Виктор Дашкевич, Дарья Кузнецова, Александра Лавалье, Игорь Евдокимов, Женя Гравис, Тимур Суворкин, Дарья Эпштейн

Лето в Российской империи

Сборник рассказов

Иллюстрация на форзаце и нахзаце AquARTis (Елена Калюжная)

Иллюстрации в блоке Ziorre, Raskoraka (Валерии Кобыльченко), Kateshi Kittano, Mary Iv (Мария Иванова)

Редактор серии Анастасия Осминина

Оформление серии Янины Клыга

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Дарья Кузнецова

Шкатулка с секретом

5 июня 1913 года, где-то в Черном море

Надворный советник и заместитель начальника сыскной полиции Петрограда Шуховской изнывал от жары и скуки.

Круиз еще только начался, всего несколько часов минуло, как «Княгиня Ольга» покинула Севастополь и вышла в открытое море. Лишь три дня тому назад они с супругой погрузились на дирижабль из столицы в Таврию, а море, жара и отдых успели ему осточертеть. Больше, конечно, погода. После свежего, привычного петроградского лета здешний зной казался удушающим, и ведь это еще июнь! Благо в каютах царила приятная прохлада, но надолго ли эта радость?

Его бы воля, пропади пропадом этакий отдых: на службе, в охоте за ворами да душегубами, он чувствовал себя много увереннее, чем на борту шикарного парохода среди разодетых и блистательных пассажиров первого класса. Добавляли волнения и мысли о прошлогодней трагедии, здорово подкосившей популярность морских путешествий. Шуховской не терзал, подобно другим пассажирам, представителя владельцев судна вопросами о надежности, количестве шлюпок и соблюдении всех мер безопасности, но слушал очень внимательно. Хлыщеватый тип по фамилии Лейнц клялся и божился, что безопасность на высочайшем уровне, но доверия своей наружностью не внушал.

Александр Александрович вообще старался изнывать стоически, помалкивая о своем недовольстве. Доктор настоятельно рекомендовал южный морской климат и круиз его супруге, в мае с трудом оправившейся от пневмонии. Что Шуховской мог на это возразить? Только всячески поддерживать ее, приободрять и не позволять думать о дурном.

Агата Германовна и впрямь заметно ожила, когда они сошли с борта дирижабля в Севастопольском воздушном порту, потом с детским восторгом разглядывала большой пароход, а после обживала просторную каюту, в которой им предстояло провести грядущую пару недель.

– Мой дорогой, вы столь выразительно тоскуете о своих каторжниках, что мне впору нешуточно ревновать. – Конечно, от внимательного взгляда супруги его настроение не укрылось. – Неужто вам настолько не мила эта прогулка? Позвольте, вы снова бог знает как повязали галстук...

– Не так плох круиз, сколько общество, – ворчливо сознался Шуховской, покорно предъявляя галстучный узел ловким рукам. – Все эти дамы в бриллиантах, господа во фраках за ужином... А лучше бы тихо, по-домашнему! И Евдокииных щей тут не дождаться...

Агата улыбнулась, поправив узел, и проговорила:

– Вам по службе с ними тяжело, а здесь – не съедят же они нас, право слово, вместо щей! Будто впервые в светском обществе, Александр Александрович, стыдно.

Был он в подобном обществе, конечно, не впервые, но в последние три года, как занял нынешнюю должность, всего себя Шуховской отдавал службе и выбираться стал редко, вот разве что в театр с супругой, а там не столь много общения. Да где угодно его меньше! А здесь небольшая тесная компания, и всех отдушин – только прогулки в попутных городах. И то с теми же людьми вместе!

Агата Германовна от затворничества супруга не особенно страдала: у нее хватало в Петрограде подруг, с которыми можно собраться за чаем и обсудить литературные новинки, рукоделие и дела семейные, а на больших вечерах и делать было пока нечего. Старшая дочка вся в учебе, меньшей выезжать рано, а сыновья, слава богу, все достаточно самостоятельные. Тихие семейные торжества добрых знакомых не обременяли даже Шуховского.

– То один вечер вытерпеть, а то с утра до ночи, – ворчливо озвучил он свое недовольство.

– Идемте, я уверена, среди них отыщутся прекрасные люди, и вы непременно составите себе чудесное общество на это плавание. А от жары мы здесь, на этой палубе, надежно укрыты, она оборудована вещевым оградителем. Его включают в ночную прохладу, и он позволяет сохранить эту температуру внутри, защитившись от наружного зноя.

– Откуда вы знаете? – удивился Александр. Супруга обожала читать, порой откровенно поражала его размахом любознательности и иной раз рассказывала такое, о чем Шуховской и думать не мог. Но про оборудование корабля-то где успела узнать?!

– К счастью, читать я все еще могу, – развеселилась она и подобрала с туалетного столика печатную брошюру с описанием «Княгини Ольги». – Вот, полюбуйтесь, я уже имела удовольствие ознакомиться, пока вы освежались. Занятная вещица, много интересного пишут. Идемте, я все расскажу...

Театр и светские салоны Шуховской поминал не напрасно, интерьеры на палубе были очень в духе, почти дворцовыми. Элегантные витражи, отделка дорогим деревом, блестящие латунные ручки и хрустальные люстры, дорогие ковры и наборный паркет... Если бы пол не покачивался мерно, пусть и слабо, впору забыть, что находишься на корабле. Сюда даже шум и дрожь могучих пароходных машин не доносились – от лишних звуков благородных пассажиров тоже оберегали.

Каюта Шуховских, самая скромная в первом классе, тоже больше походила на номер хорошей гостиницы, а уж убранство императорского люкса наверняка соответствовало громкому званию. Агата успела выяснить, что в нем и впрямь поселилась особа великокняжеских кровей с супругой.

Салон также прекрасно отвечал своему званию и уровню. Здесь к услугам публики была пара ломберных столиков, шахматы, журналы, книги, музыка – в углу на возвышении скучали инструменты для небольшого оркестра, а рядом с ними красовался рояль. За последним юная барышня рассеянно листала нотную тетрадь.

Общество собралось небольшое – палуба первого класса вмещала до двадцати пассажиров – и действительно блестящее. Впрочем, беспокоился Александр Александрович напрасно: собравшиеся путешественники находились в приподнятом расположении духа, атмосфера воцарилась весьма непринужденная. Знакомились запросто – все равно некому было представить пассажиров друг другу; столь же запросто разбивались по интересам, обсуждали что-то с воодушевлением – таким, которого никогда не услышишь в салонах.

Шуховской опомниться не успел, как нашел себя за вистом в обществе жены, баронессы Меллер и ее племянника, подпоручика Пешкова, который сопровождал пожилую тетушку и скучал еще более отчаянно, нежели полицейский чиновник: его сверстников в салоне первого класса не наблюдалось. Только девица за роялем, которая принялась за несложную пьесу, но над той коршуном парила строгая матушка с таким взором... Александр отлично понимал поручика: не столь уж хороша была девица, чтобы ради нее так рисковать. За картами спокойнее, даже с тетушкой. И все же не попытаться удрать он не мог.

– Ничего, Сереженька, с тобой не произойдет, если не помчишься прямо сейчас заводить знакомства во втором классе, – холодно осадила его тетка на предложение найти другого, более опытного игрока. – Составите вот пару господину Шуховскому, а мы с его супругой вас охотно обставим.

Мужчины переглянулись – и ощутили в это мгновение поразительное родство душ. Возражать не стали оба, и оба же, к собственному удивлению, вскоре увлеклись игрой.

Сухая, долговязая, едкая и острая на язык баронесса с седой прической, собранной под старомодную маленькую шляпку с цветами и перьями, составляла замечательный контраст Агате Германовне. Маленькая, кругленькая, улыбчивая, в новенькой широкополой соломенной шляпке с лентами и почти без седины в светло-русых волосах – она никогда не была красавицей, но всегда обладала живым очарованием, которое с возрастом ничуть не померкло.

И держались за игрой они точно так же, как выглядели. Меллер отпускала колючие насмешки, не щадя и себя саму, когда делала неудачный ход или неловко брала карту. У нее заметно подрагивали руки, и, как бы баронесса с этим ни боролась, победить старость не хватало даже ее характера. Зато Агата ловко смягчала острые углы в разговоре, притупляла ядовитые шпильки невинными добродушными замечаниями и теплыми улыбками. Их стараниями завязавшаяся непринужденная беседа пришлась по нраву всем участникам.

– Ах, вы сыщик? – заинтересовалась баронесса, когда Агата вскользь упомянула службу супруга. – Что ж, если меня убьют из-за наследства, можно быть покойной, что хотя бы здесь убийца не сбежит от лап правосудия.

– Какое убийство, тетушка? Бог с вами, вы скорее трагически погибнете от отравления, прикусив язык, – не удержался Сергей. – По какой статье подобное происшествие следует рассматривать, Александр Александрович?

– Современная следственная практика подобных случаев не помнит, – невозмутимо отозвался тот. – Если происшествие случайное – то и полиции до него дела нет, а если кем-то подобный укус спровоцирован – то можно и поработать.

– Надеюсь, наше путешествие пройдет без подобных эксцессов, – укоризненно посмотрела на мужа Агата. – Право слово, довольно и в Петрограде сомнительных смертей. Едва ли найдется глупец, готовый совершить преступление в столь тесном обществе и ограниченном пространстве.

– Вы не правы, моя дорогая, – возразила баронесса. – Если бы преступник понимал, что его поймают, он никогда бы не совершил своего злодеяния. Корабль не столь уж мал, народу здесь прорва, зато и жертва под рукой. Верно я говорю, Александр Александрович?

– Вы рассуждаете как заправский сыщик, Елизавета Аркадьевна. Но все же я надеюсь, что обойдется без трагических происшествий, – поспешил добавить он, поймав новый осуждающий взгляд супруги.

– Как знать, – поджала губы Меллер. – Нынче весь мир словно с ума посходил. Террористы, лозунги, свары, всем крови подавай...

Продолжить разговор они не смогли: всех пригласили к ужину, где к их четверке за столом присоединились новые люди. Графиня Дольская, великолепная ухоженная статная дама неопределенного возраста, с крупными сапфирами в ушах и прическе, была одета по моде начала века, но ей, с ее стройной фигурой, этот фасон очень шел, подчеркивая тонкую талию. С ней же оказался грузинский князь Геловани – импозантный мужчина с повадками стареющего ловеласа, – который благоразумно переключился с юных прелестниц на особ постарше. Поначалу он расточал комплименты всем дамам, но получил пару досадных ранений от острого как бритва языка баронессы и отступился от нее, а там и вовсе сосредоточился на вдовой графине, осознав, что Агата Германовна с мужем, который явно не потерпит лишнего.

– Скажите, ваше сиятельство, – обратилась к Дольской баронесса вскоре после первого блюда (пусть не любимые домашние щи, по которым Александр тосковал, но уха вышла весьма недурственной). – Вы не из московских ли Дольских? Знавала я одного господина вашей славной фамилии... – мечтательно (или мстительно?) сощурилась она.

– К сожалению, ничего не могу сказать о том господине, госпожа баронесса, – невозмутимо отозвалась графиня. – Род моего покойного супруга, светлая ему память, происходит из Владимирской губернии, там и родня его проживает.

– Как вдова вдове могу только выразить восхищение, что супруг оставил вас с достойным наследством. Прекрасные сапфиры, – с желчной усмешкой проговорила Меллер. – Фамильные?

– Нет, сделанные по заказу. – Графиня и бровью не повела в ответ на замечание, граничившее с оскорблением. – Я бы все отдала, лишь бы Алеша вернулся с той проклятой войны живым, но Господь распорядился иначе.

– Очень сочувствую вашему горю, – тихо проговорила Агата, неосознанно коснувшись руки мужа.

– Благодарю, – сдержанно улыбнулась та. – Но прошу, давайте о другом. Мне кажется, войны и потери – весьма неподходящая тема для застольной беседы. Тем более в такое тревожное время, в преддверии новой смуты...

– Ну что вы, ваша светлость! – поспешил утешить ее князь. – Не думайте, война решительно невозможна, Государь этого не допустит!

– Да, разумеется, – бледно улыбнулась она. – Простите, подобные воспоминания всегда заставляют меня думать о дурном...

Меллер явно так не считала, но, оказавшись в очевидном меньшинстве, сосредоточилась на ужине, лишь изредка отпуская колкие комментарии, но больше не цепляясь к Дольской столь прицельно и упрямо. Они как будто не были знакомы раньше, и совершенно непонятно, отчего баронесса так невзлюбила с первого взгляда сдержанную, элегантную попутчицу. Может, именно за это?..

Болтал больше Геловани, но беседу вел весьма ловко – когда этому не мешала баронесса. Ей он перечить то ли не смел, то ли не умел и каждый раз терялся, однако быстро брал себя в руки. Дольская его внимание принимала благосклонно, и князь буквально расцветал от каждого обращенного к нему слова.

После ужина вернулись к оставленной партии, но прежнее удовольствие от игры не вернулось. Баронесса сделалась невнимательна настолько, что даже Агата не выдержала:

– Скажите, Елизавета Аркадьевна, что вас так расстроило? Я могу чем-то помочь?

– Вы добрая душа, дорогая Агата Германовна, это редкое качество. Куда чаще встречаются лжецы и лицемеры. Все лгут. – Она метнула короткий острый взгляд куда-то в салон. В графиню или князя? Или в кого-то еще, вышедшего только к ужину? – Не обращайте внимания. Во мне слишком много желчи, вот она и ударила в голову, и та разболелась, – сухо улыбнулась она. – Простите старуху, я пойду прилягу. Серж, ступайте развлекаться.

Ходила она, опираясь на отделанную красным деревом трость с серебряным набалдашником в виде головы лошади, и, хотя старалась не хромать, все равно чувствовалось, что каждый шаг дается с трудом и держится она на одной только несгибаемой воле.

Поскольку партия на том закончилась, а Сергей, извинившись, и правда удрал из салона первого класса, Шуховской предложил супруге уйти в каюту.

– Знаете, дорогая Агата, – задумчиво заключил он, – вы, как всегда, были правы. Тут действительно собралось весьма занятное общество...

* * *

7 июня 1913 года

Первая остановка парохода состоялась в Варне. Кто-то из пассажиров, включая чету Шуховских, с большим удовольствием прогулялся по старинным улочкам и поужинал в местном заведении, которое воспринималось уже изрядной экзотикой, хотя, казалось бы, все знакомое, те же блюда можно и в Петрограде найти.

Погода проявила снисхождение и разбавила жару приятным ветром с моря, так что время прошло чудесно. Не горевали, впрочем, и те, кто не пожелал спускаться на берег, подобно сославшейся на нездоровье графине Дольской. Она уверяла, что чудесно отдохнула в тишине, а Варна ей совсем неинтересна – то ли дело Константинополь!

Вскоре после отплытия пассажиров пригласили к завтраку. Произвольная, кто как пожелает, рассадка за столами добавляла обществу непривычной свободы – и развлечения. Сегодня Шуховские оказались в компании графини Дольской и сопровождавшего ее Смольянинова. Отставной полковник был молчалив и в общем разговоре не участвовал, только заботливо и немного неловко ухаживал за спутницей.

Лицо его казалось Александру знакомым и вызывало смутные неприятные ассоциации, что не добавляло симпатии. Он уже выяснил, что на Восточной войне они не пересекались и жил новый знакомый в Екатеринодаре, но избавиться от досадного навязчивого чувства не выходило.

Но сейчас Шуховской упрекнуть его не мог: у него тоже не было настроения на светские беседы, так что разговор вели дамы – ни к чему не обязывающий, светский и почти пустой. О погоде, путешествии, морских красотах и Варне. Судя по всему, графиня действительно бывала там раньше, во всяком случае, разговор поддерживала уверенно и вопросы задавала с пониманием.

Беседу прервали звон за столиком позади Шуховского, на который все обернулись, и раздраженный голос Геловани.

– Как можно при такой профессии иметь настолько кривые руки? – отчитал он стюарда, который, наливая вино, неуклюже смахнул бокал.

– Простите, сударь, – с каменным лицом коротко поклонился тот – молодой мужчина весьма привлекательной наружности. Голос был под стать: низкий, хорошо поставленный, с выразительной хрипотцой. Услышишь – вовек не забудешь. – Я немедленно все уберу.

– Такое вино расплескал, эх! – недовольно качнул головой князь.

– Все-таки он чрезмерно суров с юношей, – посетовала Агата, – вы не находите?

– Горячая южная кровь, – неодобрительно поморщился полковник.

– Анна Олеговна, все в порядке? – окликнула Шуховская графиню, которая замерла, опустив голову и глядя в стол перед собой с непонятным выражением лица.

– Да? – вздрогнула та, подняв взгляд. – Простите, я задумалась... О чем вы говорили?

– Заза Вахтангович слишком суров к этому юноше, он всего лишь разбил бокал, – пояснила Агата. – Говорят, грузины знают толк в вине, но уж слишком бурно он отреагировал... Да вы что-то побледнели, дорогая, вам нездоровится?

– Немного закружилась голова, – слабо улыбнулась графиня. – Простите, со мной порой случается.

– Вы слишком мало едите, – заметила Агата укоризненно. – Возьмите еще тарталетку, они чудесные и очень легкие...

– Благодарю, правда, все в порядке. – Улыбка стала живее. – Уже все прошло.

Однако до конца завтрака Дольская оставалась такой же рассеянной и отвечала невпопад, каждый раз вскидывала взгляд, когда кто-то заходил в салон, так что разговор быстро сошел на нет, а там она вовсе извинилась и первой ушла к себе в каюту. Смольянинов немедленно тоже откланялся.

Вскоре после завтрака общество собралось на палубе у правого борта: совсем близко к «Княгине Ольге» шла стая дельфинов. Морские обитатели словно намеренно красовались, не видя в пароходе угрозы, перепрыгивали из ломаной корабельной тени в открытую воду – и обратно. Они то и дело вылетали из воды, показывая блестящие спины, чем вызывали бурные обсуждения и неподдельную радость у наблюдающих. Не только женщины, но и некоторые мужчины не сдерживали восторженных восклицаний, оживленно обсуждали то немногое, что слышали о дельфиньих повадках.

Шуховской восторгов общества не разделял, за представлением из-за спины супруги наблюдал благосклонно, но больше поглядывал на окружающих людей. К погоде он притерпелся, к тому же поднявшийся вчера утром достаточно прохладный ветер сопровождал их и теперь, так что южная жара перестала угнетать. Агата Германовна чувствовала себя превосходно, и он поминал добрым словом доктора и его совет: кажется, с рецептом полного выздоровления он угадал. Она все еще была чуть менее энергична, нежели до болезни, но уже бодра и пребывала в прекрасном настроении.

Момент, когда слабость Агату все-таки одолела, он заметил тотчас же и предложил:

– Душа моя, пойдемте присядем.

Для удобства отдыхающих здесь, под навесом от солнца, стояли легкие плетеные кресла с удобными подушками на них. Сейчас почти все пустовали.

– Не так уж и плох этот круиз, не так ли? – с умиротворенной улыбкой проговорила Агата, усаживаясь на предложенное место, и благодарно кивнула супругу, который заботливо поправил ей подушку под спиной.

– Вы, как всегда, были правы, – отозвался Александр со смешком.

К здешнему обществу он тоже привык и нашел его не настолько обременительным, как опасался. Оторванность от дома и совместное затворничество действовали на людей умиротворяюще, подталкивали отбросить лишние церемонии.

Очень показательной деталью было, например, то обстоятельство, что решительно все пассажиры первого класса предпочитали выходить на прогулочную палубу через двери для слуг: так было быстрее. Парадные выходы вели из салона первого класса на крытые галереи вдоль бортов по бокам жилой надстройки, и уже те выводили на палубу. Другой путь тоже начинался в салоне, по длинному коридору с каютами по обе стороны он выводил на площадку, через которую то и дело кто-то проходил. Там, в нишах, прятался спуск вниз, к кухне, и подъем на капитанский мостик, расположенный ярусом выше. От суеты каюты первого класса ограждала роскошная двойная дверь в стиле модерн с витражами, сама по себе произведение искусства, от палубы – еще одна, куда проще и по хорошей погоде открытая.

Славным малым оказался и капитан корабля, порой составлявший пассажирам компанию, – отставной военный моряк Сергей Семенович Будкин, который после Восточной войны предпочел мирную службу. Сошелся накоротке Александр и со старым графом Осипом Дмитриевичем Гурьевым – большим оригиналом, человеком чрезвычайного ума и редкой скромности, сколотившим немалое состояние благодаря нескольким громадным заводам, – и его милейшей супругой.

Гурьевы плыли на Всемирную выставку в бельгийском Генте, где демонстрировались некоторые детища графа. Ехали дальним кругом, потому что спешки не было, да и набраться приятных впечатлений хотелось. Осипа Дмитриевича, большого гуманиста и сторонника просвещения, нешуточно коробило от некоторых тамошних порядков вроде устроенного на выставке человеческого зоопарка, но некоторые контракты требовали личного присутствия.

Да и остальные попутчики оказались достаточно милы. Общество быстро притерпелось даже к злому языку баронессы Меллер: все слишком радовались прекрасной погоде и новым впечатлениям, чтобы расстраиваться из-за пустяков.

– Хорошо, что ей стало лучше, – заметила Агата, увидев Дольскую в окружении сразу двух кавалеров: Смольянинова и грузинского князя. – Как вы думаете, мой дорогой, из этого что-нибудь выйдет? – Она жестом привлекла внимание супруга к этой группе.

Эти двое боролись за внимание дамы весьма энергично, но пока не переходили черты, хотя друг о друге отзывались нелестно. Даже странно, что утром полковник ограничился в адрес соперника всего одной, почти нейтральной репликой.

Графиня держала обоих на почтительном расстоянии, но никого не гнала, очевидно получая удовольствие от внимания. За этим романом с интересом наблюдало все общество: не столь уж много здесь имелось развлечений. Князь был горяч и порывист, офицер – упрям и настойчив, и шансы были равны.

– Скандал, – уверенно ответил Александр. – Дай бог, чтобы без дуэли или мордобоя.

– Куда подевался весь ваш романтизм, мой дорогой? – укорила Агата. – Вы стали совершеннейший сухарь!

– Увы, – отрицать очевидное он не стал, – полиция слишком часто видит последствия этакой вот конкуренции.

Но склониться и поцеловать руку супруги он все-таки догадался.

То ли говорила в нем мужская солидарность, то ли пустили корни брошенные в первый вечер баронессой Меллер сомнения, а только Шуховскому были несимпатичны все трое, но больше других – графиня. О покойном муже она как будто горевала – а знаки внимания принимала с видимой охотой. Да утреннее недомогание ее казалось лишь способом привлечь внимание и придать себе флер загадочности. Домыслы, конечно, притом недостойные, и, по совести, корить ее было не за что, но и принимать участие в происходящем Александру не хотелось, даже мысленное.

Первым от почти неразлучной троицы откололся полковник и ушел в сторону кают. Вскоре Дольскую позвала составить ей компанию за лимонадом Гурьева, и князь тоже покинул палубу, оставив предмет своего восхищения в женском обществе. Шуховской нашел это прекрасной идеей – не общество, конечно, а лимонад – и подозвал стюарда. Агата достала из шелковой сумочки небольшой клубок и крючок – она обожала вязать ажурные салфетки, скатерти и воротнички.

– Как думаете, Сашенька, не стоит ли навестить Елизавету Аркадьевну? Она не была за завтраком и до сих пор не выходила на палубу, а она так любит принимать солнечные ванны до полудня!

– Полагаю, стоит подождать до обеда. Племянник же говорил, что тете нездоровится.

Яркое солнце, уютная густая тень от навеса и прекрасный прохладный лимонад располагали к неторопливой беседе. Ветер сносил дым пароходных труб в сторону, машинный гул доносился негромко и вплетался в шум моря, голоса не досаждали, а звучали умиротворяюще. Шуховской, наслаждаясь этим погожим деньком, радовался, что собрался с женой в это путешествие сам, не отправив кого-то из сыновей. Александр им вполне доверял, но все же молодости свойственна легкомысленность в вопросах здоровья, и позаботиться о супруге он предпочел самостоятельно. Безусловно, важнее всего было ее самочувствие, но и ему такой отдых, оказывается, кстати.

– Вы, мой дорогой, нынче особенно похожи на Ваську в Масленичную неделю, – не удержалась Агата.

Шуховской только рассмеялся в ответ. Васькой звали их домашнего черно-белого кота. С хозяином его роднили солидная комплекция и масть: у кота на белой морде красовались широкие «нарисованные» усы и «шапочка», походившая на волосы. Сходство первой отметила дочка, которая и притащила пять лет назад тощего и облезлого кошачьего подростка. С тех пор кот вырос в прекрасного крысолова и сибарита, любимца всей семьи.

Но леность как рукой сняло, когда из дверей, ведущих в каюты первого класса, выскочила молоденькая девица. Это была горничная одной из дам, Шуховской не сразу вспомнил которой, и пару минут назад она в прекрасном настроении миновала эти двери в другом направлении, неся в руках небольшую корзину с бельем.

Что-то случилось, что-то плохое, это было очевидно по ее посеревшему лицу и испуганно округлившимся глазам.

Шуховской вскочил с кресла, но не успел приблизиться: девушка потеряла сознание и рухнула на доски палубы. К ней тут же бросились проходивший мимо стюард и пара оказавшихся поблизости мужчин: они подхватили, бережно перенесли на ближайшее свободное кресло. Привести ее в чувство, однако, не успели, хотя одна из дам достала из сумочки нюхательные соли: всех заставил вздрогнуть переливчатый визг.

В коридор первым бросился Шуховской, следом за ним – еще несколько мужчин. Внимание привлекла распахнутая дверь одной из кают. Одновременно через противоположную дверь вошли люди из салона, привлеченные криком – общие двери звуки не глушили.

В роскошной гостиной при входе обнаружилось неожиданное лицо: там стояла совершенно невозмутимая баронесса Меллер со своей неизменной тростью, на которой она сложила сухие узловатые пальцы.

– Сударыня, это вы кричали? – растерянно спросил граф Гурьев, который вышел из салона и оказался на пороге каюты первым.

– Я, – сдержанно кивнула она.

– Но... почему? – Он изумленно поднял брови.

Она лишь молча указала вперед тростью. Там, при входе в спальню, лежало тело: светлая юбка приоткрывала женские лодыжки. Граф кинулся было вперед, но его остановил оклик Шуховского:

– Подождите! Позвольте мне взглянуть.

Судя по лицу выбежавшей отсюда служанки, ее госпожа не просто упала в обморок. Хватило сделать пару шагов в каюту, чтобы обнаружить главную причину испуга: из живота тела торчала рукоять ножа, а светлое муслиновое платье пропиталось кровью.

– Я видела, как отсюда выскочила девчонка, горничная графини, – холодно проговорила баронесса. – Так и знала, что добром все это не кончится.

– Елизавета Аркадьевна, почему вы кричали? Вы не выглядите напуганной, – посмотрел на нее Александр.

– Зато все немедленно примчались на помощь, – холодно усмехнулась она, указав набалдашником трости на дверь, возле которой озадаченно топтались пассажиры. – Я буду на палубе, если пожелаете задать вопросы.

Растерянные наблюдатели расступились перед баронессой, словно воды перед Моисеем, не смея возразить ни слова и не мешкая.

– Господа, произошло убийство. Прошу всех освободить каюту. Ваше сиятельство, не будете ли вы столь любезны отправить кого-то из обслуги за капитаном и доктором?

– Да, конечно, я в вашем распоряжении! – склонил голову граф, и проход наконец освободили вовсе.

Еще пару тех, кто все утро неотлучно находился на палубе и никак не мог совершить злодеяние, Александр попросил присутствовать при обыске в качестве понятых.

К тому моменту, как появился доктор, а следом за ним – взвинченный и бледный Лейнц, представитель компании, Шуховской уже бегло осмотрел комнаты, оценив размах предстоящего обыска, объяснил привлеченным в роли понятых офицерам их долг и принялся составлять протокол.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнул Лейнц, окинув диким взглядом каюту. При виде тела на полу он позеленел.

– Веду следствие, – ответил Александр, поднявшись из-за туалетного столика, у которого сгибался над листом бумаги. Этот неудобный уголок он выбрал для письма по простой причине: там не было ящичков, сверху в строевом порядке размещались какие-то баночки, флакончики и прочие женские мелочи – словом, выглядел уголок наименее интересным убийце. – Надворный советник Шуховской, сыскная полиция Петрограда. Считаю необходимым разобраться с этим убийством.

– Убийство! – возмущенно выдохнул Лейнц. – Об этом я и хотел поговорить! Не произносите это страшное слово!

Худощавый, суетливый, с темными кудрями и залысинами на лбу, он неплохо смотрелся бы в роли поэта.

– Простите, а как мне это называть? – нахмурился Александр.

– Позвольте вас на два слова. – Лейнц доверительно взял его за локоть, отвел в угол, нервно косясь на труп, над которым без всякой команды уже колдовал что-то корабельный врач, и зашептал страшно: – Дорогой Александр Александрович, необходимо что-то с этим сделать. Мы не можем говорить об убийстве, это совершенно исключено! Может быть, несчастный случай? Госпожа как-то неудачно повернулась...

– Попытка сокрытия преступления, – Шуховской и не пытался понизить голос, хотя представитель компании на него яростно зашикал, – тоже преступление, сударь. Я надеюсь, мне не нужно напоминать, что угрозы должностному лицу или попытка дачи взятки относятся туда же?

– Что вы, что вы, какие взятки! Так, маленькая компенсация неудобств, – заискивающе улыбнулся Лейнц. – Лишь бы не беспокоить уважаемых пассажиров...

– Одного из ваших уважаемых пассажиров только что зарезали. – Шуховской глядел на него сердито, строго и словно даже сделался в этот момент выше ростом, стройнее и шире в плечах. Мысль о том, что преднамеренное убийство могут попытаться замести под ковер, приводила его в негодование, граничащее с яростью. – Даму. Графиню. Чью безопасность вы лично гарантировали при посадке на борт. А теперь ступайте и пригласите капитана или первого помощника!

– Я вам этого так не оставлю! – мстительно пообещал Лейнц.

– Как вам будет угодно, сударь. Но кого-то из командования корабля все же пригласите.

После этого наконец удалось спокойно приступить к следственным действиям.

Тело графини Дольской лежало на спине, одежда и прическа женщины пребывали в беспорядке. Вероятно, она заглянула в спальню, а оттуда выскочил убийца. Все, что бедная женщина успела сделать – это развернуться и кинуться к двери. Даже если она кричала и звала на помощь, за закрытой дверью никто этого не мог услышать: забота о покое пассажиров предсказуемо оказалась палкой о двух концах.

Врач сразу честно предупредил, что в судебной медицине плох, и только подтвердил выводы, уже сделанные Шуховским. Тело было еще теплым, убили ее совсем недавно, но это и так очевидно: прошло меньше получаса, как она ушла с палубы и, очевидно, вскоре после этого погибла. Кто-то набросился сзади, с силой сдавил ее горло, прижал к себе и всадил под ребра нож. Рукоять орудия убийства походила на кортик, но была меньше и изящнее. Кажется, нож был для бумаг.

– Сложно сказать точно, но при таком ударе лезвие наверняка проткнуло сердце, и бедняжка хотя бы недолго мучилась. Обратите внимание, оружие вошло под углом.

– Удар правой рукой, – разглядывая рукоять, предположил Шуховской. – И очень сильный, по рукоять вошло... Прошу, когда будете доставать оружие, сделайте это в перчатках и заверните нож в чистую бумагу, ни в коем случае не протирая, – попросил Александр. – Или вообще его не трогайте, особенно рукоять! Я приду и сам выну.

Метод дактилоскопии был известен еще недостаточно широко, и это давало надежду, что убийца о нем не слышал и оставил отпечатки.

– Как вам будет угодно, – проявил редкую невозмутимость – или осведомленность – пожилой эскулап.

Тут очень кстати явился старший помощник, который смог организовать и носилки, и тех, кто доставит их в лазарет, – не просить же о таком пассажиров! – и присмотр за коридором, чтобы никто не шнырял туда-сюда бесцельно.

Когда тело унесли, Шуховской принялся за обыск. Понятые возмутились, когда полицейский заглянул в комод с бельем погибшей, насилу успокоил чрезмерно щепетильных господ и убедил, что для дела это важно.

Не солгал. Как человек давно и глубоко женатый, да еще имеющий на попечении двух дочерей, Александр большим знатоком всех этих дамских мелочей не был, но все же знал, за что именно платит изрядные суммы, и мог отличить дорогую ткань и тонкую работу от вещиц попроще.

Наряды у графини Дольской были достаточно сдержанные в отделке, но прекрасного качества, соответствующего ее титулу и положению, а вот белье – несравнимо проще, из того, на что Агата Германовна бы только чуть сморщила курносый нос и мягко назвала бы неподходящим. И это при том, что Шуховских не назвать богачами.

Кроме этого контраста, который сам по себе вызывал подозрения, внимание зацепилось только за отсутствие драгоценностей, которые госпожа графиня часто меняла, до сих пор не появившись на людях дважды в одном и том же. Сейф, бесхитростно спрятанный за посредственным масляным натюрмортом в спальне, был очень ловко и умело вскрыт. Впрочем, там и замок-то слова доброго не стоил, на этом при оборудовании корабля решили сэкономить.

Пока картина складывалась очевидной. Вор пробрался в каюту в намерении забрать драгоценности, но хозяйка не вовремя вернулась и застала его за кражей. Преступник схватил нож со стола в спальне – там стоял богатый письменный прибор, и нож гармонировал с ним декором на рукояти.

Вот только эта очевидная картина Шуховскому категорически не нравилась.

Кораблю предстояло еще несколько остановок, следующая из которых – в Константинополе. Пассажирам предлагалась большая прогулка по городу с осмотром достопримечательностей, от которой не отказалась ни Дольская, ни даже баронесса Меллер со своими больными суставами. Почему нельзя было совершить кражу именно тогда?

Если только вор не был в числе пассажиров первого класса. В таком случае, останься он один на корабле, это неизбежно вызвало бы вопросы после обнаружения пропажи. Но тогда никто не мешал сразу сойти с корабля!

Столь хладнокровное убийство... У преступника было не так много времени, чтобы принять решение, но оно было. Вряд ли графиня бегом направилась в спальню. Она вошла, наверняка поправила перед зеркалом прическу... Если Шуховской хоть что-то понимал в женщинах, пройти мимо туалетного столика Дольская, все еще весьма привлекательная и явно дорожащая своей наружностью особа, не могла, тем более пришла она с палубы, где задувал ощутимый ветер. Но преступник вместо того, чтобы спрятаться – хватало места, например, под кроватью или в стенном шкафу, – схватился за попавшееся под руку оружие.

Для обыкновенного вора такое решение выглядело странно, оно выдавало человека опытного – в плохом смысле. Такого, который убивал не впервые, а значит, за ним тянулся достаточно длинный хвост из похожих преступлений. Как жалко, что под рукой не было привычной картотеки! Великолепное подспорье несколько лет назад завели в городской полиции – может, и попал уже туда этот злодей?

Закончив с обыском, Шуховской начал с приведенной в чувство горничной Вареньки, отчаянно, до икоты наревевшейся за время обыска, но уже немного успокоенной.

Оказалось, с графиней она познакомилась всего за сутки до отплытия. Ее наняли на время круиза в агентстве в Севастополе – не сказать, чтобы у графини там имелся большой выбор. Всхлипывая, Варенька горячо доказывала, что она очень старалась и «их сиятельство были довольны». Со слов прислуги, Дольская рисовалась ровно такой, какой представлялась и дворянскому обществу: сдержанная, аккуратная, деликатная, бережливая, но не скупая – странная черта, но, возможно, именно этим объяснялось недорогое белье? Она не повышала голоса, была скромна и приветлива даже с прислугой, не переступая, однако, определенной черты.

Варвара в горничных была недавно, но успела оценить непривередливость и такт графини. Она искренне надеялась, что после круиза Дольская заберет ее с собой, потому что одно удовольствие было прислуживать столь милой особе, которая не требовала невозможного, не распускала рук и даже голоса не повышала. Вела она интересную и насыщенную жизнь, много путешествовала, часто отправлялась в круизы, в Константинополе бывала не раз – и не кичилась этим, просто упомянула вскользь и даже как будто расстроилась из-за этого невольного хвастовства. Личная горничная при такой особе тоже могла бы мир посмотреть...

Неизвестно, что горничная оплакивала больше: добрую женщину или свое неслучившееся будущее, но выглядела в своем горе искренне.

Она же показала, что покойная графиня хранила все свои драгоценности в шкатулке, которая и пропала из спальни. Шкатулка была, как охарактеризовала ее Варвара, «забавной»: вся в красочных цветных фигурах, значках, с узорчиками и диковинными птицами – в общем, явно современная работа, возможно, какого-нибудь модного ювелира. Причем вещица оказалась крупной и увесистой: больше трех вершков высотой и по две пяди на сторону, скорее уж ларец.

После этого разговора Шуховской обратился к помощнику капитана с просьбой организовать постоянную и не слишком навязчивую охрану в обоих концах коридора, призванную наблюдать, кто в какую каюту заходит, для чего в дверных витражах, улучив момент, вытащили по стеклу. Сторожить оставили самых надежных парней с проверенным алиби, обрядили швейцарами – развлечение такое мало кому пришлось по нраву, но прибавка к жалованью решила проблему. Также им был дан приказ досматривать все, что вносит в коридор прислуга, а если вдруг что-то достаточно крупное попытается вынести пассажир – немедленно звать сыщика.

Лейнц пытался это запретить, но спор с капитаном был обречен на провал: команда подчинялась именно ему, а Будкин дал Шуховскому полный карт-бланш. Не жаловался на возможные проблемы, но очень попросил поскорее найти убийцу: победителей не судят. Кто бы спорил!

Александр постарался вспомнить, кто выходил в последний час на палубу с чем-то объемным, благо все это время он просидел в кресле и развлекался именно что наблюдением за отдыхающими. Был стюард с большим подносом, на котором он выносил посуду с чьего-то завтрака, но там не стояло ничего настолько крупного. Был еще солидный мужчина в неброской форме, но он вообще выходил с пустыми руками. Да еще пассажиры, но ничем крупнее бокала или зонтика от солнца никто себя не утруждал.

Потом Александр отправился разговаривать с прислугой в салоне первого класса – с теми из них, кто по долгу службы не отлучался из помещения. На разговоры ушло больше часа, но зато, к собственному удовольствию, Шуховской смог не только убедиться, что шкатулку не выносили в салон, но и заметно ограничить количество подозреваемых. Убийца должен был войти незадолго до графини и выйти лишь после того, как она оставила палубу, или вовсе не покидать злополучный коридор.

Таковых благодаря хорошей погоде и подходящему для прогулок времени нашлось немного: оба ухажера покойной графини, стюард, уборщик – тот самый мужчина в униформе, – баронесса и еще пара женщин весьма хрупкого сложения, едва ли кто-то из них мог удержать Дольскую. Еще в императорском люксе хлопотала личная прислуга, которую тоже стоило поставить в конец списка подозреваемых: новых и случайных людей там не было. Все они могли зайти в каюту незадолго до графини, все могли рассчитывать, что она задержится на палубе подольше, но основных подозреваемых выходило четверо.

Вариант оставался один: преступник отнес ларец в соседнюю каюту и спрятал там. Казалось бы, простейшая задача: перевернуть каюты. Вот только о таком простом решении оставалось лишь мечтать, потому что никто ему не позволит копаться в вещах пассажиров первого класса. Если кого-то, вроде графа Гурьева, он еще мог уговорить на неофициальный осмотр покоев, то к другим даже подступаться не стоило без убедительных оснований.

Вот неприметную каморку у двери, в которой хранились инвентарь для уборки, какой-то инструмент и прочие хозяйственные предметы, Александр осмотрел внимательно. Конечно, все оказалось не так просто, и ларца там не было.

Шуховской навестил лазарет. Доктор его не послушался, нож извлек, чтобы провести вскрытие, но сделал это аккуратно, каким-то медицинским зажимом, так что проверить отпечатки удалось. Жаль только, без пользы: все смазанное, ничего пригодного для опознания.

По словам доктора, Дольской не было и пятидесяти, а вероятно, ближе к сорока, и была она весьма здоровой и крепкой особой, так что барышень из числа подозреваемых он исключил верно.

Оставалось самое ответственное: допрос пассажиров и подозреваемых. И первым делом Шуховской обратился к графине Гурьевой, которая последняя разговаривала с жертвой.

С ее слов, к себе Анна Олеговна отправилась по простой причине: неловко дернулась и расплескала лимонад себе на подол.

– Вы думаете, это была случайность? – уточнил Александр.

– Не знаю, что и думать. Пока вы не спросили, я и допустить иного не могла, – проговорила графиня, задумчиво хмурясь. – Это не было нарочито, но все же... Осип Дмитриевич, помните, я вам говорила, что с ней что-то неладное?

– Да-да, душа моя, – отозвался супруг, в присутствии которого Шуховской вел беседу. – Вы предположили тогда, что ей досаждает внимание этих двух сударей, но природный такт не позволяет придумать достойный предлог, чтобы их не обидеть, но отвадить.

– Верно. А сейчас я думаю, в них ли дело? Они уж третий день вокруг увиваются и прежде настолько не докучали.

– Вы имеете в виду, ее светлость была чем-то взволнована? – спросил Александр.

– В самом деле, – согласилась графиня. – Дай бог памяти, когда это началось... – хмурясь, пробормотала она. – Как будто после завтрака, потому что перед этим она находилась в прекрасном расположении духа.

– Взволнована – или плохо себя чувствовала?

Сцену за завтраком, когда Дольская отчего-то замерла и побледнела, а после была сама не своя, Шуховской прекрасно помнил.

– Не возьмусь судить. Но она постоянно поглядывала на дверь к каютам. Мне даже стало неловко, как будто ей надоело общество и хотелось уединиться...

К сожалению, других деталей Гурьевы не припомнили, но и сказанное давало пищу для размышления. Дольская плохо себя почувствовала или ее выбило из колеи что-то другое?

Уж не являлось ли убийство изначальной целью, лишь для вида прикрытой кражей драгоценностей? Да, оружие злодей нашел в комнате жертвы, но что, если это было частью плана? Не было бы ножа – ударил бы чем-то тяжелым!

Шуховскому не нравилось это дело. Вроде бы простая кража с последствиями, но... Отчего убийца полез туда именно сейчас, а не дождался, скажем, вечера, когда в салоне будут танцы? От какой такой великой жадности вынес всю шкатулку, если горсть украшений запросто мог сунуть в карман и уже этим заработать себе немало денег с куда меньшим риском?

Преступник действовал хладнокровно и уверенно, точно знал, где находится сейф со шкатулкой и как его открыть. Шуховской специально уточнил, в этой части каюты различались весьма заметно. Значит, злодей заранее выяснил, где именно хранятся украшения. Притом Варвара утверждала, что о шкатулке хозяйка никому не рассказывала, да и она сама не болтала лишнего. Конечно, нужные сведения можно было получить у кого-то из прислуги за небольшое вознаграждение, но...

Что-то не клеилось. Или, быть может, то протестовало чутье сыщика?

Слишком много странностей было связано не только с преступлением, но и с убитой, и Шуховской решил для начала поговорить с человеком, первым обратившим на них внимание.

