если не хочешь умереть прямо здесь.

Меня охватывает решимость. Не знаю как, но я помогу Иламу найти и сплести нити в замысловатые петли.

– Слушайте мой приказ, – говорю я тучам, вкладывая в эти слова всю свою волю, как будто они способны услышать и подчиниться.

– Придите ко мне, – взываю я к тучам. – Повинуйтесь своей богине.

И они повинуются.

Илам в последний раз разжигает пламя. Я ору, когда гниль поднимается по рукам.

Это тот толчок, который необходим, чтобы закрепить все стежки. Илам отзывает магию так же быстро, как выпустил.

У меня подгибаются колени.

Морозный горный воздух пронизывает до мозга костей.

Теплый плащ, который набросили мне на плечи жрецы, немного помогает, но он неспособен спасти от холода. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух и корчась от боли, механически сворачиваюсь клубком в попытке защититься от коварной горной погоды. Меня одолевает кашель. Что-то течет изо рта. На снегу подо мной расплываются алые пятна.

Илам, плачу я от ужаса.

Заходи внутрь тюрьмы. Тебе нужно отдохнуть, прежде чем мы пойдем вниз.

Преодолевая сопротивление мышц, я заползаю в ближайшее здание, проскальзываю в арку и приваливаюсь к стене, а ветер пронизывает голову насквозь.

Кашель не утихает, изо рта хлещет кровь.

Я сильно переоценил возможности твоего тела, замечает Илам.

Разве ты не можешь просто меня вылечить?

Я уже вылечил. Посмотри на свои руки.

Так и есть. Моя кожа снова гладкая и неповрежденная, совсем не такая увядшая и опаленная, какой была раньше.

Для твоего исцеления нужно больше потока твоей души, объясняет Илам. Чем больше я из него черпаю, тем сильнее разрушаю твое тело.

Нелепость. Ты исцеляешь меня и одновременно убиваешь.

Как ты думаешь, почему самые сильные шаманы крови – это те, кто обладает выдающейся жизненной силой или бездонным потоком души? – фыркает Илам. Магия крови – это договор, Бинса. Нужно отдать, чтобы получить. Нельзя создать что-то из ничего.

Безудержно дрожа, я обхватываю себя руками. Так вот как Кавите удавалось скрывать от мира свои уродства; однажды ночью я увидела, как ее кожа посерела и покрылась черными пятнами, а утром встретила ее бодрой и сияющей. Сколько потока души она расходовала, чтобы сохранять силу? Как долго прожила бы, если бы я ее не убила?

А что было бы со мной, если бы я попробовала вызвать дождь, не убив Гуррехмата и Яхадин?

Их лица всплывают у меня перед глазами. Выражение ужаса на лице Гуррехмата, когда Илам предстает перед ним. Растерянность в глазах Яхадин, когда я полоснула кинжалом ей по горлу.

Я помню лицо Кавиты, улыбку на ее губах, когда я нанесла ей удар и жизнь стремительно покидала ее. Я сжимаю колени, прогоняя эти образы.

Гуррехмат и Яхадин пожертвовали жизнью ради дождя, который подарит благословение Бакхтину и заставит землю снова цвести. Я должна постоянно себе об этом напоминать. Они умерли не зря. Их жизни имели смысл, чего не скажешь о миллионах, живших до них.

Постепенно кашель стихает. Голова по-прежнему легкая, в отличие от рук и ног, которые тяжелы, как бревна. Усталость окутывает меня холодным, но мягким одеялом, которое затягивает в бездну...

Дура. Меня будит голос Илама. Не засыпай.

Я сонно моргаю. Я помню истории о неудачливых скалолазах, которые пытались покорить Аратью, но даже от их отличной физической формы было мало толку в условиях сурового горного климата. Механически я нащупываю сапфир через курту.

Я нахожу утешение в его близости, в знании, что это – последний подарок Чандри.

Мне нужно выяснить, что она хотела сказать в Священных свитках и как вложила в них свои воспоминания. Мне нужно понять, почему Медхе так важна Чандри и история Кровавой бойни. Но самое главное, мне нужно доказать жителям Бакхтина, что я чего-то стою. И потому я не могу умереть на этой горе в полуразрушенной тюрьме.

Давай возвращаться, говорю я.

Ты уверена, что твое тело достаточно восстановилось?

Не будь он демоном, я могла бы подумать, что Илам искренне обеспокоен.

Чем дольше я тут остаюсь, тем хуже мне становится.

Спорить не буду, признает Илам.

Вставая, я прижимаюсь к стене, чтобы не упасть. Каждый дюйм моего тела вопит, умоляя прилечь и вздремнуть. Я заставляю себя выпрямиться, принять исполненную достоинства позу, которую я использую, изображая Рашматун.

Магия Илама снова наполняет мои жилы.

Спуск гораздо менее захватывающий, чем подъем. Я полностью измотана и почти ничего не чувствую. Я едва замечаю неприятное покалывание в ногах и шум в ушах. Мы спешим вниз по крутому склону, который постепенно переходит в пологий.

Не успеваю я оглянуться, как мы оказываемся у того самого валуна, за которым я пряталась перед восхождением.

– В лагерь тебе придется спуститься в одиночку, – говорит Илам, когда я приваливаюсь к изрытой поверхности валуна.

Конечно, отвечаю я.

– А ты сможешь?

Несмотря на усталость, мне удается презрительно фыркнуть.

За кого ты меня принимаешь?

Илам смеется:

– Не умирай, Бинса.

Он отзывает свою магию. Я оседаю на землю, кашляя кровью. Вытираю рот тыльной стороной ладони. На коже проступают алые пятна. Я быстро вытираю кровь о валун.

Вставай, говорю я себе. Ты не можешь торчать тут вечность.

Затем стискиваю зубы и заставляю себя встать. Шаг, еще один. Я тащусь вниз по склону и несколько раз чуть не оскальзываюсь. К моему облегчению, воздух постепенно теплеет. Я не отрываю взгляда от зданий вдали и суетящихся вокруг людей.

Наконец меня замечают жрецы. Сбиваются в кучу у начала тропы, образуя полукруг, и не предпринимают попыток мне помочь.

Я – Ракхти Бакхтина и, чтобы им это доказать, должна завершить спуск.

Последний рывок, думаю я. Шаг, потом другой.

И вот они прямо передо мной, маленькая Медха стоит в центре полукруга. Ее яркие живые глаза расширились от изумления.

– Дело сделано, – заявляю я, стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось усталости.

Вдали рокочет гром.

Я вздергиваю подбородок. Темно-серые тучи сгустились у вершины Аратьи. Ветер погонит их на город. Тучи тяжелые, набрякшие обещанием дождя.

Они созданы мной.

Я горжусь тобой, доченька. Голос Кавиты щекочет мне уши. Впрочем, возможно, это ветер.

– Ракхти Бинса, – поют жрецы в унисон. Они почтительно складывают ладони и склоняют головы.

Противоречивые чувства Харуна пробиваются сквозь туман, окутывающий мой разум, – облегчение оттого, что я вернулась, и одновременно замешательство.

Чего хочет Рашматун? – думает он.

Я улыбаюсь им всем:

– Рашматун ниспослала нам свое благословение.

И падаю во тьму.

Глава 13. Дела минувшие

Я погружаюсь в долгий душный сон. Мелькают обрывки полузабытых воспоминаний. Мы с Сараном бежим по улицам Дхаруна. Мама негодует из-за долгов, которые оставил отец после смерти. В тот день, когда она заключила договор с демоном посреди нашего обветшалого дома, его крошечная павлинья фигурка казалась удивительной и зловещей.

Затем моя голова оказывается у матери на коленях, и она нежно гладит мои волосы. Комнатка у нас совсем крошечная, но ее грубые глиняные стены – единственный дом, который мы знаем. Тощий мальчик сидит в углу на корточках и тычет палкой в огонь внутри самодельной печи. В воздухе звучит странная меланхоличная колыбельная, в которой сквозит беспокойство.

– А когда сбудется Пророчество Гиркхи, мама? – спрашиваю я.

– Никто не знает, – отвечает она. Колыбельная продолжает звучать у меня в ушах. – Шаманы и провидцы много раз пытались предсказать, когда Пророчество сбудется. Но никому не удалось раскрыть его тайну.

– А Рашматун ее разгадает?

Она смеется:

– Конечно. Рашматун – богиня мудрости, и ей ведомо все на свете. Вот почему ты должна стать Ракхти, Бинса. И тогда она ответит на все твои вопросы.

Я прикусываю нижнюю губу:

– А что, если Рашматун меня не выберет, мама?

Ее рука тяжелеет.

– Ты станешь Ракхти, Бинса. – Тон ее мягок, но в словах сквозит уверенность, не оставляющая места неповиновению. – А я за тобой пригляжу.

Я оборачиваюсь. Лицо матери почти скрыто тенями, но слабый свет озаряет ее черты, некогда гордые и прекрасные, теперь слишком угловатые, чтобы считаться красивыми.

С тех пор как умер отец, она изнуряет себя работой, и мое сердце сжимается от жалости.

– Я помогу тебе, мама, – говорю я. – И я всегда буду тебя слушаться.

Ее прикосновение снова становится нежным и мягким.

– Хорошая девочка.

Видение рассеивается. Я переношусь в дом Крейды Гопала. Крейда – кишари низшего ранга, рожденный в некогда прославленной семье советников. Они уверяют, что ведут род от Гупхалона, пятого Прародителя и бога удачи. Семья Гопалов пользовалась большим уважением, пока несколько десятилетий назад один из ее членов не оказался замешан в подкупе; теперь в сравнении с прежней роскошью их жизнь довольно скромна. Впрочем, для меня дом Гопалов – настоящий дворец.

Я бреду по коридору. Жар обжигает кожу, запах ревущих печей наполняет ноздри. Я смотрю на маму, стоящую у порога, и наблюдаю, как верховный повар честит Кавиту, что она снова испортила еду. Поджав губы, Кавита кипит от злости, но виду не подает. Главный повар швыряет в нее миску с подливкой. Она вздрагивает, но остается безмолвной.

– Только богам известно, почему наш хозяин тебя нанял, – рявкает верховный повар. – Ни убираться, ни готовить, ни шить ты не умеешь. Что ты за женщина такая? Неудивительно, что твой муж помер – решил небось, что лучше до срока оставить этот мир, чем до конца жизни быть привязанным к такой негодной бабе, как ты!

Кавита дрожит. Но ни издает ни звука.

В мгновение ока мы переносимся в нашу новую комнату. В отличие от нашего прежнего жилища, здесь нет никаких трещин в стенах, а мебель хоть и простая, но прочная.

Кавита расчесывает мои волосы, распутывая узелки, прежде чем заплести замысловатую косу.

– Мама, зачем мы здесь? – спрашиваю я.

– Потому что должны выжить, – тихо отвечает она. – Потому что нам нужен кишари.

– Зачем, мама?

– Только кишари может выставить тебя на следующий отбор Ракхти.

Я хмурюсь:

– Но я не его дочь.

Кавита дергает меня за косу; у меня вырывается вскрик.

– Тихо, – шепчет она. – Разве ты не обещала мне помогать? Сказала, что всегда будешь меня слушаться. Так послушайся сейчас, Бинса.

Я надуваю щеки. Затем вспоминаю, как мать унижали на кухне. Слуги шепотом называли ее дешевкой из Дхаруна, которая не заслуживает того, чтобы ее нога переступала порог этого дома. Я должна помогать маме. Потому я киваю.

Мой простой даура-сурувал сменила богато расшитая джама с пышной и тяжелой юбкой. Я больше не в каморке для слуг. Я в просторной комнате, которая больше, чем весь наш дом в Дхаруне. Ее украшает роскошная мебель и изысканные ковры.

Передо мной стоит Кавита. Она округлилась, кожа как будто светится изнутри. Губы накрашены красным, они пухлые и сочные, словно алые рододендроны.

В комнате вместе с нами мальчик лет двенадцати. Мой брат. Он жмется в сторонке, словно привык держаться в тени. Его лицо прекрасно и выразительно – лицо Кавиты, только мужское.

– Бинса, ты знаешь, что делать, – говорит Кавита.

В руках у нее появляется клетка, в ней воет кот со связанными лапами. Она ставит клетку, вынимает кота и кладет к моим ногам. Я смотрю на зверя, покрытого черным мехом, зверя с отвратительными желтыми глазами.

– Бинса, – повторяет Кавита.

Я поднимаю глаза. Она сует мне рукоять кукри. Я осторожно беру кинжал. Он тяжелее, чем кажется, и я едва его не роняю.

Руки дрожат. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Заношу над кошкой кинжал, целясь в горло.

Сделай это, говорю я себе. Ради мамы.

Саран бросается вперед и вырывает кинжал их моих рук. Затем разворачивается и смотрит на Кавиту, дыша яростью.

– Хватит! – кричит он. – Неужели ты не видишь, что она не хочет этого делать? Что она плачет?

Я плачу. Слезы ручьями текут по моим щекам.

Кавита высокомерно усмехается, словно ей нетерпимо даже его присутствие.

– Да что ты понимаешь? Она предназначена для великих дел, Саран. Свершений, которых тебе вовек не достичь. Не забывай, ты здесь только потому, что она тебя любит.

– А ты не забывай, что тебе удалось выйти за Крейду Гопала только потому, что я сумел посеять недоверие между ним и его женой, – мрачно замечает Саран.

– Потому что я тебе велела, – фыркает она. – Ты ничего не знаешь, глупый мальчишка. А ну, отойди в сторону.

– Не отойду, – огрызается он, становясь между мной и Кавитой. – Чего тебе недостает? Ты вышла за кишари. Больше никто тебя не чурается. Тебе все мало?

– Наши с Бинсой стремления простираются дальше Бакхтина, – отвечает Кавита, блестя глазами. Они теперь почти красного цвета. – Куда дальше, чем могут вообразить подобные тебе червяки.

Саран отшатывается, явно уязвленный ее словами, но не уходит.

– Я ведь тоже твой ребенок, разве нет? Я просто хочу, чтобы мы были счастливы!

– Слюнтяй. Глупец. Весь в отца. – Кавита вздыхает, как будто ей надоели эти детские игры. – Отойди. Или...

– Что «или»?

Она бьет его тыльной стороной ладони. Нечеловеческая сила ее удара отбрасывает брата через всю комнату и швыряет об стену.

– Саран! – ору я.

Он сползает по стене, взгляд затуманен. Кровь просачивается сквозь курту, собираясь лужицей на полу. Саран открывает рот, но оттуда не вырывается ни звука. Кавита подходит к нему. Вместо того чтобы осмотреть рану, она выхватывает кукри из его руки и неторопливо возвращается ко мне.

– Если хочешь, чтобы я его вылечила, давай, – велит мне Кавита, шевеля пальцами, вокруг которых вьется фиолетовый дымок.

Подавляя рыдание, я беру у нее кинжал. Я должна помочь Сарану. Я должна помочь маме.

Я склоняюсь над котом.

Откуда-то издали меня зовут по имени. Бинса, Бинса, Бинса. Мое первое побуждение – заглушить голос и снова заснуть. Я так смертельно устала. Почему они не дадут мне поспать еще немного?

Голос все громче, все настойчивее. Мой разум выныривает из жидкой грязи; веки трепещут и поднимаются. Я смотрю в потолок своей комнаты, углы которой – вопреки всем усилиям Джирташ – затянуты паутиной.

Моргаю. Глаза увлажняются.

– Очнулась! Слава Литхари! – Надо мной смутно маячит Джирташ. Неужели я проспала так долго, что она помянула богиню бедствий и исцеления? – Бинса, у тебя что-то болит? Почему ты плачешь?

Почему я плачу? Что-то стряслось, пока я спала? Кавита снова меня мучила?

Да, это связано с Кавитой. Я пытаюсь вспомнить, что именно случилось... Какая-то часть сознания не дает мне продвинуться дальше, но останавливаюсь я сама.

Мотаю головой, шею сводит. Кости ломит. Я пытаюсь подвигаться. Больно даже пошевелить пальцем, поэтому я замираю, словно замерзшее озеро. Я открываю рот, хочу спросить, что произошло, но из горла вырывается протяжный стон.

– Я еще не закончила, – раздается другой голос, хриплый, но успокаивающий, словно звук заходящего солнца. – Ее внутренности все еще кровоточат.

– Так поторопись, – говорит низкий и властный голос.

– С исцелением нельзя спешить. Я просто помогаю ей восстановиться.

Только сейчас я замечаю, что из моего живота изливается глубокое тепло. Оно успокаивает, как женский голос, бальзам, способный исцелить любую рану. Внезапно я замечаю, что лежу не на кровати – подо мной тканый половик.

Тепло разливается по рукам и ногам, возвращая их к жизни. Я сгибаю запястье и поднимаю руку, растопырив пальцы и вглядываясь в потолок через щель между ними.

– Что случилось? – хриплю я.

Рука безвольно падает на пол.

– Ты три дня была без сознания, – отвечает низкий голос. Харун? Но у него другой тембр. – Лекари не смогли помочь тебе, твое состояние ухудшалось, и тогда она предложила свои услуги.

Я моргаю, медленно переводя взгляд на фигуру, которая стоит передо мной на коленях. Это Нали, ее темные волосы стянуты в тугой узел на затылке. На лбу у нее блестят капельки пота, но она не стирает их, продолжая держать руки над моим животом.

Ее ладони излучают слабое голубое свечение. Я испуганно дергаюсь.

От резкого движения мышцы стягивает, и я снова падаю на спину. Изо рта вырывается сдавленный крик.

– Что ты с ней сделала? – вопрошает резкий голос.

Я уже могу сфокусировать зрение и теперь вижу, что это Нудин. Немудрено, что голос показался мне знакомым. Что он здесь делает? Интересно, где Харун?

– Она перенапрягла мышцы, – говорит Нали. – Ее тело еще не готово двигаться.

– Бинса, приляг, – говорит Джирташ.

Что бы ни делала Нали, это восстанавливает мое израненное тело. Мои чувства возвращаются. Я слышу прерывистое дыхание Джирташ, недовольное бормотание Нудина. Подо мной мягкий ковер, сотканный умелой верной рукой. Дождь барабанит по стенам, и его едва уловимый ритм убаюкивает.

Дождь...

Меня охватывает восторг. Я справилась. Вызвала дождь над Бакхтином.

Отчего тогда Джирташ и Нудин такие мрачные?

– Ну вот, теперь можешь встать, моя Ракхти, – говорит Нали.

Она поддерживает меня под спину, помогая сесть ровно. Кости скрипят, но я больше не морщусь от боли.

Я оглядываюсь. Вокруг ковра мелом очерчен круг с какими-то непонятными символами.

Буквы отдаленно напоминают странные деннарские письмена с широкими пересекающимися штрихами, кругами и квадратами.

Рядом со мной только Джирташ, Нали и Нудин.

Небо за окном затянуто серостью, и я не могу понять, какое сейчас время суток.

– Кто-нибудь может объяснить мне, что это такое? – Я указываю на круг.

– Это хадон, или деннарская магия, – отвечает Нали. – Древнее искусство, которому тысячи лет...

– Мы позволили ей применить деннарскую магию только потому, что за нее вступилась Шира-Ракхти, – перебивает Нудин. – Пожалуйста, прости нас, моя Ракхти. Мы не разрешили бы ей, не будь обстоятельства такими отчаянными.

– Лекари заявили, что ты не поправишься, если только они не пришлют шамана из столицы, – поясняет Джирташ. – Но на это ушла бы неделя, а к тому времени...

– ...я была бы мертва, – заканчиваю я за нее.

Первоначально возбуждение, которое я испытала при звуке дождя, сменяется тоской.

Я смотрю на свои руки, вспоминая, как разложение распространялось по ним, словно лесной пожар. Что бы сделал со мной Илам, если бы я умерла? Свою часть сделки он выполнил; в договоре не сказано, что к концу его манипуляций я должна быть жива.

Зная об этом, я по глупости взобралась на гору, движимая желанием во что бы то ни стало сохранить свое положение.

Стоило оно того? Не знаю. Готова ли я пожертвовать ради этого жизнью? Конечно нет.

И тем не менее.

Пальцы сжимаются в кулаки. Что сделано, то сделано. Главное, я все-таки вызвала дождь, как обещала.

Илам?

Он потягивается, словно только что проснулся.

Я тут.

Мне не следует искать утешения в присутствии демона, но я его нахожу.

Я качаю головой.

– Почему я никогда не слышала о хадоне? – спрашиваю я Нали. – Он разрешен в Аритсье?

– Исключительно в медицинских целях, моя Ракхти. Мы община деннарцев, перебравшихся сюда после гражданской войны. Некоторые из нас владеют древней магией. – Она не отрывает глаз от пола. – Однако это держится в секрете от широкой публики. Все деннарцы, которые официально зарегистрированы, при переписи должны заявлять, обладают ли магией, чтобы Совет шаманов за ними следил. И хотя нам не запрещено ее использовать, делать это следует только в исключительных случаях.

Я хмурю брови. Она не объяснила, почему от аритсийцев скрывают существование хадона; а то, что я не могу прочесть ее мысли, положение не улучшает. Совет – конгрегация официальных аритсийских шаманов, вероятно, весьма успешно ведет дела, раз способен хранить тайны, о которых даже я не догадываюсь.

Раньше я не хотела привлекать их внимание, опасаясь, что они распознают во мне шамана крови. К счастью, Совет никак не связан с Ракхтами.

Интересно, знал ли Керан о хадоне? Конечно, знал. Он родился и вырос в Деннарской империи. Тогда почему скрыл это от меня?

– Должно быть, ты опытный шаман, – снова обращаюсь я к Нали, – если сумела вернуть меня с того света.

– О... в этом не было ничего особенного, моя Ракхти.

– Моя Ракхти, – встревает Нудин, – если тебе ничего больше от нее не нужно, может ли она уйти?

Его неодобрение столь же очевидно, как проливной дождь. Ненадолго я заглядываю в его мысли. Он зол на Нали. Злится, что семья скрыла ее существование. Злится на Харуна, допустившего Медху Янкаран к отбору Ракхти. На Харуна, за гору гуриси закрывшего глаза на то, что одна из дочерей семейства Янкаран стала жертвой Кровавой бойни.

Мое тело пронизывает озноб. Семья Янкаран потеряла дочь?

«Это были любимые цветы моей сестры», – сказала Медха о рододендронах.

– Прошу простить меня, моя Ракхти, – отрывисто говорит Нали. Я перевожу взгляд на нее. – И, пожалуйста, почаще гуляй. Это поможет тебе быстрее восстановиться.

Затем она уходит. Джирташ кудахчет, хлопоча надо мной и помогая мне сесть на стул. Нудин бесстрастно наблюдает за нами из угла.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Они знали. С самого начала знали, что семья Янкаран не должна отправлять свою дочь на отбор, что Нали и Медхе не следует здесь находиться.

Харун и Нудин знали, что у Янкаранов была дочь, которая участвовала в том же отборе, что и я.

Я делаю глубокие вдохи, пытаясь успокоиться.

Никто не ведает о том, что случилось в тот день, кроме меня и Чандри. И уже десять лет об этой истории ни слуху ни духу.

Моя тайна в безопасности. Пока.

– Последние три дня шел дождь, Бинса. – Джирташ отрывает меня от моих размышлений. Она улыбается мне. – Рашматун за нами приглядывает.

Мне требуется некоторое время, чтобы вернуться в настоящее.

– Где Харун и Медха? – спрашиваю я.

Джирташ и Нудин переглядываются.

– Где они? – повторяю я.

– Тхиравинда Харун с Шира-Ракхти Медхой в Паруватаре, – отвечает Нудин.

– В молитвенной зале? – Я поднимаю бровь. – Зачем?

– Тхиравинда Харун решил подготовить ее к тому, чтобы занять твое место, если ты не выживешь.

Ярость пульсирует в моих жилах. Я сдерживаю гнев, уговариваю себя подождать и нанести удар в подходящий момент. Если я хочу победить в игре, которую затеял Харун, я должна правильно разыграть свои карты, понимая, когда следует быть смелой, а когда осторожной.

Сейчас время быть смелой.

Я склоняю голову с удрученным видом.

Илам, дай мне свою силу.

Моя сила в твоем распоряжении, Бинса.

Джирташ делает ко мне осторожный шаг, руки неуверенно движутся в воздухе.

– Моя Ракхти?

Я резко распрямляюсь. Осанка гордая, непоколебимая, голова и подбородок вздернуты. Я не намерена скрывать яростный блеск в глазах. Магия Илама течет сквозь меня. Я молюсь, чтобы кожа не сморщилась от его силы.

– Я не Ракхти, – молвлю я, голос звучит низко и гулко.

Глава 14. Обмен сведениями

Странно слышать, как изо рта исходит чужой голос. Он ниже моего и излучает властность, несравнимую с той, которую я изображаю, восседая на Алом троне. Он неестественный – голос демона. Впрочем, желаемый эффект голос производит. Джирташ вздрагивает, а невозмутимое выражение на лице Нудина сменяется ужасом.

Они оба падают на колени.

– Моя богиня, смилуйся над нами, – умоляет Джирташ.

– Выходит, мне есть что прощать? – Я скрещиваю ноги, презрительно кривя губы. Илам тоже этим наслаждается; не знаю, мой ли это восторг, или его. – Я много раз проявляла милость. Однако вы воспринимали ее как должное. Разве Бинса не исполняет свои обязанности? Разве я назначала Медху своим сосудом? Вам известно, что я все вижу и все слышу. Но вы предпочитаете ваши глупые человеческие премудрости!

У Джирташ дрожат руки. В голове у Нудина пусто, его охватило смятение.

Я уже планировала изобразить незваное явление Рашматун. Наглость Харуна лишь подтолкнула меня поспешить с этим; я должна продемонстрировать свою мощь, прежде чем он переступит границы дозволенного.

Вот что значит быть шаманом крови, смеется Илам. Это и есть обладание силой.

– Моя богиня, мы, несчастные, принимали твою милость как должное, – продолжает Нудин вслед за Джирташ, его голос слегка дрожит. – Так прояви ее еще раз! У нас не было выбора. Мы опасались худшего...

– Довольно. – Я поднимаюсь с ковра; холод сочится сквозь босые ступни. Джирташ и Нудин смотрят на меня, выпучив глаза и разинув рот. – Я иду к Харуну. Сейчас.

– Моя богиня, – возражает Джирташ, – ты не можешь касаться ногами оскверненной земли...

– Я буду ходить куда захочу.

На мне другой белый даура-сурувал без красного пояса, символизирующего мою власть. Такое одеяние не подобает богине, однако я держусь как богиня.

– Отведите меня в Паруватар.

– Рашматун, постой, – говорит Нудин, слишком вольно обращаясь с именем богини. – Ты не можешь идти...

– Ты будешь указывать мне, что делать?

Он сглатывает и склоняет голову. Как же ей удалось вызвать дождь, боги, она просто не могла этого сделать. Если узнает отец...

Тошнотворный ужас вытесняет из его головы все другие мысли.

Что удивительного в том, что Рашматун помогла мне вызвать дождь? – спрашиваю я себя.

Появляется Джирташ с продолговатой соломенной шляпой высотой почти с меня. Такие шляпы простые люди носят в непогоду.

– Моя богиня, – спрашивает она, – тебе это подойдет?

– Замечательно подойдет.

Джирташ закрепляет шляпу у меня на голове, стараясь не слишком затягивать тесемки. Она также извлекает две другие шляпы для себя и Нудина.

Нудин шагает впереди, сутулясь от ветра. Отсюда до Паруватара путь неблизкий; храмовая территория представляет собой обширный лабиринт небольших святилищ, и обычно Ракхти не дозволяется выходить из Паруватара без сопровождения. Для меня это желанная смена обстановки, хотя большая часть пейзажа закрыта тучами. К тому времени, как я выхожу, ливень слабеет, превращаясь в злобную скороговорку.

Магия Илама – тихий пульс у меня в груди, согревающий изнутри. Он использует самый минимум силы, чтобы уберечь меня от непогоды; Бинса не смогла бы расхаживать под дождем, едва оправившись. Между нами возникает странное чувство товарищества, как будто демон наконец-то признает во мне равного партнера и видит не только слабого и глупого человека, алчущего власти.

Что ты знаешь о хадоне? – внезапно осмелев, спрашиваю я.

Эта магия черпает силу из земли и очень близка природным явлениям. Деннарские войска используют ее начиная с прошлого века. Это все, что я знаю.

А почему тогда Нали сказала, что это тысячелетняя магия?

Мне известно лишь то, что известно моим сосудам, огрызается демон.

Неужели? Но ты ведь гораздо старше меня, ты обладаешь знаниями и опытом, о которых величайшие ученые мужи могут только мечтать, поддразниваю я его. Уверена, ты гораздо умнее.

На твоем месте я бы поостерегся подвергать сомнению мой ум, говорит Илам, и в его тоне слышится предупреждение. Такое чувство, будто он сжимает когтями мою голову. Когда я говорю, что чего-то не знаю, тебе лучше попридержать язык.

На этом разговор заканчивается. Не понимаю, почему Илам так упорно избегает этой темы. Я же не прошу делиться со мной тайнами его прошлого, чего он, впрочем, и не делает.

Терпение, успокаиваю я себе. Возможно, когда я обрету достаточно могущества, он соизволит посвятить меня в свои секреты.

Илам цинично фыркает.

Минут через двадцать мы входим в парадный внутренний двор. Беспримесно алые рододендроны четко вырисовываются даже сквозь пелену дождя, который как будто заглушает запах крови. Перед Паруватаром выстроилась шеренга паломников; они как будто не замечают хлещущего их ливня. Возбуждение волнами накатывает на толпу. Я замедляю шаг, обводя глазами людей. Молодые и старые, богатые и бедные. Каждый относится к определенному слою общества Бакхтина.

Нудин и Джирташ замедляют шаг. Я пробираюсь сквозь толпу, направляясь прямо к входу в зал для поклонения. До меня доносятся раздраженные возгласы, когда люди выражают недовольство тем, что я не встала в очередь.

– Эй, ты! Жди своей очереди! – Кто-то хлопает меня по плечу и дергает назад.

С выражением крайнего презрения на лице я оборачиваюсь к мужчине, который меня окликнул.

– Ты указываешь, что мне делать, дитя? – спрашиваю я, и голос Илама сливается с моим.

Лицо мужчины бледнеет. Вокруг раздаются потрясенные охи.

– Скажи, почему я должна стоять в очереди, чтобы вступить в зал, где мне поклоняются? – продолжаю я, упиваясь тем, как каждое мое слово меняет выражение его лица, пока на нем не остается ничего, кроме страха.

– Н-н-нет, моя богиня. П-п-пожалуйста, п-п-прости меня, – заикается он. – Я... я не знал...

Развернувшись, я продолжаю свой путь в толпе. Слухи о моем прибытии быстро разносятся среди паломников. Некоторые падают на колени, с горячностью взывая к своей богине. Другие протягивают мне корзины с подношениями. Руки и ноги паломников дрожат. Это их богиня. Их всезнающая Рашматун, которой они поклоняются всем сердцем и разумом.

Моя грудь наполняется гордостью, а на губах играет легкая ухмылка.

Ради этого стоило убить Гуррехмата и Янадин, подвергнуть свое тело ужасным мучениям, прибегнуть к магии крови – ради того, чтобы принести им благодать.

Я завоевала их любовь и уважение.

Медха и Харун расположились в самом конце зала, прямо перед моим троном, и принимают подношения. На Медхе роскошное одеяние Шира-Ракхти, и она молча принимает дары, которые мои последователи кладут перед ней.

Гордость, переполнявшая мою грудь, улетучивается. Я сжимаю и разжимаю кулаки.

Жрец, стоящий у входа, при моем бесцеремонном прибытии вздрагивает.

– Стой. Что ты... – Его глаза расширяются от удивления, когда он узнает меня. – Моя... моя Ракхти. Ты поправилась.

– Я не Ракхти, – провозглашаю я так громко, чтобы мой голос разнесся по всем расщелинам и углам Паруватара. – Я Рашматун.

Голоса, заполнявшие воздух, внезапно умолкают. Я иду по ковру, со шляпы капает вода, ноги перепачканы грязью. Никто не пытается протестовать. Самая сильная паника исходит от верховного жреца. Тем временем изумление Медхи сменяется ослепительной улыбкой.

Она вскакивает.

– Бинса! – орет несносная девчонка. – Ты очнулась!

Она бросается ко мне, крепко обхватывая меня руками за талию и вышибая воздух из легких. Крошечная фигурка дрожит, хотя я не чувствую никаких следов страха.

Я не сразу понимаю, что плачет она от облегчения. Несколько секунд я стою в полной растерянности. Затем напоминаю себе, что я Рашматун, одинаково беспристрастная ко всем, даже к странным, но милым девочкам.

– Держи себя в руках, – выговариваю ей я.

Медха печально смотрит на меня, но почтительно отступает, бормоча:

– Прости.

Харун тоже встал. Он шагает ко мне, на лице написано полное изумление.

– Моя богиня, – произносит он. – Ваш сосуд полностью исправен.

– А чего ты ожидал от моего сосуда? – вопрошаю я.

– Лекари... они... они сказали, что ее нельзя спасти...

– Но ее спасли. Какой-то полуурвас, ни много ни мало.

Харун вздрагивает от моего тона. Хорошо. Я хочу, чтобы он запомнил, как стыдно быть осмеянным собственной богиней, как стыдно сознавать, что какая-то полукровка проявила большую верность, чем потомок благородного рода.

– Что ты здесь делал, Харун? – спрашиваю я.

Нужно сообщить об этом Ракхте Асахару, думает он, и его слова, словно колокол, звенят у меня в голове.

Интересно. Когда я предстала в виде Рашматун, Нудин запаниковал. А теперь Харун намерен сообщить обо всем Асахару. Но почему? Хотя обычно Рашматун входит в свой сосуд лишь во время ритуального призыва, ни в одном храмовом тексте нет упоминания, что она не может явиться незваной.

Почему это так важно для Асахара?

Другие Ракхты должны прибыть на Испытание божественности в конце недели, если считать, что после того, как я вызвала дождь, прошло три дня. Изменит ли явление Рашматун планы Ракхты войны?

Не имеет значения. В свое время я с ним разберусь. А теперь буду наслаждаться победой, как истинная Прародительница.

– Мы принимали твоих почитателей, о богиня, – с наигранным простодушием отвечает Харун. – Сегодня просто наплыв желающих выразить тебе благодарность.

Я выгибаю бровь:

– Это не могло подождать, пока Бинсе не полегчает?

– Честно сказать, богиня, я опасался худшего. – По крайней мере, у него хватает приличия выглядеть смущенно. – Если бы что-нибудь случилось, я бы проинструктировал Медху, как...

– За это отвечает Бинса, а не ты, – перебиваю я его. – Ты, если забыл, должен присматривать за храмом, а не вмешиваться в дела Ракхти и Шира-Ракхти. Не забывай о привилегиях, дарованных тебе в силу твоего происхождения, и границах, переступать которые ты не должен.

Он склоняет голову:

– Да, ваша милость.

Если бы только Харун не был потомком одной из самых могущественных, если не самой могущественной семьи Бакхтина! Его предки веками служили верховными жрецами Рашматун. Если бы не это, я охотно лишила бы его должности.

Нет. Я должна быть осторожной. Харун поддерживает свою власть множеством непонятных мне способов, в том числе, вероятно, вступив с сговор с Асахаром.

Я перевожу взгляд на длинную очередь, вижу глаза, которые смотрят на меня с радостью и надеждой. Я удерживаю улыбку.

– Я приму их всех, – объявляю я. – Медха останется со мной в качестве наблюдательницы. А ты, Харун, ступай разбирать подношения вместе с другими жрецами.

Это работа для слуги. Если я не могу уничтожить его сейчас, то, по крайней мере, заставлю страдать.

Все еще мокрая до нитки, я занимаю свое место на Алом троне. Моя внешность больше не имеет значения – теперь, когда мой народ убедился в моей силе, стал свидетелем моей мощи.

Сегодня я воистину стала Рашматун.

Паломники приходят и уходят, словно в тумане. Меня восхваляют на все лады, горячо бормоча молитвы.

Все они приносят дары – монеты, золотые серьги, семейные реликвии. Я принимаю каждое подношение отрешенным кивком.

Когда все заканчивается, я сползаю с трона и становлюсь Бинсой. Жрецы внимательно меня разглядывают, хотят убедиться, что с ними говорила сама Рашматун, а не тощая девчонка, которая едва осмеливается смотреть им в глаза.

В паланкине меня относят в Бакхал. В моих покоях ждет горячая ванна. Вытирая меня и помогая одеться, служанки непривычно нежны, как будто от неловкого прикосновения я рассыплюсь на миллион кусочков.

Позже, разглядывая себя в зеркале, я понимаю, почему они были так заботливы. После трехдневного беспамятства мои и без того желтоватые щеки совсем впали, а тело так истончилось, что его опрокинет легким порывом ветра. Веки отяжелели, глаза сузились, как будто я еще не проснулась. Я ощущаю тяжесть во всем теле, плечи сгорбились под невидимым грузом.

Возможно, это одна из причин, почему Харун хочет от меня избавиться. Может ли живая богиня быть такой неприглядной?

Я выкидываю из головы эту мысль и набрасываюсь на еду, поглощая все, что лежит на подносе. Какое облегчение – ни в чем себе не отказывать после того, как столько времени голодала. Я закончила есть, но живот все еще сводит от голода. Заказать на кухне еще роти? Я вспоминаю, как Чандри во время одного из занятий тайком принесла мне порцию сель роти, как, избегая бдительного взгляда своего чопорного наставника, передала мне ее под столом. Я радостно сую под курту обжаренное в масле кольцо, не заботясь о жирных пятнах.

Углы моих губ невольно поднимаются.

– Почему это я не могу ее увидеть? – раздается за дверью голос Икты.

Я удивленно выпрямляюсь. Никогда раньше Икта не посещал меня в моих покоях.

– Ракхти только что оправилась от болезни, – устало объясняет Джирташ. – И она ходила под дождем. Ты действительно думаешь, что она готова с тобой увидеться?

– Мне нужно кое о чем с ней переговорить, – настаивает Икта.

– Что бы это ни было, оно подождет до завтра. – В голосе Джирташ слышится раздражение. – Сегодня Ракхти не принимает посетителей.

– Это она отдала такой приказ?

Мне не нужна магия Илама, чтобы почувствовать возмущение Джирташ.

– Какое право у тебя настаивать? Надо же, задумал проникнуть в ее покои, ни больше ни меньше! Совсем стыд потерял? Если ты окончил Дахлу, не думай, что все вокруг будут поклоняться земле, по которой ты ступаешь. Ты не Ракхти. Ракхти у нас она.

– Я знаю, ты о ней беспокоишься. – Икта смягчает тон. – Я тоже. Поэтому мое сообщение так важно.

– Скажи мне, и я сама решу.

– Это касается ее образования, – быстро отвечает Икта. – Служанке не понять. Однако мне, как ее наставнику, нужно...

Из-за двери доносится резкий треск. Я представляю, как Джирташ вкладывает долго сдерживаемое раздражение в пощечину.

– Что хорошего принесет ей твое образование, когда она перестанет быть Ракхти? – рычит Джирташ. – Где она будет его применять? Как только она уйдет, от нее будут ждать, что она выйдет замуж и нарожает детей. Думаешь, у нее будет время заниматься? А ты только и знаешь, что забиваешь ей голову ерундой!

Моя грудь сжимается от боли.

Я вспоминаю полные обожания лица, которые видела сегодня в Паруватаре, – лица людей, почитавших меня за богиню. Людей, которые тут же забудут о моем существовании, если меня заменят.

Они любят Рашматун, а не Бинсу.

И это снова напоминает мне, почему я должна оставаться Ракхти.

Я подхожу к двери и открываю ее. Джирташ и Икта удивленно оборачиваются. На щеке брата пульсирует отпечаток ее ладони.

– Все хорошо, Джирташ, – говорю я. – Я приму его...

– Стоит ли? Наверняка ты устала. – От тревоги за меня ее лицо прорезают глубокие морщины.

Я улыбаюсь Джирташ. После того, что она сказала о моем образовании, я не сомневаюсь в ее добрых намерениях. Она никогда не была замужем, отдала всю жизнь службе в Гханатукхе и понимает, как жесток этот мир к молодым девушкам.

– Все хорошо. Я уверена, Икта не настаивал бы на встрече, не будь это важно.

Я жестом приглашаю Икту войти. Он входит, почтительно склонив голову. Я одобряюще улыбаюсь Джирташ и ныряю обратно в комнату.

– В чем дело? – тихо спрашиваю я, уведя брата в самый дальний угол своих покоев.

Кипящая аура Джирташ все еще витает в воздухе, и я не хочу, чтобы она нас подслушала.

– Как ты себя чувствуешь? Они сказали, ты упала в обморок сразу после того, как спустилась с Аратьи. Я... – Его голос срывается. – Мне даже не позволили тебя навестить! А сколько лекарей приезжали и уезжали из Гханатукха! Боги, ты бы это видела, Бинса!

– Я поправилась, как ты уже мог заметить. – Я раскидываю руки, призывая его в свои объятия. – Тебе не стоит обо мне беспокоиться.

– Это все из-за магии Рашматун? Но так не должно быть. Она же богиня! Ее магия не должна лишать тебя сил.

Это определенно похоже на магию крови, думает Икта.

– Просто я еще не привыкла к ее магии, – поспешно отвечаю я и, шагнув к брату, беру его за руку.

Краски в моей комнате внезапно тускнеют, зрение как будто сужается само по себе, для того лишь, чтобы уступить место другим цветам. Предо мной предстает искусно вырезанная, хоть и непритязательная мебель в особняке Крейды Гопала. Я вытягиваюсь, становясь сильнее и шире в плечах; коса больше не отягощает спину.

Передо мной на коленях стоит фигура в грязно-желтой курте. Она падает навзничь, грудь сотрясает сильный кашель. Когда кашель стихает, женщина убирает руки ото рта, и на ладонях у нее темно-алые брызги.

Меня охватывает ужас. «Мама!» – кричу я, и детский голос срывается в хрип.

Я бросаюсь к ней.

Она поднимает голову и смотрит на меня.

Это Кавита.

«Мама, почему это происходит?» – спрашиваю я, еле удерживая слезы. Сердце сжимается, когда я вижу ее такой: слабой, сломленной, уязвимой, когда мир готов поглотить ее в единый миг.

«Все хорошо, мальчик мой. – Она улыбается, протягивает руку, чтобы погладить меня по голове, но тут же отдергивает, вспоминая, что рука в крови. – Это цена, которую я плачу, чтобы мы жили лучше».

«Я этого не хочу! – Я рыдаю, обнимая ее. – Ты стала такой слабой после того, как мы переехали. Я не хочу видеть тебя такой. Мама. Пожалуйста. Я буду усердно трудиться и заработаю нам на пропитание. Ты не должна этого делать».

«Я уже заключила договор с демоном, – говорит она тихо. – И теперь мне придется его выполнять».

У меня щиплет глаза.

«А ты не можешь его расторгнуть? – умоляю я. – Это не стоит твоей жизни».

«Все будет хорошо, Саран. – Она поднимается с пола, поэтому мне приходится ослабить хватку. Берет меня за подбородок, одаривая нежной, ласковой улыбкой, какой улыбается, когда поет мне колыбельную. – Просто обещай мне, что будешь заботиться о Бинсе. Будь хорошим мальчиком и помоги мне. Обещаешь?»

Я думаю о младшей сестре, маленькой даже для своего возраста. О том, как, нашкодив, она вечно прячется у меня за спиной; о том, как вплетает цветы в мое ожерелье. Думаю о ее улыбке, когда она радуется, о невинном ликовании, которое излучает ее лицо.

Я думаю о том, что, возможно, матери недолго осталось и сестре предстоит расти без нее.

«Обещаю», – шепчу я, и слеза скатывается по щеке.

Сцена резко обрывается. Я снова в моей комнате в Гханатукхе. Я спотыкаюсь, как будто меня ударили по голове.

Икта подхватывает меня за руки.

– Ты все еще очень слаба. Тебе нужен лекарь?

Я отстраняю его руки и качаю головой.

– Нет-нет, все хорошо, – говорю я, подавляя дрожь в голосе.

Что это было? – спрашиваю я Илама.

Ты проскользнула в разум брата, самодовольно отвечает демон. Поздравляю. Это доказывает вашу духовную связь. И это первый шаг к тому, чтобы манипулировать его сознанием.

Изумленная, я смотрю в пространство перед собой. Такое ощущение, будто мою голову окунули в таз с ледяной водой и тут же полили горячей подливкой. Я поднимаю руку и осматриваю ладонь, просто хочу убедиться в том, что это мои пальцы, не такие тонкие и длинные, как у брата.

– Я приведу кого-нибудь, – говорит Икта, делая несколько шагов к двери.

– Нет. Стой. Со мной все хорошо, – уверяю я его. – Я не хочу больше никого беспокоить.

Брат озабоченно хмурит брови:

– Хорошо, Бинса.

Внутри у меня все трясется. Если я захочу манипулировать чьим-то сознанием, я должна с ним сблизиться. Что за извращенная логика! Неудивительно, что большинство шаманов крови постепенно теряют рассудок. Им приходится калечить собственное сердце и убеждать себя, что причинять боль тем, кого любишь, – это нормально.

А разве ты не проделываешь это все время? – цедит Илам.

С Иктой?

Икта вздыхает про себя.

Когда же она поймет, что больше не может испытывать себя на прочность, не объясняя мне, что происходит?

Не знай я его, сказала бы, что Икта в разладе с самим собой.

Поначалу мне становится страшно. Но затем я вспоминаю, как он не мог смириться с моим решением остаться Ракхти. Вспоминаю легкость, с которой он, хоть и против воли, согласился помочь, лишь бы я не плакала.

Причиняю ли я боль Икте, скрывая от него правду?

Нет, это все из-за Кавиты. Он обещал ей за мной присмотреть. Я заглянула в его память – и стала им. Обманом Кавита заставила Икту посвятить свою жизнь мне, и это не изменилось, даже когда она бросила его и он был волен разорвать все связи с семьей. И он ничего не заподозрил бы, если мать наложила на него чары.

Выходит, так и было?

Разве я не говорила, что всегда буду с тобой? – звучит ее голос у меня в голове.

Даже после стольких лет Кавита продолжает вносить в нашу жизнь хаос, отказываясь упокоиться.

– Бинса? Ты здесь? – Икта стучит по моей голове.

Я отталкиваю его руку.

– А где мне еще быть? – фыркаю я.

Если он играет со мной, значит простил.

– Я решил, что Рашматун украла твою душу.

Заметив кислое выражение моего лица, он говорит:

– Извини.

– Все хорошо.

Я прислоняюсь к стене. Так тяжело стоять на ногах. Как бы не свалиться в обморок.

Вот и мама тогда сказала, что все хорошо, думает Икта.

Я не уверена, что готова выслушивать его мысли по этому поводу, поэтому решаю сменить тему:

– Ты проверил кусты рододендрона?

Моргнув, Икта говорит:

– Проверил. По ночам вокруг постоянно бродит Нудин. Но как-то раз, когда он ушел, я покопался под кустами и нашел мертвых коз – думаю, их туши сохранились благодаря магии.

Ничего удивительного; его слова лишь подтверждают мои подозрения. Жрецы воспользовались длительной засухой, чтобы связать падающих коз с Пророчеством Гиркхи. Но почему именно Нудин продолжает следить за кустами рододендрона? Отец поручил ему или он делает это по собственной воле?

Я грызу большой палец. Нудин испугался, что о явлении Рашматун доложат Харуну, и его охватила неподдельная ярость при мысли, что именно его отец впустил в храм Нали. И все же он наверняка причастен к истории с падающими козами. Это искренняя вера в отца или чувство долга?

Хотелось бы знать, как далеко простирается преданность Нудина.

– Возможно, все ответы хранится у Чандри, – размышляю я вслух. – Есть новости от Керана?

– Он заглянет завтра, – отвечает Икта. – Керан не потрудился поделиться со мной своими находками. Думаю, хочет сохранить эти сведения для тебя.

– Чтобы вытрясти у меня побольше деньжат?

Мы оба усмехаемся, и на мгновение я могу вообразить, что провела с братом всю жизнь.

– Где и когда мне его ждать?

– Ты же его знаешь. Он сам тебя найдет. Как всегда.

– Словно по волшебству, – рассеянно замечаю я.

Я цепенею, когда эти слова слетают с губ. Как утверждает Нали, некоторые деннарцы владеют хадоном. Не уверена, что Керан среди них, но то, как он входит и выходит из храма, как подбирает место и время для появления...

– Как Керан это делает? Как выведывает секреты? – выпаливаю я. – Как узнал, что Асахар ходит в игорный дом, а Ларвит приставал к служанке и после дал ей денег, чтобы не проболталась?

– Все это сплетни, – бормочет Икта.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы наши люди обсуждали эти непотребства? Стань они общим достоянием, все в Аритсье только о них и говорили бы.

– Некоторые слухи подтвердились, – возражает Икта. – Служанку, обвинявшую Ларвита, спустя два дня нашли мертвой в ее комнате. Нет ничего невозможного в том, чтобы раздобыть чужие секреты.

– Но это храмовые секреты. О них не должны знать посторонние. А Керан знает. Как думаешь, откуда у него такие точные сведения?

– Осведомители? – предполагает брат.

– Возможно. Или... в рукаве у него припасено кое-что поинтереснее.

Сплетаю за спиной пальцы и отворачиваюсь к окну, наблюдая, как серая дымка заволакивает Бакхтин.

– Нали умеет пользоваться деннарской магией – хадоном. Эти утром она меня излечила. Но в Аритсье эта магия хранится в строжайшем секрете; лишь те, кто владеет хадоном, и Совет шаманов знают о ее существовании.

Брови Икты складываются в замысловатую линию, когда он пытается сам сопоставить факты.

– Если подумать, его орел всегда находил меня, даже в Хирлвате. Я считал, что это существо обладает высокой чувствительностью, но почему бы не предположить, что всему виной магия? – бормочет Икта. – Хорошо, допустим, Керан владеет хадоном. Это важно?

– Важно, потому что хадоном владеет Нали, а у Нали и Медхи была сестра, погибшая во время Кровавой бойни, – сухо отвечаю я.

Икта потрясен.

– Так ты считаешь...

– Я думаю, есть причина, по которой Нали отправили в храм вместо матери, и это связано с ее погибшей сестрой и ее хадоном.

Икта усваивает информацию; я чувствую, как шестеренки в его мозгу поворачиваются, становясь на место.

– Я знаю их отца, – бормочет он. – Ранджит Янкаран, выдающийся философ. Только он давно отошел от дел.

– Ты знал, что у него две жены?

– О личной жизни преподавателей обычно не распространяются. – Облегчение разливается по жилам брата; Икта рад, что я с ним откровенна. – Неплохо бы побольше узнать про хадон, если тебе нужны сведения о его семье. А что будем делать с Кераном?

– Приготовь для него двести гуриси.

У брата отвисает челюсть.

– Двести? Ты с ума сошла? – выдыхает он. – Это годовое жалование стражника!

Мои губы изгибаются в тонкой улыбке.

– О, за это не волнуйся. Я заставлю его отработать все до последней монеты.

Глава 15. Призраки

Назавтра Керан среди ночи бесцеремонно влезает в мое окно: единственный звук, который свидетельствует о его приходе, – это легкий, как перышко, стук в пол. Я подпрыгиваю, нервы на пределе после целого дня ожидания. Это вызывает у него довольную улыбку.

– Могла бы так не удивляться при моем появлении.

– Мог бы не раздражать клиента.

– Привет тебе, Маленький богомол.

Плюхнувшись задницей на стул, он закидывает ноги на стол. Похоже, пытается меня разозлить.

Впрочем, наверняка я не знаю. В его голове такая же неуютная пустота, как у Нали.

Илам неопределенно бурчит.

Я бы удивился, сумей я проникнуть в его разум.

Я отказываюсь сесть.

– Давай быстрее. Завтра мне рано вставать. Итак, что ты узнал о Чандри?

– Сначала лекарство...

Я поднимаю руку, прерывая его.

– Мне оно больше ни к чему.

Он поднимает брови. Затем надевает обычную маску безразличия.

– Только не говори, что нашла другого поставщика со щадящими ценами.

– Это тебя не касается, – отвечаю я. – Давай перейдем к Чандри.

– Я торгую информацией, Маленький богомол, – вяло замечает он. – С чего бы мне заниматься благотворительностью?

Вздохнув, я достаю пять гуриси из тяжелого кошеля на поясе сурувалов. Возвращаясь из банка, где он обменивал свои ежемесячные квитанции на монеты, Икта яростно бормотал под нос проклятия.

Улыбка Керана становится шире, глаза превращаются в щелочки-полумесяцы. От предвкушения мое сердце начинает колотиться, а ладони потеют. Вот оно. Скоро я узнаю, создала ли Чандри семью, по-прежнему ли она верна Рашматун. Помнит ли меня до сих, помнит ли...

– И это плата за сопровождение, – говорит Керан, сметая гуриси.

Я растерянно моргаю.

– Что?

– Я же сказал – плата за сопровождение. Давно пора размять твои тощие ножки, Маленький богомол. Не возражаешь, если мы нанесем визит семье Чандри?

– Прямо сейчас?

Я ошеломленно смотрю на него.

– Давай подождем до утра, – с сарказмом замечает Керан.

– Я заплатила за информацию, а не за прогулку.

– Тогда можешь считать, что эти пять гуриси ты мне подарила, или можешь пойти со мной. Не переживай. Обещаю, нас не поймают.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не зашипеть.

– Я мало тебе плачу?

– К сожалению, это тот редкий случай, когда, заплатив больше, ты своих проблем не решишь, – ковыряя ногти, Керан бросает на меня косой взгляд. – Либо рискнешь отправиться со мной в город, либо навсегда останешься в неведении о том, где сейчас Чандри.

Мои руки сжимаются в кулаки.

– А мне хотя бы вернут деньги, если я откажусь?

Керан потрясает в воздухе своим кошелем.

– Будем считать это чаевыми за хлопоты, которые мне пришлось претерпеть, чтобы найти твою предшественницу.

– Если ты знаешь, где она, почему не говоришь? – почти рычу я.

Игривый огонек в его глазах гаснет.

– Ты поймешь, когда увидишь.

Хотя я все еще раздражена, что-то подсказывает мне – не стоит давить на Керана. Есть причина, по которой он хочет вытащить меня из храма, и он не хуже меня понимает, что у нас обоих будут неприятности, если нас поймают за пределами Гханатукха. Однако, если нас поймают, я не смогу использовать магию крови в его присутствии. Нельзя допустить, чтобы этот продавец чужих секретов узнал тайну моего правления.

Ты же хочешь разгадать секрет магии Чандри, подстрекает меня Илам. Можно подумать, тебе впервой нарушать правила.

Я прикусываю щеку изнутри.

– Я понимаю твои сомнения, Маленький богомол, – продолжает Керан. – Но все последние годы ты всегда мне доверяла. И безусловно, можешь довериться сегодня.

Если бы Илам мог прочесть его мысли. Тогда со мной не играли бы, как с куклой на веревочке. Я получила бы нужную информацию и покончила с этим.

– Хорошо, – решаюсь я. – Но если что-нибудь случится, я скажу, что ты меня похитил.

Керан скалит зубы:

– Меньшего от тебя я и не ожидал.

Схватив меня за локоть и перетащив через карниз, он шепчет:

– А ты не могла бы двигаться быстрее?

– А ты не забыл, что несколько дней назад я поднялась на Аратью? – хрипло огрызаюсь я.

Дождь, переходящий в снег, хлещет с неба; чего бы я не отдала за продолговатую шляпу, которую вчера вручила мне Джирташ. Плащ, в который я кутаюсь, не спасает от ночного холода.

– Чудо, как есть чудо. – Тени и дождь скрывают лицо Керана, но я различаю его ехидный взгляд. – Кстати, ты и вправду вызвала ливень?

Я опускаюсь на корточки, пытаясь отдышаться. Я замерзла, промокла и очень несчастна. Пожалуй, подобное я испытывала только во время моего голодного детства в Дхаруне. Мы петляем по тесным проулкам, карабкаемся на крыши. За последние десять минут я видела больше крыс, чем людей. Несмотря на проливной дождь, орел – птица, которая всегда сопровождает Керана, – то появляется, то пропадает из виду. Он кружит над нами с тех пор, как мы покинули Гханатукх.

Я уверена, между ним и деннарцем есть какая-то связь, но, даже приглядевшись, не замечаю и намека на магию. От рук Нали, когда она использовала хадон, исходил синий свет; логично, что и Керан должен как-то себя проявить.

Но нет, ничего подобного.

Может быть, все это происходит только в моей голове? И я ошибочно заподозрила, что Керан тоже владеет хадоном?

Нет, вряд ли. Слишком много необъяснимых тайн он знает.

Тайн, что хранят во всех аритсийских дворах, – тайн, которые не под силу раскрыть одному человеку, будь он даже величайший на свете шпион.

– Так устала, что не можешь отвечать? – спрашивает он, протягивая мне руку.

Я не принимаю его руку и встаю сама, стараясь не поскользнуться на мокрой плитке.

– Ты поверишь, если я скажу, что ко мне перешла часть силы Рашматун?

– Я слышал об этом от Икты. Если так, почему бы ей не помочь тебе управлять своим гневом?

У меня внутри все переворачивается. Что там Икта успел ему рассказать? Я хмурюсь, чтобы скрыть беспокойство.

– А может, просто пойдем пешком? Как нормальные люди. Вместо того чтобы лазить по крышам и привлекать внимание к нашему незаконному занятию.

– Это кратчайший путь, но с твоей скоростью мы и к рассвету не доберемся до места.

Прежде чем я успеваю возразить, он протягивает руку и пригибает мою голову. Его рука зажимает мне рот, и я вскрикиваю. Я сопротивляюсь, но он кладет меня плашмя на живот. Что-то теплое скользит по моей руке. Мои глаза расширяются от ужаса, когда я понимаю, что это крыса.

Керан указывает на переулок, из которого мы только что вышли. О, как мне хочется позвать Илама, чтобы тот разорвал его на части, потому что внизу абсолютная тишина. Я пинаюсь, но он прижимает мои икры коленом. Керан на удивление легок, но мне, тощей и костлявой, его не сбросить.

Неподалеку раздаются шаги, слегка приглушенные дождем.

Кто-то – и это точно не Керан – ахает.

В переулок заходят двое стражников. За ними снуют несколько крыс, но стражники не оборачиваются – вероятно, привыкли, что по ночному городу крысы бродят стадами, а может, вообще ничего не замечают из-за дождя.

Не повезло патрулировать в такую ночь, размышляют они.

Деннарец не отпускает меня, хотя я показываю знаками, что буду вести себя тихо. Только спустя несколько минут после того, как стражники окончательно скрываются из виду, он разжимает руки. Я резко втягиваю воздух.

– Побереги дыхание, – говорит он. – Я знаю этот город лучше тебя.

Я сжимаю губы, пытаясь успокоиться. Это непросто, учитывая, что Илам раздражается все сильнее.

Керан шагает по крыше, будто скользит по воде. Я чувствую себя неуклюжим крокодилом, плетущимся у него в хвосте.

– Вот что делают годы неустанных попыток оставаться незамеченным, – объясняет он, хотя я его об этом не просила. – Начинаешь понимать, от кого следует увернуться и какую дорогу выбрать, чтобы не угодить в беду.

– Поразительная интуиция, – бормочу я.

Я не почувствовала стражников, пока они не подошли совсем близко. Неужели чувствительность Илама притупилась под дождем?

Демон возмущенно фыркает. Стало быть, нет.

– Без этого никак, учитывая, что ваш народ не доверяет деннарцам, особенно тем из них, кто шныряет в темноте. – Керан оборачивается; в лунном свет шрам на его лице поблескивает, так что я могу его разглядеть даже сквозь пелену дождя; шрам кажется еще причудливее, чем при свете дня. – Я же обещал, что нас не поймают, верно?

Что-то в том, как Керан почувствовал приближение стражников, кажется мне странным. Во-первых, у него есть орел, который сейчас кружит на приличном расстоянии. Затем крысы – может быть, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, будто мы окружены ими со всех сторон.

Не помню, чтобы во время моего предпоследнего побега из Гханатукха на меня набрасывалось столько крыс.

Совпадение или хадон?

Несмотря ни на что, «интуиция» Керана благополучно доставляет нас к месту назначения.

Мы наблюдаем за особняком с соседней крыши; он состоит из господского дома и отдельных помещений для прислуги на заднем дворе. Над дверными проемами – искусно вырезанные изображения божеств, в основном Оруна, бога-оленя, олицетворяющего гостеприимство к странникам. Территория ухожена и чиста, ни разросшихся кустов, ни неровных участков, залитых водой. Таким и должно быть поместье кишари.

И все же кажется, что за его ухоженностью что-то скрывается – будто гладкие стены с трудом удерживают готовое рухнуть здание. Я приглядываюсь и замечаю отсутствие фонарей и облупившуюся черепицу – детали столь незначительные, что обычный прохожий никогда бы не обратил на них внимание. Но я их вижу – отчасти благодаря острому зрению Илама, отчасти оттого, что это поместье напоминает мне дом Крейды Гопала.

– Ты, вероятно, уловила, что в финансовом плане дела у этого семейства идут неважно, – странно бодрым голосом произносит Керан. – Увы, не все кишари богаты.

– Чандри живет здесь? – спрашиваю я.

Он поднимает глаза вверх и оставляет мой вопрос без ответа.

– В любую минуту.

– О чем ты говоришь?

– Ты узнаешь, где Чандри, с минуты на минуту.

Как только эти слова слетают с его губ, в окне вспыхивает свет, зыбкое и эфемерное дрожание пламени свечи. За окном мелькают силуэты. Я напрягаю слух, но я слишком далеко, и даже Илам не может разобрать слов.

Свет исчезает, появляется в других окнах.

Главная дверь распахивается.

У меня пересыхает во рту. Кто-то появляется в проеме, подол сари волочится по полу.

Седые волосы женщины серебрятся в лунном свете, а ее спина согнулась под тяжестью лет. Появляется вторая фигура – хрупкий старик обнимает женщину за плечи, поддерживая ее, хотя и сам не слишком крепко стоит на ногах. Они жмутся друг к другу у дверного косяка, защищая глаза от дождевых брызг.

Это Чандри?

– Пошли, – говорит Керан и, не моргнув глазом, спрыгивает с крыши.

Проглотив проклятие, я следую его примеру, с хлюпаньем приземляясь и едва не подворачивая лодыжку. Керан даже не оборачивается.

– Что ты творишь? – шиплю я, а он направляется прямо к паре. – Есть у них финансовые проблемы или нет, это земля кишари...

– Прекрасный вечер! – восклицает Керан, махнув рукой. – Рад видеть вас обоих в добром здравии.

У меня отвисает челюсть.

– О, что привело вас сюда сегодня вечером? – Женщина, к моему крайнему изумлению, реагирует так, словно внезапное появление Керана ее ничуть не удивляет.

– Я зашел, чтобы выразить почтение, и... – он указывает на меня, – ...привел вам маленькую гостью.

На долю секунды мое тело застывает, затем я ковыляю вслед за Кераном, кутаясь в плащ. Я кланяюсь, надеясь, что дрожь в коленях не сильно заметна. Постепенно поднимая голову, я изучаю босые ноги пары, затем подолы их одежды. Горло сжимается от нетерпения и страха.

Я встречаюсь взглядом с женщиной.

Это не Чандри.

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

– Бинса, – отвечает Керан вместо меня.

Масляная лампа падает на землю. Старик вскрикивает от удивления, но пламя быстро гасит дождь.

Я злобно смотрю на деннарца, готовая выбранить его за то, что открыл мое настоящее имя.

– Бинса? Ракхти Бинса? – дрожащим голосом спрашивает женщина.

Внутри у меня все сжимается. Если из-за этого я попаду в беду, я разорву Керана на части, и ему не поможет ни его хадон, ни его многолетняя безотказность. Я машинально расправляю плечи.

– Да, я Ракхти Бинса, и я пришла, чтобы увидеть бывшую Ракхти Чандри.

Они смотрят друг на друга, на лицах скорбь, а в душах звучит такая пронзительная печаль, что она проникает в мой мозг. Затем они переводят глаза на меня.

– Он не сказал тебе? – спрашивает старик. – Чандри умерла.

Я столбенею.

– Н-н-нет, вы ведь шутите, правда? – спрашиваю я машинально.

Никто не пытается меня разуверить. Старики замирают, неподвижные, словно статуи.

Кровь приливает к мозгу. Мир вокруг начинает вращаться.

Воспоминания о Чандри пробуждаются: я стою в комнате, теперь моей, а когда-то ее. Чандри кладет руку мне на голову, чтобы погладить. Отпрянув, я вжимаюсь в угол. Для любого другого человека поглаживание – знак привязанности. Но однажды мать сжала мою голову так, что череп чуть не треснул, и с тех пор я инстинктивно съеживаюсь, когда кто-то дотрагивается до моих волос. Она медленно приближается, словно я испуганная кошка, на ее лице успокаивающая улыбка. Я не могу преодолеть страх.

Разумеется, Чандри ни о чем таком не догадывается.

Она опускается на корточки и протягивает мне руку.

«Все хорошо, – бормочет она. – Все обойдется. Никто тебя не обидит. Я обещаю».

Нет. Она знает. Знает, как погибли девочки, и пришла, чтобы мне отомстить. Я не должна была стать Ракхти.

Не должна была участвовать в отборе. Мне следовало бежать, разыскать Сарана и начать новую жизнь...

Ее рука касается моей.

Я стараюсь не морщиться, стараюсь держаться неподвижно, даже когда дрожь сотрясает все мое тело. Я жду, когда она крепко сожмет запястье. Этого не происходит. Чандри поднимает мою руку, пока она не оказывается у нее над головой. Мягко опускает ее на свою макушку.

«Ты тоже можешь гладить меня в любое время», – говорит Чандри, и в уголках ее глаз появляются морщинки.

Я вытягиваю себя из воспоминаний. Это был мой первый день в храме Гханатукх, когда я еще не понимала, на своем ли я месте, и была охвачена страхом после Кровавой бойни. Вероятно, Чандри тоже была напугана, но она нашла силы успокоить и приласкать меня. Тогда я не доверяла ей, но мы только познакомились.

У меня в горле застрял камень, в груди все сжалось.

Старики резко разворачиваются и возвращаются в дом.

Я бросаюсь за ними следом, но рука Керана меня останавливает.

– Подожди, – говорит он.

Минуты тянутся. Перед глазами все плывет; каждая дождевая капля, падающая на мои плечи, добавляет бесконечно малый вес, который давит все сильнее и сильнее. Мне требуются все силы, чтобы устоять на ногах. Старики снова выходят, и на этот раз в пальцах женщины зажат пергамент, завернутый в непромокаемую козью шкуру. Она сует его мне.

– Бери и уходи, – шепчет она. – И никогда больше не возвращайся. Мы не хотим тебя видеть.

– Постойте. Вы ведь ее родители, верно? – говорю я, отчаянно цепляясь за то, что осталось в этом мире от Чандри.

Я пытаюсь раздвинуть границы Иламовой магии шире, чем обычно, чтобы проникнуть в их головы.

Неужели о ней вспомнили только сейчас? После того, как ее имя умерло у всех на устах. Вот все, о чем они могут думать.

Ее – Чандри.

Мужчина поднимает с земли масляную лампу, его суставы скрипят.

– Да, и мы собирались о ней помолиться.

– От чего... от чего она умерла?

Ярость, бушующая в них, заставляет меня отпрянуть; черная ненависть вспыхивает в их глазах; передо мной разверзается глубокая бездна, которую меньше всего ожидаешь обнаружить в хрупких стариках.

– От болезни, через год после того, как покинула Гханатукх, – бормочет женщина. – А теперь уходи. И никогда не возвращайся. Мы больше не признаем вашу богиню.

Керан мягко берет меня за плечи и отводит в сторону. Я комкаю пергамент в руке. Затем, чтобы не порвать, сую его за пояс.

Единственная дверца, за которой меня ждала правда о Чандри, захлопнулась у меня перед носом. Я могла бы вернуться в печальное поместье и потребовать у ее родителей подробностей. Однако что-то в выражении их лиц меня смущает. Не думаю, что вернусь сюда. Слишком много там призраков неисполненных обещаний и долгих сожалений.

Меня и так преследуют призраки; незачем увеличивать их число.

Не знаю, куда ведет меня Керан. Знаю только, что благодарна ему, когда он находит груду выброшенных ящиков, на которую можно присесть. Опускаясь на них, я чуть не соскальзываю с крыши. Должно быть, усталость, говорю я себе.

– Я бы предложил тебе хорошего горячего чаю, – говорит Керан, – но, к несчастью, мы слишком далеко от таких роскошеств.

– Почему ты просто не сказал сразу? – спрашиваю я.

– Ты бы мне поверила? А потом я подумал, что ты не отказалась бы познакомиться с ее родителями, хотя бы ради собственного успокоения.

Я думаю о старичках в заброшенном поместье, об узловатых руках, с такой любовью сжимающих лампу, словно в ней заключена душа Чандри. Об их преданности; о том, что они до сих пор зажигают лампу и молятся за дочь, несмотря на грозу. Интересно, были ли они такими же добрыми и веселыми, как Чандри, до того как она умерла. И стала ли Чандри такой, какой была, благодаря им.

У меня щиплет глаза. Воспоминания о ней были единственным утешением в моем мире. Будь у меня побольше таких воспоминаний, я выросла бы другим человеком.

Благодаря Чандри я прожила свой единственный месяц в должности Шира-Ракхти в полном блаженстве. Благодаря ее нежным прикосновениям я больше не вздрагивала, когда кто-то касался моей кожи. А благодаря ее улыбчивости и постоянной поддержке в кои-то веки решила, что достойна стать Ракхти – живой богиней, правящей целой провинцией.

А теперь ее нет.

Горе уступает место гневу. Слабое пламя, разгорающееся в животе, привычнее холодной печали. Ее родители были правы – Чандри умерла слишком давно, и все же ни одна живая душа в Гханатукхе не сказала об этом мне. Никто ее не оплакивал. Знают ли в храме, что она умерла? Есть ли им до этого дело?

Такова судьба Ракхти – быть отвергнутыми и забытыми как раз тогда, когда наша женственность расцветает. Возможно, именно поэтому ее родители на меня злятся – я напоминаю им о системе, возлюбившей, использовавшей и выбросившей их Чандри.

Поэтому ты должна подчинить себе богиню. В ушах шелестит голос Кавиты. Забери ее силу, и ты никогда не закончишь как Чандри.

Я вздрагиваю, мотаю головой. Глядя на меня, Керан хмурится.

– Что случилось? – тихо спрашивает он.

Я трясу головой. Галлюцинация. Вот что случилось.

– Понимаю, это непросто, – говорит он, заполняя тишину. – Отдыхай, сколько хочешь. Я позабочусь, чтобы нас не нашли.

Это не тот Керан, к которому я привыкла. И хотя я ценю его доброту – насколько вообще Керан может быть добрым, – но из головы не выходят крысы, которые следовали за нами по пятам, и орел, указывавший нам путь. Я напоминаю себе, что он прежде всего торговец, который ничего не делает бесплатно.

– Надеюсь, ты не ждешь дополнительной оплаты за то, что расстроил меня?

Его губы изгибаются в резкой усмешке. В глубине души я испытываю странное облегчение.

– Речь шла только о плате за сопровождение, – говорит он. – Еще тебе придется заплатить за мои сведения.

Я упираюсь локтями в колени, подперев подбородок сплетенными пальцами. Я должна решить и вторую задачу, ради которой искала с ним встречи.

– Как ты это делаешь? Успеваешь затаиться в темноте, пока тебя не заметили. Предугадываешь действия других до того, как они сделают первый шаг. И как ты втерся в доверие к родителям Чандри?

– Коммерческая тайна, Маленький богомол, – отвечает он. – Но, если хочешь знать, я сблизился с родителями Чандри, использовав свое непревзойденное обаяние.

Илама раздражает его высокомерие. Я закатываю глаза.

– Раз уж мне больше не нужны твои снадобья, как насчет новой сделки? Если согласишься, то эту маленькую услугу окажешь мне бесплатно.

– Ничего себе! – Он приподнимает бровь. – Видать, предложение и впрямь заманчивое.

Я разворачиваюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. К счастью, я могу объяснить влагу в глазах стекающими по щекам дождевыми каплями.

– Я хочу, чтобы бы стал моими глазами и ушами. По крайней мере до тех пор, пока я не укреплю свой трон.

Проходит несколько секунд, прежде чем он спрашивает:

– И что от меня потребуется?

– В основном собирать сведения об Асахаре и Харуне. Разузнать, что они задумали, и как собираются меня свергнуть и почему.

– Ты могла бы поручить мне все это, не привязывая к себе. – Он поднимается на ноги и раскачивается, разбрызгивая башмаками воду. – Ты же знаешь, я человек свободный. Мне не нравится работать на кого-то одного. Я служу всем, кто готов платить.

– Я не могу допустить, чтобы ты передал кому-нибудь то, что услышал от меня, и я верю в твои способности. Ты единственный сумел узнать, что Харун и Асахар состоят в переписке.

– А, это. Птичка напела. Мне просто повезло. – Он пренебрежительно отмахивается.

– Ты владеешь магией, – говорю я, переходя к делу. – Твои навыки бесценны.

– Маленький богомол, о чем ты толкуешь? Ты же знаешь, тебе необязательно придумывать объяснения для моих неизмеримых талантов.

Керан улыбается мне, как наивному ребенку.

– Я могу пожаловаться на тебя в Совет шаманов, – говорю я тихо. – За незаконное использование хадона.

Улыбка застывает на его лице.

– Хадон? Первый раз слышу, – усмехается он.

– Не понимаешь, о чем я говорю? Тогда тебя точно не заинтересуют сто пятьдесят гуриси авансом. Это включает плату за то, что сопроводил меня к родителям Чандри.

Керан раздраженно проводит рукой по волосам, но я успеваю заметить в его глазах огонек.

– Ну и местечко ты нашла, чтобы провернуть сделку, – усмехается он. – Пора отвести тебя в Гханатукх. И постарайся, чтобы никто не обнаружил твоего отсутствия.

Глава 16. Торговец секретами

Еще больше крыс сопровождает нас на обратном пути в Гханатукх, протискиваясь в водосточные желоба и ползя по краям крыш. Керан сохраняет между нами приличное расстояние, хотя порой оглядывается проверить, следую ли я за ним.

– Ты способен исцелять людей? – спрашиваю я.

Керан чуть не теряет равновесие – совсем на него не похоже.

– Да, хотя другие обладатели хадона куда более искусны. Возможно, я разбирался бы в нем лучше, будь у меня наставник.

– Ты изучал хадон самостоятельно?

Он ползет вперед, ища стык между стеной и потайной дверцей, ведущей в маленький храм.

– Конечно. Ты же знаешь, за всеми деннарцами строго наблюдают. Как я мог безопасно связаться с теми, кто использует хадон?

– Можно подумать, ты провел в Аритсье всю жизнь.

Костяшки его пальцев хрустят, когда он отодвигает в сторону гладкую каменную створку.

– Лучше не раздражать того, с кем хочешь заключить сделку.

– К тебе это тоже относится, – парирую я, забираясь в туннель вслед за ним.

Керан задвигает потайную дверку; несколько крыс забрались вслед за нами и теперь бегут впереди. Я ступаю в воду.

– Тебе нужны эти крысы, чтобы видеть в темноте?

– Зачем мучить меня расспросами, если и так столько знаешь о хадоне? – сухо спрашивает он. – Должно быть, твой круг осведомителей шире моего. Только Совет и царь со своим семейством знают о его существовании.

– Я в тебя верю.

– А я бы не отказался, чтобы мне заплатили сейчас, раз уж приходится отвечать на столько вопросов.

– Думаю, вряд ли ты устоишь, если я буду платить тебе сто пятьдесят гуриси в месяц.

– Двести.

– Договорились, – я отцепляю мешочек от пояса; Керан ловко его ловит. – Оплата за первый месяц.

Керан довольно ухмыляется:

– Ты с самого начала знала, что я соглашусь?

– Когда доходит до денег, ты удивительно предсказуем.

– А почему ты уверена, что я не сбегу? – Он подбрасывает на ладони мешочек, словно мяч. – Этого хватит, чтобы целый год кормить сотню семей.

– Потому что, несмотря на твое непостоянство, в делах тебе можно доверять.

Я не говорю ему, что у меня есть и другие соображения: так легко Керан с Иктой не расстанется. Слишком часто я замечала пристальный взгляд деннарца, обращенный на моего брата.

– Понятно. – Он поднимает руку, словно сдаваясь. – Ты меня поймала.

– Теперь готов отвечать на мои вопросы?

Керан развязывает шнурок и осматривает содержимое мешочка. Удовлетворившись, затягивает узел и прячет деньги подальше.

– Ты права, умный Маленький богомол. Крысы указывают мне путь. Точнее, я с ними общаюсь.

– А также с орлом, который следует за тобой по пятам.

– Верно. Хотя Кара – особенная. – Он продолжает идти по туннелю. Я щурюсь, глаза привыкают к темноте. – Я с рождения к ней привязан. Она единственная, кто никогда меня не оставит. Остальные животные приходят и уходят, а поскольку меня этому не учили, я могу удерживать одновременно не более дюжины.

– Но ты ведь можешь использовать иную магию? – настаиваю я. – Наверняка у тебя есть и другие способы, чтобы собирать сведения.

Должна же существовать причина, из-за которой я не могу читать их с Нали мысли.

– Есть энергии, которыми управлять легче, чем другими. Одни притягивают пламя. Другие – ветер. Редко кто способен общаться с человеческим разумом. Но пока эти энергии привязаны к земле, мы можем до них дотянуться. В теории это означает, что... да, практикующие хадон способны использовать все формы магии.

– Привязаны... к земле?

– Хадон выкачивает энергию из земли, а мы используем ее в заклинаниях. – Керан пригибается, чтобы не врезаться в нависающий камень; я просто прохожу под камнем. – В отличие от аритсийцев, мы поклоняемся самой земле, но она для нас не божество. Можно сказать, это расширение того мира, в котором мы обитаем, а некоторые из нас научились устанавливать связи с расширенными мирами и ими манипулировать.

Мы община деннарцев, перебравшихся сюда после гражданской войны. Некоторые из нас владеют древней магией. Так сказала мне Нали.

– Не все деннарцы владеют хадоном, – бормочу я.

– Это так. – Керан рисует круги в воздухе, взгляд становится отстраненным. Я хмурюсь. – Земля – часть нас. Мы берем от нее, а однажды вернемся в нее. Если мы дорожим ею, заботимся о ней, она нас благословляет. Если делаем то, что ей не по нраву, она обрушивает на нас свой гнев.

На миг он замолкает и, судя по дыханию, колеблется.

– Только маленький деннарский клан, который носит название Риткар, способен владеть хадоном. Когда-то его приверженцев боялись за их связь с землей, но сто лет назад Деннарская империя, оценив хадон по достоинству, начала вербовать воинов из членов клана Риткар. И еще мы поняли, что хадон способен противостоять аритсийскому шаманизму. Однако в последние десятилетия по мере того, как клан Риткар набирал политический вес, ему пришлось столкнуться с гневом других правящих кланов. Эти кланы придумали законы, которые ограничивали использование хадона, по сути сделав членов клана рабами империи. Разумеется, они пытались отстоять свои права, в ответ Деннарская империя разрушила их город.

Мне доводилось слышать об уничтожении клана Риткар, случившемся лет восемьдесят назад, но я не подозревала, что в этом замешана магия. Из-за внутренних противоречий деннарское правительство держало язык за зубами.

А если только клан Риткар имел доступ к хадону, значит гражданская война не пощадила и Керана. Он примерно одних лет с моим братом и наверняка сбежал из Деннарской империи и поселился в Аритсье совсем ребенком.

Возможно, он первый раз в жизни делится с кем-то своей историей.

Шаги Керана замедляются, как будто он погружается в воспоминания.

– Все практикующие хадон воины умерли преждевременно, поскольку земля возмутилась тем, что они использовали магию во зло.

Вероятно, это значит, что он потерял большую часть друзей и родных.

Но что мне на это ответить? Я обдумываю его слова, собирая воедино фрагменты, касающиеся хадона.

– И все же «земля» в твоих устах звучит совсем как «божество».

– Вы, аритсийцы, такие узколобые, – замечает Керан; кажется, к нему вернулась обычная язвительность. – Неудивительно, что у вашего отсталого шаманизма не хватает сил одолеть хадон.

Я чувствую волнение демона.

– Я плачу тебе не за то, чтобы ты рассуждал об аритсийском шаманизме.

– Ты права. В любом случае, когда мы делаем то, что отравляет нас самих – например, ведем войны или убиваем, – это отравляет и землю. Поэтому в армии катастрофически не хватает воинов, практикующих хадон, особенно после уничтожения клана Риткар. Это также объясняет, почему Деннарская империя в последнее время редко нападает на Аритсью, – только никому не говори. Считай это моим личным мнением.

– Интересно, – бормочу я. – Выходит, хадон, раз он так эффективен против аритсийского шаманизма, делает практикующего неуязвимым для магических нападений?

– Сказать честно, я не совсем понимаю, как это работает. Мне ни разу не приходилось сражаться с шаманами, да и желанием я не горю.

На перекрестке Керан сворачивает направо; я не понимаю, где мы находимся, и не устаю восхищаться деннарской способностью с такой легкостью перемещаться по туннелям.

– То, что мы черпаем энергию из земли, позволяет нашим телам постепенно укрепляться с помощью магии, – продолжает он. – Возможно, дело в этом.

Это не объясняет, почему я не могу проникнуть в разум Нали и Керана, однако... если земля отвергает все «ядовитое», естественно, что она отвергает магию крови. Должны быть другие источники, к которым я могу обратиться. Асахар – Ракхта войны – должен знать о хадоне. Последние семь лет он командовал нашими армиями.

Я подавляю вспышку раздражения. Я скорее собственноручно закопаю себя в куче навоза, чем стану расспрашивать его о войне.

– Не слишком ли много на сегодня, Маленький богомол? – спрашивает Керан.

Я задумчиво хмыкаю:

– Думаю, если ты разбираешься в целительстве, то знаешь много других форм хадона?

– Мог бы, в теории. Но, как видишь, я исключительно талантлив в общении с животными и абсолютно безнадежен в других областях. Хотя я предпочел бы списать это на отсутствие обучения, а не врожденного таланта.

Выходит, собирая сведения и бродя во тьме, он просто... беседует с крысами?

Не стоит недооценивать приземленные формы магии, упрекает меня Илам.

Что ж, он прав. Каким бы скучным ни казалось общение с животными, именно благодаря ему Керан знает все, что знает.

Птичка напела, как сказал он раньше. Умно.

Хадон в чем-то очень похож на магию крови, замечает Илам. Все демоны имеют склонность к определенному виду магии. Наша сила позволяет нам управлять всем на свете, но всегда есть нечто, что дается тебе легче остального.

Для тебя это разум?

Я не осмеливаюсь спросить, почему он делится этим со мной. Возможно, это признак его растущего доверия.

Конечно, самодовольно отвечает он.

Я размышляю о том, что для проникновения в чужой разум ему кровь не требуется, а вот чтобы вызвать дождь, понадобились жертвы. И все равно там, на горе, нам пришлось нелегко, потому что Илам не был искусен в обращении с тучами. Кавита умела манипулировать разумом, потому что он это умеет.

Интересно, сколько еще предстоит мне узнать о магии крови и хадоне.

Керан встает как вкопанный.

– Вот мы и в Гханатукхе. – Он толкает каменную стену перед собой: когда дверь отворяется, в туннель врывается холодный воздух, щекоча влажные от пота концы моих волос. – Урок хадона закончен.

Я не пытаюсь продолжить разговор о магии, а возвращаюсь к делу:

– Что происходит с письмами, которые Харун получает от Асахара?

– Он их сжигает.

Я сдерживаюсь, чтобы не зашипеть.

– Найди другой способ узнать, о чем они говорят и что замышляют устроить в день Испытания божественности.

– Я ничего не могу гарантировать.

– А на что тебе твой хадон?

Я приподнимаю бровь, и Керан сжимает челюсти.

– Ладно, – буркает он. – Еще что-то?

– Я хочу, чтобы ты занялся Нудином. – Сын верховного жреца также вызывает мои подозрения, но, похоже, он действует самостоятельно. В последнее время он вел себя очень нервно, особенно когда я перевоплощалась в Рашматун. – Я жду отчета через два дня. А через пять приходи за новой выплатой.

– Этим унылым типом? Почему ты выбрала именно его? – драматически вздыхает Керан. – У тебя нет кого поинтереснее?

– Какой шпион осмелится перечить хозяину?

– Какой требовательный хозяин.

Он сторонится, давая мне проход, и придерживает меня рукой за пояс, когда я спотыкаюсь. Голени горят от долгого путешествия, и теперь, когда я в храме, адреналин покинул мои мышцы.

– Похоже, ты и правда заставишь меня отработать все до последней монеты.

– Тем не менее ты со мной.

Он пожимает плечами.

Я перевожу взгляд на Керана. Не могу сдержать любопытство – я не ожидала, что он с такой легкостью примет мое предложение. За все три года, что мы знаем друг друга, у него не было ни единой причины мне помогать, за исключением денег, и порой я сомневаюсь, достаточно ли плачу, чтобы возместить риск, на который он идет, общаясь с ложной богиней.

Впрочем, я не в том положении, чтобы сомневаться в мотивах Керана.

– Можешь передавать сведения либо мне, либо Икте, – говорю я. – При условии, что твоим сведениям можно доверять.

– Какая ты снисходительная, – замечает он.

– Ты только сейчас это понял?

Честно говоря, я не полностью доверяю ему. Но поскольку они с братом постоянно обмениваются информацией, я могу держать Керана на привязи, читая мысли брата.

По крайней мере, Икту он не предаст.

– Как видишь.

Он отвешивает мне насмешливый деннарский поклон, сцепив руки перед грудью.

– Если тебе больше ничего от меня не нужно, я, пожалуй, пойду. Завтра тебе рано вставать. Отдохни пока.

Керан закрывает за собой дверь, и пустота храма смыкается вокруг меня.

Два дня спустя в мою комнату влетает орлица; ее перья промокли от дождя. Когда она садится на мой стол, под когтистыми лапами натекают лужи. К лапе прикреплена записка, к ней – кусок легкой и прочной веревки, с которой свисает бумажный свиток.

Джирташ и Нали только что вышли; неужели все это время орлица ожидала подходящего момента, чтобы передать мне послание?

Отсоединяю записку от лапы. Керан предусмотрительно обернул ее куском бычьей кожи, поэтому чернила почти не расплылись. Почерк такой же неразборчивый, как у брата.

Я провожу рукой по зернистой поверхности пергамента.

Читая записку Керана, я слышу в голове его голос, как будто он стоит рядом со мной. Разворачиваю письмо, написанное на бумаге, слишком дорогой для простолюдина, чернилами столь гладкими, что пользоваться ими должен кто-то рангом не ниже Ракхты. Чем-то письмо напоминает Священные свитки.

Я читаю письмо, и внутри все сжимается.

Перед глазами пляшут черные точки. Когда они исчезают, я обнаруживаю, что сижу за чужим столом. У меня сильное тело и мускулистые руки. Штрихи, которые я наношу на бумагу, смелы и бескомпромиссны.

Я возвращаюсь в свое тело.

Хватаюсь за живот. Человек, писавший это письмо, не разговаривал и не смотрел по сторонам.

– Кто это был? – шепчу я.

Это письмо Асахар написал Харуну. А значит, Ракхта войны обладает магией, которой владела Чандри. Это не может быть совпадением. Вероятно, Ракхты обладают способностью привязывать воспоминания к тому, что пишут.

Но почему такой способности нет у меня?

Внезапно я вспоминаю пергамент, который передали мне родители Чандри. Боги, как я могла забыть о нем?

Я перебираю одежду, которая была на мне в ту ночь, и сердце сжимают ледяные тиски. Куда я его положила? Я замечаю пояс, разворачиваю его.

Ничего.

Переворачиваю на другую сторону, осматриваю по всей длине. По-прежнему ничего. Выворачиваю наизнанку всю одежду, но все без толку.

Не мог же пергамент раствориться в воздухе. С тех пор я к нему не прикасалась, а Джирташ забирает мою одежду в стирку только в конце недели.

Чем я занималась в тот вечер? Может быть, он выпал, когда я раздевалась?

Я вспоминаю руку Керана на своей спине, когда я споткнулась от усталости уже после возвращения в Гханатукх.

Это смешно, думаю я, а Илам хмыкает.

Я не исключал бы, что именно Керан украл свиток, говорит он. Возможно, он привел тебя к родителям Чандри, чтобы ты получила то, что они хранили, а он использовал это в своих целях.

Я скрежещу зубами. О, Керан за это заплатит!

Пальцы сжимают желтый сапфир на шее, и меня охватывает спокойствие. Я заберу у Керана пергамент, когда мы увидимся. А сейчас я должна обдумать то, что прочла.

Я размышляю над словами Асахара, тщательно изучаю каждую деталь – то, как именно он строит предложения. Если Испытание уже назначено и Ракхты договорились о том, как оно должно пройти, значит ли это, что все они в заговоре против меня? Но зачем им меня устранять, если мне и так пора в отставку? И почему Асахар говорит так, будто Рашматун действительно существует?

У тебя есть идеи? – спрашиваю я Илама.

С чего бы им взяться? – фыркает он.

Помню, однажды ты сравнил меня с Привинду. Разве это не значит, что когда-то вы были вместе? И если Прародители низвергли Привинду, ты должен знать, существуют ли они.

Илам отказывается отвечать, в его молчании что-то таится.

Он знает, но по какой-то причине не говорит. Подавив разочарованный вздох, я продолжаю изучать письмо. Илам такой непредсказуемый – то дружелюбен, то враждебен. Если я хочу что-нибудь узнать, меньше всего мне стоит рассчитывать на него.

Вернувшись к письму, я невольно задаюсь вопросом, как долго смогу удерживать власть над своим народом. Как ни грустно признавать, чем старше Ракхти, тем сильнее ее критикуют. Даже если у меня не начнутся месячные, я все равно состарюсь. Какую цену имеют моя юность и свежесть? Почему даже Асахар говорит, что Рашматун не может оставаться долго в одном сосуде?

По легенде о Рашматун, первым человеческим существом, с которым она столкнулась после падения с неба, была девочка, которая из любопытства подняла с земли ее желтый сапфир. Много лет Рашматун прожила вместе с девочкой, но, когда у той начались месячные, ее разум, тело и душа обратились к земным заботам – к мужу, детям, к домашнему хозяйству – вместо того чтобы поклоняться богине. С тех пор Рашматун благоволит только девочкам.

История Рашматун не оригинальна – со всеми Ракхтами связаны предрассудки, которые не дают нам удерживать трон продолжительное время. Правитель, который слишком долго находится у власти, начинает саморазрушаться. Однако меня, в отличие от других Ракхт, нельзя обвинить в махинациях и опасных грехах. Зачем свергать меня, если остальные еще хуже?

Я сдерживаю гнев. Одно мне известно наверняка – они нанесут удар во время Испытания божественности, заставив меня вызвать пламя вместе с ними. К счастью, у меня есть Илам.

Я не собираюсь делиться с тобой магией, когда рядом другие Ракхты, неожиданно заявляет он.

Что ты имеешь в виду? – ошеломленно спрашиваю я. Ты не позволишь мне использовать магию крови целых три дня?

Верно. Твои чувства будут ослаблены, и ты не сможешь читать мысли.

Испытание божественности предполагает использование магии, Илам. Я потрясаю письмом. Орлица Керана косится на меня, и я откладываю пергамент в сторону, проверив, не помялся ли он. Как я, по-твоему, выдержу его, если у меня не будет магии?

Найди другой способ, фыркает он.

Раньше ты никогда не запрещал мне использовать магию крови во время собраний Ракхт. Что случилось теперь?

Раньше ты просто выкидывала глупые трюки – пыталась отличить правду от лжи. Мое присутствие было настолько малым, что не имело никакого значения. Теперь мне придется полностью подавить себя, иначе меня могут разоблачить.

Кто?

Другие Ракхты, разумеется.

Теперь не только Асахар, но и Илам говорит так, будто боги действительно существуют.

Если есть нечто, что я должна знать, самое время рассказать мне об этом.

Илам погружается в молчание.

Я борюсь с желанием вытащить Илама наружу и отколотить, пока от него не останется ни струйки дыма, если, конечно, такое возможно.

Орлица топорщит перья. Подавив вздох, я беру перо и пергамент, чтобы написать ответ Керану.

Отлично. Как договаривались, при нашей встрече ты получишь частичную оплату за месяц.

Орлица спокойно дает мне привязать пергамент к лапе. Затем, бросив на меня последний взгляд золотистых глаз, расправляет крылья и исчезает под покровом безжалостного ливня.

Я потираю переносицу, усталость тяжким грузом ложится на плечи. У меня есть один день, чтобы придумать, как вызвать пламя без магии.

Глава 17. Невинное сердце

Этим утром Рашматун не призывают. Я даже не вхожу в Паруватар. Мы с Медхой готовимся к Испытанию божественности, поскольку, как говорит Харун, следует закрепить ритуал в мышечной памяти. Мы готовились несколько дней.

А сейчас маленькая негодница прильнула ко мне на тесной скамье. Каждая клеточка моего существа жаждет оттолкнуть ее, но Харун рядом, глядит на нас поверх стола, как добрый отец. Нудин, единственный из нас, предпочел не садиться, и от того, как он смотрит сверху вниз, у меня мурашки по коже. Понятия не имею, почему они решили провести последний урок в этом неиспользуемом помещении в Бакхале. Мебель такая старая, того и жди, что от неловкого движения ножки скамьи треснут прямо под нами.

Харун открывает «Намуру» и читает отрывок из «Наставлений Рашматун времен императора Махаджарпита»: «Мудрость не принадлежит одному человеку; это общее знание людей, далеких и близких, из прошлого и настоящего. Тот, кто обладает мудростью тысячи звезд, не станет копить знания, но передаст их по наследству, чтобы искра не погасла».

Нудин перебирает четки на шее и произносит короткую молитву.

Харун закрывает «Намуру».

– Учитывая то, что я прочел, старому пришло время уступить место новому. – Харун бросает на меня многозначительный взгляд. Она своего не добьется, думает он. – Бинса передаст тебе все, что знает, дорогая Медха. Но до этого ты должна заслужить одобрение будущих сотоварищей.

– Приедут и другие Ракхты? – Медха задыхается от волнения. – А правда, что у Вирьи ноги как у оленя? А у Хармеша из головы торчат перья, как у его божества Гупхалона? А...

– Во-первых, для тебя они Ракхти Вирья и Ракхта Хармеш, – перебиваю я ее, голова кружится от внезапно нахлынувших мыслей. – Во-вторых, Испытание божественности – это не увеселительная прогулка. Кто ты такая, чтобы совать нос в дела других Ракхт?

Медха съеживается и поджимает губы. Если бы не мое намерение изгнать девчонку из храма, я бы ею залюбовалась.

Харун откашливается:

– Если ты забыла, Ракхти Бинса, царствующая Ракхти также должна обращаться к своей преемнице тоном, подобающим сосуду богини.

Думаешь, я этого не знаю? – ворчу я про себя, а вслух говорю:

– Приношу извинения, Харун. Я приму это к сведению.

– Очень хорошо. – Харун улыбается Медхе. – А теперь напомните нам, что должно случиться в день Испытания божественности.

Мы с Медхой по очереди описываем процедуру.

Ракхты прибывают после полудня. Я принимаю участие в шествии вокруг Бакхтина вместе с ними, Медха сидит в храме. После шествия Ракхт препровождают в их резиденции в храме Гханатукх для отдыха. Испытание божественности состоится в сумерках, во Дворе тысячи солнц – священном здании, где стоят статуи Прародителей и их потомков. Ракхты скажут, в чем оно будет состоять; и, хотя испытывают не меня, мне придется принять в нем участие.

Это-то меня и тревожит.

Я еще не придумала, как без помощи Илама вызвать пламя, хотя провела в поисках решения бессонную ночь. И, судя по пренебрежительной улыбке Харуна, он уверен, что на сей раз Испытание не пройдет гладко. Хотя я до сих пор не понимаю, что докажет мое владение магией – если они по-прежнему верят, что внутри меня живет Рашматун.

– Тебе все ясно? – спрашивает Харун.

– А что будет на Испытании? – интересуется Медха.

Харун громко смеется, и от этого звука у меня по коже бегут мурашки.

– Поэтому оно и называется Испытанием, дорогая Шира-Ракхти. Какое же это испытание, если ты будешь знать заранее?

Даже знай она заранее, ей бы это не помогло. Я думаю о маленькой Медхе, которой предстоит пройти сквозь пламя, чтобы доказать свою состоятельность. Почему-то от этой мысли мне становится не по себе. Она такая маленькая и хрупкая, такая смертная. Впрочем, если она пережила изрыгающую пламя механическую козу, то и это переживет.

Постойте... механическая коза, плюющаяся пламенем?

Идея зарождается прежде, чем я успеваю ей ужаснуться. Придется увидеться с Иктой. Мы не общались несколько дней – он получил освобождение по болезни и вернется к своим обязанностям только сегодня, – но у меня такое чувство, будто между нами пролегла пропасть. Во время нашего последнего разговора он сравнил меня с Кавитой. С Кавитой!

Не знаю, как долго смогу скрывать, что использую магию крови, и как он отреагирует, если я признаюсь. Его ненависть к Кавите безгранична. Неужели он и меня возненавидит?

Но прежде всего нужно забрать у него механическую козу. Иначе я не выдержу моего испытания.

– У тебя есть еще вопросы про Испытание, Шира-Ракхти? – спрашивает Харун, прерывая ход моих мыслей.

– Про Испытание нет, – отвечает Медха, и я выпускаю ее из рук. И запоздало осознаю, что слишком крепко прижимала девочку к себе. – Есть про другое.

– Не стесняйся, детка, спрашивай.

– Что случилось во время Кровавой бойни в Ширатукхе?

Прямота ее вопроса ошеломляет нас.

– А другие Ракхты знают, что тогда произошло? – продолжает Медха. – Наверное, это целых два вопроса.

Я вскакиваю. От резкого движения ножки скамьи со страшным треском подламываются. Медха вскрикивает. Я хватаю ее за руку прежде, чем она успевает упасть.

– Похоже, нам в Бакхале потребуются новые стулья, – замечаю я с нервным смехом.

– Конечно, Ракхти Бинса, – говорит Нудин.

– Еще раз приношу извинения за поведение Шира-Ракхти. – Я кланяюсь Харуну и заставляю поклониться Медху, давя ей рукой на затылок. – Я недостаточно хорошо ее обучила. Пожалуйста, простите меня.

– Не волнуйся. Все прощено. – Харун встает со своего места. – Вы обе можете идти.

Я молча вытаскиваю Медху из комнаты. И успеваю заметить, что только Нудин почтительно склоняет голову на прощание.

– Я дурно с тобой обращалась? Учила плохому?

После того как мы возвращаемся в наши покои, я засыпаю Медху яростными риторическими вопросами.

– Я... прости меня, Бинса. – На глаза Медхи наворачиваются слезы. Боги, почему она плачет, сама ведь виновата. Вот поэтому я совершенно не способна справиться с детьми. – Я не знала. Думала, что могу спросить, и ты, кажется, не возражала...

– Если я не возражаю, это не значит, что все остальные тоже! – огрызаюсь я. – Имей хоть немного такта, девчонка!

Губы Медхи дрожат; через секунду она разражается бурными рыданиями.

Она плачет так громко, что кажется, будто сейчас выплюнет легкие. Комната наполнена ее ревом. Я закрываю уши, чтобы его не слышать.

Да ладно, говорит Илам, ты же сама когда-то была ребенком. Наверняка ты можешь представить себя на ее месте.

Я не была такой невыносимой.

Откуда ты знаешь? Ты не была родителем.

Я испускаю тихий стон. Мало мне других забот, надо еще возиться с этим несносным ребенком?

Однако ее осознание вины просачивается в меня. Медха – непорочная душа, и что бы ни делала – беседовала, играла, выражала свои чувства – она делает это искренне и с открытым сердцем. Если во всем храме и есть разум, который я могу прочесть, не испытывая подозрений, – это разум Медхи. Даже если она проникла сюда со скрытой целью.

Поэтому я знаю: она верит, что всерьез оплошала. Я вспоминаю, как сама плакала в детстве – когда просто не знала, что еще делать.

Сначала Кавита пела мне колыбельную, чтобы успокоить. Потом пела, избивая меня по полусмерти.

Я провожу рукой по волосам, содрогаясь от воспоминаний. Я никогда не стану такой, как Кавита. «Я не такая, как ты», – кричала я ей во сне. И я сдержу свое слово.

Ты, как и она, используешь магию крови, мурлычет Илам.

Я его игнорирую. Стол накрыт – на нем тушеная баранина с рисом. Я накладываю еду на тарелку. Подхожу к Медхе и глажу ее по голове.

– Ну ладно, не плачь. Поешь, и тебе станет легче.

Прости, что на тебя накричала, хочу сказать я. Но не могу заставить себя произнести эти слова.

Она шмыгает носом, сопли текут по лицу.

– Но сначала умойся, – говорю я.

Она плетется к раковине, пока я накладываю порцию себе, и, сев за стол, с жадностью набрасывается на еду.

– Ешь медленно, – говорю я Медхе, глядя, как она набивает еду за щеки. – А теперь рассказывай, зачем тебе знать про Кровавую бойню.

– Ты не сказала мне, что обнаружила в Священных свитках, – бормочет она с полным ртом. – А у меня не было возможности тебя расспросить, так что сейчас самое время.

– Сначала проглоти, – говорю я. Медха сглатывает. Удивительно, это мелкое отродье способно переварить все на свете. – Тебе давно следовало уяснить, что о Кровавой бойне не принято говорить вслух.

– Я знаю, но...

Хаос в ее голове уступает место четкому образу: надо мной нависает удлиненное худое лицо. Сначала я думаю, что это Кавита, но вскоре замечаю, что для Кавиты у нее слишком широко расставленные глаза и узкие губы. Лицо кажется знакомым, но я не сразу его узнаю.

Помни о долге, Медха, говорит женщина. Вы с Нали восстановите справедливость. Узнаете правду про Анджу.

Анджу. Имя их погибшей сестры.

У меня перехватывает дыхание. Это Адарш, мать Медхи.

На этом воспоминания Медхи не заканчиваются. В ее разуме становится темно, и я не сразу понимаю, что это не обморок – просто она находится в месте, где нет света. Ее руки и ноги дрожат, когда она заставляет себя лечь и закутаться в одеяло. Дюжины зарезанных кур окружают ее, вонь свежей крови бьет в ноздри, но ей нужно спать. Утром мать устроит взбучку, если она явится с кругами под глазами.

Как будто осознав, что ее мысли закручиваются в бесконечную спираль, Медха выдергивает себя из них, заставляя разум сосредоточиться на другом: блеске металлической тарелки, соединении цветов и фактуры риса и баранины, мягком стуке дождя за окном.

Вскоре ее мысли возвращаются к привычному хаосу. Теперь мне все ясно. Почему Медха так отчаянно стремилась стать Ракхти; мысли, которые внушала ей мать снова и снова; ужасные испытания, которые ей пришлось пройти, чтобы выиграть отбор.

Она такая же, как я. Дочь матери, питающей честолюбивые мечты не ради дочери, а ради себя.

Грудь сжимается от жалости. Если бы я не так отчаянно хотела усидеть на Алом троне. Если бы набралась мужества сойти с него и зажить обычной жизнью.

– Кровавая бойня была убийством, – произносит она наконец. – И убийца должен понести наказание.

Если бы она знала, что в этот самый момент делит трапезу с убийцей.

– Кто тебе это сказал, Медха? Родители? Друзья?

Она сжимает губы в тонкую линию. Мгновение размышляет, не признаться ли мне. В том, как Адарш заставила их с Нали поселиться в храме Гханатукх, в их изначальных намерениях, в том, как она будет пытаться выведать правду у Ракхти и слуг и как Нали будет использовать хадон, чтобы раскрыть храмовые секреты. К сожалению, в мыслях она не проговаривается, как именно Нали намерена применять хадон.

В конце концов Медха решает не откровенничать. Хватка ее матери подобна невидимому подводку, который сжимается вокруг шеи всякий раз, когда Медха теряет бдительность.

– Убивать людей – это неправильно, – говорит она.

– Конечно. Но если найдешь убийцу, что ты с ним сделаешь? Успокоит ли это твоих призраков?

Она моргает. Затянувшуюся тишину наполняют шорох барабанящего по крышам дождя и ароматы еды.

В кои-то веки в ее голове тревожная пустота.

– Если ты не знаешь, что случилось во время Кровавой бойни, может быть, об этом ведают другие боги? – спрашивает она наконец. – Знаю, знаю, я не должна об этом упоминать, но... никто так и не ответил на мои вопросы. – Она опускает взгляд на еду с таким несчастным выражением лица, что мне хочется ее порадовать. – А мне очень нужно знать.

Возможно, Медха еще слишком мала, чтобы понимать смысл моих слов, хотя она гораздо сообразительнее девочек ее возраста. Я наливаю нам воды.

– Если сама Рашматун не ведает, что случилось во время Кровавой бойни, с чего ты решила, будто другие Прародители знают?

Внезапно на ум приходят воспоминания о моем собственном отборе, сопровождаемые воспоминаниями о Чандри. Я боялась, что другие Ракхты узнают: я здесь, потому что моя мать убила остальных кандидаток. Боялась, что другие боги раскусят мой обман и приговорят к участи худшей, чем смерть.

Но ничего такого не случилось. Став Ракхти, я решила, что никаких богов просто не существует.

Я редко общаюсь с другими Ракхтами и за все время так и не выяснила, действительно ли они сосуды своих богов и богинь. Некоторые ведут себя так, как будто они и есть эти самые боги и богини. И все же порой Ракхты говорят или делают что-то до такой степени отличное от их обычного поведения, что я почти верю в их божественную суть.

Я убедила себя, что все это обман, но на самом деле просто боюсь спросить напрямик. А теперь еще письмо Асахара...

Я больше ни в чем не уверена.

– Но ты ведь никогда не спрашивала Прародителей об этом. – Медха напрягается всем телом. – И ты не рассказала мне о свитках Чандри. Они не связаны с Кровавой бойней? Мы могли бы спросить у нее сами.

Я накладываю ей на тарелку еще баранины с рисом. Хочу сказать, что Чандри умерла и никто в храме не знает о ее смерти, но не могу заставить себя поступить с девочкой так жестоко.

– Помнишь, о чем я говорила? После ухода Ракхти прерывает все связи с храмом. Она не должна искать встречи с теми, кто там остался, и ей запрещено приходить в святилища. Нам, в свою очередь, также запрещено видеться с Чандри.

Лицо Медхи искажается отчаянием.

– И мы совершенно ничего не можем с этим поделать?

– Нет. Но... – Я медлю, не желая лгать ребенку, давать ей ложную надежду. – Я еще поговорю об этом с Харуном. Возможно, он что-нибудь знает. Он тогда готовился стать тхиравиндой.

Лицо Медхи светлеет. Она порывисто меня обнимает:

– Спасибо, Бинса!

– Вымой руки!

Она шумно вздыхает:

– Прости, Бинса!

Медха бросается к раковине и с головокружительной скоростью возвращается обратно, пятная мою одежду мокрыми ладошками.

– Еще раз спасибо!

Я неуверенно обнимаю девочку, радуясь возвращению ее былого проворства.

И злюсь на себя за то, что мне это приятно.

Глава 18. Собрание богов

До конца дня я освобождаю Медху от обязанностей Шира-Ракхти, которые обычно заключаются в занятиях с Иктой. Впрочем, последние два дня его отсутствия мы репетировали ритуал приветствия Ракхт.

Мелкая негодница стонет и хнычет всякий раз, когда я шлепаю ее по непослушным рукам и велю не сутулиться. Глаза Медхи загораются, когда я отпускаю ее свободно бродить по Бхакалу.

– Могу я увидеться с Нали? – спрашивает она.

Мне нужно сказать ей, что Бинса поможет нам раскрыть правду о Кровавой бойне, думает Медха.

– Ты же знаешь, что, согласно повелению Рашматун, Нали не должна с тобой видеться, пока я исполняю обязанности Ракхти.

– Знаю. – Медха дуется на меня, сцепив за спиной пальцы. – Но она не запретила мне ее навещать.

Какая наглость! Следовало бы выбранить девчонку за такие слова, но у меня нет сил спорить.