– Здравствуйте еще раз, ваше благородие, – склонил он голову, когда немолодая чопорная горничная открыла дверь и пригласила его к баронессе. Роскошная каюта явно была больше, чем у покойной графини: здесь была весьма просторная гостиная, где Меллер и согласилась принять посетителя.

– Присаживайтесь, Александр Александрович, – царственно повела она рукой в сторону свободного кресла. – Хотите спросить, не я ли убила эту бедняжку?

– Ну что вы, и в мыслях не было, – заверил Шуховской почти искренне. Было, но едва ли баронесса могла нанести тот удар. Воли хватило бы, а вот силы и твердости руки – нет. – Мне запомнилась одна сцена в первый вечер здесь...

– А вы цепкий человек, сударь, – усмехнулась она. – Не трудитесь, с памятью у меня, к счастью, все прекрасно. Избавлю вас также от необходимости задавать наводящие вопросы, сразу помогу следствию. Дольская была обманщицей.

– Что вы имеете в виду?

– Я уж не знаю, – с усмешкой сказала Меллер, – какая она была графиня, но драгоценности у нее – подделки. Во всяком случае, все те, которыми она блистала. Хорошего качества, но подделки.

– Почему вы так уверены?

– Мой отец был ювелиром, до замужества я ему помогала, да и после увлекалась – муж не возражал, – пояснила баронесса. – Он считал это милой причудой. Так вот, я уверяю, что подлинных драгоценностей, если они имелись, ее сиятельство не показывала. Жаль, вы сейчас не сможете узнать, существует ли во Владимирской губернии графский род Дольских... Но вы как будто не особенно-то и удивлены?

– Не удивлен, – не стал он пояснять.

Фальшивые драгоценности куда лучше подлинных сочетались с дешевым бельем. Многочисленные путешествия, о которых говорила горничная, вот не вязались, но поди пойми, были ли они на самом деле и откуда деньги на нынешний вояж!

Но неужели опытный, подготовленный вор не сумел отличить подделку? Впервые связался с драгоценностями, соблазнился на огромный куш? Все же шел убивать?..

Он расспросил баронессу, видела она или слышала что-нибудь до того, как зашла в соседнюю каюту и нашла труп, но здесь защита от звуков сработала прекрасно. Утром Меллер нездоровилось, что вынудило остаться в постели, но позже стало легче, она попросила себе легкий завтрак в каюту. Кажется, именно от нее выходил со своим подносом замеченный Шуховским стюард. Вот только точно сказать, сколько времени прошло между всеми этими событиями, баронесса, к сожалению, не могла.

Стюард – статный голубоглазый красавец и явная гроза женских сердец, тот самый, который разлил утром вино Геловани, – держался с нордической невозмутимостью, хотя имя носил вполне русское: Илья Вагин. Он рассказал, что находился в салоне, откуда его отправили забрать посуду из комнаты баронессы и отнести на кухню. Если где-то на пути он задержался на четверть часа, вполне достаточные для совершения преступления, этого никто не запомнил – хронометры по местной прислуге никто не сверял.

Второй из работников, уборщик, назвался Данилой Ряжиным. Это был хмурый крепкий мужчина лет сорока, и на расспросы он отвечал невнятно – путался, не мог сказать, где именно находился, и вообще юлил. Шуховской почти поверил в чудо: неужели повезло и преступник оказался этаким валенком? Александр надавил на подозреваемого – и тот «раскололся», что, прикрываясь уборкой, спрятался в каморке со швабрами подремать. На палубе первого класса было прохладно даже там, а он в жару очень плохо спал, к тому же работа...

А еще у него были очень крупные грубые руки с заскорузлыми пальцами. С трудом верилось, что подобными можно аккуратно вскрыть сейф, да и след на шее убитой был поменьше.

Геловани и Смольянинов заявили, что находились у себя в каютах, желая освежиться и отдохнуть в прохладе перед обедом. Князь едва не закатил скандал уже от одних только формальных вопросов, и Шуховскому оставалось только мечтать плюнуть на титул, скрутить его да сунуть в «холодную», как бывало с такими вот горячими головами дома.

Полковник к тому же уверял, что никаких странностей в поведении дамы сердца ни за завтраком, ни позже не заметил и если барышне вдруг занемоглось, то на настроении ее это никак не сказалось. Поди пойми, действительно ли не обратил внимания или почему-то упирался.

Документы у всех четверых были в порядке (хотя Геловани предъявил их с большим скандалом и угрозами), но Шуховской этим не удовлетворился, предпочел выяснить всю доступную подноготную.

С персоналом это оказалось просто. Уборщик служил на «Княгине Ольге» уже несколько лет и имел несколько мелких выговоров за лень, лишь дополнительно подтверждавших правдивость его слов, за это же его ругало начальство. Стюард нареканий заработать не успел, потому что был нанят незадолго до отплытия: его предшественник слег не то с простудой, не то с переломом.

Совпадение насторожило, но гораздо более интересные результаты дала проверка пассажиров, с которой Александр насел на представителя компании. Вопрос не беспокоил их лично, так что Лейнц даже не слишком возражал. А уж когда вскрылось преинтересное обстоятельство, что один из них не садился на корабль, тут уж стало не до споров с полицией.

У Шуховского же полностью сложилась часть картины, когда среди пассажиров третьего класса попалась прекрасно известная фамилия: Смолкин Михаил Ефремович. Сразу стало ясно, где Александр видел лицо лже-Смольянинова. Просто за семь лет он изрядно набрал солидности и отпустил усы, но наметанный взгляд сыщика все равно цеплялся.

Распоряжение не поднимать пока шум с проверкой Лейнц принял с достойным смирением, и хотелось верить, что выполнит.

Разоблачать вора Александр не спешил, потому что снова ничего не складывалось. Смолка был вором умелым и ловким, нахальным и хитрым, но из тех, кто кичился своей «профессиональной гордостью» и едва ли взялся бы за нож. Да и в драгоценностях понимал, неужто купился?

Если доверять чутью, то стоило брать князя да стюарда и трясти, невзирая на ругань. Но даже если князь этот гол как сокол – а за душой у него, судя по единственному щегольскому костюму, было не так уж много, – бездоказательно схватить его Шуховской не мог. Даже стюарда не мог, но перемолвился словечком с капитаном, объяснил ему задачу, и тот охотно выделил пару матросов для слежки за стюардом – половчее и посмышленее, из боевых, служивших в морской пехоте в Восточной войне. Имелись на «Княгине Ольге» и такие. Сам же Александр решил понаблюдать за подозреваемым из первого класса.

Если целью была кража, у преступника осталось не так много времени, чтобы забрать шкатулку или хотя бы часть драгоценностей из тайника. Он должен понимать, что время играет против него. А вот если целью было именно убийство, то на шкатулку ему плевать.

Извинившись перед супругой за то, что оставил ее одну (Агата, впрочем, не скучала, с удовольствием обсуждая с парой женщин происшествие и работу полиции), Шуховской присоединился к обществу, благо оба интересных ему господина оказались на виду.

Геловани был хмур и, кажется, неподдельно печален, но достаточно быстро утешился в обществе госпожи Раевской. Она была здесь с мужем – богатым купцом, дряхлым стариком, старше жены лет на сорок, – который мало интересовался окружающим миром и поведением благоверной.

Зато Смолка заметно нервничал. Старался не подавать виду, но постоянно бросал по сторонам тревожные взгляды, а когда всех позвали к обеду, и вовсе сослался на дурное самочувствие и ушел.

«Швейцар» подал условный знак, что пассажир зашел в чужую каюту, и через пару минут Шуховскому пришлось снова извиняться перед супругой за то, что оставляет ее в одиночестве.

Дверь императорского люкса была аккуратно притворена, но не заперта. Конечно, она не позволила себе скрипа, когда Александр распахнул и тихо шагнул внутрь.

Смолкин сноровисто и тщательно обыскивал покои, начав со спальни. Простукивал панели, осмотрел шкаф...

– Под кроватью посмотрите, – посоветовал Шуховской.

– Да уже... – отмахнулся тот, вздрогнул и стремительно обернулся. Бросаться с оружием на полицейского и совершать другие глупости, к счастью, не стал.

– Позвольте полюбопытствовать, Михаил Ефремович, чем это вы тут занимаетесь?

– Следствию помогаю! – огрызнулся тот. – Кто вам даст императорский люкс обыскивать? Никто не даст, знаю я, как вы работаете, а я потихоньку...

– Здесь были слуги в момент кражи, – сообщил Александр. Смолка выругался. – Пойдемте, Михаил Ефремович, поговорим по душам.

– Я Елизавету не убивал! Я вообще с воровством завязал, если хотите знать, и требую...

– Вы бы еще громче кричали, вдруг хозяин услышит, – проворчал Александр. – Идемте, пока по-хорошему прошу.

Ушли они недалеко: самым очевидным местом для разговора Шуховскому показалась его каюта. Такой поворот Смолку явно озадачил, на предложенное место он уселся неуверенно, с неловкостью озираясь. Впрочем, предлагать ему напитки и папиросы полицейский не стал.

– Это что же, вы меня в виновные не записываете? – с подозрением уточнил Смолкин.

– А вы что же, признаться хотите? – хмыкнул Александр, вольготно устроившись в своем кресле. – Рассказывайте, Михаил Ефремович, с чего это вы вдруг решили стать Смольяниновым? Красивой жизни захотелось или дело какое замыслили?

Тот клялся и божился, что ничего дурного не задумывал, с прошлым завязал накрепко и давно уже воровством не промышляет, а даже и вовсе стал законопослушным гражданином, службу себе денежную нашел – почти по профессии. Нанялся к Смирновым, которые одни из лучших в империи сейфы делали. Бог знает, как они поверили вору, но подход к людям он всегда умел найти.

Жалованье устраивало, сбережения кое-какие водились (откуда они взялись, Шуховской уточнять не стал), и задумал он остепениться окончательно, а именно – жениться. Связываться с молодухой, будучи в почтенном возрасте, благоразумно не собирался, здоровье не то, а вот найти какую-нибудь вдову, приятную во всех отношениях...

– Вы что же, за Дольской всерьез ухаживать принялись? – не сдержался Шуховской.

– А отчего нет, – возразил тот упрямо. – Женщина приятная, скромная, да и видно, что не больно-то при деньгах. Уж что каменья ее все подделки сплошь – это я сразу смекитил, – не без гордости сообщил он. – Вот и думайте, на кой мне стекляшки-то воровать, подставляться, да и ее потом, бедную, убивать?

– Продолжайте.

А продолжать было особо нечем. Платить за билет первого класса он пожадничал, договорился кое с кем, чтобы одна каюта «потерялась», ну и занял ее с полной уверенностью. И все было хорошо у Смолкина – до сегодняшнего дня.

Он прекрасно понимал, что обман вскроется, тем более Шуховского узнал: напрямую они пересекались один раз и давно, но въедливость столичного сыска с обретением им нового начальства стала костью в горле его извечных противников. Смолкин не придумал ничего лучше, кроме как взяться за поиски самостоятельно, а потом сделать вид, что шкатулку нашел у себя в каюте.

– Если бы я ее украл, я бы или в императорском люксе припрятал, или у вас, уж извините.

– Тем не менее у меня ее нет, и вариантов остается немного. Вы во время убийства были у себя. Видели кого-нибудь? Слышали?

Оказалось, видел: к нему явился разбираться Геловани. Очень ругался и требовал не стоять на пути у его искренних горячих чувств и счастья, но, по мнению Смолкина, личное счастье тот намеревался составить с невиданными богатствами графини, в которые верил безоговорочно.

С одной стороны, алиби князю это не давало – вспомнить, когда именно состоялся визит, Смолкин не мог. Не обеспечивало подобное и невиновности рассказчика, но Шуховской все равно едва сдержался от ругательства: какого черта ни один из них не сказал об этом разговоре раньше?! Ладно лже-Смольянинов, он полиции привык не доверять, но если князь – человек честный, ему-то что было скрывать? Или скандала стыдился? Или тоже не такой уж честный?..

Сцену за столом он тоже вспомнил.

– По-моему, она на того хлыща смотрела, с которым ее Варька крутит...

– Какого хлыща? – подобрался Шуховской, а когда Смолкин описал пресловутого стюарда, не сдержался. – Да что ж ты мне голову морочишь?! – едва не подскочил он. – Что ты сразу этого не сказал?! Спрашивал же!

– А я с легашами откровенничать не привык, – зыркнул Смолка. – Ты вот со мной, Александр Александрович, по-человечески поговорил, поверил, что я не крал и не убивал, вот и я тебе честно обсказал. А что, опознал ты этого хлыща?

– Разберемся, – отмахнулся Шуховской. – Ступай, Михал Ефремыч. Спасибо.

– И что, нешто хозяевам здешним не сдашь? – уточнил он с подозрением.

– Если бы ты пришел сразу и все честно рассказал – не сдал бы, – не преминул ворчливо заметить Александр. – А так Лейнц уже знает о подлоге, так что придется тебе в третий класс перебираться.

– И на том спасибо, – вздохнул Смолка. Понимал, что легко отделается, за махинацию могли наказать строже.

Выпроводив бывшего вора, Александр полез в сейф. Фамильных драгоценностей у Шуховских не водилось, зато револьвер был с собой – на всякий случай.

* * *

Про Вагина ничего плохого сказать не могли. Спокойный, молчаливый, замкнутый, но аккуратный и исполнительный – и на том все. Он не походил на закоренелого преступника, а вернее, походил на самую опасную их категорию: людей умных и безжалостных, которых всегда бывает очень сложно поймать и которых никакими силами уже не перевоспитаешь. Клеймить его виновным Шуховской не спешил, а все же преступление само говорило о злодее лучше всех стереотипов.

Брать его готовились тщательно, в курсе было всего несколько человек – и, кажется, у них получилось не вызвать подозрений. Во всяком случае, на палубу с подносом с фруктами и шампанским, якобы предназначенным для кого-то из пассажиров, он поднялся невозмутимо. А вот дальше сообразил, что влип, и подтвердил свою виновность яростным сопротивлением.

Поднос отлетел в одного из матросов, второго – здоровяка семи пудов весом – Вагин отшвырнул, как бумажную декорацию, и ринулся к борту, проигнорировав выстрел в воздух и приказ стоять. Опрокинул еще одного матроса... Шуховской не колебался.

Подстреленная нога подломилась. Беглец прокатился по палубе, попытался вскочить, но тут уж раззадоренные моряки не подвели, скрутили.

Вагин не пикнул. Когда его пытались поймать, когда подстрелили. Когда, перетянув абы чем ногу, тащили в лазарет. Даже когда доктор, страшно недовольный навязчивым вниманием Шуховского, доставал пулю, раненый не издал ни звука. Эскулап поглядывал на него озадаченно, но лишних вопросов не задавал.

Александр, наблюдавший за операцией, отчетливо понимал две вещи. Во-первых, допрашивать этого типа бесполезно – совершенно точно, и слова не скажет. Но, во-вторых, куда хуже было то, что это молчание, это пугающее умение терпеть боль – все давало понять, что влез Шуховской в крайне дрянную историю. Не ведут себя так обычные душегубы, и даже выдающиеся – не ведут.

Посадив его под замок и наказав глаз не спускать, Александр пошел выяснять подробности в других местах.

Варвара, когда полицейский заговорил с ней строго и без сантиментов, вновь разрыдалась и во всем созналась. Ну как во всем... Что влюбилась в красавца Вагина без памяти – обходительный, добрый, не пьет ни капельки. Как в такого не влюбиться?! Ну и позволила себе с ним миловаться в хозяйской каюте в отсутствие графини, а больше того, сама похвасталась шкатулкой с драгоценностями и сейф показала. Он видимого интереса не проявил, оттого дуреха на него и не подумала, когда Дольскую убили. Да и стыдно признаться было.

Александр не сомневался, что глупость эта спасла ей жизнь, иначе убийца непременно избавился бы от свидетельницы. Глупость и болтливость, потому что о романе парочки знал не один только Смолкин, и Вагин наверняка побоялся привлечь лишнее внимание.

Пальба на палубе очень впечатлила пассажиров, и это немало помогло их сознательности. Тут уже можно было искать шкатулку не стесняясь, и первым делом Александр обратился к Геловани – с глазу на глаз, чтобы гордый князь не обиделся.

– К вам в каюту, Заза Вахтангович, была подброшена шкатулка с поддельными драгоценностями, выкраденная у графини Дольской, – заговорил он сдержанно.

– Поддельными? – ахнул Геловани.

– Убийца об этом не знал, но факт доказанный, – заверил Шуховской. – Вероятно, графиня не рискнула везти с собой подлинные сокровища, но ее это не спасло. Злодея мы взяли, но некоторые признаки намекают, что он действовал не один. Вы человек сильный и мужественный, – польстил он, – но если кто ночью проберется и спящего, не дай бог, убьет? Или яду подсыплет?

– Я никакой шкатулки не видел, – нахмурился он.

– Дозвольте в вашем присутствии поискать, – попросил Александр. – Тишком. А там уж я объявлю, что вещи нашлись и злодеям вовсе ничего не светит.

Опасался он одного, что князь драгоценности нашел и решил присвоить, а на слово в то, что это фальшивки, не поверит – едва ли он настолько хорошо разбирался в камнях. Наверное, и мысль такая мелькнула, но, к счастью, осторожность победила.

Причину гордого отказа допускать кого-то к своим вещам еще Смолкин правильно определил: князь был весьма беден и, вероятно, стыдился показывать свой скудный багаж посторонним, опасаясь насмешек. На Шуховского поглядывал с подозрением, словно горячий нервный конь, однако невозмутимость последнего его успокаивала.

С остальными хозяевами подозрительных кают Шуховской намеревался провести такой же разговор, если с первого раза не угадает, но – повезло, шкатулка нашлась. С нею Александр и обосновался в каюте капитана – вместе с ее хозяином.

– И что, это все стекляшки? – полюбопытствовал тот, разглядывая сверкающее богатство. – А так и не скажешь.

– Выходит, что так. Мне, Сергей Семенович, знаете что не дает покоя? – сказал Шуховской. – Отчего он шкатулку-то взял? У него было время вынести драгоценности отдельно, если они являлись целью.

– А если для отвода глаз взял? Ну и князя подставить на случай обыска, – предположил Будкин.

– Может, и так. А может, только шкатулка тут и подлинная? – Александр задумчиво выдвинул один из ящичков и аккуратной кучкой вытряхнул из него сверкающее великолепие. Та же участь постигла остальные отделения.

Что можно сказать точно, ларец сработал большой мастер. В затейливом узоре из пересекающихся геометрических фигур угадывались и птицы, и рыбы, и даже цифры. Стоило бы привлечь для уверенного заключения кого-то сведущего, вроде баронессы Меллер, но не хотелось привлекать посторонних к такому делу, которое с каждым новым открывшимся обстоятельством пахло все гаже.

Внимательно осмотрев ящички, Шуховской отложил их и придвинул основу.

– Что вы там ищете? – не утерпел Будкин.

– Я, кажется, уже нашел... – рассеянно ответил полицейский. – Тут есть потайное отделение, осталось разобраться, как оно открывается. У вас шильца не найдется?

Секрет в шкатулке оказался простым, и через несколько минут в руки Александра из потайного отделения выпал простой белый конверт, достаточно пухлый, чтобы вмещать пару листов бумаги. Надписей на нем никаких не было, зато он был проклеен и скреплен красным сургучом с неразборчивой печатью.

– Сдается мне, именно ради этого весь сырбор. – Шуховской рассеянно похлопал конвертом по ладони.

– Хотите вскрыть?

– Знаете, Сергей Семенович, что-то мне подсказывает: к этому письму даже притрагиваться опасно.

– Полагаете, отравлено? – озадачился Будкин.

– Полагаю, что ради него графиня Дольская – кем бы она ни была на самом деле – оказалась на этом корабле в каюте первого класса, которую едва ли могла себе позволить, и заплатила за него жизнью. Драгоценности, шкатулка эта, наряды... И ее убийца, у которого разве что испарина на лбу выступила, когда из него пулю вынимали. Нет, господин капитан, лучше нам с вами не знать, что в этом письме и кому оно адресовано. Надеюсь, за ним в Константинополе придут те, кто знает, как поступить правильно. Но самый главный вопрос, конечно, что делать с этим Вагиным?..

Искать решение последней проблемы Шуховскому не пришлось. Вскоре их беседа над аккуратно сложенной обратно шкатулкой прервалась появлением растерянного и даже напуганного матроса с известием, что Илья Вагин умер от отравления цианидом. Учитывая, что в каморку, где он был заперт, никто не входил, вариант оставался всего один.

Вызывало досаду, что некоторые вопросы остались без ответа. На что он рассчитывал, пряча шкатулку? Знал ли о письме или стремился убить Дольскую, а шкатулку выкрал и подбросил Геловани, намереваясь переложить на него вину? Кем Вагин был на самом деле? А кем – графиня?..

Гулять по Константинополю на следующий день Шуховские не пошли. Александр был взвинчен и напряжен в ожидании последствий происшествия, но словно бы эта шкатулка, забравшая жизни двух человек, никого здесь не интересовала. Он почти уже поверил, что целью было именно убийство, а письмо оказалось в шкатулке случайно, может, вообще осталось от прежних хозяев. Непонятная обида подзуживала плюнуть на все и вскрыть конверт, но подобного он себе, конечно, не позволил. Во всяком случае, пока.

Никто не явился и после того, как спустили на берег оба тела. Возить с собой мертвецов на круизном пароходе было бы слишком странной причудой. Хлопотал об этом Лейнц, он же отдал какие-то распоряжения по поводу похорон, так что Александр нехотя признал полезным и этого человека.

Агата Германовна лишь кротко вздыхала, поглядывая на встревоженного супруга, и порой выходила принять солнечную ванну на палубу, а также, улучив подходящий момент, заботливо отпаивала Александра чаем и следила за тем, чтобы хоть немного поел. Она обладала редким умением не задавать лишних вопросов.

Тот, кого Александр ждал, явился к закату, когда Шуховской почти перестал ждать новостей. Сопровождал его представитель великокняжеской фамилии, очевидно, в роли гаранта добрых намерений, и назвал Михаилом Николаевичем. На вид – самый заурядный чиновник пятого класса и выше. Солидный, с усами и аккуратной бородкой, блестящей на лбу лысиной и превосходными манерами. А обо всем остальном исчерпывающе говорило положение Чрезвычайного и Полномочного Посла Российской империи при его величестве султане.

Михаила Николаевича интересовала судьба Дольской – и ее убийцы. Кажется, одинаково расстроило и то обстоятельство, что женщину убили, и то, как закончил жизнь преступник. Расспросил, покивал. Чрезвычайно обрадовался, что уцелела шкатулка вместе с письмом. Конверт забрал сразу, придирчиво изучив печать. Заметил с явной грустью:

– Будете дома, поставьте свечку за упокой души усопшей рабы божией Елены. Она была прекрасным человеком.

Елены...

– Прекрасным, но – кем? – без особой надежды спросил Шуховской. – И кому служил Вагин?

– Видите ли, Александр Александрович, – помешкав, медленно проговорил дипломат, – сейчас в мире очень неспокойно, все висит на волоске. Я не открываю вам страшной тайны – люди, разбирающиеся в высокой политике, понимают это и сами. Порта никогда не была нашим другом и никогда им не будет. Если война грянет со дня на день, расклад для нас в Черном море будет... трудным. России выгодно, чтобы османы занялись своими внутренними противоречиями. Графиня Дольская – с вашего позволения я продолжу называть ее так – была одной из тех, кто многое сделал в данном направлении. У вас ведь в полиции используются агенты, вам должно быть близко это понятие.

– Я, грешным делом, думал, что Вагин служил кайзеру...

– Из-за внешности? – понимающе улыбнулся Михаил Николаевич. – Германии здешний театр куда менее интересен. Порта, может быть, Великобритания... Сколько существуют наши страны, столько Англия старается стравить нас с турками. Не важно, кто он по рождению, но личность приметная. В одной достаточно известной труппе гастролировал с театральными и цирковыми номерами, в Турции часто бывал... Артист – прозвище. Голос у него – главная особая примета была.

– Дольская его, наверное, по голосу и опознала. – Александр припомнил, как за завтраком графиня вдруг побледнела, и встревожился. – Но отчего бросил шкатулку, не попытался отыскать письмо?

– В нашем деле очень многое решается личными связями, – пояснил дипломат. – Я почти уверен, что ваше предположение верно: он не знал о письме, а шкатулку выкрал и подбросил, чтобы отвлечь внимание. О письме даже я не знал.

Ларец действительно оказался ценен сам по себе – не из-за тонкой работы, он содержал ключ к шифру. Но забирать его посол не стал, зато объяснил, кто и когда за ним придет, и после откланялся.

Так и вышло. И Александр наконец смог вздохнуть спокойно.

* * *

«Княгиня Ольга» огибала каменистый, обдуваемый ветрами мыс Геллы на выходе из пролива Дарданеллы в Средиземное море. Все пассажиры собрались на палубах, чтобы любоваться видами – они того стоили. Остались позади древние твердыни – Чименлик и Чанаккале. Ветер сменился и притих, так что над палубой висел душный зной, но даже Шуховской пообвыкся и не ворчал. Если неподвижно сидеть под навесом и потягивать холодный лимонад, жара не казалась губительной.

– Вы, милый мой, темнее тучи после этой трагической истории, – все же заговорила Агата о том, что ее беспокоило. – Убийца понес наказание и наказал себя много тяжелее, чем могла бы рука палача. Разве это не главное?

– Едва ли он был добрым христианином, – отозвался Шуховской.

– Да хоть бы и нет. Магометане тоже знают, что это грех. А коли он вовсе не верил в Бога, то бедного мальчика остается лишь пожалеть.

– Бедный мальчик, – повторил Александр, качнул головой. – Вы слишком добры, Агата Германовна. Но отчего вы решили, будто он магометанин?

– Он всегда с таким видом подавал шампанское и коньяк, словно совершает нечто отвратительное, вот мы и шутили с Гурьевой, что он магометанской веры, – легкомысленно улыбнулась она, даже не представляя, насколько в этом своем наблюдении оказалась близка к истине. – Но вы все же слишком расстроены. Отчего?

– Пустое, – отмахнулся он. – Не идут из головы слова баронессы в первый вечер, помните? Что все здесь врут. Вот как интересно вышло. И Дольская лгала, и оба ухажера ее, и не только...

– Можно подумать, вы впервые сталкиваетесь с человеческим обманом. – Супруга поглядела на него изумленно. – Люди часто стараются казаться не тем, кем являются. Уж вам ли не знать!

– Это верно, но... – Шуховской несколько смутился своего философского порыва. – Занятно то, что притворялись кем-то другим все, кто имел отношение к этой истории. Шкатулки с секретом. Только у кого-то в ящичках пустота да паутина, а у некоторых – смертельный яд...

– Знаете, мой дорогой Александр Александрович, вам непременно стоит сейчас плотно отобедать. – Агата похлопала мужа по ладони. – Я уверена, что все эти мысли – от одного только голода, вы за завтраком были излишне скромны.

– Вы, как всегда, правы. Идемте, уже скоро будут приглашать к обеду. Щи местный повар, видать, готовить не умеет, зато рыба выходит божественной...

Шуховская достаточно хорошо знала своего супруга, чтобы понимать: правды он не сказал, и вовсе не пустые философствования его донимали. Но хотя бы встряхнулся, а это уже немало!

Александра же терзало недоброе предчувствие. Едва ли ему или кому-то еще из пассажиров лично аукнется это происшествие, не считая с позором выдворенного из первого класса Смолкина, но... Упоминание близкой войны совсем не радовало того, кто всего несколько лет как вернулся с Восточной. Казалось бы, только-только сумели выдохнуть, привыкнуть к миру, и что же?

Частью чего именно была эта история? Скольких жизней стоила – и скольких будет?..

Александра Лавалье

Холодное сердце Ялты

Август 1913 года, Ялта

Тихон Петрович Пересветов, смаргивая слезы, наблюдал за входящей в ялтинский порт парусной яхтой. Он поспорил с собой на татарский пирожок, что это идет «Королева Виктория». Осталось дождаться, когда корабль повернется боком, чтобы прочесть название.

Гадать по яхтам стало любимым развлечением судебного следователя Московского сыска в служебной поездке в Крым. Вот уже третью неделю Тихон Петрович находился здесь по воле князя Гагарина-Стурдза, оплатившего пребывание Пересветова в Ялте.

Городок оказался небольшим: набережная да две главные улицы. На изучение местности и ялтинских нравов пытливому уму Тихона понадобилось всего три дня. Затем пришлось выдумать учить разновидности яхт. Сухопутному москвичу все они казались одинаковыми, но Тихон усердно расспрашивал матросов, в чем разница.

Еще хотелось научиться смотреть на море без слез. Местные говорили, это возможно. Но пока Тихон Петрович морю проигрывал.

Он отер глаза, и яхта наконец повернулась к нему боком. Называлась она «Счастливая». Вот это название! Тихон нахмурился. В детстве мать всегда говорила: «Будь скромнее, не гневи удачу. И, как поймаешь, не болтай!» А тут – сразу «Счастливая»! Как бы не было беды...

Вздохнув, Тихон Петрович отвернулся от моря. Что за невезение! И яхту не угадал, и пирожок не выиграл.

– Сегодня к вечеру в Ялту прибывает банкир из Одессы по фамилии Рафаилович. Поселится в вашей гостинице, – произнес рядом ровный, будто скучающий голос. – Присмотритесь к нему, какими привычками обладает, нет ли особых причуд. У вас всего пара дней, после планирую пригласить его в «Bem-beyaz».

Говоря эти слова, князь Гагарин-Стурдза смотрел на море. Со стороны могло показаться, будто два случайных человека завели пустую курортную беседу. Закончив, князь равнодушно кивнул и удалился. Тихон, поддерживая ту же иллюзию, вежливо приподнял шляпу ему в спину. Это было одной из договоренностей, заключенных еще в Москве: не демонстрировать знакомство прилюдно.

К своим сорока годам московский судебный следователь Тихон Пересветов стал широко известен в узких кругах. После знаменитого рождественского расследования, случившегося более десяти лет назад (когда Тихон нечаянно спас императора), сам губернатор прислал ему записку с просьбой оказать услугу частного характера. Небольшую и несложную – всего-то выяснить, где губернаторский зять вечера проводит. Тихон выяснил, и обе стороны остались довольны. Губернатор – быстротой и результатом, а Тихон – вознаграждением, равным его полугодовому окладу в сыске. Затем последовали другие записки с заказами. Так, незаметно для себя, Тихон Пересветов превратился в наемного сыщика. Если бы он жил в Америке, то непременно заказал бы себе золоченую карточку с надписью «Частный детективъ г-н Пересветов», но в Москве 1913 года он по-прежнему ходил на службу в сыскную полицию, а частные заказы выполнял за счет редких выходных. О неформальной его деятельности знали все сослуживцы – и если и завидовали, то молча, а вслух высказывали лишь презрительное, окрестив Тихона «хвостометом». Мол, усердно перед высшим светом хвостом метет. Но Тихон не мел, он работал.

Господин полицмейстер на деятельность Пересветова недовольно морщился, но препятствий не чинил, тем более что лето в Москве – тихое время, работы сыскной совсем нет. Благородные по дачам разъезжаются; заводские, что на заработки приезжают, обратно в деревни бегут, полями да хозяйством заниматься; воровские отправляются «на гастроли» по курортным городам. Остальная Москва спит все лето, и кажется, что ничего не может заставить москвичей нарушить Уголовное уложение. Для этого ведь шевелиться надо, а лень. Поэтому, получив от князя Гагарина-Стурдза^[1] записку, Тихон обрадовался, поскорее написал рапорт на внеочередной отпуск и отправился в Крым. Князь снял ему номер в недорогой гостинице, повыше от набережной, на горе, а сам поселился за городом, в уединенном дворце в мавританском стиле, который носил красивое название «Bem-beyaz»^[2].

Князь Михаил Евгеньевич Гагарин-Стурдза был высоким, весьма холеным молодым человеком, а черные кудри придавали ему вид романтического поэта. Об этом впечатлении он знал и беззастенчиво им пользовался. В поддержку образа говорил Михаил Евгеньевич плавно и задумчиво, время от времени смотрел вдаль, печально улыбался капризным изгибом губы и не позволял себе живости. И увлечение князь завел себе под стать – выращивать экзотические лимоны в собственной оранжерее.

В том, что образ этот обманчив, Тихон убедился довольно быстро, наблюдая за князем в моменты, когда тот думал, что его никто не видит. Тогда черты лица князя обретали жесткость, рот складывался в линию, а ореховые глаза становились темнее.

Людьми князь окружил себя любопытными, но странными, по интересам и положению от него далекими. Кружок состоял из самого Михаила Евгеньевича, маленького лысоватого грека по фамилии Такопуло и шумного, многоговорящего нижегородского адвоката Льва Юрьевича Зарудного. И если винодел, хоть искренне радел за свое дело, ничем примечательным не отличился, адвокат Зарудный в прошлом году прославился громким делом. И вот в эту компанию князь планировал пригласить банкира Рафаиловича.

Тихон же проводил время, наблюдая за компанией сквозь потайное окошко. Гостиная «Bem-beyaz» была оформлена в восточном духе. И главным его украшением были машрабии, деревянные резные решетки, закрывающие окна. И гостям князя было невдомек, что некоторые окна были фальшивыми. Перемещаясь между ними, Тихон мог спокойно осматривать зал с разных сторон, наблюдать за гостями и слышать все, о чем говорилось внутри. В его обязанности входило наблюдать и собирать информацию о людях, заинтересовавших Михаила Евгеньевича.

Вот только игра, затеянная князем, Тихону оставалась непонятна. На излишне прямые вопросы князь демонстративно выписывал дополнительный чек «за неудобства», что раздражало судебного следователя еще сильнее. Тихон злился, принимал чеки и... ситуация не менялась.

Алексей Федорович Эйлер легко выпрыгнул из экипажа, будто и не было перед этим трех суток в дороге. Это и неудивительно, Алексею шел лишь двадцать второй год. Быстро оглядевшись, он подал руку красивой даме, своей матери Елене Сергеевне. А к ним уже спешила хозяйка гостиницы.

Эйлеры бывали в Ялте и прежде, но останавливались в арендованных дачах. В этом году Елена Сергеевна выбрала для проживания новую, только отстроенную у набережной гостиницу с подходящим названием «Вилла Елена»^[3]. Как говорилось в рекламном проспекте, четырехэтажное здание стиля модерн было окружено собственным парком, имело водяное отопление и подъемную машину. В реальности здание оказалось роскошным. Даже Алексею, не склонному к сантиментам, подумалось, что примерно так должны выглядеть дворцы где-то во Франции.

Хозяйка гостиницы Лидия Тимофеевна Тихомирова была тоже своего рода достопримечательностью. Красота ей была дана необычайная, достававшаяся от татарских предков. Изящная, черноглазая и чернобровая, Лидия Тимофеевна носила прозвание Ялтинской Мадонны. Зайти полюбоваться на хозяйку было для отдыхающих одним из любимых развлечений. Муж Лидии Тимофеевны, купец Тихомиров, пару лет назад скончался, оставив жене гостиницу да пару галантерейных лавок на набережной.

Вечером каждого дня Лидия Тимофеевна спускалась в общую залу к постояльцам. Организовывался своего рода салон, в котором обсуждали новости, музицировали, а в особо пасмурные дни даже играли в фанты. Благодаря этим вечерам постояльцы отеля (хоть он и был в полсотни номеров) перезнакомились и прониклись друг к другу соседской симпатией. Ровно в двенадцать ночи Лидия Тимофеевна прощалась с гостями и уходила к себе.

Алексею нравилось это «салонное» время. Этикет позволял оставить мать в кругу других господ, а сам он мог уделить внимание научным изысканиям. Его, как студента медицинского факультета, более всего занимал вопрос возможностей климатолечения. Если Елену Сергеевну привлекали в Ялту блеск моря и несвойственные России тропические парки, то ее сына интересовали заполненные чахоточными больными верхние улочки города. Елена Сергеевна изыскания сына не приветствовала, но и запретить не могла. Вздыхая, она лишь просила возвращаться с окраин до темноты.

Тихон Петрович Пересветов за дни своего пребывания успел обжиться в городе, его даже стали узнавать. Не так много господ каждое утро на рассвете делают гимнастическую разминку на берегу моря, после чего дополнительно отправляются на конную прогулку. Курортное общество большей своей частью к обеду только просыпалось, и на этом фоне Тихон выглядел едва ли не сумасбродом. Зато быстро свел знакомства с нужными «утренними» людьми: молочниками, уборщиками, разносчиками газет. Словом, с теми, чье присутствие незаметно, но кто в курсе всех новостей.

Это давало определенную фору: например, чтобы арендовать лошадь, ему не нужно было дожидаться открытия конного двора^[4]. Он приходил когда вздумается (в немыслимую рань!) и, кивнув сонному сторожу, сам седлал коня и отправлялся на прогулку.

Сегодняшняя тропа привела его к природной достопримечательности: каменным чашам, по которым вниз стекает горная река. Интереснейшее место – и ванна, и водопад единовременно. Тихон прочитал о нем в брошюре, составленной Ялтинским горным клубом^[5].

Вверх, к водопадам, можно было добраться только пешком, и, несмотря на раннее время, к тонкому деревцу, зажатому среди камней, был привязан белый конь. Судя по оснастке и породистости коня, человек приехал вполне состоятельный, не простолюдин. Видимо, тоже из курортников – местные выбирают лошадей попроще.

Тихон привязал своего коня рядом и принялся карабкаться по камням, надеясь отыскать каменную чашу, достаточно глубокую, чтобы была возможность в нее погрузиться. Эта идея будоражила его воображение, уж точно в Москве такого развлечения не найдешь!

Однако его опередили: в одной из каменных чаш уже купалась дама.

Тихон замер и неслышно попятился. Правильно было бы написать, что от смущения или из вежливости, но нет. Тихон еле сдерживал смех и не хотел выдать себя им. Уж больно реальная картинка не соответствовала многажды описанному пасторальному сюжету, в котором пастушок подглядывает за прекрасной купальщицей. Его нимфа попискивала, заходя в ледяную воду, неуклюже соскальзывала по мокрым камням, хваталась за выступы синеющими пальцами, пока с визгом и ругательствами, недостойными дамы, окончательно не плюхнулась в воду. И уже секунду спустя... хотелось бы сказать «вылетела обратно», но нет, купальщица выползла из воды по ближайшему плоскому камню. Единственное, что выдавало в ней настоящую нимфу, – черная змеиная коса, прилипшая к белым ягодицам.

Тихон сделал еще несколько шагов назад, не удержался и тоже упал, поскользнувшись на мокрых камнях. Вдобавок на голову ему посыпались невесть откуда взявшиеся мелкие камешки. Беззвучно ругаясь, он поднялся и пошел обратно, к коням.

Дама явилась не скоро, минут через двадцать. Румянец, неизбежный после такого купания, почти сошел с ее лица. Косу она распустила, видимо давая волосам просохнуть.

Дама оказалась не так юна, как показалось Тихону изначально. По всей видимости, ей было ближе к тридцати. Взглянув внимательнее, Тихон подумал, что сделал верный шаг, отступив. Горянка, в кафтане и шароварах, как ходят татары здесь. Такая и прирезать может, коли что не по нраву окажется.

Преувеличенно вежливо поздоровавшись, Тихон сделал вид, что только спешился и теперь собирается пройти к водопадам.

Если дама и была смущена внезапной встречей, то не выдала этого. Равнодушно глянув, она прошла к своему коню и легко, не прося помощи, вскочила в седло. Мужское, стоит заметить. А затем, глядя на Тихона сверху, отчего вышло высокомерно, она сказала:

– Будете купаться, заходите правее, там полого. И будьте бдительны, здесь много лишних глаз.

Тихон почувствовал, что теперь румянец появился и у него. И как она догадалась? Тихон успел почиститься и обсохнуть. Дама дернула уголком губ, будто в насмешке, и отвернулась.

Неловко вышло. Тихон по мальчишеской привычке взъерошил волосы пятерней и поймал себя на непривычном доселе желании: дерзкую всадницу хотелось догнать и... Чепуха какая-то, глупость! Никогда Тихон Пересветов за дамами не бегал.

С возрастом буйности пшеничных кудрей Тихона поубавилось, но эта малость никак не уменьшила дамского интереса к нему. И так складывалось, что дамы организовывали все сами: появлялись в жизни Тихона, влюблялись, приглашали на встречи и требовали любви в ответ. Однако каждая из некогда любимых женщин рано или поздно задавала судебному следователю вопрос, на который ему не хотелось отвечать. В результате женщина обижалась и пропадала. А Тихон ждал появления следующей, такой же самостоятельной.

Поэтому к сорока годам Тихон Петрович оказался женат на работе, а главной женщиной его жизни была приходящая кухарка Даша.

Отчет о привычках банкира Рафаиловича, предоставленный Тихоном на следующий день князю, ничего особенного в себе не содержал: банкир был слаб сердцем (принимал капли трижды в день) да усердно следовал правилам иудейского вероисповедания. Все это нетрудно было приметить, наблюдая за банкиром в ресторане и общей зале гостиницы. Человек, уже в возрасте, устоявшийся.

В ответ князь только кивнул и задумчиво посмотрел вдаль. Тихона немного раздражала манера вести дела таким образом, невозможно было понять, что делать дальше.

Этим вечером в гостинице «Вилла Елена» была объявлена лекция знаменитого доктора Сосновского о пользе виноградолечения. Доктор прославился тем, что с помощью ялтинского климата излечился от чахотки, а после остался жить в Крыму.

Приморские курорты, изобилующие красотой, при этом были весьма скудны на развлечения. Поэтому любое событие, будь то спектакль или лекция, становилось в разы значимее. На вопрос Тихона о сопровождении на лекцию князь поморщился и ответил недовольно:

– Необходимости нет. Запретить вам не могу. Коли интересуетесь виноградом, сходите. Но вечер не служебный и оплачиваться не будет.

Тихон сжал зубы и заставил себя проглотить унижение. А про себя принял решение отправиться в «Виллу Елена» хотя бы назло князю.

Цену на лекцию о виноградной пользе назначили немыслимую, в три раза выше, чем подобная стоила бы в Москве. Однако желающих оздоровиться это не остановило.

В ресторане «Виллы Елена», где происходило мероприятие, не было свободных мест. Тихон вошел в зал и остановился возле чаши с приветственным крюшоном.

Похоже, что хозяева решили создать в ресторане «Виллы Елена» подобие самой Ялты: столики стояли между вазонами с тропическими растениями, журчала вода в миниатюрных фонтанчиках, посвистывали разноцветные птички в ажурных деревянных клетках. На каждом столике на серебряных блюдах лежал виноград – виновник сегодняшнего сбора и предмет обсуждения. Гостей собралось уже достаточно много, хоть до начала еще оставалось время.

Приветливо улыбаясь, на Тихона смотрела хозяйка «Виллы Елена». Его горянка, хоть и одетая в шелка по последней моде. Зато стало понятно, откуда у коня дорогая подпруга. Тихон моментально укорил себя в профессиональном недосмотре. Как же так вышло, что за три недели в Ялте он не узнал, как выглядит одна из самых обсуждаемых фигур в городе? Хотя, возможно, именно фигуру он смог разглядеть лучше других.