Умненькая, хихикает Илам. Интересно, что будет, если она станет шаманом крови?

Мой желудок скручивается в узел при мысли, что маленькая невинная Медха будет жить в окружении коварных шепотков и извращенных желаний – как живу я.

– Только разочек, – продолжает убеждать меня Медха. – А потом, обещаю, что не увижу ее до своей коронации!

Склонив голову, я размышляю. Я разлучила сестер на две недели. Наверное, им плохо оттого, что они не могут друг друга утешить. Разумно ли разрешить им встречу и тем заслужить их расположение?

Кроме того, если Медха выскажет Нали свои мысли, я завоюю доверие полуденнарки, и пальцем не пошевелив. Медха непроста, но она точно не лгунья. Она делает и говорит то, что думает; а если не может сказать правду, просто молчит.

– Хорошо. Но только раз и не больше, – строго говорю я, скрестив руки на груди. – Тебе разрешено пробыть с ней один час. Если Джирташ или кто-нибудь из служанок спросит, скажи, что Рашматун сделала для тебя исключение. Моего имени не упоминай.

– Спасибо, Бинса! – Она выскакивает из комнаты и уносится прочь.

Надеюсь, это также побудит Нали прийти ко мне, чтобы поговорить о Кровавой бойне. Если сказанное Кераном правда, мне нужно выяснить степень ее владения хадоном и узнать, для чего Адарш отправила Нали в храм.

Впрочем, с этим я разберусь в другой раз. А пока мне нужно увидеться с братом.

Я в одиночестве иду в библиотеку. Оттого, что я увижусь с Иктой после нескольких дней разлуки, у меня поднимается настроение. Несмотря на интриги Асахара с Харуном, на то, что завтра мне предстоит пережить Испытание, и на прочие беды, которые смущают мой ум... я скучаю по брату. Скучаю по нашим колкостям, по тому, как он меня успокаивает и заботится обо мне.

Но за шаг от двери я останавливаюсь.

Не знаю, почему вместо легкости на груди лежит камень. Мне придется попросить его об очередном одолжении, однако все равно он меня поддерживает и еще ни разу не обвинил в использовании магии крови.

Почему же мне так не по себе?

Глубоко вдохнув и толкнув дверь, я вхожу в библиотеку. Икта сидит за одним из столов и вместо того, чтобы трудиться над очередным механизмом, читает книгу.

– Бинса! – завидев меня, он вскакивает. – Хорошо... хорошо выглядишь.

Я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться над его неловким приветствием.

– Спасибо. – Я подхожу к нему мелкими шажками. – Я тоже рада, что ты поправился.

– Это все жара. Беспокоиться не о чем.

Брат подавляет зевок, надеясь, что я не замечаю вялости, которая все еще сковывает его движения. Он думает, что в последние три месяца трудился слишком усердно.

В основном над козой-автоматом, с которой еще продолжает возиться.

– Как прошло с Кераном? – спрашивает Икта, когда я сажусь рядом, и тоже опускается на скамью.

– С чего начать? – вздыхаю я. – Прежде всего, Чандри умерла.

Все верно. Керан мне рассказал, думает он, однако продолжает сохранять ошеломленный вид.

– Сочувствую. Видимо, она и вправду была тебе дорога.

По спине пробегает холодок. Что они с Кераном замышляли за моей спиной?

Ты не можешь ему доверять, слышу я шепоток Кавиты.

Хватит, огрызаюсь я. Он мой брат.

А чего это ты так разошлась, Бинса? – хмыкает Илам.

Ничего. Я подавляю возмущение и снова перевожу внимание на Икту.

– Я уже успокоилась. Все хорошо.

Облегчение переполняет брата, когда я это говорю. Он не знал, как я восприму эту новость. Икта понимает, что Чандри могла многое знать о магии Ракхт. Теперь его мучает чувство вины оттого, что он не додумался разыскать ее раньше, хотя я его об этом не просила.

– Узнала, обладает ли Керан хадоном? – продолжает Икта. – Он согласился стать твоим личным шпионом?

Как брат может так нагло врать, будто не делает ничего за моей спиной? Как может притворяться, задавая вопросы, на которые давно знает ответы? У него есть на то причины, убеждаю я себя.

– Разумеется, согласился. Не смог устоять перед такой суммой, – говорю я, кривя губы в язвительной усмешке. – Хадон впечатляет. Не попросишь Керана и тебе продемонстрировать свою магию?

Икта озадачен резкостью моего тона. Возможно, она еще не оправилась после вызова дождя, думает он.

Еще чего, фыркаю я про себя.

– Ладно, я хочу тебя кое о чем попросить, – говорю я, выпрямляя спину. – Кажется, ты упоминал, что твой козлиный механизм умеет изрыгать пламя?

Ничего хорошего это не сулит, думает Икта.

– Да, а что?

– Как это работает? Можно ли... – Я сжимаю и разжимаю пальцы. – Можно ли отделить ту часть, которая отвечает за пламя?

Икта таращится на меня:

– Бинса, ради всего святого, зачем?

– Сначала ответь на мой вопрос.

– Это просто огнеметное орудие, вставленное в козлиную пасть, – осторожно отвечает Икта. – Однако, чтобы запустить механизм, придется нажать на кнопку.

– Могу я спрятать его в рукаве?

– Бинса! – восклицает он, и я вздрагиваю. – Что ты задумала?

– Твое огнеметное орудие нужно мне завтра утром. Желательно до начала Испытания божественности. – Я барабаню пальцами по столу. – Керану удалось перехватить письмо Асахара Харуну. Они намерены заставить Медху пройти сквозь пламя, которое вызовут Ракхты.

Икта хмурит брови:

– Если так, почему ты не можешь использовать магию Рашматун? Применять огнеметное орудие опасно. Особенно в первый раз.

Я не могу ответить ему, что демон, который обосновался у меня внутри, ужасно упрямится, когда дело доходит до демонстрации своей магии перед Ракхтами.

– Я еще недостаточно хорошо ее контролирую. Пожалуйста, Икта. Мне нужно это орудие.

– Знаешь, по-моему, здесь есть то, что тебе поможет. – Икта берет со стола книгу.

На обложке красуется имя Привинду: «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих». Книга, над которой я корпела неделями.

– Ты прочел? – спрашиваю я ошеломленно.

На щеках Икты вспыхивает румянец.

– Не смейся! – восклицает он. – Отныне я... я решил штудировать магические книги. Так я сумею лучше тебе помочь.

Какая забота – если бы только моя магия исходила от Рашматун!

Я уверена, что Икта тайно общается с Кераном, хочет, чтобы я ему доверяла, но подвергает сомнению все, о чем я прошу. А теперь вместо того, чтобы узнать обо всем от меня, взялся тайно изучать магию Рашматун!

– Почему ты никогда со мной не советуешься? – взрываюсь я. – Я просила тебя доверять мне, но ты предпочитаешь действовать втихую, не слушаешь моих указаний и оспариваешь мои решения. Что ты за брат такой?

Его разум затуманивается, затем вспыхивает яростью:

– Кто ты такая, чтобы контролировать меня и заставлять отчитываться о каждом движении? Боги, я пытаюсь тебе помочь! Что плохого, если я говорю тебе: огнеметное орудие опасно, потому что ты можешь себя поджечь! Что плохого в том, что я хочу понять природу твоей магии? Я говорил, что твоя жизнь принадлежит не только тебе. Я – часть твоей жизни! И я имею право высказываться о том, что с тобой происходит!

Ярость сжигает мое тело.

– Не думай, что, если ты вернулся, все мои проблемы автоматически разрешились! Ты не бог. Я знаю, что нужно делать. Знаю, как укрепить свое положение. Знаю, что для меня лучше. А твое дело – исполнять мои указания и не лезть туда, куда не просят!

Его глаза темнеют, и я понимаю, что перегнула палку.

Я протягиваю к нему руку:

– Саран...

Он отстраняется:

– Все время я только и делал, что тебе помогал. Я устал уступать тебе, не получая при этом объяснений. Я до сих пор не понимаю, почему ты хочешь остаться Ракхти.

Мои глаза вспыхивают.

– Икта...

Брат сует мне книгу Привинду, встает и идет к двери.

– Будь по-твоему, раз другого пути нет.

Он уходит, не оглядываясь. Тяжело дыша, я сжимаю кулаки.

Не успеваю я оглянуться, как наступает утро, когда прибывают Ракхты.

Я в полном парадном облачении Ракхти стою на лестнице, ведущей в Паруватар. По обычаю я буду приветствовать своих собратьев-Ракхт не как Рашматун, а как Бинса. Медха позади меня изнывает от волнения, и ей с трудом удается стоять ровно. Я смотрю в небо, затянутое дождевой пеленой; на меня не упала ни одна капля. Этим утром жрецы сменили барьер, и теперь он защищает Гханатукх не от жары, а от дождя; мы не может допустить, чтобы аритсийские Ракхты промокли.

Я ищу Илама, чтобы успокоиться, но его нет.

Делаю глубокий вдох, пытаясь прийти в себя.

По сравнению с давними временами освещение в Паруватаре тусклое, воздух разреженный. Как будто мой мир погрузился под воду, утратив цвета и звуки. Непрерывный гул чужих мыслей исчез с заднего плана, и я сознаю, как без них тихо и скучно. Тело готово рухнуть в любой момент – смертное и хрупкое без бурлящей внутри Иламовой силы.

Я благодарна Медхе, которая щебечет без остановки, пытаясь выспросить у меня все, что только можно, о прибывающих Ракхтах: красивые ли они, любят ли козий сыр, будут ли изрыгать пламя? Каждый следующий вопрос нелепее предыдущего, но это наверняка из-за того, что она нервничает еще больше меня. Я не затыкаю ей рта.

Чтобы обрести уверенность, я поднимаю пальцы к горлу, где под джамой выступает сапфир.

Чандри, пожалуйста, дай мне сил.

Проходит целая вечность, прежде чем колокол на башне в главном дворе звонит девять раз, оповещая о прибытии девяти Ракхт.

Медха вздыхает в предвкушении и выпрямляется. Я тоже распрямляю спину, поднимаю подбородок и убираю складку между бровями.

Я уже представала перед другими Ракхтами без Илама. Ничего плохого со мной не случилось. Тогда, впрочем, Асахар не пытался неведомо почему свергнуть меня с трона.

Первой въезжает во двор в своем паланкине Иридис, сосуд Вашмара, бога закона и справедливости, фактически главная из Ракхт. Паланкин останавливается, Иридис с помощью слуг выходит и занимает место справа от меня. Она высокая и дородная, а густо обведенные подводкой глаза подчеркивают резкость ее черт.

Постепенно, следуя порядку появления Прародителей на Эйру, прибывают другие Ракхты. От густого и приторного аромата их духов меня тянет на рвоту, и я успеваю обрадоваться, что мои чувства на время притуплены. Некоторые Ракхты, как и я, в джамах, другие предпочли традиционные наряды своей родины: пестрые ткани с таким количеством мелких деталей, что наверняка стоили зрения усердным швеям; серебряные перевязи через плечо; тяжелые тканевые ожерелья с вплетенными в них стеклянными бусинами, похожими на звезды. Волосы украшают пышные головные уборы с сияющими камнями или животными – символами их власти.

Затем появляется Асахар, сосуд Нарду – девятого Прародителя и бога войны.

На нем зеленые с золотом сурувалы, расшитые замысловатыми лошадями и колесницами, но наряд бледнеет на фоне его поразительных черт; у Асахара удивительно симметричное лицо, какое бывает только на портретах, а борода столь роскошна, что ей позавидовал бы любой мужчина. До того, как короноваться Ракхтой, он был командиром Священной стражи Аритсьи, дослужившись до этого ранга всего за двадцать лет. Нетрудно понять, почему он один из самых известных Ракхт.

– Дорогие Ракхты, я приветствую вас, и да пребудет с вами мудрость Прародителей, – произношу я, объявляя о начале церемонии.

– Приветствуем тебя, – отвечают они.

Я поворачиваю шею, стараясь сохранить равновесие под тяжелым головным убором, чтобы взглянуть на Медху.

– Шира-Ракхти.

Она подходит ко мне плавным шагом, который мы в последние несколько дней отрабатывали снова и снова. Медха легко усвоила формальности, но мне хотелось убедиться, что она не погонится за пролетающей бабочкой, забыв про Ракхт, стоящих прямо перед ней. К моему облегчению, она покорно складывает ладони и склоняет голову.

– Мои нижайшие приветствия, о сосуды Прародителей, – говорит она, придавая голосу куда больше выспренности, чем ожидаешь от шестилетки. – Я Медха из семьи Янкаран, и я была удостоена чести стать Шира-Ракхти почтенной Рашматун.

– Подними голову, Шира-Ракхти, – говорит Иридис, и ее звучный альт соответствует образу божества, для которого она, предположительно, служит сосудом. – Взгляни на нас.

Подчиняясь приказу, Медха поднимает голову и вежливо улыбается.

Девчонка может себя показать, когда захочет. Интересно, почему наедине со мной она предпочитает буйствовать?

Потому, что ты ей позволяешь, почти слышу я хихиканье Илама.

Взором орла, выслеживающего добычу, Иридис оглядывает Медху с головы до пят. Остальные Ракхты тоже ее рассматривают, и выражения их лиц разнятся от сомнения до сдержанного одобрения. Асахар улыбается Медхе, обнажая два ряда слишком белых и совершенных зубов. Затем его взгляд обращается на меня, и я отвожу глаза, а сердце бешено колотится в груди.

Мы проверим ее магию – или магию Рашматун – при помощи Испытания божественности. Чтобы пройти испытание, Шира-Ракхти сразится с пламенем, которое вызовут Ракхты.

Так написал Асахар Харуну.

Но зачем испытывать мою магию? Что он против меня замышляет? Будь здесь Илам, я влезла бы в разум Асахара, выведала все его тайны и без труда вызвала бы пламя, раз уж Икта решительно отказывается мне помогать. Мне нужна магия крови. Нужна сила демона, чтобы выжить.

Теперь ты поняла, глупый, упрямый ребенок? Голос Кавиты звучит так, как будто его донес порыв ветра, как будто она стоит рядом со мной.

У меня перехватывает дыхание.

Наконец-то Иридис выносит свое суждение:

– Я одобряю ее внешность и поведение. Она подходит на роль твоей преемницы.

– В кои-то веки я с тобой соглашусь, – замечает Вирья, сосуд Литхари. Подобно своей покровительнице – богине бедствий и исцеления – она известна резкими перепадами настроения и быстрыми переходами от жестокости к милосердию. Керан также рассказывал мне, что у нее есть коллекция драгоценных камней, которую не собрать на выдаваемое нам содержание. – С виду она истинная Ракхти.

Вирья бросает косой взгляд на меня. Я заставляю себя улыбнуться, чтобы придать щекам пухлости. Однако две недели полноценного питания не компенсируют многолетнего недоедания, и все признаки моего детского очарования давно поблекли, сменившись землистым цветом лица и выступающими скулами.

Несмотря на то что последние десять лет я добросовестно выполняла свои обязанности, меня по-прежнему оценивают по внешности.

Как же я это ненавижу – и цепляюсь за свою ненависть со всей мстительностью, на которую способна.

– Да будет так, Ракхти Вирья, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Затем обращаюсь к другим Ракхтам: – Кто-нибудь хочет высказаться, мои дорогие Ракхты?

С их губ слетает одобрительный ропот; я дважды хлопаю в ладоши. Паланкины выстраиваются в линию, которая извивается по двору, словно тело дракона.

Я делаю шаг вперед:

– Что ж, пора поприветствовать жителей Бакхтина.

Ракхты склоняют голову и расходятся по паланкинам. Асахар последним занимает свое место; приблизившись ко мне, он подмигивает.

– Видел по дороге твоих почитателей. Плачевное зрелище, – смеется он. – Уверен, им нравится мокнуть под дождем.

Он разворачивает и уходит прежде, чем я успеваю бросить в ответ что-нибудь гневное.

Как он смеет надо мной насмехаться, когда именно я пролила дождь над Бакхтином, благословив урожай и гарантировав, что мы переживем следующий год. Даже без магии Илама я сумею...

Маленькая Медха тянет меня за рукав:

– Бинса, почему ты нервничаешь? Это же я прохожу Испытание, а не ты.

Я моргаю. Она права. Незачем так дергаться. Асахар просто хочет потрепать мне нервы. Это мой город. И не ему здесь распоряжаться.

Ведь правда же?

Глава 19. Наводнение

Половина Бакхтина затоплена. Потоки бушуют в низинах, закручивая мусор из дренажных канав в мутный водоворот. Единственное, что радует, – вода пока доходит только до икр.

Всего за несколько минут мой боевой настрой улетучивается, сменяясь острым чувством стыда. Почему меня не предупредили? Почему паломники, которые стекались в храм со всех сторон, не упоминали о наводнении? Неужели это случилось только минувшей ночью? Или Харун намеренно отправлял таких жалобщиков восвояси?

Как бы то ни было, этот дождь вызвала я.

Я смотрю вверх: тучи такие же грозные, как в первый день. Какой договор мы заключили с Иламом? Что в обмен на мое чрево он даст мне способность вызывать дождь...

Хнычущий Сартас. Я не уточняла, сколько именно дождя мне нужно.

Я почти слышу мрачный смех Илама. И сквозь него пробивается голосок Кавиты: Не сопротивляйся ему. Другого пути нет.

Внутри все сжимается, дыхание учащается. Мне хочется в отчаянии обхватить голову руками, но я расправляю плечи, помня, что за мной наблюдают. Могущество Илама не настолько велико. Я убеждаю себя, что дождь вскоре прекратится сам по себе. Просто нужно время.

Глупая, упрямая девчонка, звучит в голове голос Кавиты. Ничего-ничего, скоро сама поймешь.

Я стискиваю зубы. Глаза шарят вокруг, будто способны проникнуть сквозь ливень и рассеять тяжелую пелену. Харун идет по правую сторону моего паланкина, его сын движется слева. Без Медхи пространство внутри паланкина кажется странно пустым. Люди наводнили улицы, приветствуя шествие Ракхт, но даже их голоса звучат неуверенно. Улыбки гаснут, когда мимо проносят мой паланкин, замыкающий шествие.

Сколько я не напоминаю себе, что дождь – благословение, он куда лучше палящей жары и никто не смеет подвергать сомнению мое положение сосуда Рашматун, – горло сжимается.

Я вызвала бурю.

За три часа нам удается проехать восточный и южный районы, минуя Дхарун. Все это время я остаюсь неподвижна, словно статуя. Я ничего не могу сделать.

Без Илама я ничтожество. Кукла, облаченная в пышный наряд и увешанная драгоценностями, без власти и голоса, который могла бы назвать своим.

И хотя в ушах шумит дождь, если прислушаться, можно услышать знакомую колыбельную, которая разносится вокруг паланкина. Кто-то поет высоко, кто-то низко, кто-то фальшиво и не в такт, но все поют одну песню.

Пророчество Гиркхи.

Меня охватывает озноб – и дождь тут ни при чем.

Жители Бакхтина цепляются за слова пророчицы, умершей более пятисот лет назад, отказываясь верить богине, которую видят перед собой. Но я не стану винить их. Я бы тоже себя проклинала, будь я одной из безымянных горожанок, которые стоят в толпе и разглядывают худышку в лучших нарядах, пока они мокнут под дождем.

Как ты теперь собираешься усидеть на троне, Бинса? – шепчет тихий голосок внутри моего сознания. Может, отказаться от этой затеи? Может, ты не заслуживаешь быть Ракхти?

Я закрываю глаза, позволяя отчаянию вцепиться в кости.

По возвращении в Гханатукх никто не обмолвился со мной ни словом. Ни когда меня отводят в Бакхал, ни когда Джирташ со служанками окунает меня в горячую ванну.

И это Джирташ, которой всегда есть что сказать.

Все они знали о наводнении, и все отказывались о нем говорить.

Я разглядываю в ванне свои руки, которые все больше сморщиваются от горячей воды. Тонкие ручки, не знавшие тяжелого труда. Руки, недостойные богини.

Я сжимаю кулаки. Наводнение, шествие, презрение моего народа.

Даже после того, что я сделала, чего достигла, я остаюсь ничтожеством.

Меня вынимают из ванны. Я переодеваюсь в даура-сурувал и кутаюсь в шаль, чтобы согреться.

Джирташ ведет меня к столу, где уже ждет дымящаяся миска с гварчхой. Я едва прикасаюсь к супу с фасолью. Я не могу не воображать, что думают обо мне другие. Жаль, со мной нет Илама.

Поверить не могу. Такая милая девушка.

Может быть, она все это время только притворялась любезной. Она единственная выжила после Кровавой бойни. Не может человек, который пришел к власти после такой трагедии, быть хорошим.

Я больше не вижу в ней Ракхти Бакхтина.

Я проталкиваю в рот еще одну ложку гварчхи. Все это только мои догадки, напоминаю я себе. Я не могу слышать чужие мысли.

– Ракхти Бинса, – бормочет кто-то.

Мне кланяется Нали.

С тех пор как она меня вылечила, Нали впервые сама ко мне подходит. Видимо, из-за того, что рассказала ей Медха. Неужели она не понимает, что я слишком устала, чтобы беседовать о Кровавой бойне? Но я отодвигаю тарелку.

– Оставьте нас, – обращаюсь я к остальным.

Они тут же исчезают за дверью. Нали достает что-то из кармана и протягивает мне.

– Я хотела просто передать это, – говорит она. – Не думала, что мы останемся наедине.

Я разворачиваю салфетку и обнаруживаю внутри горячие, с пылу с жару сель роти.

Я в изумлении смотрю на Нали. Она отводит взгляд и краснеет:

– Прости. Хотелось тебя подбодрить. Ты выглядела такой изможденной после шествия. Надеюсь, я не переступила границу.

Я сжимаю салфетку в руке.

– Спасибо, – шепчу я.

Откусываю кусочек. Теплое и сладкое, хрустящее снаружи, мягкое внутри. Вкус и текстура напоминают о Чандри, которая тайком приносила мне сладости во время уроков. Возможно, для нее эти крошечные проявления доброты не значили ничего, но для меня они значили очень много.

Слезы катятся по моим щекам.

– Моя Ракхти, – вздрагивает Нали. – Неужели они так ужасны на вкус?

– Нет. Они прекрасны.

Я кусаю еще раз и вытираю слезы.

Смешно, но я не знаю, отчего плачу. Перед девушкой, которую едва знаю.

– Я удивлена, что повара позволили тебе украсть хоть одну.

– Я единственная из прислуги постоянно хвалю их стряпню. – Ее руки неловко висят по бокам, как будто она не знает, куда их деть. – Мне так жалко, что я больше ничем не могу помочь.

– Перестань. Ты уже мне помогла. А ведь я ничего для тебя не сделала. – Я откусываю еще и улыбаюсь ей. – Я даже не поблагодарила тебя за что, что ты спасла мне жизнь.

Она опускает подбородок:

– Это был мой долг.

– Твой хадон – удивительный дар, и я рада, что ты оказалась рядом, когда я в тебе нуждалась.

Нали краснеет еще сильнее. Если эта стеснительность – маска, она весьма убедительна.

Подсознательно я сравниваю Нали с Медхой. Одна громкая, болтливая и чертовски любопытная, другая тихая, покорная и старается держаться тише воды, ниже травы. Два совершенно противоположных характера, и у каждого есть сильные и слабые стороны.

А сейчас у меня есть возможность выяснить, какую роль играет Нали в планах мачехи.

– Я перед тобой в долгу, – говорю я. – Скажи, чего ты хочешь. Если это в моих силах, я исполню твое желание.

– Моя Ракхти. – Нали складывает ладони и склоняется в глубоком поклоне.

– Пожалуйста, не будь такой официальной, когда мы наедине, – смеюсь я. – Мы же с тобой почти одногодки.

В ее взгляде – смесь сомнения и нетерпения, и это напоминает мне Медху.

– Твоя помощь в расследовании правды о Кровавой бойне – достаточная награда, моя Ракхти.

Вот, значит, как.

– Медха уже все тебе рассказала?

Нали все так же сутулится, как будто отодвигаясь на задний план.

– Верно. Она очень тепло о тебе отзывается и, кажется, доверяет тебе всем сердцем.

Вопрос в том, доверяет ли мне сама Нали?

– Рада это слышать. Я тоже ценю компанию Медхи.

– Такая болтушка, правда? Надеюсь, она не доставляет особых хлопот.

Я думаю о нашей первой встрече и о том, как Медха откусила себе язык, чтобы стать Шира-Ракхти.

– Вовсе нет, – отвечаю я. – Я нахожу ее проказы очень милыми.

– Но мы доставим тебе неприятности, если ты поможешь в нашем расследовании. – Нали понижает голос до шепота. – Если позволишь спросить, моя Ракхти, почему ты нам помогаешь?

Нали в отчаянии, но сохраняет осторожность. Сознает ли она, что показывает мне бреши в своих доспехах?

– Для меня Кровавая бойня тоже загадка, – говорю я. – И Рашматун никогда мне об этом не говорила.

Нали замирает; на миг я задумываюсь, смог бы кто-то еще, владеющий хадоном, прочесть ее мысли?

– А теперь я спрошу у тебя то же самое, – продолжаю я. – Почему твоя семья так хочет узнать правду? Почти все, кого затронула трагедия, просто приняли компенсацию и молча оплакали своих дочерей.

Мне нужно, чтобы Нали сама во всем призналась. Большую часть того, что знаю я, я почерпнула из мыслей Медхи.

Нали сцепляет пальцы. Я вижу, что ее терзает дилемма. Должна ли она доверять мне, Ракхти, самой почитаемой жительнице этого города? Или следует хранить все тайны при себе, как поступила бы ее мачеха?

Я вижу также, что у нее нет выбора. Как только Медху коронуют, мачеха Нали зачастит в храм, и Нали придется искать правду. Если Адарш хоть немного похожа на Кавиту, она не остановится ни перед чем, чтобы получить ответы на свои вопросы.

Ей не составит труда донести на Нали в Совет за использование магии. Мать, способная мучить свою плоть и кровь, не станет церемониться с падчерицей.

Сделав выбор, Нали распрямляет плечи.

– У меня была старшая сводная сестра, родная сестра Медхи. Ее звали Анджу. Она погибла во время Кровавой бойни.

– Вот оно что, – говорю я и закрываю глаза, словно возношу безмолвную молитву за душу ее умершей сестры. – Теперь мне ясно.

– Тхиравинда Харун и борувинда Нудин тоже об этом знают, – продолжает Нали. – Моя мачеха подкупила их, чтобы Медха приняла участие в отборе.

Да, все это мне давно известно.

– Должно быть, твоя мачеха предложила немалую сумму, чтобы они нарушили законы отбора.

Нали вздрагивает:

– Мне жаль.

Почему-то ее реакция напоминает мне о том, как при жизни Кавиты я постоянно извинялась за ошибки, которых не совершала.

– Не извиняйся. Кровавая бойня – пятно на нашей истории. Я понимаю, почему твоя семья не смирилась. – Я прерывисто вздыхаю. – Мне следовало бы просить прощения, что выжила я одна.

Будь Илам тут, он одобрил бы этот спектакль. Возможно, в моих словах есть доля правды, но я прекрасно сознаю, как манипулирую и все перевираю, чтобы создать тот образ себя, который требуется.

Приятно снова хоть что-то контролировать.

Нали переминается с ноги на ногу:

– Пожалуйста, нет, моя Ракхти. Я не это имела в виду.

Я машу рукой:

– Не важно. Есть еще один вопрос. Я понимаю, почему твои родители так отчаянно хотели впихнуть в храм Медху, но тебя? Они должны были понимать, какая возникнет сумятица, если вместо матери приставить к Шира-Ракхти ее сводную сестру-деннарку.

На лице Нали появляется тревога.

– Я никому не скажу, – заверяю я. – Я храню секреты Медхи, сохраню и твои. Клянусь именем Рашматун. Если бы я хотела вам навредить, давно бы рассказала, что твоя младшая сестра без умолку болтает про Кровавую бойню. – Я делаю паузу и притворяюсь, что размышляю. – Все дело в твоем хадоне?

– Мой... мой хадон разрешен исключительно в медицинских целях, моя Ракхти, – возражает Нали.

– Значит, ты способна творить и другие виды магии?

Она цепенеет.

Дожать еще немного.

– Если хочешь, чтобы я помогла тебе раскрыть правду о Кровавой бойне, мне нужно, чтобы ты полностью мне доверилась, Нали, – говорю я. – Если я не буду знать, на что ты способна, все наши усилия ни к чему не приведут. Мне осталось занимать мой трон всего две недели. Помоги мне помочь тебе.

Да ладно тебе, я единственный человек в этом храме, к которому ты можешь обратиться, хочу внушить я Нали.

Ее нерешительность немного рассеивается, но она заикается, когда говорит:

– Я... я могу на короткие промежутки времени становиться невидимой. Моя кровная мать называла это Слиянием с тенью. Но мой контроль над этой способностью ограничен.

У меня душа уходит в пятки. Нали могла бы пробраться в самые темные углы Гханатукха, подслушать любые разговоры, которые не должна была слышать...

– Ты уже пыталась ее применить?

Надеюсь, она не заметит, как напряжен мой голос.

Нали мотает головой:

– Это чрезвычайно утомительно для моего тела, я выдерживаю самое большее двадцать минут. К тому же меня могут казнить за незаконное использование хадона.

Ее губы изгибаются в робкой улыбке.

– Честно говоря, я трусиха. Слишком боюсь начать действовать, поэтому убеждаю себя, что время еще не пришло.

Я с облегчением выдыхаю.

– А что случится, когда вы узнаете правду о Кровавой бойне? Вас это удовлетворит? – Я задаю те же вопросы, которые задавала Медхе. – Или вы намерены отомстить?

Нали смотрит вдаль на сероватую дымку, окутавшую Бакхтин.

– Не знаю, – бормочет она. – Знаю только, что должна искупить свои грехи, ибо я принесла несчастье семье Янкаран. По крайней мере, так говорит моя мачеха. – Воздух становится тяжелым и затхлым. Словно осознав это, Нали пытается разрядить обстановку нервным смешком. – Разумеется, я благодарна моей семье.

Я бросаю на нее сочувственный взгляд.

– Я обещала Медхе, что расспрошу Харуна о подробностях Кровавой бойни, хотя... мне не по душе эта идея, – говорю я, меняя тему. – Если он с радостью принял деньги за молчание, чтобы Медха приняла участие в отборе – нет-нет, тебя я не обвиняю, – он вполне мог быть замешан в тех давних делах.

Глаза Нали расширяются.

– Моя Ракхти, но то, что ты говоришь...

– Это просто догадки. Я могу ошибаться.

Я доедаю остатки сель роти; за время нашего разговора они успели остыть.

– Думаю, будет разумно отправить тебя поработать в его покои. Послушаешь, что говорят другие слуги, понаблюдаешь за Харуном. Тогда и решим, что делать.

Помолчав немного, она отвечает:

– Понятно. Да, так будет лучше.

– И ни с кем не заговаривай о Кровавой бойне. А еще погоди пользоваться хадоном. Когда закончится Испытание, я помогу тебе с переводом. – Я откидываюсь на спинку стула. – А пока продолжай исполнять свои обязанности. Мы же не хотим, чтобы Джирташ тебя распекала. А мне нужно подготовиться ко встрече с Ракхтами.

– Прими мою благодарность, Ракхти, – произносит она, склоняясь в глубоком поклоне, предназначенном для самых могущественных старейшин. – За то, что помогаешь нам. И заботишься о Медхе.

Наконец-то Нали выходит из комнаты, и ухмылка, которую я так долго сдерживала, расплывается на моем лице.

Может быть, мое положение на троне и шатко, зато моя преемница и ее сводная сестра пляшут под мою дудку.

Глава 20. Испытание божественности

Даже еще один шаг в приручении Нали не может подавить тревогу, охватившую все мое тело. Я наблюдаю, как небо меняет серо-голубые цвета на мрачные оттенки дождливых сумерек. Совсем скоро Ракхты соберутся на Испытание.

А я до сих пор не знаю, как вызвать пламя.

Илам, взываю я. Ну хватит. Неужели ты не может появиться хоть на долю секунды?

Но Илам так глубоко закопался мне в душу, что я не ощущаю его присутствия. Словно внезапно я перестала быть шаманом крови. Стала обычной девушкой, не находящей себе места перед лицом надвигающейся катастрофы.

Я сдерживаю рыдания. Сегодня я уже плакала. Нужно взять себя в руки. Отчаяние ни к чему хорошему не приводит. Я стою перед окном, любуюсь видами Бакхтина и дождем, стараясь выровнять дыхание.

Пронзительный орлиный крик пронзает туман.

Машинально я отступаю в сторону. Орлица Керана стремительно влетает с окно и с металлическим стуком приземляется на мой стол.

Металлическим? Я хмурю брови, когда орлица – кажется, ее зовут Кара – отпрыгивает, и вижу цилиндрический футляр, прикрепленный кожаными ремешками. Я беру его в руки, чтобы рассмотреть; внутри два цилиндра, соединяющиеся в одной полости спереди. Наверху – круглая кнопка. Цилиндр тяжелее, чем выглядит, хотя умещается у меня на ладони.

Кара машет крыльями, привлекая мое внимание. К лапе привязана записка. Сглотнув, я быстро ее разворачиваю.

От облегчения я едва не теряю сознание. Нет ни подписи, ни приветствия, ни упоминания о нашей ссоре, но это определенно Икта.

Несмотря ни на что, он мне помогает!

Однако он заставил тебя поволноваться, бормочет голос Кавиты.

Раздается стук в дверь.

– Моя Ракхти, – произносит Джирташ. – Пора готовиться к призыву Рашматун.

Я прячу огнеметное орудие на книжной полке, выбрасываю за окно записку от Икты и прогоняю Кару. К счастью, орлица достаточно сообразительна, чтобы не издать ни звука.

– Входи, – говорю я Джирташ.

Меня облачают в тяжелые одеяния Рашматун – те самые, которые были на мне во время утренней процессии. Широкие рукава позволяют спрятать огнеметное орудие, и рука скользит по правому запястью, нащупывая под слоями ткани металлические выступы – нащупывая кнопку. Само орудие маленькое, но расположено высоко над кожей, и теоретически я смогу им воспользоваться, не причинив себе вреда. Интересно, удастся ли мне одурачить остальных Ракхт.

Сердце бешено колотится в груди. Ответ я узнаю только после Испытания.

Покончив с омовением, я поднимаюсь в паланкине в Баламат – огромную башню, этажа на три выше соседних. Ее многоярусные черепичные крыши переливаются желтизной, как будто золото льется прямо с небес. Название «Двор тысячи солнц» происходит от тысяч окон по всей поверхности стены, пропускающих внутрь естественный свет. Впрочем, сегодня слишком пасмурно, чтобы узреть башню во всей красе. Изнутри пространство кажется больше, чем снаружи. Статуи низших богов – потомков Прародителей – образуют внешнее кольцо, в то время как сами Прародители составляют внутренний круг. Статуя Рашматун стоит в центре, и именно ее видит первой каждый входящий. Сегодня кровавый оттенок ее джамы контрастирует с тенями вокруг, а желтые сапфиры, вставленные в глазницы, сияют. Она словно падающая звезда, омытая кровью. Прекрасная. Грозная.

Существуешь ли ты? – думаю я.

Нет ответа. Впрочем, как всегда.

Я перевожу взгляд на других Ракхт, которые уже сидят в центре круга перед статуями своих Прародителей. Медха тоже здесь, стоит позади моего места. На ней великолепная пурпурная джама, шитая серебряными звездами, словно ткань соткана из ночного неба. Видимо, Джирташ заказала Медхе джаму специально для такого случая, специально ради Испытания божественности.

Горло сжимается, когда я смотрю на нее; не знаю, зависть ли это или восхищение.

Я занимаю свое место среди остальных Ракхт, стараясь по дороге не наступить на нарисованную на полу тысячеконечную звезду. Они не замечают моего появления.

– Начнем же Испытание божественности, – объявляю я.

Ракхты кивают.

– Медха Янкаран, – говорит Иридис, которой ныне владеет Вашмар. – Почему ты хочешь стать Ракхти?

У меня едва не вырывается смешок. Совпадение или нет, но этот вопрос я уже задавала когда-то Медхе.

Я не вижу Медху, та стоит у меня за спиной, но в тихом голосе слышится уверенность.

– Я хочу знать, каково это – быть Ракхти. Править людьми, плакать и радоваться за них. – Она замолкает. Медха знает, что делает; все глаза устремлены на нее. – А еще я хочу быть достойной Бинсы, – продолжает она. – Достойной памяти всех предыдущих Ракхти, чтобы их наследие жило в веках.

Тишина.

Затем раздает медленный хлопок.

– Я впечатлен, Шира-Ракхти, – говорит Асахар (или Нарду), улыбаясь во весь зубастый рот. – Ракхти Бинса хорошо тебя обучила. А теперь перейдем к самому Испытанию.

Иридис показывает в центр Баламата:

– Выйди вперед, Медха Янкаран.

Я слышу, как маленькая Медха шаркает ногами, стараясь ступать как можно грациознее. У нее горделивая осанка, но даже сидя Ракхты ее затмевают.

– Мы испытаем тебя огнем, – говорит Иридис (или Вашмар). – Рядом с тобой будет создана стена огня. Если ты успешно пройдешь сквозь нее, то пройдешь и само Испытание.

Глядя сбоку на Медху, я вижу, как краска отливает у нее от лица. И понимаю, как мне повезло во время моего испытания.

– Ты поняла суть Испытания? – спрашивает Вашмар.

Медха кивает.

– Хорошо. Ты принимаешь испытание, Медха Янкаран? – продолжает Вашмар.

– Принимаю, – говорит она храбро, хотя я уже неплохо ее изучила и понимаю – это лишь видимость.

Притворство помогло ей выжить рядом с суровой матерью. Оно же поможет выдержать испытание, даже если ради успеха придется обжечься.

Мы похожи больше, чем мне хотелось бы признать, размышляю я, усмехаясь про себя.

– Рашматун, – обращается ко мне Вашмар. – Мы решили, что ты проведешь испытание в одиночку. Остальные не станут вмешиваться.

Сглотнув, чтобы голос не прозвучал сдавленно, я отзываюсь:

– Понятно.

Как Асахару удалось убедить остальных Ракхти провести испытание так, чтобы мне одной пришлось использовать магию? По обычаю, Прародители, которые выступают хозяевами, должны принимать все, что уготовили для их Шира-Ракхти другие Ракхты, дабы уважить их суждение. Даже если все это было специально задумано против меня.

Поэтому, когда Медха оборачивается ко мне, я молча поднимаю обе руки, держа левую руку на правом запястье. У меня каменное выражение лица, как у бесстрастного божества. Но, возможно, под тяжелыми украшениями и слоями краски она сумеет разглядеть лицо Бинсы – девушки, которой доверяет и которой восхищается.

Не трусь, пытаюсь я ей сказать.

Медха стискивает зубы. Я заставляю себя дышать, молясь, чтобы маленький механизм Икты исторг достаточно убедительное пламя. Опускаю левую руку, делая вид, будто хочу поддержать правую.

Оранжевое пламя вырывается из спрятанного под рукавом цилиндра. Жар опаляет кожу. На миг мне чудится вонь горящей одежды – или обугленной плоти. Сдаваться я не собираюсь, но на лбу выступают капли пота. Рука пока еще не отмирает, и в любом случае эта боль не сравнится с болью, которую я вытерпела от Илама.

Медха успевает отпрянуть от волны пламени, внезапно возникшей прямо перед ней. Стиснув зубы, я направляю пламя под ноги девочки, чтобы случайно ее не поджечь. Секунды кажутся часами. Жар и отдача огнеметного орудия сотрясают руку, я из последних сил борюсь, чтобы не утратить контроль за направлением огня.

Орудие издает треск, и я отпускаю кнопку.

Подкладываю правую руку под левую; я не могу проверить, нет ли там ожогов, просто больше не чувствую руки из-за обжигающего жара. Однако сохраняю невозмутимое выражение лица, надеясь, что прочие Ракхты не замечают, как дрожат мои руки и ноги, и, кажется, мы с Медхой дрожим в унисон. Я обвожу взглядом Баламат; глаза всех Ракхт прикованы к маленькой девочке в центре комнаты.

– Медха Янкаран, ты уже забыла инструкции? – резко спрашивает Вашмар.

– Нет, моя Ракхти, – шепчет Медха.

– Тогда почему не шагнула в пламя?

Она всего лишь ребенок, хочется крикнуть мне. Будь я на ее месте, меня парализовало бы от страха. Прекратите ее мучить!

– А ты, Рашматун, – говорит Нарду, и низкая интонация его голоса пугает меня, хотя обычно она меня злит, – что ты творишь? Если она преемница твоей Ракхти, это не значит, что ты должна делать ей поблажки.

Поблажки? Да я сама чуть не сгорела!

– Я знал, огонь никогда не был твоей сильной стороной, но никогда не думал, что ты можешь выглядеть так жалко, – продолжает он, скривив губы в насмешке. – Или ты потратила все силы на вызов дождя, и теперь тебя не хватает на простейшее испытание?

– Нарду, – говорит Вашмар предупреждающим тоном.

– Он прав, Вашмар, – вмешивается Вирья (или Литхари). – Рашматун обязана проявить серьезность.

– Это еще не все, – Нарду не унимается. – Ты не должна стесняться демонстрировать нам свою силу. Мы же знаем, на что ты способна.

Желудок сжимается. Я должна доказать, что обладаю магией.

Нельзя, чтобы они поняли, что я не Рашматун.

Нельзя допустить, чтобы Ракхты и Прародители узнали, что простая смертная девушка все это время выдавала себя за одного из них. Если бы Илам был рядом!

Почему демон вечно покидает меня, когда я больше всего в нем нуждаюсь?

Илам! – взываю я.

Нет ответа.

Илам! – плачу я, а мой разум начинает разваливаться на куски.

– Сделай это еще раз, – говорит Вашмар. – Надеюсь, сейчас, Медха Янкаран, ты будешь готова.

С тем же успехом они могли обратиться с таким пожеланием и ко мне.

Я вновь поднимаю руку. Скрывать дрожь все труднее; мышцы так сильно напряжены, что их начинает сводить судорогой.

Маленькая Медха взирает на меня полными ужаса глазами.

Мне трудно дышать, и все же я нажимаю на кнопку еще раз.

Илам! – ору я, разыскивая его в самых темных уголках сознания.

Как в прошлый раз, когда я отгородилась от него, я вытаскиваю демона наверх, царапающегося, визжащего и разъяренного. Может быть, сейчас он убьет меня. А может, и нет. Я просто знаю, что меня охватила паника и мне нужна его магия. Больше ничего. Я в курсе, что вызов огня не его специфика. И мне все равно, если его магия убьет меня.

Мир вокруг меня пробуждается к жизни.

Я использую магию Илама, чтобы разжечь пламя, направляя огненное орудие в пол. Сила демона течет вдоль моей руки, укрепляя и разрушая ее. Я вдавливаю кнопку сильнее. Стена пламени становится выше и разгорается ярче.

Я снова могу дышать, ощущая в жилах успокаивающую силу Иламовой магии.

И теперь я могу управлять пламенем.

Сквозь мерцание огня я замечаю окаменевшую Медху.

Я легко могла бы избавиться от нее, думаю я.

Я так переживала за себя, что совершенно забыла, что в центре внимания Медха, а не я. Оценивают ее, не меня. Я никогда не думала, что она может потерпеть неудачу, однако... Испытание божественности – обычная церемония, когда новую Ракхти принимают в ряды других Ракхт.

Однако сейчас я могу сделать так, чтобы она не пересекла эту огненную черту.

Чего ты ждешь? – шепчет голос у меня в голове.

На миг мои глаза встречаются с глазами Медхи.

Ее губы поджаты, я вижу, что она сделала выбор.

Раздуй пламя сильнее, говорит мой внутренний голос. Сделай его таким ярким, что она сможет только смотреть на него. Или таким широким, что она не сможет пройти через него, даже если осмелится.

Да, я должна это сделать. Избавиться от нее, пока у меня есть возможность.

И все же я разжимаю хватку, когда Медха прыгает.

Это длится долю секунды, но я слежу, чтобы огонь не был слишком горяч в момент, когда он к ней прикасается. Она бросается вперед, не давая себе возможности передумать.

Я опускаю руку и тушу пламя. Илама и след простыл. А я-то думала, он отругает меня за то, что я воспользовалась его магией так безрассудно.

Медха лежит на полу, закрыв руками лицо и содрогаясь всем телом. Одежда цела, на коже ни пятнышка. Я позаботилась о том, чтобы огонь на нее не попал.

– Вставай, Медха Янкаран, – говорит Вашмар без всякого сочувствия. – Ты прошла Испытание.

Медха пытается встать. Я слышу тихие всхлипы. Когда она поднимает голову, щеки все еще бледны, на глаза наворачиваются слезы, но выражение лица решительное. Такое, которое подобает официальной Шира-Ракхти.

Странно, но моя грудь наполняется гордостью.

Ты могла бы избавиться от нее! Какая-то часть меня в ярости. Почему ты этого не сделала?

И правда, почему? Теперь, когда появляется время осмыслить случившееся, меня охватывает смятение.

– Поздравляю, Шира-Ракхти, – говорит Нарду. – А ты, Рашматун, устроила потрясающее представление. Это было великолепно! Я наслаждался каждой секундой.

Что он хочет этим сказать?

– Не уверена, что Испытание дается нам для наслаждения, Нарду, – парирую я. – Прибереги свои грубые манеры для войн, которые ты проиграешь.

Причина, по которой мне все эти годы удавалось выстоять во время встреч с другими Ракхтами, заключается в том, что Рашматун немногословна. Это, а также то, что она вечно действует на нервы остальным Прародителям, – отличительные черты богини. Однажды Литхари поинтересовалась, не заболела ли я, когда очередное собрание в кои-то веки обошлось без ехидных замечаний с моей стороны.

В памяти всплывает сцена: первая встреча Ракхт, на которой я присутствовала вместе с Чандри. Моя предшественница, обычно такая сдержанная и спокойная, отчитала Иридис, сосуд Вашмара. Вашмар прервал речь Чандри и пренебрег ее мнением. Чандри сложила руки так, будто сворачивала ему шею. А затем отпустила несколько язвительных острот, приведя Вашмара в такую ярость, что лицо Иридис покраснело.

Возможно, наблюдения, которые я сделала в тот день, глубоко повлияли на мое поведение и помогли мне все эти годы избегать назойливого внимания. Теперь, когда воспоминания возвращаются, я пытаюсь понять, была ли это Чандри или сама Рашматун.

Я не знаю ответа.

Точно так же, как я не могу понять, кто говорит со мной сейчас: Нарду или Асахар.

– Довольно, – вмешивается Вашмар. – Нашим сосудам нужен отдых. День выдался длинный.

– Согласен. – Гупхалон, бог удачи, потягивается и зевает.

Он резко встает, моргает раз, другой, его тело начинает дрожать. Затем оглядывает нас, словно находится в комнате с говорящими грибами.

– Мои... товарищи Ракхты? – говорит он, снова став Хармешем, сосудом Гупхалона.

Вашмар раздраженно вздыхает:

– Вечно он спешит и нарушает ритуал.

Хармеш, осознав, что беседует с Прародителями, начинает задыхаться от волнения. Все поднимаются, трясут головами, словно пытаются сориентироваться в пространстве. Я делаю так же. Медха подбегает ко мне и, не говоря ни слова, обнимает меня за талию. Я кладу руку ей на голову, не зная, что делать.

Асахар первым приходит в себя.

– День был долгим. – Он жестом указывает на выход. – Идемте. Не мешало бы нам всем хорошенько отдохнуть перед ужином.

Прошла ли... прошла ли я испытание, которое приготовил для меня Асахар? Вероятно, да, поскольку он не пытается меня задирать и не упоминает о пламени, которое я вызвала...

– Ракхти Бинса. – Он уже здесь, его перемещения так быстры и изящны, что я замечаю его, только когда он оказывается рядом. – Я понимаю, что это звучит неожиданно, но у меня есть вопрос.

Я хмурюсь, скрывая ползущее по спине беспокойство.

– Какой? Если это связано с проживанием в Гханатукхе, можно спросить у моего верховного жреца.

– О, я не стал бы отвлекать тебя по таким пустякам, – усмехается он. – Это гораздо серьезнее.

Я приподнимаю бровь.

– Тебя когда-нибудь ранили? Били ножом в живот?

Я вспоминаю, как Гуррехмат ударил ножом мне в бедро, а спустя несколько секунд Илам разорвал его на куски.

– Какой странный вопрос, – замечаю я. – Нет, такого со мной не случалось.

– Это хорошо, не правда ли? На поле битвы легко получить шрамы. – Он вздыхает и проводит рукой по волосам. – Вероятно, тебе здесь неплохо живется.

Запомнил ли Асахар, как я оскорбляла его, когда он был сосудом Нарду?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Нет-нет, ничего особенного. Просто хотел понять, знакомо ли тебе страдание. – Его улыбка может показаться кому-то красивой, но у меня от нее мурашки по коже. – И мои поздравления тебе, Шира-Ракхти Медха. С нетерпением жду возможности трудиться с тобой рука об руку много-много лет.

– Спасибо, – бормочет Медха, зарываясь лицом в мою юбку.

Раньше я выбранила бы ее за стеснительность, но, учитывая то, через что прошла девочка, я ничего не говорю.

– До скорого свидания. – Асахар машет рукой, продолжая улыбаться. Затем наклоняется ко мне, чтобы наши лица оказались на одном уровне. – В полночь увидимся в этом молитвенном зале, – шепчет он. – Наедине.

И неторопливо выходит из Баламата.

Я знаю, что это ловушка. Знаю, что без помощи Илама не выстою против Асахара. В огнеметном орудии нет дыма; я проверила его, вернувшись в свою комнату. Мне не к кому обратиться за помощью.

Ориентироваться в темноте без Иламовой магии непросто. Я спотыкаюсь о невидимые неровности на тропинке, напрягая глаза, чтобы разглядеть очертания во тьме. И все же добираюсь до Паруватара с его двухъярусными крышами в виде расположенных друг над другом идеальных наклонных квадратов, мощных и бескомпромиссных, как богиня, которую они призваны олицетворять.

Наполнив легкие прохладным ночным воздухом, я вхожу.

Асахар уже ждет внутри, водя руками по Алому трону – моему трону.

В крови бушует гнев, но я спрашиваю ровным голосом:

– Что ты делаешь?

– Любуюсь. Скульптура Анаса превосходна.

Некоторое время он изучает ее, вероятно очарованный чешуей, клыками и желтыми камнями, вставленными в глаза змеиного божества.

– Кто это сделал? Большое везение, когда на тебя работают лучшие аритсийские мастера. На твоем месте я бы желал оставаться Ракхти вечно.

– Твои мастера так плохи, Ракхта Асахар? – спрашиваю я грубо, не желая поддаваться на лесть. – Я с удовольствием пришлю тебе своих.

– Я не стану тебя утруждать, Ракхти Бинса, – говорит он весело. – Особенно сейчас, когда ты пытаешься сохранить свое положение.

– О чем ты?

Он отрывает грязные пальцы от Алого трона, оборачивается ко мне, и на его губах появляется коварная усмешка.

– Ты и вправду пришла одна? Не думал, что ты настолько мне доверяешь.

Мои ногти царапают внутреннюю сторону ладоней. Держи себя в руках, говорю я себе. Твои мозги при тебе.

– Я доверяю тебе как сосуду Нарду. – Со снисходительным видом я склоняю голову. – Даже если ты тратишь деньги подданных в игорных притонах.

Его взгляд твердеет. Асахар достает свой кукри; у меня внутри все сжимается, и я уверена, что мое лицо побелело. Я заставляю себя выпрямиться, притворяясь, что полностью владею ситуацией.

– Чем ты так взволнован, о бог войны? – усмехаюсь я. – «Праведный не отступает перед клеветой». Только не говори, что забыл слова Священной книги.

Он спускается с возвышения, небрежно держа кинжал у бедра.

– Почему ты так торопишься с выводами, о Великая богиня мудрости? – спрашивает он насмешливо. – Я просто наслаждаюсь тяжестью оружия в руке. Так мне спокойнее.

– Неужели? Это им ты убивал деннарцев, владеющих хадоном?

Острие кукри серебристым пятном взмывает вверх и касается моей шеи. Мой взор прикован к смертоносному леденящему острию, его холод ползет по рукам и ногам.

– Ничто не ускользнет от твоего внимания, – говорит Асахар, и в изгибе его улыбки проступает жестокость. – Какими еще секретами ты владеешь, о скрытная богиня мудрости?

– Это моя богиня всезнающая, а не я, – отвечаю я, все еще улыбаясь. – А кроме того, это ты сегодня скрытный. К чему эта суета, угрозы и странные вопросы? Зачем ты хотел меня видеть?

Асахар прижимает лезвие – еще мгновение, и оно вспорет мне кожу.

– Уверен, ты прекрасно знаешь ответ, Бинса.

Асахар убирает кукри. Я глубоко вздыхаю; область вокруг подбородка занемела от холода.

Асахар вертит в руках кинжал. Он и не собирается убирать его в ножны. Затем выбрасывает вперед руку.

И вонзает лезвие мне в живот.

Глава 21. Алый трон

Разум затуманивается. От боли я не могу проронить ни слова. Из глотки вырываются все мыслимые звуки. Внутри остается чистая жгучая агония.

Асахар выдергивает кукри.

Задохнувшись, я сгибаюсь и падаю на пол. Рука зажимает живот. Теплая кровь хлещет из раны и стекает между пальцами, пачкая пол.

Боковым зрением я вижу, как сгущается фиолетовый туман.

Голова кружится. Внезапно передо мной возникает Илам. Галлюцинация? Или я умираю? Собирается ли он забрать мою душу, как в конце концов поступают все демоны с шаманами крови?

Кровь уже не хлещет фонтаном; рана затягивается сама собой.

– Как ты посмел пустить кровь моему сосуду? – рычит Илам.

Асахар закидывает голову в торжествующем смехе.

Илам у всех на виду, его кошачья форма ощетинилась и потрескивает под воздействием магии. Фиолетовый туман окутывает комнату. Мое нутро гудит, сила демона втекает в меня, обостряя чувства – я снова чувствую себя живой.

Облегчение сменяется ужасом – он холоднее, чем прикосновение кукри к коже. Разве не мог Илам излечить меня, не показываясь? В голове проносится вихрь мыслей. Мозг прикидывает дальнейшие шаги и возможные последствия, с которыми придется столкнуться по возвращении к жизни.

Асахар с самого начала знал про Илама. Иначе и быть не может. Именно он подстрекал меня на Испытании божественности... именно он подтолкнул меня использовать магию крови. Возможно, тогда он и догадался про Илама.

Хотел ли он заставить меня прибегнуть к силе демона, или это было совпадением?

Нет. Никакого совпадения. В письме к Харуну он упомянул, что хочет меня свергнуть. Должно быть, он знал про Илама задолго до Испытания. Но как?

– Не вини своего демона. Он действовал инстинктивно, – говорит Асахар, вытирая клинок о курту.

Моя кровь окрашивает прекрасную зеленую с золотом ткань. Красный цвет заставляет меня сбросить оцепенение, и ярость, одновременно жаркая и леденящая, разливается по венам.

Стиснув зубы, я поднимаюсь. Спокойно, думаю я. Спокойно. Голова кружится, далеко мне все равно не уйти.

– Тебе действительно надо было меня заколоть, чтобы доказать свою теорию? – спрашиваю я. – Ты уже знал, что я не сосуд Рашматун?

– О, а ты догадлива! Неплохо, учитывая, что у тебя нет ее мудрости.

Я раздраженно выдыхаю; рана, хоть и затянулась, все еще болит.

– Что тебе от меня нужно?

Его зубы сверкают во тьме.

– Значит, так. Что ты сделала с Рашматун?

Я пристально смотрю на него. Это не тот вопрос, которого я ждала.

– О чем ты?

– Хватит притворяться, – шипит он. На краткий миг его глаза вспыхивают, отразившись от глаз Анаса. – Внутри тебя демон, значит ты не можешь быть сосудом для Рашматун. А теперь говори, что ты сделала с богиней?

Я оглядываюсь, привыкая к роскоши мира, в который вернулась благодаря Иламу. В голове у Асахара тихий гул; я не могу получить ответы прямо сейчас.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Затем, после краткой паузы: – Рашматун не существует.

Даже когда эти слова слетают с моих губ, я не верю в то, что говорю. Не существует или мне хочется так думать? Несомненно, что и Чандри, и Асахар обладают схожей магией. Это магия Прародителей – та, которой я должна была овладеть, но не овладела.

Почему? Почему Рашматун меня отвергла?

– Я оказал тебе милость, не убив сразу, а ты лжешь мне в лицо? – Асахар поднимает клинок. Сейчас у меня нет сил даже вздрогнуть. Илам рычит, но не делает попыток меня защитить. Его страх обжигает меня, как порыв ледяного ветра. – Что ты будешь делать, если я расскажу всей Аритсье, что их богиня мудрости – шаман крови?

Внутри у меня все переворачивается. Лучше смерть, чем пожизненное презрение. Могу ли я избавиться от Асахара, не рискуя своим положением? Достаточно ли силен Илам, чтобы его одолеть...

Тише, говорит Кавита. Слушай и наблюдай. За этим кроется что-то еще.

Несмотря на то что меня пугает ее голос, я прислушиваюсь к ее словам. Делаю глубокий вдох, очищаю разум. Жду, наблюдаю.

– Я спрашиваю тебя еще раз, – говорит Асахар. – Что ты сделала с Рашматун?

Все эти годы они тебя не подозревали, говорит Кавита. А сейчас вдруг опомнились. Почему?

– С чего ты решил, будто я что-то сделала? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Страх Илама сильно влияет на мою уверенность в себе.

– Конечно сделала! Иначе сейчас она была бы с тобой!

Кажется, Асахар пока не намерен меня убивать. Странно. Он ударил меня кинжалом, чтобы выманить Илама, и, обладая силой божества, мог легко добить меня, как только увидел демона. Однако он этого не сделал.

А значит, кем или чем ни была бы Рашматун, она для него важна. И он вместе с прочими Ракхтами нуждается во мне, чтобы ее найти.

– Почему я должна возвращать вам Рашматун? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди.

Асахар выпячивает грудь и снова обращает взор на статую Анаса.

Я слышу, как неровно бьется его сердце.

– Город затопило, потому что ты плохо контролируешь своего демона. Твой собственный народ желает свергнуть тебя с трона. Ты подвела их, а теперь спрашиваешь, почему должна вернуть Рашматун?

– В самом деле? Насколько я понимаю, ты готов сжалиться надо мной, лишь бы твоя так называемая богиня вернулась.

– Вот же нахалка...

– Конечно, ты можешь убить меня прямо здесь и сейчас. Избавиться от головной боли. – Сцепив пальцы за спиной, я прохаживаюсь вокруг Асахара. – Все твои маленькие грязные секреты умрут вместе со мной, как и тайна Рашматун. Или же мы можем договориться?

Асахар сжимает рукоять кукри, явно пытаясь восстановить подобие контроля. Возвращается на возвышение, поглаживает одну из голов Анаса. Почему он так одержим этим змеиным божеством?

– Я не люблю заключать договор на неравных условиях, Бинса.

Асахар валит статую на пол.

Воздух наполняет ужасный грохот. Десять голов Анаса теперь в руках Асахара, а за троном зияет дыра.

Все окутано пылью, и я поднимаю руку, чтобы подавить кашель. Асахар отшвыривает статую, от удара в полу появляются новые трещины. Он просовывает руку в дыру и вытаскивает оттуда Икту. Я ошеломленно смотрю на брата.

– Тебе был нужен свидетель? – Асахар хватает Икту за ворот и встряхивает; Ракхта на голову выше брата, поджарая фигура Икты кажется щуплой на фоне закаленной в битвах могучей фигуры Асахара. – Мне не нравятся твои игры, Бинса. До сих пор я был с тобой честен. И жду от тебя того же.

На миг мои глаза встречаются с глазами брата. Время замедляется, когда на меня обрушивается его ужас.

Он видел, как Илам вышел из моего тела, как взревел от ярости, когда Асахар вытащил кукри из моего живота. Правда повергла брата в отчаяние – все это время я шла по стопам матери, все это время я была шаманом крови. Он вспоминает, как вчера встретился с Кераном за пределами храма.

Асахар придет к ней ночью, сказал ему Керан. Следи за ними. Думаю, ты увидишь немало интересного.

Ярость приводит меня в чувство. Деннарская сволочь. Он знал, что случится, и ради Икты скрыл это от меня. Нет, в самом деле. Я должна была заподозрить Керана, когда орлица принесла мне огнеметное орудие. Разве не странно, что из всех людей на свете Икта поручил именно Керану его доставить? А значит, Керан знает о моей магии крови. В следующий раз, когда его увижу, спущу с него шкуру.

А ты и правда дурочка, смеется Кавита. Говорила же, нельзя доверять брату.

Я смотрю прямо перед собой, выпрямив спину.

– А сейчас ты скажешь мне, где Рашматун, – Асахар плавным движением вынимает кукри и приставляет к горлу Икты. Стук его сердца перебивает грохот сердца моего брата, и у меня закладывает уши. – Или он умрет.

Я вдыхаю, направляя в жилы невозмутимость Рашматун. Единственный способ сохранить нам обоим жизнь – оставаться бесстрастной.

– Так давай, что ты медлишь, – говорю я. – Я буду счастлива свидетельствовать против тебя перед законом. Мы могли бы также привлечь Ракхти Иридис, пока она здесь.

Мышцы Асахара спокойны.

– Тебя совсем не заботит его судьба? Ты так бесчувственна?

Он ждет, что я буду пресмыкаться перед ним на коленях. Мои губы кривятся в усмешке.

– Чего мне бояться, если ты готов преподнести мне на блюде свою голову? «А тот, кто пролил кровь брата или сестры, должен искупить вину».

– Шаман крови цитирует мне «Намуру»! – Асахар разражается хохотом.

– Правила касаются любого жителя Аритсьи.

Он бросает на меня презрительный взгляд:

– Ладно. Назови свои условия, шаман крови. Посмотрим, стоит ли принять их во внимание.

– Я буду сидеть на троне еще два года. Самое большее. Никому не позволено вмешиваться в мои решения. Никто из Ракхт не имеет права подвергать их сомнению. – Я делаю паузу, наслаждаясь напряженной тишиной. – Тогда я скажу тебе, где Рашматун.

Асахар сжимает губы в тонкую линию:

– Два года – долгий срок.

– Не такой уж и долгий. – Я выпрямляюсь с теплой улыбкой. – Ты терпел меня семь лет с тех пор, как взошел на Трон мечей. Потерпишь еще два. – Спустя некоторое время я добавляю: – С Рашматун ничего не случится. Получишь ее через два года.

Он прижимает кукри к шее Икты, пуская тонкую кровавую струйку. Мой брат хнычет.

Я остаюсь невозмутимой, словно камень.

– Будет ли этот человек болтать о том, что случилось сегодня? – спрашивает Асахар.

– Не будет. – Икта бросает на меня отчаянный взгляд. Я отвожу от него глаза и сосредоточиваюсь на Асахаре. – А если будет, я сама его убью.

Асахар усмехается. Возможно, покажи я ему сразу эту сторону своей натуры, мы поладили бы скорее.

– Отлично. Можешь его забирать. Все равно у него жидкая кровь.

Он отбрасывает кукри и толкает Икту вперед. Брат падает на пол, грудь вздымается, пальцы сжимают горло. Я не делаю ни малейшего движения, чтобы ему помочь.

– Значит, договорились?

– Ты даешь мне свое слово, я тебе свое. Я расскажу остальным, что случилось. Эти негодяи не верили, что ты шаман крови, сколько я их ни убеждал. С другой стороны, смириться с тем, что Рашматун больше нет, было непросто. – Асахар снова прячет клинок в ножны. – Мы можем подождать два года. И надеюсь, тогда ты освободишь Рашматун.

– Не забудь сказать об этом Харуну. Хватит ему дышать мне в затылок, – говорю я, и мой голос сочится презрением. – Это ты подал ему идею сбрасывать коз на моих людей?

Асахар пожимает плечами:

– Это был единственный способ убедить твой народ, что ты утрачиваешь святость как сосуд Рашматун. В те времена я еще не знал, что ты шаман крови. Думал только, что ты засиделась на троне.

Это не снимает все вопросы, которые крутятся у меня в голове, но пока хватит.

– И я надеюсь, у вас не возникнет возражений, если нынешнюю Шира-Ракхти внезапно отвергнут?

– Просто сделай так, чтобы ее уход не вызвал большого скандала. – Асахар громко вздыхает. – Прародители уже ее одобрили.

– Учту. – Я склоняю голову в его сторону. – Приятно иметь с тобой дело.

Асахар проходит мимо меня, расправив плечи:

– Надеюсь, это первый и последний раз, когда я заключаю с тобой сделку.

Он выходит из Паруватара.

У меня подкашиваются колени. Я опираюсь на руки, нависая над полом, на кончике носа скапливаются капли пота. Икта все еще лежит, будто в ступоре. Я подползаю к нему и трясу брата за плечи.

– Икта, ты как? – спрашиваю я, из последних сил стараясь, чтобы в голосе не проступили слезы, ужас и облегчение. – Пожалуйста, скажи, что все хорошо!

Он отталкивает мои руки и с отвращением отшатывается.

Нет. Только не мой брат. Единственный родной мне человек. Я снова тянусь к нему. Он уклоняется, садится прямо. Серебряные полосы на его щеках подсвечены слабым лунным светом.

– Как ты могла так поступить, Бинса?

– У меня не было выбора. Он воспользовался бы моей привязанностью к тебе. Поэтому пришлось...

– Я не об этом. Я о нем.

Он указывает на Илама, который сидит и облизывает лапы. Демон поднимает голову и, осознав, что пребывает в физической форме, возвращается в мое тело. У меня пересыхает во рту.

– Я доверял тебе, Бинса. Я тебе доверял, – бормочет Икта, подавляя рыдания. – Ты могла бы рассказать мне правду, вместо того чтобы скрывать ее все эти годы.

Я чувствую, как мое предательство разрывает ему внутренности. Воспоминания о Кавите всплывают в памяти. Жестокая улыбка на ее лице, когда она изгнала из дома жен Крейды Гопала. Садистский блеск в глазах, пока она высасывала жизнь из бедных женщин, оставляя от несчастных одну оболочку. Полное отсутствие жалости, когда она выгнала брата из дома в одной рубашке на пороге зимы.

Я сдерживаю чувства. Почему Икта должен был узнать об этом таким образом? Почему не мог оставаться в блаженном неведении? Почему мы не могли и дальше жить как обычная семья? А теперь глубокие, непоправимые трещины пробежали по нашим отношениям, над которыми мы так долго трудились.

Мой брат, единственный родной человек на этом свете, – ушел, все кончено.

Я не отвечаю. Икта поднимается на ноги.

– О сегодняшнем вечере не беспокойся. Я не собираюсь ни с кем этим делиться, – говорит он. – И прости меня, что не смогу тебе помогать, хотя ты меня об этом просила.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одну в Паруватаре.

Ты стала такой, как я, шепчет Кавита.

Я резко поворачиваю голову. Ее нигде нет.

Хватит, шиплю я. Перестань со мной разговаривать.

Ты никому не можешь доверять, никого не можешь любить. Даже твой дражайший брат тебя ненавидит. До конца этого пути ты останешься собой и пройдешь его в одиночестве, Бинса.

Нет. Перестань. Я сдерживаю подступающие к горлу рыдания. Я не хочу быть тобой.

Ты погибнешь, если не примешь себя. Взгляни на тьму внутри – и насладись ею.

Почему она со мной разговаривает? – в отчаянии обращаюсь я к Иламу.

Кто?

Кавита говорит со мной! – ору я.

Это касается только нас с тобой, дочь моя. Илам не слышит меня, заявляет Кавита. Мрачное хихиканье звучит в ушах, затем голос замирает вдали.

Мое дыхание выравнивается, тело покрыто холодным потом. Я беру себя в руки и смотрю на Алый трон – на разрушенную статую Анаса рядом с ним и зловещую дыру позади. Каким-то чудом во время погрома, учиненного Асахаром, трон остался невредим.

Пошатываясь, я встаю и иду к трону, глажу вырезанные углубления в подлокотниках, драгоценные камни в рельефах, изображающих рододендрон.

Это то, за что я сражаюсь, – жизнь без страха, где все любят и уважают меня, какой бы я ни была.

Я прислоняюсь головой к трону и позволяю слезам пролиться.

Глава 22. Сети заговора

Всех – включая жрецов и Ракхт – разрушения в Паруватаре повергают в ужас, как я и думала. Краска схлынула с их щек, когда они увидели дыру за троном и упавшую статую. И хотя я не могу прочесть их мысли – в присутствии божественных сосудов Илам снова отступил, несмотря на то что теперь они знают о его существовании, – их ужас бросается в глаза, проявляясь в дрожании рук и испуганном бормотании.

Асахар многозначительно глядит на меня и прислоняется к стене.

Я подхожу к толпе молча, но пространство передо мной сразу расчищается. Осматриваю разрушения – бронзовая голова Анаса, отколовшаяся от тела, вперила в меня взор своих блестящих желтых глаз.

– Харун, сегодня храм Гханатукх закрыт для всех. Даже для тех, кто хотел получить благословение у других Ракхт, – объявляю я твердым голосом. – Вызови Икту, пусть все починит.

Верховный жрец опускает голову:

– Будет сделано, моя Ракхти.

– Ракхти Бинса! – раздается разъяренный голос Иридис. – Ты не можешь замять это дело!

– Если об этом узнают, паника только возрастет.

– Ты же понимаешь, что Пророчество Гиркхи...

Я резко оборачиваюсь и свирепо гляжу на Иридис. Несмотря на внушительный рост и широкие плечи, она в ужасе отшатывается. Несмотря на то, что внутри ее есть божество, а у меня нет.

– Хочешь стать Ракхти Бакхтина? – Я почти рычу. – Кажется, ты знаешь, как исполнять мои обязанности?

Все Ракхты от удивления разевают рты. Даже Харун и Нудин, привыкшие к робкой Бинсе, выглядят так, словно в них ударила молния.

Невозмутим только Асахар. Его губы кривятся в жестокой ухмылке.

Однако Иридис права. Слишком долго я отрицала Пророчество, считая его предлогом для свержения меня с трона. Конец первого стиха звучит в моей голове:

Я перебираю доказательства против себя. «Жертвы скорбью обернутся» относится к падающим козам, «омрачится небо страхом» – к грозам, гремящим над Бакхтином, «кровь обагрит Алый трон» – к разрушениям в молитвенном зале.

Все, что происходило до сих пор, было делом человеческих рук. Тем не менее каждое событие тянет за собой следующее – от сброшенных жрецами коз до вызова дождя, предпринятого мною в отчаянном стремлении подавить слухи о Пророчестве, и почти удавшейся попытки Асахара разбить Алый трон. Все в последовательности, указанной в Пророчестве Гиркхи. Хотя, возможно, это всего лишь совпадения, ведь события вроде бы никак друг с другом не связаны.

И все же в душе поселяется странное чувство – словно будущее, к которому я мчусь, предрешено. Я думаю об осколках звезд из Пророчества – единственном, чему не нахожу соответствия в реальности. Хмурю брови, пытаясь ухватить что-то, мерцающее на грани сознания.

Осознание обрушивается на меня, словно на голову вылили холодную воду. В одном из Священных свитков Чандри называла желтый сапфир частицей северной звезды Нурис. Говорят, что Рашматун возникла из упавшего на землю обломка Нурис.

Я сжимаю желтый сапфир, висящий на шее. «Береги его пуще глаза, – сказала Чандри. – Это благословение богини».

Теперь все обретает новое значение. Если падающие звезды связаны с Рашматун, а Рашматун – с желтыми сапфирами... Значит ли это, что исчезновение Рашматун имеет отношение к Пророчеству Гиркхи? Выходит, желтый сапфир, подаренный мне Чандри, тоже с ним связан? Это вовсе не обязательно, но то, что сапфир и исчезновение Рашматун всплывают у меня в голове одновременно... Неужели такие совпадения бывают?

В голове полный сумбур. Все исполнено смысла и в то же время бессмысленно. Голоса бормочут: Кавита, Чандри, Асахар, сплетаясь в гул, грозящий расколоть голову. Рашматун. Сосуды. Боги и богини. Мир, который я знала, вывернут наизнанку – иерархия Прародителей и их Ракхт, традиции, которые правят нашими жизнями. Я не понимаю, в чем дело, просто чувствую подвох, как будто все, чему меня учили, внезапно оказалось ложью.

– Ракхти Бинса.

Я встречаю взгляд Иридис:

– Что?

Она втягивает воздух:

– Я говорила, ты вызвала дождь без нашего согласия. Это не твое личное дело – это касается всех.

– Не я его вызвала, – отвечаю я спокойно. – Это была Рашматун.

О, Иридис в ярости. Глаза готовы вылезти из орбит, губы дрожат.

– Ты знаешь, о чем я говорю!

– Моя народ страдал, Ракхти Иридис. – Я пытаюсь подавить смешок. – Неужели это было неразумно – помочь людям?

– Нет... Но откуда у тебя сила вызывать дождь?

– Можешь спросить об этом Ракхту Асахара. – Я указываю на него рукой. – Он будет счастлив все объяснить.

Ракхты переглядываются. Асахар пожимает плечами и улыбается.

– Рашматун виднее, что делать со своей Ракхти.

– Вот именно, – говорю я. – Еще есть вопросы?

– Тебе не следовало так поступать, – настаивает Иридис. – Из-за того что ты не умеешь управлять небесами, твой город тонет. Такими темпами Бакхтин погибнет по твоей оплошности.

– Мой город процветает.

– Разве вчера ты не видела своих людей? Они смотрели на тебя с нескрываемым презрением, – говорит Иридис. – Ты можешь быть сколь угодно умной и сильной, но, если не пользуешься благосклонностью народа, ты не Ракхти.

Теперь она перешла на личности. Я из последних сил пытаюсь не позволить гневу взять верх.

– Возможно, – говорю я, переводя взгляд на Асахара, – если бы аритсийская армия лучше разбиралась в том, что ей поручено, и не рассчитывала на драгоценное зерно из моей провинции, Рашматун не прилагала бы таких отчаянных усилий ради спасения урожая.

Ракхта войны напрягается.

– Ты должна знать, почему мы воюем, – вмешивается Вирья, даже не пытаясь скрыть неприязни. – Дело не только в расширении влияния.

– Я знаю одно: наши бесплодные военные усилия не приносят стране ничего, кроме голода.

Все теряют дар речи. Моя тайна больше не тайна. У меня нет причин с ними любезничать, и от прямых оскорблений меня удерживает лишь присутствие Медхи, которая скорбно глядит на меня из толпы.

– Хватит, хватит. Еще чего, задумали спорить с самого утра, – Асахар хлопает в ладоши. – Ракхти Бинса старается из всех сил.

– Я рада, что ты это понимаешь, – улыбаюсь я ему во весь рот. – Нам всем не мешало бы подкрепиться. Харун, я полагаю, еду для Ракхт подадут в их покоях?

Верховный жрец вздрагивает:

– Д-да, Ракхти Бинса.

– Пожалуйста, проводи туда Ракхт. Подозреваю, от всех этих напастей они изрядно проголодались.

Иридис так сильно стискивает зубы, что челюсть сводит судорогой. Вирья дергает свой рукав, вероятно спрашивая себя, почему они до сих пор от меня не избавились. Асахар сохраняет маску безразличия, в то время как остальные проявляют разные чувства, от пренебрежения до равнодушия.

– За мной, мои Ракхты.

Склонив голову, Харун отступает в сторону. Один за другим Ракхты выходят вслед за ним. Вот и хорошо. Чем больше я смотрю на них, тем больше мне хочется расквасить им физиономии.

Медха остается в Паруватаре. Я жестом подзываю ее к себе. Она бросается ко мне, и я кладу руку ей на плечо. После Испытания она удалилась в свою комнату и не выходила до утра. Я рада видеть, что физически она не пострадала, но напор энергии в ее голове ослаб.

– Ты бы пошла пообедала, – говорю я. – Сблизиться с ними будет нелишним.

Медха жмурится, глядя Ракхтам вслед. Она не может не вспомнить богов, сосудами которых они были вчера, и как они разглядывали ее, словно таракана, которого хотят раздавить. Она помнит огонь, полыхавший прямо перед ней. Как языки пламени щекотали ее одежду, когда она ступила в огонь, а после угасли. Это благословение Рашматун, думает она.

Нет, это была я, думаю я. Я ее спасла. Хотя, позволив ей провалить Испытание, выиграла бы больше.

Почему я снова ее защитила?

– Ракхты тебя не любят? – спрашивает она, повернувшись ко мне.

– Ничего подобного, Медха. Просто их ошеломили разрушения.

– Мне показалось, они на тебя злятся. Как будто даже ненавидят тебя.

Я и забыла, какими проницательными бывают дети. Я хихикаю и глажу ее по голове.

– Это естественная реакция. После такого грех не расстроиться. – Мой взгляд скользит к статуе Анаса; жрецы оплакивают обломки и бормочут молитвы. – Ступай, Медха.

– Я хочу остаться с тобой.

– За меня не волнуйся, – улыбаюсь я ей. – Мне нужно проследить за ремонтом. Не бойся Ракхт. Прародители могут пугать, но их сосуды – всего лишь люди.

– Но я хочу остаться с тобой.

Я вздыхаю. Если эта девчонка приняла решение, ее не переубедить.

– Ладно. Только не мешай, пока я буду со всем разбираться.

Она прижимается ко мне; тепло хрупкого детского тела проникает сквозь мою курту. Возможно, поэтому в последнюю минуту я сдерживаю себя.

Я глажу ее по волосам, стараясь не думать о том, как когда-то Кавита так же гладила мои.

Я заканчиваю раздавать приказания, когда приходит Икта. Жрецы движутся неохотно; выслушивают меня, презрительно кривя губы. Если Харун знает, что внутри меня сидит демон, то должен был рассказать обо всем остальным жрецам. С другой стороны, я уверена, что, узнай они правду, немедленно попросились бы в отставку.

Насколько сильно они замешаны в махинациях Харуна?

Нудин провожает нас с Медхой в наши покои; этот мужчина с суровым лицом ведет себя еще суровее, чем обычно. Не отвечает на приставания и вопросы Медхи, будто высечен из камня. У двери моей комнаты он наконец-то открывает рот:

– Моя Ракхти, я заметил, ты часто сжимаешь в руках желтый камень, который обычно носишь на шее. Цепочка ослабла?

Я опускаю глаза и снова поднимаю:

– А почему это тебя волнует?

Он качает головой:

– Просто поделился наблюдением, моя Ракхти. Я мог бы помочь починить эту цепочку или найти новую.

– Мое ожерелье не требует починки, спасибо, – грубо отчеканиваю я; ничего не могу с собой поделать.

Даже если Харун не делится планами с подчиненными, уж сыну-то он должен был все рассказать.

– Я понял, моя Ракхти, – Нудин складывает ладони. – Позволь мне откланяться. Надеюсь, вы с Шира-Ракхти хорошо отдохнете.

После его ухода я провожаю Медху в ее комнату, прежде чем скрыться в своей. Безмолвие этого мира становится еще ощутимее, давая место шорохам, краскам и ароматам. Илам всплывает из глубины моего сознания, и его зевание заполняет все пространство в моей голове. Я подбираюсь, готовясь принять всю мощь его гнева.

Этого не происходит.

Силы береги, говорит он. Ты уже открыла им меня. Какой мне смысл тебе угрожать?

Он на удивление великодушен. Тогда почему ты не явился раньше? – спрашиваю я.

Ракхты были слишком близко, отвечает Илам тоном, не допускающим возражений.

Грохочущие мысли служанок сверлят голову. Я сжимаю зубы.

– Все, убирайтесь. Кроме моих личных служанок, – говорю я, затем вспоминаю, что я кроткая Бинса, а не мечущая громы и молнии Рашматун, и добавляю: – Пожалуйста.

Интересно, как ей теперь удастся уйти с почетом? – думает кто-то.

Все они безмерно счастливы со мной расстаться. Когда служанки уходят, Джирташ тяжело вздыхает.

– Позже я устрою им выволочку, – говорит она. – Как можно вести себя так неуважительно?

Разве они вели себя неуважительно? Я не заметила. Просто не хотела более выслушивать их бессвязные рассуждения.

Устала до самых костей. Как же я вымотана! Ничего не хочу, только лежать и ждать коронации следующей Ракхти, и, может быть, когда я проснусь, мои проблемы волшебным образом разрешатся.

Возможно, пока я перехитрила Ракхт, но время по-прежнему не на моей стороне. Я должна остановить дождь и растущие сомнения моих сограждан. Должна придумать быстрый и безболезненный способ избавиться от Медхи.

Хочу ли я этого?

Я выбрасываю сомнения из головы. Конечно хочу. Я собиралась сделать это с самого начала. Я не могу позволить своему сердцу полюбить ее порывистую натуру и острый ум. Я не должна видеть в ней маленькую себя – если это случится, я не смогу выгнать ее из Гханатукха.

Даже если больше никогда ее не увижу.

Я беру себя в руки. С Медхой разберемся позже. Есть еще ее старшая сестра.

– Джирташ, могу я попросить тебя об одолжении? – Я накрываю ее руки своими ладонями, когда она снимает с меня курту; за десятилетия тяжелой работы ее кожа огрубела. – Ты можешь устроить так, чтобы Нали отправили служить в Яхаруду?

Уважаемая матрона смотрит на меня так, словно я уронила ей на голову камень.

– Зачем тебе это, дитя? Для полуденнарки служить тебе – высочайшая честь, о которой она не смела и мечтать!

– Я уверена, что благодаря ее особенным навыкам Нали лучше прислуживать жрецам, – отвечаю я. – Она знает законы «Намуру» и великую аритсийскую литературу. У нее много талантов, которые здесь она растратит впустую.

Джирташ набрасывается на Нали:

– Что еще за таланты? О чем это Бинса говорит?

– Я могу переводить с трех языков: аритсийского, деннарского и шурранского, – быстро отвечает Нали. – И я много времени посвятила изучению аритсийских сказов и легенд. Если в храме Гханатукх появятся чужеземные тексты о житиях Прародителей, я окажусь полезной.

Я не ожидала, что она так хорошо мне подыграет. Неужели краснеющая и заикающаяся служанка была лишь маской?

Джирташ поднимает брови:

– Ты же понимаешь, что служишь Бинсе, потому что таково было желание Рашматун?

В словах матроны нет скрытых мотивов; она искренне обеспокоена неподчинением божественным приказам. Маленькое утешение – хотя бы она не участвует в заговоре жрецов.

Возможно, не сиди у меня внутри демон, я все эти годы не держала бы Джирташ на расстоянии.

– Рашматун дала мне разрешение на перевод, – бормочу я.

Взгляд матроны мечется между мной и Нали. Наконец она сокрушенно вздыхает. Видимо, богиня настроена потакать капризам уходящей Ракхти.

– Хорошо, я все устрою, – говорит Джирташ. – С завтрашнего дня она переходит в подчинение Харуна.

– Спасибо, Джирташ, – говорю я.

Нали с облегчением прикрывает глаза.

Я удивлена ее реакцией. Я предположила, что она начитана; полукровка Нали или нет, ее отец – ученый из Дахлу, и то, что у Медхи были частные учителя, говорит о том, что вся семья хорошо образованна. Но я не ожидала, что Нали настолько учена.

Помню, как Нали чуть не проткнула меня шпилькой. Это и вправду был несчастный случай? Может быть, полуденнарка из страха провалила задание убить меня или захотела таким образом привлечь мое внимание?

В голове мелькает идея. Виновных в убийстве казнят без лишних вопросов. А родных преступника отстраняют от всех должностей, ибо они не смогли остановить его и так или иначе с ним связаны.

Придумала. Только так я смогу избавиться разом и от Медхи, и от Нали.

Полукровка одаривает меня благодарной улыбкой. Спасибо, произносит она одними губами.

Знала бы она, что я задумала.

Ливень будто насмехается надо мной, каждая капля разъедает кожу, как невидимая кислота, каждый удар грома – пощечина, а в вое ветра я слышу издевательские нотки.

Я резко сажусь на кровати, сбрасываю одеяло и подхожу к окну. Зрение Илама позволяет мне видеть серебристые струи, которые падают с беззвездного неба. Ветер меняет направление, и дождевая вода попадает мне на лицо.

Я должна быть довольна тем, что узнала от Асахара, – теперь я уверена, что другие Ракхты не станут подвергать сомнению мои действия. И все же в груди пустота. Меня преследует сказанное Иридис: Ты можешь быть сколь угодно умной и сильной, но, если не пользуешься благосклонностью народа, ты не Ракхти.

Вспоминая эти слова, я до сих пор киплю от ярости, но Иридис права. Это все из-за дождя. Я должна его остановить. Показать моему народу, что я обладаю силой Рашматун; я не смогу править Бакхтином, если люди не желают мне подчиняться.

Ты ведь знал, что это случится? – спрашиваю я Илама.

Мне было важно найти способ завладеть потоком души, и ты сама виновата, что недостаточно четко сформулировала условия, спокойно отвечает он. Но ты можешь позволить своему городу утонуть. Твои люди бессильны против твоей воли.

Я не могу этого позволить, возражаю я. И ты это знаешь.

Не сопротивляйся, бормочет в ушах Кавита, как во время шествия, когда я впервые узнала про наводнение. Другого пути у тебя нет.

Я переодеваюсь в менее заметный даура-сурувал, прячу кукри и деннарский кинжал за пояс и в рукав. Когда храмовые колокола бьют полночь, я выскальзываю из комнаты.

В Гханатукхе стоит мертвая тишина, и только шум дождя ее рассеивает. Я преодолеваю коридор, направляясь в библиотеку.

Кто-то ждет меня внутри.

Стиснув зубы, я толкаю дверь. Икта развалился на стуле, изучает какие-то бумаги. Однако бумаги только предлог, он ждал меня.

– Что ты здесь делаешь ночью? – беззаботно спрашиваю я.

Я думала, что мы сразу начнем пререкаться, но этого не происходит.

– Хочу помешать тебе сделать то, что ты затеяла, – отвечает он, откладывает бумаги и пристально смотрит на меня. – Утром я подслушал ваш разговор. Ракхти Иридис внушала тебе: если не остановишь дождь, твои подданные от тебя откажутся. Ты это знаешь.

Я усмехаюсь. Это я умею читать мысли, а не он.

Икта просматривает бумаги. При ближайшем рассмотрении это оказываются его чертежи. Описания механизмов и формулы, которые он наверняка собирался представить в университет Дахлу. У меня гудит в ушах. Даже сейчас брат хвастается передо мной своими достижениями, гордясь жизнью, которую вел за пределами Гханатукха.

Жизнью, в которой не было меня.

– Прочь с дороги, Икта. – Я сжимаю кулаки. – Не смей меня отговаривать.

– И что ты сделаешь? Сломаешь мне руку? Треснешь меня головой об стену и залечишь рану, как делала Кавита? – рычит он в ответ. – Ты знаешь, к чему приводит магия крови, Бинса! Ты была рядом, когда мы от нее страдали! – На его глаза внезапно наворачиваются слезы; Икта смахивает их. – Знаешь, как болело мое сердце всякий раз, когда я думал о тебе, находясь вдали от дома? Когда смеялся и ужинал со своей новой семьей? Потому что знал: пока я сплю, Кавита будет тебя мучить. Будет выкрикивать угрозы тебе в спину, пока я буду учиться в Гхушнайетах. И с каждым днем твое сердце будет отмирать по частям. Поэтому я обещал себе, что сделаю все, чтобы снова быть рядом. А ты? Ты предала меня. Предала себя. Магия крови разрушила нашу семью, и теперь ты разрушаешь другие семьи! – Прерывисто вздохнув, Икта выходит из-за стола и становится передо мной. – Я не позволю тебе, Бинса! Ты не можешь это сделать. Это не ты. Помнишь девочку, которая любила кошек и плела венки из цветов? Что с ней стало?

Я сжимаю губы в тонкую линию. Икта имел право на меня наброситься, ведь первой предала его я. Его разум больше не звенит для меня с чистотой храмового колокола; звон стал приглушенным, и мне приходится прислушиваться. Неужели он научился скрывать от меня свои мысли?

Нет, отвечает Илам. Его привязанность к тебе уже не так сильна, как прежде. Тебе будет труднее расслышать тех, кто закрыл для тебя свое сердце.

Как удобно, замечаю я. А как насчет служанок? Рядом со мной они слишком осторожны.

Но не слишком осмотрительны.

Не понимаю.

Я не контролирую свою магию, ясно? – огрызается Илам.

Сдается мне, все гораздо серьезнее простого контроля над магией. Прежде чем я успеваю расспросить Илама, Икта протягивает мне руку:

– Мы можем вернуться к тому, что было, Бинса. Ты перестанешь использовать магию крови, а я забуду все случившееся. И вместе мы придумаем, как жить дальше.

Его молящий тон противоречит его настоящим мыслям. Мое сердце разрывается от боли; брат хочет, чтобы я и дальше играла роль послушной и обожающей младшей сестры. Клетка, пусть просторнее, чем у Кавиты, но все же клетка.

Я не могу позволить, чтобы Икта встал между мной и моими целями.

– Той маленькой девочки больше нет, – отвечаю я тихо. – Ты и правда думаешь, что сумеешь все исправить? Что будешь читать мне лекции, используя красивые теории, которые выучил в университете? Что меня можно спасти по щелчку пальцев? – Я делаю шаг к нему, кривя губы в усмешке. – Ты глубоко заблуждаешься.

Он отшатывается, как будто я его ударила.

Но это же правда! Икта верит, будто в силах мне помочь, а я так глупа, что не желаю делиться своими тайнами. Он не понимает меня, постоянно спрашивает, почему я хочу остаться Ракхти. Думает, если он старший брат, то из нас двоих он разумнее и справедливее. Но настоящий глупец – это он. Считает себя моим спасителем, вечно вмешивается в мои планы, выдолбил пространство позади статуи Анаса, привел в нашу жизнь Керана.

Иктой движет гордость.

А я по наивности этого не понимала.

Все верно, бормочет Илам.

– Тебя не было здесь, когда Кавита устроила Кровавую бойню, – говорю я, подступая ближе. – А я была и помню все до мельчайших подробностей. Она заставила жреца подсыпать яд в очистительное вино. А чтобы я не отравилась, целый месяц заставляла меня каждый день пить свою кровь. Никогда не забуду ее ужасный вкус и как эта мерзкая жидкость обжигала язык и внутренности.

Я помню, как до прихода Чандри нам подали вино. А когда она появилась, девочки одна за другой попадали замертво. Изо рта шла кровь, кожа почернела, и чернота быстро распространялась от кончиков пальцев по всему телу. И они все время кричали от боли.

Чандри – или Рашматун – не знала, чем помочь. Когда она пришла в себя, крики стихли, и все, что осталось от девочек, – обугленные трупы, словно сожженные заживо.

Я закрываю глаза, ненавидя себя за то, что воскрешаю воспоминания, которые должны быть стерты, что позволяю Кавите жить внутри меня, несмотря на то что она мертва.

Когда я открываю глаза, лицо у Икты белое от ужаса и чувства вины.

– Это наследие, которое она мне оставила, Саран, – бормочу я, поднимая руки. Они чистые, но невидимая кровь окрашивает пальцы и капает на пол. – Кровавая бойня, демон. А знаешь, почему она это сделала? Чтобы я выжила. Чтобы защитилась от мира, который никогда мне не принадлежал. Думаешь, я не боролась с этой силой? Не воображала, как сложилась бы моя жизнь, не стань я шаманом крови?

Я поднимаю подбородок.

– Но теперь я несу ответственность за это наследие, Саран. Несу ответственность за жителей Бакхтина. Я эту грозу вызвала, и я положу ей конец. Поэтому, если у тебя осталась хоть капля уважения к тем узам, которые нас соединяли, советую тебе отойти.

Его мозг крошится; образ смеющейся девочки, плетущей венок, рассыпается. Теперь все серое, потрескавшееся, словно скорбная пустошь, – и посередине Илам, который светится от удовольствия.

– Ты же понимаешь, что этим не кончится, – шепчет Икта. – Демон... прикажет тебе делать страшные вещи, убивать еще и еще. И в самом конце страдать будешь ты, Бинса. А выиграет лишь он один.

– Если бы ты действительно хотел мне помочь, ты бы этого не говорил. Убедись, что Керан готов встретиться со мной завтра вечером, как договаривались, если хочешь искупить вину. Мне нужно поболтать с ним по душам. И вернуть твое огнеметное орудие. – Я прохожу мимо брата между книжными шкафами. – Я же сказала: я подготовилась к тому дню, когда меня заменят новой Ракхти.

В оцепенении и ужасе Икта смотрит мне вслед. Я ее больше не знаю, думает он, и внутри у него бушует буря, вторя буре за окном.

Я удаляюсь по тайному коридору, не оглядываясь.

Глава 23. Создание шамана крови

Дхарун полностью затоплен.

Вода доходит мне до груди; я с трудом пробираюсь сквозь завалы и дождь, который вместе с порывами ветра хлещет мне в лицо. Фонари почти не освещают дорогу, но помогают ориентироваться в темноте.

А как же люди? Везде хаос. Выжившие с нехитрым скарбом на спине карабкаются на крыши и там сбиваются в жалкие кучки. Бедолаги, которых наводнение застало спящими, плывут в бурлящих водах с раздутыми руками и ногами.

Я случайно натыкаюсь на один из таких трупов, его плоть такая холодная и рыхлая, что кажется нечеловеческой. К горлу подкатывает желчь, и я тащусь дальше, стараясь ненароком не увидеть чего-нибудь еще.

Я вспоминаю, что вчера носильщики паланкина избегали Восточного района – все решили не замечать этого позорного пятна на карте города.

Разумеется, до Дхаруна никому нет дела.

В поисках утешения я сжимаю свой желтый сапфир, руки и ноги дрожат от холода. Я бы до сих пор жила здесь, если бы Кавита не сражалась за то, чтобы вытащить нас отсюда. Во власти бурь, землетрясений, отвратительных злодеев, лишенная помощи, когда больше всего в ней нуждалась. Меня могли убить и протащить мои внутренности по улицам, никто и глазом бы не моргнул.

Нет. Не время размышлять о том, что могло бы случиться. Роскошь стоять и жалеть жителей Дхаруна мне сейчас недоступна. Моральная праведность – привилегия тех, кому не нужно сражаться, когтями процарапывая себе путь к выживанию.

Я буду забирать жизнь только у истинных грешников, заявляю я Иламу. Если мне приходится убивать, хотя бы избавлю мир от паразитов.

Добренькая Ракхти, хихикает Илам.

У меня еще осталась совесть.

Делай что хочешь. Их кровь и плоть на вкус одинаковы, творили они добро или зло.

Мысли окружающих меня людей спутаны, трудно выделить кого-то одного, не поддавшись общему отчаянию. Вдали поет голос, низкий, с хрипотцой, придающей резкость нежной мелодии:

И снова Пророчество Гиркхи. Это похоже на проклятие, которое не желает рассеиваться. Нога цепляется за выступающий камень, я хватаюсь за ближайший фонарь, чтобы не упасть. Интересно, что даже на самой грязной свалке в городе, до которой не снизойдет ни одно из существующих божеств, есть их приверженцы. А ведь все будут только рады, если это место исчезнет с лица земли, раздавленное своими проблемами.

Я сосредоточиваюсь на голосе. Разум этого мужчины совершенно не защищен, и я впускаю в себя его воспоминания, словно свои: когда-то он был слугой кишари, но однажды пролил чай на одежду хозяина, и тот отказался выплачивать ему жалованье за год. Тогда в приступе пьяной ярости слуга напал на жену хозяина.

Естественно, после этого его вышвырнули из поместья. Не зная, чем заняться, он оказался в Дхаруне, где перебивался случайными заработками, тратя гуриси на алкоголь, и порой затаскивал в постель женщин, которым не повезло оказаться поблизости. Вся жизнь проносится перед слугой, и сожаления поглощают его. Если бы он безропотно принял наказание, если бы ему дали шанс начать все сначала. Возможно, боги устроили этот потоп, чтобы покарать его за прегрешения – в наказание за женщин, с которыми он обошелся неподобающе.

Какая жалкая жизнь, смеется Илам. И во всем виноват он сам.

Благочестивый злодей. Интересное сочетание, говорю я, сжимая кулаки. Ужас на лицах женщин свеж в моей памяти; я не могу вообразить, какое унижение они испытали, а этот мужчина считает, что пьянство его оправдывает. Он не заслуживает того, чтобы жить.

Сила Илама разливается по рукам и ногам. Запрыгнув на ближнюю крышу, я с обнаженным кукри иду к мужчине.

Он, заметив мое присутствие, прекращает петь. Я пригибаюсь и разглядываю покрытую оспинами кожу под ввалившимися глазами. Его зовут Рикши. От удивления он издает булькающий звук.

– Ш-ш-ш, – бормочу я с улыбкой, не пытаясь скрыть отвращения. – Скоро все закончится.

Я перерезаю ему горло.

У Рикши нет сил сопротивляться. Когда жизнь начинает его покидать, появляется Илам, окутанный дымом и идеально сливающийся с тенями. Он вонзает клыки в предплечье Рикши; кожа чернеет и постепенно разлагается.

Меня охватывает прилив новой энергии. Я вскакиваю на ноги, смакуя потрескивание магии Илама – моей магии. На пробу я отвожу руку в сторону; образуется водный пузырь, но сквозь него не проникает ни одна дождевая капля. Из-за создания крохотного пузыря кончики пальцев чернеют, а тело опаляет слабая вспышка силы. Такое же ощущение я испытала, когда призывала дождь и пламя. Интересно, насколько сильна способность Илама читать чужие мысли и ими манипулировать; не сломается ли мое тело буквально, если я начну глубоко копаться в чужих головах?

Однако я больше не паникую при виде своей разлагающейся кожи. На самом деле это так упоительно – использовать разные виды магии.

Из горла вырывается смех.

Больше. Я хочу больше. Не важно, что мои руки и ноги почернеют и расплющатся, – я хочу обладать силой большей, чем сила божества.

Чтобы все пали к моим ногам, а нечестивые понесли заслуженное наказание.

Хорошо. Похвальное стремление. Голос матери касается моего уха.

Я вздрагиваю и резко поворачиваю голову. Кругом никого, кроме меня и тела Рикши. Я механически подношу руку к уху.

Я всегда слышу в голове ее голос, но на этот раз все иначе. Ее дыхание касается моей кожи, а голос проникновенный и мелодичный.

Нет. Я не откажусь от притязаний на Алый трон из-за того, что боюсь умершей матери, – я стольким ради него пожертвовала.

В любом случае стирать Дхарун с лица земли я не намерена. Я здесь для того, чтобы напитать Илама энергией.

Сколько еще тебе нужно? – спрашиваю я.

Троих должно хватить.

Он действительно этим наслаждается. Но это его природа. Удовлетворить демона – задача не из легких, этого следовало ожидать. Я должна постоянно себе об этом напоминать. Ни сомнений, ни колебаний, только безжалостная решимость.

Ты совсем как я, – шепчет Кавита.

Сердце замирает.

Не думай об этом, только не думай, говорю я себе.

Кровь Рикши легко смывается с моего кукри. Я сосредоточиваюсь на мыслях людей поблизости, выбирая тех, кто совершал непростительные поступки, – таких мерзких, что избавиться от них – все равно что задавить таракана. Никто не станет по ним плакать.

Их богиня пришла свершить суд.

К тому времени, как я возвращаюсь в свою комнату, дождь прекращается.

Все благодаря жизням, которые я поглотила в Дхаруне, – Рикши, Маниша, Тьяг и Адитья. Интересно, перестану ли я когда-нибудь их считать, запоминать имена и лица. Ведь они лишь источник потока души для Илама.

Я падаю на кровать, закрывая лицо рукой, измученная, но опьяненная потоком адреналина. Во мне столько мощи; кажется, что внутренности вот-вот взорвутся.

Будь я сильнее, я могла бы удерживать еще больше магии, не ощущая себя разбитой. По предплечью пробегает странный холодок. Нахмурившись, я провожу по плечу рукой и открываю глаза.

На меня смотрит лицо. Вытянутое и бледное, с кроваво-красными губами и глазами и темными волосами, обрамляющими щеки.

Лицо улыбается.

Крик вырывается из моего горла.

Лицо исчезает.

Холодный пот стекает по лбу, руки и ноги дрожат. Я смотрю туда, где только что было лицо. Протираю глаза, несколько раз моргаю. Лицо исчезло.

Я прикладываю руку ко лбу и медленно выпрямляюсь. От лихорадки не осталось ни следа. Дрожь пробегает по спине. Я плотнее закутываюсь в одеяло.

Я видела Кавиту, говорю я Иламу.

Сейчас? – В его голосе равнодушие.

Разве ты ее не видел?

Нет.

Я с облегчением выдыхаю. Это было лицо Кавиты, совершенно точно.

Вернее, такое лицо у нее было, когда она умирала.

Я снова ложусь и пытаюсь выровнять дыхание. Она мертва, говорю я себе. Может быть, теперь, когда моя магия крови стала сильнее, она вернулась, чтобы меня мучить, однако это не отменяет факта, что ее больше нет, а ее труп скрыт в глубокой расселине рядом с храмом.

Я помню, как смотрела на ее тело, руки и ноги, раскинутые под неестественными углами. Помню, как ужас от содеянного подкрадывался ко мне, скручивая внутренности и мешая дышать. Как я тащила ее обмякшее тело через всю комнату и кровь оставляла пятна на полу. Помню, как отчаянно хотела избавиться от матери – стереть все следы ее пребывания в этом мире и все улики против меня. Каким-то образом, хотя это кажется невозможным для худенькой семилетней девочки, я перебросила труп через подоконник и наблюдала, как она падает, падает, падает в пропасть.

После этого я целую ночь оттирала пол от кровавых пятен – каждую каплю с ее кукри, с моей одежды. Прокравшись в комнату матери, смежную с моей, я собрала все ее вещи и тоже выбросила в окно.

Видимо, Илам как-то помог мне. Кровавые пятна с пола пропали, словно Кавиты никогда не существовало. Могла ли я, ребенок, убить взрослого и остаться безнаказанной? Вероятно, меня переполняли такие ярость и негодование, что я одолела бы даже тигра.

Но и у Кавиты был Илам. В тот момент демон служил нам обеим и в то же время не служил ни одной.

Возможно, поэтому я так плохо контролирую Илама. Начать с того, что он никогда не был моим. Пусть он и утверждает, что демоны никому не принадлежат, на самом деле он принадлежал Кавите. Илам готов был исполнить любую ее прихоть или фантазию. Он пошел бы на все, чтобы заполучить хоть каплю из потока ее души.

Но если Кавита контролировала Илама, почему не прибегла к магии крови, чтобы меня остановить? Почему не использовала ее, чтобы вылечить себя, как Илам вылечил рану на моем бедре после удара ножом?

Я люблю тебя, моя дочь. Именно поэтому я позволила тебе убить себя, прошептал ее голос в ту ночь, когда я убила Гуррехмата и Янадин.

Илам, почему ты заключил договор с Кавитой? – спрашиваю я демона, ложась на кровать и сплетая пальцы на груди. Я рискую вызвать его гнев, но больше не могу молчать. Ты говорил, она была очень сильной. Что ты имел в виду?

А тебе не пора спать?

Ответь на мой вопрос. Пожалуйста.

Мышцы напрягаются в ожидании резкого спазма в горле или боли в руках. Однако Илам лишь раздраженно вздыхает.

Ладно. Тебе так сильно хочется знать? Я связан с ее родом, рявкает он. Не знаю, как и когда, но предок Кавиты связал меня с ее семьей.

Я хмурюсь. Что это значит?

Это значит (я почти вижу, как демон закатывает глаза), что условия моего первого договора будут считаться нарушенными, если я свяжусь с кем-то, кто не принадлежит твоему роду.

Это объясняет, почему ты вечно грозишься меня убить? – спрашиваю я в шутку.

Демон только фыркает.

Не знаю, почему его ответ кажется мне забавным, но я подавляю смешок. Затем беру себя в руки и мрачно спрашиваю: Как вышло, что ты оказался связан с нашим родом? Все демоны посвящают себя служению определенному роду?

Конечно нет, усмехается он. Мы следуем за теми, кто достаточно силен и кто предлагает нам власть.

Ты все еще не ответил на мой вопрос. Как ты оказался связан с моим родом?

Демон долго молчит. Мне кажется, что он вот-вот взорвется или, напротив, замкнется в себе, но одновременно чувствую в нем непривычную натянутость.

Не знаю. Не могу вспомнить.

Не можешь вспомнить или не хочешь рассказывать?

Кавита стерла твои воспоминания, поэтому ты знаешь, каково это, рычит Илам. Волоски на моей коже встают дыбом, когда он пускает в ход магию. Каково это, когда из твоей жизни вычеркивают значительную ее часть!

У меня пересыхает во рту. А кого ты помнишь? Какой шаман крови связал тебя с нашим родом?

Я помню только Кавиту.

Мои брови сходятся на переносице.

Он помнит Кавиту... и кого-то еще. Однажды демон уже упоминал имя Привинду.

Впервые в жизни я задаюсь вопросом, какова истинная природа демона? Каким шаманам крови Илам служил раньше и почему помнит только Кавиту?

Она призвала меня. В голосе Илама слышится легкая печаль. И тогда я пробудился.

Его ответы вызывают новые вопросы.

Кто стер его воспоминания? Почему больше никто из моих предков не пытался его вызвать?

Спи, говорит Илам, хотя, скорее, приказывает.

Его ярость – струна, туго натянутая вокруг моего сердца, готовая лопнуть или разорвать меня на куски. Больше вопросов он не потерпит. Но теперь я знаю, почему Илам остается со мной, хотя я никогда не считала нашу связь искренней.

Я прислушиваюсь к его совету и позволяю усталости сморить себя.

К счастью, пока я засыпаю, нежеланные призраки больше мне не являются.

Глава 24. Встреча теней

На следующий день Ракхты в последний раз собираются в Баламате. Плавно входя в зал и занимая свое место, я словно не замечаю их колкие взгляды; спина у меня выпрямлена, на лице безмятежная улыбка. Медха следует за мной по пятам и устраивается на подушке за моей спиной.

Солнечный свет струится сквозь тысячи окон Баламата, заливая зал ослепительным великолепием светила, чье имя он носит.

– Ракхти Бинса, – начинает Иридис, – не могла бы ты объяснить, как остановила дождь?

– Это не я остановила дождь, – говорю я, склонив голову. – Это сделала Рашматун.

Иридис открывает было рот, чтобы возразить, но тут же его закрывает.

– Давайте просто поблагодарим Рашматун за оказанную милость, – вставляет Асахар. – В этом году урожай будет обильным.

Сосуд Вашмара яростно надувает щеки.

– Надеюсь, мы скоро увидимся, дорогая, – неожиданно обращается Вирья к Медхе. – Нелегко отыскать столь юное и то же время столь мудрое существо, обладающее осанкой и красотой богини.

Если я еще раз услышу ее тонкие замечания о том, что моя внешность не идет ни в какое сравнение с внешностью Медхи, я, пожалуй, просто перегрызу Вирье горло.

По крайней мере, эта мысль вызывает у меня сердечную улыбку.

– Спасибо на добром слове, Ракхти Вирья. Для меня большая честь быть ее наставницей.

– Теперь, когда Испытание официально завершено, – говорит Асахар, разряжая напряжение, – наши провинции как никогда нуждаются в нашем присутствии. Мы покидаем тебя, Ракхти Бинса, и благодарим за щедрое гостеприимство.

– Для меня было удовольствием принимать таких почетных гостей, – отвечаю я.

Змеи, думаю я про себя, все до единого. Коварные змеи, которые без колебаний вонзят в меня клыки, смазанные медом. Я медленно встаю, приглашая остальных последовать своему примеру.

– Да пребудет с вами благословение богов, желаю вам скорейшего и благополучного возвращения домой.

Они складывают ладони вместе в знак прощания, перед тем как вернуться в свои владения. Свиты уже ждут в центральном дворе, паланкины и слуги наготове.

На этот раз Медха присоединится к процессии, ибо Прародители и их сосуды приняли ее в свои ряды. Ракхты вереницей покидают Баламат, штанины их сурувалов метут пол.

Медха вцепляется мне в руку; ее пот пропитывает мой рукав.

– Все закончилось? Правда? – шепчет она.