– Как вам идет платье... хотя и прежде было неплохо... – склонившись в самом учтивом поклоне, протянул Тихон Петрович и замер. Что будет? Никогда в жизни Тихон Пересветов не говорил женщинам гадостей. А тут... не удержался, будто сам черт руководил им в присутствии этой дамы.

Лидия Тимофеевна улыбнулась, и Тихон почти физически ощутил, как в него воткнулись два невидимых кинжала.

– Добро пожаловать в «Виллу Елена»! – медовым голосом произнесла хозяйка. – Угощайтесь крюшоном. И будьте осторожны, он сегодня удался!

Тихон моргнул. То ли послышалось, то ли ему сейчас угрожали? И это... завораживало.

Лидия Тимофеевна приветственно качнула головой и перешла к другим гостям. А ему снова захотелось бежать за ней. Усилием воли Тихон заставил себя остаться на месте, зачерпнул ладонью лед из охлаждающей чаши под крюшоном и держал в руке, пока стук в ушах не успокоился.

Зал гудел в ожидании начала, а Тихон разглядывал собравшихся. Большинство лиц были ему знакомы, встречались на променаде. Природа наделила судебного следователя хорошей визуальной памятью, но и он, ведомый профессиональным, никогда не смотрел «просто так», а намеренно подмечал особенности лиц и места. И сейчас, разглядывая зал, он будто составлял у себя в голове карту ресторана.

В центре карты, конечно же, оказалась Лидия Тимофеевна. Не специально, а как хозяйка. Ее позиция была за одним из столиков в центре. Рядом с ней, спиной к Тихону, сидели богато одетая дама и молодой человек, вероятно сын той дамы.

Князь Гагарин-Стурдза был тут же, за соседним столиком. Рядом с ним, выставив на стол бутылку вина собственного производства, сидел винодел Николай Иванович Такопуло. Это было для него в порядке вещей: купец направо и налево рассказывал о своей продукции, рекламируя ее, и сам потреблял только свое вино. Поэтому Тихон не удивился.

Остальные княжеские гости расселись кто где. Банкир Рафаилович сидел в отдалении и недовольно обмахивался приглашением, будто ему душно. Хотя сегодняшний вечер выдался гораздо свежее, чем предыдущие, и в распахнутые окна задувал приятный морской ветерок.

Адвокат Зарудный распускал перья в кругу незнакомых Пересветову дам и был собой весьма доволен. Лекция о пользе винограда его, скорее всего, и не интересовала.

За одним из дальних столиков Тихон заметил личность неожиданную. Пару лет назад встречались в Москве при обстоятельствах крайне неприятных – один из мелких клерков покончил с собой из-за непомерных карточных долгов. И все указывало на то, что долгам его поспособствовал Иван Сергеевич Поклевский. Известный в узких кругах профессиональный картежник, а попросту – шулер, господин Поклевский специализировался на вовлечении в игру новичков.

Сейчас Иван Сергеевич выглядел расслабленным, лениво перекидывался замечаниями с соседями и ничего предосудительного не совершал. Однако Тихон дал себе слово не спускать с него глаз.

Знаменитый доктор Сосновский появился в зале минута в минуту. Ни на кого не глядя, прошел к импровизированной сцене. Слегка раздраженно махнул рукой, призывая прекратить излишне бурные аплодисменты. Устало оперся на трость, дожидаясь тишины.

Доктор был уже в годах. Расцвет его исследовательской деятельности случился более тридцати лет назад, и то, как доктор начал читать лекцию, говорило о том, что за эти годы он изрядно подустал вдохновлять публику виноградолечением.

Довольно монотонно господин Сосновский поведал все то, что много раз перепечатывалось в различных научных сборниках. Например, о том, что лечебными считаются не все сорта винограда и лучшие из них – шасла и чауш; потреблять виноград стоило до шести килограммов в день, предварительно очистив каждую ягодку от косточек и кожуры^[6].

Алексей Эйлер слушал без познавательного интереса, но с восторгом. Для него это был восторг от живого прикосновения к истории медицинской науки.

Однако остальная публика, заинтересованная в развлечениях больше, чем в оздоровлении, начала скучать. В разных концах зала то и дело вспыхивали шепотки, еще сдерживаемые чувством приличия, доктор, как опытный лектор, не реагировал на них и продолжал вещать, не делая пауз и не меняя тона.

– Ах, доктор! – внезапно раздался резкий, будто укоряющий выкрик. – Отчего же вы хвалите только пару сортов винограда? Да разве другие могут быть хуже? Под тем же солнцем растут да на той же земле... Позвольте все-таки усомниться!

Доктор запнулся на полуслове и поискал глазами наглеца. Им оказался винодел Николай Иванович Такопуло. Купец сидел, развязно откинувшись на стуле и с хитринкой поглядывал на лектора, будто приглашая поиграть. Доктор внимательно оглядел говорившего, его позу, бутылку вина и вздохнул. На каждой лекции обязательно случается подобный «умник». Поэтому доктор, не имея возможности проигнорировать вопрос, повторил то, что уже говорил по этому поводу, только еще суше и скучнее. Но Такопуло не сдавался:

– Постойте, доктор! По-вашему, выходит, что божественный напиток, виноградное вино, и вовсе никакой пользы не имеет! Это крайне досадно слышать! – Винодел от возмущения даже приподнялся.

Доктор отвернулся от него и ответил в воздух:

– Вред вину придает не сорт винограда, а получаемые в ходе брожения этанол и углекислый газ.

– Да как же! – Винодел все-таки вскочил. – Вы же не будете отрицать непосредственную пользу виноградного вина в деле приведения человека в благодушное и даже радостное состояние?! Это ли не цель существования человека, испытывать радость?

Публика заметно оживилась. Скучная лекция на глазах превращалась в философский спор о сути человеческого бытия.

Грек стоял, подергивая усами, держа на вытянутой руке бокал с вином, будто шпагу, необходимую ему в сражении за правду. Доктор в свою очередь дернул ноздрями, выпрямился, крепче опираясь на трость, и отчеканил с видом человека, который заранее знает, что слова его не будут услышаны:

– Вино делает ровно то, что и вы сейчас: помогает выдавать желаемое за действительное. Благодушное, как вы изволили выразиться, состояние вызывается воздействием алкоголя на нервные клетки организма. То, что вы зовете радостью, – всего лишь сбой в работе мозговых структур. Так что искренне рекомендую вам впредь отказаться от распития виноградного вина!

– Да неужели? – Грек демонстративно глотнул из бокала, а потом, оторвав крупную виноградину от ветки, небрежно кинул ее в рот. И в ту же секунду некрасиво дернулся, подавившись, присвистнул горлом, хрюкнул и выронил бокал. Тот брызгами разлетелся по мозаичному полу. Сам винодел рухнул на колени прямо в стекло и, судорожно хрипя, пытался вздохнуть. Пожилой доктор Сосновский попятился, будто не понимая, какую игру на этот раз затеял неприятный гость.

Сразу же стало шумно. Гости повскакивали с мест, двигая стульями, и, вытянув шеи, стали охать и давать советы.

Тихон Петрович тоже вскочил, оглядывая зал. Князь Гагарин-Стурдза, сидевший с виноделом за одним столом, вставать не стал, лишь наклонил голову, чтобы лучше видеть Такопуло, лицо его выражало недовольство. Банкир Рафаилович крутил головой, пытаясь ослабить жесткий воротник, и бледнел, будто ему тоже не хватало воздуха. Адвокат улыбался и подбадривал охающих дам. А вот Поклевского на месте не было, и за спинами гостей его тоже разглядеть не удалось.

Тем временем молодой человек, сидевший за одним столиком с Лидией Тимофеевной, вскочил и бросился к виноделу. Бедный грек хрипел и начинал синеть. В этот момент князь в раздражении заявил:

– Николай Иванович, довольно, вы переигрываете!

Разумеется, грек остался равнодушен к его приказанию.

Дама, к которой обратился молодой человек, встала и огляделась, выискивая взглядом прислугу. И тут Тихон ее узнал: Елена Сергеевна Эйлер. Они познакомились как раз во время знаменитого его расследования в Дворянском собрании. А прыгучий молодой человек, стало быть, ее сын, Алеша Эйлер. Только он уже совсем не малыш, каким был на прошлой их встрече.

Пока у Тихона в голове вспышками проносились воспоминания, Алексей ловко перевесил винодела себе через руку и принялся резко и ритмично бить его по спине.

Доктор Сосновский, не стремясь участвовать в спасательной операции, снял очки и принялся их рассеянно протирать.

В зал вернулась Елена Сергеевна. Паренек из прислуги нес за ней саквояж, из тех, которые носят доктора.

– Помогите мне! – обращаясь сразу ко всем, скомандовал Алексей.

Пожилой Сосновский в ужасе отшатнулся, а Тихон, наоборот, быстрыми шагами приблизился.

– Берите его за ноги!

Вдвоем они уложили пострадавшего на импровизированную сцену, Алексей запрокинул виноделу голову:

– Держите пока так!

Тихон послушно взял, как велено. А Алексей, раскрыв саквояж, достал из него бутыль со спиртом и длинные изогнутые щипцы. Щедро плеснув спиртом на больного, на свои руки и инструмент, Алексей разжал лежащему челюсть и медленно ввел щипцы внутрь.

В зале снова заохали, зашевелились, пытаясь отодвинуться от отвратительного зрелища. Тихон смотрел в лицо молодого врача и дивился, насколько отрешенным оно было в сей момент. Он будто вместе с щипцами был внутри своего пациента.

Несколько длительных мгновений спустя Алексей вытянул щипцы обратно. В них была зажата виноградина.

– Надо же, не лопнула, – по-мальчишески удивился Алексей. – Это хорошо.

Зал разразился аплодисментами, а Елена Сергеевна мелко, чтобы никто не заметил, перекрестила сына. Но Алексей бросил щипцы, быстро наклонился к греку и вдохнул воздух в приоткрытые губы пациента. Тихон еле успел отпрянуть.

Хлопки в зале резко смолкли.

– Господа, это дикость! Вульгарщина!^[7] – раздались недовольные возгласы.

Но в этот момент винодел дернулся, закашлял. Алексей перевернул его на бок, и процедура спасения закончилась некрасивым зрелищем. Дамы спешно принялись покидать зал. Однако после этого Такопуло задышал и был уже, несомненно, жив.

Алексей покрутил головой и, заметив Лидию Тимофеевну, которая, как хозяйка, не могла уйти, прокричал:

– Будьте добры, Лидия Тимофеевна, распорядитесь сыскать транспорт! Пациента нужно доставить в местный госпиталь.

Тихон тоже отыскал взглядом свою горянку, и то, что он увидел, ему не понравилось. Князь Гагарин-Стурдза стоял в непосредственной близи от нее и шептал что-то успокоительное, а после последовал за нею в поисках транспорта. Весьма несвойственное князю добросердечие.

Через десять минут незадачливого винодела увезли в госпиталь, Алексей отправился с ним. Пол затерли, столы расставили по местам. Доктор Сосновский удалился, ни с кем не попрощавшись. Вечер закончился, дав пищу для пересудов курортному обществу на ближайшие дни, и каждый считал своим долгом подогреть ее.

На следующий день тираж местной газеты «Русская ривьера» раскупили в считаные минуты. Газета писала о самом главном: во-первых, как проводит день местный герой Алексей Федорович Эйлер; во-вторых, как самочувствие спасенного господина Такопуло; и самое детальное внимание уделялось вопросу, как князь Михаил Евгеньевич Гагарин-Стурдза ухаживает за вдовой Тихомировой. Во избежание скандала прямыми словами, разумеется, это не называлось. Но русское общество искусству читать между строк обучено сызмальства, и поэтому короткие строки, сообщающие, что князь прибыл в гостиницу «Вилла Елена» с букетом и подарочным свертком, понимались абсолютно верно. А дальше в ход шли рассказы очевидцев, наблюдающих, как каждый день в обеденное время князь занимал лучший столик в ресторане и увлеченно беседовал с хозяйкой.

Тихона это злило неимоверно. Из-за болезни Такопуло вечерние собрания во дворце не происходили, по другим вопросам князь его тоже не вызывал. Неожиданно для себя Тихон так же обрел привычку обедать в «Вилле Елена», хоть это было накладно. Его антипатия к князю, приправленная банальной, но оттого не менее мучительной ревностью, усиливалась день ото дня. Каждое утро Тихон отправлялся на конную прогулку к водопадам, надеясь встретить там не владелицу фешенебельной гостиницы, а прекрасную горянку, но Лидия Тимофеевна не приезжала. Зато на встречах с князем присутствовала ежедневно, встречала ласково и проводила с ним достаточно времени, чтобы выказать расположение, не нарушая норм приличия.

Князь же... князь при ней играл «душечку». Он одаривал комплиментами наряды, был внимателен к переменам настроения, спрашивал мнение по разным вопросам и внимательно слушал ответ. Словом, делал все то, что мужчина без интереса к даме делать не будет. Ну не может мужчину интересовать мнение дамы о курортном налоге! Иногда Тихону невыносимо хотелось вмешаться и сообщить об этом Лидии Тимофеевне. В другие же дни – взять у князя пару уроков обольщения, потому что ему, в отличие от князя, доставался пустой равнодушный взгляд.

Но самой главной проблемой было то, что ревность Тихона пугала. Подозрительность была частью его профессии, и профессиональному сыщику Пересветову не нравилось произошедшее на лекции (как и то, что стало происходить после). Только как понять, это профессиональное чутье говорит или задетое князем мужское эго? Тихон выбрал пойти знакомым путем – задать вопросы людям причастным, но невовлеченным.

Доктор Сосновский встретиться с ним отказался. После происшествия на лекции, предвосхищая паломничество любопытствующих, доктор закрыл прием и в городе тоже перестал показываться.

Зато молодого героя Алексея Эйлера отыскать было легче легкого. Теперь каждая ялтинской собаке было известно, что студент-медик занимает с матушкой смежные апартаменты с южной стороны четвертого этажа «Виллы Елена». Говорили, из них открывается лучший вид на море.

Алексей Федорович встретил Тихона приветливо:

– Как хорошо, что вы зашли! Совсем забыл поблагодарить вас за помощь, а ведь она была очень кстати! Как ваше имя?

Тихон предпочел не тратить времени на объяснения, что прежде им уже доводилось встречаться, коротко представился и перешел к волнующим вопросам.

– Скажите, Алексей Федорович, было ли что-то, что показалось вам странным? Во время лекции или, может, после нее?

Студент кивнул с готовностью, будто уже имел ответ:

– Я нашел такое, когда анализировал произошедшее. Это, знаете ли, обязательная практика для медика – обдумывать случившуюся операцию.

Тихон слегка улыбнулся гордости, прозвучавшей в мальчишеских словах, но согласно кивнул. Ему такой подход казался правильным.

– Так вот, когда я обхватил господина Такопуло, чтобы помочь ему вытолкнуть инородное тело из дыхательных путей, я почувствовал, что его сорочка абсолютно мокрая. Пациент к тому времени успел сильно вспотеть, а ведь было совсем нежарко. С одной стороны, потливость могла возникнуть из-за кашля, или он попросту мог вспотеть от страха. Но прошла всего пара минут – все же недостаточно, чтобы промочить сорочку. Вы помните, как господин Такопуло задирал доктора Сосновского и бравировал? Только мне кажется, что этой бравадой он пытался скрыть нервозность. Он постоянно оглядывался на князя, когда говорил, будто ища его поддержки или одобрения. Он говорил преувеличенно громко, привлекая внимание всех присутствующих. Хотя я даже не могу предположить зачем...

Студент замолчал, а Тихон подумал, что в этом свете слова князя «Вы переигрываете!» обретают иной смысл. Будто у Такопуло и была задача играть, но до определенного предела. А пресловутая виноградина сбила этот процесс. Но... если это запланированный скандал, то для какой цели? Какую, черт возьми, игру затеял князь? В том, что Такопуло лишь пешка, Тихон не сомневался.

Гостевой вечер во дворце князя был назначен только неделю спустя. Гости собрались в том же составе, как обычно, к восьми вечера, Тихон занял свой пост за узорчатой решеткой. Князь безбожно опаздывал. Гости уже несколько раз поздравили господина Такопуло с выздоровлением, обсудили свежие новости, угостились аперитивом и начинали выказывать беспокойство.

Князь явился двумя часами спустя, довольный, да не один. Как только Тихон разглядел нового гостя, настроение его из плохого стало отвратительным. Князь, наоборот, сиял, будто у него лимон зацвел.

– Господа! – провозгласил он сразу по приезде. – Наш тесный кружок увеличивается! Позвольте вам представить Ивана Сергеевича Поклевского. Вы не поверите, он карточный игрок, и, уверяю вас, лучший в своем деле!

Тихон, хоть его никто и не видел, выразительно приподнял бровь. Неожиданно было, что князь, до сих пор собиравший подробную информацию о каждом госте, в этот раз Тихону задания не давал. Второй странностью было то, что князь не стал скрывать сомнительных достижений Поклевского и напрямую сообщил гостям, кто перед ними.

К слову, заподозрить в Иване Сергеевиче карточного шулера можно лишь в самую последнюю очередь. Выглядел он скорее как купец средней руки. Такой же неспешный, деловитый, даже чуть неповоротливый. От прохиндея вроде как ждешь тонкости черт, юркости, суетливости да бегающего взгляда. Но кому, как не судебному следователю, знать, сколь схожи люди «тайных» профессий с тем, как они представляются стереотипно.

Тихон размышлял об этом, пока господа ужинали и предавались пустой болтовне. А после князь сообщил, будто по большому секрету:

– Господа, нас сегодня ждет интереснейшее развлечение! Мне удалось уговорить Ивана Сергеевича продемонстрировать нам за карточным столом его профессиональное мастерство. Поверьте, это будет незабываемо!

Все воодушевились, а банкир Рафаилович насупился и произнес:

– Прошу меня простить, вынужден отказаться. Иудейская вера запрещает предаваться азарту, ибо выигрыш в игре подобен воровству.

Возникла неловкая пауза. Князь повернулся к своему новому гостю, но шулер неспешно вытер усы, широко улыбнулся и ласково, будто с маленьким разговаривал, предложил банкиру:

– Если вас только деньги беспокоят, то сегодня предлагаю обойтись без них. Будем играть по-студенчески, на пуговицы!

Господа удивленно загалдели:

– Как на пуговицы? Объясните!

Теперь, уже широко улыбаясь всем своим малышам, Иван Сергеевич произнес:

– Это очень просто, господа, чистой воды баловство. Проигравший партию срезает со своего костюма любую пуговицу. Самый невезучий рискует отправиться домой, придерживая брюки двумя руками!

Все засмеялись и сочли условия подходящими.

– Михаил Евгеньевич, будьте любезны, прикажите подать ножницы!

Но Рафаилович упрямо повторил:

– С вашего позволения я все-таки воздержусь.

Иван Сергеевич аккуратно взял его под локоток и повел к карточному столу:

– Разумеется, неволить вас никто не станет. Но окажите честь, посидите с нами за компанию.

Все расселись вокруг круглого стола и в ожидании уставились на картежника. Тот, распечатывая и тасуя новую колоду, произнес:

– Признаюсь вам, господа, как бы я ни любил сложные игры, в которых требуется выдержка, и расчет, и даже отменная память, но самой увлекательной я все-таки считаю простую игру «В дурака»^[8]. В ней все просто, все равны. И почти не бывает случайностей, а значит, победа зависит вовсе не от судьбы или благоволения фортуны, а от самого человека. Предлагаю с нее и начать!

Поклевский раздал карты, обходя сидящего рядом с ним все еще насупленного банкира.

Игра началась и шла вроде как совсем обычно, только Иван Сергеевич держал свои карты так, чтобы они были видны Рафаиловичу. Первым остался «в дураках» адвокат Зарудный. Лев Юрьевич так искренне расстроился и так не хотел срезать пуговицу со своего щегольского костюма, что изрядно повеселил этим остальных.

На этой волне второй кон получился азартнее. Всем было интересно, кому выпадет следующему пуговицу срезать? Рафаилович по-прежнему держался вне игры, но в карты своего соседа смотрел внимательнее, временами пытаясь подсказывать. Банкир и сам не заметил, как вовлекся и переживал за карты Ивана Сергеевича, как за свои. И когда тот очень глупо сбросил козырного туза, не удержался и воскликнул:

– Да что же вы творите? Как можно? У вас же дама была!

Поклевский, который благодаря своей ошибке остался «в дураках», виновато улыбнулся:

– Бывает и на старуху проруха. Просчитался я.

Рафаилович вскипел:

– Какой же вы профессионал, коли на ровном месте ошибаетесь! Так не годится! Проиграли вот из-за вас! Срезайте пуговицу! Ошибаетесь – извольте расплатиться! А мне впредь отдельно сдавайте!

Иван Сергеевич покорно срезал пуговицу, делая вид, что не слышал заветного «проиграли», и миролюбиво раздал карты – теперь уже на всех мужчин за столом.

В следующем коне Рафаилович сражался горячее остальных. Он подскакивал от нетерпения, бил с размаху картой о стол и, когда первым сдал все карты, даже станцевал весьма короткий, но убедительно победный танец.

Тихон в своем убежище тянул шею изо всех сил, чтобы не упустить ни единой детали. Не каждый день удается лицезреть работу такого мастера. Бедняга Рафаилович и не подозревает, что только что стал демонстрацией умения Поклевского вовлекать в игру сомневающихся. Тихону было прекрасно видно, как на третьем кону Иван Сергеевич помогал банкиру выигрывать, оберегая его ходы и подкидывая соперникам сложные карты. Если бы игра шла на деньги, уже в следующей игре окрыленный удачей Рафаилович начал бы делать рисковые ставки. Тихон это понимал, и князь, судя по довольной блуждающей улыбке, тоже.

Спустя пару часов адвокат Зарудный, срезая седьмую пуговицу со своего костюма, взмолился о пощаде:

– Господа, прошу вас, давайте прекратим игру! Вас это веселит, но у меня осталась единственная пуговица на брюках. Умоляю, сохраните мою честь, остановитесь!

Все засмеялись, а князь неожиданно поддержал несчастного:

– И правда, господа, мы довольно потешили удачу. Лев Юрьевич, вот вам утешительный приз. Вы сможете купить на него целый сундук пуговиц!

И князь протянул господину Зарудному золотой империал^[9].

Все уважительно загудели. А князь нетерпеливо продолжил:

– Господа, идемте же на диваны, я приготовил для вас еще один сюрприз.

Все переместились в восточную гостиную. Лакей вынес напитки и сигары.

– Мне кажется, весьма символично, что сегодня, в вечер карточных игр, я хочу угостить вас сигарами, которые я привез из Монте-Карло. Обожаю это место! Дух игры, роскоши и некоторого безумства, которое не может не присутствовать в казино! Но, должен вам сказать, Ялта ничуть не хуже. Она еще юна, наивна, но, помяните мое слово, однажды она заиграет всеми красками и затмит французское побережье! Угощайтесь, господа, вкусите же дух Монте-Карло!

Все расселись по низким диванам, расслабленно, неспешно закурили. И вдруг в гостиной раздался выстрел, потом еще один, еще и еще.

Тихон припал к окошку. «Стреляли» сигары. Загораясь, сигара издавала страшный звук. Господа вскакивали, с криками откидывали от себя «взорвавшиеся» сигары, испуганно оглядывались вокруг.

Князь хохотал, как ребенок:

– Это хлопушки, господа! Хлопушки! Не волнуйтесь, они безопасны! Но видели бы вы свои лица...

Тихон нахмурился. Отвратительная шутка^[10].

Господа, слегка оправившись от шока, еще стыдясь за свой испуг, толпились в центре гостиной, разглядывали сигары и бравировали друг перед другом предположениями, что за вещество могло давать такой ужасный звук. Они стояли так, что не могли видеть то, что сверху открывалось Тихону. Банкир Рафаилович, у которого так же, как у других, перед лицом «взорвалась» сигара, вдруг сморщился, будто от боли, схватился за грудь и принялся сползать по дивану. Он хватал ртом воздух и не мог даже захрипеть. Тихон, опасаясь за жизнь пожилого банкира, не выдержал и крикнул:

– Господа, Рафаиловичу плохо!

Все обернулись к банкиру, засуетились, никто даже не задался вопросом, откуда прозвучал голос. Только князь бросил на решетку недобрый взгляд, но Тихона в этот момент совсем не беспокоило его неудовольствие.

Мужчины сгрудились у скрючившегося на диване Рафаиловича, тот стремительно бледнел и напрягался, будто пытался пересилить боль. Но буквально через минуту вдруг обмяк.

– Господин Рафаилович? – неловко позвал его винодел.

Князь приблизился и приложил палец к сонной артерии пожилого банкира, постоял так пару секунд.

– Он умер, господа, – равнодушным голосом объявил князь.

Рефлекторный шаг назад – первое, что делают люди, осознавая, что перед ними мертвец. Все отодвинулись, и только князь достал носовой платок и тщательно вытер палец, которым только что прикасался к банкиру. Лицо князя было недовольным, будто Рафаилович испортил ему вечер.

– Полагаю, надо звать полицию, – со вздохом произнес адвокат Зарудный.

Поклевский откашлялся. Все обернулись.

– По некоторым причинам, господа, я предпочел бы не встречаться с полицией. Посему откланяюсь. Буду премного благодарен, если вы не станете упоминать о моем присутствии на этом вечере!

И он удалился под растерянное молчание остальных. Тихон видел, как Иван Сергеевич спрятал в карман свою сигару и, проходя мимо карточного стола, одним движением отставил один стул к стене, чтобы сложилось впечатление, что играли четверо.

– Вы тоже идите, господа! – неожиданно предложил князь. – Мы все видели, что смерть господина Рафаиловича произошла естественным путем. Полагаю, моего свидетельства полиции будет достаточно.

Господа, виновато прощаясь, удалились один за другим.

Полицейские прибыли не скоро, почти три часа прошло. Все это время князь сидел в гостиной и задумчиво курил. Присутствие покойника ему совсем не мешало.

Тихон тоже ждал полицию и дивился ее нерасторопности. Да если бы это было убийство, за три часа все улики разбежались бы и следы заветрились! В Москве полицмейстер по три шкуры спустил бы с каждого за такое «рвение»! Ялтинские же вошли неспешно, оглядываясь. Не столько, чтобы изучить обстановку, а изумляясь богатству дворца. Затем завернули труп в холстину и унесли, не задав хозяину и пары вопросов.

А утром произошло неожиданное: князь дал Тихону Петровичу расчет.

Мальчишка принес записку с требованием явиться в княжеский дворец рано, судебный следователь и позавтракать не успел. Тихон поспешил к нанимателю.

Из кабинета князя раздавались голоса.

– Что ж, это меняет дело. Если все так просто, а главное, дешево, то зачем же усложнять?

Мужчины в кабинете засмеялись.

Тихон отступил за угол, помня об уговоре с князем. Из кабинета вышел адвокат Зарудный. Довольно мрачный, будто и не смеялся только что. Тихон удивился. Прежде он не замечал дел между Зарудным и князем, они будто лишь приятельствовали. Или так только казалось?

Когда он вошел в кабинет, князь убирал в папку некую бумагу. Но следующие слова князя заставили его тут же забыть и о бумаге, и о Зарудном.

Михаил Евгеньевич был бледнее обычного, неодет, отчего только сильнее соответствовал образу романтичного поэта. Без особых прелюдий князь выписал судебному следователю последний чек, а потом печально вздохнул и объяснил:

– Вы многажды задавали мне вопрос, для чего все эти наблюдения за гостями... И сейчас я могу вам признаться. Все просто: я коллекционирую личности. Мне нравится знать о людях досконально все. Чуть больше, чем они хотели бы сами рассказать. В чем им нравится спать, что предпочитают на завтрак, кем воспитываются внебрачные дети... И вы мне помогали это знать. Но мое любопытство к ялтинскому обществу насытилось. Достаточно. Потерян азарт. Стало быть, и вам работы больше нет. Я намереваюсь в ближайшее время отправиться обратно в Москву. Полагаю, и вы не задержитесь здесь. Ваш номер в гостинице оплачен до завтра. Прощайте, Тихон Петрович!

Тихон в смятении покинул дворец князя. Он был готов получить нагоняй за вчерашний свой вскрик, был готов дать отчет о наблюдениях за гостями, но совсем не был готов к тому, что князю... наскучило. А Лидия Тимофеевна как же? Если судить по количеству подарков, преподнесенных ей, князь изрядно вложился в эти ухаживания. И вдруг решил оборвать?

В Москве за князем закрепилась слава покорителя дам. Говорили, счет его побед уже перевалил за сотню (а ведь князю не было и тридцати!). Будто не бывало такой дамы, которая бы рано или поздно не уступила князю. Флирт и романтичные вздыхания в счет не шли. Михаил Евгеньевич начинал ухаживать с одной лишь целью – покорить! И никогда не отступал.

Меньше всего Тихону хотелось, чтобы Лидия Тимофеевна стала очередным номером в победах князя, но резкая перемена планов настораживала. Не таков человек князь, чтобы из-за смерти пожилого банкира сворачивать с пути. Или эта смерть важнее, чем кажется?

Тихон одернул самого себя. Привычка видеть во всяком событии умысел помогала в профессии, но временами страшно раздражала его самого. Передумал князь – и ладно, может, слишком мелкая сошка для него госпожа Тихомирова. И все же, повинуясь неясному порыву, Тихон первым делом по возвращении в гостиницу продлил номер на четыре дня и отправился слушать, что говорят в городе.

Оставалось только дивиться, как быстро в Ялте разносятся сплетни. К вечеру вся набережная знала, что князь Гагарин-Стурдза оставил красавицу Лидию Тимофеевну и намеревается отбыть в Москву.

Лидию Тимофеевну жалели и осуждали одновременно. Непозволительно даме, даже вдове, столь открыто иметь роман, да еще не окончившийся свадьбой. Переживания заставляли публику держаться ближе к ресторану и галантерейным лавкам Тихомировой. Неудивительно, если этим вечером заведения сделали тройную выручку. Все хотели собственными глазами убедиться в глубине страданий брошенной вдовы.

Однако Лидия Тимофеевна была в порядке. Тихон выяснил это со всей достоверностью на следующее утро. Хотя сначала ему так не показалось.

Они встретились на той же тропе, ведущей к водопадам. Завидев впереди белого коня и всадницу с черной косой, Тихон не раздумывая пришпорил своего коня и поравнялся с Лидией Тимофеевной. Она повернула голову, но не выказала ни удивления, ни радости, ни гнева. Можно было уловить лишь тень недовольства, тщательно замаскированную под равнодушие.

– Лидия Тимофеевна! Простите меня! – выпалил Тихон Петрович. – Я был груб и не прав.

Да, это хорошие слова. Они позволят начать все сначала. Недаром он готовил их несколько дней.

– Вы прощены.

И Лидия Тимофеевна продолжила равнодушно смотреть на дорогу.

И это все? Не зная, что делать дальше, Тихон произнес банальное:

– Должно быть, я помешал вашей прогулке...

– Вы правы. Утро – единственное время, когда я могу побыть одна, весь остальной день вокруг меня люди.

Ничего себе! Так откровенно его еще никто не выпроваживал.

– Я не уйду! – не успев подумать, заявил Тихон. – Все это время я караулил вас на этой тропе, чтобы извиниться!

Лидия Тимофеевна усмехнулась:

– В горах много троп, вы могли караулить меня до зимы.

– Тем более!

– Но вы уже извинились...

– Не верьте мне! Мне совсем не стыдно! Я с удовольствием подсматривал бы за вами снова, если бы вы дали мне такой шанс!

Лидия Тимофеевна слегка покраснела:

– Вы просто хам.

– Несомненно. Издержки профессии, часто вынужден называть вещи своими именами. Я не представился вам: Тихон Петрович Пересветов, московский судебный следователь.

– Следователь? Теперь понятно, откуда у вас такая мания... наблюдать.

Тихон шутливо поднял руки:

– Все! Сдаюсь! Не гоните меня, позвольте составить вам компанию...

Лидия Тимофеевна притворно вздохнула:

– Оставайтесь. Издержки моей профессии – притворяться гостеприимной.

Некоторое время они ехали молча. Тихон искоса наблюдал за своей спутницей. Она была спокойна и будто искренне наслаждалась прогулкой.

– Рад, что вы не печалитесь. В городе болтают... разное. Но, поверьте, князь не такой человек, чтобы сожалеть о нем.

Лидия Тимофеевна глянула на него с изумлением, а затем засмеялась неожиданно, будто что-то вспомнила.

– Чему вы смеетесь?

Она некоторое время разглядывала Тихона, будто решала, можно ли ему доверить тайну, а потом фыркнула и сообщила:

– Князь прислал мне лимон!

– Что?

– Лимон! В бархатной коробочке!

– Весьма... необычный жест, – осторожно заметил Тихон.

– Конечно, там была еще прощальная записка. Но лимон! Я теперь в смятении, как поступить. Есть его вроде как неэтично, все-таки памятный подарок. Мумифицировать его? Вот вы бы как поступили?

– Выкинул в окно. – Тихон буркнул, не подумав.

– В окно нельзя! Еще зашибет кого. Говорить будут, что брошенная госпожа Тихомирова ума лишилась от горя, фруктами кидается...

– Вы так легко об этом говорите...

– Я не боюсь осуждения. Это вы – на курорте, а я здесь выросла. Вы знаете только блестящие дома на набережной, а за ними еще целый город, люди, для которых я уважаемая дочь своего отца. Ялта меня бережет. Через несколько недель болтуны разъедутся, а я останусь. Здесь некому судить меня. Люди в Ялте – либо моя семья, либо те, кто работает на мою семью. Одни меня любят, другие боятся. А те, кто болтает, – они чужие. Вам кажется, что вы видите позор брошенной женщины. В Москве, возможно, было бы так. А здесь все знают, что я просто вежливо принимала дорогого гостя. Вы не заметили? На курортных набережных не бывает настоящих чувств, только игра в лучшую жизнь. Осень придет, и все забудется.

Лидия Тимофеевна замолчала, а Тихон был рад, что она позволила себе ему открыться. Ведомый нежностью, он протянул к ней руку – и тут же охнул от неожиданной боли. В запястье ему, будто выпущенный из рогатки, врезался небольшой, но довольно острый камень. Тихон обернулся и увидел на тропе чуть выше бритого парнишку в турецкой тюбетейке. И действительно, с рогаткой.

– Это еще кто?

– Моя охрана, – не оборачиваясь, объяснила Лидия Тимофеевна. – Предупреждает...

– Охрана? И на водопадах он тоже был?

– Да.

– Почему же он мне там глаз не выбил?

– Она пыталась. Но вы очень удачно поскользнулись и упали.

Тихон вспомнил посыпавшиеся ему на голову камешки.

– Это женщина? – Тихон снова обернулся, чтобы рассмотреть внимательнее.

– Неужели вы думаете, что я бы стала купаться при мужчине?

– Ну... – Тихон отвел взгляд, чтобы, не дай бог, случайно не намекнуть, что так и было. Женщины не любят признания фактов. И это тоже факт.

Зато он вспомнил! Он видел «охранницу» в зале на лекции. Только тогда она была в платье и с роскошной прической. Все-таки память у него отменная, что и говорить! Довольный собой, Тихон поинтересовался:

– А что стало с ее волосами? На лекции они были.

– Это был парик. Нурсулу в городе носит парики. Ее собственные волосы выпали на похоронах родителей и больше не растут. Поэтому она не может выйти замуж и работает у меня. А еще потому, что она – лучший стрелок в округе. Мы вместе играли в детстве, и она побеждала. А потом мы выросли, мне пришлось научиться носить шелковые платья, а ей – охранять меня и изображать мою компаньонку.

– А что вы любите, Лидия Тимофеевна? – неожиданно спросил Тихон, – Ведь не платья и не коробочки с драгоценностями, которые приносил вам князь?

Лидия Тимофеевна хитро усмехнулась, по-мальчишески свистнула и пустила коня в галоп. На узкой тропе это было рискованно, но Тихону ничего не оставалось, как скакать за ней. Тропа уходила круто вверх. Конь Лидии Тимофеевны взлетел, не притормаживая. Тихон Петрович себе такую скорость позволить не мог и въехал на плато куда аккуратнее, но с опозданием.

Лидия Тимофеевна ждала его, взбудораженная скачкой, раскрасневшаяся. Волосы ее растрепались, зато глаза сияли. Наверху было огромное пустое пространство, сливающееся краями с небом. Гулял ветер, раздувая одежды и заставляя повышать голос.

– Ветер! – крикнула ему Лидия Тимофеевна. – Больше всего на свете я люблю ветер!

Словно откликаясь на слова всадницы, ее белый конь заржал и помчался по открытому пространству уже по своей воле.

Тихон остался. Он уже понял, что за этой женщиной не угнаться. Он был счастлив безумием момента в этой странной точке мира, где скалы нависают над облаками, а там, далеко внизу, сверкает невидимое море. И в этом перевернутом мире белый конь носит маленькую женщину с черными волосами, которая из всех драгоценностей выбрала ветер.

В город они возвращались молча, но, как только начались дома, Лидия Тимофеевна попросила:

– Не надо провожать меня, Тихон Петрович, не стоит...

Тихон придержал коня.

– Как скажете...

Она потупилась и, смущаясь, сказала:

– Вы знаете, за мной ухаживало много мужчин. С разными целями... Дарили цветы, драгоценности. И очень много говорили! Но вы единственный, кого заинтересовало то, что я люблю. Это удивительно и... спасибо. Прощайте!

Она пришпорила коня и уехала вперед одна. Буквально минуту спустя мимо Тихона проехала вторая всадница, злобно глядя из-под тюбетейки карими глазами. Тихон в ответ вежливо приподнял шляпу, чем рассердил охранницу еще больше.

Несколько часов спустя Ялту встревожила новая трагическая новость: с яхты «Счастливая» выловили утопленницу. Курортники спешили в порт, чтобы своими глазами засвидетельствовать событие. Тихон, чертыхаясь и вспоминая матушкины предсказания, тоже пошел.

На набережной оказалось столько людей, что оставалось только удивляться, как маленькая Ялта столько в себя вмещает. Все щурились на солнце и наблюдали за пришвартованной яхтой, на которой суетились матросы. На молу стояли полицейская подвода и несколько человек в форме городовых.

Протискиваясь ближе к морю, Тихон невольно слышал обрывки разговоров, и они ему совсем не нравились.

– Не выдержала, душенька, самоубилась, как пить дать!

– Да как же это быть может, чтобы человек всю жизнь у моря прожил, а плавать не умеет?

– Кто ж девиц в хороших семьях плаванию-то учит? Зачем им это надобно?

– Затем и надобно! Чтобы самоубиться сложнее было!

– Это все от разбитого сердца...

Внезапно в толпе, совсем близко от полицейской подводы, Тихон Петрович увидел обоих Эйлеров. Алексей Федорович держал под руку Елену Сергеевну, которая протирала платком глаза, то ли от слепящего блеска воды, то ли от избытка чувств.

– Добрый день! – поздоровался Тихон.

– Здравствуйте, господин Пересветов! – ответил Алексей, а Елена Сергеевна кивнула и отвернулась.

Значит, все-таки от избытка чувств.

– Вы уже в курсе, что произошло?

Алексей Федорович мрачно поведал:

– В гостинице болтали, что Лидия Тимофеевна упала с яхты за борт.

– Может, это неправда?! Или же вовсе не она?.. – с надеждой прошептала Елена Сергеевна.

– Maman надеется, – объяснил очевидное Алексей. – Еще пару часов назад мы встретились с Лидией Тимофеевной в холле гостиницы. Она была вполне весела, собиралась на морскую прогулку. И вот...

Тихон уже плохо слышал, что говорил молодой человек. В ушах звенело, солнце слепило так, что невозможно было смотреть. И людские голоса гудели все громче, сливаясь в один непереносимый шум.

Внезапно под нос ему сунули что-то дурнопахнущее. Тихон дернулся, зато в голове прояснилось.

– Вам лучше?

Алексей Федорович, внимательно на него глядя, прятал в карман флакончик с нашатырным спиртом.

– Я ничего не понял, – пожаловался Тихон, – при чем здесь эта чертова яхта и Лидия Тимофеевна?

– «Счастливая» принадлежит Лидии Тимофеевне, вы не знали? Ах да, вы же у нас не проживаете... Лидия Тимофеевна сдает ее в аренду своим постояльцам для морских прогулок. Там, за мысом, есть чудесный дикий пляж, туда и катают. А сегодня она собралась туда сама. Мы все слышали...

Тем временем с яхты спустили трап, и двое матросов понесли на носилках тело, укрытое рогожей. По бокам носилок свисали края мокрого зеленого платья.

В толпе заахали.

У самой подводы носилки покачнулись, и с них свесилась женская рука. Елена Сергеевна вздрогнула и уткнулась в плечо сына. Тихон, стиснув зубы, заставил себя стоять ровно.

Городовые погрузили тело на подводу и повезли прочь от набережной.

Зрители тоже потихоньку стали расходиться, обсуждая увиденное. Ведущей версией случившегося была, по мнению Тихона, самая нелепая: не выдержав позора, брошенная князем Лидия Тимофеевна предпочла покончить с жизнью. Однако публике нравились логичность, очевидность версии и достаточность страстей.

Пока Тихон Петрович собирался с силами, чтобы покинуть набережную, его осторожно тронули за локоть. К удивлению Тихона, это оказался доктор Сосновский.

– Тихон Петрович, уважаемый, вы давеча навещали меня. Простите, не мог вас принять. Готов уделить вам время сегодня. Если желаете, пройдемте в мой кабинет, он недалеко.

Тихон в изумлении уставился на пожилого доктора. Собрав остатки любезности, произнес:

– Спасибо за приглашение! Но, боюсь, мой вопрос уже не важен, не стоит вашего времени.

Но доктор в ответ лишь сильнее сжал его локоть и уверенно повлек за собой:

– И все же я настаиваю, идемте. Нам найдется что обсудить.

Совершенно обескураженный, Тихон позволил себя увести.

Шли они недолго, и всю дорогу доктор болтал о том, как хороша Ялта летом и сколько пользы приносит человеческому здоровью пребывание здесь. Сначала Тихон пытался не слушать, потом начал злиться. Но, когда он уже собирался дать доктору отпор, они подошли к дому доктора, где он жил и принимал пациентов. Буквально втолкнув Тихона внутрь, доктор Сосновский плотно закрыл дверь и сказал совсем другим, деловым голосом:

– Придержите себя! Ваш гнев сейчас неуместен. Я привел вас по просьбе одного важного для меня человека. Будьте терпеливы, и вы все узнаете.

Тихон проглотил все, что собирался сказать, и последовал за доктором в глубину коридора.

В дальней комнате, служившей, по всей видимости, смотровой, на кушетке сидела Лидия Тимофеевна. Завидев мужчин, она встала.

– Благодарю вас, доктор!

Сосновский кивнул и сел на свое привычное место, к столу.

Лидия Тимофеевна посмотрела на Тихона. Она была бледна, заплаканна, но в общем и целом в полном порядке. Зеленое платье, абсолютно сухое, прическа уложена по всем правилам. Такой она обычно бывала для гостей.

– Кто же тогда утонул? Нурсулу?

Лидия Тимофеевна нервно кивнула и, не выдержав, заплакала. Глядя на нее, доктор Сосновский взял слово. Говорил он резко, слегка раздраженно, словно отчитывал за провинность:

– Рад, что вы так быстро сообразили, что к чему, молодой человек, а то времени у нас совсем мало! Лидия Тимофеевна уверила меня, что вы профессиональный сыщик...

– Судебный следователь...

– Тем лучше. Нам нужна помощь именно такого толка! Видите ли, смерть девушки была не случайной и совершенно не была самоубийством, как болтают в городе. Это было покушение на Лидию Тимофеевну. И нам необходимо выяснить, кто за ним стоит! Уж не знаю, насколько вам это по силам...

Тихон вдруг почувствовал, что ему стало спокойно-спокойно и даже немного весело. Казалось бы, неподходящие для ситуации чувства, хотя почему нет? Лидия Тимофеевна жива, а от Тихона требуется то, что он умеет делать лучше всего на свете.

– Разумеется, труд ваш будет оплачен в достаточной мере, – ворчливо продолжал доктор, – если добьетесь успеха, конечно.

– Доктор, позвольте мне. – Лидия Тимофеевна вытерла слезы. – Тихон Петрович, простите меня. Я понимаю, вы приехали отдохнуть, и моя просьба... несвоевременна. Но это уже третье покушение за год! Местная полиция не в силах мне помочь. Я подумала, что смогу довериться вам.

Тихон не сдержался:

– Очень опрометчиво с вашей стороны! Вы меня совсем не знаете, три раза видели. А вдруг это я вас преследую?

Лидия Тимофеевна улыбнулась:

– Вы выдали себя в тот момент, когда на лекции доктора бросились помогать Алексею Федоровичу. Я тогда поняла, что вы не несете угрозы. Я убеждена, что человек не может искренне стремиться помочь и вредить единовременно.

Тихон промолчал. Его опыт судебного следователя говорил об обратном, но расстраивать даму еще сильнее он не собирался. Тем более что в разговор включился доктор Сосновский:

– Признаться, я подумал, что покушение началось еще на лекции. Потому и держался в стороне, предпочитая не выпускать из виду Лидию Тимофеевну. Но ваш молодой друг и сам прекрасно справился. Кто ж знал, что этот шумный грек... попросту идиот! Подавиться лечебным виноградом, это ж надо! Нарочно такого не выдумаешь!

Лидия Тимофеевна, глядя на бушующего доктора, произнесла извиняющимся тоном:

– Доктор лечит нашу семью много лет, я выросла на его глазах. Сейчас он единственный человек, который знает, что я жива. Правда, теперь и вы знаете.

– Помнится, вы говорили, что все люди в Ялте – либо ваша семья, либо работают на вас...

– Да, но...

– Подождите, Лидочка! – опять вмешался доктор. – Прежде чем посвящать молодого человека в детали, стоит удостовериться, что он берет заказ и будет относиться к нему с достаточной серьезностью!

Тихон состроил официальное лицо:

– Сделаю все, что в моих силах.

Лидия Тимофеевна, глядя в пол, произнесла:

– Речь идет о моей жизни, я заплачу столько, сколько скажете.

Доктор ворчливо заметил:

– Я это уже сказал ему! Что же за сыщик такой, что приходится дважды повторять?!

Лидия Тимофеевна прошептала:

– Не сердитесь на доктора, он беспокоится за меня...

– Я все слышу!

Тихон подумал мгновение, и думал он не о деньгах. Он даже не мог представить, какой должна быть сумма за его услуги и как он осмелился бы ее назвать. Нет, он думал, как бы так ловко сформулировать, чтобы не было похоже, что он торгуется.

– Как вы верно заметили, я на отдыхе, поэтому волен занимать свое время как хочу. Я с удовольствием помогу вам без всякой оплаты, с благодарностью за то, что избавили меня от курортной скуки.

Доктор вскипел:

– Речь идет о жизни женщины, а не о вашем развлечении!

– Я в достаточной мере это понял, уважаемый доктор, – заявил Тихон, теряя терпение. – Достаточно словесных экзерсисов! Будьте добры, посвятите меня в детали дела!

И Тихон с решительным видом уселся на кушетку.

– Вы наверняка знаете, что после смерти мужа я стала хозяйкой «Виллы Елена», – начала Лидия Тимофеевна. – Сегодня это самая высокодоходная гостиница Ялты. Кроме нее на набережной есть еще несколько моих магазинов.

Тихон кивнул.

– Это не все. На самом деле мне принадлежит почти половина помещений на главных улицах города. Они сдаются под торговлю, поэтому на них висят чужие вывески. Не буду утомлять вас юридическими тонкостями, но в случае моей смерти все это богатство... станет ничьим.

– Это как? – не понял Тихон.

– Это имущество не является наследным по женской линии. Даже если бы у меня были дети, я не смогла бы ничего завещать им. Так же как не могу завещать другим родственникам. В случае моей смерти все будет выставлено на торги. Поэтому, к сожалению, родственные связи, о которых я вам говорила, в этой ситуации не помогают.

– Вы говорили, на вас уже покушались...

– Да, примерно год после смерти мужа я жила спокойно, а потом особенности моего владения стали известны другим людям. На меня уже покушались. Завести себе охрану было вынужденной мерой. Нурсулу и вправду была хороша в стрельбе, в рукопашном бое, разбиралась в ядах. Но оказалось, что нужно еще уметь плавать.

– Тело уже забрала городская полиция. Думаю, совсем скоро станет известно, что погибли не вы.

– Это уже мое дело! – отозвался доктор. И, ворча, поднялся. – Ох, придется побегать, недаром мне всю ночь цыплята снились! Ваше счастье, молодые люди, что полицмейстер проспорил мне в одном пикантном пари. Ну, подробности вам ни к чему, но, надеюсь, этого основания достаточно, чтобы уговорить его на временное должностное преступление.

Доктор надел шляпу и, кивнув на прощанье, вышел.

– Что ж, полагаю, будет логичным начать с корабля. Нужно выяснить, что произошло...

Но Лидия Тимофеевна запротестовала:

– Это не столь важно! Нурсулу уже не вернуть, а как именно она погибла, разберется капитан. Это сделал кто-то из команды, чужих на яхте не было. Важнее выяснить, кто за этим стоит, кто преследует меня?

– Это как раз самое простое.

– Почему?

– Вы же сами сказали про торги. Если все затевалось ради вашего имущества, то этот человек, несомненно, будет участвовать в аукционе и будет активно бороться за «Виллу Елена».

– Но в торгах может принять участие любой желающий! Там может оказаться очень много людей! Хотя, уверяю вас, с большой долей вероятности все будет решено до торгов. Заберет все тот, кто успеет первым. За бесценок и пару взяток. И скорее всего, это будет убийца.

– Действительно, такой расклад возможен... А почему вы исключаете из подозрений капитана?

Лидия Тимофеевна помолчала.

– Очень сложно расставаться с доверием. Капитан работает у нас много лет, а вот команда «Счастливой» каждый год меняется. При желании у капитана много раз была возможность навредить. Но не похож он на человека, интересующегося корыстью, он влюблен в море.

Тихон кивнул.

– Если позволите, я все же проясню. Где у вас портовый кабак?

Лидия Тимофеевна посмотрела на него в растерянности.

– Ясно. Узнаю сам.

– Я останусь пока здесь. Доктор и его супруга позаботятся обо мне. Буду ждать... новостей от вас.

Оставив Лидию Тимофеевну в квартире доктора Сосновского, Тихон отправился в город. Выйдя обратно на набережную (которую невозможно пропустить в городе, где две улицы), практически на том же месте, где они расстались, он увидел Алексея Федоровича. Молодой человек, завидев Тихона, бросился к нему почти вприпрыжку.

– Тихон Петрович, наконец-то! Вам удалось найти Лидию Тимофеевну? С ней все в порядке?

Тихон замер. Неужели их план не сработал и весть о том, что утонула не госпожа Тихомирова, уже разнеслась по Ялте?

– О чем вы?

Изображать невинность выходило плохо, Тихон это знал. Вопрос он задал больше, чтобы потянуть время.

Юноша насупился:

– Я, конечно, пока не практикующий врач, но давно завел себе привычку подмечать анатомические особенности людей. Когда мимо нас проносили тело, рука утопленницы упала с носилок. И это была рука не Лидии Тимофеевны! Я достаточно времени провел в ее обществе, чтобы запомнить, как выглядят ее пальцы. И уж точно на них нет характерных мозолей, которые бывают у людей, много времени посвящающих физическим упражнениям. Полагаю, на носилках была Нурсулу. С ней я тоже знаком, хоть и меньше. Был.

– Тише, Алексей Федорович! – зашипел на него Тихон. – Допустим, вы правы насчет утопленницы. Но с чего вы решили, что я буду искать Лидию Тимофеевну?

Алексей вдруг снисходительно улыбнулся:

– Разве лучший судебный следователь Москвы не обратит внимание на очевидный подлог? Вы меня простите, Тихон Петрович, я не узнал вас тогда, на лекции. Но Елена Сергеевна после напомнила мне то происшествие в Дворянском собрании. Я был ребенком, забыл ваше лицо, но помню, как вы показывали мне керамбит^[11].

– Ох, Алексей Федорович, – покачал головой Тихон, делая вид, что не услышал «лучшего судебного следователя», – ваша наблюдательность и умение сопоставлять факты сегодня играют против вас. Вам придется мне помогать.

Спустя пару часов два загорелых дочерна, изрядно подпивших матроса ввалились в портовый кабак «Веселая таранька». Для достоверности образа «матросам» пришлось задействовать знакомства Тихона Петровича среди ялтинских дворников, а Алексей Федорович предоставил капли, придающие глазам красноту.

Они быстро освоились внутри и вскоре слушали рассказ очевидца со «Счастливой». Матросик был молодой, пьяненький и излишне возбужденный:

– Представляете, девица ко дну идет, а коса ее... дрейфует отдельно, сама по себе. Так и поплыла, как змеюка черная. Жуть! А утопленница лысой оказалась, этака страшилища! Мы с командой с полчаса ныряли, пока ее выловили!

– Что ж ты... шумный такой, – проворчал Тихон Петрович, отвлек матросика в сторону и с помощью тяжелой пивной кружки по темечку уложил поспать на стол.

– И зачем вы парня моего калечите? – раздался спокойный властный голос.

Тихон обернулся. За ним стоял невысокий, ему по плечо, но крепкий и настолько «просоленный» морем мужчина, что сомнений не было – он и есть капитан «Счастливой». Сбросив пьяные маски, Тихон с Алексеем представились.

Лидия Тимофеевна оказалась права. К моменту их прихода капитан уже знал, кто совершил преступление на его корабле. И (хоть это и не было произнесено впрямую), но Тихон подозревал, что суд над этим человеком уже свершен.

– Зачем же вы поторопились, – вздохнул Тихон, – следовало расспросить, кто заказал сие злодеяние.

– Не держите за идиота, – беззлобно отозвался капитан. – Спросил. Видение, говорит, снизошло. И монетами посыпало.

– Какими монетами?

– Империалами! Сначала одним поманило, а после дела с десяток таких пообещало.

И капитан выложил на стол золотую монету.

Алексей, не сдержавшись, присвистнул. Благо место позволяло. Никто и не обернулся. Тихон нахмурился. В совпадения он не верил. Слишком часто в Ялте в последние дни появляются монеты, которых всего-то существует несколько десятков.

– Видение, приносящее золото. Слишком вычурно для простого матроса. Хотя теперь понятно, чем заказчик поразил его воображение.

– Пусть теперь русалкам хвастается, идиот, – пробурчал капитан и спрятал монету. – Деньги я родственникам Нурсулу передам.

– Прошу вас, чуть позже. Есть необходимость, чтобы некоторое время все были убеждены в гибели Лидии Тимофеевны.

Капитан мрачно кивнул.

Стоя на крыльце у кабака и разглядывая грязноватый припортовый район, Тихон предложил:

– Позвольте, Алексей Федорович, я провожу вас до гостиницы. Место здесь все-таки неприятное. Хоть вы и выглядите... соответствующе, но вдвоем все-таки лучше.

По дороге Алексей спросил:

– Какой у нас план?

Тихон замялся. Его единственная зацепка была столь крошечной, что неудобно было называть ее «планом». От неприятного объяснения его спасло то, что на ближайшей скамейке сидел господин Поклевский. Он напряженно прислушивался, видимо узнав голос судебного следователя, а потом, рассмотрев его под личиной «матроса», бросился наутек.

Бегал господин Поклевский плохо, мешала солидность. При этом Алексей, остановив Тихона от преследования, быстро пригнулся, отвернул штанину – и бросил вслед шулеру метательный нож^[12]. Тихон с уважением глянул на будущего врача.

Нож рукояткой ловко стукнул Ивана Сергеевича по темечку, тот охнул, споткнулся и, хныча, уселся прямо на землю. Тихон Петрович и Алексей не спеша подошли к нему.

– Иван Сергеевич, к чему эта беготня? Вы человек немолодой, вот, одышка у вас. Чего вы так испугались?

Поклевский быстро, насколько позволяло срывающееся дыхание, проговорил:

– Я ни при чем! Уверяю вас, я совершенно не причастен! Как вас увидел, так в голове помутилось. Вот я и побежал. Позабыл, что ни в чем не виноват.

– Вам придется объясниться, я ничего не понял. – Тихон сел рядом с ним, благо одеяние матроса было не жаль испачкать. Алексей, не раздумывая, плюхнулся рядом и принялся пристраивать в крепление на ноге подобранный нож.

– Тихон Петрович, я...

– Давайте я подскажу. Страх ваш связан с посещением дворца, верно?

Шулер кивнул:

– Вы просто не представляете, каково это... Как это заманчиво! Князь сделал мне самое необычное предложение в моей жизни – собственное казино! Игра – моя страсть, мое таинство. Князь предложил мне жить в игре! Он говорил, что мечтает сделать из Ялты второе Монте-Карло. Я, знаете ли, не был там, не могу сравнить. Но сейчас в Ялте от скуки с ума сойти можно! То ли дело, когда будет казино... Я загорелся этой мыслью! У меня родилось ощущение, что я угадал^[13] жизнь! Возможно, карты – дурное пристрастие, но я смирился. Игра сильнее меня. Она зовет, и я не могу сопротивляться. Я искренне не понимаю, что же противозаконного, если люди по своей воле приносят деньги в игру. Никто не неволит! Но... слишком много смертей! Сначала банкир, теперь госпожа Тихомирова. Мне неспокойно. Я боюсь! Очень. И вы тут... Вам не кажется, что это... убийство?

Тихон предпочел не отвечать на вопрос.

– Но постойте, князь собирался покинуть Ялту...

Поклевский отрицательно замотал головой и достал из кармана записку:

– Вот. Просит прибыть к нему во дворец. Он еще здесь. Но я не поеду. Боязно.

– Господин Поклевский, вы даже не представляете, насколько сейчас помогли следствию! Но хотите вы или нет, но сейчас вы отправитесь в полицию, где в письменном виде зафиксируют все, что вы только что рассказали. Поскольку вины за вами нет никакой, после вас отпустят. Но имейте в виду, вы второй раз проходите на волосок от тюрьмы. Молитесь вашим карточным богам, чтобы берегли вас от третьего!

После того как они доставили шулера в полицейское отделение, Алексей спросил:

– И чем этот господин помог нашему расследованию?

– Как же, Алексей Федорович, у нас есть мотив! Когда понятно, для чего все затевалось, легче объяснить поступки отдельных личностей. И очень понятно, куда двигаться дальше... Вот скажите, Алексей Федорович, нет ли в вашем докторском саквояже этакого препарата, чтобы мог дымиться?

Алексей засмеялся:

– А как же, Тихон Петрович! У меня, как в алхимической лаборатории, все есть! Тот же нашатырный спирт, соединенный с соляной кислотой, даст нам прекрасный густой дым!^[14] Только зачем?..

Князь Михаил Евгеньевич Гагарин-Стурдза отвлекся от любимого куста лимона и потянул носом. Довольно резко пахло дымом и почему-то нюхательными солями. Было уже довольно поздно, слуги отправились спать.

Ориентируясь на странный запах, князь пошел по комнатам. Белый дым полз по стенам, стелился по полу.

В восточной гостиной дым превращался в плотный туман, запах стоял невыносимый. Князь остановился у входа, закрывая лицо ладонью. Даже при наличии электрического освещения разглядеть что-либо внутри было невозможно. Идти в туман князь не решался, да этого и не понадобилось. Из глубины гостиной к нему выплыла призрачная фигура в длинном плаще. Капюшон закрывал лицо (если оно было), из-под него выглядывала длинная черная коса. В вытянутых ладонях фигура держала лимон. Князь прислушался. Хрипло, будто с трудом произнося слова, фигура шептала: «За что?»

– Лидия Тимофеевна? – Князь сам не заметил, как у него вырвалось это имя.

Фигура дернулась, будто плюнула, из-под капюшона вылетела золотая монета и, жутко звеня, покатилась по мраморному полу.

Князь вздрогнул, попятился и, теряя ориентацию, замахал руками, разгоняя дым. Внезапно перед самым его носом вновь оказались ладони с лимоном. Князь с ужасом смотрел на них. Но через пару секунд вдруг выпрямился, будто не паниковал только что, и сердито произнес:

– Этот лимон не из моей оранжереи! Это... подделка! Прекратите сейчас же! Кто вы?

В ответ ладони разъединились, в каждой осталось по половинке лимона. Пальцы сжали фрукт – и едкий сок брызнул князю в глаза.

Михаил Евгеньевич взвыл и бросился к проявившемуся в оседающем дыму восточному фонтанчику на стене. Пока он промывал глаза, к нему подошел Тихон Петрович, недовольно ворча:

– И что это вам не понравился наш лимон, Михаил Евгеньевич? Хороший лимон, лучший в продуктовой лавке.

Князь, вытирая глаза, повернулся в гневе:

– Что вы себе позволяете, господин Пересветов! Я немедленно вызову слуг и вас выдворят вон за такие шутки!

– Не торопитесь, князь, в ваших интересах с нами поговорить, – спокойно заявил Тихон, усаживаясь на диваны, которые много дней наблюдал сквозь резную решетку. – Алексей Федорович, будьте так любезны, отыщите империал, нам его еще капитану возвращать... – обратился Тихон к фигуре.

– Это еще кто? – продолжал горячиться князь.

– Алексей Федорович Эйлер, – представилась фигура, снимая капюшон, под которым оказались взъерошенные волосы и вымазанное белой краской лицо. Веревочная коса соскользнула на пол.

– Если вы приглядитесь, то сразу вспомните молодого врача, который оказал на лекции помощь вашему приятелю, господину Такопуло. Зачем, кстати, вам понадобилось это представление? Ведь не сам же он его придумал. Предполагаю, это был первый шаг сближения с Лидией Тимофеевной. Хотя выглядело странно...

Князь сердито проворчал:

– Конечно, странно! Всего-то надо было пошуметь и дать мне утешить расстроенную хозяйку! А этот идиот так старался, что чуть не помер.

Тихон продолжил, загибая пальцы:

– Банкир Рафаилович, юрист Зарудный, карточный шулер Поклевский и винодел Такопуло – подходящая компания для открытия игорного дома! Деньги, право, карты и вино, чтобы одурманивать игроков. И вы, князь, как центральная фигура. Для чего? Видимо, для статуса. Не хватает только помещения. Идеально бы в центре, на набережной.

– О чем вы?

Тихон поморщился и произнес казенным тоном:

– Не юлите, князь! В ялтинском полицейском отделении уже лежат показания господина Поклевского о том, что вы намеревались открыть казино на ялтинском курорте. Для этой цели вы преследовали госпожу Тихомирову, уж больно привлекательно ее имущество для ваших целей.

– Вы ничего не докажете! С господином Поклевским я делился своими мечтаниями, с гибелью госпожи Тихомировой никак не связанными.

Алексей наконец нашел империал, отдал его Тихону и после сел рядом. Будто машинально, Тихон Петрович начал крутить монету меж пальцами. Князь смотрел на него, как завороженный.

– Вы совершили большую ошибку, князь, когда наняли меня следить за вашими компаньонами. «Коллекционирую личности» – красивая фраза, но неправдивая. Вы собирали информацию о своих будущих партнерах, чтобы при необходимости суметь надавить на них. Ведь так?

– Вы правы. Я действительно совершил ошибку, что нанял вас.

– Рад, что вы со мной согласны. А понимаете ли вы, что теперь я смогу свидетельствовать против вас?

– И в чем же?

– Например, в том, как вы передали эту монету господину Зарудному, а он впоследствии подкупил ею матроса, утопившего Лидию Тимофеевну.

Князь дернулся, но ответил дерзко:

– Я подарил империал адвокату в утешение за карточный проигрыш. За его дальнейшие действия я не в ответе! Не провоцируйте меня, господин Пересветов, вам не в чем меня обвинить!

Тихон нехотя признал:

– Вы, князь, оказались довольно ловким, чтобы отвести от себя подозрения. Однако вам придется остановиться. Ваш замысел известен полиции. За вами уже наблюдают. Думаю, благоразумие подскажет вам свернуть дела и как можно быстрее покинуть Ялту. Вы проиграли, князь, потому что Лидия Тимофеевна жива. Вы убили не того человека.

– Что?

– Торгов не будет. «Вилла Елена» и остальные здания по-прежнему принадлежат госпоже Тихомировой. Кстати, зачем такой путь? Не проще ли было жениться, раз уж вам так необходимо имущество вдовы?

– Жениться? – Князь расхохотался. – Князю Гагарину-Стурдза на купчихе татарских кровей? Нет уж, увольте. Такой мезальянс ничем не перекрыть! Я планировал держать ее в любовницах.

Обидевшись за Лидию Тимофеевну, Тихон пробурчал:

– Но Лидия Тимофеевна вполне хороша собой, и вы ухаживали...

Князь презрительно скривился:

– Ухаживал... Нет ничего проще, чем влюбить в себя женщину. Она превращается в глупую безвольную куклу и своими руками отдает то, что мне надо. И довольна этим!

Тихон вздернул бровь. Даже если самомнение князя имеет основания, с Лидией Тимофеевной такой фокус вряд ли бы прошел. Во всяком случае, хотелось надеяться.

– И что же заставило вас поменять планы?

Князь откинулся на диванные подушки и произнес с насмешкой:

– Вот вы и расскажите, раз все знаете!

– Полагаю, дело во внезапной смерти Рафаиловича. Сразу после вы оставили ухаживания и стали готовить покушение на Лидию Тимофеевну. Но, признаюсь, мотивы этой перемены мне непонятны. Ну же, князь, не таитесь, вы сами сказали, все недоказуемо!

– Открою вам великую тайну, господин Пересветов. Для всего нужны деньги, в том числе и на ухаживания. Очень это недешевое удовольствие очаровать даму, должен вам сказать. Рафаилович обеспечивал меня, а после удачи дела его банк кредитовал бы проигравшихся, снова и снова возвращая их в игру. Бесконечно вращающееся колесо! И без моих личных вложений, заметьте! Но госпожа Тихомирова оказалась своенравнее, чем я предполагал, дело бы затянулось. После смерти Рафаиловича рассчитывать на дальнейшие вложения было невозможно, а я не дурак тратить капитал без гарантии успеха. Ну и зачем идти длинным затратным путем, если есть простой и короткий? Несколько правильных взяток, и слоты с торгов уходят задарма. Очень экономит время, силы и средства.

– Полагаю, эту информацию вам раздобыл Зарудный? Это вы обсуждали наутро после смерти Рафаиловича?

– Ну... – неопределенно протянул князь.

– Вы богатый человек, князь, почему бы вам просто не выкупить необходимые помещения?

– Купить половину самого дорогого курортного города в России? Вы шутите? Боюсь, моего капитала может не хватить.

Тихон промолчал, а князь, глядя на него, продолжил насмешливо:

– Боюсь, господин Пересветов, хоть вы и влезли в это дело, но до сих пор не поняли, что стоит на кону. Теряете хватку! Красота госпожи Тихомировой – лишь приятный бонус, которым, впрочем, не жаль и пожертвовать. А вот то, что волею судеб она оказалась владелицей золотой жилы, другое дело. Только на месте ее лавок должно быть казино! Очень глупо держать такое место, как Ялта, за лечебницу, когда люди готовы платить богине удачи!

Тихон встал и, мрачно глядя в пол, произнес:

– Послушайте меня, князь. Если с головы госпожи Тихомировой упадет хотя бы волос, я приложу все усилия, чтобы вы отправились на каторгу!

Князь снисходительно улыбнулся, протянул руку и открыл стоявшую тут же коробку с сигарами.

– Не горячитесь, Пересветов, я вам не по зубам! – заметил он и принялся выбирать сигару, всем видом показывая, что разговор ему больше неинтересен.

Не прощаясь, Тихон вышел из дворца. Алексей проследовал за ним.

Только на улице, глядя в темное беззвездное небо, Тихон смог выдохнуть. Алексей встал рядом и негромко заметил:

– Пока вы беседовали, я немного усовершенствовал сигары князя...

В это время из дворца раздался сильнейший хлопок, а потом дикий вопль князя, переходящий в вой.

Тихон очередной раз с уважением взглянул на юношу.

– Благодарю вас, Алексей Федорович.

– Думаю, с этого дня князю будет несколько сложнее соблазнять дам. Опаленные лица не столь привлекательны... Хотя, к сожалению, мои действия противоречат врачебной этике.

– Зато вполне совпадают с человеческой.

– Я тоже так подумал!

Возвращение Лидии Тимофеевны в ряды живых должно было ознаменоваться большим праздником. Тихон призывал ее поостеречься, но Лидия Тимофеевна, покачав головой, отказалась и заявила, что она не может упустить момент, пока публике интересна ее смерть. За посещение праздничного ужина в «Вилле Елена» скучающие курортники готовы были заплатить впятеро, этим нельзя пренебрегать! Тихон не мог не согласиться, что это деловой подход. И очень уж ее слова похожи на слова князя.

Последний разговор с Лидией Тимофеевной оставил у него горький осадок. Сразу по возвращении из дворца князя он поспешил на квартиру доктора Сосновского, чтобы обрадовать даму.

– Полагаю, князь вам больше не опасен. Ему достанет благоразумия больше вам не вредить. Тем более что у князя появилась срочная необходимость поправить здоровье. Но, Лидия Тимофеевна, ситуация в общем не изменилась. Вам по-прежнему угрожает опасность. Не князь, так кто-то другой заинтересуется вашим богатством.

Лидия Тимофеевна согласно качнула головой.

– Я нашла способ, как поступить с торговыми помещениями на набережной. С каждым лавочником я заключу договор на пятьдесят лет без права обратного хода. Это делает покушения на меня бессмысленными. Если я умру, договор все равно продолжит действовать, лавки останутся в аренде.

– А как же «Вилла Елена»?

Лидия Тимофеевна помолчала.

– Видимо, придется ее продать. Владелец отеля «Мариино» уже предлагал мне хорошую цену. Либо в самое ближайшее время мне придется выйти замуж. Тогда «Вилла Елена» в качестве приданого перейдет в собственность мужа и далее будет наследоваться.

Тихон изогнул бровь:

– И что же, у вас есть достойные претенденты?

– Князь был лучшим.

Тихон опешил. Глядя на него, Лидия Тимофеевна рассмеялась:

– Простите, Тихон Петрович, не могла отказать себе в удовольствии подразнить вас. Претендентов у меня нет. Поверьте, меньше всего на свете я стремлюсь вновь оказаться замужней дамой. Отец, пока был жив, все время упрекал меня в излишнем свободолюбии.

Она перестала смеяться и вновь погрустнела.

– Хотя, возможно, будь я замужем, все сложилось бы иначе и Нурсулу осталась бы жива.

Тогда Тихон решился задать вопрос, мучивший его с самого начала.

– Как вы догадались, что на корабле будет покушение? Вы ведь намеренно послали Нурсулу на прогулку вместо себя.

Она посмотрела ему в глаза:

– Я не догадалась, я знала. Не пытайтесь сделать мне больнее, чем есть. Я всегда буду виновна перед Нурсулу. Но я надеялась, что она сможет спастись.

– Но откуда вы могли знать?

– Мне трудно это объяснить. Такая жизнь... похожа на игру в жмурки. Только в жизни ты никогда не знаешь, ты сегодня ловец или жертва.

Тихон подошел к ней. Гораздо ближе, чем позволяли приличия. Он даже смог уловить травяной запах, исходивший от ее волос.

– Остановитесь! В этой игре невозможно выиграть. Из нее можно только выйти.

Она подняла на него глаза:

– Уверяю вас, я не могу.

Тихон покинул Ялту, не дожидаясь уже заявленного в афишах праздничного ужина. Поезд стоял на станции в Симферополе^[15] и никак не отправлялся. Прогуливаясь по перрону, Тихон слушал, как причитали дамы, обсуждавшие, что поезд задержали по причине того, что один несчастный влюбленный кончил с жизнью на путях, буквально как в знаменитом романе Льва Толстого. А казалось бы, человек известный, состоявшийся, адвокат по профессии. Вот до чего доводят опрометчивые курортные романы! Тихон покивал, выказывая дамам свое абсолютнейшее согласие. В том, что фамилия несчастного – Зарудный, он не сомневался. Только погиб адвокат совсем не от любви, а потому, что сделал неправильную ставку.

Через некоторое время путь расчистили, и поезд тронулся. Тихон стоял у окна, думая о том, что больше всего на свете ему хочется вернуться к понятным московским воришкам да к кухарке Даше. А Ялта... проживет и без него, купаясь в водопадах и ловя ветер на белом коне. И с холодным сердцем отправляя на смерть.

Лишь немного было досадно, что он так и не научился смотреть на сияющее море без слез.

Игорь Евдокимов

Дело о звенигородской нечисти

Окрестности Звенигорода, июль 1884 года

Дорога, вьющаяся меж холмами, дрожала от зноя, и воздух над нею зыбился, словно прозрачное пламя. Он шел из гостей медленно, устало. Лошадь его, захромав, осталась у соседнего помещика, а коляску обещали пригнать к вечеру. Идти же пешком в погожий летний день показалось ему поначалу делом легким, покуда солнце не встало в самый зенит.

Рожь стояла стеной вдоль дороги – такая тяжелая, густая, колос к колосу. Шагни – и волна колышется, шелестит, будто вздыхает сама земля. Ни одного человека вокруг: крестьяне, видно, попрятались в тень, спасаясь от полуденного жара. Все замерло – ни птицы, ни ветра. Небо было чистое, ослепительно-синее.

– Гроза будет, – пробормотал он себе под нос. Действительно, жара стояла вот уже который день. Когда он вышел от соседей, лицо приятно холодили резкие порывы западного ветра, обещавшего наконец дожди, но сейчас все застыло настолько, что ему начинало казаться, что на все окрестности он остался один-одинешенек и взирает на них словно на картину – пейзаж, столь любимый модными нынче художниками.

Пот струился по лицу, рубаха липла к спине. Воздух казался вязким, как смола. С каждым шагом силы уходили; хотелось лечь в тень, прижаться к земле – но кругом ни дерева, ни облака.

Он остановился, стянул летнюю шляпу и утер пот со лба. Мир плыл перед глазами. Так и угореть недолго...

И вдруг – белое.

Мелькнуло меж колосьями, будто платок, брошенный на ветер. Он потер глаза, прищурился...

Пропало. Потом снова – тонкая полоска, мелькающая в глубине поля. Что это? Полоска ткани? Женская рубаха? Солнечный блик?

– Эй, кто там в поле бродит? – крикнул он. Не то чтобы ему хотелось якшаться со здешними крестьянами, но, судя по участившемуся стуку сердца и тяжкому дыханию, компания бы ему не повредила.

– Эй, слышишь? – снова позвал он и умолк, ожидая ответа.

До его ушей донесся звук. Знакомый, но явно неуместный в его обстоятельствах. Привиделось? Он прислушался. Звук не унимался. Тихо, сперва едва различимо, потом яснее – плач ребенка. Где-то там, среди колосьев?

– Дьявольщина какая-то, – прошептал он, вновь утирая пот. Откуда здесь ребенку взяться? Мать, что ли, взяла с собой в поле? Или... Он похолодел от этой мысли. Может, младенца бросили здесь намеренно? Избавиться решили от крохи? Оставили в поле – да и черт с ним!

Он остановился нерешительно. Что делать? Лезть туда? На поле? Ему? Скажете тоже! Но пройти мимо... Пройти мимо не по-божески будет.

Младенец вновь заплакал. Это сняло последние сомнения. Он знал: если пройдет сейчас мимо, если бросит ребенка умирать среди колосьев, этот плач будет преследовать его до скончания дней.

Пошатнувшись, будто пьяный, он сделал шаг в сторону поля. Второй. Третий. Развел руками колосья.

– Эй, кроха! Где ты? – хрипло крикнул он.

Ответом был лишь плач.

Он двинулся вперед, наугад, раздвигая колосья. Рожь шуршала, цеплялась за рукава, лезла в лицо, шлепала по глазам, смыкалась над головой. Плач то приближался, то вдруг затихал. С каждым шагом жар становился нестерпимее – будто не в поле сунулся, а прямо в печку. Воздух загустел, дыхание прерывалось; сердце билось попеременно то в груди, то в висках. Он попытался крикнуть, позвать младенца еще раз – и не смог.

Вновь мелькнуло что-то белое. Вот оно слева, а вот – уже справа, мчится с такой скоростью, что глаз не успевает проследить. Голова закружилась. Он покачнулся, схватил рукой воздух, почти упал, но каким-то чудом удержался на ногах.

Опять мелькнуло средь колосьев. Он рванул ворот рубахи, сдавивший горло. Согнулся. Вгляделся. В ушах звенело. А по полю... По полю, словно не замечая препятствий, бежало... что-то. Похожее на девушку в белом платье, с черными, цвета воронова крыла, волосами. Только... Только не может так бежать человек. Так быстро. Проходя сквозь колосья, исчезая и вновь появляясь.

Он просипел что-то нечленораздельное. Звон в ушах все нарастал. Он помотал головой, отфыркиваясь, словно бык. Посмотрел на дрожащие руки. Зажмурился. Звон все громче и громче... Да только не звон это вовсе. Не звон, а детский плач. Истошный, режущий уши. И звучит он из-за спины. А громче и громче потому... Потому что приближался! Будто огромный ревущий младенец полз сейчас за ним по полю, подминая огромными ручищами рожь, разевая в диком крике рот, способный проглотить его целиком...

Из последних сил он метнулся вперед. Упал. Поднялся. Вновь побежал. Свалился. Вцепился пальцами в землю. Пополз вперед на карачках. Куда угодно. Только быстрее. Только отсюда. Только бы не слышать. Только бы не обернуться и не увидеть...

Подняв себя диким усилием воли, он вновь побежал – и наткнулся прямо на нее.

Девичья фигура в белом платье стояла спиной к нему.

– По... Помоги... Умоляю... – прохрипел он и шагнул навстречу, но земля качнулась под ногами. Споткнулся. Упал на колени.

Женщина медленно повернула голову – и он увидел, что лица у нее нет, лишь дрожь воздуха, будто жар поднимается из самой земли. Она подняла руку, указывая на него невозможно длинным корявым пальцем с треснувшим и заскорузлым ногтем.

Дикий крик за спиной становился все громче и громче.

Он не мог больше терпеть. Подвывая от ужаса, обернулся – и не увидел ничего. Лишь ряды колосьев, поломанные и примятые там, где он бежал и полз. Повисла тишина – такая неподвижная, что сама по себе становилась шумом, будто кто-то заливал воск в уши.

Он вновь перевел взгляд на женскую фигуру. Та так и стояла, подрагивало марево. А потом... Сорвалась с места. Помчалась к нему с нечеловеческой прытью. Схватила кривыми пальцами за грудь, запустила их под кожу, дернула на себя – и потащила по полю...

Когда крестьяне, отдохнув, вернулись к работе, солнце уже ушло из зенита. Над лесом темнела грозовая туча, обещая ночной ливень и короткую передышку от жары.

Они были уже рядом, когда изо ржи выбежал человек. Глаза остекленели, прилипшая к телу рубаха разодрана. Он шатался, хватал воздух, будто тонущий. Сделав несколько шагов, он рухнул лицом в пыль.

Крестьяне подбежали, перевернули – и отшатнулись, столь ужасным было его багровое лицо с вылезшими из орбит глазами.

– В белом платье... мчится... там... среди колосьев... – прохрипел мужчина и испустил дух.

Колосья тихо покачивались на ветру, будто кто-то невидимый прошел по ним следом.

II

Всем иногда полагается отдых.

Посреди объявшей центральную часть страны летней жары Владимир Корсаков пришел к выводу, что к этим «всем» относится и он сам. А потому согласился на предложение знакомых, Храниловых, перебраться на пару недель в их старую усадьбу под Звенигородом, которой они все равно почти не пользовались, предпочитая жить в Петербурге и выбираться в усадьбу лишь раз в пару лет. Тем более что сами они отправились в Ниццу, оставив присматривать за домом старика-деда и не менее древних слуг, скользивших по коридорам, будто призраки.

Такое безлюдье Корсакова вполне себе устраивало. В его распоряжение перешел весь барский дом, а дед Храниловых, Авксентий Михайлович, обитал в одном из флигелей, из которого выбирался разве что приглядеть за любимым садом.

Владимир поселился в большой зале с колоннами, пустой и прохладной даже в самую жару, чего нельзя было сказать о маленьких и душных спальнях. Из мебели – один лишь широкий диван, служивший ему постелью, да тяжелый стол, на котором Корсаков ставил стопки прочитанных книг, а по вечерам он раскладывал пасьянс.

Иногда в тишине раздавался глухой гул, будто в стенах дышали старые аммосовские печи^[16]; а в налетевшую вечером непогоду дом весь отзывался на ветер, дрожал от грома, поскрипывал и, казалось, готов был треснуть пополам. Когда молния полосовала небо и на миг освещала все десять окон, в пустой зале становилось даже жутковато – только приятно, как в детстве, когда знаешь, что непогода ни за что тебе не навредит. К страхам, реальным и опасным, Корсаков успел уже привыкнуть.

Как известно, одним из лучших способов отдохнуть является резкая перемена привычного жизненного уклада. Привычным укладом для Владимира стали скитания по свету и встречи со всевозможными злобными тварями, духами и, чего уж скрывать, конечно же, людьми. А потому о его переезде в Звенигород, кроме Храниловых, не знала ни одна живая душа. Корсаков не сказал о своих вакациях ни Постольскому, ни полковнику, ни многочисленным знакомцам, ни даже семье. Можно было бы, конечно, податься в Смоленск, домой, но свирепая maman, пребывающий в забытьи отец и воспоминания о брате вряд ли бы позволили отдохнуть. Так что, оказавшись в полузаброшенном доме с парой стопок книг и коллекцией приличного вина, первые несколько дней Владимир получал от своего затворничества истинное удовольствие.

А вот дальше вдруг выяснилось, что к безделью он больше непригоден. Число непрочитанных книг пугающе сокращалось на глазах. В целях экономии Корсаков даже принялся читать все, что привозили с почты (в основном это были газеты да журналы), но это только дополнительно портило настроение. Целыми часами он смотрел на небо, пролетающих птиц и садовые аллеи сквозь окна залы или с веранды. Часами бродил по окрестностям – безусловно, прекрасным и живописным, – но жара лишала эти прогулки всяческого удовольствия. Приходилось выбираться на променады уже после заката, но даже тогда отдыха от жары не предвиделось, а к прочим неудобствам добавлялись жужжащие комары и прочая мошкара.

Уездный город Звенигород общей тоски не разгонял. Безусловно, древний и некогда славный. Природа здесь тоже была живописнейшая – леса, поля, речка, да все это с холмами и перспективами. Среди деревьев вились тропки, по которым в более прохладную погоду можно было кружить целыми днями. А поля вокруг города вообще казались бесконечным морем. Не зря вот уже много лет здешние места стали излюбленным местом летнего отдыха дворянства и интеллигенции. Один Савва^[17] чего стоил! Огромный старинный монастырь, основанный пять сотен лет назад, на крутом холме над речкой, с крепкими каменными стенами, высокими башнями и красивейшими церквями да палатами. Стоило колоколам начать звонить, так благостный звук разливался над всей округой. А вот сам город – пыльный, скучный, с единственной относительно пристойной улицей. Сплошь одноэтажные избы да пара ладных, но невыдающихся купеческих домов. В сравнении с монастырем – забытый и запущенный, да и делать там абсолютно нечего...

Помощь пришла с самой неожиданной стороны. Как-то утром Корсаков обменялся приветствиями с Авксентием Михайловичем, вышедшим на утренний моцион. Родичи описывали старшего Хранилова чудаковатым и скучным стариком, которого интересует только собственный сад. Однако, случайно разговорившись, Владимир нашел себе умного и деликатного собеседника. Будучи увлеченным ботаником, Авксентий Михайлович успел объездить полмира. В 1850-х он даже умудрился побывать в Индии в составе французской экспедиции – редкость просто неслыханная!^[18] Причем не в портах Бомбея или Коломбо, а забраться аж в Калькутту! Сам же Хранилов был приятно удивлен познаниями Корсакова об индийских культах – в особенности о жутких сектах, что поклонялись богине смерти Кали. О том, что далеко не все тамошние легенды являются обыкновенными суевериями, Владимир рассказывать не стал, но разговор поддерживал с удовольствием.

Сад у Хранилова и вправду был замечательный. Кто-то из его предков давным-давно разбил рядом с домом парк на английский манер, но, кажется, быстро утратил к нему интерес, отчего пространство быстро заросло сорняками и приняло довольно угрюмый вид. Авксентий Михайлович с десяток лет назад отбил у хаоса несколько десятин и превратил их в сады. Один – классический, деревенский, с обязательными яблонями, грушами, липами, вишней и прочими ягодами. Садик радовал глаз ухоженностью, белыми шпалерами и аккуратно проложенными тропинками. Не уступал ему и цветник с розами, тюльпанами и лилиями. Но любимым детищем Хранилова были не они, а третий расчищенный участок, где ботаник-любитель без устали экспериментировал с экзотическими растениями, пытаясь заставить их прижиться в русском климате. Особую гордость у него вызывала «индийская полянка», где росли цветы, привезенные им из той самой Калькутты. Корсакову нравился трогательный энтузиазм Хранилова, по садам он прогуливался с удовольствием, а вот от участия в ботанических и сельскохозяйственных работах отказался наотрез, благо хозяин дома не особо-то и настаивал.

Через Авксентия Михайловича он также познакомился с соседями, то и дело заглядывающими к старику в гости. Ближе всего Хранилов общался со Степаном Федоровичем Ладыжиным – немного комичным старичком, в котором чудесным образом уживались преклонение перед реформами Александра II и исключительно патриархальная уверенность в связи помещика и его крестьян. Ладыжин то и дело присоединялся к ним за чаепитием, но в больших количествах Владимир его не переваривал, а потому регулярно находил предлоги, как бы покинуть его общество. Двух других соседей недолюбливал уже сам Авксентий Михайлович. Первый – безумный прожектер Ветошин – то и дело заглядывал к Хранилову с предложением выкупить часть его земли для очередных малопонятных махинаций. Вежливый Авксентий Михайлович его выслушивал, но отказывал каждый раз. А вот Петра Львовича Крутицына он отказывался пускать на порог. Молодой повеса и картежник спустил и без того уменьшившееся после освобождения крестьян родительское состояние на разгульное веселье, а потому регулярно катался и клянчил деньги у знакомых. И хотя по годам он был куда ближе к Корсакову, Владимир в качестве компании его не рассматривал – подобных порочных бездельников он откровенно презирал.