Я усмехаюсь и глажу ее по голове, стараясь не задеть узел на макушке.

– Конечно. Поздравляю, Медха. Теперь ты официально Шира-Ракхти.

– Испытание было ужасным, я рада, что оно позади. – Она вздыхает с измученным видом и кладет голову мне на плечо. – Тебе тоже пришлось пройти через подобное?

– Судя по всему, ее Испытание было несложным. От нее требовалось лишь ответить на несколько вопросов. Не так ли, Ракхти Бинса? – раздается низкий мужской голос. Душа уходит в пятки. Асахар. Почему он все еще здесь? – Но ты проявила большое мужество, Шира-Ракхти. Ты более чем готова к тем нелегким годам, которые тебе предстоят.

– Ракхта Асахар! – ахает Медха, стремительным движением склоняя голову в поклоне.

– Хочешь сказать мне что-то еще? – спрашиваю я, с усилием приподнимая уголки губ.

– Ничего нового. Просто не забывай про обещание, которое ты нам дала, Бинса, – отвечает он, игриво мне подмигивая.

Затем разворачивается и выходит из Баламата, а тысячи солнечных лучей окунают в сияние парчу на его плечах.

В досаде я стискиваю зубы. Сжимаю свой желтый сапфир, напоминая себе, что Рашматун существует. И если я найду ее, у меня появится рычаг давления на других Прародителей.

– Ты и правда ему нравишься! – восклицает Медха, при этом умудряясь не повысить голос.

– Ты о чем? – недоуменно спрашиваю я.

– Я наблюдала за вами обоими с первого дня. Он уделял тебе много внимания. Это значит, ты ему нравишься, ведь так?

– Что ты подразумеваешь под словом «нравишься»?

Она поджимает губы, обдумывая ответ.

– Нравиться... это... чем мама с папой занимаются. – Ее глаза сияют от волнения. – Скажи мне, ты ему нравишься?

Я чуть не фыркаю, но выходит довольный смешок.

– Ни в коей мере, – отвечаю я.

На самом деле он ударил меня ножом в живот.

– Ой. – Медха удивленно смотрит на меня. – А он тебе нравится?

Да лучше бы меня снова ударили ножом, чем такое.

– Нет, не нравится, – отвечаю я как можно мягче. – И если тебе интересно, Медха, мне никто никогда не нравился.

– Ой, – смущается она.

Покачав головой, я выпроваживаю ее из Баламата.

– Ничего страшного. Когда-нибудь поймешь.

– Хорошо. – Она все еще выглядит озадаченной.

Прежде чем самой сесть в паланкин, я помогаю Медхе забраться внутрь. Храмовый колокол звонит десять раз, и каждый удар отзывается у меня в костях.

Слуги поднимают паланкин на плечи и начинают спуск по лестнице, ведущей в Гханатукх. Город мерцает в солнечных лучах, а в воздухе еще разлит запах дождя.

Когда процессия заканчивается и я на границе города прощаюсь с Ракхтами, магия Илама возвращается и мир играет новыми красками. Руки и ноги оживают, как будто до сих пор были мертвы, а мои суставы сгибались и разгибались при помощи веревок. Демон смеется.

Скатертью дорога, думаю я, глядя, как силуэты Ракхт исчезают из виду.

В своей комнате я наслаждают покоем, наступившим после отбытия Ракхт. Плюхаюсь на стул и жду. Не знаю, понял ли меня Икта. Не знаю, осмелится ли Керан прийти, узнав, что я в ярости. Но если он не придет, я сама его выслежу.

Голубая лазурь летнего неба вспыхивает румянцем, окрашиваясь по краям розовым и пурпуром. Солнце опускается за горный хребет, и все земное погружается во тьму. Город мерцает огнями – будто светлячки, готовые погаснуть.

Мне уже подали еду, а Керана нет как нет.

Возможно, у него есть причины для опоздания. Нужно еще подождать.

Храмовый колокол звонит вдали, по одну удару на каждый час – один, второй, третий... Я заканчиваю ужинать, и Джирташ убирает посуду. Выглядываю из окна. Не слышно ни пения сверчков, ни шорохов в кустах.

Я слишком многого от него хочу. Встав со стула, я иду вдоль книжных шкафов, ведя рукой по ветхим корешкам. Пол за моей спиною скрипит. Я резко вдыхаю и поворачиваю голову. Это Керан, явился не запылился. С невозмутимым видом он садится и потягивается, как ленивый кот, словно все здесь принадлежит ему.

При виде этого зрелища моя кровь закипает, но предостерегающее шипение Илама успокаивает меня.

– Ты недоволен тем, сколько я тебе плачу? – спрашиваю я.

– Вовсе нет, Маленький богомол, – говорит он с самодовольной улыбкой. – На самом деле меня весьма успокаивает мысль, что отныне я могу до конца дней набивать живот лучшими яствами.

– Тогда почему ты продал меня моему брату?

Керан криво ухмыляется, и мне хочется сорвать эту ухмылку с его лица.

– Ты сказала, что я могу отчитываться перед тобой или перед твоим братом, но мы не упоминали, что при этом вы должны быть на одной стороне...

Илам выскакивает наружу, его дым и когти – воплощенная ярость. Он швыряет Керана оземь, прижимает к полу, клыки щекочут горло деннарца.

– По-моему, ты забыл, кто твой истинный благодетель. – Теперь ухмыляюсь я.

Керан сглатывает; приятно видеть, что он побледнел.

– Ты наверняка считаешь себя хитрым. А еще находчивым и увертливым. Возможно, так оно и есть. – Я встаю и подхожу к нему; уголки моих губ непроизвольно приподнимаются при виде неподдельного ужаса на его лице. – Но ты должен помнить: каким бы негодяем ты ни был, я смогу стать и стану еще хуже.

Керан делает медленные глубокие вдохи.

– Ты... ты не можешь мне навредить, – слабо протестует он. – Мой хадон...

– ...бесполезен перед огромной кошкой, которая, не моргнув глазом, перегрызет тебе горло.

Деннарец меняется в лице.

Ты не мог бы как-нибудь повлиять на его разум? – спрашиваю я Илама. Манипулировать им, чтобы выведать его секреты?

А ты можешь починить сломанные часы в темноте? – саркастически парирует демон.

Похоже, придется прибегнуть к более жестким методам.

– Скажи мне, Керан, – говорю я, – умеют ли практикующие хадон себя исцелять?

– Я... я... конечно, – заикается он. – Но...

– Кажется, ты упоминал, что немного знаком с искусством врачевания?

Его глаза расширяются от ужаса.

– Я...

– Давай проверим, насколько силен твой хадон.

Я подхожу ближе, отрываю кусок ткани от его курты и запихиваю ему в рот. Этого недостаточно, чтобы полностью его заткнуть, но магия Илама также способна заглушать звуки.

– Мы должны наказать его руки. Потому что это загребущие руки, которые так и норовят присвоить себе каждую монету, что попадается на пути.

Илам движется, словно в тумане. Его пасть скользит от горла Керана к его левой руке. В мгновение ока рука оказывается в челюсти демона, а из обрубка капает кровь.

В нос ударяет запах горелого мяса.

Илам роняет откушенную руку на пол и высовывает язык. Морда испачкана кровью.

– Я знал, что на вкус это будет паршиво.

Деннарец пытается выбраться из тисков демона, но безуспешно.

– Вместо того чтобы дергаться, лучше бы исцелил себя, – говорю я, не в силах сдержать улыбку. Удовольствие переполняет грудь; созерцание его страданий словно катарсис, избавляющий меня от гнева и напряжения, накопившихся за несколько дней. – Илам тебя не отпустит. А если ты не излечишь рану, то истечешь кровью.

В глазах Керана мечутся боль и ярость. Он издает еще один сдавленный стон и обращает взгляд на руку, сосредоточенно хмуря брови. Холодный пот выступает у него на лбу, а в комнате повисает странная аура – все плывет у меня перед глазами, и кажется, будто земля уходит из-под ног. На самом деле меня словно притягивает к Керану, вся моя энергия направлена на его рану. Слабое желтое свечение охватывает окровавленную культю, и я вижу, как начинает расти кожа – рана покрывается сырой розовой плотью, и кровотечение останавливается.

Илам отшатывается, обнажив от боли клыки. Его страдание пронизывает меня до костей; к горлу подступает желчь. Я машу ему рукой, и, заметив сигнал, он снова вскрывает рану.

Деннарец издает еще один приглушенный вскрик. Золотистое свечение рассеивается, и мир перестает на меня давить.

– Илам, – говорю я, делая глубокие вдохи.

Демон кладет лапу на открытую рану, и вокруг культи обвиваются усики цвета пепла. Они прикрепляются к мясу и обломкам костей, тянутся вверх, пока не образуются новые кости. Слой за слоем нарастают мышцы. Затем кожа с руки Керана натягивается, образуя кисть; растут ногти, прорезаются морщинки, и теперь даже я не в силах отличить новую кожу от старой.

Меня переполняет удовлетворение. Это сотворила моя сила. Теперь Керан никогда не забудет о том, каким может быть гнев богини.

Илам отступает от Керана, а я вынимаю тряпку у него изо рта. Деннарец трясется всем телом. Наконец он выпрямляется и поднимает руку, рассматривая ее со всех сторон. Губы дрожат, грудь вздымается.

Керан переводит взгляд на искалеченный обрубок руки, который когда-то ему принадлежал. Выдыхает сквозь зубы...

– Если посмеешь заорать, я позабочусь о том, чтобы в следующий раз восстанавливать пришлось не только руку, – говорю я, не давая ему возможности что-то сказать. – Я ясно выразилась?

Комок в горле Керана поднимается и опускается, и он кивает.

Я похлопываю его по плечу:

– Очень хорошо.

Я выпрямляюсь, возвращаюсь к столу и сажусь, жестом предлагая Керану последовать моему примеру. Он подчиняется моей молчаливой команде, но его руки и ноги дрожат, а дыхание прерывается. Он дважды спотыкается, но удерживается, схватившись за спинку стула. Я замечаю, что на левую руку он не опирается.

– Мне следует знать о чем-то еще? – спрашиваю я, перебирая пальцами по столу. Керан недоуменно смотрит на меня. – Ты должен был что-то с собой прихватить, дабы усмирить мой гнев, зная, что предал меня. – Я наклоняюсь, протягиваю руку и кладу голову на сгиб локтя. – Если у тебя ничего больше нет, я не нуждаюсь в таком шпионе.

Илам делает шаг вперед; Керан вскидывает руки:

– У меня для тебя кое-что есть!

– Приятно осознавать, что разум ты не утратил. Говори.

Он лезет в заплечную суму. Движения такие вялые, что у меня возникает искушение выхватить ее и порыться внутри самой. Керан достает лист пергамента. Я забираю его и узнаю свиток, который деннарец украл у меня в ночь, когда мы встретились с родителями Чандри.

– Почему ты даешь мне то, что я должна была получить с самого начала? – Я бросаю свиток на стол.

– Ты не можешь винить меня в том, что мне приходится приспосабливаться. Я использую любые рычаги, чтобы...

– А ну, замолчи. Я решу, как поступить, после того как это прочту.

Я разворачиваю пергамент. «Дорогая Бинса», написано в первой строке.

У меня перед глазами все кружится – ощущение, будто я снова погружаюсь в чужие воспоминания. Я не испытываю страха, когда мое тело становится телом Чандри.

Однако, в отличие от себя прежней, она слаба. Кожа настолько тонка, что кажется прозрачной, а кончики пальцев посерели. Тело хрупкое, словно бумага, и кажется, что оно развалится в любую минуту.

Чандри кашляет. Непонятная влага с металлическим привкусом поднимается к горлу. Капли крови пятнают ладонь. Мучительно медленно она берет с края стола салфетку и вытирает руку. Ткань окрашивается темно-алым.

– Я должна это сделать, – шепчет она, скорее всего, самой себе. – У меня совсем мало времени.

Чандри хватает перо и заставляет себя писать.

На этом письмо обрывается.

Но я остаюсь в ее теле. Меня переполняет смятение.

Я погружаюсь в ее воспоминания.

Чандри в храме Гханатукх в те времена, когда ее тело было полно сил. В руках она держит тяжелый фолиант, а ее взгляд мечется, когда она под покровом темноты пересекает двор Бакхала.

Кто-то возникает в поле зрения, фигура, слабо освещенная храмовыми светильниками. Чандри подпрыгивает, затем испускает вздох облегчения. Не говоря ни слова, она передает незнакомцу фолиант. Я успеваю прочесть название, пока его не скрывает тьма: «Истоки и принципы магии крови». Автор – Вхарла Привинду. Человек, взявший у Чандри фолиант, – Нудин.

И я выпадаю из ее воспоминаний.

Я вскрикиваю, когда меня выбрасывает в собственное тело. Хватаюсь за край стола, ощущая каждую выемку, цепляясь за красное дерево. Я Бинса, Бинса, напоминаю я себе.

Меня гложет ужас. Это была Чандри. Ее родители сказали, что она умерла от болезни, но я не ожидала, что болезнь началась до того, как она покинула храм.

В памяти всплывают подробности. Чандри всегда казалась измотанной после того, как в нее вселялась Рашматун; нетвердая походка, рассеянный взгляд. Я думала, это из-за переживаний, связанных с необходимостью служить сосудом богини.

Что с ней случилось?

И прежде всего, зачем Чандри книга о магии крови?

– Что там? – спрашивает Керан.

Я откладываю письмо и прячу под столом дрожащие руки.

– Неужели не прочел? Если бы ты хотел иметь рычаги влияния на меня, то первым делом открыл бы пергамент.

– Виноват, признаю. Хотя не понимаю, чем ты так потрясена. Она не оставила никаких подсказок, чтобы найти твою богиню.

Выходит, магия, которой обладала Чандри, доступна только мне. Я с облегчением выдыхаю, радуясь, что Керан не увидел самой важной части послания.

– Она была мне очень дорога, – говорю я. – Вот и я расчувствовалась, прочитав адресованное мне письмо. Тебе не понять.

Он склоняет голову:

– Справедливо.

Я ненавижу его спокойствие – и этому человеку несколько минут назад оторвали руку! Я отцепляю мешочек, привязанный к сурувалам, и швыряю Керану.

– Твоя плата за месяц. По крайней мере, то, что ты выведал об Испытании, оказалось правдой. Это последний раз, когда я даю тебе деньги.

Он изучает кошелек на ладони, затем пристально смотрит на меня...

– Знаешь, эта магия крови... – Его взгляд скользит по Иламу, который сидит на корточках, а его серебристые глаза ярко светятся даже при свете дня. – Ты ведь понимаешь, что она разрушает твое тело и разум?

– Меня не интересует мнение урваса. Ступай.

Он встает, плечи напряжены.

– Мне двадцать пять лет, а сбежал я из Деннарской империи, когда мне было семь – после того как клан Риткар истребили, – внезапно произносит он.

Я сбита с толку неожиданным откровением Керана, и, хотя гнев все еще сжигает меня, я его не перебиваю.

– Я был ребенком, но достаточно взрослым, чтобы помнить все: трупы, крики моих сородичей, когда их убивали боевые товарищи, бок о бок с которыми они когда-то сражались.

Никто не мог им противостоять, кроме моей старшей сестры. Хотя ей исполнилось всего восемнадцать, она совершила множество подвигов на поле боя и считалась одной из самых грозных деннарских военачальниц. В одиночку она сплотила уцелевших из моего клана после первого удара империи и около недели сдерживала вражеские войска.

Но какими бы могущественными ни были сестра и ее хадон, она была такая одна. Деннарские войска уничтожили более слабых членов клана, и спустя какое-то время наша оборона рухнула. Прежде чем имперцы одержали над нами окончательную победу, меня вывезли в Аритсью. Позже я узнал от деннарцев, что моя сестра погибла после трех дней непрестанных боев – от усталости она пропустила стрелу, направленную ей в горло.

На некоторое время он замолкает, по-прежнему отказываясь смотреть на меня. Я жду, пока он соберется с мыслями.

– Она была храброй и сильной, но сражалась в одиночку. Никто не мог превзойти ее, никому не достало сил жить и сражаться с ней рядом, – продолжает он почти шепотом. Его кошачий взгляд, острый и непроницаемый, наконец-то встречается с моим. – Ты напомнила мне ее, когда я встретил тебя впервые.

Я поднимаю руки и скрещиваю их на груди. Что он пытается мне сказать? Что я сильна и могущественна? Что я одинока и поэтому обречена на погибель?

– Я не твоя сестра, – говорю я, гадая, насколько могущественной он меня считает.

– Знаю, – говорит он и с этими словами скрывается в проеме окна.

Я оседаю на стул, словно растекшаяся дахи.

– Ты собираешься отпустить его? Просто отпустить? – спрашивает Илам, подкравшись ко мне сзади. – А ты не боишься, что он откроет твои секреты?

– Керан – деннарец. Даже если он будет кричать обо мне на всех углах, ему никто не поверит. – Я замечаю на полу кровавое пятно и подхожу к нему. Вытираю пятно ладонью – и оно мгновенно исчезает. – Уверена, ему хватит ума держать язык за зубами, когда на кону такая сумма.

Илам больше ничего не говорит, только трется хвостом о мои ноги, когда я поднимаю с пола еще теплую руку Керана.

Внезапно руку охватывает фиолетовое пламя, и она превращается в пепел; мое тело вспыхивает и остывает вместе с Иламовой магией.

– А как же Нудин? – спрашивает демон.

Закрыв глаза, я раскладываю в голове кусочки головоломки. Нудин... Вечно держится на заднем плане. Но его присутствие маячит в самых дальних углах моей памяти, словно тень. Я вспоминаю его неожиданные вспышки гнева, направленные на Харуна. Что я о нем знаю? Что он – преданный сын? Но преданный сын не станет так злиться на отца.

Все это время я была сосредоточена на Харуне. Может быть, я выбрала не ту цель?

Мысли возвращаются к Нали, к неприязни, которую испытывает к ней Нудин, происходящую отчасти из-за ее деннарской крови, отчасти из-за ее мертвой сестры. Нали, которую перевели в обитель жрецов Яхаруду. Нали, полную решимости любой ценой докопаться до правды о Кровавой бойне...

– В последнее время Нудин много трудился, – бормочу я. – Пора преподнести ему за преданность небольшой дар.

Глава 25. Кража

Мне нельзя терять ни минуты. Ракхты одобрили кандидатуру Медхи, а значит, ее коронация состоится чуть больше чем через неделю. Я должна привести свой план в исполнение. Поэтому я вызываю Нали к себе. Джирташ неодобрительно кривится, но вслух своих мыслей не высказывает.

Нали едва слышными шагами проскальзывает в дверь моей комнаты. Я киваю Джирташ – она понимает намек и удаляется. Когда мы со служанкой оказываемся наедине, между нами возникает заметная неловкость.

– И как там в Яхаруде? – спрашиваю я, пытаясь втянуть Нали в разговор. – Надеюсь, тебя не уморили работой до смерти.

– Все хорошо, – тихо отвечает она, опуская голову.

– Тебя допустили в библиотеку? Я знаю, что туда разрешают входить только самым проверенным слугам. Или, по крайней мере, поручили убирать личные покои жрецов?

– Мне позволили только подметать дворы и опорожнять ночные горшки, – сухо произносит она. – Уверяю, это не так захватывающе, как прислуживать тебе.

Мне хочется шипеть от злости. Разумеется, Нали не настолько доверяют, чтобы пустить в закрытые помещения Яхаруды. Похоже, заполучить книгу Нудина будет труднее, чем я думала.

Что ж, придется использовать запасной план.

Я лукаво улыбаюсь, стараясь подавить раздражение.

– Кстати, я и не знала, что ты такая ученая. Ты должна была сказать, что владеешь несколькими языками. Обучила бы меня шурранскому.

– Но у тебя есть наставник, моя Ракхти.

– Пожалуйста, наедине зови меня Бинса. Икта плохо разбирается в языках, – усмехаюсь я. – Честно говоря, все, на что годятся его мозги...

Я вспоминаю брата, и голос срывается. Сколько бы я ни твердила себе, что я в нем не нуждаюсь, наш разрыв – кровоточащая рана.

– Не важно. Кому он нужен, – говорю я, и Нали поднимает брови, удивленная моей грубостью. – Я не это хотела сказать.

Она не отвечает.

– Главное – это ты! Тебе не кажется, что твои таланты растрачиваются в этом храме впустую? – продолжаю я. – Ты могла бы сидеть рядом с лучшими профессорами из Дахлу. Расшифровывать тексты и приобретать новые знания.

– Бинса, быть служанкой в храме – не пустая трата времени, о чем ты говоришь? И потом, в университет Дахлу женщин не берут.

– Жаль. Я просто... просто пытаюсь сказать, что... кое-что нашла. Я помогу тебе, но и ты должна внести свой вклад.

Ее глаза загораются.

– Бинса, о чем ты?

– Хорошо ли ты знакома с аритсийскими литературными текстами?

Она хмурит брови:

– Довольно хорошо.

– Отлично. Даже будь ты плохо с ними знакома, вскоре тебе придется окунуться в них с головой. Я попробую временно отдать тебя в подчинение Нудину. Ты, в свою очередь, должна будешь поразить жрецов научным пылом. Я слышала от Икты, что их требования довольно высоки.

Складка между ее бровями углубляется.

– Кажется, я не совсем понимаю. Чего ты от меня хочешь?

– Как только тебя назначат помогать Нудину, ты обыщешь его личные и рабочие покои. Будешь искать везде, где только можно что-нибудь спрятать.

– Что именно? И почему Нудин, а не Харун? – спрашивает она, и в ее тоне сквозит подозрение.

– У него хранится книга Вхарлы Привинду, знаменитого еретика и, по слухам, шамана крови, жившего в прошлом веке, – отвечаю я. – Называется «Истоки и принципы магии крови».

Глаза Нали округляются, словно две полные луны.

– Ты уверена? Откуда ты узнала?

– Это... просто слухи, но проверить стоит. – Я потираю пальцами подбородок. – Все лучше, чем сидеть и ждать.

– Но мой хадон, – слабо протестует она, – не знаю, хватит ли его.

– Я создам для тебя благоприятную возможность. Не бойся, что тебя поймают за использованием хадона. Просто доверься мне. Я проведу отвлекающий маневр.

– А с чего вдруг меня переведут под начало Нудина?

Я и не знала, что она такая недоверчивая. Я подхожу к книжной полке и достаю «Сборник сказок» Тхагета.

– Скажешь жрецам, что я поручила тебе перевести эту книгу с аритсийского на шурранский, чтобы распространить ее в Шуре в надежде на улучшение отношений между нашими странами. Им придется разрешить тебе работать в библиотеке, потому что это приказ Ракхти. Ты автоматически попадешь в распоряжение Нудина, поскольку религиозные тексты из Шура находятся в его ведении.

На лице Нали написано детское возбуждение, однако она держится осторожно. Быстрая перемена ее настроения застает меня врасплох.

– Эта книга... мама читала ее мне, когда я была маленькой. По ней мы изучали аритсийские обычаи.

– Так ты с ней знакома?

Я протягиваю Нали книгу. Она едва не выхватывает ее у меня из рук, разглядывает со всех сторон, словно россыпь драгоценных камней.

– Это сильно облегчит тебе задачу, – говорю я.

Нали крепче сжимает книгу:

– Надеюсь.

– А какая твоя любимая история?

– «Сказание о Ташми», легенда племени Рулами, – отвечает она без колебаний.

Неужели с помощью хадона она сумела заглянуть в мои мысли? Я стараюсь не таращить глаза. Илам хихикает.

– А ведь это мрачная история, – с деланой непринужденностью замечаю я. – В других финал куда веселее.

– Когда я была младше, то думала так же, но со временем начала ценить то, как эта сказка написана.

Улыбаясь, Нали легонько поглаживает переплет. Впервые я вижу ее настоящую.

– Пожалуй, конец трагичен, ибо боги обрекли Ташми на забвение теми, кто любил это существо, однако при жизни оно делало что могло. Несмотря на то что оно родилось без имени и без лица, оно стремилось помочь людям, которые его прогоняли. Несмотря на ложь, оно хотело одного – чтобы его приняли и запомнили.

– По-твоему, богам не следовало наказывать Ташми? – спрашиваю я. – Возможно, это существо и помогало другим, но оно выдавало себя за богов и обманом завоевывало расположение людей.

Щеки Нали вспыхивают, и она опускает плечи, словно только что осознала тяжесть своих слов.

– Прости меня, – бормочет она. – Я не намеревалась порочить богов.

– Не извиняйся за то, что считаешь правдой. – Я провожу пальцем по переплету, грубая зернистая поверхность на удивление приятна на ощупь. – Я могу понять, почему ты, чужая здесь, полюбила Ташми.

Ее румянец становится ярче, а взгляд прикован к полу.

– Не волнуйся. Моя любимая история тоже «Сказание о Ташми», – смеюсь я. – Обсуждать ее всегда интересно.

Нали сжимает губы, и внезапно я понимаю, что зашла слишком далеко – недооценила ее темперамент, и теперь она будет меня бояться.

– Прости, – говорю я, похлопывая ее по плечу. – Я не хотела тебя пугать.

Она мотает головой:

– Нет. Мне следовало тщательнее подбирать слова.

Я пожимаю плечами:

– Здесь всегда нужно держать ухо востро. Если поможешь мне найти книгу о шаманах крови, то, возможно, окажешься на шаг ближе к раскрытию правды о Кровавой бойне. Ты уже провела какое-то время в Яхаруде. И у тебя должно было сложиться представление о том, как Нудин проводит свой день. Запомни также расположение комнат, чтобы знать, где искать.

– Думаешь, у нас получится? – В ее голосе слышится сомнение.

– А разве у нас есть выбор?

Закрыв глаза, Нали прерывисто вздыхает.

– Знаешь, я все это время размышляла – о том, что сделаю, узнав правду. У меня нет ответа на твой вопрос, а у Медхи и подавно. Мать всего лишь обучила ее, как стать Ракхти и узнать правду об Анджу, но что потом? Какой будет ее жизнь, когда она выйдет из тени сестры?

Я задумчиво напеваю про себя. Я должна полностью уничтожить ее сомнения, пока они не поглотили ее целиком.

– Тебе не стоит переживать за Медху. Она умная девочка. Помнит о своих обязанностях и о том, как следует их исполнять, но, что важнее, она невероятно любопытна. Медха справится.

Я хотела бы в детстве быть такой, как она. Эту мысль я не озвучиваю.

– Может быть, ты и права, моя Ракхти... Бинса. – Ее запинка вызывает у меня улыбку. – Я ее недооцениваю. Но мне, как сводной старшей сестре, естественно беспокоиться о ее благополучии. Может быть, Медха и умна не по годам, но она еще такая маленькая.

Икта тоже так думал? Не потому ли после стольких лет разлуки хотел обо мне заботиться? Не потому ли чувствовал, что должен присматривать за мной, подвергать сомнению все мои поступки?

Но он действовал у тебя за спиной, слышу я голос Кавиты.

– А как насчет тебя, Нали? – спрашиваю я. – Ты справишься?

Она издает печальный смешок:

– Не знаю. Могу только надеяться.

Я накрываю пальцами ее ладонь, сжимающую книгу. Она не отталкивает мою руку.

– Должна признаться, Нали... я прошу тебя это сделать, потому что я эгоистка. Я хочу помочь не только тебе. Все эти годы я чувствовала себя виноватой – я живу, а девочки, которые тоже могли бы жить, мертвы. Почему выжила я, а не другая? Я думаю о своей судьбе, спрашиваю богов, почему они не убили меня, как убили остальных? – Я испускаю долгий, прерывистый вздох. – Я хочу знать правду, а ты?

Ее губы неохотно разжимаются.

Осталось совсем немного дожать, бормочет Илам.

– Это единственная зацепка, которая у нас есть, – шепчу я. – Ты же не хочешь упустить такой шанс?

Выражение ее лица меняется. Мое сердце поет от радости.

Нали сжимает книгу еще крепче:

– Хорошо. Давай попробуем.

– Бинса, а почему Рашматун еще не сделала объявление?

На пути в зал для омовения маленькая Медха цепляется за мою руку; несколько раз я пыталась оторвать от себя ее пальцы, но она упрямо сжимает мою ладонь. Спину обжигает осуждающий взгляд Джирташ, а сопровождающие ее служанки ворчат, недовольные тем, что мы ведем себя неподобающе. Но я понимаю, что Медха по мне соскучилась. Во время Испытания божественности я почти с ней не общалась, а теперь, когда Ракхты разъехались, она может проводить со мной столько времени, сколько захочет.

Хотя я говорю себе, что ее удивительная привязанность ко мне – знак полного доверия, внутри у меня все сжимается.

Придет время – и она возненавидит меня.

– Терпение, Медха, – смеюсь я. Мои туфли слегка вязнут во влажной почве. Небо остается ясным; серые облака оставляют за собой бледно-голубой след. – Рашматун знает, что делает.

– Нет, я не сомневаюсь в Рашматун. – Ее пожатие становится крепче. – Просто...

Медху захлестывает буря чувств, водоворот возбуждения и меланхолии, любопытства и страха. Каждое чувство узнаваемо по отдельности, но все вместе они образуют непостижимый клубок. Мыслей так много, что я удивляюсь, как ее череп еще не взорвался.

– Все у тебя получится, – убеждаю я Медху, когда мы подходим к залу для омовения, его знакомый уютный силуэт – желанная передышка от ошеломляющего величия Баламата. – Помнишь, что сказала Чандри в Священных свитках: «Доверяй собственному суждению, следуй своему выбору»?

– Знаю, – вздыхает она, не в силах выразить свои спутанные размышления в связном предложении.

Мы минуем заросли рододендронов; красные цветы такие же прекрасные, как ранней весной.

В воздухе еще стоит вонь от гниющих туш, хотя в последнее время она ослабела. Интересно, это дождь смыл запах или жрецы решили, что глупо хранить мертвых коз у всех на виду?

Мой взгляд скользит влево, туда, где возвышается комплекс обособленных зданий, словно маленький храм внутри храма. У них голые коричневые стены, а квадратные окна забраны крепкими решетками. Яхаруда – резиденция жрецов и место, где расположена главная библиотека Гханатукха.

Там должна быть Нали.

Прошло три дня с тех пор, как мы решили украсть книгу Нудина.

Два дня – с тех пор, как на нее официально возложили обязанности переводчика и разрешили работать в библиотеке, к большому неудовольствию остальных жрецов. Непросто было убедить Харуна предоставить полуденнарке доступ к библиотеке, однако он не осмелился бросить вызов Рашматун, хотя и знает, что вся моя спесь напускная.

Я говорила с ним в присутствии остальных жрецов в молитвенном зале. У Нали был всего один день, чтобы изучить распорядок дня Нудина.

Непродуманный план. Но это лучше, чем ничего.

Я намеренно замедляю шаг, Медха пытается вырваться вперед, но я тяну ее назад.

– Когда станешь Ракхти, не сможешь бегать везде, где захочешь, – упрекаю я ее.

– Именно поэтому сейчас я буду бегать где захочу! – парирует она с дерзкой улыбкой на лице.

Увы, это правда, и было бы глупо ее отрицать.

Мои шаги становятся все мельче и медленнее, и, хотя Медхе не терпится сбежать, она держится рядом, исподтишка бросая на меня удивленные взгляды.

Мои глаза прикованы к выходу из Яхаруды. Горло сжимается.

Придет ли Нали? Или в последнюю минуту струсит?

Нет. Времени совсем мало. Она должна сделать это сегодня.

У ворот Яхаруды, шагах в десяти от входа в зал для омовения, мы видим высокую и гибкую фигуру в белом. При помощи Иламовой магии я различаю бледную кожу Нали, несмотря на расстояние и причудливую косу из шести прядей, которую она заплела.

Нали кивает и исчезает за стеной.

Холод, сжимающий мое горло, отпускает.

Начали, говорю я Иламу.

А теперь повеселимся, нараспев отвечает он.

Внезапная волна боли пронзает голову. Задохнувшись, я падаю и тяну за собой Медху. Девочка взвизгивает и выпускает мою руку. Джирташ со служанками реагируют на долю секунды позже, вскрикивая, когда от боли я сворачиваюсь в клубок. Я стискиваю зубы, ледяной пот стекает по шее. Я терпела и худшее, но все же дрожь пробегает по телу, а перед глазами все плывет.

– Что случилось? – Чей-то крик пронзает туман в моей голове.

Харун выбегает из зала для омовения, за ним следует Нудин и остальные жрецы. Я подсчитываю их количество. Двадцать. Хорошо. Все жрецы, совершающие богослужение, уже здесь; в Яхаруде остались помощники и слуги.

А теперь от них нужно избавиться.

Я хватаю первую попавшуюся руку – руку Медхи.

– Пожалуйста, – хриплю я, – пожалуйста.

От лица Медхи отхлынули все краски. Джирташ поднимает ее и одним плавным движением отводит в сторону. Матрона кладет ладонь мне на лоб, тут же убирает ее и поворачивается к Харуну.

– Она вся горит! – кричит ему Джирташ. – Ее нужно окатить холодной водой.

Верховный жрец прищуривается. Очередная волна боли обрушивается мне на голову; на этот раз ощущение, будто прямо на череп падают раскаленные камни. Я зарываюсь пальцами в глину и царапаю землю, словно бешеная собака. Открываю рот, но оттуда вылетают только несколько тихих стонов.

– Тхиравинда Харун! – кричит Джирташ, осторожно поднимая меня с земли и обхватывая руками мою голову. – Нам придется воспользоваться комнатой в Яхаруде. Времени совсем мало.

Я сдерживаю улыбку, услышав эти благословенные слова.

Мгновение Харун молчит, размышляя, не притворство ли моя внезапная болезнь. Жрецы позади него нервно переминаются с ноги на ногу.

– Тхиравинда Харун, – говорит один из старейших жрецов, – Яхаруда ближе всего.

– Чья комната ближе? – спрашивает Джирташ.

– Тхиравинды, – отвечает кто-то.

Все замолкают.

– Ладно, – говорит Харун сквозь стиснутые зубы. – Отведите Ракхти в мои покои. Позовите лекарей. И урвас, на всякий случай.

О боги, только не это.

– Ты настолько не доверяешь нашим лекарям, Харун? – спрашиваю я сквозь кашель. – Настолько, что готов использовать чужеземную магию?

Что она замышляет? – думает он.

– Ладно, позовите одних лекарей. – Он машет нескольким жрецам. – Поспешите.

Один из младших жрецов несет меня, остальные бегут к Яхаруде. Сквозь пелену в глазах я вижу красные и белые цветы между аккуратных рядов зелени, слышу веселое журчание фонтана. Но вскоре прекрасные виды и звуки уступают место хаосу, ибо все больше работающих в Яхаруде стекаются сюда, желая посмотреть, что случилось с их Ракхти.

Пять минут, произносит Илам.

Среди этой какофонии ярость Харуна пылает почти так же сильно, как магия Илама. Он уже готов рявкнуть, чтобы все возвращались к своим делам.

– Козы! – внезапно вскрикиваю я и начинаю так яростно биться в руках молодого жреца, что он меня роняет. Я с сильным стуком падаю на землю, но меня не волнуют новые синяки. – Мертвые козы! Я вижу их! Они везде!

Толпа затихает, затем начинает бормотать – вслух и про себя. Она что, сошла с ума? Никогда не слышал, чтобы Ракхти впадала в истерику. Может быть, Рашматун открывает ей истину?

– Я вижу их! – продолжаю я орать, отбиваясь от рук, которые хотят поднять меня. Затем, тяжело дыша, вскакиваю на ноги. – Они близко! Так близко!

Растолкав всех, я бросаюсь к выходу. Внезапно чьи-то сильные руки хватают меня и поднимают в воздух. По тишине в его сознании я догадываюсь, что это Нудин.

Я брыкаюсь, визжу, хватаю его за руки.

– Отпусти меня! Я их вижу! Они прямо здесь! Прямо под рододендронами!

Руки Нудина напрягаются. Ярость Харуна пылает, словно пламя в кузнечном горне.

Всеобщее невнятное бормотание о моем безумии сменяется невнятным шепотом о мертвых козах.

– Рашматун показывает их мне. – Голос срывается на рыдания.

Слезы текут по моим щекам. Все, скованные ужасом, падают на колени.

Впервые за последние минуты я благодарю Илама за неподдельную боль, которую он мне причиняет. Это выглядит очень убедительно.

Дурное предзнаменование, думают они. Если она завела речь о падающих козах, значит говорит правду.

– У нее все еще сильный жар, – говорит Нудин, аккуратно ставя меня на ноги, когда я успокаиваюсь. – С мертвыми козами разберемся потом. А пока ей нужен лекарь.

– Козы, – бормочу я. – Козы разбегутся.

Появляются слуги с носилками. Они кладут меня на них и несут в Яхаруду. С помощью магии Илам проверяет, остались ли там люди; все так встревожены поднявшейся суматохой, что внутри никого нет.

Хорошо. Надеюсь, Нали хватит отваги довести работу до конца.

Харун как верховный жрец владеет целым отдельно стоящим зданием, одноуровневым, построенным в стиле, который странным образом напоминает мой Бакхал. Здесь жила вся его семья, но жена и второй сын умерли задолго до того, как я появилась в Гханатукхе.

Несмотря на головокружение, я различаю замысловатые скульптуры и изысканную мебель, многочисленные ковры на стенах, яркостью цветов напоминающие драгоценные камни, блеск золота и серебра. В воздухе витает слабый аромат благовоний, сандал смешан со сладким запахом цветов – вероятно, это редкие духи из Шура, которые храм ежегодно получает в дар.

Мою комнату не назовешь убогой, но ее обстановка бледнеет в сравнении с этой роскошью. По крайней мере, теперь я знаю, на что Харун тратит все свои деньги. Вот вам и жизнь в простоте и удалении от земных желаний.

Харун, как и обещал, уступает мне свою комнату. Слуги помогают мне улечься, и Джирташ приступает к делу – приказывает нести тазы с водой и миски с порошком куркумы.

Тем временем верховный жрец с сыном ни на секунду не сводят с меня глаз.

Десять минут, сообщает Илам.

Когда Джирташ собирается приложить к моему лбу мокрое полотенце, я хватаю ее за руку.

– Козы, – стону я. – Ты должна их оттуда забрать. Им больно. Так больно...

Она похлопывает меня по руке:

– Конечно, Ракхти Бинса. Мы найдем твоих коз.

– Ты не понимаешь. Это... это наказание за то, что мы позволили грехам осквернить этот храм. – Я медленно и прерывисто выдыхаю. – Ты должна похоронить коз как полагается.

Джирташ бросает на Харуна тревожный взгляд. Верховный жрец зажимает нос пальцами.

– Ладно, – сдается он наконец и разворачивается к двадцати жрецам, чьи лица побледнели от вопиющего обвинения. Они участвовали в этом злодеянии, и теперь их гложет чувство вины. – Ступайте проверьте главный двор. Если козы там, выкопайте их, и болезнь Ракхти Бинсы отступит.

– Да, тхиравинда Харун, – бормочут они, покидая комнату.

Вскоре прибывают лекари и диагностируют у меня какую-то выдуманную болезнь; я слышу их мысли – они никогда не встречали подобного. Суета и причитания продолжаются еще несколько минут. Потоки слуг снуют туда-сюда с тазами воды, смешанной с порошком куркумы. Я испускаю продолжительные стоны, когда магия Илама наполняет агонией мое тело.

Сожалеешь теперь о своем плане? – спрашивает Илам, наслаждаясь моментом сильнее, чем мне хотелось бы.

Разумеется, нет, слабо протестую я. Просто не ожидала, что Нали потребуется столько времени.

Нужен дополнительный толчок, чтобы продолжать в том же духе?

Нет, спасибо. Я корчусь на кровати, пока Джирташ обтирает меня водой, не раздевая; Харун и Нудин настояли на своем присутствии. От лекарей никакого проку; некоторые говорят, что сходят за травами, которые снимают жар и волнение, остальные стоят в сторонке, отдавая бедным слугам бестолковые указания.

Так ли необходимо подвергать меня пытке? – укоризненно спрашиваю я Илама.

Лучшая ложь творится из правды, фыркает он.

Резкое лязганье прерывает мои мысли, и вода льется мне прямо на лицо. Я отплевываюсь и резко выпрямляюсь, машинально вытирая щеки.

– Что ты творишь? – взвизгивает Джирташ. – Тебя позвали, чтобы помочь нашей Ракхти, а не сделать еще хуже!

– Мне очень жаль, – звучит успокаивающий голос Нали. Мое раздражение сменяется облегчением. – Я принесу новую одежду.

Она падает на колени, держа в руке пустую миску. Дыхание прерывистое, словно Нали обежала кругом весь храмовый комплекс. На краткий миг она поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, и легонько кивает.

Ты должна выглядеть больной, напоминает мне Илам, а мои губы готовы расплыться в улыбке.

Для пущей убедительности я кашляю еще несколько раз.

– Бегом! – рявкает Джирташ.

Нали вскакивает и выскальзывает из комнаты. Я плюхаюсь на кровать, грудь тяжело вздымается. Но внутри, хотя Илам продолжает причинять мне боль, все трепещет от восторга. Я справилась. Раздобыла книгу Привинду.

Пока слуги в панике мечутся вокруг кровати, лекари ищут лекарство от несуществующей хвори, а жрецы в замешательстве слоняются по главному двору, гадая, как Рашматун узнала про коз, я упиваюсь вкусом победы.

Теперь я еще на шаг ближе к цели.

Глава 26. Запретная книга

Я позволяю столпотворению продлиться еще двадцать минут, наслаждаясь тем, что сама организовала этот хаос.

Все это время Харун и Нудин не сводят с меня встревоженных глаз и отводят их, только когда Нали приносит сухое платье, чтобы я переоделась.

Что она затеяла? – думают они.

Затем Илам ослабляет магию, и боль стихает. Я жду еще несколько минут, после чего сажусь на кровати и заявляю, что поправилась и что с мертвыми козами покончено. По моему приказу жрецы возвращаются, восхваляя Рашматун.

В их головах эхом отдаются тревожные мысли: как она узнала, где похоронены козы? Почему объявила об это только сейчас?

Хорошо. Продолжайте гадать. С помощью Джирташ я встаю с кровати и выхожу на улицу, где собрались почти все слуги и прислужницы, хотя пару раз Харун прикрикнул на них, веля возвращаться к работе. Похоже, человеческое любопытство всегда берет верх над послушанием.

При моем появлении слуги немедленно опускают повинные головы и разбегаются по своим постам. Харун решил, что сегодня я не в состоянии принимать верующих, поэтому я возвращаюсь в Бакхал. Там служанки приготовили мне еду, простое дхиндо с тарелкой соленых овощей. Пока я ем, желудок сжимается в предвкушении. Из-за невиданных изменений в распорядке Медха ушла к себе, а я осталась одна.

Посуду убирают сразу же, как я заканчиваю, и служанки удаляются, оставляя меня отдыхать. Вместо этого я расхаживаю по комнате, руки и ноги все еще гудят. В горле першит, хотя выпила я достаточно. Меня пронизывает нетерпение Илама. Впервые вижу, чтобы демон был так взволнован.

Но почему руководство по магии крови так его возбуждает? Разве он сам не осознает своей природы?

Стук в дверь прерывает мои размышления. Это Нали. В руках аккуратно сложенная стопка.

– Моя Ракхти, – говорит она, – я пришла вернуть твою одежду.

Я не могу сдержать расползающуюся по лицу улыбку.

– Спасибо. – Я показываю подбородком на стол. – Сложи туда.

Она подчиняется моему приказу.

– Я не умею читать на староаритсийском, – внезапно говорит она. – Надеюсь, ты умеешь.

– Для меня это труда не составит, – уверяю я.

Она кланяется и выходит из комнаты, не сказав больше ни слова.

Я роюсь в стопке. Под несколькими слоями ткани толстый том в переплете из грубой козьей кожи, название вытиснено золотом по всей обложке: «Истоки и принципы магии крови».

Я сажусь и открываю книгу. Несмотря на потрепанные края и пожелтевшую бумагу, она в отличном состоянии для экземпляра, которому должно быть около ста лет.

Рука скользит по странице.

Это мир белого и желтого. Вокруг меня бродят причудливые существа, но либо они не видят меня, либо им нет до меня дела. Земля дрожит, когда мимо топает слон с головой тигра, ветер треплет мои волосы, когда воздух рассекают аисты с клыкастыми клювами. Они великолепны и в то же время ужасающи.

А самое странное, выглядят они так, словно нарисованы тушью.

Силуэты очерчены черными контурами, а тела бесцветны. Штрихи, придающие им форму, резкие и хаотичные, как будто художник рисовал их в ярости. Когда животные движутся, тушь размазывается. Словно... словно картинки оживают у меня на глазах.

Что происходит? – спрашиваю я Илама.

Я не знаю, отвечает он тихо.

В середине холста возникает маленькая черная точка. Она растет, расширяется, вытягиваясь вширь, пока не занимает весь фон. Звери ревут, рычат и визжат, и все устремляются в эту черную дыру.

Дыра рассасывается. Возникают новые формы. Люди. Они работают в поле, точат деревянные орудия, готовят еду на костре. Затем та же черная точка появляется у них над головами и начинает увеличиваться в размерах; из нее возникают звери. Рты людей раскрываются в беззвучном крике. Звери и птицы набрасываются на них, вспарывают им животы, перекусывают глотки, выклевывают глаза. Урожай, орудия и кострища остаются без присмотра. Пшеничные поля зарастают дикой травой, орудия ломаются и врастают в почву, пламя гаснет, обращаясь пеплом.

Появляются новые люди. Они грубым оружием отпугивают зверей. Копья, самодельные дубинки, примитивные луки. Звери перекусывают оружие и разрывают людей на куски.

Появляется еще одна группа людей. У них нет оружия, но они смело идут навстречу зверям. Их не успевают растерзать, потому что люди падают ниц.

Звери переглядываются. Один из них выходит вперед – это ужасный кабан с клыками вдвое длиннее тела, с когтями вместо копыт и шипастым хвостом. Люди посылают вперед своего представителя, жилистого мужчину в простой одежде. Человек склоняется перед чудовищным кабаном. Зверь не набрасывается на него, как я ожидала, а качает головой, словно они ведут беседу.

Человек достает из кармана короткий нож и полосует себя по запястью. Одобрительно топнув, кабан пьет чернильную кровь из раны. Спустя несколько секунд тело чудовища рассеивается дымом, который втягивается в человека.

Остальные люди и звери следуют их примеру. Вскоре ни один зверь не остается в своей физической форме, а люди корчатся на земле, хватаясь за животы и царапая кожу ногтями.

Первый контакт между людьми и демонами.

Происхождение магии крови.

Меня выбрасывает, картинка удаляется и пропадает из виду. Моргнув, я обнаруживаю себя в комнате; я сижу, склонившись над книгой Привинду. Кожа покрывается холодным потом. Я разбираю слова на ритсадуне. В кои-то веки я благодарна Кавите: она заставила меня выучить этот мертвый язык.

Я зажимаю страницу между пальцами, но пальцы дрожат так сильно, что я не в силах ее перевернуть.

Что же это за книга такая?

Мы должны продолжать, говорит Илам. Если хотим получить ответы на наши вопросы.

Я беру себя в руки и переворачиваю страницу. Ничего не происходит.

Я просматриваю записи Привинду: «Никому не ведомо, где и когда демоны впервые проникли в наш мир. Известно только, что это злобные твари, которые причиняют другим боль, дабы утолить свою первобытную жажду».

Может быть, видения приходят к тебе, когда ты сталкиваешься с чем-то новым, предполагает Илам.

У меня нет выбора, кроме как двигаться дальше, говорю я и перехожу к середине книги.

Зрение сужается и проясняется.

В отличие от предыдущих бело-желтых картин, этот мир живой и наполнен красками, он включает в себя множество сцен. В одном углу я вижу женщину, вызывающую пламя в ладони; в другом воин в доспехах скачет на поле боя, с легкостью убивая любого, кто встает у него на пути. Я вижу мужчину, двигающего горы; девушку в окружении людей, лица которых светятся от радости.

Но я вижу и трещины у них на коже, черную гниль, ползущую от кончиков пальцев. Женщина теряет контроль над пламенем и страшно кричит, когда оно ее поглощает. Воин неожиданно падает, и враг вонзает ему в горло кинжал. Человек больше не в силах удерживать горы, и они его расплющивают. А девушка – ее лицо искажается от боли. Она трет виски, кричит и падает навзничь. Люди покидают ее один за другим, пока она не остается в полном одиночестве.

У меня по спине бегут мурашки.

Представление заканчивается, и меня выбрасывает в мой мир. И снова Привинду: «Не бывает двух одинаковых демонов, но у всех них есть одна общая черта: территориальная природа, которая заставляет демонов всячески защищать свои сосуды».

Я бегло просматриваю главу. Чаще всего встречаются демоны, связанные с природой и физическими свойствами, способные подчинять своей воле стихии или наделять шамана крови силой тысячи людей. Как у женщины, мужчины и воина, которых я видела. Есть другие, особенные демоны, имеющие дело с абстрактными понятиями, – демоны любви, войны и невезенья.

К этой же категории относятся демоны разума.

Сущности, которые копаются в воспоминаниях и подслушивают самые сокровенные мысли. Сущности, которые вселяются в людей, обманом привязывают их к себе, извращая и искривляя разум, пока те не перестанут отличать правое от левого, север от юга и свою волю от демонской. Чем дольше демон разума остается в человеке, тем крепче их связь и тем меньше шаман крови ощущает себя собой.

Девушка, окруженная людьми, осталась одна, как только демон начал ее терзать.

Капля пота скатывается с моего носа и падает на угол страницы. Мурашки бегут по спине при одной мысли, что я стану такой, как они, – как Кавита. Я видела, как постепенно она теряла связь с реальностью, а разум ее дробился и раскалывался по мере того, как она осваивала магию крови.

Но ведь я применяю магию крови и не жалуюсь.

Не жалуюсь ведь?

Теперь ты меня боишься? – нежным шепотом спрашивает Илам.

Конечно боюсь, отвечаю я. Это едва ли не первое, чему ты меня обучил.

Демон усмехается, но в смехе нет злобы. Его дружелюбие меня не смущает. Спокойное приятие наполняет сердце, рассеивая мои прежние страхи.

Мы продолжаем листать книгу, и чем дальше, тем отчетливее становятся видения, и теперь они не нарисованы тушью. На самом деле они кажутся такими настоящими, что могли бы происходить в реальности. В этих поздних видениях мы наблюдаем обычное лицо с угловатым подбородком и пронзительными глазами. Красивое, если бы не постоянная ухмылка.

Мы наблюдаем, как он медитирует. Как занимается повседневными делами. Он простолюдин, когда беседует с рыночным торговцем, благородный господин, когда разговаривает со знатью, человек-загадка с устрашающим взглядом, когда кого-то убивает.

Мы видим, как он разглядывает золотой сапфир под солнечными лучами. Свет выхватывает стреловидные вкрапления и алмазный блеск камня. Привинду пишет: «Драгоценные камни – проводники сырой магии. Поскольку они сформировались в глубине, под воздействием земной энергии, – или хадона, как говорят деннарцы, – эта энергия постоянно пронизывает их, оставляя отложения сырой магии. При правильном взаимодействии сырая магия может быть использована для накопления или подавления демонской силы».

Мы видим его демона – маленькую, безобидную на вид ласку, которая бегает вокруг его ног, когда ее вызывают. Привинду, в отличие от меня, держится перед демоном уверенно и без дрожи.

Я инстинктивно чувствую, что это не обычный демон. Я знаю, что этот человек не обычный шаман крови. Это знание вырезано на моих костях, мне суждено было их узнать.

Шамана крови зовут Привинду. Его демона – Илам.

Если Илам был связан с Привинду, не значит ли это, что...

Да, ты в родстве с Привинду.

Слова Илама заставляют меня застыть. Я зависаю между двумя мирами – моим собственным, где мои пальцы скользят по страницам, и миром Привинду, где его воспоминания и картинки буквально сплетаются с текстом.

Но как Илам мог забыть, что некогда служил такому могущественному шаману крови? Если слова о том, что часть его воспоминаний утрачена, правда, кому достало сил его побороть? Другому демону? Почему Илам пришел в себя только тогда, когда его вызвала Кавита?

Вопросы, вопросы и снова вопросы. Ответы ведут к новым вопросам.

Вопросы, на которые даже Илам не может ответить.

Может быть, это есть где-то в книге, бормочет Илам.

Может быть, говорю я, переворачивая страницу. «Техники разделения особенно полезны для шаманов крови, заключивших договор с демонами разума, хотя их может применять любой шаман. Нужно мысленно распределить свои личности по „комнатам“ в сознании. Внутрь этих комнат можно помещать противоречивую информацию и при необходимости использовать информацию, заключенную только в одной из комнат. Это компенсирует вред, причиняемый демоном носителю, а также позволяет в различных обстоятельствах менять обличья».

Илам ворочается в моем мозгу.

Помнишь, как ты отгородила меня от своих мыслей? Думаю, это одна из форм разделения.

Это был завуалированный комплимент? Проигнорировав его замечание, я продолжаю читать: «Разделение также применимо при полном принудительном расторжении договора с демоном. Другая техника использует хадон, о котором пойдет речь в следующей главе».

Я удивленно поднимаю брови.

Мы наблюдаем, как Привинду приближается к другому шаману крови. В одной руке у него красный драгоценный камень, во второй – чаша с темной жидкостью; я понимаю, что это кровь. С нечеловеческим усилием он разбивает камень на несколько кусков. Я насчитала десять.

Привинду ставит чашу перед другим шаманом крови. Демон в облике медведя появляется из шамана. Привинду протягивает к демону руку. Фиолетовый дым клубами выходит из его руки и окутывает призрачного медведя своими щупальцами. Демон кричит. Его тело идет трещинами. Некоторые части демона сжимаются и исчезают в осколках драгоценного камня.

Привинду надкусывает кожу на большом пальце. Я вздрагиваю, но он остается невозмутим, как будто занимается этим всю жизнь. Затем размазывает кровь по осколкам, содержащим тело демона. Шаман крови исчезает, Привинду остается.

Спустя несколько секунд шаман крови появляется снова, но выглядит как пустая оболочка с посеревшей кожей, редкими волосами и ввалившимися глазами. Если бы я не видела его раньше, то решила бы, что это другой человек.

Привинду снова протягивает руку к шаману крови. На этот раз он вытаскивает демона из тела шамана и заключает в оставшиеся осколки.

Шаман крови содрогается и валится на пол.