Заполучив же интересного собеседника, Корсаков смирился со своим деревенским затворничеством и вновь стал получать от него удовольствие. Так произошло и утром на следующий день после грозы. Владимир, по обыкновению, проснулся поздно и, шлепая босыми ступнями по холодному каменному полу, выбрался на уже приятно прогревшуюся веранду. Там его уже ждал Авксентий Михайлович. На накрытом белой скатертью столике гордо возвышался самовар-солитер^[19] с травяным чаем, который Хранилов заваривал из сочетаний мяты, веточек малины, смородины и других растений из сада.

– С добрым утром, Владимир Николаевич, – поприветствовал его старик. – Не надумали бросить свою вредную черную гадость и присоединиться ко мне?

– Если под «вредной черной гадостью» вы подразумеваете кофе, Авксентий Михайлович, то не надумал. В моей жизни и так слишком мало места для слабостей. Хоть эту я могу себе позволить. Подождете меня или уже спешите?

– Подожду, конечно. Тем более что с утра, пока вы спали, принесли новости. Не слишком приятные, впрочем...

Корсаков прогулялся до кухни, сварил себе кофе в турке (здешних слуг он к сему священнодействию не подпускал) и уже с чашкой вернулся обратно на веранду.

– Итак, что за новости? – уточнил он, устраиваясь в огромном старом кресле, что на лето вытаскивали из дома.

– Александр Александрович вчера скончался, – ответил Хранилов.

– Александр Александрович? А-а-а, это тот забавный человечек, что навещал вас и пытался выкупить землю. Ветошин, не так ли?

– Он самый.

– Как странно. Создавал впечатление абсолютно здорового человека... Что с ним произошло?

– А это зависит от того, кого вы спросите, – уклончиво ответил Хранилов. – Врач сказал, что его апоплексический удар свалил, пока Александр Александрович возвращался по жаре домой.

– В такую погоду? Немудрено.

– Вот и я о том же. А вот Ладыжин говорит, крестьяне шепчутся, мол, полудница^[20] его забрала.

– Полудница? – переспросил Корсаков. – Как любопытно... Здешние крестьяне всегда такие суеверные?

– Вообще-то нет, – ответил Хранилов. – Близость столицы, да и святые места под боком. Тут не до суеверий. Понятное дело, что в поле посреди дня они работать не пойдут, но тут уж банальный здравый смысл, знаете ли.

– Тогда откуда слухи?

– Говорят, что перед смертью Александр Александрович зачем-то бродил по полю, будто загипнотизированный. И успел сказать, что видел кого-то в белом платье посреди ржи. Галлюцинации, вероятно. Сами знаете, разгоряченный мозг и не на такое способен.

Их разговор прервал звон столовых приборов. На веранде появился старый лакей, держащий в трясущихся руках поднос с завтраком. От дрожи вся посуда ходила ходуном. Владимир вскочил и забрал у слуги поднос, пока тот не опрокинул всю посуду. Лакей медленно перевел взгляд на руки, будто пытаясь понять, куда делся его груз. Несколько секунд спустя он увидел, что поднос уже стоит на столе. Помедлив еще с полминуты, он развернулся и зашаркал обратно в дом.

– М-да... – только и смог промолвить Корсаков. – А знаете... Люблю я всякие страшные истории, да еще с народными верованиями. Прокачусь, пожалуй, после завтрака в город, поспрашиваю, что там на самом деле с Ветошиным произошло. А то совсем сгину тут у вас со скуки...

– Воля ваша, Владимир Николаевич, – пожал плечами Хранилов. – Да только что вы хотите выяснить? Не водится ли у нас здесь и впрямь полудница?

– Что-то вроде того, – усмехнулся Владимир и пригубил кофе.

III

Сказать по правде, Корсакову действительно было просто невероятно скучно. Ничего от своей поездки в Звенигород он не ждал, разве что рассчитывал, что импровизированное расследование развлечет его на пару часов. А потому повелел после завтрака заложить коляску и отправился из усадьбы на юг, в город.

Как и полагалось махонькому уездному городу, все официальные учреждения ютились под крышей одного казенно-коричневого дома. Здесь поочередно заседали земская управа, мировой съезд, крестьянское, питейное, воинское и многие другие присутствия. Корсаков, как человек нечиновный, испытал гнетущее впечатление от одного взгляда на его унылый, казарменный вид, ветхость и полное отсутствие какого бы то ни было комфорта как снаружи, так и внутри.

– Сарайно и крайне непривлекательно, – вслух заключил Владимир, но все же поднялся на крыльцо и нашел местного исправника. Корсаков уже привык, что с провинциальными чиновниками следует вести себя строго и нахраписто, ни в коем случае не опускаясь до вежливости или дружелюбия. Исключения ему, конечно, встречались, но, увы, довольно редко. Вот и на этот раз спустя десять минут Корсакову было дано заверенное бумагой разрешение принять участие в дознании по факту гибели дворянина Ветошина Александра Александровича. Чего ему, как лицу партикулярному, не то что не полагалось, а и вовсе строго-настрого запрещалось. И, окажись на месте исправника, скажем, судебный следователь, ничего бы у Владимира не вышло. Однако со следователем он бы и вел себя иначе.

Вооруженный бумагой, Корсаков отправился в больницу, где пребывало тело Ветошина. Его встретило одноэтажное деревянное здание, скромное, но довольно чистое. В аптеке Владимир справился, где ему найти врача. Нервического вида юноша со звучной фамилией Неаполитанский сообщил, что доктор Успенский сейчас в отпуске.

– А кто вместо него? – упорствовал Корсаков.

– Один момент... – попросил Неаполитанский. Он подошел к соседней закрытой двери, постучался и громко спросил: – Антон Павлович, к вам можно?

Изнутри раздался неразборчивый, но, очевидно, утвердительный ответ, потому что юноша приглашающе распахнул дверь.

Корсаков ожидал увидеть солидного и усталого пожилого врача, однако в кабинете его встретил симпатичный вихрастый мужчина лет 24–25, чуть выше среднего роста, с добродушными светло-карими глазами и русыми волосами. Доктор поднялся, приветствуя посетителя, и с улыбкой протянул руку:

– Чехов, Антон Павлович. Волею судеб исполняю должность земского врача, упросившего меня заменить его на две недельки.

– Корсаков, Владимир Николаевич. Волею судеб приехал к вам отдохнуть на тот же срок, – в тон ему ответил Владимир.

– Чем могу быть полезен?

– Мне сказали, что вчера вам доставили тело Александра Ветошина, умершего недалеко от города. Вы выполняли вскрытие?

– Выполнял. Хотя, если откровенно, совсем не понимаю, что вас могло заинтересовать в этом случае. И кстати, с какой целью интересуетесь, если мне будет позволено спросить?

Корсаков обратил внимание, что говорит доктор с легким южнорусским говорком, который, однако, усиленно пытается скрывать и вроде как даже смущается по этому поводу. Отчего-то после этого наблюдения Антон Павлович показался ему еще более симпатичным. Владимир извлек из кармана бумагу, подписанную исправником, и протянул ее доктору.

– Есть определенные вопросы, которые хотелось бы прояснить, – пояснил он. – Скажите, он действительно умер от апоплексического удара?

– Нет, – ответил Антон Павлович. – Смерть наступила от перегрева и нервного истощения, это так. Только не выдержало сердце. Хотя, судя по состоянию его мозга, до апоплексии тоже было недалеко.

– А никаких странностей не заметили? Может быть, внешних повреждений? Ран?

– Это что же, думаете, дело нечисто?

– Скорее хочу убедиться в обратном, – ответил Корсаков, отметив про себя, насколько уместна в его случае формулировка с «нечистым делом».

– Считайте, что убедились. Никаких ран. Из относительно необычных симптомов могу назвать только расширенные зрачки, но это сущий пустяк. Могу с уверенностью заявить, что никто на Александра Александровича не нападал. Вы же из-за его прожекта так заинтересовались?

– Прожекта? – уточнил Корсаков.

– Да. Эта его аграрная артель. Кажется, он успел нажить себе врагов с такой-то затеей.

– Если честно, впервые о ней слышу. А в чем суть дела?

– Всех подробностей я не знаю, но слышал, что он планировал выкупить побольше земли у соседей и создать на ней коммерческую артель. Сеять зерно, растить овощи и фрукты, хлеб печь, винокуренный заводик поставить. Трудиться должны были крестьяне, которые брали бы землю у него в аренду, расплачивались частью прибыли, а остаток клали себе в карман.

– И это не всем понравилось?

– Конечно. Кто-то, конечно, только рад был бы землю продать. А для кого-то эта идея дурно пахла. Как, пардон, и заводы, которые он планировал построить. Авксентий Михайлович Хранилов, например, решительно выступал против.

– Да неужели? А я у него как раз и квартирую...

– Тогда лучше его и расспросите. Ветошин наверняка приходил к нему с подробностями.

– Обязательно так и сделаю, – пообещал Корсаков. – Что ж, благодарю за помощь, Антон Павлович!

– Да какая это помощь! – отмахнулся доктор. – Кстати, раз уж вы тут гостите, то заглядывайте как-нибудь ко мне. Думаю, успели заметить, что скука здесь смертная. Только и остается, что чай пить в хорошей компании. Я живу на Саввинской, у речки.

– Загляну обязательно, – пообещал Корсаков.

В этот момент в дверь снова постучали. Внутрь сунулась голова незнакомого фельдшера. Из коридора слышался истошный детский визг и женский плач.

– Антон Палыч, там мальчугана привезли, с гангреной, кажись! – объявил ординатор.

– Вот так и живем, – грустно констатировал доктор. – Ну, Владимир Николаевич, поймал вас на слове, буду ждать в гости. А теперь прошу меня извинить, служба!

IV

Корсаков решил повторно заглянуть в уездную контору и наказать исправнику связаться с ним в случае любых новостей о деле Ветошина или же о новых странностях. Владимир не мог определиться – то ли он настолько одурел со скуки, что готов увидеть злой умысел там, где его нет, то ли чутье действительно подсказывало, что со смертью Александра Александровича что-то не так. В принципе его устраивали оба варианта.

Едва переступив порог, он узнал голос, который ему доводилось слышать лишь один раз, но спутать его с кем-то в здешних краях было сложно. Молодой. Мужской. Слегка гнусавый. Капризный. И принадлежал он Петру Львовичу Крутицыну.

– Скажите лишь, что прожект Ветошина еще в силе!

– Послушайте, Петр Львович, миленький, я знать не знаю ни о каком прожекте! – раздался в ответ голос кого-то из уездных чиновников.

– Да как же так! Кто мне в таком случае заплатит?

– За что?

– За землю, любезный, за землю! Александр Александрович обещался выплатить мне солидную сумму за двести десятин.

– Ну, в таком случае это дело исключительно ваше и Александра Александровича. Земство тут ни при чем.

– Да как же...

– А вот так, миленький, а вот так. Поэтому премного благодарен за визит, но помочь ничем не смогу.

Дверь кабинета распахнулась. В коридор вылетел пунцовый от злости Крутицын, едва не снеся Корсакова. Молодой человек явно готов был разразиться гневной тирадой, но, увидев, что перед ним не простолюдин, вынужден был остановиться.

– А, это вы... Как вас там... Корсаков? – пробормотал он.

– Для вас – «Владимир Николаевич» или «ваше сиятельство», – не преминул ответить Владимир. Обычно он не придавал внимания формальностям, но Крутицыну он невежливость спускать с рук не собирался.

– Ах, ну да, граф, прошу меня простить! – воскликнул Петр Львович, а затем вдруг уставился на Корсакова так, словно видел его впервые. Кажется, его голову посетила некая идея и он явно намеревался попытаться воплотить ее в жизнь. Скорее всего – за счет собеседника. – Скажите, Владимир Николаевич, как у вас со средствами?

– Не жалуюсь, спасибо, – сухо ответил Корсаков.

– А не желаете ли поучаствовать в одном прожекте, сулящем баснословную прибыль?

– Один ваш интерес уже сулит баснословный убыток.

– А он не мой, он покойного Ветошина, – обрадованно пояснил Крутицын. – Поэтому никакие убытки вас не постигнут. Александр Александрович все просчитал.

– Да неужели? А подробности?

– Подробности... – замялся Крутицын. – Я боюсь, что не смогу по памяти...

Владимир просто фыркнул и вышел обратно на крыльцо дома. Петр Львович заторопился за ним:

– Вы не понимаете! Нужно просто еще раз ознакомиться с его планом! Да послушайте же вы! Десять-пятнадцать тысяч рублей. В год! Ух, какая барышня...

Это замечание к Корсакову уже никакого отношения не имело. Крутицын засмотрелся на миловидную девушку в простом, но опрятном платье – очевидно, служанку в одном из барских домов, посланную на рынок.

– Петр Львович, если вы так быстро забываете о деньгах при виде красивой барышни, то с вами тем более опасно иметь дело. Чего же вы хотите от меня? Я здесь в гостях, землей не владею...

– Ссудите мне денег. Тысячи три-четыре. Я верну, с процентами, буквально в следующем году, как только прожект...

– Принесет прибыль? Я в этом очень сомневаюсь. Поищите другого кредитора. Финансы не для вас. Лучше увивайтесь за дамами.

Закончив разговор, Корсаков заглянул-таки к исправнику и напомнил, где его искать, если всплывут новые факты.

V

Солнце нещадно палило, выжигая любые следы прохлады, что могла принести ночная гроза.

Корсаков остановился на границе поля, внимательно осматривая ровный строй колосьев. В земледелии он не понимал ничего, а потому не мог на глаз определить, правильная ли перед ним рожь или же с ней что-то не так, но обращаться к крестьянину с таким вопросом было бы несолидно.

– Значит, здесь вы его нашли? – вместо этого спросил Владимир.

– Точно так, ваше благородие, оттуда ен и вылез! – подтвердил его провожатый.

Корсаков поблагодарил его кивком, а сам подошел поближе к колосьям и присел на корточки. Провел рукой по земле, призывая в помощь дар.

Паника. Сердце колотится и болит так, словно пытается разбиться о ребра. Он бежит. Вокруг – лабиринт колосьев и жар. Краем глаза он видит, как мелькает среди ржи белая фигура. Преследует его. Играет, то приближаясь, то исчезая вновь.

– Любопытно... – пробормотал Владимир себе под нос. Значит, полудницу Ветошин все-таки видел. А вот видели ли ее крестьяне? Он обернулся к провожатому: – Скажи-ка, любезный, а часто у вас так в полях люди млеют?

– Да навроде нет, вашбродь... – ответил крестьянин, стянув с головы картуз и почесав затылок. – Токмо мы ж в поле в полдень и не суемся, чать не дураки!

– Полудницы боитесь? – усмехнулся Корсаков.

– Да какая полудница, господь с вами, что ж мы совсем бескультурье, по-вашему? То ж бабкины сказки! А в такую жарынь в поле не то что полудница – кондратий хватит!

Сказав это, он довольно загоготал.

– Похвальное здравомыслие, – протянул Корсаков. – То есть какой-нибудь местной байки о том, что в полях нечисть водится, ты не знаешь?

– Нет. Эвон теперь-то слухи наверняка пойдут...

Да уж, вылезший из зарослей барин с диким лицом, за которым, по его словам, гнался кто-то в белом платье, гарантированно даст почву для людской молвы.

Но главное для себя Владимир усвоил – крестьяне полей не боялись и никаких легенд о мстительных духах из поколения в поколение не передавали. Что, вкупе с видением, делало историю еще интереснее.

«Привиделась ему эта девица в белом платье, что ли?»

– Владимир Николаевич, это вы? – окликнул его знакомый голос.

Корсаков оглянулся. На дороге у его коляски остановилась двухместная бричка. Ею самостоятельно управлял Ладыжин – сосед и постоянный собеседник Авксентия Михайловича.

– День добрый, Степан Федорович, – помахал ему Корсаков. – Куда направляетесь?

– К нашему общему другу, – прокричал Ладыжин. – Хотите со мной?

– А коляску куда?

– Да отпустите, – залихватски улыбнулся пожилой помещик. – Ей-богу, домчу быстрее!

Корсаков, недолго думая, согласился, и вскоре уже подпрыгивал на ухабах рядом со Степаном Федоровичем.

– Заинтересовались смертью Александра Александровича? – спросил Ладыжин.

– В некотором роде. Не каждый день человек утверждает, что видит полудницу.

– Да какая там полудница! Солнечный удар да корпулентное^[21] телосложение – вот и нет Ветошина, упокой его душу... Хотя... Я же, кажется, что-то слышал про вашу семью, Владимир Николаевич! Никак вы всякой чертовщиной увлекаетесь?

– Можно и так сказать, – вновь уклончиво ответил Корсаков.

– Тогда вы приехали куда надо, – объявил Ладыжин. – Но это вам лучше Авксентий Михайлович расскажет. Он у нас хранитель старины. А я так люблю, знаете ли, жуткие рассказики. Образ полудницы – один из таких. В этом крестьяне умнее невежественной интеллигенции, которая строчит книженции про ужасы, крадущиеся в темноте. А ведь встретить деву в белом платье посреди жаркого дня в поле будет пострашнее всяких «Семей вурдалака». Читали?

– Было дело, – признался Корсаков, не став уточнять, что не только читал, но и принимал участие в очень похожих событиях.

– И что же, нашли что-то интересное?

– Да пожалуй что и нет... Все только твердят о каком-то прожекте, что Александр Александрович вынашивал.

– А, вы про аграрную артель? – переспросил Ладыжин. – Солидная идея, солидная и полезная. Жаль, не успел воплотить.

– Вы о ней слышали?

– Слышал? Владимир Николаевич, я планировал в ней поучаствовать! Вместе с Петром Львовичем, не к ночи будь он помянут...

– О, так, может, вы мне про нее и расскажете? А то как раз столкнулся тут с Крутицыным, но, сами понимаете, помощи от него...

– Идея была следующая: объединить пригодные для обработки земли, что остались у меня и у самого Ветошина, да позвать Авксентия Михайловича и Крутицына. Александр Александрович начитался многомудрых европейских исследователей и задумал новую форму хозяйствования, чтобы самостоятельно растить сельскохозяйственные культуры, тут же их перерабатывать, а затем продавать. На работу нанимать крестьян. Часть дохода идет нам, часть – им.

– Утопично как-то... – прокомментировал Корсаков.

– Утопично. Но если бы удалось – было бы просто замечательно для всех.

– Для всех ли? Выгоду вашу я вижу, а вот мужицкую...

– А вы оглядитесь вокруг. Что видите?

Пользуясь тем, что ветхая бричка замедлила ход, увязая колесами в тяжелом, раскаленном на солнце песке, Владимир последовал указанию, обозрел окрестности и отрапортовал:

– Природу вижу. Холмы. Леса красивые. Речка у вас тут. Поля.

– А я вижу осколки, Владимир Николаевич, – серьезно сказал Ладыжин. – Руины, оставленные великим землетрясением.

– Это которым? – не понял Корсаков.

– Реформами покойного государя. Он великое дело сделал и, конечно же, хотел как лучше, а получилось... Большая часть земель, отошедших крестьянам, бесполезна. Клинья, облоги... Чересполосица^[22], одним словом! Мужики воют от того, как все перемешано. Ни пройти, ни проехать. Все друг другу мешают. А почему? Потому что головы светлой нет. Вот мы бы ее и дали. В старину же как было? Мужики говорили: «Мы ваши, земля – наша». А теперь как вышло? Ни у нас, дворян, ни у них, крестьян, хозяйство не держится. А ежели бы у Александра Александровича дело пошло да слава о нем разлетелась, то крестьяне бы сами стали к нему приходить. Он бы вкладывал деньги в новые земли, расширялся. Больше земли – больше денег, больше работы для крестьян. И все при деле! Растет мужицкая сознательность!

– Экий вы, право, социалист...

– Да ну вас, Владимир Николаевич, уж простите! – расстроенно махнул рукой Ладыжин.

– Ну, простите, Степан Федорович, не хотел вас обидеть. Итак, вы собирались в сем прожекте участвовать из идейных, так сказать, побуждений. Крутицын, понятное дело, хотел продать землю, прокутить вырученные, а потом продолжать проматывать то, что начнет приносить предприятие. А Авксентий Михайлович что?

– А Авксентий Михайлович против был, – ответил Ладыжин. – Но это вы у него сами спросите. Подъезжаем.

VI

Солнце медленно клонилось к западу, удлиняя тени от яблонь в старом саду. Корсаков, Хранилов и Ладыжин тихо пили чай на веранде. Владимир кратко пересказал собеседникам события предыдущего дня, а затем с интересом воззрился на Авксентия Михайловича:

– Выходит, вы один были против идеи Ветошина?

– Был, – невозмутимо ответил Хранилов, прихлебывая чаек.

– А с чего так?

– А с того, что фантазии это все. Химеры. Вредные к тому же.

– Ой, опять ворчишь по-стариковски... – застонал Степан Федорович.

– Ничего не ворчу. Сами подумайте, Владимир Николаевич, а что мне с этой всей кутерьмы? Ветошин прогресс вперед собирался двигать и деньги грести. Крутицын – их проматывать. Степан Федорович, понимаете ли, о мужике печется. А мне-то что? Я в деньгах не нуждаюсь – много ли на старости надо? Из всех радостей – садик. А теперь представьте: начнет эта троица тут шуметь. Лес валить. Поля обрабатывать. Завод строить. Что с моим садом тогда станет?

– Да ничего с ним не станет! – устало и явно не в первый раз сказал Ладыжин.

– Станет, уж поверь. Не для того я его растил, не для того привозил из Индии растения и их выхаживал в нашем климате.

– Ох уж мне эта твоя Индия, – простонал Степан Федорович. – Верите – нет, он мне все уши про сей благодатный край прожужжал! Право слово, мне скоро начнет казаться, что я сам там побывал, так мне все уже знакомо!

– И вообще, эти ваши прожекты реализовывать надо где-нибудь на юге, а не у нас, в Звенигороде! – продолжил Авксентий Михайлович, будто и не заметив ворчания своего приятеля. – Нечего портить. Что природу, что мужиков. У нас тут боры, курганы, городища... Пушкин рос, в конце-то концов!^[23] Древность и покой, в общем. Так что хоть и совестно мне такое говорить, а есть что-то поэтическое в том, что Ветошин смерть свою нашел от полудницы. Хотел прогресс, а получил тьму народную...

– Только не говори, что ты в эти байки веришь! – засмеялся Ладыжин. – Да уже даже мужики темные про них забыли...

– Может, верю, а может – не верю... Какая разница? Хранить нам здешний покой надо, а не тревожить его. Как предки наши хранили – так и нам хранить. А уж с полудницами ли, с русалками ли, с домовыми или еще кем... Это ты у нас любитель страшных историй на ночь.

– Я тоже люблю, – подал голос Корсаков, но спорщики, кажется, перестали обращать на него внимание.

– Предки хранили?! – фыркнул Степан Федорович. – Да все соседи уже родовые гнезда распродали. Одни мы вчетвером тут остались. И то, Крутицын бы продал, да не берет никто. Кстати, легок на помине!

И действительно, по дороге к дому, сопровождаемый клубами пыли, ехал всадник, в котором без труда можно было узнать Петра Львовича. Хранилов при виде его неодобрительно поморщился.

– Степан Федорович, вот вы где! – вскричал Крутицын, спешиваясь. – Я-то вас везде ищу. Только потом догадался, что вы, верно, в гостях. Господа!

Он приличия ради кивнул Корсакову и Хранилову.

– Что же вам от меня потребовалось, Петр Львович? – иронично улыбнулся Ладыжин.

– Финансовое предложение! Только, простите, господа, обсуждать я готов его только со Степаном Федоровичем. С глазу на глаз.

– Мы не обижаемся, – насмешливо пообещал Корсаков.

– Обанкротить меня желаете, Петр Львович? – поинтересовался Ладыжин. – Ободрать как липку? Ну, так уж и быть, давайте обсуждать. Засиделся я с вами, господа, пора и честь знать. Пойдемте, Крутицын, прокатитесь в моей бричке. Лошадку вашу привяжем, следом пойдет. Если ее не утащат, скажем, русалки, которые, по мнению Авксентия Михайловича, встречаются у нас на каждом шагу.

– Присаживайтесь, Петр Львович, выпейте чаю, я пока распоряжусь, чтобы запрягали, – сказал Хранилов, явно воспользовавшись этим предлогом, чтобы скрыться в доме, подальше от Крутицына и насмешек своего приятеля. Корсаков его не винил.

VII

Домой Крутицын возвращался поздно, когда уже почти стемнело. Молодого повесу это не смущало. Во-первых, скакать на коне сквозь жаркую летнюю ночь – это уже удовольствие. Во-вторых, цели своей он добился. С Ладыжиным они совещались несколько часов, но в результате старик все же принял сторону Крутицына. Денег у него, конечно, было куда меньше, чем у покойного Александра Александровича, но в сравнении с самим Крутицыным он был точно Крез^[24]. А значит, дело сдвигалось с мертвой точки, и скоро... Скоро у него вновь появятся приличные деньжищи!

Где-то далеко зазвенели монастырские колокола. Петр остановил коня и прислушался. Странно. Поздно уже для звона. Может, хоронят кого? Крутицын вздрогнул – настолько мрачным и зловещим показался ему этот звук, разливающийся по округе под темнеющим летним небом. Петр вытер выступивший на лбу пот. Черт-те что! Вроде ночь уже, а все еще жарко...

Он пустил коня налево от дороги, туда, где журчала в вечерней тиши речка Сторожка. Там Петр спешился, продравшись сквозь зеленые заросли, зачерпнул ладонями и плеснул в лицо холодной воды, довольно фырча от удовольствия. Потом еще и еще. Вода стекала прохладными ручейками за ворот белой рубахи. Крутицын поднялся – и обомлел.

Со склонившейся над речкой ветки дерева на него глядела прекрасная девушка в белом платье. Повисший в небе месяц заставлял ее бледную кожу будто бы сиять в темноте, а в глазах можно было утонуть. Петр улыбнулся, провел мокрой рукой по волосам, взлохмачивая (он знал, что многие барышни находили этот жест неотразимым), и спросил:

– Сударыня, а что же вы тут делаете совсем одна?

Девушка не ответила, лишь улыбнулась в ответ. Как показалось Крутицыну – призывно.

– Тогда, быть может, вы будете не против моей компании? – вновь спросил он. Конечно, девка, скорее всего, из простых, и на «вы» к ней обращаться не по чести, но пусть уж порадуется, какой кавалер ей достался. Чувствуя, как его сердце бьется все быстрее и быстрее в предвкушении, он направился к дереву. Красавица, наблюдая за ним своими огромными глазищами, игриво опустила одну ножку в воду.

«Да, сегодня поистине удачный день!» – подумал Петр и неожиданно для себя поморщился. Сердце застучало еще быстрее. Болезненно быстрее. Совсем не так, как пристало бы при виде красивой барышни. Крутицын с трудом сглотнул, но заставил себя улыбнуться и пройти оставшиеся до девушки несколько шагов. Он заготовил еще несколько красивых фраз, но сказать их не успел.

Лицо девушки исказилось. Глаза в лунном свете хищно блеснули, а улыбка обнажила ряд пугающе острых зубов. С невозможной скоростью и ловкостью она вскочила на ветку, оттолкнулась и прыгнула на Крутицына, погружая отросшие на кончиках пальцев когти ему в грудь.

Перед тем как оказаться с головой в воде под весом оседлавшего его ужаса, Петр успел истошно закричать.

VIII

Корсакова разбудил надтреснутый голос старого лакея:

– Владимир Николаевич, просють вас. Я уж и так и сяк, а они ни в какую не уходят!

– А который сейчас час? – хрипло спросил Корсаков, часто моргая, чтобы прогнать сон.

– Да к утру уж, батюшка.

Владимир сверился с карманными часами. Действительно – они показывали уже третий час ночи. Вряд ли бы неизвестные посетители решили будить его по пустякам.

– Ступай скажи, что я сейчас буду.

Корсаков наскоро умылся, оделся и вышел на крыльцо. Перед ним остановилась коляска на четверых человек, причем три места в ней были уже заняты исправником, доктором Чеховым и субтильным старичком с по-старчески трясущейся головой.

– Господа, что стряслось? – спросил Корсаков.

– Владимир Николаевич, вы ж сами сказали, чтоб я предупредил, коль у нас чего странное произойдет, – извиняющимся голосом сказал исправник. – Так там... это... Крутицын, кажись, утоп.

– Утоп?

– Ну, не до конца. Вернее, теперь-то уже до конца. В смысле, богу душу отдал. А как выловили, так еще живой был. Лепетал что-то. Поедемте с нами, а?

– Bien sûr!^[25]

Владимир занял последнее вакантное место, возница тронул поводья, и коляска покатила прочь. По дороге Корсакову представили единственного незнакомого члена компании – им оказался здешний судебный следователь. И его проницательности Владимир опасался зря. Старичок оказался совсем ветхим и благодушным существом, уже не первый десяток мечтающим о месте члена суда. Все остальное (как и, собственно, несбыточность самой мечты) его, кажется, ничуть не волновало.

Стояла тихая июльская ночь. Вопреки дневной жаре, к утру температура упала, отчего с реки и полей потянулся матовый туман, такой плотный, что они чуть было не проехали мимо места назначения, но Корсаков вовремя увидел тлеющий в предрассветной тьме огонек фонаря.

Тело лежало на опушке леса, завернутое с головы до ног в белую холстину, подсвечиваемую переносным фонарем. Поодаль от него, у самой дороги, сидели два мужика – «очередь», поставленная крестьянами сторожить труп. Около них дотлевал маленький костерок.

– Экие кустодии^[26], – вполголоса прокомментировал доктор. Корсаков невольно усмехнулся.

Они с Чеховым вышли из коляски вслед за исправником и буквально под руки спустили судебного следователя. Затем доктор направился к телу, а Владимир остановился рядом с полицейским чином, который принялся допрашивать сторожей.

– Да не знам мы ничего, вашбродь, – говорил тот, что постарше. – Ехали мы, значить, по дороге, и тут слышим – бьется в воде кто-то да орет. Ну, мы и бросились помогать, значить. Глянули, а там – мужик тонет. Ну, мы его вытащили, на берег, значить, а он бьется, аки на сковородке, да кричит что-то невразумительное.

– Что именно? – поинтересовался Корсаков.

– Кажит, что его, значить, русалка на дно тянула.

– Русалка? – вскинул брови Владимир.

– Говорю ж, невразумительное!

– А дальше что?

– Да ничего. Побился, побарахтался, да и затих. Ну, мы за исправником послали. И вот...

Он развел руками, как бы подводя итог разговора.

– Любопытно... – пробормотал Корсаков. В явление духа или твари, которую жертва могла принять за полудницу, он еще мог поверить. Но полудница и русалка? Одновременно? Такое крайне маловероятно. Дурацкое совпадение? Можно было бы поверить, если бы жертвы не оказались связаны между собой.

Оставив мужиков с исправником, Владимир переместился к Антону Павловичу, который присел возле трупа, поставив рядом с собой медицинский саквояж. Доктор, в плаще-разлетайке и сдвинутой на затылок широкополой шляпе, как раз изучал зрачки покойного.

– Что скажете, доктор?

– Непохоже, чтобы умер он от утопления. Вряд ли он с водой в легких мог бы что-то рассказать нашим кустодиям. Внешних повреждений на теле тоже не вижу. Если нужна более четкая медицинская картина, придется вскрывать. Я же верно понимаю, что вопрос срочный?

– Весьма. До утра не дотерпит.

– Тогда перевезти бы его в ближайшую деревню, к этим вот, например... – Он указал на сторожей.

– Вашбродь, Христом Богом просим, не надо у нас его потрошить! – взмолился старший. – Бабы и ребята потом спать со страху не будут!

– Сможете приступить немедля? – спросил Корсаков.

– Что, прямо здесь? – Чехов удивленно огляделся. – М-да, хороша прозекторская. Под сенью зеленого дуба, прямо на поле. Так уж и быть. Берите фонарь, он нам пригодится.

Исправник, следователь и оба крестьянина отошли подальше, не желая наблюдать за жутким процессом. Корсаков же остался рядом, ассистируя и подсвечивая, за что даже удостоился скупой похвалы.

Антон Павлович закончил, когда уже начало светать. Он накрыл труп простыней и отошел к реке, помыть руки и собраться с мыслями. Владимир его не торопил.

– Что ж, картина не вполне обыкновенная, – наконец констатировал Чехов. – Снова сердце. Так же, как и у Ветошина. Только...

– Только обстоятельства совсем другие, – понял его Корсаков. – Ветошин был человек пожилой, в теле, шел пешком и по жаре.

– Именно. Крутицын молод, в самом расцвете сил. И приступ свалил его ночью.

– Можете сказать отчего?

– Заметьте, это абсолютно ненаучно и никаким доказательством не является, но... Вы видели его лицо?

– Испуганное, – кивнул Владимир.

– Именно. Что-то могло его сильно напугать. До смерти. Но что здесь могло нагнать такого страху на молодого и здорового человека?

– Что-то еще обнаружили?

– Ничего. Разве что... В желудке нашел какую-то мутную жидкость. Возможно, остатки настоя или травяного отвара. Запах уж больно специфический. В остальном – ничего. Только, умоляю, держите в уме обстоятельства, при которых выполнялось вскрытие.

– Доктор, я сомневаюсь, что кто-то в таких обстоятельствах мог бы справиться лучше вас, – заверил его Корсаков. Он присел, закрыл глаза и коснулся руки мертвого Крутицына.

Его словно разрывает на куски. Нутро горит огнем. Кожу леденит вода. Что-то жуткое и тяжелое, будто камень, давит на грудь, не давая вынырнуть, схватить ртом воздух. Сквозь пленку воды и в ночной тьме даже не разобрать, кто тащит его ко дну. Чьи-то руки хватают его, выдергивают, несут на берег. Он извергает изо рта потоки речной воды. А за спиной слышатся жуткий хохот и плеск. Словно кто-то бьет по воде хвостом.

Корсаков вздрогнул, отпуская видение.

– Владимир Николаевич, вам нехорошо? – донесся до него басовитый голос доктора.

– Нет, благодарю за беспокойство, – рассеянно отозвался Корсаков. – А теперь простите, мне надо бы поразмыслить...

Он отошел в сторонку, уселся на опустившуюся к земле ветку дерева и молча сидел, пока следователь трясущимся в руках карандашом заполнял черновой протокол.

IX

Когда уже совсем рассвело, коляска высадила Корсакова у ворот в усадьбу Храниловых. Старый дом и его обитатели как раз проснулись. Авксентий Михайлович с неизменным самоваром уже устроился на веранде. Несмотря на ранний час, компанию ему составил Степан Федорович Ладыжин. Он-то и воскликнул, увидев идущего по аллее Корсакова:

– Владимир Николаевич, это правда? Крутицына действительно нашли мертвым?

– С чего вы взяли, Степан Федорович? – спросил Корсаков, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком подозрительно.

– С того, что нашедшие его мужики живут в деревне, которая с незапамятных времен принадлежала Ладыжиным, – гордо ответил старый помещик. – Поэтому, пока один побежал за исправником, второй рванул ко мне. Я бы сам поехал, но решил, что буду только мешаться под ногами. А уже утром узнал от Авксентия Михайловича, что вы тоже ночью куда-то сорвались. Так что сложил два и два, как говорится... Владимир Николаевич, миленький, не томите! Что там стряслось?

– Что ты прицепился к человеку? – оборвал его расспросы Хранилов. – Владимир Николаевич не спал полночи, устал наверняка ужасно. Дай хотя бы чаю ему выпить! Жаль, самовар пустой... Сейчас, только кликну Фирса...

– Нет уж, – отрезал Ладыжин. – Твой лакей со дня на день в летаргию впадет, мы чаю только к обеду дождемся. Я сам заварю и принесу. Нет-нет, сиди, я знаю, где и что у тебя лежит! Владимир Николаевич, только уговор, без меня – ни слова. Я мигом!

Корсаков молча упал во всегдашнее кресло. Хранилов, так же без лишних слов, подвинул ему блюдце с пастилой. Владимир благодарно кивнул Авксентию Михайловичу и заглушил голодное урчание желудка парочкой кисло-сладких угощений. Вскоре из дома вернулся Ладыжин с чашкой для Корсакова.

– Беру свои слова обратно, у тебя там сам черт ногу сломит! – объявил он. – Вот, вроде нашел какой-то травяной. Владимир Николаевич, угощайтесь! И рассказывайте, рассказывайте!

Прихлебывая чай, Корсаков вкратце пересказал ночные события. Ладыжин и Хранилов слушали его с мрачным видом.

– Так выходит, что я, возможно, чуть ли не последний, кто видел Крутицына живым! – воскликнул Степан Федорович, когда Владимир закончил свой рассказ.

– Неужели?

– Да. Он ушел от меня в сумерках. Сказал, что поедет прямиком домой. Дорога вдоль Сторожки, на которой его нашли, как раз идет от моей усадьбы до его.

– И о чем же вы говорили?

– Да все о том же! О прожекте Ветошина, будь он неладен! Петр Львович пытался меня убедить подхватить эту затею, пусть и в меньшем масштабе.

– Успешно?

– Вполне. Перед отъездом я дал ему согласие.

– C’est très intéressant^[27], – задумчиво констатировал Корсаков. – То есть уже второй человек, мечтавший основать артель в окрестностях Звенигорода, погиб при загадочных обстоятельствах.

– Не таких уж загадочных, – вставил Хранилов. – Все мы знаем порочный образ жизни Петра Львовича. Ничего удивительного, что у него уже в таком раннем возрасте сердце износилось.

– Э, нет, брат, постой, – покачал головой Ладыжин. – Ты упускаешь одну важную деталь. Если дело действительно нечисто, то к кому смерть постучится следом? Уж не ко мне ли?

– А ты брось эту затею и живи спокойно, – невозмутимо парировал Авксентий Петрович.

– Ага, спокойно! После твоих-то историй! «Край у нас древний! Хоть с полудницами, хоть с русалками, хоть с домовыми»! – передразнил Ладыжин.

– Ну, хочешь – можешь с преподобным Саввой пообщаться!

– Прости, друг мой Авксентий, но для рационального ума встреча с религиозным экстазом может быть не менее опасна. Ты же про Пушкина тут вспоминал? Вот если бы мне на перепутье явился шестикрылый серафим – меня бы в палату лечебницы для душевнобольных упекли!

Корсаков в их перепалке участия не принимал. Он молча пил чай, размышляя. В том, что две смерти за два дня связаны с проектом чертовой артели, он не сомневался. Но кто выбрал их жертвами? Почему? И главное – как? В стихийные проявления злых духов он не верил. Значит, что-то напугало двух человек до смерти.

– Должно быть что-то общее, кроме инфарктов, – пробормотал он себе под нос.

– Что-что, Владимир Николаевич? – отвлекся от спора Хранилов.

– Да так, мысли вслух, – отмахнулся Корсаков. – Простите, господа, вынужден вас покинуть.

– Да-да, конечно, вам нужно выспаться, – закивал Авксентий Михайлович.

– Нет, я прогуляюсь до города. Надо поразмыслить. И встретиться кое с кем. Не утруждайтесь с коляской, прогуляюсь пешком, пока не разжарило.

– Уверены? – с сомнением спросил Хранилов.

– Вполне.

– Главное, поосторожнее, Владимир Николаевич, – напутствовал его Ладыжин. – Мало ли, какие еще фантазмы в заповедном царстве Авксентия Михайловича водятся?

– Ну, я-то не лезу в здешний тихий омут с финансовыми прожектами. А вот вам бы, Степан Федорович, я бы теперь не рекомендовал в бричке одному кататься.

– Обязательно приму к сведению. Доброго пути, Владимир Николаевич! Встретите по дороге святого Савву – передавайте привет!

– Богохульник, – устало вздохнул Хранилов, забыв, что именно он ввел средневекового отшельника в дискурс.

X

Корсаков всегда считал, что прогулки прочищают разум и помогают сконцентрироваться куда лучше, чем сидение в душном кабинете. Особенно при хорошей погоде и с соответствующими пейзажами. И того и другого день предоставил в достатке. Хотя солнце уже начало легонько обжигать непокрытую шею, ветерок делал прогулку весьма комфортной. Звенигородские окрестности, прозванные отдельными творческими личностями «подмосковной Швейцарией», приятно радовали глаз. Владимир как раз спускался по тропинке с очередного холма. По его прикидкам, до города оставалось еще полчаса ходьбы в том же темпе. По левую руку от него колосилось ржаное поле. По правую – шумел на ветру сосновый лес. Если бы не цель прогулки, он бы и рад был выкинуть из головы все домыслы и размышления.

Сделать это, однако, было нельзя. Корсаков предполагал, что на двух жертвах таинственный убийца не остановится. Надеяться на местные власти не приходилось – что исправник, что судебный следователь не создавали впечатления умных и компетентных специалистов. А значит, дело необходимо было брать в свои руки. Для начала Владимир собирался навестить Чехова в больнице и еще раз попробовать найти что-то общее между двумя смертями.

Однако чем дальше он шел, тем больше охватывало его чувство смутной тревоги. Источник Корсаков найти не мог. Хотя дело перед ним и представляло собой головоломку, но в сравнении с тем, что ему пришлось пережить за прошедшие семь с лишним лет, и близко не стояло с происками Мертвых богов. Плевая задачка. Отец бы такую решил за несколько часов. Почему тогда так бьется сердце и пот градом льется со лба?

Корсаков остановился. По ржи слева от него пробежали волны, подхваченные прохладным ветром. Снова порыв, но уже сильнее. Зашумели колосья. Справа, от сосен, послышался глухой ропот деревьев. Корсаков обернулся. Там, откуда он пришел, на горизонте, точно вихрь или смерч, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Его очертания казались неясными, размытыми. Но одно было ясно сразу: столб не стоял на месте, а двигался со страшной скоростью. Причем двигался именно сюда, прямо на Корсакова.

Владимир не стал терять время. Он развернулся и побежал прочь, пусть и понимая, что не ему тягаться в скорости с исполинским циклоном. Сердце колотилось, норовя выпрыгнуть из груди.

Корсаков обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что смерч с невозможной быстротой оказался уже за его спиной. По дороге вихрь развеялся, явив взору фигуру в черной монашеской одежде. Его босые ноги не касались земли. Губы монаха на страшно бледном и худом лице растянулись в кошмарной лукавой улыбке. Словно хищная птица, он рухнул на Владимира. Тот пригнулся, перекатился, уходя прочь от спикировавшего на него фантома. Дрожащим указательным пальцем очертил вокруг себя защитный круг, припечатав его ладонью, как учил его Гаэтано Бонавита. Призрак монаха развернулся и вновь ринулся на него. Без малейшей сложности он пересек границу круга и пролетел над головой Корсакова, лишь чуть-чуть не успев схватить его за волосы своими крючковатыми пальцами.

Не может быть!

Такой круг останавливал не только духов, но и куда более могущественных сущностей. Даже те, кто мог проникнуть сквозь барьер, делали это с усилием. Однако монах пролетел сквозь преграду так, будто даже не заметил ее!

Невозможно! Этого просто не может быть!

Сердце его будто искалывали булавками, заставляя схватиться за грудь.

Стоп! Вот оно! Этого ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Как его учили? Закрыть глаза. Вдох. Пауза. Выдох. Повторить. Еще раз. И еще. Не важно, что дух где-то рядом. Что сейчас он, возможно, за его спиной, готовится к новой атаке. Это не важно. Важно дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Еще и еще. Чувствовать, как отступает боль. Как отступает паника. Как замедляется пульс.

Вдох. Пауза. Выдох.

Корсаков открыл глаза. Он стоял внутри круга, начерченного на песчаной проселочной дороге в полном одиночестве.

XI

Неаполитанский сообщил Корсакову, что после ночных разъездов Антон Павлович обещал появиться в больнице чуть позже обычного, и рассказал, как найти дом, где квартирует врач. Судя по выражению лица и без того нервного аптекаря, вид у Владимира был не самый презентабельный.

Чехову предоставили маленькую избу на улице Саввинской, рядом с домом исправника. Окошко доктора выходило на поросший соснами холм, старый крепостной вал и виднеющиеся за ним монастырские башенки. За домом протекала река Москва.

Дверь оказалась не заперта, а потому Корсаков, презрев приличия, вломился к доктору без приглашения, но хотя бы заранее постучав. Антон Павлович сидел за столом у окна, обложенный бумагами. При виде визитера он удивленно вскочил и со смущенным видом перевернул лист, на котором писал.

– Владимир Николаевич, бог мой, выглядите вы так, что краше в гроб кладут! – воскликнул Чехов.

– Добрый день, Антон Павлович, простите, что я без предупреждения, – хрипло ответил Корсаков. – Хотел попросить вас еще раз провести осмотр мертвецов, но, кажется, вам представилась возможность осмотреть еще живую жертву.

– Жертву? Жертву чего?

– Скорее кого. Разрешите сесть?

– Ах да, конечно же, присаживайтесь!

Доктор принялся хлопотать вокруг Корсакова, бормоча себе под нос наблюдения:

– Пульс учащенный... Дыхание учащенное... Тахикардия... Жар... Зрачки расширенные... Пить хотите?

– Да, очень.

– Одну секунду!

Доктор набрал воды, плеснул в нее несколько капель из стеклянной бутылки и протянул Владимиру.

– Выпейте – и на задний двор, к ретирадному, пардон.

Указание оказалось весьма полезным. По вкусу Корсаков понял, что ему дали воды, смешанной с уксусом. И без того скудное содержимое его желудка подпрыгнуло и запросилось наружу.

Вернулся Владимир минуты две спустя еще более позеленевшим и подозрительно посмотрел на вновь протянутый ему стакан.

– Это уже чистая вода, – сказал Антон Павлович. – Вам сейчас придется много пить.

– Меня отравили, – скорее констатировал, чем спросил Корсаков.

– Боюсь, что это наиболее вероятная причина всех ваших симптомов, да, – подтвердил доктор.

– Чем?

– Вопрос не для сельского врача, знаете ли. Можете описать симптомы помимо тех, что я перечислил?

– Галлюцинации. У меня были галлюцинации. У других жертв, полагаю, тоже.

Владимир вкратце пересказал свое видение на проселочной дороге.

– Как интересно, – пробормотал Антон Павлович. – Это значительно сокращает число вариантов. Знаете народную присказку «белены объелся»?

– Слышал такую.

– Симптомы очень похожи, но слишком специфические. Не уверен, что в наших широтах вообще растет что-то похожее...

– О, вы удивитесь, – пробормотал Корсаков, чувствуя, как все элементы головоломки наконец-то становятся на свои места. – Благодарю вас за помощь, Антон Павлович, но мне нужно идти.

– Идти вам нужно разве что до больницы! – строго заявил Чехов. – Чудо, что вы вообще сами добрались до меня и теперь стоите на ногах! Вы хоть понимаете, что чуть не умерли?

– Да, эта мысль приходила мне в голову...

– Так что полежите как миленький у нас в больнице под моим наблюдением, попьете бромистого натрия^[28], а там – посмотрим...

– Хорошо. Но при одном условии – о том, что я у вас, никому не слова! – попросил Корсаков. – И мне надобно будет проверить одну догадку...

XII

В усадьбе Ладыжина Корсаков оказался впервые. Это был старый дом, некогда роскошный и богатый, но сейчас обветшалый, выдающий не лучшее финансовое состояние своего хозяина. По случаю жаркого дня все окна и двери в старомодной анфиладе комнат были распахнуты настежь, однако внутри все равно висел тяжелый сладковатый запах. Степан Федорович ждал Владимира в гостиной, обращенной окнами в сад. Солнечный свет, беспрепятственно льющийся в комнату сквозь огромные окна, выхватывал кружащуюся в воздухе пыль. Ладыжин устроился на одном из множества диванов, обитом синей тканью и обложенном мягкими подушками. Перед ним стоял турецкий чайный стакан.

– Владимир Николаевич, вот уж не чаял вас увидеть! – обрадованно воскликнул он. – Особенно после того, как вы неделю назад так эффектно и загадочно покинули Авксентия Михайловича!

– Боюсь, на то были причины, – грустно ответил Корсаков. – Лучше скажите, как ваши дела обстоят? Не замечали каких-нибудь странностей?

– Да нет, с тех пор как вы уехали, все было спокойно, никакая нечисть не беспокоила, хе-хе!

– В таком случае вам повезло... – задумчиво произнес Владимир.

– Повезло? – ошарашенно переспросил Ладыжин. – О чем вы?

– О том, что смерти Ветошина и Крутицына не являются несчастными случаями, как не связаны и с их здоровьем. Это были убийства.

– Убийства? Но зачем? Кому это было нужно?

– Это-то и самое печальное. Авксентию Михайловичу.

– Что?! – вскочил Ладыжин. – Да вы в своем уме, Владимир Николаевич?!

– К сожалению, – ответил Корсаков. – Причем Хранилов сказал нам о своих мотивах. Практически открытым текстом. Авксентий Михайлович с самого начала был против идеи Ветошина. Но когда Александра Александровича поддержали вы и Крутицын, у Хранилова не осталось выбора. Он защищался. Защищал свой образ жизни. Свой сад. Свои представления о том, что правильно.

– Но как он мог убить их? Я сейчас, заметьте, не про моральную сторону вопроса! Вы что же, думаете, наш благообразный Авксентий Михайлович мог напугать до смерти двух человек?

– А вот тут ему на помощь пришел любимый сад, – сказал Корсаков. – Он же сам говорил, что привез множество саженцев из Индии и вырастил их. А знаете ли вы, что в Калькутте, где успел побывать Авксентий Михайлович, есть культ Кали – богини смерти? Местные жители приносят ей жертвы. Человеческие. И один из церемониальных ритуалов – это одурманивание будущих жертв, делая их восприимчивыми к внушению. Растение, используемое для этих целей, я как раз и нашел в саду Хранилова. Вы сами сказали, он любит здешние легенды. Он отравлял своих жертв чаем, рассказывал им страшные истории, и в нужный момент, когда яд начинал действовать, воспоминания о них вызывали у Ветошина и Крутицына галлюцинации, которые и пугали их до смерти. Более того, вы чуть было не стали соучастником Хранилова?

– Я?! – вскричал Степан Федорович.

– Вы, – подтвердил Корсаков. – Тогда, утром, вы нашли какие-то травы на кухне у Авксентия Михайловича, заварили их, приняв за чай, и дали мне. Я чуть сам не умер от ужаса, когда мне явились галлюцинации, вызванные, очевидно, разговорами о святом Савве.

– Какой кошмар! Владимир Николаевич, я и думать не мог...

– Не беспокойтесь, я вас прекрасно понимаю, – кивнул Владимир. – Поэтому и пришел рассказать вам. Ведь если бы вы продолжили воплощать в жизнь идеи Ветошина, то могли бы стать следующей жертвой.

– Нет, – затряс головой Ладыжин. – Он бы не стал...

В гостиной повисла тяжелая тишина. Степан Федорович смотрел на Корсакова, будто надеясь, что все рассказанное было просто шуткой в дурном вкусе, но Владимир молчал, глядя в пространство.

– Я все же не могу поверить, что Авксентий был способен на такое... – наконец промолвил Ладыжин. В горле у него пересохло, и он отпил еще чаю.

– Не можете? – посмотрел на него Корсаков. – Что ж, ежели желаете, я могу представить вам другую гипотезу, которая могла бы все объяснить.

– Другую? Что же вы молчали, Владимир Николаевич? Конечно! Говорите же!

– Убийца – это вы, – улыбнулся Корсаков.

– Я?! – воскликнул Ладыжин. – Ну, это вы хватили! Это уже ни в какие ворота, Владимир Николаевич!

– Почему же. Это тоже вполне реальная возможность. Только, конечно, мотивы у вас были совсем иные.

– Да? И зачем же это мне, по-вашему?

– Предположу, что вы хотели заняться этим делом самостоятельно. Без компаньонов. Вот только это невозможно с экономической точки зрения. Допустим, что у вас хватило бы средств на организацию полей и даже постройку заводика. Но, имея в распоряжении только свои земли, вы бы ни за что не окупили затраты. Тут нужен другой масштаб. Поэтому Ветошин и вышел с предложением к вам, Хранилову и Крутицыну. Но он собирался привлечь заемные средства, а вы по какой-то причине нет. И тогда в вашей голове созрел план. Во-первых, убить конкурентов. Причем так, чтобы никто не заподозрил, что это были убийства. От Авксентия Михайловича вы знали о растениях в его саду и их свойствах. Поэтому вы взяли то, что использовалось для ритуального яда. И Ветошин, и Крутицын перед смертью были в гостях именно у вас. Вы поили их травяным чаем, рассказывали им страшные истории, до которых вы такой любитель, как заметил Авксентий Михайлович, и отпускали. Дальше яд и галлюцинации делали свое дело.

– Владимир Николаевич, вы меня извините, но похоже, что галлюцинации сейчас у вас! – возмутился Ладыжин. – Сама идея, что я буду кого-то убивать, уже бредова! Но способ убийства вообще не имеет никакого смысла!

– Почему же, имеет, – покачал головой Корсаков. – Паника. Две смерти при загадочных обстоятельствах. Да еще и жертвы, которые твердили о нечисти. Слухи уже поползли. Нужно просто было дать им настояться. А дальше паника и слухи о проклятии помогли бы вам со второй частью вашего плана.

– Каким же это образом?

– Слухи о проклятиях имеют тенденцию негативно влиять на стоимость земли. Я справлялся. Цены на бывшие угодья Ветошина и Крутицына уже потихоньку поползли вниз. Скоро их сможете себе позволить даже вы. И пока вы не начали возражать, я уточнял – вы тоже интересовались их стоимостью.

– Это ничего не доказывает.

– Соглашусь. Недоказуем даже тот факт, что вы пытались отравить еще и меня, когда поняли: я слишком уж пристально интересуюсь этими смертями. И в отличие от здешних исправника и судебного следователя, даже могу нащупать объединяющую их ниточку. Более того, вы даже нашли козла отпущения. Своего друга Авксентия Михайловича Хранилова, у которого тоже был мотив, да и косвенных улик против него нашлось бы больше. Даже свидетельские показания. Ваши. О том, как вы нашли на его кухне яд. Если бы моя смерть привлекла внимание, вы бросили бы Хранилова на растерзание, а сами затаились и вернулись к реализации своего плана чуть попозже, когда страсти улягутся. Как вам такая версия?

Корсаков замолчал, сложил пальцы в пирамиду и уставился на собеседника. Тот внимательно разглядывал его в ответ.

– И зачем вы мне все это рассказываете? – нарушил тишину Сергей Федорович. – Я не говорю, что вы правы в своих подозрениях. Я просто пытаюсь понять – зачем? Ждете, что я оговорю себя? Сдамся? Увольте, Владимир Николаевич. Вам не поверят. Более того, любое расследование гарантированно ударит по безобидному Авксентию Михайловичу. А вы ведь даже не сказали, с какой целью я, по-вашему, пустился на подобные ухищрения.

– Насчет цели, кстати, мне тоже интересно, – кивнул Владимир. – Это не жадность, как у Крутицына. Не тщеславие, не стремление подтвердить свои гипотезы, как у Ветошина. Но вы действительно с готовностью пошли на убийство ради осуществления своих планов. Позвольте вопрос: что же могло вас сподвигнуть?

– А вы вспомните наш разговор по дороге к Хранилову, – выдержал его взгляд Ладыжин. – Земле нужен хозяин. Мужикам нужен хозяин, пока они не поймут, как жить своей головой. Артель могла бы послужить подспорьем в достижении светлого будущего. Но для этого она должна управляться людьми, которые радеют за общее благо. Не Ветошиным. Не Крутицыным. Что тот, что другой превратили бы артель из прожекта, задуманного ради крестьян, в очередное средство закрепощения и эксплуатации. Нет, тут нужен кто-то, кто положит прибыль не себе в карман, а пустит ее на развитие. На помощь. На хозяйство. Ради такого... Ради такого я бы, возможно, и пошел на преступление. Но, как мы оба знаем, я этого не делал. Если только вы не сможете доказать обратное. И думаю, что вы не сможете...

– Скорее всего, нет, – согласился Корсаков.

– Так зачем же, Владимир Николаевич, зачем же вы пришли сюда и затеяли этот разговор? – с неподдельным интересом спросил Ладыжин.

– Хотел посмотреть на вашу реакцию, – спокойно ответил Корсаков. – Убедиться, что прав. В конце концов, если бы я понял, что ошибся, то это поставило бы меня в крайне неловкое положение.

– Какое же?

– Получилось бы, что я зря подкупил вашего слугу, чтобы тот добавил индийский яд вам в чай, – вежливо улыбнулся Корсаков. – Вот бы вышел конфуз! Обычно подобных фокусов с абсолютно невиновными людьми я себе не позволяю.

Степан Федорович в ужасе воззрился на стоящий перед ним турецкий стакан. Взмахнув рукой, он сбросил его на пол и отпрянул, будто от ядовитой змеи. Корсаков подался вперед. Его глаза горели желтоватым огнем, а улыбка растягивалась все больше и больше, становясь абсолютно неестественной для человеческого лица.

– Изыди! – закричал Ладыжин. Он вжался в спинку дивана, не удержал равновесия и перевалился через нее, рухнув на пол.

– Как ощущения, Степан Федорович? – поинтересовался Корсаков, поднимаясь со своего места. – Не надумали покаяться? Признаться в грехах?

Он плюхнулся на диван, который занимал Ладыжин, уперся в спинку локтями, положил свое страшное лицо с горящими глазами и гуттаперчевой усмешкой на ладони и взглянул на собеседника.

– Лично я никуда не тороплюсь, – прошептал Владимир, но для пытающегося уползти от него Ладыжина этот голос звучал как рык чудовища. – А вот вам осталось недолго. Решайтесь, друг мой, решайтесь!

XIII

– Вы бы правда отравили его чай? – недоверчиво покачал головой Антон Павлович.

«Конечно», – мог бы ответить Корсаков, но вместо этого сказал:

– Нет, ну что же вы делаете из меня какого-то изверга! Надежда была на мои театральные способности. Наш мозг и без всяких растений способен напугать себя до полусмерти. Когда Ладыжин подумал, что его чай отравлен, то что он испытал? Учащенное сердцебиение? Жар? Пот? Эти симптомы вполне можно принять за начало действия яда. Поэтому, когда я сказал, что его еще можно спасти в обмен на признание, он не раздумывал.

О том, что он для пущего эффекта дал немного воли своему темному двойнику, Владимир также решил не упоминать. Как и о том, что если бы Ладыжин упирался до конца, то ничем хорошим это бы не закончилось. Если бы Степан Федорович заигрался с оккультными материями, Корсаков без колебаний обернул бы проклятие против него самого. Но раз уж убийца пользовался людскими методами для своих преступлений, то и осудить его следовало по закону.

Они сидели напротив больницы, на пригорке у Малинового оврага, под липой, где доктор полюбил отдыхать между приемами пациентов. Днем ранее Степан Федорович Ладыжин в компании Корсакова явился в дом исправника с чистосердечным признанием – и был тут же взят под стражу. О том, что яд для своих злодеяний он взял в саду Храниловых, убийца не упомянул. Скорее всего, этому поспособствовало присутствие рядом Владимира.

– Какая запутанная история... – произнес Антон Павлович. – Очень в духе бульварных романов, которыми пугают публику наши газеты. Убийства, яды, привидения... Право слово, если записать – засмеют, не посмотрят, что и впрямь такое случилось.

– А вы попробуйте, – меланхолично предложил Корсаков. – Листок, который вы перевернули, когда я к вам заявился... Там же не медицинские рекомендации были? Вы пишете?

– Так, царапаю, – смутился доктор. – Рассказики, фельетоны. Поденщина.

– Дадите почитать?

– И не просите, ни за что! – замахал руками Антон Павлович. – Планируете еще погостить?

– Пожалуй, нет, – покачал головой Корсаков. – Хватит с меня деревенского уюта. Закончу кое-какие дела – и в столицу. А вы?

– Тоже уезжаю. Коллега, которого я подменял, вернулся из отпуска, заступает завтра.

– И куда вы?

– Поеду в Москву, искать место. Или в Воскресенск, родных навестить. Знаете, поначалу мне Звенигород показался довольно паршивым городишкой. А теперь грустно уезжать. Хочется вернуться как-нибудь. Красиво здесь. Природа. Савва. Все замечательно. И материала для беллетристики бесконечно много.

– Если все-таки решите записать что-нибудь из произошедшего, буду признателен, если вы поменяете хотя бы фамилии, – иронично покосился на собеседника Корсаков.

– Если все-таки решу – всенепременно, – усмехнулся в ответ Антон Павлович. – Ну что же, доброго пути, Владимир Николаевич. Может, еще увидимся.

– Буду очень рад, – кивнул Корсаков.

Они с Чеховым пожали друг другу руки, и Владимир медленно направился пешком в усадьбу Хранилова, собирать вещи. За крепостным валом зазвенели колокола Саввинского монастыря, зазывая православный люд на вечернюю службу.

От автора

Драгоценный читатель!

Если ты подписан на мой блог или мы с тобой общались на одной из встреч, то, вполне возможно, ты знаешь о моем трепетном почтении к Антону Павловичу Чехову. А еще – об идее фикс поместить Корсакова в июльский Звенигород образца 1884 года, когда будущий великий писатель две недели заведовал городской больницей и был вынужден, по словам его брата, «исполнять поручения местной администрации, ездить на вскрытия и быть экспертом в суде». Ну, нельзя было пройти мимо такого факта, просто нельзя!

Я старался быть максимально тактичен, поэтому описание Антона Павловича было взято из воспоминаний знакомых с ним людей (в частности, о его внешности в этот период мы знаем из письма как раз звенигородского врача П. Г. Розанова), а говорит он в некоторые моменты прямыми цитатами из собственных писем того периода. Также по рассказу разбросаны как явные аллюзии на чеховские рассказы, так и просто отсылки к образам из его произведений, как известных, так и не очень. Каких конкретно? Не скажу, чтобы интереснее было искать пасхалки (честное слово, многие из них весьма просты и лежат на самом виду). Отмечу только, что здесь уже хронологию не соблюдал, а потому образы можно найти из более поздних повестей и рассказов.

Также я старался как можно достовернее обойтись с известными нам фактами о пребывании Чехова в Звенигороде. Дом с уездными учреждениями, взятый из жизни, он описал в рассказе «В суде». Согласно воспоминаниям его брата, в Звенигородской больнице действительно служил нервный молодой аптекарь со звучной фамилией Неаполитанский. Дом, куда определили Антона Павловича, я постарался описать на основе чеховских писем. А вот с погодой в описываемый период я, прошу прощения, поигрался. В письме от 14 июля Антон Павлович жаловался на «небо, льющее уже 3-й день нехороший, безостановочный дождь», что говорит о довольно холодном лете. Но я предпочел описать жару и ограничился однодневной грозой. Надеюсь, ты меня извинишь за подобный грех против истины.

Центральный конфликт, а также воззрения его участников на землю и крестьянство не выдуманы. Они очень ярко были подсвечены, например, в выходившем с 1902 по 1917 год цикле эссе «Письма к ближним» великолепного дореволюционного журналиста (и, по-видимому, не слишком хорошего человека) Михаила Осиповича Меньшикова – если интересно, то советую поискать и его статьи, и его биографию, все-таки безумно интересная и неоднозначная личность, да еще и с трагичной судьбой. Пару лет назад была предпринята попытка переиздания его трудов, однако, похоже, закончилась она на 1905 году, что весьма и весьма обидно.

Средство, которым пользовался злодей (имени писать не буду, чтобы случайно не испортить разгадку), отчасти выдумано. По первоначальному плану оно должно было быть реальным, но, как известно, теперь не стоит упоминать в книгах определенные растения и химикаты, дабы эти книги не закатали в целлофан со страшным грифом «18+». Поэтому культ Кали в Индии действительно существовал, жертвы ему действительно приносились (и для этого мне даже пришлось найти способ отправить одного из героев в Калькутту, что в описываемые времена было невероятно сложно), а вот средство имеет ряд абсолютно недостоверных свойств. Но нет худа без добра – так оно удобнее служило сюжету.

А сам рассказ получился, пожалуй, наименее динамичным из всего цикла о Корсакове, зато я постарался сделать его самым атмосферно-летним и наиболее «классическим» в отношении как русской литературы, так и детективного жанра. Надеюсь, это удалось. Засим позволь откланяться до новых встреч в рассказах и номерных частях «Корсакова» и «Фалька».

Женя Гравис

Благодетель

– Я хочу признаться в... убийстве.

На последнем слове голос у женщины слегка дрогнул, но все же она завершила фразу уверенно и подняла взгляд на сидевшего напротив начальника убойного отдела Дмитрия Самарина.

«Хорошее начало», – подумал тот, рассматривая посетительницу, которая пришла в полицию рано утром и терпеливо ожидала внизу, пока на службу подтянутся сотрудники. Проводив ее наверх и усадив напротив, Самарин ожидал услышать все что угодно, но только не чистосердечное признание.

Женщине было около сорока. Пожалуй, ее можно было назвать миловидной, но внешняя привлекательность будто была тронута внезапным увяданием. Черные волосы убраны в простой пучок, лицо бледное, скорбный залом между бровями, глаза темные, выразительные, но взгляд потухший.

И еще этот наряд... Июль в Москве выдался на редкость знойным, и Дмитрий позволил себе некоторую небрежность во внешнем виде: даже в легком льняном пиджаке было слишком жарко, и в кабинете Самарин его снимал, оставаясь в рубашке и жилете.

На посетительнице же было глухое черное платье с высоким воротом и длинными рукавами, застегнутое под горло. Наряд такого фасона, который бы при всем желании не дал простора воображению. Ни лент, ни кружев – ничего, чем любят украшать себя женщины На самой гостье – ни серег, ни кулона, лишь тусклое обручальное кольцо на правой руке.

«Вдова», – решил Самарин. И тут же некстати подумал, что она заранее надела траур по тому, кого предположительно умертвила. Озвучивать эту шутку он, разумеется, не стал, а вместо этого задал очевидный вопрос:

– И кого же вы убили?

– Домовладельца – Георгия Павловича Липкина. Дом номер три в Рыбниковом переулке, на Сретенке.

– Когда это произошло?

– Сегодня... ночью. – Женщина снова запнулась, как будто была не до конца уверена в том, что говорит. – Я... возможно, неточно выразилась...

– Минуту, – прервал ее Дмитрий, быстро записал в блокноте имя и адрес, вырвал лист и крикнул в сторону общего кабинета: – Лев!

Лев Вишневский явился сразу же – одетый в такой же глухой и черный, как платье посетительницы, костюм, но, кажется, тоже не испытывающий от этого никакого неудобства.

– Проверь, будь добр. – Самарин протянул подчиненному вырванный лист. – Это срочно. И принеси, пожалуйста, успокоительного чаю. Холодного.

Вишневский молча кивнул и удалился, а Дмитрий снова перевел взгляд на посетительницу. Держалась она неплохо, если не считать последней заминки. И, судя по всему, не собиралась рыдать и устраивать истерик. Но мало ли... Чай Вишневского всегда действовал безотказно.

– Так, – продолжил Самарин и придвинул к себе стопку чистых листов. – Давайте-ка по порядку и под протокол. Ваше имя, возраст, статус, адрес проживания.

– Мария Андреевна Веденеева, тридцать восемь лет, вдова. Уже четыре месяца. – Она свела брови и покрутила на пальце обручальное кольцо. – Последние пять лет проживаю в доме номер три в Рыбниковом переулке, вторая квартира.

– И что же вас сподвигло убить домовладельца... как его... Липкина Георгия Павловича? Точнее, расскажите, как вы это сделали и почему.

– Я... – Она подняла руку ко лбу и потерла висок. – Не то чтобы сама лично, но мне кажется, мои действия усугубили его состояние, и он умер этой ночью. Я не хотела...

Мария Андреевна прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Дмитрий не перебивал. Она выждала несколько секунд и продолжила:

– Наш домовладелец был не самым любезным человеком. Пока мой супруг был жив, я, по счастью, редко пересекалась с Липкиным, но потом... Владимир, муж, скоротечно ушел от рака легких – это случилось в марте. И поначалу Георгий Павлович казался мне участливым – заходил проведать, помогал с устройством похорон, оформлением бумаг, отсрочил арендную плату. А я была в таком состоянии, что не могла должным образом судить о происходящем. Родных и близких у меня в Москве, так уж вышло, нет...

– А он был рядом.

– Именно. Я мало что понимаю в бумагах, а он взял эту заботу на себя и, как оказалось, воспользовался моим неведением. Когда все улеглось – примерно через месяц, – Георгий Павлович пришел ко мне и намекнул, что обнаружил в документах кое-что... компрометирующее. Он сказал, что, конечно, не хотел бы придавать их содержание огласке, поскольку это сильно ударит по репутации моего супруга и моей тоже.

– Кем был ваш муж?

– Бухгалтером в строительной компании. Георгий Павлович не сказал, что именно он обнаружил – расписки, лишние чеки или что-то еще, но я поняла, что это связано с деньгами, которые муж якобы утаивал.

– Как вы отреагировали?

– Я была потрясена. Клянусь, мой супруг был честным человеком, я бы никогда не заподозрила его в сомнительных делах, но Липкин был так непреклонен, говорил так убежденно, что я поверила.

– И что вы сделали?

– Я умоляла его отдать эти бумаги мне. Или сжечь их и никогда никому больше не говорить ради сохранения доброго имени моего супруга и моего тоже. Но у него был другой план. Вы знаете, самое страшное, он ведь не угрожал мне напрямую. Он по-прежнему изображал участие и заботу, как и в тот сложный период. Называл себя благодетелем. И говорил об этих бумагах так, как будто ему самому неприятно было их обнаружить и он хочет избавиться от них как можно скорее. А потом...

Тут голос у женщины снова дрогнул, и Дмитрий понял, что она дошла до переломного эпизода своего рассказа.

К счастью, именно в этот момент в кабинете неслышно возник Лев Вишневский со стаканом чая в одной руке и сложенным листком бумаги в другой. Чай он поставил возле посетительницы, а записку отдал Самарину. Дмитрий кивнул и взглядом отпустил сотрудника.

– Пейте. – Он указал гостье на стакан. – Это успокаивающий чай, он хорошо помогает справиться с волнением. Пейте, и мы продолжим.

Она взяла стакан обеими руками и сделала несколько мелких глотков. Самарин между тем развернул записку от Вишневского, внимательно ее прочитал, нахмурился и свернул обратно. Посмотрел на Марию Андреевну:

– Вам лучше? Готовы продолжать?

– Да, благодарю. – Она поставила стакан на стол и глубоко вдохнула. – В один из вечеров Георгий Павлович снова завел разговор об этих бумагах и о том, как они его тяготят. И как горько ему смотреть на то, как непросто одинокой женщине. А он тоже одинок, и если бы я... была с ним поласковее, это бы убедило его уничтожить компромат раз и навсегда.

– И вы...

– Разумеется, я ему отказала! Это... чудовищно бестактно и омерзительно. Но, как оказалось, это была лишь первая попытка. Он не оставил своих намерений и с каждым разом был все более и более настойчив. Я боялась лишний раз выйти из дома и показаться ему на глаза. Иногда он становился любезным и даже присылал мне цветы, иногда, напротив, намекал, что моя арендная плата давно не повышалась и за это жилье следовало бы взимать гораздо больше. Поверьте, Дмитрий Александрович, этот человек превратил мою жизнь в кошмар, и я готова была на что угодно...

– Почему вы не обратились в полицию?

– А с чем? У меня не было никаких доказательств, а ему хватило ума не озвучивать свои намерения при свидетелях. И потом, я боялась, что как только сообщу об этом – он сразу же раскроет тайну моего супруга, какой бы она ни была, понимаете?

– Понимаю. Но вы могли бы, например, уехать.

– Куда? Мои родственники живут слишком далеко. Мы давно не виделись, и вряд ли они будут рады принять у себя вдову без особых средств к существованию. Супруг, конечно, мне кое-что оставил, но расходы на лечение съели бо́льшую часть наших сбережений. Мне некуда ехать.

– И поэтому вы решились на убийство.

– Я... не планировала доводить до такого. – Она отпила еще несколько глотков из стакана. – Я хотела найти эти проклятые бумаги и пришла вчера вечером к Георгию Павловичу. Он, конечно, посчитал, что я решила поддаться его ухаживаниям, и очень оживился. Я же думала лишь усыпить его... внимание и попытаться осмотреть кабинет.

– Усыпить, значит?

Мария Андреевна открыла черную замшевую сумочку, лежащую на коленях, и вытащила оттуда небольшой аптечный пузырек, поставила на стол перед Самариным. Дмитрий прочел надпись: «Тов-во К. Феррейна. Эссенция от бессонницы и нервических расстройств». Внизу на этикетке мелким шрифтом был перечислен состав: «Сбор пустырника, валерианы, мелиссы, мяты, хмеля на спирту».

Названия трав были знакомыми, но навскидку судить об эффекте такого лекарства Самарин бы не стал. Взять, к примеру, успокоительный чай Вишневского, который сейчас пьет вдова: мелисса и мята там тоже есть. Но чтобы крепко уснуть – этого чая надо выпить не меньше литра. А эссенции? Самарин открыл, вдохнул травяной запах и скривился, что посетительница, видимо, расценила как неверие.

– Это доктор прописал после смерти супруга, – сказала она, словно оправдываясь. – От бессонницы. Мне очень помогало, вот я и подумала...

– Запах довольно сильный, – ответил Дмитрий. – Как же ваш домовладелец его не почуял?

– Георгий Павлович пьет горькую настойку на травах, она пахнет похоже.

– И много вы ему... добавили?

– Ну, чуть больше, чем принимала сама. Несколько раз...

– И что же? Он уснул?

– Представьте себе, нет. – Мария Андреевна приложила руки к лицу и покачала головой. – Он совершенно не казался сонным, напротив, повеселел, стал очень разговорчив. Хотя язык у него немного заплетался и движения стали... чуть нескладными. Он даже пытался пригласить меня на танец, но плохо стоял на ногах. В общем, я поняла, что моя глупая затея провалилась, и думала лишь о том, как быстрее покинуть квартиру. К счастью, к Георгию Павловичу заглянул племянник, и я воспользовалась этим предлогом, чтобы уйти к себе.

– Во сколько это было?

– Около половины двенадцатого.

– И сколько в общей сложности вы пробыли у Липкина?

– Думаю, не больше часа.

– Что было потом?

– Я была очень расстроена, поэтому тоже приняла успокоительные капли и сразу уснула.

– И ночью ничего не слышали? К вам никто не заходил, не стучал?

– Нет. Все было тихо.

– Любопытно. – Самарин потарабанил пальцами по столешнице. – Когда и как вы узнали о смерти Липкина?

– Утром я спустилась за почтой, около шести часов. Встретила дворника Матвея Федоровича, он мне и рассказал. К тому времени... тело уже увезли, и городовой тоже ушел, он прибыл рано утром, когда все обнаружилось.

– Еще интереснее, – нахмурился Дмитрий, развернул записку от Вишневского и прочитал вслух. – «Георгий Павлович Липкин, домовладелец, 54 года. Найден мертвым сегодня утром около пяти часов во дворе своего дома № 3 в Рыбниковом переулке. Причина смерти – травмы головы и тела, полученные при падении с приставной лестницы. Вызванный на место происшествия городовой Ф. П. Есаулов засвидетельствовал факт смерти». Такую версию вы услышали?

Самарин пробежал глазами еще одно – последнее – предложение, которым заканчивалась записка, но зачитывать его вслух не стал. Пожалуй, эту информацию – о том, что происшествие оформлено как несчастный случай, – вдове знать пока не следует.

– Дворник так мне и рассказал, – кивнула она и обняла стакан ладонями. – Я была в смятении, не могла найти себе места. И сразу подумала, что это из-за меня. У него ведь с координацией после капель стало не очень, а тут лестница...

– Куда он среди ночи по ней полез? В ваши окна?

– Нет, окно моей спальни выходит на другую сторону, потому я ничего и не слышала. Я не знаю, зачем он поднялся.

– А вас, значит, замучила совесть? Сами же сказали, Липкин был неприятным человеком и превратил вашу жизнь в кошмар. Что-то в этой истории не сходится, Мария Андреевна.

Она возмущенно вздернула подбородок, и Самарин впервые заметил какое-то подобие красок на ее лице – на щеках вспыхнули розовые пятна, а глаза сверкнули негодованием.

– Хотите знать, испытала ли я облегчение, узнав о его смерти? Да! И ничуть этого не стыжусь. Мне почти не жаль, что он умер. Но, если я нечаянно ускорила... процесс, хочу, чтобы вы разобрались. Я не смогу жить с таким грузом на сердце.

– А как же настоящая или вымышленная тайна вашего супруга? Она может вскрыться в ходе следствия.

– Полагаете, этот секрет страшнее внезапной смерти?

Дмитрий не ответил и выдержал длинную паузу. Эмоциональная реакция – это хорошо. Это значит, что вдова Веденеева чего-то недоговаривает – или не хочет, или не продумала до конца свое объяснение. В любом случае глупо ожидать, что даже чистосердечное признание способно обнажить всю правду как есть. Нет. Это только верхушка айсберга.

Ясно было, что Марии Андреевне понадобилось немало мужества, чтобы собраться и прийти в полицию с громким заявлением. С одной стороны, это вызвало уважение. С другой – пока было неясно, какую часть правды она рассказала и насколько действия вдовы повлияли на произошедшее ночью в Рыбниковом переулке.

– Вы сказали, что перед вашим уходом к домовладельцу заглянул племянник, – продолжил Самарин, словно не обратив внимания на вспышку чувств. – Это был неожиданный визит или он живет неподалеку и часто заходит?

– Его зовут Илья, он тоже живет в нашем доме и помогает Липкину в делах. Это не был внезапный визит.

– Вы с кем-то говорили с утра, кроме дворника? Обсуждали произошедшее?

– Нет. Я была в волнении после того, как узнала. Вернулась домой и места себе не находила. А потом сразу же поехала сюда.

– Благодарю. На этом пока все. Прочтите протокол и подпишите, если все с ваших слов изложено верно. – Самарин пододвинул ей бумагу и крикнул в сторону общего кабинета: – Семен Осипович!

Семен Горбунов неторопливо появился примерно через полминуты, так что посетительница успела и прочесть, и поставить на бумаге не лишенный изящества автограф. Сотрудник застыл в дверях, приглаживая пышные усы и вопросительно посматривая то на начальника, то на гостью.

– Семен Осипович, сопроводите даму в антропометрический кабинет. Фотографические карточки, отпечатки пальцев – все как по обычной процедуре. А потом – в «комнату ожидания», до моих дальнейших распоряжений.

При этих словах лицо у посетительницы дрогнуло – она, кажется, впервые за время визита осознала всю серьезность ситуации. «Ну а что вы хотели, Мария Андреевна? – подумал Дмитрий. – Прийти сюда, сделать признание, вернуться домой и пить чай с пирожными? Не выйдет».

Она неловко встала с кресла, придерживая сумочку, и все же спросила севшим голосом:

– Я арестована?

– Вы задержаны до выяснения обстоятельств. Идите. Семен Осипович вас проводит.

Горбунов понимающе кивнул и открыл дверь, пропуская даму вперед. Самарин проводил сотрудника и задержанную взглядом, потер переносицу, придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер, который знал наизусть и который в этой запутанной ситуации напрашивался первым.

– Шталь слушает, – раздался через минуту в трубке голос друга-прозектора.

– Привет, – поздоровался Дмитрий. – К вам с утра должен был новенький поступить – некто Липкин, пятидесяти четырех лет, из Рыбникова переулка.

– Минуту. – Глеб пошелестел бумагами. – Есть такой. Неудачный полет с лестницы. Есаулов его оформил и отметил, что это несчастный случай, дело не криминальное и не срочное.

– Городовой Есаулов, я смотрю, у нас мастер сыска. Провел расследование за пять минут и вынес неоспоримый вердикт.

– А есть сомнения?

– Имеются. И серьезные основания. Знакома тебе... – Самарин повертел в руках бутылек, оставленный вдовой Веденеевой, – эссенция от бессонницы товарищества Феррейна?

– Которая на травках? Ну, знаю такую. Эффект не впечатляющий, но при нервных припадках, бывает, прописывают.

– А если смешать с алкоголем?

– Я бы, как врач, не советовал, предпочитаю более заурядные купажи. А что – полагаешь, твой Липкин ее принял?

– Вполне возможно. Следы можно обнаружить?

– Исключено. Максимум, что я могу, – заглянуть в желудок к твоему Липкину, узнать, что он пил, много ли и чем закусывал. Ну и анализ крови сделать.

– Сделай, будь добр. И это срочно. Полное заключение.

– А я-то надеялся на спокойное утро.

Накинув пиджак, Самарин прошел в общий кабинет, где сидели Лев Вишневский и Михаил Афремов. Открытое окно, чистая миска и пустая лежанка возле шкафа ясно сообщали о том, что пятый сотрудник убойного отдела – сержант Карась – отлучился по неотложному заданию.

– У нас новое дело? – поднял растрепанную рыжую голову Мишка.

– Похоже на то, – ответил Дмитрий. – Бери фотоаппарат, поедем в Рыбников переулок. И оборудование для дактилоскопии тоже прихвати, сами на месте возьмем отпечатки.

Мишка бросился открывать шкафы и греметь ящиками, роняя на пол какие-то коробки и пакеты, отчего словил неодобрительный взгляд от Вишневского.

– Лев, на тебе, как обычно, информация. Все, что найдешь по этому Липкину, его родне и близким. В том же доме живет некто Илья, который приходится ему племянником. И вдову, которая к нам утром приходила, тоже проверь. Вот протокол ее допроса. Миша, готов?

– Давно уже!

Дмитрий, как и Мишка, несмотря на повод, был рад утренней прогулке. Сидеть в душном кабинете в хорошую погоду – то еще наказание. Пыльные московские улицы немногим лучше, но там есть хоть какое-то движение. Пусть и добрая часть москвичей покидает город на лето.

Сведения, полученные от Марии Андреевны, Самарин рассказал Мишке по дороге к месту происшествия. Дом номер три в Рыбниковом переулке был покрашен в грязно-розовый и имел три этажа. Причем первый из них мог считаться полноценным лишь условно, поскольку был наполовину утоплен в цоколь. На серой жестяной крыше небольшого доходного дома виднелись полукруглые чердачные окна.

Самарин с Мишкой в сопровождении двух урядников завернули за угол и оказались в типичном московском дворике, которых и в этом переулке, и в соседних было множество – похожих друг на друга как близнецы. В каждом из них обязательно найдется дровница или угольный сарай. На веревках будет сушиться разномастное белье. Мусорные ящики, сарайчик со всяким хламом, пара лавочек, фонарь... Ах да, и непременная клумба: в зависимости от стараний дворника – ухоженная или чахлая.

В этом дворе клумба была пышная, усеянная белыми и фиолетовыми цветами, сорт которых Самарин не взялся бы определить. А еще здесь нашелся дворник, который к моменту прибытия полиции разматывал шланг, намереваясь, судя по всему, придать цветнику еще более цветущий вид.

– А вот с этим бы я повременил, – вместо приветствия сообщил сыщик, доставая на ходу удостоверение. – Дмитрий Самарин, сыскная полиция. А вы кто будете?

Мужчина замер со шлангом в руке, не решив, что делать дальше. Лицо его было скрыто за окладистой бородой с усами и низко надвинутым на лоб картузом, грудь закрывал серый фартук с большим нагрудным карманом.

– Матвей Федорович Парамонов. Дворник я. – Он снял картуз, стряхнул с него белесо-розоватую пыль и пригладил волосы с проседью, посмотрел на Самарина покрасневшими глазами. – Так это... полиция была уже с утра. Городовой приходил.

– Ну а теперь мы пришли, – сыщик обвел глазами двор. – Тело Липкина вы обнаружили?

– Ну, я...

– Во сколько это было?

– Как на утреннюю уборку вышел, часов около пяти.

– Запасной ключ от квартиры домовладельца есть?

– Имеется. – Дворник вытащил внушительную связку и начал неторопливо перебирать висящие на ней ключи. Делал он это так неспешно, что Дмитрий не выдержал:

– Так, дайте-ка сюда всю связку. Ключи тут с бирками, я сам быстрее найду. Номер квартиры Липкина?

– Шестой.

– Миша, – Самарин отцепил нужный ключ и вручил сотруднику, – иди туда. Фотографии, отпечатки – в общем, сам все знаешь. А мы тут с Матвеем Федоровичем побеседуем.

Мишка умчался, а Самарин снова обвел взглядом двор. Увидел прислоненную к стене в темном углу длинную деревянную лестницу. Уж не та ли самая?

– Она? – Самарин взглядом указал в ту сторону.

Дворник молча кивнул и все-таки положил шланг на землю, а картуз так и оставил в руке.

– Ну, рассказывайте. – Дмитрий достал из кармана блокнот и карандаш. – Все, что случилось.

– Так я городовому уже рассказал. Может, у него спросите?

– Меня не волнует, о чем вас спрашивал городовой. С этим после разберемся. У меня свои вопросы. И если понадобится, я буду задавать их раз за разом. Это понятно?

– Да чего уж не понять...

– Когда вы последний раз видели домовладельца Липкина живым?

– Стало быть, вчера, около десяти вечера. – Дворник сильно наморщил лоб и потер кулаком глаза. – Я ограждение делал для цветника, а тут он, Георгий Палыч, вышел посмотреть и проверить.

– В каком он был настроении?

– Да в обычном. Ну, может, довольный был. Понравилось ему, как оградка вышла.

– Это которая?

– А вот. – Дворник подошел к клумбе и показал Самарину аккуратный «заборчик» из кирпичей вокруг цветника. – Его идея была. В столице, сказал, так делают.

Кирпичи были вкопаны в землю по диагонали, так что образовывали вокруг клумбы зубчатый бордюр. В одном месте ровность ряда была нарушена, цветы примяты, а на камнях Самарин заметил еще кое-что...

– Тут кровь, – сообщил он дворнику.

– Ну да, – кивнул тот и показал рукой на чердачное окно, а потом на землю. – Здесь Георгий Палыч головой и приложился, когда с лестницы упал. Вот там она лежала, а тут он.

«Какая ирония», – заметил про себя Самарин и проследил глазами предполагаемую траекторию падения. По всему выходило, что Липкин приставил лестницу к участку глухой стены, поднялся по ней и... очень неудачно приземлился.

– Давайте-ка посмотрим на эту лестницу, – предложил Самарин и сам первым двинулся к стене.