Я прекращаю читать. Какой сложный ритуал! Чтобы перестать быть шаманом крови, нужно принести в жертву еще людей, предлагая их кровь демону и выманивая его наружу. Какая ирония.

Илам смеется – оглушительный хохот, скрывающий нервозность. Иногда я думаю о нем почти как о человеке.

Сосредоточься, Бинса, шипит он.

Однако чем больше я углубляюсь в подробности извлечения демона, тем меньше понимаю, зачем это кому-то делать. По мере того как части демона постепенно исчезают, то же самое происходит с частями тела и разума шамана крови. По оценке Привинду, после успешного извлечения и запечатывания демона шаман крови живет не больше года. Поэтому шаман крови, которого Привинду избавил от демона, просто... рухнул.

Я тяжело вздыхаю. Кто в целом свете станет преодолевать эти трудности, чтобы избавиться от демона? Цена смехотворно высока, а отдача низка. Размышляя над этим, я играю с желтым сапфиром на шее.

Внезапно ко мне приходит воспоминание о Чандри. В качестве сосуда Рашматун она сидит на Алом троне, затем встает, и ее ноги касаются пола. Чандри падает вперед, а ее лицо заливает смертельная бледность. Поэтому я всегда изображаю слабость после того, как «Рашматун» покидает мое тело.

Пальцы, сжимающие желтый сапфир, застывают, дыхание замирает в груди. Время замедляется. Меня захлестывает вихрь предположений: а что, если? Ужасная мысль приходит в голову, настолько чудовищная, что внутри все переворачивается.

Родители Чандри сказали, что она умерла через год после того, как оставила Алый трон.

А боги обычно не являются, если ты их не вызвал... Харун и Нудин были потрясены, когда Рашматун возникла из ниоткуда. Я помню, как Харун торопился сообщить об этом Асахару. А после Асахар старался продемонстрировать всем, что внутри меня сидит демон.

Значит, они узнали мой секрет, только когда я «вызвала» Рашматун.

Я вскакиваю и начинаю рыться на полке, где лежат Священные свитки. Я разворачиваю каждый, пока не нахожу все десять. И пока я просматриваю зашифрованные строки, в моей голове складывается полная картина.

Я видела воспоминания Чандри, когда читала ее свитки и письмо ко мне. Я видела воспоминания Асахара, читая его письмо Харуну.

Книга Привинду переполнена его собственными воспоминаниями. Возможно, это совпадение, но я в этом сомневаюсь.

Если у тебя окажется желтый сапфир, береги его пуще глаза.

Я хватаю ртом воздух, облокачиваясь на стол, чтобы не упасть. Рывком срываю желтый сапфир с шеи. Он и вправду горит у меня на ладони или это проделки воображения? Действительно ли я вижу тень под его мерцающими гранями, или это просто игра света?

Нет-нет. Этого не может быть. Но это так. Все сходится. Почему Чандри подарила мне осколок драгоценного камня и велела беречь его пуще глаза? Почему умерла так скоро после отставки? Почему боги не должны являться без предупреждения? На бумаге потому, что между ними и людьми заключен договор, позволяющий богам править людьми, не нарушая при этом равновесия. Теперь я знаю: сила богов переполняет сосуды, разрушая их тела.

Чандри всегда ощущала себя измотанной после встречи с богиней, как я ощущаю себя разбитой, если долго использую магию Илама...

Выходит, Рашматун – демон.

Глава 27. Наперсник

Разум отказывается служить мне.

Тихий дразнящий смех Кавиты разносится вокруг.

А я тебе говорила. Я говорила тебе, дорогая доченька, что быть Ракхти – это сила.

Пальцы дрожат, когда я откладываю книгу. Сжимая курту, я расхаживаю по комнате и делаю глубокие вдохи. Наконец я останавливаюсь перед зеркалом, схватившись за раму. Волосы выбились из косы. Щеки уже не такие впалые, как раньше, но круги под глазами, кажется, со мной навсегда.

Как? Как Чандри удалось удерживать демона, не поддавшись его натиску, как поддавалась я? А как все остальные Ракхти, что были до меня, с этим справлялись? Существовала ли когда-нибудь богиня? Или Рашматун всегда была выдумкой?

Илам странно молчалив.

Ты все это время знал, шиплю я.

У меня были подозрения, говорит он. С тех пор, как ты заглянула в воспоминания Чандри.

А почему не сказал тогда?

Я не знал наверняка. Не хотел ничего утверждать, пока не убедился. Тон у Илама непривычно мягкий, уступчивый. Я никогда раньше не сталкивался с подобной магией, но от нее так и разило магией крови.

Ты демон! И ты не можешь распознать другого демона?

Моя сила была подавлена слишком долго, говорит он. Мои знания были ограничены.

Я плюхаюсь на стул и закрываю лицо руками. Хочется наорать на него. Вытащить демона из своего разума и забить до смерти. Но это невозможно, и я не должна винить Илама за нежелание признавать свое невежество. Возможно, на его месте я поступила бы так же, будь я сущностью столь могущественной и столь неуверенной в своем происхождении и целях.

Илам извивается у меня в голове.

Я дал силу Кавите при одном условии – чтобы она нашла Рашматун и забрала для меня ее силу. Его речь отрывиста, словно демон раздумывает, не взять ли свои слова обратно. Я помог ей попасть в храм Гханатукх. Объяснил, как манипулировать семьей Гопал, как обмануть всех в храме, чтобы она могла управлять тобой, богиней. Однако ей не удалось выполнить свою часть договора.

Я впиваюсь ногтями в ладонь, желтый сапфир впивается в кожу.

Выходит, ее договор распространяется и на меня?

И да и нет.

Это не ответ, но я не настаиваю. Пока я не хочу этого знать.

Столь особенные условия договора как-то связаны с тем, что Рашматун – демон? – спрашиваю я.

Возможно, коротко отвечает Илам.

Смех вырывается из моей глотки, словно лавина, которая нарастает и ускоряется. Он визгливый, скрипучий, совсем не похожий на мой собственный. Я смеюсь, смеюсь, смеюсь, запрокинув голову, и волосы бьют по спине.

Меня втянули в эту игру с самого начала. Как бы я ни отрицала Илама, как бы ни старалась сторониться магии крови, мне было ее не избежать.

Боги. Неудивительно, что Асахар так настойчив в поисках Рашматун – и неудивительно, что он не осмелился причинить мне серьезный вред. Неудивительно, что он хотел сохранить все в тайне.

Если Рашматун – демон, значит и остальные Прародители – демоны? Действия и мотивы Асахара обретают еще больший смысл. Ибо, если я нашла способ устранить Рашматун, что мне стоит устранить остальных?

Мой смех стихает. Ракхты узнали, что я не вместилище Рашматун, потому что однажды я ею «стала», когда ее не вызывали; на самом деле слишком частое появление Рашматун нанесло бы непоправимый урон телу ее сосуда. Но с чего они решили, что Рашматун была со мною раньше, если я не владела ее магией?

Я разглядываю желтый сапфир на ладони. Если Чандри запечатала Рашматун, то внутри должен быть один из ее фрагментов. А если так, другие демоны могли ощущать ее присутствие – значит, девять «Прародителей» считали, что во мне живет сила Рашматун, а у жрецов был источник магии, из которого они могли черпать силу.

Илам, ты не замечаешь в этом камне ничего необычного? – спрашиваю я.

Я не могу, отвечает он. Ты же читала книгу. Привинду сказал, что твоя кровь отпугивает демонов, кроме того, с которым ты заключила договор. Я даже не могу его коснуться.

А как Прародители ощущают силу, заключенную в камне?

Они демоны более высокого порядка, отвечает Илам. Совсем иной породы, отличные от известных тебе.

Я возвращаюсь к проклятой книге.

Чандри неспроста отдала ее Нудину.

Я заворачиваю книгу в ту же одежду, в которой принесла ее Нали, прижимаю к груди и спускаюсь во внутренний двор Бакхала.

Служанки удивленно квохчут, когда я протискиваюсь мимо, не обращая внимания на их жаркие протесты.

– Ракхти Бинса! – раздается рев Джирташ, не успеваю я ступить под арку. – Что ты вытворяешь? Ты не можешь покидать Бакхал когда заблагорассудится.

Это все не важно, хочу я сказать ей. Все их правила, предписания и традиции не имеют значения, потому что все это время они поклонялись демону.

А я не стану.

– Бинса! – Ее торопливый топот приближается; я ускоряю шаги. – Остановись немедленно!

Я так сосредоточена на том, чтобы ускользнуть от нее, что с разбегу налетаю на кого-то. Этот кто-то отшатывается и падает навзничь.

– Борувинда Нудин! – Джирташ, задыхаясь, меня догоняет. – Приношу свои глубочайшие извинения. Я...

– Мне нужно с тобой поговорить, – выпаливаю я.

Нудин поднимается и бросает на меня странный взгляд, все еще настороженный из-за утренней суматохи, которую я учинила.

– Очень вовремя, – говорит он раздражающе вежливым тоном. – Я как раз тебя искал. – Он поворачивается к Джирташ. – Прошу меня простить. Я знаю, она не должна покидать территорию Бакхала в неурочное время, но мне придется ненадолго одолжить у вас Ракхти Бинсу. И довольно срочно. Считайте, что на экскурсию.

Джирташ стискивает зубы.

– Конечно, борувинда Нудин.

Верный своему слову, он выводит меня из Бакхала и сопровождает к архивам «Намуру» – это целое здание, в котором хранятся все письменные переводы священной книги, а также легенды, связанные с Прародителями и богами. Оно трехэтажное, и все стены украшены изысканными узорами. Согласно истории Гханатукха, это самое старое отдельно стоящее здание внутри храмового комплекса.

Я была там только однажды, много лет назад, когда Харун под строгим присмотром показывал мне территорию храма. Тогда я только начинала свою карьеру Ракхти. Больше меня туда не приглашали.

Нулин ведет меня в архивы. От красоты внутреннего убранства у меня перехватывает дух – бесконечные ряды книжных шкафов заполняют громадное пространство, куда там моей маленькой библиотеке. В воздухе витают ароматы чернил и бумаги, а неумолчный скрип перьев по пергаменту создает тихий гул.

Когда я вхожу, все немедленно перестают писать. Однако не слышно ни слова протеста – жрецы лишь склоняют головы и протягивают мне ладони. Я замечаю Нали, забившуюся в самый темный угол; она слабо мне улыбается.

Верховный библиотечный жрец пробирается между шкафами и останавливается перед дверью в глубине помещения. За ней кабинет, на удивление захламленный для человека, которого я привыкла считать образцом аккуратности. Нудин закрывает дверь, запирает ее на ключ и, чтобы добраться до своего стола, обходит стопку книг на полу. Бумаги раскиданы по столу, и только бронзовая чернильница удерживает их на месте.

– Прошу прощения за беспорядок, моя Ракхти, – говорит он, раскладывая на столе свитки. – Я только что получил новую коллекцию рукописей из Шура. Они помогут нам лучше понять деяния Прародителей в Эпоху огня.

– Откуда в стране, которая поклоняется единому богу, взяться ценным сведениям о Прародителях? – Я поднимаю бровь и осторожно перебираю книги.

– Однажды мы их завоевали. Их история и культура всегда будут для нас важны. – Нудин, нахмурив лоб, сидит за своим столом. – Кстати, о Шуре. Зачем ты поручила деннарской полукровке перевести «Сборник сказок» на их язык?

– Я считаю полезным делиться нашей культурой с другими странами. Это поможет им лучше понять нас.

– Какая практичность. – Нудин сдвигает свитки в сторону, как будто это устранит беспорядок. – Однако я отвлекся. Давай побеседуем, моя Ракхти. Можешь не сомневаться, здесь нас никто не услышит.

Так и есть. Никто из жрецов, похоже, не намерен нас подслушивать, как показывает быстрая проверка с использованием Иламовой магии. Мне по-прежнему не нравится, как спокоен Нудин. Я прочищаю горло; необычная сухость не проходит.

– Почему ты в этом уверен?

– Здешние жрецы – переписчики, а не шпионы. Я им доверяю. – Он складывает руки на груди. – Думаю, мы хотим обсудить одно и то же, моя Ракхти, так что говори.

Я изучаю расслабленную линию его бровей, круги под глазами, похожие на мои.

– Ты расстроился, когда Рашматун появилась из ниоткуда, – говорю я. – А еще я помню, как яростно ты протестовал, когда Рашматун заявила, что вызовет дождь. Почему?

– Я просто беспокоился, что богиню заставляют творить чудеса, в которых нет необходимости.

– Даже если люди страдают от засухи? Даже если тхиравинда Харун хочет сместить меня с трона?

– Я знал, что ты никогда не была сосудом богини.

Я крепче сжимаю книгу, костяшки пальцев белеют. Вероятно, губы тоже побледнели от потрясения.

– Сначала я не понимал, как ты намерена вызвать дождь. Но ты доказала, что сомневался я зря, и этому есть только два объяснения. Первое: ты шаман, но по какой-то причине предпочитаешь держать это в тайне. Второе: у тебя есть демон. В любом случае Рашматун в тебе не было. Я хотел сохранить твой секрет, но ты притворилась богиней и расхаживала вокруг, бахвалясь своей силой. Тогда я понял, что ты – шаман крови. Обычные шаманы не обладают таким могуществом.

Впервые за время нашего знакомства Нудин улыбается. Я не знаю, что на это сказать.

– А еще я обнаружил, что моя книга о магии крови пропала после приступа твоей необъяснимой болезни. – Он показывает на сверток, который я по-прежнему прижимаю к груди. – Уже хочешь вернуть?

– Почему ты никогда об этом не говорил? – озадаченно шепчу я. – О том, что я не сосуд Рашматун.

Нудин берет со стола глиняную трубку, набивает листьями кобира, раскуривает и глубоко затягивается.

– Я обещал Чандри за тобой присматривать. Но ты должна знать, что Харун с Ракхтой Асахаром задумали от тебя избавиться. Десять лет – непозволительно большой срок для божественного сосуда. Будь в тебе Рашматун, твое тело так долго не выдержало бы. Тебе давно следовало уйти на покой.

Его покровительственный тон царапает мне кожу.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты имеешь право знать, – отвечает Нудин, выпуская клуб дыма. Приторно-сладкий аромат забивает ноздри, и я откашливаюсь. – Думаю, тебе было непросто выживать в храме все эти годы.

Я сужаю глаза. Как много он знает? И что важнее, могу ли я ему доверять? Или Нудин, как и его отец, мечтает избавиться от меня?

Есть только один способ это узнать.

– Дай угадаю. Вы вместе с Чандри запечатали Рашматун. Поэтому ты обещал Чандри за мною присматривать. И поэтому у тебя хранится книга Привинду.

Снисходительное выражение в его глазах исчезает. Их наполняет неожиданная печаль, бездонная пропасть, пронзительная, как бесконечная ночь. Перед его мысленным взором возникает лицо Чандри, прекрасное и лучащееся энергией, а ее улыбка подобна утренней заре, что рождается в ночном небе.

Нудин снова затягивается. Вероятно, он курит трубку, чтобы успокоить неотступную боль.

– Да, – коротко отвечает он, глубоко вдыхая дым. – Знание истинной природы Рашматун передается по наследству верховными жрецами Гханатукха. И разумеется, Ракхти. Поэтому в Бакхтине об этом знает мой отец, ты и я. Но именно я помог Чандри запечатать Рашматун.

– И никто из остальных жрецов не знает?

– Конечно.

– Почему ты это сделал?

Нудин глубоко вздыхает. Морщины под глазами становятся глубже.

– Знаешь, когда-то у меня был старший брат. – Он делает паузу, и я киваю. – Только официальным наследникам верховного жреца ведома правда об истинной природе Рашматун. Когда брат умер и я стал официальным наследником, мне было примерно столько, сколько сейчас тебе. До той поры я был предан Рашматун душой и сердцем и почитал «Намуру» превыше всего на свете. Возможно, мои намерения были не так уж чисты. Я заискивал перед отцом, изображал идеального сына. Но каким бы идеальным я ни притворялся, старший брат всегда был лучше.

Но когда я узнал правду, я... я не смог этого вынести. У меня отняли все, чему я посвятил жизнь. – Он постукивает трубкой по столу. – И однажды, когда я больше не мог таиться, я спросил Чандри, действительно ли так называемая богиня – демон? Она подтвердила.

Я был в отчаянии, но Чандри дала мне новую надежду. Она сказала, что хочет изгнать демона, и попросила меня о помощи. Я делал то, чего она не могла – прочесывал город в поисках книг по магии крови. В конце концов я получил доступ к архивам университета Дахлу.

– И нашел там книгу Привинду, – бормочу я.

Он кивает.

– Было нетрудно вынести ее из университета. Ученые так боятся магии крови, что никто не осмеливается даже заглянуть в этот раздел. – Он прерывисто вздыхает. – А вот запечатать Рашматун оказалось непросто. Впрочем, у нас было преимущество – она являлась только тогда, когда ее вызывали. Еще немного – и здоровье ее сосуда оказалось бы под угрозой. Сила Рашматун так велика, что ни один смертный не способен долго выносить ее присутствие внутри себя.

Итак, я наполовину угадала. Прародители не могут являться незваными потому, что рискуют повредить тела своих сосудов. Но, похоже, их сила за пределами моего воображения и так огромна, что им приходится следить за временем пребывания в человеческом теле.

– Выходит, Рашматун являлась, только когда ее вызывали? – спрашиваю я. – Даже в сознании Ракхти?

– Верно. По крайней мере, так говорила Чандри. Что бы мы ни задумывали, что бы ни делали, о чем бы ни думала сама Чандри, Рашматун ничего об этом не знала.

Я помню, как мою кожу опаляло холодом, как будто ее терзали ледяные ветра на вершине Аратьи. Помню, как черная гниль ползла по моим пальцам, когда с помощью Иламовой магии я пыталась вызвать в Дхаруне дождь. Как сжигали меня жар и холод, пока в образе Рашматун я брела под дождем в Гханатукх. Если Илам способен обратить мое тело в пепел, какую же боль причиняет своему сосуду Рашматун?

Я не низший демон, рычит Илам.

– А когда Рашматун все же являлась, – продолжаю я, – разве у нее не было полного контроля над телом Чандри?

– Вот тут-то и пригождается разделение. Полагаю, ты уже прочла о нем в книге Привинду.

Мне на миг становится любопытно, не такие ли чувства испытывают студенты, когда суровый профессор с издевкой делится своим знанием.

– Отгородив пространство для своих мыслей, Чандри сумела скрыть наши планы от Рашматун.

Я тихо хмыкаю.

– А как ты справился с десятью человеческими жертвоприношениями?

На лицо Нудина падает тень. Глаза начинают бегать. И куда девался его обычный задумчивый взгляд?

– Мы... – начинает он и запинается.

В его голове проносятся образы. Мельтешение лиц. Аратья, ее снежная вершина царапает небо, возвышаясь над всем Бакхтином. Чистый, неразбавленный ужас охватывает его мысли. Пальцы начинают мелко дрожать.

– Заключенные из Ллаона? – размышляю я вслух.

Он снова переводит глаза на меня:

– Как ты узнала?

– Просто догадалась.

Конечно, для осуществления своего плана Чандри использовала отбросы общества – тех, по кому никто не стал бы убиваться. Так же, как я использовала жителей Дхаруна.

Если бы я жила тогда в Дхаруне, Чандри и меня не пощадила бы? Возможно.

Отличалась ли она особой жестокостью? Чандри была из тех, кто примется ухаживать за раненой кошкой, забредшей на территорию храма.

Впрочем, в какой-то мере я ее понимаю. У нее была цель, ее предназначение. Она не могла позволить ничему встать у нее на пути, ибо действовала на благо Бакхтина.

И все же в моей памяти живет нежная, мягкая Чандри.

Она без промедления покарала убийцу, напоминает мне Илам.

Того требовал закон, возражаю я. И решение принимала Рашматун, а не она.

Убийство есть убийство, законное или нет, мурлычет Илам. А ты уверена, что она не влияла на решения Рашматун?

Я сжимаю челюсти. Как бы то ни было, Чандри поступила правильно.

Или ты находишь для нее оправдания, потому что она действовала как ты?

Я не отвечаю.

– Что напугало меня больше всего – то, как просто все оказалось, – произносит Нудин с дрожью в голосе. – Официально Ллаон считался тюрьмой, но его создали, чтобы извлекать для Рашматун потоки души. Никто не заподозрил Чандри, когда за несколько месяцев до избрания новой Ракхти она зачастила в Ллаон. Это входило в ее распорядок. Считалось, что она обучает заключенных, дает советы. Только верховные жрецы знали, что Ракхти ходят туда пить кровь. Неудивительно, что перед своей отставкой Чандри закрыла Ллаон. С уходом Рашматун отпала необходимость в человеческих жертвоприношениях.

Но чем они кормили Рашматун до Ллаона? Тюрьму построили больше века назад, но Рашматун гораздо старше...

Больше века назад...

Сто лет назад Деннарская империя, оценив хадон по достоинству, начала вербовать воинов из членов клана Риткар, вспоминаю я слова Керана. И еще мы поняли, что хадон способен противостоять аритсийскому шаманизму.

«Ты должна знать, почему мы воюем, – сказала тогда Вирья. – Дело не только в расширении влияния».

– Войны, – говорю я, облекая свои мысли в слова.

– Все делалось ради Прародителей. Человеческие жертвоприношения в битвах. Они жаждали крови, они искали ее. – Нудин сардонически улыбается. – Как ты думаешь, почему Чандри так сильно ненавидела Рашматун и ее наследие?

Неудивительно, что Ракхты настаивали на продолжении войны с Деннарской империей, несмотря на потери.

– Кажется, твоего отца не смущает, что Рашматун – демон.

– Его заботит лишь то, что дает ему власть, – с горечью говорит Нудин.

– Но ведь Чандри запечатала Рашматун? И теперь никто не может добраться до ее магии, верно?

– Частица Рашматун находится в том желтом камне, который ты носишь, – говорит он, показывая на мою шею. – Всякий раз, творя магию, жрецы обращаются к этому фрагменту. Поскольку мы были связаны с Рашматун до того, как ее запечатали, наша магия работает на одной волне. Однако сила, которую можно черпать из фрагмента, ограничена и невосполнима. Поэтому за последнее десятилетие наша магия иссякла. Твой камень является «матерью» остальных и содержит самый крупный фрагмент Рашматун.

– И поэтому вы сбрасывали коз на невинных людей? Из-за вашей иссякающей магии? – спрашиваю я.

– Мы не собирались никого убивать. Ты же знаешь, наша магия нестабильна. – Нудин поднимает взгляд к небу, как будто смотрит на звезды, лежащие за пределами известной вселенной. Но в глубине его души пылает лютая ненависть, почти равная моей. – Отец заставил жрецов Гханатукха подчиниться воле Ракхты Асахара. У нас не было выбора.

Все слова, которые я хотела ему сказать, замирают у меня на губах. Нудин все знал, но предпочел бездействовать. Позволил умирать невинным людям. Позволил мне страдать в одиночестве – пробивать себе дорогу, не имея за душой ничего, кроме собственного ума и демона, который достался мне от матери в наследство.

Все это время он мог бы мне помогать. А не просто играть роль идеального преемника своего отца.

Разве это имеет значение? – шепчет Кавита. Ведь он доказал свою ценность.

Я поджимаю губы. Она права. Нудин весьма ценен, если был наперсником Чандри и все эти годы держал это в строжайшем секрете. В чем его слабость? Чем он может быть для меня полезен?

– А что за демон эта Рашматун? – спрашиваю я.

– Неужели для тебя это не очевидно? – парирует Нудин.

– Я пыталась завязать светскую беседу.

– Отвратительный способ вести светскую беседу. – Нудин продолжает попыхивать трубкой. – Она демон разума.

Как Илам.

Демон внутри меня не находит себе места.

– И что теперь? – Я поднимаю подбородок, выдерживая взгляд Нудина. – Если меня свергнут, у следующей Ракхти тоже не будет Рашматун. И возможно, ей не хватит ума тебе подыграть. Рано или поздно твой секрет будет раскрыт.

Нудин сжимает губы в тонкую линию.

– Это не важно. Что бы ни случилось, Рашматун должна быть запечатана.

Что бы ни случилось, Рашматун должна быть запечатана, эхом звучит в его голове чей-то голос – голос Чандри. Затем я вижу ее, держащую в руках последний осколок желтого сапфира, а холодные ветра Ллаона треплют ее платок, распуская волосы и обращая их в подобие великолепной черной короны.

В своих воспоминаниях Нудин судорожно вздыхает – пусть Чандри думает, что это из-за холода, надеется он, – и накрывает ее руки своими, защищая от мороза. «Обещаю, – шепчет он. – Я до последнего вздоха буду исполнять твою волю».

Губы Чандри изгибаются в печальной улыбке.

«Спасибо. За все, что ты сделал».

Сердце Нудина восторженно бьется, ибо это первый раз, когда она поблагодарила его. И в то же время сердце отзывается болью, потому что Нудин знает, что ее конец близок.

Картинка исчезает. Нудин свято хранит память о моей предшественнице, несмотря на то что она была шаманом крови и жертвовала людьми ради своих целей. Он сделал бы все, чтобы защитить ее тогда, и сделает все, чтобы защитить ее наследие сейчас. Никто, кроме него, не способен на такую самозабвенную верность.

Я могу использовать ее против Нудина.

– Чтобы сохранить Рашматун запечатанной, ты должен стать верховным жрецом. Только тогда у тебя будет достаточно власти, чтобы сберечь завещанное Чандри.

– Моему отцу сорок два, а предыдущий тхиравинда скончался в семьдесят. – Его губы кривит невеселая усмешка. – Сколько-то он еще проживет.

– Ты же знаешь, это не будет длиться вечно. Даже если ты избавишься от меня, однажды Харун доберется до правды.

– Знаю! – взвывает Нудин.

Я подскакиваю на стуле.

Он смотрит на меня так, словно это я на него накричала. Затягивается, и его дыхание выравнивается. На лбу проступают капли пота.

– Знаю, – бормочет Нудин. – Но даже если я стану верховным жрецом, отец найдет способы меня контролировать. Он позаботился о том, чтобы все решения в Гханатукхе принимались им одним и чтобы все жрецы были преданы ему одному.

– Отец не приказывал тебе запечатать Рашматун, – возражаю я. – Ты сам принял решение.

– Ты не понимаешь. Я всегда буду жить в тени своего отца и умершего брата.

Я понимаю, каково это. Жить во власти другого, постоянно следить за каждым своим словом, за малейшим движением. Не думаю, что Нудин примет мои утешения, поэтому говорю:

– Ты преданный сын и младший брат.

– Это твой демон так считает?

Смех Нудина до жути напоминает мой. Липкий аромат листьев кобира из его трубки наполняет комнату, и у меня кружится голова.

– Я ненавижу их. Просто ненавижу. Брата за то, что забрал у меня все, когда умер. Отца за то, что спутался с деннаркой незадолго до смерти брата и довел до самоубийства нашу мать.

Он тяжело и прерывисто дышит.

Некоторое время мы молчим, пока он не откладывает трубку и не проводит рукой по волосам.

– Я наговорил лишнего, – произносит Нудин, подбираясь. – Приношу извинения, моя Ракхти.

Сегодня мне уже не выпытать у него больше. Я встаю.

– Спасибо, что развлек меня, Нудин, – говорю я, излучая уверенность, которую всегда изображаю, когда натягиваю личину Рашматун. От этой внезапной перемены Нудина хмурится. – Надеюсь, ты подумаешь о том, сколь многого мы можем достичь вместе, если я останусь Ракхти.

– Я провожу тебя в твои покои, – единственное, что я получаю в ответ.

Осознание правды, тяжелое и удушающее, давит на меня весь день, даже когда я говорю себе, что сумею завладеть силой Рашматун и остаться Ракхти до конца своих дней. Даже когда напоминаю себе, что больше никто в Бакхтине не посвящен в эту тайну.

Даже когда размышляю о возможности разыскать Рашматун.

Я так погружена в свои мысли, что, только подняв голову, замечаю в комнате Икту, изучающего чертежи своих механизмов. Я смотрю в открытое окно, на небо, озаренное оранжевым светом сумерек, когда день сменяется ночью. Поскольку Джирташ не подняла шум, вероятно, Икта забрался через окно.

– Вежливые люди стучатся, – говорю я.

Икта отрывает взгляд от рисунков.

– Ты была очень сосредоточена. Я не стал тебя беспокоить.

Я устало вздыхаю и откладываю в сторону книгу Привинду.

– Чего ты хочешь, Икта?

– Я... – Раздраженно пыхтя, он ерошит волосы; у меня возникает желание пригладить каждую прядь. – Прости меня, Бинса, что не смог быть рядом, когда ты нуждалась во мне больше всего. Прости, что тебе приходится взваливать все на свои плечи. Прости за все.

Прости, что Кавита разрушила твою жизнь, вот что он хочет сказать.

Я закрываю глаза. Это уже слишком. Я не могу смотреть на него, когда он такой, – не выношу в нем этой искренности, этой честности. Они мешают Икте соображать. Как можно быть таким умным и таким наивным? У нас общее прошлое, но наши пути давно разошлись. Он вернулся за мной, но мы уже не можем долго оставаться вместе.

Икта должен был догадаться.

– Я слышал, через пять лет в Дахлу хотят открыть прием для девушек, – продолжает он. – Мои профессора говорят, в Гхушнайеттах немало талантов. Им пригодится кто-нибудь вроде тебя, Бинса.

Поздно, слишком поздно, вертится у меня на языке. Я опоздала на десять лет.

– Я подумаю, – говорю я.

Икта знает, что это ложь.

Его губы приоткрываются. Возможные ответы проносятся в голове, но ни один из них он не произносит вслух.

Он слабый, шепчет Кавита. А ты сильная.

Икта встает и складывает чертежи в суму.

– Ясно. – Он склоняет голову в мою сторону. – Да пребудет с тобой мудрость Рашматун.

И выскальзывает из окна, не произнеся больше ни слова.

Глава 28. Сплетение нитей

На следующее утро я приступаю к своим обязанностям сосуда богини, пусть и в непривычно желчном и раздраженном настроении. Почитатели, которых я принимаю, не жалуются ни на дождь, ни на его отсутствие. Они приходят с обычными для простых людей тяготами: пропавший скот, супружеская неверность, украденные товары. Тяготами, с которыми я часто разбиралась до засухи. Тяготами, которые сегодня кажутся мне такими незначительными.

Тем не менее я подсказываю им решения. Я выражаю словами их переживания и считываю, что у них на душе. Я дарую им покой, дарую уверенность, облекая практические советы в возвышенную форму. Ни разу мысль о Пророчестве Гиркхи не приходит им на ум.

Меня переполняет довольство.

После двенадцати почитателей, которых я должна принимать в день, передо мной, склонив голову, предстают Харун и Медха. Глядя на первого, я прищуриваюсь.

Я не позволю ей поступать по-своему, думает он.

Следуй Харун наставлениям Асахара, меньше всего он думал бы, как меня свергнуть. Но когда он опускается на колени, в нем зреет несогласие. Я проглатываю усмешку. Слишком долго все было по-твоему.

– Медха, – говорю я, обращаясь к девочке, – как тебе обязанности Шира-Ракхти?

– Я нахожу их приятными, – сдержанно сообщает малышка.

Совсем как я, когда бываю Бинсой. Я ошеломлена этим зловещим подражанием, но тут же беру себя в руки.

– Как считаешь, ты готова меня принять?

– Я... думаю, что готова, моя богиня, – отвечает она и после минутного колебания добавляет: – Но я не против подождать, ваша милость. Всему свое время.

В ее воображении возникает мое простое, ненакрашенное лицо с ястребиным носом, совершенно непривлекательное. И все же Медха искренне меня обожает. Она вспоминает часы, которые мы проводили вместе: трапезы, которые разделяли, выговоры, которые она от меня получала, когда нарушала храмовый этикет, тихие моменты в Бакхале, когда мы болтали, обнявшись.

Я хочу побыть с ней еще немного, думает Медха.

Мои губы изгибаются в почти болезненной усмешке.

– Разумеется, ты уже давно не та негодница, какой была, когда впервые появилась в Гханатукхе. Ты достойна стать Ракхти.

– Спасибо, моя богиня, – бормочет она.

– Харун, – говорю я, и жрец вытягивается по струнке. – Мы проведем коронацию на следующей неделе, в день Джхокти. Проследи, чтобы все было подготовлено надлежащим образом.

Харун смотрит на меня, выпучив глаза. Медха тоже поднимает взгляд, на лице написано недоверие.

Что она задумала? – раздаются в унисон их внутренние голоса.

– Моя... моя богиня, ты уверена? – заикается Харун.

– Когда это я была не уверена? – возражаю я. – Бинса передаст титул Медхе в следующий Джхокти. Что непонятного?

– Я... все понятно, ваша милость.

Он стискивает челюсти, между бровями пролегает легкая складка.

Власть у нее в руках. Она одна знает, где Рашматун. И Ракхта Асахар позволил ей править еще два года. Зачем ей это?

Я с трудом сдерживаю улыбку, когда жреца охватывает паника – медленное мучительное ощущение, когда все валится из рук и ты не в состоянии ничего с этим поделать.

Такое же чувство заставили меня испытать Харун с Асахаром.

– Медха? – окликаю я ее.

– Спасибо, моя богиня, – говорит она, ничем не выдавая охватившего ее страха.

Хорошая девочка, одобрительно отмечаю я.

– О чем, во имя трижды проклятого Верумала, ты думаешь? – шипит Нудин, входя ко мне в комнату.

Он попросил об аудиенции, как только Джирташ со служанками закончили меня купать.

– Неподходящее выражение для ученого тхиравинды, – замечаю я. – Сомневаюсь, что твоему отцу было бы приятно услышать, как с твоих губ слетает имя правителя демонов.

Разочарованно скрипнув зубами, он подходит ко мне.

– Что ты задумала?

– Задумала? С чего ты взял? – Я небрежно перебираю пальцами. – Это ты мог что-то задумать.

– Назови мне вескую причину, почему ты должна оставаться Ракхти.

Так вот в чем дело.

– Нудин, Рашматун только что объявила, что на следующей неделе Медху коронуют, – говорю я, отмахиваясь от него. – Я никак не смогу оставаться Ракхти. Отныне хранить твой секрет будет немного сложнее. Но я уверена, что с Медхой ты поладишь.

Она загоняет меня в угол. Нудин кипит от злости. Подталкивает принять решение.

Все верно, думаю я.

– Хватит игр, – огрызается он. – Чего ты хочешь?

Сквозь злобу внутри Нудина пробивается паника, словно талая вода сквозь лед. Вода просачивается в трещины в его сознании, и на этот раз его мысли переполняют меня. Смогу ли я вечно хранить тайну Чандри? С Бинсой мне повезло. А что, если Медха не справится с ролью? Боги, могу ли я доверять Бинсе? Да, она знает, что делает, но могу ли я на нее положиться?

Расстроенный Нудин разрывается на части.

– Я думаю, ты знаешь, чего я хочу, – отвечаю я холодно. – Но прежде мне нужно знать, брал ли твой отец взятки у семьи Янкаран?

При упоминании этого имени Нудин выпрямляет спину.

– Что ты сделаешь с этим знанием? Пригрозишь отцу, чтобы он поддержал твое правление?

– Нет. Я просто хочу знать, заодно ли ты с ним.

– Ты знаешь, как сильно я его ненавижу. – Нудин сжимает кулаки.

Я прочищаю горло; весь день оно было сухим, сколько бы воды я ни выпила.

– Ты ненавидишь отца достаточно сильно, чтобы избавиться от него?

– Я всегда представлял, какой была бы моя жизнь без него, – отвечает Нудин и переводит взгляд на свои руки. – Иногда... я представляю, как я его убиваю. Порой оставленные им шрамы просто ноют, а порой так болят, что я желаю ему смерти.

Это напоминает мою ненависть к Кавите.

– И что бы ты сделал? – тихо спрашиваю я. – Если бы он умер?

– Для начала прогнал бы урвас с территории храма. Даже если она наполовину аритсийка.

Ах да, любовницей Харуна была деннарка, бормочет Илам.

– И все же ты не попытался остановить своего отца. Допустил, чтобы оскверненная семья пробралась на освященную землю.

– Я бессилен, пока он у власти, – протестует Нудин.

– Чандри хотела, чтобы ты оставался верен себе. Ты опозорил ее память.

Он уязвлен, но не возражает. Каждое мое слово пробивает новые трещины в его стенах, потому что я знаю, что Чандри, живущая в его памяти, – добрая и сильная, и эта Чандри была бы им недовольна.

– Если ты позволишь правде выйти наружу, ты нарушишь данное обещание, – продолжаю я. – Представь, что она жива. Что бы она сказала?

Он низко опускает голову.

– Как я могу тебе доверять, если все эти годы ты только и делала, что всех обманывала?

– Признаю, доверять мне нельзя. Но я, как и ты, хочу сохранить это в секрете. – Я касаюсь желтого сапфира на шее. – Подумай хорошенько. Дело не только в Медхе. Придут и другие девочки. Начнутся расспросы. Сможешь ли ты справиться с этим в одиночку?

Нудин тихо вздыхает и опускает плечи. Он в затруднительном положении и знает об этом.

Его поведение заставляет меня задуматься о том, чем он занимался все эти годы, пребывая в плену воспоминаний о девушке, которой давно нет. Он мог бы употребить свои мозги на то, чтобы продолжить дело Чандри. Вместо этого он непонятно почему лишь таил злобу на отца.

Теперь это не важно. Его история не важна, если не служит моей цели.

Хорошая девочка, внезапно произносит Кавита.

Боковым зрением я замечаю ткань ее белой джамы.

– Как ты собираешься свергнуть с трона Ракхти, которая еще не была коронована? – спрашивает он.

– В этом нам поможет урвас, которую ты презираешь.

– Каким образом? – Он с внезапной заинтересованностью подается вперед.

– «А тот, кто пролил кровь брата или сестры, должен искупить вину. Ибо наши тела – храмы Прародителей, и причинить телу другого вред означает покуситься на божественное владычество».

– О чем ты? – недоумевает Нудин.

– Боги никогда не одобрят того, у кого на руках кровь. – Я пристально смотрю на Нудина. – У вас в семье есть вещи, передававшиеся по наследству? Сокровища, настолько ценные, что за их кражу преступнику будет грозить смертная казнь?

– Есть статуэтка Рашматун, созданная в Эпоху раздора. Возможно, ты заметила ее в комнате моего отца, когда тебе внезапно «стало плохо». – Он хмурится. – Почему ты спрашиваешь?

У Харуна в покоях стояло столько изысканных статуэток. Я не знаю, о какой именно идет речь. Впрочем, не имеет значения.

Я улыбаюсь Нудину:

– Чтобы совершить идеальное преступление, нам придется создать идеального злодея.

Глава 29. Две жизни

Жажда вцепляется мне в горло среди ночи – ощущение, что мучило меня весь день, усилилось десятикратно. Я ворочаюсь, пытаясь уснуть, но сон бежит от меня, и в конце концов я отбрасываю одеяло, слезаю с матраца и подхожу к окну. Сегодня ночью над Бакхтином висит полумесяц.

Мое тело дрожит. Я прижимаю ко лбу ладонь; температура нормальная. Что происходит? Почему мне так нехорошо?

Я хмурюсь, напрягая слух. В воздухе витают шепоты, неразличимое бормотание расходится вокруг меня. Я хватаю кукри и следую за ними, мои шаги легки и осторожны.

Не успеваю я опомниться, как шепоты приводят меня в Дхарун. Я моргаю, приходя в себя. Улицы пусты, если не считать спящих. После наводнения воду спустили. Как я здесь оказалась? Я шагаю вперед, ощущая подошвами каждый камень. Опускаю глаза вниз. Я даже туфли не надела. Смутно припоминаю, как брела по туннелю, бродила по Бакхтину, пока не нашла дорогу сюда. И все это время во мне бурлит странный голод.

Шепоты звучат в ушах.

– Что со мной? – бормочу я.

Илам всплывает из глубин моего сознания.

Не знаю, как ты, зевает он, но сейчас я желаю вкусить потока души.

Тогда я понимаю, почему дрожу, хотя не чувствую слабости, дрожу, хотя не чувствую холода.

Мне нужна кровь.

Сколько времени прошло с тех пор, как я убивала? Не так уж много... дней пять. Я должна была продержаться дольше. Непохоже, что Илам ослаб. Тогда почему?

Ты привыкла. Вот почему. Голос Кавиты врезается в шепоты. Затем наступает молчание.

О чем ты? – спрашиваю я.

Ты прекрасно знаешь, о чем я, отвечает она, и ее голос звучит слишком осязаемо, слишком телесно. Я резко поворачиваю голову. Ничего. Я отворачиваюсь.

Она стоит меньше чем в десяти шагах от меня, рядом с распростертой на обочине фигурой. На ней простая свободного кроя джама – последнее, что Кавита надевала перед смертью.

Кавита небрежно вертит в руках мой кукри.

Я проверяю рукав. Мои глаза распахиваются в недоумении. Но как? Стой, нет...

– Позволь мне помочь осуществить твои желания, – говорит Кавита.

Она вонзает кинжал в горло спящей.

Воспоминания всплывают в моей памяти: простая прачка, которая трижды в день молилась богам и помогала кормить соседских детей. Когда деньги кончились и она уже не могла снимать ветхую комнатушку, ее вышвырнули на улицу. Но и она мечтала о лучшей жизни, в которой у нее будет собственный земельный надел и она наймет в работники детей из Дхаруна.

Теперь этой мечты не стало.

Подавив вздох, я отступаю назад, чувствуя, как угасает жизнь женщины. Нет, этого не может быть. Мне все это чудится. Тело, лежащее передо мной, не может быть настоящим. Кровь, скопившаяся под ним, не может быть реальной.

Илам выходит в физический мир и набрасывается на свежую кровь.

Я падаю на колени.

– И-и-лам? – заикаюсь я. – Это все по-настоящему?

– А ты как думаешь? – С последнего раза, когда я его видела, он подрос; если раньше доставал мне до пояса, то сейчас нависает над плечом. – Иначе я бы не вышел, верно?

– Но кукри... я... я его даже в руки не брала.

– Что за чушь. Посмотри на свои руки.

Я опускаю глаза и вижу окровавленный кинжал.

Я подавляю крик.

– Ты удивлена, не правда ли? – смеется Кавита.

Вот и она, стоит от меня на некотором расстоянии, рядом с другим спящим, и мой кукри снова у нее в ладони.

Я закатываю рукава и трясу руками. Ничего. Но я же только что держала в руках клинок! Почему сейчас он у Кавиты?

Что она делает? Что происходит? Илам мне не поможет, потому что не видит ее.

Пока я пытаюсь разобраться, Кавита убивает еще одного человека.

И еще одного. И еще.

Это продолжается до тех пор, пока по улицам не начинает течь кровь невинных людей, которые бились, чтобы выбраться из Дхаруна, жертв несправедливости, закончивших жизнь на улице. И детей, таких же как я, рожденных для жизни, которую не выбирали, вынужденных копаться в объедках и воровать, чтобы не умереть. Их кровь течет у меня под ногами, темная жидкость, напоминающая гладкое зеркало. Кровь пятнает мои сурувалы и пачкает подол курты.

Мои мышцы застыли. Я могу только в ужасе наблюдать, как Кавита продолжает неистовствовать, убивая всех подряд, а Илам пожирает их, одного за другим. Оба смеются и улюлюкают от восторга, и каждый наслаждается собственными проказами, не подозревая о присутствии другого.

Почему так вышло? Я должна контролировать ситуацию, а не они. Но что может сделать девочка, когда ей противостоят призрак и демон?

Я закрываю руками рот и разражаюсь хохотом. И как я могла подумать, что эта сила принадлежит мне? С самого начала я просто брала ее взаймы. Я никогда не была главной. Никогда не была хозяйкой собственного разума. Сначала меня сломала Кавита, потом Илам. Я никогда собой не владела. Разве я смогла бы хоть что-нибудь, такая маленькая и слабая, такая незначительная без их поддержки?

Я – ничто.

Я – ничто, но я хочу стать кем-то.

Я – ничто, но я хочу стать кем-то и поэтому пользуюсь их силой.

Ничего плохого в этом нет, шепчет голос в голове.

Мой собственный.

Ты пойдешь на все, чтобы стать богиней, верно? – спрашивает этот голос, странная смесь Рашматун и Бинсы.

Поток души постепенно наполняет руки и ноги, и жажда начинает стихать. Энергия течет сквозь меня. Я словно родилась заново – и теперь как будто способна покорять горы и останавливать реки. Как будто способна завоевать весь мир, заставить его склониться к своим ногам.

Вот что значит быть богиней, продолжает мой голос. Ты этого хочешь? Этого чувства абсолютной власти?

Да, отвечаю я без колебаний.

Не успеваю я этого осознать, как Илам возвращается, а Кавита уходит.

Улица передо мной опустела, кровь, что текла ручьями всего несколько мгновений назад, стерта досуха.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, сон настигает меня, мощный и стремительный. Мне снятся брошенные дети, их рты зияют черной пустотой, они кричат и цепляются за меня; мне снятся мифы и герои легенд, величественные колесницы, влекомые огненными конями, и герои, мечущие копьями молнии.

Мне снится черный кот, которого Кавита поставила передо мной, чтобы проверить мою решимость перед отбором. Его широко раскрытые бледно-желтые глаза были полны злобы, когда я приблизилась к нему с кукри в руке.

Кровавый туман неожиданно заволакивает зрение. Кукри исчезает из моей руки.

– Почему ты вернулась после стольких лет? – спрашиваю я.

Туман сгущается, принимая форму человека. Туман становится алым, и спустя несколько секунд передо мной возникает Кавита.

– Сможешь назвать первое правило взаимодействия с демоном? – отвечает она вопросом на вопрос.

– Необходимо пожертвовать частью себя, – механически говорю я.

– Верно. И что, по-твоему, это влечет за собой?

– Ты становишься частью демона?

– Правильно. – Она делает осторожный шаг в мою сторону. – И поэтому я всегда буду с тобой, дорогая доченька.

– Я не понимаю. Почему сейчас? – настаиваю я. – Почему ты начала появляться только сейчас?

– Ты уже должна была уяснить: чем сильнее шаман крови, тем сильнее его связь с демоном, – отвечает она. – Это второе правило договора на крови.

– Что ты мелешь? – огрызаюсь я.

Она протягивает руку и гладит меня по голове; мне требуется вся воля, чтобы не отшатнуться.

– Бедное дитя, ты уже сама поняла, но хочешь, чтобы я тебе объяснила, – произносит она нараспев. – Та часть, которую ты принесла в жертву демону, связывает тебя с ним. Представь, что это проводник между тобой и Иламовой магией. Что происходит, если ты продолжаешь пользоваться его силой? Ты становишься связана с большим количеством его частей, а эти части состоят из шаманов крови, с которыми он имел дело до тебя.

Моя рука опускается на живот – туда, где когда-то была моя матка.

– Только сейчас ты начала понимать истинную силу Илама. Только сейчас между вами образуется связь, – продолжает она. – Чем больше ты черпаешь его мощь, тем сильнее становлюсь я. Возможно, однажды мы увидим шаманов крови, которые заключали с ним договор до нас. Мы все связаны, доченька. Через нашу кровь и Иламову.

– Тогда почему он тебя не видит?

Ее лицо вспыхивает отвратительной ухмылкой.

– А ты в этом уверена?

Мое тело замирает. Но Илам не лгал, когда сказал, что не чувствует Кавиту; я бы знала, что он лжет.

– Да неужели? – удивляется Кавита. – Ты готова утверждать, что все про него знаешь?

– А ты? – парирую я.

– Конечно нет, – смеется Кавита. – Ты же не считаешь, что поняла его природу, просто прочитав книгу Привинду?

Краска гнева заливает мои щеки.

– Как я могу от тебя избавиться?

– Никак. Я – часть тебя, а ты – часть меня, – отвечает Кавита. – Если ты хотела этого избежать, тебе следовало хорошенько подумать, прежде чем заключать с Иламом такой безрассудный договор. Пойми, как действует демон и чего он хочет.

Какой же я была легкомысленной. Я даже не подозревала, на какие жертвы придется пойти.

Кавита права. С Иламом надо быть осторожнее. Мне следовало помнить об этом с самого начала.

И все же не думаю, что я поступила бы иначе.

– Тогда зачем ты здесь? – спрашиваю я.

– Чтобы быть твоей матерью, – отвечает она. – Чтобы у тебя в жизни было только все самое лучшее. Чтобы убедиться, что ты вечно будешь сидеть на Алом троне.

Я бросаю на Кавиту осторожный взгляд:

– Ты хочешь вести себя как мать? После смерти? После всего, что сделала со мной и с Иктой?

– Мы поговорим об этом в следующий раз, милое дитя. – Кавита целует меня в макушку, и я задерживаю дыхание. – А теперь тебе пора просыпаться.

Я чувствую, как чья-то теплая ладошка прижимается к моему плечу. Я вздрагиваю. Протираю глаза и с трудом открываю их. Рядом со мной стоит маленькая Медха. В ее хорошеньком личике ни кровинки.

Внутри у меня все переворачивается. Знает ли она, что сегодня ночью я убивала людей? Почему она здесь?

– Я не могу уснуть, – бормочет она. – Все время думаю о решении Рашматун...

Я сажусь на кровати и вздыхаю.

– Это не повод бродить по ночам.

Илам хмыкает.

– Прости. Мне просто хотелось тебя увидеть, – говорит Медха.

– А как ты вообще сюда попала? – Я помню, что запирала двери.

– Там снаружи дырки. – Медха указывает на приоткрытое на ночь окно. – Это было просто. Дома я вечно лазила по деревьям.

Что-что? Снаружи под окном Икта вырезал зацепки.

Там пропасть, зияющая под узким выступом.

– Медха! – Я охлопываю ее тело. – Нигде не болит? Боги, никогда больше не делай таких глупостей, это опасно!

Малышка надувает губки:

– Прости, Бинса. Обещаю, со мной все будет хорошо.

Она вцепляется в рукав моей курты:

– Можно побыть с тобой?

Я провожу рукой по волосам. И почему мне в преемницы достался такой трудный ребенок? Всякий раз чуть не доводит меня до сердечного приступа. Я отодвигаюсь и хлопаю по простыне.

– Ладно. Только ненадолго. И не вздумай потом вылезать через окно.

Она запрыгивает на кровать и прижимается ко мне. Я обнимаю ее, как будто на свете нет ничего естественнее.

– Хочешь поговорить о решении Рашматун? – спрашиваю я.

Медха мотает головой.

– Тогда как насчет сказки на сон грядущий? У тебя есть любимые?

– Не знаю. Мама никогда не рассказывала мне сказок. Я читала их сама.

Я смотрю на нее с удивлением.

– Ни разу? Ни одной?

Она крепче прижимается ко мне.

– Понятно. Тогда я расскажу тебе историю, которую много раз рассказывала мне мама, когда я была ребенком. – Я сажаю Медху на колени, чтобы видеть ее лицо. – Эта сказка настолько древняя, что истоки ее теряются в веках. А ее герои еще старше. Это случилось в Эпоху огня, когда боги ходили среди нас и в их присутствии людской род процветал. Это сказка о том, чье имя и лицо забыто историей. О безымянном безликом существе, принимавшем чужие имена и лица...

Я вспоминаю «Сказание о Ташми», историю о бессмертном существе, родившемся без лица и без имени, но желавшем, чтобы его узнавали и почитали. Я живописую деревни, затерявшиеся высоко в горах, и города, процветающие под опекой богов. Ташми оживает в моей голове, его боль и одиночество так схожи с моими – до той самой минуты, когда боги жестоко его наказывают.

Когда я заканчиваю, кажется, будто завеса, что окутывала все вокруг, сдернута. Я снова могу дышать, вижу лицо Медхи, ее горящие от изумления глаза.

– А что с Ташми стало потом? – спрашивает она.

– Официального продолжения нет, но... – Я подмигиваю ей. – Если будешь хорошей девочкой, я подумаю, что могло быть дальше.

Она хихикает. Затем улыбка исчезает и перед мысленным взором Медхи встает лицо Адарш.

– Теперь я понимаю, каково это – иметь настоящую мать, – шепчет она.

– Не говори так, Медха, – упрекаю я ее. – Твоя мать остается твоей матерью, что бы ты про нее ни думала.

Не то чтобы я могла применить это к себе, просто так принято говорить. Такого ответа от тебя ждут.

Медха утыкается лицом мне в живот:

– А какой была твоя мама, Бинса?

Мои пальцы напрягаются.

– Доброй, любящей, заботливой, – отвечаю я. – В ней было все, чего ждешь от матери.

– А что с ней случилось? Почему я ее не вижу?

Надо же ей было задать именно этот вопрос!

– Она... исчезла. – Я отстраняюсь от Медхи. – Раньше она жила вместе со мной в Гханатукхе. А в один прекрасный день встала и ушла, и никто не знает куда.

Это официальная версия, которая принята в храме. За исключением того, что никто не удосужился выяснить, как именно исчезла Кавита. Никто не удосужился организовать поиски. Если бы они прочесали скалы ниже Бакхала, то, возможно, нашли бы изувеченное тело и вещи, разбросанные вокруг. Но они только вздохнули с облегчением, когда Кавиты не стало.

Ты была рождена для величия, дочь моя, звучит в голове ее голос.

И все мое тело охватывает холод.

– Бинса, все хорошо, – говорит Медха, прорываясь сквозь окутавшую меня пелену ужаса. – Ты не обязана рассказывать о своей матери, если не хочешь. Извини, что спросила.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Я здесь, настоящая, живая, дышащая. И ко мне прижимается Медха, а не Кавита.

– Ты должна радоваться, что твоя мама все еще рядом с тобой, Медха.

Однажды ты с ней помиришься, думаю я про себя.

Медха кивает и замолкает, оставаясь в моих объятиях. Я шаман крови, напоминаю я себе. Я не должна привязываться к людям, которых намерена использовать для достижения своих целей.

И все же, когда я думаю, что придется проститься с Медхой, мое сердце рвется на части.

Глава 30. Обвинение

Я решаю отменить уроки. Сегодня у меня нет времени ни развлекать Икту, ни развеивать хандру Медхи по поводу ее коронации. Она оставалась со мной до самого рассвета, явно довольная, что не приходится ничего объяснять. Однако прежде чем мы расстались, ее настроение испортилось, и я ощутила скорбь, которая пронзила меня до глубины души.