В лестнице навскидку было метров восемь-девять. Деревянная, старая, местами залатанная, но все еще довольно крепкая. И даже внезапное падение ее не повредило – во всяком случае, на первый взгляд Дмитрий не заметил явных следов поломки. Он пощупал перекладины, потом взялся за опорные стойки, приподнял. Навскидку – килограммов сорок или чуть больше.

– Она всегда тут стоит? – спросил Самарин дворника. Тот снова молча кивнул.

Дмитрий примерился, перехватил лестницу поудобнее и потащил в сторону глухой стены. Урядники, стоявшие у крыльца, бросились было помогать, но Самарин их остановил. Допустим, домовладелец Липкин действовал в одиночку и сам тащил эту лестницу. В принципе, возможно, если не торопиться и следить, чтобы верхний край «полз» по стене. Иначе, если она начнет заваливаться, уже не удержать.

Самарин слегка взмок, двигая лестницу, и Матвей Федорович, не выдержав, предложил:

– Подмогнуть, может?

– А Липкину вы разве помогали? – не оборачиваясь, пропыхтел сыщик, делая последний рывок.

Дворник ничего не ответил, а Дмитрий наконец установил лестницу напротив чердачного окна, подергал, проверяя устойчивость. Внизу у стены оказался бетон, не земля. Плохое обстоятельство. В землю ножки можно утопить, а бетон гладкий и скользкий. Несчастный случай? Возможно. Но тогда лестница, скорее всего, поехала бы вперед – и домовладелец приземлился бы совсем в другом месте.

Но лестница, если верить дворнику, упала почти плашмя, а значит... Самарин посмотрел наверх, снял пиджак и повесил его на перекладину.

– Страхуйте, если падать начнет! Но без необходимости не трогайте, – крикнул он урядникам и полез наверх.

Лестница поскрипывала и слегка покачивалась. Второй этаж, третий... В одном из окон что-то мелькнуло – сыщик не разглядел. До ближайшего окна было метра два с половиной. Нет, если бы Липкин лез в чью-то квартиру – он бы поставил лестницу левее. Значит, ему нужен был именно чердак.

Сыщик добрался почти до самого верха. Лестница раскачивалась уже сильнее. Да, не самая устойчивая опора. Чердак оказался совсем близко: окно приоткрыто, защелка отодвинута. Стекло пыльное, но на нем видны свежие следы – жаль, смазанные. Судя по всему, выходило, что Липкин поднялся на самый верх, открыл окно и собирался уже в него влезть, но что-то ему помешало. Что?

Самарин пригляделся и увидел под рамой на штукатурке свежие царапины, как если бы кто-то пытался уцепиться за стену и скреб ее ногтями. Логично представить, что Липкин внезапно потерял равновесие, понял, что лестница заваливается, и судорожно схватился за первое, что попалось под руку.

Или он что-то увидел в окне чердака? То, что его напугало или заставило вздрогнуть от неожиданности. Чтобы упасть назад вместе с лестницей, надо резко отпрянуть от окна и потерять равновесие. Или кто-то, находящийся внизу, может резко дернуть или толкнуть стойки – и тогда...

Дмитрий посмотрел через плечо вниз и назад. У подножия лестницы маячили две фуражки и начинающая лысеть макушка дворника. Сыщик проследил взглядом расстояние до злосчастной клумбы. Хорошо бы, конечно, провести эксперимент – поставить наверху, скажем, мешок с песком, а потом уронить лестницу и посмотреть, куда тот упадет. Ладно, может, позже.

Самарин спустился обратно и у подножия лестницы обнаружил то, что и предполагал, – частички розовой штукатурки.

– Что хранится на чердаке? – спросил он у дворника.

– Да так, всякий хлам.

– А разве туда нет входа из подъезда?

– Есть. Только он тоже хламом завален, У Георгия Палыча все руки не доходили...

– Зачем он полез ночью на чердак?

– Да кто ж его знает... – Матвей Федорович пожал плечами.

– Отойдите-ка. – Дмитрий взялся за стойки, качнул лестницу от стены и отправил в свободное падение.

Упала она с глухим стуком – Самарин ожидал более громкого эффекта. Дворник проводил полет мрачным взглядом и вздрогнул в конце. Земля и трава заметно смягчили удар. Сыщик посмотрел на окна – никто не выглянул и нигде не колыхнулась занавеска. Лишь на третьем этаже открылась форточка, и в ней показалась вихрастая рыжая голова. Дмитрий махнул рукой – все в порядке, мол, продолжай. Напротив, через двор, была кирпичная стена то ли склада, то ли цеха – оттуда тоже некому было наблюдать.

Лестница упала именно так, как и показал дворник. Даже следы на земле почти совпали. Если принять во внимание, что Липкин, который находился на самом верху, в какой-то момент летел уже отдельно от нее, то приземлиться он должен был... как раз на цветник. Что ж, по крайней мере, хоть тут что-то сходится, даже без следственного эксперимента.

– И что же – никто ночью ничего не слышал?

Дворник снова пожал плечами и помотал головой:

– У меня окно на улицу, а не во двор. Спал я.

– Городовой, говорите, с утра приходил? С кем он говорил?

– Так со мной. И с Ильей Антоновичем, племянником Георгия Палыча.

– И где он сейчас?

– Так... к похоронщикам, наверное, отправился.

– А он времени не теряет.

Самарин снова обвел взглядом пустынный двор. Видимо, пора подняться к Мишке Афремову и узнать, что он успел обнаружить.

– Так, Матвей Федорович. Двор не трогать – не подметать, не поливать, лестницу не убирать.

– Как не подметать-то... А порядок...

– Потом наведете. Идите к себе, ждите там.

Дворник снова пожал плечами и медленно, словно нехотя, ушел. Самарин отдал распоряжение урядникам – следить за двором и подъездом, а сам поднялся на третий этаж.

Ход на чердак, как и оказалось, был завален хламом – ящиками, коробками, мешками с одеждой. Самарин окинул эту композицию мрачным взглядом и толкнул приоткрытую дверь в квартиру домовладельца Липкина.

После заставленного вещами лестничного пролета Дмитрий ожидал, что и внутри увидит примерно то же самое, однако квартира Георгия Павловича оказалась большой, но пустоватой. Больше всего она напоминала номер в типичной гостинице средней руки: вся необходимая мебель присутствует, но среди вещей нет и намека на что-то личное – ни фотографий, ни открыток, ни сувениров.

– Михаил! – позвал Самарин из прихожей, где стояли сапоги, а на крючке висел пиджак.

– В гостиной! – отозвался Афремов.

Гостиная, совмещенная со столовой, была такой же вызывающе неказистой и неуютной. Светло-зеленые стены, диван, несколько стульев, большой круглый стол. Последний, видимо, использовался как обеденный и рабочий одновременно. На столешнице неаккуратно лежали бумаги, стояла тарелка с остатками ужина, бутылка горькой настойки, рюмка. Чуть вдалеке – возле стула, стоящего напротив, – опрокинутый бокал и блюдо с почти нетронутой закуской – засохшим сыром и виноградом. Красноватая лужица на столе под бокалом протекла на пол, где была неряшливо затерта тряпкой. На диване валялось полотенце, а часть бумаг оказалась рассыпана по полу.

Полированная мебель и посуда были припорошены белым порошком, а Мишка в дальнем углу возился около буфета с фотоаппаратом.

– Тут что, была борьба? – спросил Дмитрий, разглядывая беспорядок в комнате.

– Не исключаю, – ответил Мишка. – Но не со вдовой же он дрался? Бокал, предполагаю, был ее. Я там все «пальчики» сфотографировал уже, посуду позже упакую. А вот это интересно...

– Что именно?

– Посмотри.

Самарин подошел и увидел на паркете небольшое смазанное пятно.

– Кровь?

– Похоже на то. Но не только. Тут как будто... шерсть и слизь. Мышь, что ли, он раздавил?

– В мусорное ведро заглядывал?

– Еще нет.

– Ладно, не отвлекайся, сам посмотрю.

Самарин присел перед кухонным шкафом и вытащил на свет жестяное ведро, из которого пахнуло прелой капустой, поморщился. Взял с тумбочки газету, расстелил на полу и вывалил туда содержимое. Окурки, пепел, остатки еды, порванные рекламные объявления. Почти на самом верху обнаружился смятый конверт. Сыщик развернул и прочел: «Москва, Рыбников пер. 3, кв. 4, Алтынову Д. Е.». В поле «отправитель» значилось: «Санкт-Петербург, Литейная часть, Сергиевская ул., дом 18, Рябинин С. В.». Письма внутри конверта не оказалось.

Еще в мусоре обнаружился маленький сверток из газеты, пропитанной чем-то бурым. Самарин аккуратно развернул и обнаружил внутри раздавленный трупик летучей мыши. Довольно свежий, если судить по виду и запаху.

– Кажется, я знаю, откуда взялось пятно на полу. – Он показал находку Мишке. – И правда мышь, но другая.

– Ого! – присвистнул тот. – Тогда понятно, почему тут беспорядок. Он ее, наверное, поймать пытался, полотенцем махал, бокал уронил, бумаги разлетелись. Только вот... Откуда взялась мышь? Окна же закрыты были.

Самарин обвел глазами комнату и задержался на резной вентиляционной решетке:

– А вот откуда. Если так, то есть версия, зачем Липкин среди ночи полез наверх: искать гнездо.

Дмитрий подтащил стул, забрался на него и снял решетку вентиляции, посветил внутрь фонарем.

– Квартира на третьем этаже. Выше только чердак. Логично предположить, что мышь явилась именно оттуда. Но...

Тут Самарин замолчал, сосредоточенно водя фонариком внутри вентиляции.

– Что «но»? Что ты там нашел? – Мишка от нетерпения начал даже подпрыгивать, пытаясь заглянуть в отверстие в стене.

– Не мельтеши, – буркнул Дмитрий. – Не видно толком, нужен фонарь посильнее. – Сыщик спрыгнул со стула. – Кабинет тут есть?

– Да, первая дверь по коридору. Я только заглянул, но ничего там пока не трогал.

Если Георгий Павлович Липкин что-то и держал в порядке – то это документы. Открыв верхний ящик рабочего стола, Дмитрий первым делом обнаружил то, что искал, – домовую книгу. И вернулся с находкой в гостиную, чтобы не нарушить порядок в кабинете.

По книге записей выходило, что в доме было шесть квартир на втором и третьем этажах. В цоколе разместились сапожная мастерская, скобяная лавка со складом, а также две каморки: одна была обозначена как «дворницкая», вторая – просто «собств.».

Квартирантов Самарин тоже сверил, начав со вдовы Веденеевой. Как и сообщила Мария Андреевна, снимала она квартиру номер два. Рядом с именем ее мужа – Владимира Михайловича – стояла приписка: «Умер 15 марта 1921 года». В апреле и мае арендная плата вносилась с задержками, но долгов у вдовы на сегодняшний день не имелось.

В квартире номер один была указана жилица Окладникова А. Т., восьмидесяти восьми лет. В графе напротив третьей стояло: «Шестаковский И. П., служащий, 37 л.» и «Шестаковская К. С., супруга, 35 л.». А также приписка: «Съехали на дачу 3 июня, уплачено до 3 августа сего года».

Арендатором квартиры номер пять – соседней с квартирой Липкина – значился некий Алексей Никитич Бородин, инженер Московской городской управы. А что насчет четвертой квартиры, куда пришло письмо, конверт от которого нашелся в мусорном ведре? Там в качестве жильца был отмечен Даниил Егорович Алтынов, агент по ссудам. И напротив его фамилии тоже была интересная приписка: «Съехал по делам 02.04.1921 г. Уплачено до 30 июня сего года».

Любопытно. Дмитрий переписал в блокнот имена всех жильцов и задумался. Кого же навестить первым? И кстати, где само письмо?

– Миша, ты письма среди бумаг не находил? – спросил Самарин сотрудника.

– На столе и на полу не было. Только газеты, реклама и счета.

– Перейдешь в кабинет – поищи там внимательно. Письмо без конверта для Даниила Егоровича Алтынова от некоего С. В. Рябинина. И любые бумаги на имя Владимира Веденеева или связанные с ним.

– Понял, сделаю!

– Я пойду прогуляюсь на чердак.

«Не пытайся себя обмануть», – размышлял Самарин, засучив рукава рубашки и оттаскивая в стороны мешки и ящики. Утренней зарядкой он сегодня пренебрег, посмотрев на градусник, но физическая нагрузка его все равно настигла. Разбор завалов занял около двадцати минут, а дверь на чердак, к счастью, оказалась не заперта, а лишь закрыта на задвижку.

Внутри, как и ожидалось, было такое же скопление хлама и мусора. И как люди умудряются обрастать таким количеством ненужных вещей? А главное – не избавляться от них вовремя? Кому, спрашивается, нужны эти перевязанные бечевкой стопки старых журналов? Видно же, что стоят тут не первый год. Ну ладно, их хотя бы на растопку можно пустить. А ободранный чемодан без ручки? А сломанная деревянная лошадка? А рождественская ель?

Ель? Самарин даже протер глаза – настолько удивительным было обнаружить в июле елочный скелет с давно осыпавшимися иголками и обрывками серебряной мишуры на ветках. Поистине люди бывают поразительно бережливы.

Обходя чердак, Самарин обнаруживал все больше удивительного барахла, но понял вдруг, что не находит главного – ни летучих мышей, ни следов их пребывания. Они – создания стайные, живут семьями, спят вместе в темных и теплых углах. А тут... Самарин водил фонарем, подсвечивая старые деревянные стропила, и не находил ни малейшего намека на гнездо. Не было на полу ни крупинок помета, ни остатков насекомых, которые могли бы дать намек на пребывание тут каких-то живых существ. Ничего. Лишь толстый слой пыли на вещах. Впрочем...

Свет фонаря выхватил из сумрака деревянный пол, и Самарин заметил то, что поначалу не бросалось в глаза, – заметенные следы. Как будто кто-то прошел от окна вглубь помещения, а потом вернулся обратно, подчищая отпечатки обуви веником. Веник, кстати, обнаружился тут же – под чердачным окном. Выходит, Липкин все же поднялся ночью без приключений и даже попал внутрь? А упал лишь на обратном пути?

Однако при ближайшем рассмотрении догадка не подтвердилась: заметенный участок тоже был припорошен пылью – пусть и меньшим слоем, чем все вокруг, но за несколько часов ее бы столько не образовалось. Следы оставлены как минимум несколько дней, а то и недель назад. И зачем сюда поднимался их обладатель?

Внезапная догадка вдруг возникла у Дмитрия в голове – и, увы, тут же погасла. Жестяная труба вентиляции поднималась из пола недалеко от чердачного окна – и никаких заметенных следов возле нее не было. Напротив – дорожка вела в самый темный и захламленный угол. И что там делал неизвестный посетитель – пока можно было только гадать.

В раздумьях Самарин вернулся в подъезд, достал связку ключей. Что ж, раз квартира агента по ссудам Алтынова пустует, стоит для начала проверить ее. Прошла почти неделя с последнего оплаченного дня. Почему же квартирант до сих пор не вернулся?

Квартира номер четыре встретила Самарина спертым воздухом и мебелью с наспех накинутыми на нее простынями. И снова везде толстый слой пыли, но никаких заметенных следов. Сюда точно не заходили несколько месяцев.

Дмитрий прошелся по комнатам. Квартира почти в точности повторяла жилье домовладельца Липкина, только в зеркальном отражении: столовая-гостиная, кабинет, спальня. Наскоро открыв шкафы и ящики и ознакомившись с содержимым, Самарин пришел к выводу: арендатор и не собирался сюда возвращаться. В рабочем столе – никаких бумаг и документов, в шкафу – нет одежды и обуви, кроме растоптанных тапочек и пары ветхих сорочек. Ничего, за чем стоило бы вернуться.

Сыщик присел на стул и задумался. С одной стороны, в квартире домовладельца обнаружились интересные находки. С другой – происхождение и значение их пока оставалось смутным. Откуда взялась мышь? Пока лишь ясно, что не с чердака. Но кто-то там недавно был. Куда делось письмо? Связаны ли вообще эти улики со смертью Липкина и как? Ответы явно находились где-то поблизости, но пока не спешили проявляться.

А вот июльская жара накрывала московские улицы, несмотря на утро. Нет, прохлады и сегодня ждать не стоило. Через тонкие занавески в квартире Алтынова уже пробивались яркие солнечные лучи, а на небе не было даже намека на облачко.

Самарин вспомнил вдруг, как вышел утром из автомобиля в Рыбниковом переулке и каким прохладным и влажным оказался булыжник мостовой. Но дождя ночью не было. Выходит, что... Интересно, во сколько это было? И не потому ли никто из соседей не услышал звука падения? Эти глухие московские дворики с узкими арками резонируют от каждого громкого звука на улице.

Он вернулся в квартиру Липкина, где Мишка уже закончил в гостиной, переместившись в кабинет, и придвинул к себе телефонный аппарат. В ожидании, пока соединят с нужным номером, выглянул в окно. Во дворе по-прежнему было пусто, лишь возле арки и крыльца маячили два урядника. На удивление пустынный и спокойный дом – ни бегающих детей, ни ругающихся соседей. Тишь да благодать.

– Шталь слушает, – раздалось наконец в трубке.

– Это снова я. Есть новости по Липкину?

– Я тебе что – срочный курьерский? И Липкин твой – не перепелка, которую за две минуты можно разделать. Не засекал, кстати, надо попробовать. Может, и в одну уложусь...

– Глеб!

– Время смерти: между часом и тремя пополуночи. Эссенцию твою проверил. Как я и предполагал – имеет легкий тонизирующий эффект, больше работающий от силы самовнушения, нежели от состава. Пил Липкин умеренно – алкоголя в крови немного. Зато поужинал очень хорошо. Жирно, я бы сказал. Не думаю, что эти капельки сыграли какую-то существенную роль.

– А он крупной комплекции?

– Немаленькой. Около ста килограммов. Травмы на нем только от падения и совпадают с той картиной, что указана в отчете городового. Плюс есть некоторые признаки, указывающие на повышенное давление, что при таком возрасте и весе скорее правило, чем исключение. В общем, судя по всему, это вполне мог быть несчастный случай. По крайней мере, господин Липкин всем своим телом намекает мне именно на это.

– А под ногтями ты у него ничего не нашел?

– Нашел следы штукатурки. В логику произошедшего это как раз вписывается: потерял равновесие, пытался уцепиться за стену, но, конечно, не сумел.

– Я тоже так подумал. Слушай, а в вещах его не было письма или других бумаг?

– Погоди. Посмотрю опись. М-м... Нет. В карманах были только ключи и коробок спичек.

– Ладно, спасибо за скорость. Если что-то еще обнаружишь – сообщи сразу через Вишневского.

– Как думаешь, на каком рынке лучше перепелок поискать?

– Ты невыносим.

– Я знаю.

Следом Самарин набрал сотрудника Вишневского.

– Как там вдова Веденеева? Не рассказала новых подробностей?

– Нет. Сидит тихо, плачет. Воды попросила. Семен за ней присматривает.

– Ну, пусть еще посидит. Узнай, будь добр, график работы ночной поливальной команды. Время, скорость, вид транспорта. И в частности, во сколько они проезжают по Рыбникову переулку. Еще мне нужна вся информация, которая найдется, по трем персонам...

И Самарин перечислил имена городового Есаулова, дворника Парамонова и агента по ссудам Алтынова.

Если Лев Вишневский и удивился, то ничем этого не показал. А Дмитрий, снова выглянув в окно, заметил, как по двору идет мужчина с пиджаком, перекинутым через руку. У крыльца он остановился, коротко переговорил с урядником. Тот записал что-то в блокнот. Молодец.

Мужчина зашел в подъезд, и Самарин, подойдя к входной двери в жилище Липкина, прислушался. На лестнице послышались шаги. Второй этаж, третий... Услышав возле соседней квартиры звяканье ключей, доставаемых из кармана, сыщик распахнул дверь, вышел в подъезд и почти нос к носу столкнулся с визитером. Значит, сосед. Из пятой квартиры. Отлично.

Мужчина замер с ключом в руке и исподлобья уставился на сыщика:

– Вам чего?

«А он на редкость дружелюбен», – подумал Дмитрий и достал удостоверение:

– Дмитрий Александрович Самарин, Московская сыскная полиция. А вы кто будете?

– Алексей Никитич Бородин. Живу я здесь.

– Вот и отлично. Как раз хотел с вами побеседовать.

– О чем? Случилось что-то?

– А вы не знаете?

– Я только что с ночной смены. Знать не знаю, что тут произошло.

Дмитрий рассматривал лицо собеседника: сероватое, с сухой кожей и темными кругами под глазами – то ли от недосыпа, то ли от хронической болезни. Ну да, сложно ждать любезности от человека, который всю ночь работал. Меньше всего ему сейчас хочется общаться с полицией. Однако возникшие у Дмитрия вопросы не терпели отлагательств. Но сообщать соседу о смерти Липкина сразу, пожалуй, не стоило.

– Давайте пройдем к вам и поговорим.

Алексей Никитич сипло вздохнул и провернул ключ в замке:

– Прошу.

Самарин зашел внутрь и бегло осмотрелся. Эта квартира как раз выглядела обжитой и оттого более тесной. Стол, подоконник и полки были заставлены каким-то железным хламом – старыми чайниками, часами, частями ламп и примусов. И, присмотревшись, Дмитрий понял, что это вовсе не барахло, а склепанные из запчастей фигурки людей и животных. Ну да, так и есть. Вот старик с газетой сидит на скамейке, вот собака задрала лапу у фонарного столба...

Сделано это было довольно умело. И пока сыщик рассматривал забавные вещицы, Алексей Никитич не без усилия и со скрипом распахнул створку окна, впустив в комнату пока еще прохладный утренний воздух.

– Интересное у вас увлечение, – заметил Самарин, указав взглядом на фигурки.

– Да так... Балуюсь в свободное время, – хмуро ответил Бородин.

– Кем вы работаете?

– Инженером в городской управе. Инспектирую городское хозяйство – дома, склады, коммуникации...

– Любопытно. Наверняка в подвалах часто бываете, на чердаках...

– Ну, случается. А в чем дело?

– Так, просто интересуюсь. Там, полагаю, и живности много встречается. Крысы всякие, тараканы, мыши...

– А еще воробьи, голуби, стрижи. Насекомых вам тоже перечислить?

– Меня интересуют только мыши, – ответил Дмитрий и добавил через паузу: – Летучие.

Бородин сощурил глаза, снисходительно скривился и вдруг презрительно выдохнул:

– Этот старый пентюх не придумал ничего лучше, как вызвать полицию? Из-за одной мышки? Нет, я знал, конечно, что он пришибленный на голову, но вы-то куда? Два урядника и фараон? Из-за одного несчастного нетопыря?

Под конец тирады воздух в легких у Бородина кончился, и он сипло закашлялся, хватая ртом воздух. Схватил со стола кружку с водой и начал жадно пить. Самарин пережидал молча. И только сейчас заметил среди нагромождения посуды несколько пузырьков с надписями «ментол», «эвкалипт», «камфора», «хвойный экстракт»... И кастрюлю, накрытую полотенцем.

– Что у вас? Чахотка? – спросил он у Алексея Никитича, когда тот справился с кашлем и опустился на стул.

– Хронический бронхит, – прохрипел тот. – Чтоб его...

– Не расскажете про нетопыря?

– Да достал он меня вконец!

– Зверь?

– Липкин! Тоже зверь своего рода: тварь хоть и крупная, но трусливая и мелочная.

– Что вы с ним не поделили?

– Я с ним ничего не делил! Попросил по-хорошему не курить в квартире! У меня кашель, в жару совсем плохо бывает. А он, как нарочно, поганец – в вентиляцию все выдувал. Вонь невыносимая! Курит же дешевую махорку какую-то, гадость та еще.

– А вентиляцию закрыть не пробовали?

– Все равно тянет. А эта скотина еще с инспекцией любит прийти и проверить. «Что это вы, Алексей Никитич, нарушаете целостность домового имущества? Вы же инженер. Должны понимать, что такое безопасность». Честное слово, убить иногда хочется.

Последнюю фразу Самарин как бы пропустил мимо ушей и задал следующий вопрос:

– Съехать не пробовали?

– Так... жилье-то удобное. Воздух хороший, если без дыма, до службы недалеко, и плата невысокая. В остальном-то... Георгий Палыч... он же на благо мне ее сдал, как сам говорил – верхний этаж, самый чистый. Тьфу, блин...

– И вы решили...

– Ну да, по-идиотски вышло, признаю! Липкин никакую живность на дух не переносит. А тут на одном складе при обходе мышь попалась. Ну, я и прихватил, и отправил ему в гости. Пусть, думаю, тоже побесится, раз не хочет по-хорошему договориться. Соседям надо мирно жить, а не так вот...

– И в котором часу вы отправили... гостя к Георгию Павловичу?

– Около часа пополуночи. Я знаю, он обычно допоздна не ложится. И тут же у меня ночной вызов случился, пришлось уйти. На Моховой возле университета трубы прорвало.

– И вы там до утра провозились?

– Затопило аж до Манежа! Еле управились. Так чего он из-за пустякового мыша полицию вызвал? Жалобу, что ли, на меня накатал, душонка убогая?

Самарин снова выждал паузу и сообщил коротко:

– Умер ваш Липкин.

– Как... умер? – Алексей Никитич замер, как-то сник на стуле и подтянул к себе кружку.

– На чердак полез и с лестницы ночью упал. Во дворе.

Алексей Никитич отпил из кружки, со стуком поставил ее на стол и подпер кулаком лоб. Помотал головой:

– Идио-о-от... Говорил же ему сто раз – проходы нельзя мусором заваливать. А он что? «Вам надо, Алексей Никитич, вы и разгребайте!» Лишь бы не суетиться сверх меры.

– Я полагаю, он полез искать гнездо летучих мышей. Не очень удачно у него вышло.

– Это что же, выходит, я косвенно... поспособствовал? – поднял вдруг голову Бородин, и в глазах его Самарин прочел что-то похожее на неприятную догадку.

– Выходит, что так.

– Слушайте... Я ведь не хотел. Думал, он побесится, поорет. Ну, дворника в конце концов отправит разобрать этот хлам. Я ж не планировал, что все вот так закончится.

– Не вы один, Алексей Никитич, не вы один... – задумчиво произнес Дмитрий, вспомнив вдову Веденееву.

Бородин снова подпер лоб кулаком, а потом ударил по столу так, что подпрыгнула кружка:

– Козел старый! И при жизни никому покоя не давал, и умереть не мог спокойно – так, чтобы проблем людям не создавать. Говорю же – та еще скотина. А туда ему и дорога! Сам виноват! А теперь и я, выходит, тоже. Что теперь, арестуете меня?

– Посмотрим...

Алексей Никитич снова закашлялся, а Дмитрий лишь коротко вздохнул. Причастность инженера Бородина к смерти домовладельца на поверку оказалась такой же двусмысленной, как и признание вдовы Веденеевой.

Удивительным совпадением оставалось лишь одно: совершить свое «отмщение» оба решили в один вечер, не сговариваясь.

А точно ли они не сговорились?

Алексея Никитича Дмитрий на этом оставил с наказом не покидать пока пределов собственной квартиры. Судя по виду инженера, он не особо к этому и стремился.

По крайней мере, одна загадка – о происхождении летучей мыши – нашла решение. Однако ответа на главный вопрос так и не дала. Самарин вернулся в квартиру домовладельца, снова набрал номер Вишневского и озадачил поиском информации и проверкой алиби инженера Бородина. Выслушал ответные новости, что-то записал в блокнот и позвал Мишку:

– Ты в кабинете закончил?

– Ага. – Мишка повертел головой. – Аж глаза заболели от вспышек, столько карточек сделал. Может, за мороженым сбегать?

– Позже. Навести-ка первую и третью квартиры, поговори с соседями. В первой старушка живет, в третьей вроде никого не должно быть – жильцы на даче. Но мало ли, вдруг заехали по делам? А потом сделай фотоснимки и сними отпечатки в кабинете в четвертой. Вот ключ. Я в дворницкой, если что.

Дверь в каморку дворника была приоткрыта, и Дмитрий, стукнув из вежливости пару раз, толкнул створку и зашел внутрь. Дворницкая была небольшой – метров десять, с одним окном, которое находилось почти под низким потолком. За пыльным стеклом мелькали чьи-то ноги и цокали по булыжнику копыта. Несмотря на закрытую створку, звуки с улицы доносились довольно явственно.

Матвей Федорович сидел на табурете возле подоконника и чистил сапоги. Медленно и тщательно водил тряпкой по коже, добиваясь блеска. Рядом лежала коробочка с ваксой и щетка. Казалось, появления сыщика дворник даже не заметил, а продолжал свое занятие, полностью отстранившись от суеты.

– Вот и нас в армии так заставляли, – заметил Самарин. – Полировать следовало так, чтобы унтер-офицер увидел в отражении свое лицо.

– А? – Кузьмин оторвался от дела и посмотрел на сыщика с полным непониманием.

– Да не важно, – отмахнулся тот. – Вы ничего нового не вспомнили о событиях прошлой ночи?

Дворник отрицательно мотнул головой.

– Жаль, жаль... А тут вы, значит, живете.

Молчание. Кивок.

Комната служила одновременно спальней, кухней, гостиной и складом инструментов. В дальнем углу стоял узкий топчан, служивший, очевидно, спальным местом – постельное белье было смятым и не очень свежим. Рядом на стуле лежала аккуратно сложенная пачка брошюр и стояла тарелка с множеством застывших лужиц расплавленного воска. Громко тикали часы.

В углу был неаккуратно свален инвентарь – метлы, веники, лопаты... К ним, покосившись, приткнулась тележка с песком. При этом рядом блестела чистотой кухонная мойка, а тарелки и кружки, хоть и разномастные, были вымыты до блеска и стояли в ряд.

– Неудивительно, Матвей Федорович, что вы ничего ночью не услышали, – обронил Самарин. – Окно-то ваше и правда на улицу выходит, а не во двор.

– Когда к работе можно будет вернуться? – спросил дворник, продолжая натирать сапог. – График весь поломался.

– А вы так любите следовать правилам? Хозяина-то теперь нет. Никто с вас не спросит, если дорожку вовремя не подметете.

– Порядок должен быть. Так привычнее.

– Понимаю вас. Я тоже в общем-то за порядок. Надеюсь, мы скоро закончим. Будьте тут пока.

Самарин вышел в небольшой коридорчик, прикрыв за собой створку. В цоколе было еще одно помещение, обозначенное в домовой книге просто как «собств.» – видимо, как раз за соседней дверью. И оттуда сейчас явственно доносились звуки – шорохи и шуршания, как будто кто-то что-то ищет, роясь в вещах и кидая их на пол. Самарин осторожно приблизился, достал из-за пазухи револьвер и очень медленно потянул дверь на себя, надеясь, что та не заскрипит и не выдаст его раньше времени.

Не выдала.

За дверью оказалась еще одна жилая каморка, похожая размерами на дворницкую. А в большом платяном шкафу действительно копошился человек, роясь в одежде и швыряя на пол сорочки и полотенца.

– Полиция. Стоять. Руки вверх, – негромко произнес Дмитрий.

Плечи у человека вздрогнули, он обернулся, увидел оружие, отшатнулся и вскинул руки. Незнакомец оказался юношей лет восемнадцати – в поношенном пиджаке, с черными, неровно подстриженными волосами и большим носом с горбинкой. На худом лице его отразился неподдельный ужас:

– Не стреляйте! Пожалуйста, не надо!

– Кто вы такой и что здесь делаете?

– Меня зовут Илья! Я здесь живу! Клянусь!

– Ага, тот самый племянник, значит. – Самарин опустил револьвер, но убирать в кобуру пока не стал.

– Да, да, – закивал юноша. – Документы на столе, можете проверить.

Руки он тоже опустил, но с места не сдвинулся. Самарин медленно подошел к столу, не теряя парня из виду. Поза у того была напряженной, кисти и колени подрагивали – того и гляди бросится к двери и попытается убежать. Дмитрий нашел среди бумаг паспорт, раскрыл:

– Илья Антонович... Манфреди? Серьезно? – Сыщик с удивлением уставился на собеседника, неказистая внешность которого никак не вязалась с роскошной фамилией. Ну, разве что нос...

– По отцу. Он был итальянец, – глухо ответил Илья. Судя по горькому тону, «фамильный» вопрос издевательски преследовал его всю жизнь.

– И куда вы так торопились, Илья Антонович? Что искали в шкафу? Хотели удрать? Или заметали следы? Отвечайте!

В ответ юноша сделал то, чего сыщик не ожидал совершенно, – сполз по стенке шкафа, закрыл лицо ладонями и зарыдал.

«А вот и итальянская опера подоспела», – мрачно подумал Самарин. Еще раз окинул взглядом бумаги на столе и нахмурился. Взял один исписанный лист, пробежал его глазами, сложил и сунул в карман. Потом повернулся к собеседнику, который так и продолжал всхлипывать, сидя на корточках. Нет, с людьми такого нервического склада характера нянчиться и церемониться нельзя.

– Прекратить истерику, – сказал он тихо, но жестко. Подошел к вороху вещей на полу, выудил наугад какую-то тряпку и протянул Илье. – Вытритесь и встаньте.

Тот, продолжая всхлипывать, но тише и реже, вытер тканью лицо, потом шумно туда высморкался и встал, покачиваясь.

– Так-то лучше, – резюмировал Самарин и мотнул головой в сторону двери. – Вперед. Побеседуем в квартире вашего ныне покойного дядюшки.

На последних словах парень вздрогнул, но все же собрался и на деревянных ногах вышел в коридор, поднялся на третий этаж и опустился на указанный сыщиком табурет напротив окна. Сцепил дрожащие пальцы в замок. Кожа у него на руках была сухая и потрескавшаяся. Да и вид в целом довольно жалкий. Но Дмитрий на эту беспомощность не купился. Илья явно был как-то замешан в этом деле.

Самарин подошел к буфету, налил в стакан воды из кувшина, протянул юноше. Подождал, пока тот сделает несколько глотков и выровняет дыхание. Потом повернулся к окну и спокойно произнес:

– Я вижу, что вам сейчас тяжело молчать. Расскажите мне, что же все-таки случилось.

Дмитрий достал из кармана конверт и положил перед Ильей. И снова уставился в окно. За спиной раздался вздох. Сыщик ждал. Тут главное не передавить.

– Я, кажется, косвенно убил дядю. Но я не хотел, чтобы так вышло! – нервно произнес Илья.

– Я верю. – Самарин опустился на стул напротив и постарался придать лицу участливое выражение. – Вы не похожи на злодея. А на человека, который попал в непростую ситуацию. Это так?

– Да. – Парень кивнул и шмыгнул носом. – Все так сложно...

– А вы начните с простого. Давно вы здесь живете?

– Два года. – Он длинно выдохнул и продолжил. – Моя мать приходилась дяде сестрой. Она вышла замуж без благословения – сбежала с итальянским актером, который приезжал на гастроли. Я почти его не помню – он бросил нас, когда мне было три года. Мы постоянно переезжали с места на место – в Европе, затем в России. А потом... – он сделал короткий вдох, – мама тяжело заболела. Но перед смертью написала письмо брату с просьбой позаботиться обо мне. Я нашел Георгия Павловича, и он... согласился посодействовать.

– Благодетель, – пробормотал Самарин, но собеседник, кажется, этого не услышал.

– Он дал мне жилье и работу помощника. Поймите, я был очень ему благодарен...

– Но?

И Самарин взглядом указал на лежащий на столе конверт. Содержания письма он, конечно, не знал, но интуиция подсказывала, что бумага эта оказалось вчера в руках домовладельца Липкина неспроста. А почерк на конверте, так похожий на почерк с записок в каморке Ильи Антоновича, ясно указывал на автора послания. Оставалось лишь сложить эту головоломку полностью.

Илья уставился в окно тоскливым взглядом.

– Знаете, каково это – чувствовать себя вечным иждивенцем и должником? У меня ничего нет – ни средств, ни дома, ни хорошего образования. А дядя не уставал напоминать, что я живу исключительно благодаря его доброму расположению. Он прав, наверное, я совершенно никчемный человек, у меня нет никаких умений.

– Вы ведь помогали ему в делах?

– Как мог. Старался быть полезным. Бегал по мелким поручениям, разносил счета, даже уборкой занимался. Бесплатно, разумеется.

– Это почему же – разумеется?

– Ну, мне же надо было жилье отрабатывать. Так Георгий Павлович сказал...

«А хорошо Липкин устроился, – подумал Дмитрий. – Нашел себе бесплатную рабочую силу, которая знать не знает о своих правах и будет безропотно прислуживать по гроб жизни. Кто же знал, что гроб уже готов?»

– Илья Антонович, ваша каморка при всем желании не стоит тех денег, что вы за нее наслужили. Но оставим пока это. Куча людей живет в гораздо более тяжких условиях, чем ваши. Так что пошло не так? У вас с дядей случился конфликт?

– Да не было конфликта! Я лишь просил, чтобы он, чтобы...

На этих словах парень снова начал всхлипывать, и Самарин кивком указал ему на недопитую воду. Илья сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев, но пить не стал, лишь опустил глаза вниз и продолжил глухо:

– Он... пошутить любил, понимаете? Ну, так вроде по-доброму, только... Знаете, как он меня называл? Лапшой. Для макаронника, говорил, наружностью не вышел, не дорос. Да я бы стерпел, меня и так всю жизнь дразнят. Но он про маму... Что она, дескать, умела хорошо устраиваться и всю жизнь вешалась на шею мужчинам, а умерла все равно в нищете. А она... она любила меня!

Самарин помолчал. Чувства Ильи ему были отчасти понятны. Может, его мать не была, судя по всему, образцом добропорядочной женщины, но отношения с сыном у нее были теплые. Очевидно, что он все еще тоскует. А от такого человека, как Липкин, ждать сочувствия можно было так же усердно, как снега в июле. Но что же все-таки было в том письме?

– Я понимаю. Но все-таки давайте вернемся к письму...

– А... – Илья кинул рассеянный взгляд на конверт, лежащий на столе. – Я всего лишь хотел пошутить. Как он со мной. Жилец Алтынов съехал в апреле, уплатил до конца июня. С этой даты прошла почти неделя, а я знаю, как дядя щепетилен в денежных вопросах. Он не терпит, когда ему должны. Алтынов не оставил никаких адресов, где его можно найти. Если честно, я думаю, он вообще не собирался возвращаться.

– Почему?

– Он агент по ссудам. К нему наведывались разные люди, а в последние дни перед отъездом – гости не самой приятной наружности. Даже городовой приходил, а он же так просто не появился бы. Мне показалось, дела у Алтынова идут неважно, поэтому он и сбежал. В общем, я решил написать это письмо якобы от его знакомого и принести дяде. Он не очень деликатен в том, что касается частной жизни. Я рассчитывал, что он вскроет конверт в попытке узнать, когда же вернется жилец и оплатит долг. Так и вышло...

– Когда вы принесли ему письмо?

– Вчера около полуночи. Я принес бумаги, счета и туда же подкинул конверт. Это обычный порядок – если жилец в отъезде, вся корреспонденция на его имя хранится у дяди.

– Он был один, когда вы пришли?

– Нет, у него была соседка, Мария Андреевна, вдова. Она сразу ушла, как только я появился.

– Долго вы оставались там?

– Не знаю, может, минут десять – пятнадцать. Дядя был навеселе, снова шутил... – Илья вздохнул. – Я был слишком взвинчен, чтобы долго там оставаться, поэтому просто ушел гулять по улицам и вернулся лишь под утро. Увидел во дворе... дядю, а также городового и дворника. Даже не помню, о чем говорил с ними. И снова ушел.

– Гулять?

– Да. Просто бродил по улицам... Я не знал, что делать, мне стало очень дурно.

– Давайте пока вернемся к письму. Я видел его содержимое. Но хочу услышать от вас. Расскажите, как вы до этого додумались.

– Да тут и сочинять особо не надо было, оно как-то само сложилось. Я придумал адресата Рябинина в Санкт-Петербурге, который, будучи клиентом Алтынова, якобы спрятал на нашем чердаке ценные бумаги. А теперь он в сложном положении и просит Алтынова в письме эти бумаги найти, продать и выслать деньги. Я предполагал, что дядя никому об этом не расскажет, попытается присвоить ценности себе и полезет на чердак, а там...

– А что там?

– А там я заранее кое-что оставил. Конечно, не...

– Погодите, не рассказывайте. Сделаем по-другому. Мы с вами туда поднимемся, и вы мне покажете наглядно. Когда вы спрятали там свой... подарок?

– Дней десять назад, может, пару недель.

«Судя по количеству пыли на заметенных следах – сходится», – подумал Самарин и поднялся, жестом приглашая Илью пройти.

В подъезде они столкнулись с Мишкой, который как раз вприпрыжку поднимался по лестнице и открыл рот, собираясь рассказать последние новости.

– Доклад потом, – остановил его Дмитрий, – пойдем на чердак, будем следственный эксперимент проводить.

– Вот это здорово! – обрадовался Мишка. – Будем мешки с лестницы кидать? Или этого добровольца? – и кивнул на Илью.

Тот округлил глаза и вздрогнул. Самарин лишь покачал головой.

– Записывай, Михаил, – сообщил он, когда все трое поднялись на чердак. – А вы, Илья Антонович, постарайтесь как можно подробнее вспомнить и воспроизвести, что вы делали и в какой последовательности. Готовы?

– Да, – кивнул Илья и подошел к окну. Солнце поднялось достаточно высоко и хорошо освещало помещение – в воздухе носились мелкие пылинки. – Залез я по лестнице, снаружи. Это было ночью, меня никто не видел.

– Лестницу сами тащили? – недоверчиво спросил сыщик, оглядев тощую фигуру юноши.

– С трудом, – вздохнул тот. – Умаялся сильно.

– У вас что-то было с собой?

– Шкатулка и фонарик. Я за пазуху сунул, чтобы руки освободить.

– Что было дальше?

– Тут я зажег фонарь и пошел искать место, где положить шкатулку. Вот туда. – Илья двинулся в сторону дальнего угла, где была свалена в кучу старая мебель. Я думал спрятать не очень далеко, но и чтобы в глаза не бросалось. Я открыл дверцу буфета...

– Вот эту? Не трогайте, просто укажите рукой.

– Да, эту. И положил на верхнюю полку.

– Как выглядела шкатулка?

– Небольшая, потертая, из темного дерева, на крышке картинка с набережной Москвы-реки.

Самарин достал из кармана офицерский спортивный нож Wenger и отогнул закругленную пилку, поддел ручку буфета. Дверца распахнулась, и на верхней полке Дмитрий увидел шкатулку. Посветил фонариком.

На коробке и вокруг нее был небольшой слой пыли – будем считать, условно двухнедельной. Значит, Липкин до шкатулки так и не успел добраться. Самарин, обернув руку платком, аккуратно, за углы, вытащил ее наружу и поставил на буфет. Темное дерево и Большой Каменный мост на крышке. Пока все сходится.

– Что внутри? – поинтересовался сыщик у Ильи.

А тот вдруг засмущался и ненатурально закашлялся.

– Вы поймите, это шутка... была.

– Что внутри, Илья Антонович?

– Шишка, – пробормотал тот. – Сосновая.

Самарин поддел лезвием и откинул крышку. Внутри шкатулки и правда лежала сосновая шишка, под которой растеклась желтоватая лужица. Запахло жареными семечками.