Впрочем, у меня есть дела поважнее, чем братья, предпочитающие жить своей жизнью, и приставучие девчонки.

По моей просьбе Джирташ зовет Нали в мою комнату. Служанка появляется у двери в мгновение ока, будто весь день только к этому и готовилась.

Жестом я приглашаю ее сесть, но она предпочитает стоять; я не настаиваю. Достаю с полки том длиною в две моих ладони. На переплете краткая надпись: «История Аритсьи», но внутри полость – там лежит книга Привинду. Коробку подарил мне Икта, радостно сообщив, что таким способом студенты Дахлу тайком проносили в университет листья кобира, ракши и все, что отдаленно могло сойти за контрабанду. При воспоминаниях язык сводит от кислоты, и я сую коробку подальше, предварительно вытащив книгу Привинду.

– Надеюсь, жрецы на меня не в обиде, что я так скоро отозвала тебя обратно, – поддразниваю я Нали.

– Они не будут скучать по мне, – поспешно отвечает она. – Куда важнее, что нам делать с этой книгой? Как мы раскроем, что Нудин – шаман крови?

– Который час?

Полуденнарка таращится на меня так, словно из ушей у меня растут яйца. Она выглядывает в окно, пытаясь определить время по положению солнца.

– Около четырех? – Нали в замешательстве хмурит брови. – Я мельком взглянула на часы в главном зале Яхаруды, когда ты меня позвала.

– Замечательные приспособления, не правда ли? Мы можем только надеяться когда-нибудь достичь шурранского мастерства, – говорю я, садясь за стол.

– Ракхти Бинса, – произносит Нали. – Не думаю, что ты вызвала меня говорить о часах.

– Само собой. – Я подпираю подбородок ладонью. – Как продвигается перевод? Я слышала, шурранский – удивительно трудный язык, много спряжений, непривычный порядок слов. Если ты справишься с таким сложным произведением, как «Сборник сказок», жрецы с радостью поручат тебе еще перевод.

– Бинса. – Ее лицо застывает. – Нудин убил мою сестру. Я не хочу говорить ни о шурранском, ни о часах.

И это твоя стратегия? – сухо спрашивает Илам. Пытаешься ее раздразнить?

А что, отлично работает.

Вслух я недовольно фыркаю.

– Потише, – выговариваю я Нали. – Не надо, чтобы весь Гханатукх знал, что ты обвиняешь в преступлении местного любимца.

Лицо Нали бледнеет, но она все еще дрожит от ярости.

– Твоя горячность тебя погубит, – продолжаю я, придавая лицу суровое выражение. – Знаешь, что мы можем сделать с Нудином? Ничего.

От ярости ее глаза расширяются.

– Ничего?

Я киваю:

– Ничего.

– Ты – Ракхти Бакхтина, один из десяти сосудов Прародителей. И ты говоришь, что ничего не можешь сделать? – шипит она. – Он убил невинных девочек. Тебе повезло, но у других остались семьи. Те, кто ждал их дома, на случай если Рашматун их не выберет. Но девочек убили. Не кто иной, как твой жрец! Не говори мне, что ничего не можешь сделать!

Я прищуриваюсь:

– Кажется, я была слишком любезна с тобой, Нали. Нужно ли мне напоминать, что ты простая служанка, а я – твоя Ракхти?

Нали стискивает зубы и опускает голову.

Интересно. Она так сильно любила Анджу? Или пытается вырваться из цепких объятий мачехи?

Смотри, Илам, мне не нужна магия, чтобы управлять человеком.

Демон хихикает.

– Послушай, может быть, я и зовусь Ракхти, но храмом, а также и Бакхтином заведуют жрецы. – Я упираюсь сплетенными пальцами в стол. – Семья Нудина служит храму на протяжении пятисот лет. С чего ты взяла, будто люди поверят, что представитель славной фамилии совершил такой ужасный грех?

– И что же нам делать? Скрывать правду до бесконечности? – Ее нижняя губа дрожит, а глаза серебрятся слезами. – А как же Рашматун? Разве она не взбешена такой несправедливостью?

Почти десять минут, по моим подсчетам, замечает Илам.

Я встаю, подхожу к Нали и кладу руку ей на плечо. Она не вздрагивает от моего прикосновения.

– Мы не можем пользоваться силой Рашматун по своей прихоти, – говорю я. – К тому же все не так просто. Во время предыдущего отбора Нудину было пятнадцать – ты и правда думаешь, что он действовал без ведома отца?

Выражение ее лица меняется.

– Значит, убийца – Харун?

– Эта версия гораздо правдоподобнее. К тому же Нудин не был тогда даже борувиндой, а Харун готовился занять место тхиравинды. У Харуна было больше возможностей убить девочек.

– Для чего ему было их убивать? – Лицо Нали так побледнело, что кажется, будто она вот-вот лишится чувств. – Анджу...

– Должно быть, ты сильно ее любила, – замечаю я сочувственно.

– Анджу единственная в доме обходилась со мной как с равной. – Нали отворачивается. – Даже слуги... называли меня деннарской собакой и обращались со мной соответственно. Только она одна играла со мной, учила меня читать. – Она прерывисто вздыхает. – Анджу была такой доброй. Из тех девочек, что плачут, когда у кого-то умирает кошка или птица ломает крыло. Да, мачеха заставила меня обманом пробраться в храм, но мною также двигало желание узнать правду. Все эти годы меня подпитывала доброта Анджу. Если бы не она, я пустила бы в ход свой хадон и многих не пощадила бы.

Холодок пробегает у меня по спине. Я и не подозревала, насколько важна была для нее Анджу – как для меня Чандри.

– Прости, – говорю я. Затем моя жалость иссякает и я добавляю: – В книге Привинду я нашла кое-что, что могло бы нам помочь.

Ее лицо проясняется.

– Что?

Какая она нетерпеливая. И как легко ею манипулировать.

Пусть я не могу читать мысли Нали, я способна до них докопаться и вертеть ею как захочу.

– Вот. – Я протягиваю книгу, Нали берет ее так, словно книга в любое мгновение может вспыхнуть пламенем. – Я сделала примечание с переводом на сто седьмой странице.

Нали находит страницу, и ее лицо бледнеет, когда она читает, что написано на листке, который я прикрепила; мне повезло, что она не понимает языка ритсадун. Затем ее руки застывают, с губ срывается шепот: «Измельченные корни далле джхар, две ложки меда, переваренного птицами, капля крови сосуда богини...»

Глаза Нали расширяются от ужаса и восторга.

– Зелье правды? Оно существует? Мы сможем его приготовить?

Внутренне я облегченно вздыхаю.

– Нет ничего невозможного, – говорю я. – Коронация Медхи состоится в следующий Джхокти, и на ней будет присутствовать весь Бакхтин. Не лучше ли заставить Харуна рассказать правду о Кровавой бойне, чем врываться к нему в покои и требовать ответа?

Нали поднимает на меня глаза – в них тревожная пустота, в дополнение к жуткой тишине в ее сознании.

– Но мы же не шаманы крови. Как...

Во дворе Бакхала я слышу топот десятков ног.

– Нигде не сказано, чтобы нужно быть шаманом, чтобы приготовить зелье правды, – спешу я предупредить дальнейшие расспросы. – Это наша единственная надежда, Нали. Ты сама знаешь.

– Но...

Я шагаю к ней, руки зависают над книгой.

– Ты хочешь справедливости для Анджу или нет?

Шаги раздаются на лестнице, глухой рокот, словно от надвигающейся грозы.

– Я... да... конечно, хочу. И все же...

– Нали Янкаран! – кричит кто-то из-за двери. – Признавайся в своих преступлениях!

Это Харун. Мы с Нали обмениваемся встревоженными взглядами. Я успокаивающе накрываю ее руку своей и осторожно выдергиваю книгу Привинду.

– Ничего не бойся, – говорю я. – У тебя есть я.

Нали испуганно, но решительно кивает.

Я подхожу к двери и открываю ее, впуская всех храмовых борувинд в оранжевых одеяниях. Во главе процессии Харун и Нудин, по бокам стоят стражники. Внезапно в комнате становится некуда ступить.

– Что случилось, Харун? – спрашиваю я.

Лицо верховного жреца багровеет от ярости, из-за чего кажется, будто его лягушачьи глазки еще сильнее вылезли из орбит.

Толстым коротким пальцем он тычет в сторону Нали.

– Она кое-что у меня украла, я нашел это в ее кровати. Статуэтку Рашматун из эрувьянского золота, инкрустированную лучшими наштарскими рубинами и сапфирами. Это семейная реликвия, которую мы храним больше трехсот лет, а она посмела запятнать ее своими грязными руками...

Нали недоверчиво смотрит на него.

– Какая нелепость! – протестует она. – На этой неделе я работала в библиотеке. Спроси любую из служанок, которые делят со мной комнату. Они засвидетельствуют, что я занималась переводом. Моего имени нет в списке тех, кто убирает покои жрецов.

– Я видел тебя прошлой ночью! – пронзительно вскрикивает Нудин. – Я не мог уснуть и бродил по храму. Я заметил силуэт, который выскользнул из покоев моего отца. Я сразу узнал тебя, потому что... ты... выглядишь не так, как все.

Нали вздрагивает от завуалированного оскорбления. Меня пронзает жалость; возможно, ей не пришлось бы страдать, будь она больше похожа на отца-аритсийца, да и я страдала бы меньше, унаследуй я красоту Кавиты.

Однако сейчас предубеждение против Нали мне на пользу.

– Всем известно, что мой сын чутко спит, – заявляет Харун.

– Это ошибка. – Нали яростно мотает головой, но плечи все сильнее сутулятся. – Я ничего не крала. Моя сестра вот-вот станет Ракхти. Даже будь я воровкой, я бы не сделала ничего такого, что запятнает ее репутацию.

– Хочешь сказать, борувинда Нудин лжет? – возражает один из жрецов, из-за насмешливого выражения лица напоминающий косоглазую сову.

– Я... – На лице Нали отражается понимание. – Кто-то положил статуэтку рядом с моей кроватью, чтобы мне навредить! – кричит она срывающимся голосом. – Я в этом уверена! Все здесь меня ненавидят! Все хотят, чтобы меня наказали. Я...

– Попридержи-ка язык, Нали, – вмешиваюсь я, затем обращаюсь к Харуну: – Ты можешь доказать, что статуэтку нашли в ее комнате?

– Все жрецы готовы это засвидетельствовать, – отвечает он. – А также Священная стража и все слуги, бывшие поблизости.

Илам сообщает мне, что жрецы верят, будто Нали взяла статуэтку. Вот и хорошо. Нудин выполняет свою часть сделки.

– А ты уверен, что искал не это? – спрашиваю я, выставляя книгу Привинду на всеобщее обозрение.

Раздаются коллективные вздохи. Кровь у присутствующих стынет в жилах.

Невозможно, думают жрецы в ужасе. Эта книга не должна существовать.

Жрецы в панике. Внимание Харуна переключается на меня. Какое отношение она к этому имеет? И зачем это ей?

Харун считает, что статуэтку подложила я, но он даже не подозревает, кто еще со мной в сговоре. Возможно, он даже в самых диких фантазиях не в состоянии заподозрить Нудина.

Ошибки великих часто остаются незамеченными.

– Где ты это нашла? – спрашивает Нудин.

– В комнате тхиравинды, когда убирала там на прошлой неделе, – лжет Нали, не моргнув глазом.

Хорошая девочка.

– Ты, грязная урвас! – ревет Харун. – Как ты смеешь выдвигать против меня необоснованные обвинения?

– А почему ты предъявляешь книгу сейчас? – спрашивает Нудин. – Не нашла более подходящего времени?

– Я... я не знала, что с ней делать, поэтому отдала Ракхти. – Нали опускает голову. – Могла ли я обвинить великого тхиравинду Бакхтинского в том, что он шаман крови?

За этим следует оглушительная тишина; напряжение в воздухе такое, что кажется, будто вот-вот вспыхнет лесной пожар.

– Откуда нам знать, что это не твоя книга? – тихо спрашивает Харун. Его взгляд скользит по мне, острый, как змеиный клык. – Или, может быть, ее обнаружила Ракхти?

У меня вырывается взрыв смеха.

– Зачем она мне, Харун? Да Рашматун скорее сотрет меня с лица земли, чем позволит даже подумать о магии крови. А потом, я не вижу причин, по которым Нали могла бы понадобиться эта книга. Она практикует магию деннарцев.

У Харуна ходят желваки.

– Но ты намекаешь, что я шаман крови, а ведь я служу в храме богини почти сорок лет. Хочешь сказать, Рашматун предпочитает закрывать глаза на мои грехи?

– Возможно, она хочет, чтобы ты покаялся, – мило улыбаюсь я Харуну. – Даже самые святые люди совершают грехи, как неосознанно, так и сознательно.

Его душевное состояние лучше всего сравнить с раскаленным чайником, который от жара готов разлететься на куски.

О, я бы хотел на это посмотреть, мурлычет Илам, упиваясь зрелищем.

Я наслаждаюсь пьесой, которую сама и поставила.

– Отдай мне эту книгу, Ракхти Бинса, – тихо молвит Нудин. – И мы забудем обо всем, что случилось. Включая кражу, совершенную урвас.

Нали дергает меня за рукав, в глазах отчаяние. Я наклоняюсь к ней и шепчу в ухо:

– Мы должны подчиниться, Нали. Ты должна сохранить свое положение, ты ведь сестра будущей Ракхти.

При упоминании Медхи ее плечи опускаются. Нали неохотно подчиняется.

Я передаю книгу Нудину.

– Спасибо, – говорит он, разворачивается и объявляет: – Никто их вас ничего не видел и не слышал. А сейчас мы отсюда уходим.

Даже подчиняясь приказу Нудина, все продолжают перешептываться. Вскоре комната пустеет, остаемся только я, Нали, Харун и Нудин.

– Я тебе этого не забуду, урвас, – рычит Харун. – Ты заплатишь за то, что опозорила меня перед моими людьми.

Нали не удостаивает его ответом.

Харун ухмыляется, уверенный, что не сделал ничего плохого, затем разворачивается и уходит. Нудин бросает взгляд на нас с Нали, прежде чем последовать за отцом.

Нали разражается рыданиями.

Я вздрагиваю, затем провожу рукой у нее между лопатками. Не уверена, что это утешает, но я много раз видела, как служанки успокаивали друг друга подобным образом после печально знаменитых разносов Джирташ. Нали требуется некоторое время, чтобы успокоиться.

– Я заставлю его заплатить, – выдавливает она, вытирая глаза. – Он убил Анджу. Убил тех девочек. Он украл столько жизней, что недостоин существовать на белом свете.

Гвоздь входит в стену. Вот то, что убедит Нали реализовать мой план.

– Верно, – соглашаюсь я. – Он не заслуживает того, чтобы жить.

Будь осторожна в своих желаниях, смеется Илам.

Я изучаю труд Привинду до поздней ночи, и компанию мне составляет только горящая свеча. Нудин тайно передал мне книгу ближе к вечеру. Веки слипаются, в ушах гул. От усталости ломит кости, но я заставляю себя наверстывать упущенные за годы знания.

Время от времени Илам отпускает ехидные замечания. И ничуть я не гордый, фыркает он, когда я натыкаюсь на отрывок, описывающий демонические черты характера, включая нарциссизм. Но большую часть времени я одинока в своих мыслях.

Когда в изнеможении я готова сдаться, я натыкаюсь на главу, которая по-настоящему привлекает мое внимание.

«Свойства и применение крови».

В ночь, когда Икта хотел помешать мне поглощать потоки души, я рассказала ему, как Кавита отравила других девочек и как поила меня своей кровью в течение нескольких недель до отбора. Я до конца не понимала, как это у нее получилось – и почему я выжила. Теперь ответы лежат передо мной.

Я вижу, как Привинду режет запястье и собирает кровь в крошечный пузырек. Вижу, как он выливает кровь в чашу с вином, которую подает мужчине в тяжелых одеждах богача. Мужчина падает мертвым, а его недопитый кубок проливается на ковер. Тело мгновенно истлевает, рот искажается в беззвучной агонии.

Таким же способом Кавита отравила девочек.

Привинду объясняет:

«Наша кровь смешивается с кровью демона и поэтому содержит часть его потусторонних энергий. Эти энергии – яд для обычного человека. Тяжесть отравления зависит от того, как люди усваивают нашу кровь. Чистая кровь сражает жертву мгновенно, кровь и вода, смешанные в пропорции один к десяти, убивают в течение недели. Однако любой раствор, разбавленный сильнее этого, не убивает, а помогает выработать устойчивость к яду».

Сцена Кровавой бойни встает у меня перед глазами. Девять девочек, выпивших очистительное вино перед тем, как Чандри вошла в храм. Девять девочек с сияющими от предвкушения лицами. Постепенно тьма опаляла их кожу, исторгала из горла вопли, искажала радостные лица гримасами.

А потом от них не осталось ничего, кроме горстки обугленной плоти.

Я изучаю свою руку, вспоминая, как она чернела всякий раз, когда я использовала слишком много Иламовой силы.

Невыносимо думать о том, какую боль они испытывали в свой последний миг – о мыслях, что проносились в их головах.

Мои пальцы сжимаются в кулак.

Я ничего не могу для них сделать. Они мертвы. Анджу мертва. Я могу одно – прокладывать собственный путь по уже пролитой крови.

Ты стала такой, как я, нараспев повторяет Кавита. Ты стала такой же, как я.

Хихиканье в голове не смолкает, и все же на меня снисходит покой.

Я нашла последний кусок головоломки – яд, который навечно запечатает судьбы Медхи и Нали.

Глава 31. Последние приготовления

Дни летят слишком быстро. Черные как смоль ночные небеса сменяются алыми рассветами, восходы переходят в закаты. Каждую ночь я штудирую книгу Привинду, изучая все, что он пишет: как вызывать демонов, как они проявляют себя, когда их сосуд поврежден. Читаю о том, что всем демонам без исключения присуща жажда власти.

Воспоминания Привинду проносятся у меня перед глазами. Они такие живые, будто я присутствую там и наблюдаю, как разворачиваются события. Я вижу, как он описывает их, как, сосредоточенно хмуря брови, корпит над иллюстрациями. Теперь я знаю, что все шаманы крови могут – когда записывают свои воспоминания – делать их видимыми для собратьев-шаманов, и эти воспоминания еще ярче, если шаманы состоят в родстве.

Узнала бы я больше о магии крови, если бы сохранила вещи Кавиты? Но она не умела писать, и я все равно не обнаружила бы в них ее воспоминаний.

Узел у меня в животе ослабевает.

Я продолжаю листать книгу. Вижу, как Привинду связал себя с Иламом. Они беседуют при лунном свете; тихая безмятежная сцена, не отражающая накала происходящего. Когда воспоминания рассеиваются, я узнаю, как шаманы крови могут привязать демона к своему роду по крови, и чем дольше демоны привязаны к роду, тем они сильнее. Однако эта сила достается им дорогой ценой, поскольку демоны постепенно теряют честолюбие и цель. В конце концов они могут забыть, кто они такие.

Илам ворочается у меня в голове.

Ты уверен, что это не имеет отношения к твоей стертой памяти? – спрашиваю я.

Кто-то мною манипулировал, рычит Илам. Только и всего.

Но зачем ты вообще согласился на такой договор?

Неужели я похож на того, у кого есть ответы на все вопросы?

Похоже, мне пора переходить к следующей главе: «Распечатывание связанного демона». Я прочла ее уже несколько раз, но постоянно перелистываю страницы и возвращаюсь к ней, как будто кто-то невидимый направляет мои пальцы. Я не вижу воспоминаний Привинду, он просто показывает мне, что нужно делать. Илам в облике ласки вьется у его ног.

«Распечатывать демона опасно даже мне, – говорит Илам Привинду. – Ты уверен, что хочешь это записать?»

«Я должен убедиться, что, кто бы мне ни наследовал, он будет знать все о магии крови. Все без исключения».

Рука тянется к желтому сапфиру на шее. Ночной воздух абсолютно неподвижен, но пламя свечи у меня на столе тревожно мерцает.

– Заманчиво, не правда ли? – бормочет Кавита.

Я чувствую за плечом порыв ветра. Поднимаю глаза. Кавита примостилась на краешке моего стола, улыбаясь мне сверху вниз, а глаза горят дьявольским красным пламенем.

– Илам рассказывал тебе об условиях нашего договора? Он дал мне силу в обмен на помощь в поисках Рашматун.

Кавита исчезает в клубах дыма.

Я осматриваю комнату. Ее дыхание щекочет мне затылок – и вот она уже стоит у меня за спиной, а ее улыбка все шире.

– У тебя есть шанс сделать то, чего не смогла я, – говорит Кавита. – Ты можешь стать настоящей богиней.

Она снова растворяется в воздухе, на сей раз окончательно.

Так ты готова распечатать Рашматун? – голоса Кавиты и Илама сливаются в один.

Запечатать. Распечатать. Богиня и демон. Как тонка грань между этими противоположными понятиями, как замена смысла трансформирует одно в другое. Даже если Рашматун была демоном, некогда ее чтили как богиню. Разве это не делает ее божеством для своих приверженцев, каковой бы ни была ее истинная природа?

Кто такая Рашматун? Кто такие демоны? Как вышло, что Илам не знает о своем прошлом, но у него хватает смелости разыскивать Рашматун?

Ответы заключены в самой демонице.

Я медленно выдыхаю. Кровь стучит в висках от возбуждения. Сила Илама, когда я к ней обращаюсь, наполняет меня восторгом, но сила Рашматун обещает больше.

Это магия древнего демона, магия, способная меня уничтожить.

Или вознести к небесам.

– Готова, – отвечаю я Иламу и Кавите, кто бы из них ни задал этот вопрос.

А ты уверена, что тебе удастся ее приручить? – спрашивает Илам. Она славится непостоянством и непредсказуемостью.

Но ты ведь мне поможешь? Уверена, мы найдем способ.

Илам громко хмыкает. И все же мне чудится в его тоне некоторое подобие удовлетворения.

Ты же знаешь, что я не откажусь от возможности стать сильнее.

Уголки моих губ приподнимаются.

Поэтому мы партнеры.

Внезапно фиолетовый дымок окутывает мою руку. Дымок отодвигается, и я вижу Илама, его мускулистое тело почти сливается с тенями, которые наполняют мою комнату. И только глаза, сияющие серебром, пронзают темноту.

К моему удивлению, он тычется мордой мне в голову, как обычный домашний кот. Вот только демон огромен и своим движением опрокидывает меня на спину.

Когда я возмущенно фыркаю на него, он издает то ли вой, то ли хохот.

Оставшееся время в качестве Рашматун я провожу на редкость лениво и безмятежно; позволяю себе все, что захочу и когда захочу. Я по-прежнему занимаюсь с Иктой и Медхой, хотя брат по большей части меня избегает и часто уходит гулять за пределы Бакхала.

Джирташ осуждающе хмурится, наблюдая, как откровенно я смакую новообретенную свободу, но держит язык за зубами.

Все равно девочке скоро уходить, всякий раз напоминает она себе.

Я встречаюсь с Нали и Нудином по отдельности, чтобы окончательно определиться с их ролями во время коронации. Ни один не подозревает, что он только часть грандиозной схемы, а мне того и надо.

Для меня это вопрос выживания, убеждаю я себя.

Медха ведет себя непривычно тихо. Ничто из того, что я делаю или говорю, не вызывает ее интереса. Она выслушивает меня с благодушной улыбкой, соглашается смиренным кивком и возвращается к раздумьям о своем будущем. Страх и тревога охватывают ее, когда она понимает, что скоро получит ответ на свой вопрос: Я хочу знать, каково это – быть Ракхти.

За день до ее коронации – и моей отставки – мы обедаем во внутреннем дворе Бакхала, ибо погода благоприятствует трапезам на свежем воздухе. В мой последний день повара наготовили яств – масса блюд из баранины и буйволятины, зажаренных на решетке и сдобренных карри и множеством других специй. Тарелки ломятся от мягкого дхиндо с кислым гундруком, а на десерт – целый поднос йомариса.

Кажется, они намерены хорошенько накормить меня перед уходом, а я не отказываю себе ни в чем, ибо больше мне не нужно бояться месячных.

Служанки перенесли во внутренний двор еще один стол, чтобы вместить всю посуду. Я наслаждаюсь пиршеством, а Медха почти не притрагивается к еде.

Это последний день, когда я ем вместе с Бинсой, мрачно думает она.

– Что случилось, Медха? – спрашиваю я.

Она вздрагивает и вертит головой. Затем набивает рот рисом, рискуя подавиться. Я вскакиваю и подбегаю к ней, Медха кашляет, выплевывая рис обратно на блюдо.

– Разве я не говорила тебе, что жевать нужно медленно? – мягко упрекаю я ее.

Кашель продолжается еще некоторое время. Затем Медха запивает еду большим количеством воды. И поднимает глаза на меня.

– Мы же увидимся?

Я одариваю ее сочувственной улыбкой.

– Нет. Ты разговариваешь со мной последний раз, Медха.

Выражение ее лица мгновенно меняется.

– Но я... я буду скучать по тебе, – произносит она. – Мне было здесь так одиноко, и ты стала моей единственной настоящей подругой. Наверное, сестра останется в Яхаруде, а болтать со слугами, когда захочу, я не должна.

– Есть еще Икта, – говорю я.

Медха громко шмыгает носом.

– Он не ты.

Мне нечего сказать, поэтому я молчу.

– Я... мне... я была такой болтушкой, потому что мне было с тобой хорошо, – продолжает Медха. – Не понимаю. Я знала, что однажды стану Ракхти, а ты уйдешь. Но теперь, когда этот день настал... – Кончик ее носа краснеет, по щекам текут слезы. – Мне страшно, Бинса, – шепчет она, из последних сил стараясь не сорваться на плач. – Не знаю, что я буду без тебя делать. Не знаю, смогу ли занять твое место. Хуже всего, что тебя не будет рядом, чтобы меня направлять.

Поджав губы, я тяжело вздыхаю. Затем, позволив себе в последний раз поддаться слабости, обнимаю ее левой рукой под неудобным углом – моя правая ладонь липкая от риса с карри. В памяти всплывает смутное воспоминание: я прижимаюсь к Чандри, плачу, а ее нежные ласковые руки вкладывают желтый сапфир мне в ладонь.

– Рашматун направит тебя, – бормочу я слова, сказанные мне в тот день Чандри. – Не переживай, если бремя быть Ракхти покажется слишком тяжелым. Помни, Рашматун выбрала тебя не просто так.

– Слова Чандри, – выдыхает Медха, вспомнив Священные свитки. Имя Чандри вызывает новый поток мыслей. – Вам с моей сестрой удалось что-то узнать о Кровавой бойне?

В голосе Медхи отчаяние. Перед ее мысленным взором всплывает лицо матери.

Я мотаю головой.

– Воспоминания о призраках тех, кто никогда не вернется, не принесут тебе пользы, Медха, – произношу я низко и тягуче. – Ты не воскресишь их, что бы ни делала. Не уподобляйся своей матери. Она так застряла в прошлом, что отказывается жить новой жизнью вместе с мужем и семьей.

Маленькая апсара медленно высвобождается из моих объятий и изумленно смотрит на меня.

– А ты откуда знаешь?

– Как я могу не знать после той ночи? – мягко говорю я. – Ты стала такой грустной, когда я упомянула твою мать.

Медха моргает; ей хочется спросить еще, но она решает, что теперь это уже не важно.

– Ты думаешь, я должна сдаться?

– Нет ничего плохого в том, чтобы удовлетворить свое любопытство, – говорю я. – Однако порой безопаснее оставаться в неведении.

– Но почему?

Закрываю глаза. Я почти готова умолять ее: Пожалуйста, прекрати ты думать о Кровавой бойне. Забудь ее. Забудь материнские наставления и освободи себя. Все это не стоит твоей жизни.

И все же я знаю: даже если я произнесу эти слова вслух, она меня не послушает.

– Лучше всего для нас будет забыть, Медха. Для тебя, для меня и для всего Бакхтина.

Я мгновение медлю, затем накрываю рукой ее ладонь.

Перспектива меняется. Я по-прежнему сижу во внутреннем дворе Бакхала под ласковым небом, и стол передо мной ломится от вкусной еды, но руки у меня стали короче, а пальцы ног едва касаются пола. Я поднимаю глаза и вижу лицо Бинсы; меня охватывает смятение, когда я обдумываю то, что она только что сказала. Как я могу забыть, если всю мою жизнь меня готовили к тому, чтобы ради Анджу восстановить справедливость? Как я могу забыть? Моя мать никогда мне этого не позволит.

– Как я могу? – шепчу я. – Как могу забыть?

– Вопрос не в том, можешь ли, – говорит Бинса. – Ты должна.

Разум мгновенно проясняется, даже если на сердце еще лежит тяжесть. Я не могу вспомнить, почему была так одержима поиском правды о Кровавой бойне. Моргаю и поднимаю глаза; темный силуэт орла парит в небе – орел ищет добычу или просто расправляет крылья в полете. Он свободен. Его не тревожат трагедии прошлого.

Что значит быть Ракхти? – гадаю я. Во мне вспыхивает любопытство, медленно обжигая грудь.

Я решаю, что сама во всем разберусь – без тени Анджу или моей матери, которые надо мной нависают.

Я моргаю, и вот я снова в теле Бинсы, а моя рука лежит на мягкой ладошке. Я смотрю на Медху; ее глаза горят прежней энергией. В груди становится больно и одновременно тепло. У меня кружится голова.

Она доверяет тебе, шепчет Кавита.

Точнее, она доверяет Бинсе, сильной и нежной Ракхти Бакхтина.

Если бы она знала настоящую Бинсу, она бы навсегда утратила доверчивость.

О чем я только думаю? Бинса – это же я! Должно быть, это последствия Иламовой магии. Почти не верится, что я проложила прямой путь к ее разуму и стала Медхой, сохранив собственное сознание.

Медха склоняет голову мне на плечо:

– Бинса?

– Что?

– Я никогда тебя не забуду.

Улыбка застывает на моем лице, когда я чистой рукой глажу ее по волосам. В голове всплывает воспоминание о договоре с Иламом – когда он забрал мою матку в обмен на свою силу. Неужели он знал, что когда-нибудь я почувствую с этой маленькой девочкой странную связь? И поэтому лишил меня возможности проявлять материнские инстинкты? Неужели он больше не желает иметь дело с моим родом?

Интересно, испытывала ли Кавита подобные чувства, когда расчесывала и заплетала мне волосы в нашей ветхой каморке до того, как все случилось?

Последние остатки вины терзают меня; я безжалостно подавляю их, пока не остается ничего, кроме холодной решимости.

Для всех нас будет лучше об этом забыть.

Я снова молча заключаю Медху в объятия.

Колокол бьет восемь раз, и меня отводят в комнату, смежную с моей, – комнату Рашматун. Традиционные жаровни вместо современных керосиновых ламп; пламя бросает на все вокруг жутковатые отсветы. Харун – единственный жрец в комнате, и он восседает в центре. Перед ним ставят чашу с водой. Он собирается провести ритуал, который очистит меня, чтобы отпустить восвояси с неомраченным сердцем.

Джирташ тихо удаляется. Мы с верховными жрецом остаемся одни.

Я сажусь на пол напротив него. В центре его лба вместо привычного семилопастного листа красной краской намалевана семиконечная звезда – грубая имитация той, что рисуют на моем лбу, когда я становлюсь Рашматун.

Его глаза следуют за каждым моим движением, в них мелькает настороженность. Прямо из-за спины жреца за мной наблюдают желтые глаза Анаса, тускло мерцая от света жаровен.

– Я бы начал ритуал, – говорит он вяло, – но мы оба знаем, что в этом нет необходимости.

Я улыбаюсь Харуну:

– Ну же. Все эти годы я безупречно исполняла свои обязанности.

– Где Рашматун? Что ты с ней сделала? – спрашивает он.

– Я не ответила Асахару, когда он задал мне тот же вопрос, – отвечаю я. – С чего ты решил, что я отвечу тебе?

С досады он стискивает зубы.

– Ты обещала Ракхте Асахару, что раскроешь ее местонахождение через два года.

– Но при условии, что я все еще буду Ракхти. – Я оскаливаюсь. – А поскольку Рашматун объявила, что выбрала новый сосуд, не понимаю, как можно выполнить это соглашение.

– Ты! – Пальцы Харуна подергиваются, и мое тело охватывает жар; желтый сапфир на моей шее гудит от его магии.

Затем жар спадает. Хорошо. Он понимает, что ему со мной не тягаться.

– Ракхта Асахар проследит, чтобы ты за все заплатила, – цедит он сквозь зубы. – Думала, твои проделки останутся безнаказанными?

Я склоняю голову. Несмотря на очевидную тревогу, Харун ни слова не сказал после моего объявления. Разумеется, он обо всем доложил Асахару.

– Не важно, как Ракхта Асахар собирается отобрать у меня Рашматун, но тебе что за дело до нее, Харун? – спрашиваю я с искренним любопытством. – Почему ты служишь демонице?

Вопрос застает жреца врасплох.

– Сначала я просто следовал традиции. Это наследие моего отца, его отца и многих до них, – отвечает он с легкой иронией. – Да и чего стоит слово жреца против демона, которого все почитают божеством? Было проще не высовываться и жить по правилам. В конце концов я и сам поверил в Рашматун. Пусть она демоница, но никто не станет отрицать, что она правила городом с могуществом и мудростью истинной богини. Творила добро, снова и снова защищала людей от бедствий. Каким бы способом Рашматун ни удерживала власть, она хорошо нам служила.

Все его слова – чистая неприукрашенная правда.

– Ты так отчаянно хотел ее возвращения, что не остановился перед убийствами? – бормочу я. – Зачем ты сбрасывал коз на ничего не подозревающих простолюдинов?

При упоминании об этом деянии Харун вздрагивает.

– Наша магия слаба, – отвечает он. – У нас не получалось вычислить точное место падения.

Так же оправдывался и Нудин. Яблочко от яблони недалеко падает, пусть даже сыну вся затея очень не нравилась.

– Но ты все равно на это пошел, – говорю я. – И чем ты лучше меня?

Харун бросает в мою сторону испепеляющий взгляд:

– Ты поэтому подняла на днях такой переполох? Чтобы напомнить о козах?

Я усмехаюсь:

– А, это. Хотела повеселиться перед уходом. Выражение ваших лиц того стоило. Даже собственная мать обо мне так не беспокоилась.

Его губы кривятся в ухмылке.

– Ты...

– Что ты намерен делать с новой Ракхти, – перебиваю я его, – когда Рашматун при ней не окажется?

Харун фыркает, словно устал на меня злиться.

– Мы с Нудином будем лично следить за ее воспитанием. И я не сомневаюсь, что Ракхта Асахар рано или поздно найдет Рашматун, хочешь ты того или нет. Без своей истинной богини этот город долго не протянет.

В меня впиваются желтые глаза Анаса.

– Ясно, – говорю я тихо.

Подождав несколько часов после окончания ритуала, я выскальзываю из своей комнаты и мчусь к Яхаруде. Помещения для прислуги находятся сразу за библиотекой, в низком кирпичном здании, неказистом младшем брате помещений, где живут жрецы. У входа я останавливаюсь, роюсь в складках плаща и вынимаю оттуда маленький пузырек. В нем плещется темная вязкая жидкость – «зелье правды».

Я тихо-тихо ставлю пузырек рядом с дверным косяком и чуть слышно стукаю им о дерево. Затем ускользаю – еще одна тень, растворившаяся в ночи.

Издалека я слышу шорох осторожных шагов.

Глава 32. Новая богиня

Наступает день коронации. Весь храм охвачен волнением, воздух гудит от нервозности. Сегодня все кажутся еще более сосредоточенными, чем в день отбора Ракхти. Как будто готовы немедленно сорваться с места и начать действовать.

В последний раз меня приводят в комнату Рашматун. На мне красная с золотом джама, косы собраны в замысловатый пучок на макушке. С шеи свисают четыре ожерелья, на волосах – царский головной убор. Не хватает только звезды Рашматун на лбу. Но она появится позже, когда дух богини официально перенесут в новый сосуд.

В последний раз в жизни Бинсы я сажусь в паланкин рядом с Медхой. Она цепляется за мою руку, личико под слоем румян заливает смертельная бледность. Я не пытаюсь утешить ее словами, но и руку не отнимаю.

В последний раз в жизни Бинсы я спускаюсь из храма в город, чтобы поприветствовать горожан, которые пришли со мною проститься. Плотная масса жара, состоящая из людей, которые жмутся друг к другу в надежде оказаться рядом со мной, бросить мне свои подношения или коснуться меня, получить последнее благословение. Они как будто забыли, что я навлекла на них бедствия из Пророчества Гиркхи. Священная стража оттесняет их, а жрецы и служанки из Гханатукха цепочкой пробираются через толпу.

Очень скоро мы прибываем в храм Ширатукх. Место, где все началось.

На моем лице любезная, хотя и немного подавленная улыбка.

Носильщики мягко опускают паланкин на землю. Я выхожу, чуть пошатываясь.

Глядя на это зрелище, Нудин издает смешок.

Медха выходит из паланкина следом за мной. Я поворачиваюсь к мутному морю лиц. Смутно различаю густые брови, морщины, чистую кожу, толстые губы, тонкие носы. Остальное будто окутано дымкой.

Я открываю рот. Подразумевается, что я должна произнести речь.

И тут я вижу их.

Икта наблюдает за мной издалека, как делал всегда. Нали пытается затеряться в толпе, но ее выдают бледная кожа и глаза-полумесяцы. Кавита с улыбкой на лице. Керан, появляющийся то здесь, то там. Чандри, добрая и царственная, несмотря на изможденный вид. Лица расплываются по краям, что придает им бестелесности. Здесь и живые, и мертвые, хотя их здесь быть не должно. Они напоминают мне, кем я была и кем хочу стать.

Ты сделала свой выбор, Бинса, как бы говорят мне они. Надеемся, теперь ты довольна.

У меня пересыхает во рту.

– Ракхти Бинса! – кричит Харун, возвращая меня в чувство. – От имени всего Бакхтина мы хотели бы поблагодарить тебя за твои заслуги перед нашим городом, а также за твою преданность богине. А теперь, пока ты еще наша Ракхти, самое время что-нибудь сказать.

Мне сейчас не до галлюцинаций, браню я себя. Набираю в грудь воздуха.

– Как вашей Ракхти мне сказать нечего, но как человек, который скоро окажется среди вас, я хочу, чтобы меня услышали. Богиня оберегала нас во время бедствий, – начинаю я, когда наконец возвращается способность говорить. – Она избавила нас от темных времен, вернув к свету. Хвала Рашматун, которая продолжает защищать нас своей силой и мудростью. Для меня было честью служить ей, и я буду служить ей, сколько смогу, до конца моих дней. – Я делаю паузу и выпрямляюсь во весь рост, обводя толпу взглядом. – Да пребудет с вами мудрость!

– Да пребудет мудрость с тобой! – ревет толпа в ответ.

С великодушной улыбкой я оборачиваюсь к Харуну:

– А теперь давайте выпьем за приход следующей Ракхти, за рассвет новой эпохи! Пусть она ведет нас силой Рашматун, направляя нас мудростью Ракхти далекого прошлого. Пусть наша богиня продолжит через нее одаривать нас милостью!

Толпа разражается бурными аплодисментами.

Служанки выходят вперед с церемониальным вином, у каждой на подносе только одна чаша. Джирташ с равнодушными смирением подает мне мою. Эта служанка видела много зим и весен, много людей сменилось перед ее глазами.

Я буду скучать по ней, думает она. Порой с ней было трудно поладить, но служить ей было радостью.

Я беру чашу с подноса и приподнимаю ее, глядя на Джирташ. Затем разворачиваюсь. Нали подает чашу Харуну – к удивлению всех, особенно жрецов, которые думают, что она украла у их предводителя драгоценную семейную реликвию. Полуденнарка выглядит так, словно хочет провалиться сквозь землю. Тем не менее она протягивает Харуну поднос; он берет чашу.

Мое внимание переключается на Нудина. Он отвечает за детали церемонии, включая то, кто из служанок будет подавать поднос кому из жрецов. Убедить Харуна, что Нали будет ему прислуживать, было непросто. «В знак признания заслуг семьи Янкаран перед храмом», – настойчиво убеждал Нудин.

Харун берет чашу с подноса, и легкий стук его ногтей о бронзу прерывает мои размышления. Он салютует мне чашей.

Я моргаю, замерев на мгновение, прежде чем ответить тем же. Борувинды, стоящие вокруг меня идеальным кольцом, повторяют наши движения.

– За Рашматун, – говорю я.

– За Ракхти Бинсу, – произносит Харун.

Мы подносим чаши к губам. Мои руки слегка дрожат, к языку подступает желчь. Не медля больше, я опрокидываю чашу одним глотком, и от запаха алкоголя у меня перехватывает дыхание. Краем глаза я вижу, что Харун тоже допивает вино. Он морщится, но на ужасный вкус не жалуется.

Мы ставим чаши на подносы.

Теперь остается только ждать.

– Давайте начнем церемонию! – объявляю я.

Люди снова разражаются криками.

Я стою перед входом в Ширатукх лицом к маленькой Медхе. Для публики это единственная возможность увидеть призыв Рашматун воочию.

Харун берет краски и сперва поворачивается ко мне.

– Я желаю тебе удачи, – бормочет он, не скрывая ехидства.

Я улыбаюсь ему, словно старому другу.

– Да благословит тебя Рашматун.

На его лбу появляется легкая морщинка, но быстро разглаживается.

Все к лучшему, говорит он себе. Девчонка только мешала бы в храме. Она непредсказуема и неуправляема. Рашматун по своей воле никогда не выбрала бы такой сосуд.

Жаль, что у Рашматун не было выбора, смеется Кавита.

Харун макает кисть в краску. Нудин звонит в колокольчик, который свисает с рамы храмовой двери. С идеальной синхронностью жрецы начинают произносить заклинание призыва. Харун рисует у меня на лбу звезду Рашматун – в последний раз.

Голоса жрецов сгущаются; мантра, которая обычно звучит легко и успокаивающе, сегодня давит своей тяжестью.

Открой, открой, открой и увидь, хихикая, поет Илам вместе со жрецами.

Рисуя звезду, Харун не торопится. Сначала белые зубцы, поверх них слой желтой краски.

Он дорисовывает последний зубец.

Песнопение смолкает, как только он заканчивает рисовать.

Харун резко сгибается пополам, краски бело-желтой массой растекаются по каменным плитам. Затем пол окрашивается красным – изо рта Харуна идет кровавая пена, а кончики пальцев сереют и обращаются в пепел.

Крик Джирташ разрывает краткий миг тишины.

После этого воцаряется хаос.

Одни ошеломлены зрелищем, их разум отказывает воспринимать увиденное. Другие с воплями выбегают из храма, объявляя его проклятым. Жрецы бросаются к своему предводителю, окружают его, но не решаются прикоснуться, опасаясь, что чернота на его коже заразна.

А Нали – Нали стоит, разинув рот, все еще сжимая в руках поднос с пустой чашей.

Так умирала ее сестра.

И теперь она видит это воочию. Как яд прожигает тело. Как незрячие, остекленелые глаза жертвы наполняются невыносимой агонией. Как Харун открывает рот, но оттуда не доносится ни звука. Как тело начинает разрушаться, охваченное разложением.

Нудин в панике стоит над телом отца. Взгляд мечется между мной и Харуном, разум будто в тумане. Нудин не осознает происходящего. Осознает только, что его отец умирает.

И что он приложил к этому руку.

Наконец, когда становится ясно, что Харуна не спасти, Нудин поднимает глаза на меня. Я не отвечаю на его взгляд, сохраняя выражение полнейшего удивления.

Интересно, наблюдает ли Икта за этим издалека? Мне хотелось бы знать, что он об этом думает – узнает ли почерневшую кожу, как у тех девочек во время Кровавой бойни?

Вероятно, он считает, что я превратилась в чудовище вроде Кавиты.

Но это не важно.

Бинса, не пора ли вмешаться? – напоминает мне Илам.

Жрецы в ужасе сгрудились вокруг тела Харуна; он него осталась только одежда и тень некогда человеческого лица.

Я опускаю глаза, затем вздергиваю подбородок, возвращаясь к своему истинному «я».

– Нали Янкаран, много раз совершала ты тяжкие грехи, но я прощала тебя, – говорю я голосом Рашматун. – Много раз нарушала законы Прародителей, но ты проявляла раскаяние, а я – милосердие.

Нали застывает на месте. Затем, не веря глазам, оборачивается, будто выходя из оцепенения. Ее пальцы, сжимающие поднос, белы как мел. Если бы я могла прочесть ее мысли, я услышала бы, что она думает: Это не входило в наш план.

– Однако неужто ты настолько дала волю своему гневу, ты, которую унижали всю жизнь? Неужто зашла так далеко, чтобы лишить жизни отца, ты, потерявшая сестру? – продолжаю я. По толпе прокатывается еще одна волна потрясения. – Отказалась от жизни, тебе обещанной, ради жизни давно забытой?

В глазах Нали просыпается понимание. По большому счету она просто козел отпущения. А я никогда не собиралась ей помогать.

Бинса ее предала.

– У тебя, Нали Янкаран, был выбор – пойти по пути Прародителей, посвятив жизнь служению им. – Я делаю несколько торопливых шагов в ее сторону. Она отшатывается, но меня не собьешь. – Но ты совершила тягчайший из грехов, самое отвратительное из преступлений. Ты отняла жизнь у человека, и не просто какого-то человека, а бесконечно мне преданного, моего верного последователя. И ты за это поплатишься.

– Рашматун, остановись! – Медха выйдя из оцепенения, бросается ко мне. – Пожалуйста! Моя сестра ничего не сделала. Она не стала бы никого убивать. Пожалуйста!

По ее лицу текут слезы и сопли. Когда-то мое сердце сжалось бы от ее искренней скорби. Сейчас у меня осталась единственная мысль.

Теперь она не сможет стать Ракхти.

Я отталкиваю Медху легким движением запястья.

– Ты смеешь сомневаться в моем решении, девчонка?

– Где доказательства, что это сделала она? – умоляет Медха.

Нудин делает шаг вперед, сглатывая ком в горле.

– Ты смеешь сомневаться в своей богине? Той, которую тебе предстоит олицетворять?

– Тихо, Нудин. Девочка права. Нельзя обвинять в преступлении без веских оснований. – Я киваю стражнику. – Обыщите ее.

Они приступают к делу: хватают Нали за руки и за ноги, роются в ее одежде. С видом побежденной она склоняет голову: сопротивляться бесполезно.

Стражники достают у нее из кармана пузырек. Внутри еще бултыхаются остатки «зелья правды» – моей крови.

– Это сойдет за доказательство? – спрашиваю я Медху.

– Это ничего не доказывает! – восклицает она. – Мало ли что там в этом пузырьке!

– Вот как? – Я приподнимаю бровь. – Твоя сестра – самая очевидная подозреваемая. Именно она подавала Харуну вино, и у нее было достаточно причин на него злиться – и даже ненавидеть его за обвинение в воровстве. Да и зачем ей таскать с собой пузырек?

Я оборачиваюсь к Нали, сплетая пальцы перед собой.

– Я богиня мудрости. Я все вижу и все знаю. И я точно знаю, что ты, Нали Янкаран, лишила жизни тхиравинду храма Гханатукх. За совершение тягчайшего из грехов ты будешь приговорена к пожизненному заключению в Ллаоне.

Нали не произносит ни слова.

Я делаю глубокий вдох.

– Что касается тебя, Медха Янкаран, тебя, чья кровь запятнана этой грешницей, ты больше не достойна называться моим сосудом.

Ты стала такой же, как я, шепчет Кавита.

– Ты больше не Шира-Ракхти и, возможно, никогда ею не станешь. Ты должна оставить Гханатукх, и, хотя тебе не запрещено посещать храм, чтобы поклоняться мне, тебе никогда не будет дарована моя аудиенция.

Только не говори, что собираешься оставаться Ракхти навечно, сказал мне Икта, когда я еще понятия не имела, каким способом и ради чего я хочу сохранить свое положение.

Воспоминание из прошлой жизни.

– Отныне я объявляю Бинсу единственной Ракхти до конца ее дней. Она хорошо мне служила, и я никогда не встречала никого с таким чистым сердцем и светлым умом. Она – знак прихода новой эпохи, о мой народ. Эпохи перемен и просвещения, богатства и процветания. Много лет предстоит ей управлять Бакхтином с величайшей мудростью и самоотверженностью.

Я никогда тебя не забуду, сказала мне Медха.

Теперь меня никогда не забудут.

Проходит несколько мгновений, прежде чем до них доходит смысл моих слов.

Первым свое почтение выражает Нудин. Он соединяет ладони и склоняется в глубоком поклоне.

– За нашу богиню. Да осветишь ты нам путь отныне и вовеки.

– За нашу богиню, – повторяет толпа. – Да осветишь ты нам путь отныне и вовеки.

– За нашу богиню, – шепчет Медха, и одинокая слезинка скатывается у нее по щеке.

Глава 33. Разделение

Обитатели храма и стражники на удивление быстро собирают пожитки Медхи и Нали и выводят обеих с храмовой территории. Нали доставят прямо в Ллаон в сопровождении старших жрецов и стражников, которым не впервой подниматься по узким горным тропам. Медху с позором возвращают в семью; я не провожаю ее.

Я отдыхаю в своих покоях, изнуренная долгим спектаклем. «Рашматун» была во мне во время процессии и ушла, когда мы вернулись в Гханатукх.

Спотыкаясь, я вывалилась из паланкина и рухнула. Притворилась, будто ничего не знаю о случившемся. В присутствии жрецов Нудин объяснил мне, что произошло, и сквозь его непроницаемую маску почти читалось смятение.

Этого ли я хотел? – думал он. Жить в мире, где не нужно больше отчитываться перед отцом?

Что ж, свою часть сделки я выполнила.

Разумеется, я отреагировала на произошедшее соответственно: скорбь, паника, горе. Одновременно я выказала спокойствие человека, способного вечно носить в себе богиню, продемонстрировав баланс сопереживания и рациональности.

Похоронный обряд Харуна состоится сегодня после того, как его тело – или то, что от него осталось, – омоют и завернут в санкти, одежду мертвых. Мне дается короткая передышка, чтобы оправиться от шока, вызванного трагедией.

Я сажусь на край кровати и смотрю вдаль. Меня переполняет удовлетворение – осознание того, что все случилось так, как должно. Жаль, что сестрам Янкаран пришлось покинуть храм после того, как я успела к ним привязаться, но что сделано, то сделано. Нет смысла задерживаться в прошлом.

И даже Ракхты не в силах бросить мне вызов – пока Рашматун у меня, они будут плясать под мою дудку. Ай-ай-ай, Харун, думаю я. Даже твой драгоценный Асахар подчиняется моей воле.

А скоро все будет моим.

Улыбка медленно расползается по моему лицу, но я прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех.

У меня получилось, говорю я Иламу. У нас получилось!

Он выходит из меня, принимая кошачий облик. Обнажает клыки. Как ни странно, я ни капельки его не боюсь.

– Да уж, – говорит он. – Ты намного превзошла мои ожидания, Бинса.

Бинса. Теперь это имя кажется мне чужим. Оно принадлежит другой девушке – той, что сражалась с магией крови, той, что привязывается к другим людям и дважды думает, прежде чем причинить кому-нибудь зло. Та Бинса хотела остаться Ракхти от страха – широкий мир пугал ее, и она не знала, что с собой делать.

Теперь я Ракхти, потому что хочу быть Ракхти.

Потому что я законно занимаю это положение – я была рождена для этой роли.

Я больше не Бинса и со странным смирением принимаю этот факт.

Внезапно Илам возвращается в мое тело. Я осознаю это несколько мгновений спустя, когда в мою комнату врывается Икта. Протолкнувшись между Джирташ и служанками, он широко распахивает дверь.

– Что ты наделала, Бинса? – рычит он.

– Каков наглец! – восклицает Джирташ, вваливаясь вслед за ним. – Как ты смеешь...

– Тихо, Джирташ, – перебиваю я ее. – Я с ним поговорю.

Пожилая матрона неодобрительно поджимает губы и прежде, чем выйти, бросает на Икту свирепый взгляд.

Мой брат в два шага пересекает комнату и наклоняется рядом с кроватью, приблизив свое лицо к моему.

– Что ты делаешь, Бинса? Зачем ты убила Харуна?

В его голосе – чистая неприкрытая мука. Глаза покраснели, и он едва сдерживает слезы. Для него я все так же младшая сестренка – маловата для своих лет, с острым взглядом и спокойными движениями. Икта пытается сопоставить этот образ с тем, что увидел сегодня утром.

Мое сердце сжимается от боли. Он считает меня чудовищем, неисправимой убийцей. Чтобы отгородиться от душевной боли, я притворяюсь, будто я все еще Бинса, втянутая в это против воли невинная девушка, которая знать не знала, что Рашматун обвинит Нали в убийстве Харуна.

Боль в моей груди утихает.

– О чем ты говоришь, Икта? – Я хмуро смотрю на него. – Я не убивала Харуна. Это сделала Нали. Так сказала Рашматун.

– Ты и есть Рашматун, – шипит он.

В замешательстве я склоняю голову. Богиня – совершенно отдельное существо.

– Неправда. Если Рашматун так считает, значит это сделала Нали. Последнее слово за Рашматун.

На его лице написано полное поражение. Икта встает и принимается рыться на моей книжной полке; перед его мысленным взором возникает лицо Керана. Поищи пустую книгу, говорит он. Икта хватает «Краткую историю Аритсьи», открывает и достает другую книгу. Затем быстро перелистывает страницы, и его лицо искажает неподдельный ужас.

Икта начинает рвать книгу страница за страницей.

В изумлении я вскакиваю с кровати.

– Икта, что ты делаешь?

– Как ты могла? – бормочет он себе под нос. – Я должен был знать, что это случится, я должен был тебя остановить. Керан был прав. Ты больше не та Бинса, которую мы знали. Ты полностью отдалась магии крови. Как наша мать.

Теперь слезы свободно текут по его щекам. Я не осмеливаюсь к нему приблизиться; между нами непроницаемый щит, который меня удерживает. Брат прячет свои чувства за такой толстой стеной, что никакой магии крови ее не прошибить.

– Икта, пожалуйста, – плачу я.

– Хватит! Я не хочу тебя слушать! – И с этими словами он разрывает последнюю страницу. – Я больше не потерплю твоей лжи.

Икта подбирает клочки бумаги, собирает в охапку и подходит к окну. Затем выбрасывает их, и обрывки разлетаются, как гонимый ветром снег.

В ошеломлении я смотрю на остатки того, что когда-то было моей книгой.

– Прощай, Бинса, – произносит Икта тихо, бросив на меня последний, тяжелый и горестный взгляд. – И знай, я найду способ тебя остановить. Не ради тебя самой, ради Бакхтина.

Он исчезает, как эфемерное пламя свечи, не оставив после себя и следа.

Тяжело дыша, я опускаюсь на кровать. Боль, которую мне удалось подавить, возвращается, как только я сбрасываю маску Бинсы. Она переполняет руки и ноги, сдавливает горло, пока, хрипя, я не перегибаюсь пополам. Мне кажется, что мой череп трещит по швам, а когда я вспоминаю о том, что случилось, руки трясутся. Что со мной не так? Я же искренне поверила, что ничего не помню, что Рашматун заняла мое тело, что Нали виновна в смерти Харуна. Поверила в ложь, которую твердила себе и другим.

А ты начинаешь привыкать к разделению, мурлычет Илам.

Ко мне приходят слова Привинду из книги «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих»: «Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда».

Я закрываю лицо руками, тихо посмеиваясь.

Что ты делаешь, Бинса? – спрашиваю я себя.

Нет. Я не Бинса. И не Рашматун.

Я смотрю в окно на страницы книги Привинду, которых там больше нет, они уничтожены руками того, кто был мне когда-то дорог.

Я найду способ тебя остановить.

Как будто меня можно этим запугать.

Похороны Харуна грандиозны для человека, который до самой смерти должен был вести жизнь в скромности и воздержании. Тело положили на погребальный костер, завернув в простую белую санкти, а единственное украшение – брошь с семью зубцами – поместили на лоб. Его отличительный знак, символ, обозначающий ранг. Скоро для Нудина изготовят новую, и его в свой срок также сожгут с этой брошью.

Жрецы в белых одеяниях окружают костер. Почитатели богини плачут, приносят подношения, прижимаются лбом к земле. Нудин сидит перед телом отца, по обе стороны от него стоят горшки с благовониями. Дым колышется, словно драконьи крылья.

Я наблюдаю за всем этим из-за костра, отдавая дань уважения жрецу, который, не жалея себя, обо мне заботился.

Часы тянутся медленно и тоскливо. В Гханатукх стекаются толпы людей. Некоторые остаются, другие, помолившись, уходят. День постепенно перетекает в ночь. Время от времени я делаю глоток воды из стакана, который стоит рядом. В остальном я неподвижна, как камень.

Когда мои веки начинают тяжелеть, колокол звонит одиннадцать раз.

Жрецы встают со своих мест; я следую их примеру. Они склоняют головы и сжимают в руках четки. Нудин набирает в грудь воздуха.

И начинает петь:

Иктишар – последний обряд для умерших. Это молитва Зирватхи – богу всех богов, надзирающему за жизнью и смертью. Последнему судье над всеми душами.

Интересно, он тоже демон, как Рашматун?

После первой строфы остальные жрецы присоединяются к Нудину, их голоса гулкой волной омывают двор. Все замирают, ни единого звука не слетает с губ тех, кто собрался вокруг костра.

Допев двадцать восьмую строфу, Нудин берет факел и поджигает его над жаровней. Он шаркает к телу Харуна, рука слегка дрожит.

– Прощай, дитя Зирватхи, – шепчет Нудин. – Желаю тебе обрести покой.

Он разжигает костер.

Огонь скользит вдоль дерева, пожирая его в оранжево-желтом объятии. Нудин пятится, жар от костра покалывает мою кожу. Пламя ревет и трещит, и несколько мгновений не слышно ничего, кроме треска поленьев.

Нудин поворачивается к толпе, хлопает в ладоши и кланяется – один из немногих случаев в его жизни, когда он проявляет уважение к тем, кто ниже его по рангу.

– Благодарю вас за то, что бдели над душой моего отца. Возвращайтесь домой. Отдохните. Не тревожьтесь о нем, ибо теперь он вернулся к Зирватхи.

Медленно, но верно люди покидают Гханатукх, оплакивая Харуна и бормоча сожаления. Я тоже хочу уйти. Оставаться здесь больше нет необходимости. Жрецы проследят, чтобы костер прогорел.

– Ракхти Бинса! – Нудин перекрикивает рев пламени.

Удивленно подняв брови, я все-таки подхожу у нему.

– Должно быть, ты рада, что все сложилось по-твоему, – говорит он.

Я смотрю на него с изумлением. Я ожидала, что Нудин, как Икта, будет обвинять меня громко и яростно. Вместо этого Нудин полон смирения, смятение и ужас того утра сменились тупым страхом.

– Все сложилось идеально.

Его взгляд скользит по мне.

– Я не хотел бы перечить богине.

– Перечить богине не стоит никому.

Он снова обращает взгляд на погребальный костер.

– Я ненавидел отца, – говорит он тихо, глаза загораются в свете пламени.

– Но ты знал это и раньше.

Я сплетаю пальцы за спиной, изображая на лице безразличие.

– Он никогда мною не интересовался. Впрочем, тхиравинда одной из самых почитаемых аритсийских богинь – человек занятой, – продолжает он. – А кроме того, я был младшим сыном. Занять его место должен был старший, а я всегда был довеском. Потом брат умер, и неожиданно я стал нужен. Отец воспитывал меня, как раньше воспитывал брата, обучал жреческому ремеслу и давал советы. Он проявлял ко мне больше внимания, чем за все пятнадцать лет моей жизни до этого. Но даже когда он пытался со мной сблизиться, я не мог ответить взаимностью. – Нудин прерывисто вздыхает. – Его связь с деннаркой закончилась рождением ребенка. Именно из-за этого моя мать покончила с собой. Она видела в ребенке угрозу – возможную замену ее умершему сыну, пусть это и немыслимо.

Уголки его губ изгибаются в сардонической ухмылке.

– Официально мать умерла от неизвестной болезни. А та женщина по-прежнему обитает где-то вместе с сыном. Отец продолжил жить так, будто никакой любовницы у него не было.

Нудин замолкает, все еще глядя на пламя.

– Так ты рад, что он умер, или нет? – спрашиваю я.

– Я не радуюсь и не печалюсь. Я не чувствую... ничего.

Он вздыхает и смотрит вверх, на угольки, отлетающие в небо, затем говорит:

– Скажи мне, месть всегда оставляет после себя пустоту?

– Почему ты спрашиваешь меня?

– Ты ходячий сгусток ненависти. Не думай, что я не замечал. Особенно это бросалось в глаза, когда твоя мать была жива. Когда она ушла, казалось, с ней испарилась и часть тебя, излучавшая злобу. – Он поднимает надменную бровь. – Но ведь это ты у нас богиня мудрости и дальновидности. Ты мне и скажи.

Он знает, что я убила Кавиту?

– Это было так очевидно? С моей матерью?

– В Гханатукхе она никому не нравилась. И все радостно смирились с ее исчезновением. – Он пожимает плечами. – Твой секрет в безопасности. Пока. – Я читаю в его мыслях, что он смутно догадывается о подлинных событиях. – Кстати, куда подевался твой наставник? Икта, кажется...

При упоминании брата я ощетиниваюсь:

– Тебе до него какое дело?

– Надеюсь, его не постигла судьба твоей матери, – говорит он. Я стискиваю зубы. – И не забывай, он живет на содержании Гханатукха. Может быть, мой отец и был непомерным транжирой, но я по его стопам идти не намерен.

– Если ты так о нем печешься, сам его поищи. Все полномочия теперь у тебя.

Я замираю, наблюдая, как угли вспыхивают на погребальном костре, как искры взмывают в небо, словно новые созвездия, рассыпающиеся по всей вселенной. Становится тихо. Спустя некоторое время я спрашиваю:

– Где живет Медха?

Его как будто не удивляет внезапная смена темы.

– Мне следует насторожиться?

– Простое любопытство.

Нудин прищуривается, но во взгляде нет и намека на возражение.

– Ратхар. Район кишари, – отвечает он. – Их особняк один из самых заметных в округе. У ворот стоит статуя Анаса.

Кивнув в знак благодарности, я разворачиваюсь и ухожу, оставляя Нудина разбираться с телом отца.

Глава 34. Сплетение

На рассвете я в образе Бинсы вместе с другими обитателями храма присоединяюсь к процессии, которая направляется к Священному кургану. Мы идем пешком, и даже Ракхти не является исключением из правил. Только умерших на их последнем пути разрешается нести в паланкине.

Весь путь занимает около четырех часов, поскольку курган расположен на крайнем юге Бакхтина, а белая вершина ступы возвышается над скопищем кирпичных и глиняных построек.

Нудин несет прах отца. Он проводит процессию сквозь огромную арку, украшенную резным изображением Улаваара, нага с белой чешуей, на котором ездит Зирватхи. Внутри курган представляет собой пустой купол – там нет ничего, кроме вырытого в земле углубления, образующего гигантскую чашу из пепла. У края углубления Нудин, прошептав молитву, высыпает содержимое урны в серое море.

Спустя несколько минут мы выходим из кургана, края штанин наших белых сурувалов перепачканы сажей.

Затем Нудин, уже вступивший в должность верховного жреца, призывает Рашматун в храме. Уверенной рукой он рисует звезду у меня на лбу и нараспев читает молитвы. Это пугает – видеть, с какой легкостью Нудин занял место отца.

После того как служанки облачают меня в парадные одежды и оставляют одну в покоях Рашматун, я окидываю взглядом статуи Анаса. Их не меньше десяти. Значит, придется осмотреть одну за одной.

Также и сила Рашматун заключена в нас самих; если не знаешь, где ее найти, загляни в желтые проницательные глаза змея.

Это должен быть Анас. В аритсийском божественном пантеоне нет другого змеиного бога; по крайней мере, я такого не знаю. И доступ Ракхти в мир за пределами храма ограничен; Чандри могла спрятать фрагменты или в Ллаоне, или здесь, на территории Гханатукха.

И будь я на ее месте, я выбрала бы помещение, в которое никому, кроме нее, нет доступа.

Покои Рашматун.

Я вспоминаю отрывок из книги Привинду: «Фрагменты должны сильно резонировать друг с другом, создавая ощутимую энергию, которая проявляется в виде внутреннего свечения. Это свечение незаметно невооруженным глазом. Однако шаманы крови с их обостренной чувствительностью легко опознают драгоценные камни, содержащие частицы демонов».

Ни одна из статуй не выделяется на фоне других; возможно, виной тому солнечный свет, который освещает все углы комнаты, прогоняет все тени. Кажется, что все они светятся одинаково. От разочарования я стискиваю зубы. Я понимаю, что торопиться некуда, но было бы неплохо найти камни в ближайшее время, чтобы еще сильнее укрепить свои позиции – и чтобы никто из Ракхт не осмелился выступить против меня два года спустя.

У тебя впереди два года, говорит Илам. К чему такая спешка?

Действительно, к чему? Для чего мне дополнительные рычаги воздействия, если я уже вынудила других Ракхт плясать под мою дудку?

Но сила Рашматун так близко. Стоит только протянуть руку.

Разве ты не хочешь найти ее? – спрашиваю я Илама.

Конечно, хочу, отвечает он.

Я разворачиваюсь, чтобы проверить противоположный ряд Анасов.

На полу, скрестив ноги, сидит Харун, как сидел две ночи назад. Оранжевая лента, перекинутая через плечо, пылает жидким пламенем, словно пламя, превратившее в пепел его тело.

Задохнувшись, я отшатываюсь назад, чуть не опрокинув стул.

Когда я поднимаю глаза, Харуна больше нет.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Харун мертв. Я видела, как сжигали его тело и как Нудин развеивал прах. Похороны остались в прошлом. Сын уже занял место отца.

Харун... В последний раз мы говорили с ним в этой комнате, сидя друг против друга. И тогда в меня впились глаза Анаса...

По телу проходит дрожь. Я обхожу комнату, пытаясь вспомнить, под каким углом смотрела на Харуна.

Я видела статую. Харун сидел лицом к ковру, с изображением Зирватхи, на одной из стен. Значит, я смотрела на противоположную. Я усаживаюсь на пол и гляжу вверх.

Золотая статуэтка Анаса стоит на полке кедрового дерева, змеиные головы божества возвышаются над статуэткой Оруна, бога-оленя, защитника странников. Чешуя Анаса сверкает на солнце, как огненная река.

Я бросаюсь к статуэтке. Если я правильно помню, той ночью светились все глаза. Сняв с шеи желтый сапфир, я приближаю его к одному глазу. Камень в руке становится теплым, но виной тому не солнечный свет – если вглядеться пристальнее, я вижу сияние, исходящее изнутри двух камней, словно пожар разгорается в их сердцевине.

Я подношу желтый сапфир к другому глазу Анаса. Камень начинает светиться.

Я смотрю на статуэтку в полном неверии. Неужели Чандри и впрямь поместила осколки сюда? Неужели не беспокоилась, что кто-нибудь их найдет? Она так тщательно продумывала свой план. Но почему спрятала их так небрежно?

С другой стороны, никому не позволено входить в комнату Рашматун без предварительного разрешения.

Сердце бешено колотится в груди, когда я проверяю головы Анаса. В одном из двух глаз каждой змеиной головы вставлен осколок. Исключение составляет центральная.

Мои пальцы сжимают неровный сапфир. Это последний камень. А вот и глаз, куда Чандри собиралась его вставить.

А потом решила передать камень мне.

Я усмехаюсь про себя. Похоже, сегодня богиня будет моей.

В Паруватаре двенадцать стражников стоят передо мной на коленях, щиколотки и запястья в цепях, форма грязна и помята. Никто из них на меня не смотрит, хотя я не чувствую в них ни следа страха. Похвально.

– Ваше святейшество, эти стражники здесь, потому что не исполнили свой долг и не сумели защитить Бакхтин, – объявляет Нудин. (Он справа от моего трона, мне все еще странно видеть его на месте Харуна.) – По их вине Нали Янкаран отравила бывшего тхиравинду. Они халатно отнеслись к своим обязанностям, и сегодня мы выслушаем твой приговор, Рашматун.

Я поднимаю руку. Нудин, склонив голову, отступает назад.

Я разглядываю Паруватар. Обычно Орден Священной стражи сам разбирается с провинившимися, но повод настолько серьезен, что судить стражников будет сама Рашматун. Предполагалось, что это будет тихий судебный процесс, как некогда Чандри осудила Гуррехмата с товарищами.

Но я велела Нудину устроить публичное зрелище, чтобы все знали: Бинса – по-прежнему сосуд Рашматун. Теперь люди столпились у входа в зал, толкаясь, чтобы хоть мельком увидеть, что происходит внутри. Вдоль стен выстроились стражники, которые в тот день не отвечали за охрану Ширатукха.

Похоже, посмотреть на меня пришел весь город.

Я подавляю улыбку.

– Кто будет вас представлять? – обращаюсь я к стражникам.

Голову поднимает женщина.

– Я буду говорить от имени моих товарищей, моя богиня, – произносит она.

– Очень хорошо, – киваю я ей. – Как твое имя?

– Аакшасуйя Рамивелан, моя богиня.

– Тогда поведай нам, Аакшасуйя, как вы готовились к церемонии коронации и чем занимались до ее начала.

– Мы провели обычную проверку. Осмотрели помещение. Навели порядок внутри храма. Убедились, что никто не входил и не выходил из Ширатукха в течение трех дней до коронации. – Она встречается со мной взглядом. – Моя богиня, если позволишь сказать, это происшествие – не вина Священной стражи. Если кого и следует винить, то это храмовых жрецов. Мы не отвечали за проверку вина.

Я слышу, как вздыхают в дверях простолюдины.

– Должно быть, ты совершенно уверена в себе, если у тебя хватает смелости обвинять храмовых жрецов в упущениях. – Я поднимаю бровь и оглядываю других стражников. Они неподвижны, как камни. – А ведь это не первый случай, когда стражники совершают непростительные ошибки.

Аакшасуйя склоняет голову:

– Мы действительно совершали ошибки, моя богиня. За которые я приношу наши искренние извинения.

– Твои извинения не вернут к жизни ни тхиравинду Харуна, ни девять девочек, – резко говорю я.

– Мы понимаем это, Рашматун. Но мы хотим убедиться, что все, кто в замешан в этом преступлении, понесут ответственность.

Если ты утащишь меня вниз, думает она, я прихвачу с собой весь твой храм.

Прищурившись, я разглядывая стражницу. Умно говорить такое в присутствии посторонних.

Когда-нибудь она нам пригодится, бормочет Илам.

– Я сыта по горло речами, за которыми ты пытаешься скрыть правду. Но я восхищаюсь твоей смелостью. – Я откидываюсь на спинку трона, спиной ощущая твердость дерева. – Казнить стражников, но пощадить их предводительницу.

У всех присутствующих отвисают челюсти.

– Моя... моя богиня, это очень суровое наказание для стражников, которые всю жизнь без остатка посвятили нашей защите, – вставляет Нудин и добавляет, понизив голос: – Даже Чандри не была так строга.

– Знаю, – говорю я. – Но они явно не извлекли уроков из ошибок своих предшественников, поэтому я ужесточаю приговор.

Я указываю на стражников, стоящих вдоль стен:

– Поторопитесь. У вас в запасе не весь день.

– Бин... Рашматун, ты хочешь казнить их прямо здесь? Сейчас? – шипит Нудин.

– Ты не ослышался.

Аакшасуйя дрожит от ярости. Остальные стражники – от страха, их стоические маски разлетелись на куски. Теперь уже навсегда.

Смех клокочет у меня в горле, и я с трудом его сдерживаю.

Их товарищи вдоль стен кладут руки на рукояти кукри, но мечей не вынимают.

Зачем она это делает? – ошеломленно гадают они. Неужели это необходимо?

Да, необходимо, думаю я. Чтобы вы меня боялись. Чтобы моя глупая Священная гвардия кланялась мне, а не Асахару.

Все это ради власти.

– Вы испытываете мое терпение, – говорю я, вставая и глядя на них сверху вниз. Весь Паруватар замирает, как будто из людей вышибли дух. – Если вы слишком слабы, чтобы исполнить мой приказ, я сделаю это сама.

Я поднимаю руку.

Их разум цепенеет, когда она загорается.

Не показывай, что рука разлагается, говорю я Иламу.

Тогда будет больнее, чем обычно, отвечает он.

Его магия обжигает кончики моих пальцев. Эта магия – просто грубая сила, в ней нет утонченности, точного контроля, как бывает, когда демон забирается в сознание. Как будто из моего тела выталкивают камни, а я должна убедиться, что они катятся в нужном мне направлении.

Я сосредоточиваюсь на коленопреклоненных стражниках. На всех, кроме Аакшасуйи.

Магия Илама покидает меня и врезается в них. Я сжимаю руку в кулак.

Стражники падают на пол, не промолвив больше ни слова; их сердца сжимаются изнутри.

Кто-то кричит.

Я возвращаюсь на трон, не обращая внимания на суматоху.

– Уберите тела, – велю я оставшимся в живых стражникам. – А ты, – я встречаюсь глазами с Аакшасуйей, которая бросает на меня вызывающий взгляд, – ты будешь изгнана из Бакхтина, и все твои земли вернутся в Совет земельных сборов.

– Только ее земли в Бакхтине? – уточняет Нудин.

Его лицо побледнело, но голос тверд и невозмутим.

– Да. – По моему лицу медленно расползается улыбка. – За пределами моего города ты вольна делать что пожелаешь.

Аакшасуйя молчит. Ненависть клокочет у нее в груди.

Как у меня. Как у Нудина.

Я стряхиваю пыль с джамы, хотя на ней ни пылинки.

– Не беспокоить Ракхти Бинсу до конца дня. Все свободны.

Прежде чем они успевают что-то сказать, я спускаюсь с возвышения Алого трона.

Нудин тихо провожает меня в мои покои, а служанки снимают с меня одежду и смывают краску с лица. Сегодня они непривычно медлительны, как будто еще не переварили потрясений последних дней.

Я не могу дождаться, когда они закончат и оставят меня одну. Со звериным аппетитом проглатываю обед и хватаю свой кукри. Затем, закинув за спину суму, вылезаю через окно. Магия Илама укрепляет мои руки и ноги. Взгляд непроизвольно скользит вниз, в пропасть. Одно неверное движение – и даже Илам меня не спасет.

Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Уж если Медха смогла, то и я смогу.

Прижавшись к стене и цепляясь пальцами рук и ног за крошечные щели, я пробираюсь в комнату Рашматун.

Желтые сапфиры в глазах Анаса ослепляют меня.

Как мне их вынуть?

Илам дает ответ – на кончиках моих пальцев образуются невидимые иглы. Придерживая одной рукой основание статуэтки, я вытаскиваю осколки из оправы, пока у меня в руках не оказываются девять камней. В головах змеиного бога остаются только бронзовые углубления.

Я заворачиваю камни в тряпицу и прячу в суму. Затем снова вылезаю через окно и ползу по стене до другого конца Бакхала. В жилах бурлит Иламова магия. Я выскальзываю из храма и направляюсь в город; никто в Бакхтине не заподозрит, что их богиня прогуливается среди своих подданных.

Никто не останавливает меня, когда я вхожу в район кишари, называемый Ратхар. Он не слишком велик, но мне требуется некоторое время, чтобы найти особняк, который описал Нудин, – большое вытянутое строение с удивительными крышами, загнутыми вверх по углам. Бронзовая статуя Анаса сидит над входом, клыки его десяти голов поблескивают слоновой костью.

В поместье довольно много людей, говорит Илам. Разумеется, мне не составит труда с ними справиться.

Его магия пульсирует во мне, словно тигр, затаившийся в засаде и готовый к прыжку. Я вспоминаю о демонах разума и диапазоне их умений, описанных в книге Привинду, – демоны способны на кратковременные манипуляции с разумом людей, не имеющих прочной связи с шаманами крови. Улыбнувшись, я вхожу в ворота усадьбы.

Двое наемников, охраняющих вход, пытаются меня остановить. Магия Илама вырывается наружу. Охранники, которые уже тянулись схватить меня за руки, замирают. Взгляд их становится бессмысленным.

– Вы ничего не видели, – говорю я им. – Это самый обычный день. Ничего примечательного не случилось.

Плечи охранников опадают, руки опускаются. Они возвращаются на свой пост.

Это временно, напоминает мне Илам. Поэтому поспеши.

Я иду по двору. Слуги видят меня, но магия Илама держит их на расстоянии. Я прохожу мимо кабинета, где сидит пузатый немолодой горбун, вероятно бывший профессор университета Дахлу Ранджит Янкаран. Рядом с ним стоит седовласая женщина с выступающими скулами и пронзительным взглядом – Адарш, мать Медхи. На них я тоже накладываю чары и разворачиваюсь, чтобы выйти из кабинета. На пороге стоит Медха и пристально на меня смотрит.

– Зачем ты здесь? – ошеломленно шепчет она. – И что с моими родителями? Я думала, Ракхти запрещено покидать территорию храма.

Я подхожу к ней. Медха вздрагивает. Прежде чем она успевает убежать от меня, я кладу руку ей на плечо и приседаю так, чтобы ее лицо оказалось вровень с моим.

– Я Бинса, а не Рашматун, – говорю я, натягивая маску Бинсы, маску Ракхти, любившей Медху, словно родную сестру. – Все хорошо. Тебе не нужно меня бояться.

Ее глаза кажутся тусклыми и безжизненными, но при звуке моего голоса в них вспыхивает искорка.

– Правда?

– Правда. И я здесь не просто так. Я прошу тебя об особом одолжении, Медха, – шепчу я. – Я вытащу Нали из Ллаона, но взамен ты должна мне кое-чем помочь.

Ее глаза расширяются от замешательства и предвкушения.

– Что... что я должна сделать?

– Помоги мне призвать в этот мир Рашматун. У нее хватит могущества выяснить правду и освободить Нали.

Между бровями маленькой апсары пролегает морщинка.

– Но ведь это Рашматун сказала, что Нали виновна. И разве ты можешь сама ее призывать?

Я закрываю глаза, очищая голову об собственных мыслей и переключаюсь на Медху, позволяя ее мыслям заполнить мой разум. Я принимаю все ее вопросы, все невысказанные радости и тревоги, боль и скорбь, что обвились вокруг ее сердца, словно длинный свирепый питон. Я вижу ее мысли и знаю ее так хорошо, как будто она – часть меня.

Несмотря на серость, затянувшую ее внутренний мир, в глубине души что-то тлеет, будто нежное тепло осеннего солнца. Словно разум отчаянно цепляется за лучик надежды.

Мои веки распахиваются, и я протягиваю руку, чтобы к ней прикоснуться.

Я открываю рот, от магии крови на языке ощущается жжение.

– Ты должна поверить мне, Медха, – говорю я, постепенно направляя поток ее мыслей, заставляя их двигаться в одном направлении с моими. – Рашматун нужно призвать, чтобы спасти твою сестру.

Лицо Медхи проясняется. Спустя несколько мгновений она кивает:

– Хорошо.

Илам смеется, медленно и безумно.

Благодарная улыбка искривляет мои губы, скрывая удивление оттого, что Медхой оказалось так легко манипулировать. По спине пробегают мурашки отвращения – остатки совести Бинсы, – но это ощущение скоро проходит.

– Спасибо.

Я обнимаю ее, беру на руки и уношу в сад.

– Нам пора. Не тревожься за родителей. С ними все будет хорошо.

Илам вливает в мои ноги всю свою магию; жжение разливается по жилам. Я терплю, стиснув зубы.

Затем подпрыгиваю в воздух.

Крик Медхи уносит ветер, она отчаянно цепляется за меня. Однако вскоре страх сменяется благоговением – она воочию видит действие магии.

Привинду писал: «Когда снимаешь печать с демона, нужно помнить о трех важных правилах».

Вливаясь в поток моей души, Илам окутывает нас тенью, прячет от чужих глаз. Лучше бы он манипулировал сознанием окружающих, стерев воспоминание о нас, но их слишком много, и демон не может уделить внимание каждому. Даже если мое тело сгорает от напряжения, я этого не замечаю: Илам движется молниеносно. В несколько прыжков мы добираемся до Аратьи. Ллаон уже не такой заброшенный, как раньше. Отдельные участки расчищены, несколько стражников охраняют территорию. Но наш путь лежит не к тюрьме.

Мы направляемся на другую сторону горы, где на высоте чуть ниже Ллаона есть маленькое плато. Я опускаю Медху на землю, и она ради интереса пробует снег пяткой. Мимо проносится порыв ветра, и девочка, задрожав, обхватывает себя руками. Наверняка здесь очень холодно. Но я этого не чувствую – онемевшие руки и ноги покалывает.

– Ч-что мы здесь делаем, Бинса? – спрашивает она, стуча зубами.

Я снимаю суму, ставлю на землю и разворачиваю тряпицу. Камни сверкают желтизной под лучами омывающего их чистого солнечного света.

Медха зачарованно смотрит на них:

– Что это?

– Это камни, с помощью которых мы вызовем Рашматун, – отвечаю я, гладя сапфиры дрожащими пальцами. Жар Иламовой магии просачивается в мои кости, но я не обращаю внимания на боль. – Чандри оставила их для меня.

Медха наклоняет голову:

– Зачем она это сделала?

– Возможно, предвидела день, когда нам понадобится вся сила богини, и этот день настал! – Я выкладываю осколки на снег. – Поможешь мне?

Медха делает глубокий вдох, наслаждаясь пронизывающим горным воздухом. Она расправляет плечи и вздергивает подбородок – Бинса сделала бы так же, чтобы выглядеть смелой.

– Конечно, – говорит она.

Воздух прорезает орлиный крик. Совсем рядом с нами мелькает пара громадных крыльев.

Прежде чем я успеваю сдвинуться с места, орел резко разворачивается, совершая движение, невозможное для обычной птицы, и врезается прямо в Медху.

И сбрасывает ее с обрыва.

Глава 35. Последняя ложь

Я бросаюсь вслед за ней, не раздумывая. Она тянет ко мне руку, рот кривится в беззвучном крике.

Я должна ее схватить, кричу я Иламу.

О чем ты думаешь? Ты все равно собиралась ее убить, рычит он в ответ.

Просто позволь мне спасти ее! На глаза наворачиваются слезы; должно быть, от ветра, который бьет мне прямо в лицо. Пожалуйста!

Он неохотно высвобождает еще больше магии.

Жар в моем теле усиливается десятикратно. Я уже почти не чувствую себя собой. Но сейчас, когда Медха на пороге гибели, это не имеет значения. Я как будто тяжелею, словно невидимая веревка тянет меня к земле, и устремляюсь вниз. Расстояние между нами начинает сокращаться.

Ближе, ближе, еще ближе.

Когда я уже готова в нее врезаться, я замедляюсь.

Схватив Медху за руку, я подтягиваю ее к себе, однако инерция почти отбрасывает нас друг от друга. Девочка цепляется за меня, как за спасательный круг.

Мои глаза прикованы к земле, которая стремительно надвигается. Желудок подкатывает к горлу, а зрение несколько раз затуманивается.

Я не могу умереть. Не могу умереть сейчас, когда осталось так много высот, которые я хочу покорить. Стиснув зубы, я нащупываю нити, которые меня окружают – сплетения ветра, – и прошу их обнять меня, смягчив падение.

Чудесным образом ветер откликается на мой призыв. Он создает вихрь у нас под ногами, мы падаем медленнее и снова можем вдохнуть.

Мы врезаемся в гравий. Колени Медхи подламываются, она сгибается пополам, заходясь кашлем. Мне удается устоять на ногах, но голова еще кружится от стремительного спуска.

– Бинса, ты горишь! – вопит Медха, придя в себя.

Я, нахмурившись, разглядываю свои руки. Они выглядят обожженными. Я изучаю их с легким удивлением.

Мне придется отозвать магию, говорит Илам. Твое тело больше не выдержит.

Нет, еще немного, протестую я. Я чувствую себя прекрасно. И мне совсем не больно.

Это потому, что твое тело так истощено, что нервы утратили чувствительность, сухо отвечает Илам. Он постепенно освобождает мое тело от магии; на плечи немедленно опускается горный холод.

– Нет! – ору я, чтобы Илам прекратил.

– Бинса? – Медха озадаченно смотрит на меня.

Я кривлю губы в подобии ободряющей улыбки:

– Все хорошо, Медха. Ты в безопасности.

Я нащупываю суму. Пальцы не находят ничего, кроме воздуха; внизу живота собирается страх.

Камни. Они все еще там. На плато.

– Что-то потеряла? – раздается позади знакомый голос.

Я разворачиваюсь. От резкого движения перед глазами снова пляшут серые пятна. Я стискиваю зубы и сосредоточиваюсь. Вот уж кого я не ожидала увидеть. Его выразительные глаза сверкают от слез, борода всклокочена. В руках – мой сверток.

Икта.

И он не один.

Керан с присущим ему беспечным видом стоит рядом. Он протягивает руку. Его орел, сбивший Медху с горы, подлетает и садится на сгиб локтя. Нудин с каменным лицом замер по другую руку от Икты, излучая черную ненависть. Нали в серой арестантской робе чуть отстала от них. Ее руки сцеплены, волосы развеваются на ветру.

За ними высится Священная стража и все жрецы Гханатукха.

– Что все это значит? – рычу я, расстроенная тем, что Икта забрал мои осколки, и тем, что я не почувствовала присутствия других людей.

Мой разум все еще затуманен силой, пульсирующей в жилах.

Икта покачивает сверток:

– Я же говорил, что остановлю тебя, Бинса.

Я сжимаю кулаки:

– Верни это мне. Это мое.

– Я не настолько доверчив, сестренка. – Икта еще крепче стискивает сверток. – Я знаю, на что ты способна и что намерена сделать. Я не хочу видеть тебя такой, Бинса. Пожалуйста. Просто прекрати это, пока еще можешь.

Я разражаюсь смехом, бока сводит судорогой. Он все еще пытается играть роль святого братца.

– А что именно, по-твоему, я собиралась сделать?

– Нудин мне все рассказал, – говорит он. – О Чандри, богах Аритсьи, книге Привинду – обо всем. Мы подозревали, что ты попытаешься распечатать Рашматун. Ты и правда думала, что Керан не узнает о книге Привинду?

Наконец-то я слышу все их мысли. Слышу откровения стражников и жрецов: богиня, которой они поклонялись с раннего детства, была обманом. Я чувствую их недоверие. Оглушительный треск фундамента, на котором держалась вся их жизнь, раскалывает мои кости, как будто это моя боль.

Все, чему их учили, оказалось ложью. Внутри них бушует хаос, яростная, но подернутая дымкой метель заполняет трещины и расселины.

Интересно, когда это Икта успел им все рассказать?

Я помню, как он шагнул к шкафу и разорвал на части книгу Привинду. Помню, что Керан рассказал ему о планах Асахара разоблачить во мне шамана крови.

Я давно знала, что они замышляют против меня. Почему же ничего не предприняли?

Почему не позволила Медхе упасть со скалы?

Вероятно, все это время я думала, что сумею без колебаний убить Медху, раз и навсегда порвав с прошлым. Но крохотная бьющаяся частичка моего сердца этого не хочет.

Я усмехаюсь. Какая же я дура!

Пора с этим кончать. Мне придется уничтожить эту частичку.

– Ты нарушила клятву, Бинса, – внезапно произносит Нудин. – Мы договорились держать Рашматун взаперти.

– Я не нарушала своего обещания. Рашматун должна быть под контролем, и я готова взять ее под свой контроль. – Я развожу руки. – Разве это не то, чего ты хотел? Разве Чандри не гордилась бы нами?

– Хватит перевирать мои слова, – шипит он. – Ты и вполовину не была такой Ракхти, какой была Чандри.

Я скалюсь. Если он надеется, что упоминание Чандри пробудит во мне подобие сожалений, то глубоко заблуждается.

– Пожалуйста, Бинса, – шепчет Икта. – Не заставляй нас этого делать.

– Он прав, Маленький богомол, – говорит Керан. Этот лживый подонок. – Все будет прощено, если ты...

– Замолчи, урвас. Твое мнение интересует меня меньше всего, – говорю я. Это прямое оскорбление. Я переключаюсь на Икту: – А я-то думала, мы миновали этап, когда требовалось проявлять милосердие и всепрощение. Перестань притворяться мучеником. Уверена, скоро все вокруг поймут, что ты лицемер, проявляющий доброту, чтобы побаловать свое эго. Пусть я эгоистична и амбициозна, но, по крайней мере, в этом я честна.

Выражение его лица меняется, будто по нему ударили хлыстом.

Позади хрустит гравий. Медха, споткнувшись, шлепается на землю, во взгляде написано недоверие.

Она вспоминает время, проведенное со мной в храме, как мы смеялись, корпели над книгами, делили трапезы.

Перед ее мысленным взором всплывает лицо Харуна в последние мгновения перед смертью, истлевающая кожа, искаженные черты.

– Нет, нет, нет, – горячо шепчет она. – Этого просто не может быть.

– Помнишь, что я говорила? – Я поворачиваю голову, чтобы увидеть ее лицо. – Всем нам будет лучше забыть о Кровавой бойне.

Медленно она собирает все воедино. Харун умер от яда, как и Анджу. И я единственная из десяти девочек выжила после Кровавой бойни.

Тело Медхи цепенеет. Она так потрясена, что почти не может дышать.

– Тебе следовало забыть обо всем, даже обо мне, – бормочу я.

Слезы в глазах девочки блестят серебром. Дурочка, думает, будто слезы меня смягчат!

Я фыркаю:

– Хватит. Я устала.

Фиолетовый дым окутывает мое тело, рассеиваясь, пока рядом не появляется кошачья фигура Илама. Теперь он почти возвышается надо мной.

– Медха! Отойди оттуда! – кричит Нали, бросаясь вперед. Ее ладони начинают светиться – тем же голубым светом, который я видела, когда она меня исцеляла.

Я щелкаю пальцами:

– Илам.

Одним прыжком Илам прижимает Медху к земле, его клыки в опасной близости от ее горла.

Нали замирает.

– Знаешь, несправедливо, что столько людей пытаются загнать меня в угол. Так что, пожалуйста, пойми, я вынуждена использовать все свои рычаги. – Я сплетаю за спиной пальцы и склоняю голову набок. – Отдай мне осколки.

У Икты комок подкатывает к горлу.

– Ты без всяких угрызений совести столкнул ее со скалы, – говорю я. – Ты так отчаянно хочешь сохранить осколки, что готов пожертвовать ею снова?

Медха икает.

– Мы бы спасли ее, – огрызается Икта. – Ее сестра была наготове.

– А если бы Нали ее не поймала? А я не решилась бы за ней прыгнуть? – Глядя на Икту, я ухмыляюсь. – Ты утверждаешь, что делаешь это ради других, а на самом деле тебе плевать на их благополучие – ты делаешь все только ради себя. И с Медхой, и со мной.

Икта бледнеет.

– Не слушай ее, – говорит Керан.

– Демоница, – бормочет Нудин.

– Я не могу ждать весь день, – говорю я. – Осколки, Икта.

– Ты отпустишь Медху, если я отдам тебе осколки? – спрашивает он.

– Конечно. Я всегда держу слово.

Нет, не держит, одновременно думают Икта и Нудин.

Однако выбора у них нет. Если они решат пожертвовать Медхой, то чем они лучше меня?

И они знают, что, если сбегут с камнями, оставив Медху умирать, я найду их рано или поздно.

Икта бросает мне сверток.

Я машу Иламу, и демон слезает с Медхи. Она остается неподвижно лежать на снегу, крошечное тельце скованно ужасом.

Я медленно поднимаю и разворачиваю сверток. Девять осколков. Снимаю с шеи последний и кладу к остальным.

И удовлетворенно выдыхаю.

Я вынимаю из-за пояса сурувалов кукри и шагаю к Медхе, другой рукой сжимая осколки. Девочка смотрит на меня, не в силах пошевелиться, не в силах отвести глаз. Затем она оказывается прямо у моих ног, и моя тень накрывает ее лицо.

– Бинса, ты разваливаешься на части, – шепчет она.

Я вижу себя ее глазами. Тлен уже расползся по одной стороне моего лица, словно ядовитые вены, разрывающие кожу. Я омерзительна. Меня невозможно узнать, со мной невозможно смириться.

Я – шаман крови.

Верно. Я не Бинса. И я не могу повторить ту же ошибку. Я не могу думать о тех, кто рядом. И я убью любого, кто встанет у меня на пути.

Илам, задержи их.

Демон припадает к земле.

Я заношу кинжал и бью с размаху.

Краем глаза я вижу вспышку света.

Хадон.

– Нали, стой! – кричит Икта.

Лучом света Нали проносится мимо Илама и оказывается на пути моего клинка.

Глава 36. Окончательная правда

Мой мир замедляется.

Из горла Медхи вырывается грубый первобытный вопль. Илам предупреждающе рычит, но он опоздал на долю секунды. Мой кукри наносит удар сверху вниз. С этого пути нет возврата.

Нали, бросившись между мной и сестрой, принимает удар, который предназначался Медхе.

У меня перед глазами распускаются красные цветы, словно рододендроны выглядывают из бутонов после суровой зимы. Они расцветают повсюду – на курте, на Медхе, на моей чернеющей руке.

На желтых сапфирах, что лежат у меня на ладони.

Я ослабляю хватку и выдергиваю кукри. Он с грохотом падает на землю, рядом с Нали, которая корчится от боли.

Похоже, придется обойтись деннарской кровью, с усмешкой говорю я Иламу.

Стражники с гневными боевыми кличами бросаются вперед. Месть затуманивает их разум – из-за Аакшасуйи, из-за товарищей, которых я убила. Илам встает между нами, а туман, исходящий из его тела, создает непроницаемую стену, отгораживая нас от них. Керан поднимает светящуюся руку, но он явно не так силен, как Нали. Ему удается пробить несколько слоев щита, в ответ Илам выпускает сырую магию, вызывая такую ударную волну, что мне кажется, будто мое тело сделано из бумаги.

Щит держится. Впрочем, вероятно, это ненадолго.

Она будет нестабильнее, чем мы думали, говорит Илам. Демоны ненавидят деннарскую кровь. Эта кровь для них чистый яд.

Главное, что этот яд вызовет Рашматун. Я верю книге Привинду.

Я быстро раскладываю камни вокруг Нали, оттолкнув Медху ногой, когда девчонка оказывается у меня на пути.

Она не примет иной крови, кроме той, что пролилась первой, верно?

Илам недовольно рычит.

Надеюсь, ты готова, Бинса.

Костяшки пальцев белеют, когда я сжимаю последний осколок – мой сапфир. Камень, подаренный Чандри, камень, который десять лет поддерживал во мне жизнь. Я была готова к этому с той первой ночи в Дхаруне.

Словно прощаясь с возлюбленным, я целую камень.

Затем кладу его на землю, завершая круг, опоясывающий Нали.

На мгновение все замирает. Пустота, поглощающая все внутри и снаружи.

Ослепительный белый свет вспыхивает среди камней.

Я закрываю глаза руками и стискиваю зубы. Передо мной проносится вихрь. Я стою на земле, опираясь на магию Илама. Взрыв энергии отбросил Медху назад, и она со стоном упала неподалеку. К моему удивлению, Илам тоже отшатывается, и я чувствую, что он с трудом удерживает нас от распада.

Когда свет гаснет, окровавленное тело Нали встает на ноги, как будто к ее плечам привязаны невидимые нити. Она сильно вздрагивает, глаза пустые. Нали пытается заговорить, но изо рта вырываются лишь гортанные стоны.

Над ней стоит Рашматун.

Она поразительно похожа на свои резные статуи и фрески.

Густые суровые брови, проницательные глаза, полные губы и непреклонное выражение лица. Кожа продолжает светиться белым светом, как будто она пылающая звезда. Если бы я не знала правды о ее природе, если бы не серебристый блеск в глазах и дым, исходящий от тела, я приняла бы ее за истинную богиню.

Вот вам и «Сказание о Ташми», где она в числе разгневанных божеств наказала несчастное безымянное существо, выдававшее себя за Прародителей.

Она явилась, шепчет Илам.

– Кто меня вызвал? – Ее нежный голос оглушает.

Мы зашли так далеко, говорю я Иламу, что тебе лучше меня не бросать.

Разумеется, я тебя не брошу.

Рашматун сосредоточивает внимание на Иламе.

– Ты, – шипит она, и это единственное слово рассекает воздух. – Как ты смеешь вновь показываться мне на глаза!

– Ты, – эхом повторяет Илам. Он моргает, словно очнулся от долгого сна без сновидений. – Теперь я вспомнил. Это ты забрала мои воспоминания, мама.

Мама?

Мой взгляд мечется между Иламом и Рашматун; одна в человеческой форме, другой – в форме громадного кота. Одна сияет, другой окутан тенями. Невозможно представить себе двух более непохожих друг на друга демонов, хотя...

Рашматун – «богиня» мудрости и предвидения – управляет разумом.

– Я родился из ее желаний – величайших чаяний, глубочайших страхов. Я стал воплощением ее мыслей, – говорит Илам. – Вот почему я чувствовал с ней связь – и почему так сильно хочу разорвать ее в клочья.

Рашматун фыркает:

– Если ты копил силу несколько столетий, это еще не значит, что ты сумеешь меня одолеть.

– Мы с Привинду заключили договор, потому что хотели взять верх над Прародителями, – объясняет мне Илам. – Мы знали, его силы не хватит, поэтому он привязал меня к своей кровной линии в надежде, что его устремления не заглохнут во мне и его потомках. Тем не менее при его жизни мы не оставляли попыток завладеть магией Прародителей.

– Но потерпели неудачу, – шепчу я.

– Именно поэтому магию крови запретили. – Пронзительные серебристые глаза Илама – глаза Рашматун – устремляются на демоницу. – Ты боялась моей силы. Боялась могущества Привинду. Ты знаешь, что демоны не могут убивать демонов. Поэтому ты стерла мои воспоминания, вместо того чтобы сразиться лицом к лицу.

– Поражение есть поражение, остальное уже детали. Хоть люди и не играют по правилам, им не хватит силы нас победить. Каким бы могущественным ни был Привинду, он нам не ровня. – Рашматун насмехается над Иламом. – Есть причина, почему я тебя породила, почему я выше тебя. Личинке никогда не стать драконом. Знай свое место.

– Но тебя запечатали, – перебиваю я. – Может быть, ты не так уж неуязвима?

Она смотрит на меня так, словно только что осознала мое присутствие.

– Кто ты, шаман крови? Назови себя.

Илам, это твой шанс, думаю я.

Отвлеки ее, говорит он.

– Я Ракхти Бакхтина. Твоя слуга. – Я складываю ладони и вежливо улыбаюсь. – Я здесь, чтобы вернуть тебе твое законное место, моя богиня.

Она отражает мою улыбку сардонической гримасой, которая перерезает ее лицо надвое.

– Ты, связанная договором с моим вероломным сыном? Почему я должна тебе верить? – Она насмешливо склоняет голову, совсем как я. – Что это за отчаянное дитя, обменявшее почти все свое тело на власть моего жалкого нелюбимого сына? – Ее руки обхватывают голову Нали. – Использовавшее другое дитя ради сохранения своего положения. Еще и деннарку.

– Поэтому я и стою перед тобой, о Святейшая, – говорю я. – Только ты способна понять мои беды.

Она разглядывает меня, ее потусторонние серебристые глаза пронзают насквозь, словно снимая кожу слой за слоем, словно она видит сквозь смерть и разложение – и не находит под ними ничего, кроме гнили.

– Ты держишь меня за дуру? – спрашивает Рашматун.

Она протягивает ко мне руку.

Волна боли пронзает голову.

Я шиплю и сворачиваюсь в клубок, стискивая руками виски. Затем я ощущаю ее присутствие – серебристые глаза внутри меня, два светящихся шара, которые освещают тьму моего разума, когда она заглядывает мне глубоко в душу. Рашматун извивается внутри, исследуя каждый дюйм меня, моего самосознания. Она забирается в каждую расщелину внутри, пока я не наполняюсь ею одной.

Дыши, говорю я себе, дыши.

Когда мне начинает казаться, что тело вот-вот развалится на части, она отстраняется.

– Ты не подходишь ни на роль шамана крови, ни тем более на роль богини, – замечает она. – Брось свои крошечные амбиции.

Во мне закипает гнев.

Я сдерживаю его, позволяя ему разгореться еще сильнее.

Я поднимаю голову и смотрю на нее, на извивающееся, дергающееся тело, ее теперешний сосуд.

– Ты права, – говорю я. – Я не гожусь на роль богини. Но я больше, чем богиня. Я не связана правилами, которые связывают тебя. Я далеко за пределами человеческих законов.

Илам выжидает. Мне еле удается держать скрытыми от Рашматун все не затронутые ею закоулки сознания. К счастью, она была так поглощена изучением меня, что не заметила, как Илам отщепил кусок от ее существа.

И теперь может безнаказанно черпать ее силу.

– Я предвестница новой эпохи, – смеюсь я, воздевая руки к небу. – Эпохи падения Прародителей и возвышения безымянных. Она совсем скоро наступит. Я позабочусь, чтобы мечты Привинду не умерли!

– Какая наглость! – кричит Рашматун, посылая мне в лицо порыв ветра.

Илам бьет по земле лапой; земля вздыбливается, образуя между нами преграду.

Илам, мягко говорю я, ты не...

Я убью ее, отвечает он со спокойной уверенностью тигра, изучающего добычу. Меня не волнует, что демоны не могут друг друга убивать. Меня не волнует, что она меня зачала. Она забрала мою силу. И я убью ее.

Странно, но меня переполняет облегчение.

– Почему ты не нападаешь? – усмехается Илам. – Колеблешься? Разве так подобает вести себя всемогущей Рашматун?

С гневным возгласом Рашматун замахивается на него, производя невидимый взрыв необузданной энергии.

Илам пожимает плечами, почти не затронутый взрывом. Несмотря на всю ее надменность, после более чем десятилетнего заключения Рашматун слаба. И ослабевает еще больше прямо на глазах из-за тонкого потока магии, которую впитывает Илам.

Ее энергия – ничто в сравнении с Иламовой.

Но Илам тоже держится с трудом. Множество жизней, которые я поглотила за последние недели, сгорают с пугающей скоростью. Гуррехмат, Яхадин, жители Дхаруна – их души питают демона, когда он расходует свою магию.

Сколько энергии можно получить от бывшей богини, даже ослабленной! Ее вкус соблазняет и завораживает меня. Я хочу больше. Я хочу все. И готова всем пожертвовать, чтобы получить эту силу.

Так давай же, говорю я Иламу.

Он бросается вперед, вложив всю силу в прыжок.

Я падаю на колени, у меня нет сил стоять. Но демонская магия так сокрушительна, что никто не осмелится ко мне подойти.

По крайней мере, так я думала.

Я вижу маленькую фигурку на приличном расстоянии от демонов.

И только тогда замечаю кровь, разбрызганную по земле через определенные промежутки.

Только тогда замечаю, что они образуют идеальный круг.

Привинду пишет в своей книге о запечатывании демонов: «Другая техника использует хадон».

Я не стала утруждать себя чтением, потому что не обладаю хадоном.

Но если книгу прочли Керан с Иктой...

Дура, бормочет Кавита.

Негодяи, думаю я. Илам, избавься от Керана!

Но демон полностью сосредоточен на Рашматун. Это не физический поединок, хотя они бьются насмерть. Сталкиваясь, их магия рождает в моей голове сумбурную, беспокойную мелодию. Сейчас Илам способен воспринимать Рашматун и только ее.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам. В чем заключается ритуал запечатывания с помощью хадона? Что сейчас будет?

Мои глаза находят Медху прямо позади Рашматун, но ее присутствие настолько незначительно, что демоница попросту ее не заметила. Внимание Медхи приковано не к сестре – оно сосредоточено на Керане.

Керан указывает в сторону Нали и чиркает себя пальцем по горлу.

Медха всхлипывает. Я больше не слышу ее мыслей, но слышу ее отчаяние – словно ковер из грозовых туч, он ткется вокруг девчонки.

Я слышу, как она принимает решение, рвущее ее сердце на части, – решение, которое не должен принимать ребенок ее возраста. Но у Медхи нет выбора.

Когда-то мне пришлось убить кота, принесенного Кавитой.

Медха осторожно приближается к месту, где лежит мой кукри. Сжимает его обеими руками – на удивлении крепко для девочки ее возраста и комплекции.

Из глаз Медхи текут слезы.

Она решительно выдыхает.

И бросается на сестру, нацелив клинок прямо ей в сердце.

Я упираюсь в землю ладонью, пытаясь встать. Тело снова обмякает. В локте я слышу тошнотворный хруст и запоздало понимаю, что он изогнут под неестественным углом.

Острие кукри достигает цели.

Рашматун издает оглушающий вопль.

Вокруг раны тело Нали светится белым. Тело Рашматун рассыпается, пыль уносится ветром.

С моих губ срывается смешок, хотя он больше похож на карканье. Темнота застилает глаза.

Нет... Нет. Это не поражение. Я так долго держалась, мне просто нужно встать. Встать...

Нали улыбается – своей настоящей улыбкой.

Все меркнет у меня перед глазами.

– Ты меня разочаровала, – слышится в пустоте голос Кавиты.

Мои веки распахиваются. Меня встречает темная безлюдная комната, существующая в моем сознании, и тяжелый кроваво-красный туман окутывает меня со всех сторон.

В поле зрения возникает Кавита, и туман расступается перед ней. Она приседает, чтобы ее лицо оказалось вровень с моим. Лицо кажется вылепленным из фарфора, черты настолько изящны, что я вздрагиваю от желания его разбить. Кавита улыбается мне.

С ее совершенным лицом происходят метаморфозы – отвратительное гниение проступает из-под ворота джамы, обвивает шею и покрывает волдырями щеки. Разложение ползет к ее правому глазу, который внезапно начинает кровоточить, и красный сплетается с черным, образуя гротескный, но завораживающий узор, как будто не из этого мира.

Я смотрю на собственное лицо.

– Все твои усилия, все знания и могущество, которого ты добилась... обратились в ничто, – продолжает Кавита. Ее дыхание – колючая лиана, которая обвивается вокруг моего сердца, а каждое слово шипом впивается в мою плоть. – Кто ты на самом деле? Кем хотела стать?

– Не знаю, – шепчу я. – Я делала все, что могла. Другого способа я не ведаю.

Она бросает на меня долгий тяжелый взгляд, полный ненависти, жалости и сочувствия. Затем, к моему удивлению, заключает меня в объятия и гладит по голове.

– Ты и правда такая, как я. Из ничего возникли, в никуда вернемся. Хотим, чтобы нас помнили, но нас забудут.

Слезы текут по моим щекам; я остервенело стираю их, но они все равно текут.

– Почему? Почему все так обернулось? Разве неправильно чего-то хотеть? Иметь желания? Почему меня наказывают за то, какая я есть?

– Тише, дитя. Бесполезно подвергать сомнению устройство этого мира. – Она отстраняется и сжимает мои плечи. – Я тоже умею разочаровывать. И тебя, и себя.

Я слегка приоткрываю рот.

– Но время, когда мы могли бы загладить нашу вину, давно прошло, дитя мое.

Она заправляет мне за ухо прядь волос; искренняя улыбка озаряет лицо, несмотря на его чудовищный вид.

– У нас на руках кровь. И нам никогда ее не отмыть. Помни о жизнях, которые отняла. Помни о жертвах, которые принесла.

– Нали, – бормочу я, и, будто проклятие, ее имя обжигает мне язык.

Нали больше нет.

Вместе с ней я потеряла Медху. Умную очаровательную Медху, всегда скорую на слова и поступки. Всегда готовую забросать тебя вопросами и сделать счастливее всех на свете. Скрывавшую свою печаль и желание иметь настоящую семью.

Это понимание опустошает ту часть меня, которую я давно собиралась похоронить, ту, что хотела расцвести во что-то большее, – часть меня, способную любить, способную чувствовать.

Заботиться о ребенке.

Теперь ей никогда не расцвести.

Я мотаю головой. В любом случае теперь это не важно. Не важно, что мне стало легче, когда в жертву принесли Нали, а не ее сестру. Ради своих амбиций я была готова пожертвовать даже Медхой.

Теперь я стала такой же, как мать.

– Ты начинала с самых низов. И вернешься туда же. Так устроен мир, – произносит Кавита. – А теперь ступай. Взгляни в глаза окончательной правде – твоей правде.

Я делаю глубокий вдох.

И открываю глаза.