– Ээ... не поясните смысл послания? – растерялся Дмитрий.

Мишка заглянул ему через плечо и громко расхохотался:

– Это же шиш с маслом, да? Хорошая шутка!

Илья Антонович робко кивнул, а Дмитрий лишь покачал головой.

– Что было дальше, Илья Антонович?

– Я положил шкатулку в буфет, закрыл дверцу и пошел обратно. Увидел на полу свои следы, взял веник – он вот тут стоял. И пошел к окну, заметая пыль. Ну, чтобы не бросалось в глаза, что здесь кто-то был. И спустился так же, как поднялся, – по лестнице.

– Вас видел кто-нибудь?

– Дворник. Он внизу был. Напугал меня, если честно.

– Как вы объяснили ему свою вылазку?

– Не помню... Кажется, сказал, что искал гнездо летучих мышей. Первое, что пришло в голову. Он вроде поверил. И сказал, что надо поосторожнее с этой лестницей быть, шаткая она.

– В котором часу это было?

– Около двух ночи.

– Вас мог слышать кто-то еще?

– Вряд ли. Окна не светились нигде.

Вернувшись в квартиру Липкина, Самарин отправил Илью в гостиную с наказом подождать, а сам с Мишкой устроился в кабинете.

– Ну, теперь докладывай, что узнал.

Мишка достал из кармана смятые листки:

– С новостями негусто. В первой квартире живет старушка. Глухая как тетеря, я уже и так и сяк ей кричал, но она, кажется, ничего не поняла. Подумала, что я рассыльный. Я заодно в мастерской и в скобяной лавке в цоколе уточнил – так и есть, тугая она на уши. Ничего ночью не могла слышать. А в третьей и правда никого нет – уехали на дачу. И в квартире Алтынова я все сделал.

– Хорошо. – Самарин откинулся в кресле и постучал кончиками пальцев по лакированной столешнице. – Вот что. Бери обоих урядников и ведите сюда в гостиную дворника и соседа из пятой, Алексея Никитича. Пусть пока показания свои подробно запишут, и племянник Илья тоже, ты проследи. Я тут пока поработаю один. Подумать надо.

– Есть! – Мишка вскочил и покосился в окно. – Там в переулок телега приехала, с квасом на льду...

– Ну, возьми себе, мне и урядникам. – Дмитрий выудил из кармана мелочь и отдал сотруднику. – Чувствую, скоро будет очень жарко.

Первым делом после ухода Мишки сыщик отворил окно – воздух в кабинете был спертый и прокуренный. Деревянные створки рассохлись: видимо, Липкин давно их не открывал. Самарин не без усилий поддел раму ножом, она со скрипом распахнулась, и на улицу с подоконника посыпалась мелкая труха.

Дмитрий выглянул в окно: как неловко вышло – почти весь мусор попал на стоявшего внизу урядника. Тот удивленно посмотрел наверх – Самарин извиняющее развел руками. Урядник снял фуражку и начал тщательно ее отряхивать, водрузил обратно, потом смахнул пыль с плеч, воротника, проверил сапоги... Сыщик внимательно наблюдал и хмурился, обдумывая внезапно пришедшую в голову идею. Потом бросил взгляд назад – кажется, у Липкина где-то на полках был бинокль. Точно! Он схватил бинокль и навел на глухую стену с упавшей лестницей и на бетонную дорожку внизу, долго всматривался. Есть! И как он сразу не заметил?

Следующие десять минут Самарин посвятил тому, что телефонировал Льву Вишневскому и внимательно его слушал, подробно записывая сказанное и лишь иногда задавая уточняющие вопросы.

– Спасибо, Лев, ты очень помог. – Дмитрий закончил делать последние пометки. – Будь любезен, отправь сюда, в Рыбников переулок, Семена со вдовой Веденеевой. И пусть городового Есаулова с собой захватит. Как можно скорее.

Через несколько минут в кабинет заглянул Мишка с большой кружкой холодного кваса и поставил на стол:

– Я сделал. Все сидят в гостиной, пишут.

– Отлично. А скажи-ка мне, Михаил, у племянника Ильи обувь чистая?

– Это проверка, да? На внимательность? – прищурился Мишка. – У него дешевые ботинки, коричневые и очень пыльные.

– А у соседа, Алексея Никитича?

– Яловые сапоги, грязные – как будто он по болоту ходил.

– Молодец.

– А у дворника начищенные, что аж блестят!

– Я знаю. Иди.

После телефонного разговора и Мишкиных ответов картинка произошедшего в голове сложилась практически полностью. Не хватало лишь некоторых деталей. Но их Самарин надеялся прояснить в ходе предстоящей встречи. Самое время собрать всех вместе и выяснить наконец, что произошло с домовладельцем Липкиным этой ночью.

Дмитрий писал и чертил еще какое-то время, пока не услышал в коридоре топот и голоса. Кажется, приехали оставшиеся участники происшествия. Можно начинать.

Соседей, дворника и городового Самарин рассадил за большим столом. Сотрудника Семена Горбунова поставил возле окна, урядников – у выхода. Мишке поручил вести протокол. Сам прислонился к буфету и осмотрел собравшихся.

Выглядели все пятеро неважно. Вдова моргала покрасневшими глазами, инженер Бородин и дворник Парамонов, казалось, готовы были уснуть прямо за столом, городовой Есаулов нервно и часто шмыгал носом, а племянник Илья теребил обтрепанные рукава пиджака и обрывал с них нитки.

– Господа и дама, – обратился к ним Дмитрий. – Я вас собрал не просто так, а чтобы разобраться и поставить точку в происшествии, которое кое-кто из вас, – он выразительно посмотрел на городового, – счел слишком мелким и несущественным, чтобы давать ему ход. Я считаю иначе. Давайте-ка для начала восстановим хронологию вчерашних – и не только – событий...

Самарин вытащил исписанные листки и пробежал их взглядом.

– Прежде всего, хочу сказать, что из общения с вами и из добытых полицией данных я сделал вывод: домовладелец Георгий Павлович Липкин был выдающимся человеком, и каждый из вас испытывал к нему глубокие, хоть и противоречивые чувства. Проще говоря, он был редкостным мерзавцем, и каждый из вас имел на него зуб. Уверен, смерть Георгия Павловича никого из присутствующих не опечалила.

Дмитрий обвел глазами компанию. Печальным никто не выглядел и даже не пытался. Разве что Веденеева в своем вдовьем платье выглядела достаточно траурно, но вряд ли скорбела о безвременно ушедшем в мир иной арендодателе.

– Начнем с Марии Андреевны, которая, движимая муками совести, пришла сегодня утром в сыскную полицию и заявила, что ненамеренно убила господина Липкина.

Присутствующие с удивлением уставились на вдову, а инженер Бородин – даже с внезапным интересом. Она выпрямилась и подняла подбородок.

– Вчера Мария Андреевна нанесла визит домовладельцу около десяти вечера. С намерением усыпить его бдительность – буквально и фигурально – и найти кое-какие компрометирующие документы. Да-да, наш любезный Георгий Павлович шантажировал госпожу Веденееву.

Теперь уже все посмотрели на вдову с интересом, а она страдальчески вскинула брови, опасаясь, что сыщик выдаст ее тайну.

– Впрочем, предмет шантажа следствию неинтересен, – продолжил Самарин. – Увы, госпожа Веденеева не добилась от Липкина желаемого. Ваши капельки, Мария Андреевна, полагаю, срабатывают больше на силе внушения. Действуй они эффективно, Георгий Павлович действительно уснул бы – и сейчас, вероятно, был бы жив.

Вдова ахнула и испуганно прикрыла рот рукой.

– А может, и нет, – пожал плечами Дмитрий. – Продолжаем. Около половины двенадцатого к Липкину зашел племянник с корреспонденцией и счетами. Мария Андреевна квартиру покинула, воспользовавшись этим предлогом. А Илья Антонович тоже задержался ненадолго, потому что оставил дяде одну нужную вещь. После чего, пребывая в некоторой ажитации, он ушел бродить по улицам и вернулся домой только под утро. Все так, Илья Антонович?

Племянник быстро закивал.

– Ладно, вас пока оставим в переулках Сретенки... или где вы там были... Вернемся к Липкину. Время около полуночи, он немного раздражен, потому что женщина, к которой он проявлял знаки внимания, улизнула. Попытка отыграться на племяннике тоже оказалась неудачной. Что делает Георгий Павлович? Полагаю, сытно ужинает, немного пьет, много курит. И в этот момент к нему через вентиляцию залетает гость, подброшенный Алексеем Никитичем.

Теперь все с энтузиазмом уставились на инженера Бородина, а тот лишь устало выдохнул и прикрыл глаза.

– Летучая мышь, мы ее нашли, – сообщил Дмитрий. – Точнее, то, что от нее осталось. Полагаю, вчера ночью Липкин курил больше обычного, а Бородин, который не переносит табачного дыма, решил привести свой план в действие – подкинул мышь и был вынужден уйти по срочному вызову. Знаете, Алексей Никитич, я все думал, как вам пришла в голову эта идея, и, кажется, догадался. У вас бронхит, вам нужен свежий воздух, и значит – открытые окна. Ваше окно – ближайшее к глухой стене. Люди с кашлем спят очень чутко. Полагаю, вы услышали ночной разговор Ильи с дворником, который случился пару недель назад. Он сказал, что искал гнездо летучих мышей и ради этого поднимался на чердак. Но на самом деле он там кое-что оставил. Ну а потом вам случайно попалась мышь, и вы решили, что это неплохой способ позлить Липкина.

– Ну, допустим, так и было, – пожал плечами инженер. – Какая разница? Я же не думал, что этот дурак сам полезет на чердак ее искать?

– Если бы Георгий Павлович полез искать гнездо сразу после того, как обнаружил мышь, думаю, он бы остался жив.

Бородин сердито свел брови и опустил глаза.

– Но он полез туда не за этим, – продолжил Самарин. – Нечаянного гостя Липкин долго ловил и в итоге прихлопнул. Но на чердак он поднялся, потому что прочел письмо, которое принес племянник.

Как и следовало ожидать, все головы синхронно повернулись к Илье, а тот вжался в спинку стула, как будто пытался слиться с обивкой.

– Илья Антонович был так любезен, что рассказал мне о содержании этого письма, потому что сам его составил. Ведь послание мы не нашли.

При этих словах Илья открыл рот, и на лице его отразилась искренняя обида.

– Но это поправимо, – невозмутимо улыбнулся Самарин и перевел взгляд на городового. – Фрол Петрович, будьте любезны.

– Что? – удивился тот.

– Письмо. Отдайте его. Или мне вас обыскать?

– Да вы... Как вы смеете!

– Фрол Петрович, давайте без драмы. Я знаю, что оно у вас.

Семен Горбунов возле окна сделал почти незаметное движение вперед, а урядники у входа вытянулись. Городовой побагровел, выпучил глаза, начал хватать ртом воздух... А потом резким движением сунул руку за пазуху и вытащил смятый лист:

– Да нате! – и швырнул на стол.

– Спасибо. – Самарин подтянул к себе бумагу и пробежал глазами по строчкам, кивнул. – Заманчивое послание. Именно оно заставило домовладельца Липкина полезть на чердак. А городового – присвоить важную улику себе, а также замять дело на месте. Фрол Петрович, напомните, когда вы взяли ссуду через агента Алтынова?

– В январе, – глухо ответил тот.

– И не смогли вовремя вернуть. У вас проблемы с деньгами, Фрол Петрович, а это письмо, я полагаю, навело вас на мысль, как вернуть долг. Оттого вы решили спустить дело на тормозах и представить все как несчастный случай. Что ж, это происшествие действительно очень на него похоже. Будь это так – я бы вменил вам только присвоение улик и попытку обогатиться за чужой счет. Но вы своими действиями сняли ответственность с убийцы, а это гораздо более серьезное обвинение.

– Так Липкина все-таки убили? – ахнула вдова.

Остальные, кроме городового, начали подозрительно переглядываться.

– Да, – ответил Самарин. – И я знаю кто и как. Я исключил несчастный случай – характер падения в него не укладывается. На чердаке не было ничего, что могло бы напугать Липкина, заставить его дернуться и потерять равновесие. Однако кое-кто, стоявший внизу, толкнул или тряхнул лестницу. Чем это обернулось – мы уже знаем.

– Это не я! Клянусь, это не я! – Илья попытался было вскочить, но Горбунов пригвоздил его взглядом обратно.

– Сядьте, всему свое время, – продолжил Дмитрий. – Давайте вернемся к событиям прошлой ночи. Итак, Георгий Павлович открывает письмо и немедленно решает подняться на чердак в поисках вещи, о которой там сказано. Он на взводе и полон воодушевления. До чердака он, увы, так и не добирается, потому что падает с лестницы в клумбу между часом и тремя ночи и лежит там до утра. Около пяти часов его обнаруживает дворник и вызывает городового. И примерно в это же время якобы с ночной прогулки возвращается Илья Антонович.

Племянник снова вздрогнул, побледнел и попытался что-то сказать, но не смог – слова застряли у него в горле.

– Отвратительное алиби, Илья Антонович, – обратился к нему Дмитрий. – Хуже и придумать нельзя. Еще хуже, что, побеседовав утром с городовым, вы снова ушли куда-то бродить. Нельзя так скоротечно покидать место преступления. Невиновный человек так просто не уходит...

Илья сжался на стуле еще сильнее и, судя по дрожащему подбородку, вновь собрался заплакать. Первой не выдержала вдова Веденеева:

– Боже мой, Дмитрий Александрович, да не тяните!

– Всему свое время, – ответил Самарин. – Ваше алиби, Мария Андреевна, кстати, тоже весьма сомнительно. Пожалуй, меньше всего вопросов у меня к Алексею Никитичу, который всю ночь устранял последствия аварии. Его нахождение там подтверждено множеством свидетелей. Что, впрочем, не отменяет вероятности того, что инженер Бородин помог Липкину свалиться с лестницы и сразу же ушел. Время смерти в этот срок вполне укладывается.

– Да мне делать больше нечего? – Бородин вышел из полудремы и повысил голос: – Пошел он, этот Липкин, в пекло! Мышь я подкинул, за мышь отвечу, если надо будет, но не более того!

– Как скажете, – пожал плечами Самарин. – Да, чуть не забыл еще одного участника этого происшествия, у которого, кстати, весьма неплохое алиби – его окно выходит на улицу, а не во двор. Матвей Федорович, – обратился он к дворнику, который, судя по виду, тоже дремал. – Во сколько проезжает по переулку поливальная телега?

– А? – Тот встряхнул головой и поморгал. – В два пятнадцать.

– Совершенно верно. А вчера ночью?

– В два пя... – Он осекся.

– Давно у вас бессонница, Матвей Федорович?

– С тех пор как... – Дворник осунулся и потер ладонями виски.

– С тех пор как вас отчислили со службы в армии год назад. За то, что вы уснули на посту, так? А Георгий Павлович проявил к вам сострадание и дал место дворника. Выступил как благодетель, можно сказать.

При этих словах губы у Парамонова дернулись и сжались. Вдова Веденеева прикрыла глаза, а Илья грустно усмехнулся.

– Прошлой ночью вы, как обычно, не могли уснуть. Люди с таким недугом очень чутко реагируют на звуки. А если не спишь много ночей подряд, поневоле фиксируешь повторяющиеся детали и вырабатываешь что-то вроде ритуала. Вы ждали, когда проедет поливальная телега. Она задерживалась. Вас это нервировало, и вы вышли во двор, где столкнулись с господином Липкиным. Могу предположить, что он даже попросил вас помочь – подержать лестницу, например. И вы помогли – даже с излишним рвением. Возможно, Липкин снова неудачно пошутил над вами? Он ведь был в некоторой экзальтации от выпитого, съеденного, визита дамы, летучей мыши и письма. А как умел шутить Георгий Павлович, мы уже знаем...

И Дмитрий кинул быстрый взгляд на племянника. Дворник же лишь неопределенно пожал плечами и ссутулился еще больше.

– Я утром уронил лестницу и заметил любопытную вещь, – продолжил Самарин. – От удара рефлекторно дернулись и вы, и урядники. Но вы – на полсекунды быстрее. Потому что Липкин приземлился раньше, чем она упала. И вы это помнили.

Матвей Федорович опустил голову, но опять ничего не ответил.

– Я не зря сказал про ритуал, – сказал Дмитрий. – Вы долго служили в армии, а там все подчинено строгому распорядку, который вы по привычке соблюдали на гражданской службе. График поломался, как вы правильно заметили. В бумагах Липкина есть расписание вашей работы. С шести до девяти там значится вынос мусора, уборка улицы и полив цветов. Этого вы не успели, поскольку приехала полиция. Поэтому занялись тем, что привыкли делать еще в армии, – сели чистить сапоги, неосознанно или сознательно уничтожая при этом улики.

Инженер Бородин при этих словах нахмурился, а вдова отодвинулась вбок, как можно дальше.

– Обувь многое говорит о человеке. – Самарин кинул внимательный взгляд на блестящие сапоги дворника. – У Ильи Антоновича, например, ботинки пыльные – он всю ночь гулял. У инженера Бородина очень грязные – он был на прорыве водопровода. На вашу обувь, каюсь, я обратил внимание слишком поздно, когда вы ее уже почистили. А картуз вы отряхнули раньше, потому что на нем тоже остались следы. От бессонницы человек становится рассеянным – он может механически выполнять привычные действия, но что-то выходящее за рамки дается ему с трудом.

Дворник, кажется, впервые за время разговора поднял голову и посмотрел на Самарина в упор. Взгляд был тяжелый, измученный и в то же время в нем мелькнуло... облегчение?

– Матвей Федорович, будьте любезны ваш фартук...

Дворник помрачнел, потом медленно встал, развязал завязки за спиной, снял серый форменный фартук и протянул Самарину. Дмитрий заметил, как напрягся у окна Горбунов, ожидая от дворника какой-то горячей выходки. Ну, мало ли, вдруг рванет к выходу или, того хуже, схватит вдову и приставит ей нож к горлу.

Но нет. Матвей Федорович был спокоен, и в позе его читалась лишь бесконечная усталость. Самарин забрал протянутый фартук, сунул руку в большой нагрудный карман, вытащил обратно кулак и разжал.

На ладони у него лежали розовые крошки штукатурки.

– Что и требовалось доказать, – резюмировал Дмитрий. – Полагаю, в складках воротника рубахи вы тоже не проверили. Лестница шаткая, вы верно предупреждали Илью Антоновича. Всего-то один толчок, да?

В комнате повисла мрачная пауза. С улицы донеслись чей-то веселый смех и заливистый клаксон автомобиля. И эти привычные беззаботные летние звуки так не вязались с тягучей атмосферой внутри квартиры.

– Жаворонок, – сказал наконец через мучительно долгую паузу дворник. – Он дразнил меня жаворонком. Еще соней, будильником, ночной крысой, хорьком... Изо дня в день, снова и снова. Знаете, каково это?

Племянник Илья понимающе шмыгнул носом, а Матвей Федорович продолжил, повышая голос:

– «Кто рано встает – тому бог дает! Утро вечера мудренее! Много спать – добра не знать! Сон не богатит, да беды не плодит!» Все поговорки мне, поганец, припомнил! Каждый день новые придумывал!

– Так что именно вчера ночью вас... окончательно достало?

– Да все. Ты, говорит, лестницу подержи, да смотри, не усни там. Лезет и приговаривает: «Ранний подъем – к удаче прием. Ночь для покоя – утро для боя. Матвей спит – служба идет...» Не выдержал я, понимаете? Руки сами дернулись. И сразу так тихо стало, благостно...

В комнате тоже стало очень тихо. Дворник прикрыл глаза, проморгался:

– Благодетель, чтоб его. Туда ему и дорога – в пекло. Надо было раньше его туда отправить.

Самарин кивнул урядникам, и те шагнули вперед, доставая наручники: одни – для дворника, вторые – для городового.

– Идите вниз, – сказал он сотрудникам. – Я скоро спущусь. – Потом повернулся к инженеру и племяннику: – Вас я тоже не задерживаю. Чувство юмора у вас обоих, конечно, весьма своеобразное. Но за плохие шутки у нас не сажают.

Илья порывисто вскочил и буквально выбежал из комнаты. А инженер Бородин постоял, размышляя, потом махнул рукой и тоже вышел. Вдова Веденеева осталась сидеть за столом, комкая в руках платок.

– Спасибо, – прошептала она, когда все покинули квартиру.

– За что? – удивился Дмитрий.

– Что не выдали мой... секрет.

– Да не было никакого секрета. Мы обыскали кабинет Липкина и не нашли ни намека на бумаги, связанные с вашим покойным мужем. Думаю, Георгий Павлович просто блефовал.

– Это... – Она всхлипнула и облегченно выдохнула. – Я знала, знала...

– В общем, можно считать, что день сегодня сложился удачно. Почти для всех.

– Спасибо, что разобрались и не стали раскрывать подробности. Это было благородно. Вы такой, такой...

– Благодетель? – усмехнулся Самарин. – Не произносите этого слова, прошу. Кажется, у меня на него будет нервный рефлекс еще как минимум пару недель. Всего доброго, Мария Андреевна.

Он кивнул, прощаясь, и вышел за дверь. Спустился по темной лестнице и не без удовольствия вдохнул теплый уличный воздух. Пахло бензином, нагретым асфальтом, травой, горячей пылью и известкой – иначе говоря, типичным московским летом.

День снова обещал быть жарким.

Тимур Суворкин

Новомальтийский сокол

– Аида Череп-Овецкая – самая прекрасная и самая опасная женщина, которую я когда-либо встречал. Она истинный герцог Веллингтон криминального мира. Ее люди замешаны в самых громких убийствах и грабежах. Шантаж, подкуп, подмена улик – она не останавливается ни перед чем...

Парослав Симеонович зарядил в трубку ампулу табачной настойки и подошел к окну. Закурив, шеф сыскного отделения посмотрел на город. Петрополис тонул в фабричном дыму и черном снегопаде.

Снег шел густо, и город почти исчез. Высокие здания обратились в зыбкие тени, лишь где-то вдали слабо светили церковные прожектора.

Было очень тихо – сотрудники разошлись на обеденный перерыв, коридоры опустели, и теперь в кабинете слышались лишь тиканье каминных часов да негромкое стрекотание шестеренок в голове Ариадны. Моя механическая напарница неторопливо просматривала документы. Отложив очередной лист, Ариадна вдруг подняла голову и пристально взглянула на шефа своими светящимися синим огнем глазами.

– Аида. Вы любите ее, – негромко произнесла Ариадна. Вопроса в ее словах я не услышал.

Парослав Симеонович поперхнулся дымом и резко обернулся:

– Что? Да как тебе в голову такое прийти могло?

– Это пришло мне в голову на основании анализа вашего голоса, а также исходя из фраз, которые вы произносили пятого декабря, седьмого декабря и тринадцатого декабря. Если же анализировать прошлые месяцы...

– Достаточно! – Шеф резко взмахнул трубкой, но его голос против воли дрогнул. – Ничего ты не поняла. Может быть, когда-то давно, когда она еще была простой авантюристкой... Но сейчас... нет уж, дудки. Она же психопатка кровавая. А трупов у нее за спиной сколько? Господи, да это ж не женщина, а ходячая просьба о высшей мере наказания!

Он отвернулся к окну, но через миг вновь заговорил, уже не в силах остановиться:

– Да вы ж сами знаете, что она сейчас творит. Месяц назад: ограбление посла Альбиона. Потом поджог в полицейских архивах. А теперь еще афера с продажей Петропавловской крепости. И каждый раз одно и то же: кто за этим стоит – ясно, а причастность доказать невозможно: ни единой прямой улики. И главное, зачем? Я же точно знаю, что завод витальных бальзамов ей гигантскую прибыль приносит. Не нужны ей деньги, она же сейчас преступления просто для развлечения совершает. Ну что за человек? Ну зачем я с ней вообще связался? Проклятые ошибки молодости.

– Вы же вроде говорили, что вам было сорок, когда вы с ней познакомились, – удивился я.

– Ну а я о чем? Ошибки молодости.

Парослав Симеонович вновь закурил и задумчиво посмотрел на черный снег за окном.

– По всей империи Аида сети расставила, где только мы с ней ни сталкивались. Петрополис, Москва Огнеглавая, Грифонеж, Крайняя Тула... А уж что на юге было, ох, весь Новомальтийск дрожал.

– И что же там произошло?

– Одно очень интересное расследование. – Шеф подошел к сейфу и, погремев ключами, вытащил оттуда оклеенную бархатом папку.

Я знал, что в ней он хранит те свои мемуары, что не предназначались для публикации.

Развязав тесемки, шеф вытащил нужные листы. Вернувшись к окну, он заговорил, задумчиво смотря вдаль:

– Знаете, когда-то давно я выдумал забавную теорию о том, что каждый город Италии имеет своего брата-близнеца в нашей империи. Вот, например, возьмем Венецию – мрачная, закопченная, денно и нощно укрытая смогом Великого арсенала, с затянутыми мазутом каналами и вечным шумом мотогондол, она очень сильно походит на Петрополис. Или, например, Милан с его бесчисленными оружейными заводами и краснокирпичным замком, так сильно напоминающим кремль Крайней Тулы. Ну или Неаполь, где, как всем известно, пьют так же горько и отчаянно, как в нашем Дровске. Ну а если мы заговорим о Риме, то его стоит сравнить с Новомальтийском.

Я кивнул, соглашаясь.

Государь-рыцарь Павел Первый не любил Петрополис, ибо все в нем напоминало императору о маменьке и неудавшемся на него покушении в Михайловском замке. Будучи магистром Мальтийского ордена, Павел Первый всегда смотрел в сторону юга и новую столицу повелел основать поблизости от Таврии, на пустынном морском берегу. Работы закипели бурно: лучшие итальянские архитекторы возводили храмы, дворцы и белоснежные набережные. Новомальтийск многие годы был одной большой стройкой, тешащей фантазии государя.

Когда Павел скончался, а на Урале вспыхнула война с декабристами, всем стало уже не до переноса столицы, великий проект был заброшен.

Сейчас Новомальтийск – это белоснежные колоннады, над которыми уже никогда не возведут крыш, ветшающие дворцы, исполинские арсеналы, наполовину разобранные ради камня, увитые плющом статуи и дичающие сады, которые некогда должны были посрамить своим видом Версаль.

Впрочем, было и еще кое-что, роднящее этот город с Римом: преступность. Новомальтийск все еще оставался крупным портовым городом, здесь бросали якорь корабли со всего мира, продавалось и покупалось все и, конечно же, преступность в таком месте была дикая.

Голос шефа вновь нарушил тишину, обрывая мои размышления:

– Итак, все началось с того, что Петра Калистратовича Пухорыльцева – местного начальника сыскной полиции – сняли за взяточничество и полную неспособность к борьбе с преступностью. Я был откомандирован в город приказом императрицы, дабы очистить это место и от преступности, и от продажных полицейских чинов.

Действовал я предельно жестко. Из старых сотрудников сыска осталась служить всего четверть, а старший состав я и вовсе вычистил почти полностью. Исключение составили лишь подпрапорщик Выпь, хорунжий Потоцкий и капитан Караулов, да и то последнего я лишил должности заместителя начальника и перевел в обычные сыщики. Мог бы уволить и вовсе, однако почти безграничная храбрость капитана и его лихая молодцеватость все же заставили меня дать Караулову второй шанс.

Набрав новых людей и выписав из столицы проверенные кадры, я приступил к борьбе с криминалом. Дело шло непросто, и у меня не было ни одного свободного часа. Отдельной головной болью была Аида Череп-Овецкая, прибывшая в город вскоре после моего в нем появления.

В постоянных трудах прошло добрых два месяца, а затем наступило то самое утро, когда все и началось.

Парослав Симеонович рывком дернул висящий возле окна шнур. Тяжелые металлические жалюзи закрылись со стуком упавшей гильотины. Резанув воздух трубкой, шеф вскинул руку с бумагами и принялся читать свои мемуары:

«Был июнь 1900 года. В Новомальтийске вовсю цвели акации, преступность и порок. Запах горького миндаля доносился из садов горожан и опрокинутых бокалов мертвых фабрикантов. Украшенные дамасскими розами красавицы всаживали в грудь кавалеров дамасскую сталь. На лазурных волнах залива покачивались трупы, буйки и яхта Аиды ЧерепОвецкой.

Отчаянный стук в дверь разбудил меня на рассвете. С улицы доносились крики Выпи. Нашарив туфли, я отпер дверь и взглянул на подпрапорщика.

Выпь был бледен и прижимал к груди фуражку. Позади него шипела паром самоходная служебная пролетка.

– Убийство? – осведомился я, понимая, что просто так на рассвете будить меня не станут.

– Хуже.

– Массовое убийство?

– Если бы. – Подпрапорщик еще сильнее вцепился в фуражку. – Губернатор ограблен.

Я выдохнул – только этого сейчас нам и не хватало. Выпь меж тем продолжал:

– Золото вынесли из его частной коллекции. Той, что в Павловском дворце.

Чертыхнувшись, я велел подпрапорщику ждать. Накинув мундир, пристегнув саблю и спрятав в кобуре свой неуставной двуствольный пистолет, я вновь вышел на крыльцо.

Более не теряя времени, мы с Выпью погрузились в лакированную самоходную пролетку и помчались к месту преступления.

Павловский дворец стоял на морском берегу. Из дикой скалы, о которую бились тяжелые волны, к небесам поднимался сказочный замок, сложенный из лучшего инкерманского известняка. Стрельчатые арки переходили в покрытые изваяниями раковин стены, легкие балкончики поддерживали кариатиды и тритоны, а башни украшала пена резьбы и бесстрастные лица русалок. Павел Первый, государь-мечтатель и государь-рыцарь, так и не успел встретиться с ними взглядом. Он умер всего за месяц до завершения строительства.

После смерти венценосного заказчика дворец долго стоял пустым. Сперва в нем хотели разместить военное училище, затем госпиталь для нижних чинов, однако все проекты так и остались на бумаге. Дворец ветшал, превращаясь в живописные, обросшие легендами и диким виноградом руины.

Все поменялось во время визита нынешней императрицы. По ее повелению архитектурная жемчужина Новомальтийска была отреставрирована и отдана городу для устройства в ней музея древностей.

Отныне сюда свозили бесчисленные клады из крымских курганов: скифское золото, боспорские драгоценности, сокровища эллинов и готов. Со временем коллекция сделалась одной из лучших в Европе, и этому в немалой степени поспособствовал Лавр Константинович Грайворонский, назначенный губернатором этих мест.

Администратором он был, мягко говоря, не слишком даровитым, зато являлся страстным коллекционером и увлеченным археологом-любителем. Ему принадлежало множество античных драгоценностей, и он любезно демонстрировал их публике, разместив свою частную коллекцию в залах музея.

Я покосился на губернаторскую самоходную пролетку, уже стоящую перед музеем, и ускорил шаг.

Мы вошли в огромный, отделанный мрамором вестибюль. Губернатор был там. Высокий, статный, он стоял перед съежившимся директором собрания. Рядом застыл вспотевший начальник охраны. Прочие сотрудники жались по углам, стараясь не привлекать внимания Лавра Константиновича.

При нашем появлении губернатор обернулся. Его тонкое лицо было донельзя бледно, в руке у него я заметил сломанную, измятую сигару. Крошки табака запачкали светлый бухарский ковер у его ног.

– Парослав Симеонович! – Взволнованный голос Грайворонского разнесся под сводами вестибюля. – Наконец-то!

Не слушая моих возражений, он самолично повел нас к месту преступления. Директор собрания и начальник охраны поспешили следом за нами.

Кража произошла из комнаты первого этажа, располагавшейся в одной из угловых башенок дворца.

Первое, что бросилось в глаза, – это выбитые ударами двери.

– Это охрана сделала, – поспешил пояснить директор собрания.

– Вижу, – кивнул я, глядя на покрытую слоем ржавчины цепь. Грабитель накрепко связал ей изнутри бронзовые ручки дверей. Удары охраны так и не смогли повредить тяжелых звеньев. Ворваться в помещение удалось лишь после того, как от ударов одна из массивных ручек выломалась вместе с креплением.

Войдя внутрь, я кивнул паре сыщиков: капитан Караулов и хорунжий Потоцкий успели прибыть на место буквально за пару минут до нас.

Я внимательно осмотрел комнату. Круглая, небольшая, она содержала в себе коллекцию античного золота, принадлежавшую лично губернатору.

Витрины у стен, где лежали многочисленные перстни, монеты и серьги были не тронуты, однако стоящий в центре зала постамент оказался пуст. Его толстое стекло было проломлено, на синем бархате сияли и переливались мелкие осколки.

– Четвертый век до нашей эры. Царская диадема из боспорского кургана. – Голос Грайворонского дрогнул. – Лучший предмет моей коллекции.

Директор собрания протянул мне карточку экспоната с приклеенной к ней раскрашенной пластиной карманной обскуры.

Я увидел изумительной красоты античный венец, собранный из золотых листьев. Украшенный жемчугами и гранатами, тонкими золотыми цепочками и подвесками в виде грифонов, он был невероятно красив.

– Сколько может стоить? – уточнил я.

Директор собрания вздрогнул:

– Венец Боспорского царства бесценен! Второго такого попросту не существует. Это самая крупная находка за последние сто лет.

– Ну, если так, витрину могли бы и покрепче подобрать.

– Да помилуйте, Парослав Симеонович, десятимиллиметровое цейсовское броневое стекло! Из Пруссии выписывали, витрина тысячу рублей стоит!

Я покачал головой и посмотрел на старый ухватистый топорик, которым было разбито стекло. Красная цена инструменту была рубля два, не больше.

– Оно же непробиваемое! Револьверный выстрел держать обязано! – вступился начальник охраны.

Я пожал плечами. Пули хваленая витрина, может, держать и могла, однако грабитель бил топором по ее углу, а удары в край даже для броневого стекла были смертельны. За несколько десятков ударов грабитель проделал в стеклянном кубе солидную дыру, через которую и завладел сокровищем.

Я аккуратно поднял орудие преступления. Удобный, с узким лезвием, этот топорик явно долго лежал без дела – металл начал покрывать тонкий слой бурой ржавчины, блестела лишь кромка лезвия, явно отточенная преступником накануне.

Решив проверить качество металла, я с силой щелкнул ногтем по топору. По залу поплыл мелодичный звон – сталь была весьма хорошей, хоть и не имела клейма.

Затем я осмотрел цепь. Тяжелая, ржавая, длиной около двух метров. На звеньях были зазубрины. Ржавчины на концах цепи было явно меньше, чем в середине. В нескольких местах я увидел подозрительные пятна, которые могли быть в том числе и засохшей кровью.

– Второе ограбление за год, куда все катится? – не выдержал директор. – По зиме бандиты ворвались, теперь это, как же так?

Я прервал его и кивнул начальнику охраны:

– Что видели сторожа? Как осуществлялась охрана?

– Сторожа в другом крыле были, в комнате охраны. Три человека. После прошлого ограбления каждому выдали револьвер.

Наружные двери, окна – все под сигнализацией, она старая, но крайне надежная; сами залы не запираются, чтоб при обходе все видеть. Охрана раз в полчаса проходит. Последний обход был, когда уже светать начало, а после этого, минут через десять, удары раздались и сигнализация сработала. Сторожа сразу прибежали, да только зал закрыт оказался, вор цепью ручки смотал. Охрана створки ломать начала, да толку-то? Двери ж дворцовые, павловских времен, на века делались. Двадцать минут их выламывали, к этому времени вора и след простыл, только витрина развороченная осталась, да и все.

Он продолжал говорить, но я уже не слушал. Нагнувшись, я поднял лежащий недалеко от витрины стебелек травы. Он был бурым, давно высохшим. Я принюхался – от травы пахло лишь пылью. Убрав находку в платок, я оглядел единственное окно. Стекло было выбито. Сразу бросилось в глаза то, что на полу отсутствовали его осколки. На белоснежном подоконнике были следы: нечеткие и бесформенные. Единственное, что я мог сказать, – оставил их человек достаточно крупный.

Выглянув в окно, я увидел бесконечную морскую даль и пенные волны, бьющиеся о подножие скалы в десятке метров под нами. Крутой утес шел почти вертикально. Единственным путем для вора был декоративный карниз, нависающий над прибрежными скалами. Шириной чуть больше локтя, старый, поросший травой и лишайником, он выглядел весьма обветшавшим.

– Карниз ведет к саду, – произнес Грайворонский. – Я уже успел осмотреть его с другой стороны.

Заметив мой неодобрительный взгляд, губернатор нахмурился:

– Это моя коллекция, мой музей и мой город, я делаю здесь то, что считаю нужным. – Грайворонский сказал это резко, но затем произнес уже примирительно: – К тому же я должен был себя чем-то занять. Вот эти двое додумались сперва оповестить меня и лишь затем вызвать сыск.

Начальник охраны отвел глаза. Директор вжал голову в плечи.

Я вздохнул, приказал своим людям отснять следы, и мы направились в сад.

Пели птицы, приятно шумело море. Пройдя меж цветущими деревьями, я подошел к краю скалы и оглядел подходящий к ней карниз, идущий вдоль каменных стен дворца.

Построенный три четверти века назад, тот был в весьма плачевном состоянии, более того, в одном из мест, неподалеку от края скалы, там и вовсе отсутствовал чуть ли не метровый кусок. Посмотрев на яркое пятно обнажившегося известняка, я оглядел кусты, растущие в трещинах стен под карнизом. Ветки были обломаны, но листья не успели засохнуть. Кусок карниза явно рухнул совсем недавно, обрушившись в море прямо под ногами вора.

После внимательного осмотра я сделал вывод, что грабителю в последний момент удалось ухватиться за эти ветки и после напряженной борьбы вновь выбраться на карниз, а потом продолжить свое отступление. Об этом говорили и свежие следы на земле сада, повторяющие виденные мной отпечатки на подоконнике.

– Что вы думаете? – не выдержав, спросил губернатор.

– Ловок сокол. – Я с уважением покачал головой, а затем обернулся к своим людям: – Караулов – осмотри снаружи все двери и окна в музее на предмет взлома. Выпь – опроси живущих по соседству людей. Потоцкий – изучи сад.

Раздав указания, я вернулся во дворец и начал осматривать остальные помещения.

Первое, что я хотел знать: как вор проник в музей? На подоконнике и полу рядом с окном башни отсутствовали осколки стекла, а значит, окно было выбито грабителем изнутри, уже на этапе побега. Следовательно, в музее преступник оказался иным путем.

Вместе с Карауловым мы осмотрели здание. Никаких следов взлома найдено не было, сигнализация тоже была в полной исправности. Из всего этого я предположил, что вор попал в музей либо под видом посетителя, либо при соучастии одного из сотрудников. В любом случае, проникнув, преступник должен был затаиться в укромном месте, дабы прождать до закрытия музея.

Вскоре это место было найдено: большая диорама, посвященная древним зверям Таврии, в другом крыле дворца. Впереди на поваленном дереве стояло чучело, изображавшее саблезубого тигра. Позади были заросли высокой сухой травы. Цвет травы был такой же, как и у найденного стебелька.

Я аккуратно убрал ограждение и осмотрел диораму. Трава у стены была смята. Отойдя к дверям, я осмотрел зал. Без сомнения, заросли вполне позволяли укрыться от глаз сотрудников музея. Именно здесь наш сокол и свил свое гнездо.

Он укрылся в этом месте еще до закрытия музея и провел там всю ночь. Рисковать жизнью, двигаясь по карнизу в темноте, преступник, естественно, не желал, а потому дождался момента, когда начало светать. Затем проник в зал, цепью связал двери и приступил к рубке хваленой витрины, не боясь вмешательства охраны.

Когда картина преступления полностью выстроилась в моей голове, я легко смог представить себе образ вора. Сильный, смелый, донельзя наглый и ловкий. При этом достаточно умный и явно не первый год знакомый с миром криминала.

Именно такого человека мне теперь и предстояло искать.

Я еще раз оглядел траву и, не найдя никаких улик, вернулся в холл.

Грайворонский все еще был там. Подле него стоял вернувшийся из сада Потоцкий. Невысокий и кругленький, он разительно контрастировал со статным, осанистым губернатором.

– Так... – Я заложил руки за спину и посмотрел на сыщика. – Езжай в сыскное отделение, поднимай всех людей. Каждого грабителя, каждого вора в городе допросить. Обратить внимание, нет ли травм и синяков. Наш грабитель был на волоске от гибели и мог пострадать. Только на осмотре рук не зацикливаться, преступник почти наверняка работал в перчатках. Вор наш крайне предусмотрителен по части экипировки.

– Почему вы так считаете? – Губернатор нахмурился.

– Бесформенные следы обуви. Такое бывает, если поверх сапог натянуты шерстяные чулки. Это хороший выбор, на месте вора я бы поступил так же. В музее чулки заглушали шаги по мраморным полам, на карнизе не позволяли оскользнуться на влажном камне, а в саду надежно укрыли рисунок обувной подошвы. Если вор позаботился даже об этом, то уж хорошие перчатки точно должен был иметь.

Я взглянул на Потоцкого:

– Начинай заниматься ворами. В сыскное отделение я вернусь через два часа и к тому времени хочу видеть подвижки.

– А чем собираетесь заняться вы? – Губернатор пристально посмотрел на меня.

– А я проверю еще один вариант.

Попрощавшись, я направился к служебной пролетке. Сев на заднее сиденье, я кивнул шоферу и коротко бросил:

– В порт.

Яхта Аиды Череп-Овецкой была длинна и роскошна. Двухмачтовая, двухтрубная, она несла на своем носу изящную фигуру Медузы, держащей в руке отрубленную голову Персея. Корпус корабля был черен, как совесть его хозяйки, надстройки блестели лаком и бронзой.

Меня уже ждали. Стоящие у сходен головорезы, обряженные в щегольские полосатые пиджаки, без всяких вопросов позволили мне подняться на борт.

Аида приняла меня в каюте. Внутри просторного зала пахло дорогим кофе, флердоранжем и коньяком. Хозяйка корабля сидела подле мавританского столика с белоснежным фарфоровым сервизом. На ней было платье цвета раскаленной стали, простое, но сшитое так, что оно обрисовывало каждый изгиб ее тела.

– Кофе? – Ее негромкий голос нарушил повисшую тишину.

– Прости, из твоих рук поостерегусь.

Она пожала плечами. Налив себе чашку, Аида неспешно откинулась в бархатном кресле и взглянула на меня бездонными черными глазами.

– Зачем ты пришел, Парослав?

– Ты знаешь. Венец Боспорского царства. Пропал из музея на рассвете.

– Первый раз слышу.

Я усмехнулся – коротко и сухо:

– Серьезно?

В тот же миг ее лицо исказила гримаса чистейшей, первобытной ярости. Аида резко вскочила, швыряя в меня кофейную чашку. Уклонившись от свистнувшего у виска фарфора, я мгновенно оказался на ногах.

Каюта наполнилась дикими криками Аиды:

– Конечно, я не серьезно! Котельников, ты о чем? Какого черта сибирского?!

Даже в своей ярости она была великолепна. Дрожа точно струна, Аида, подхватив подол атласного платья, резко шагнула ко мне. Лицо ее побелело от гнева, тонкие губы, подкрашенные кроваво-красной помадой, сжались в жесткую черту. Черные глаза полыхали.

– Аида, корюшка, да что я сделал? – Ничего не понимая, я отступил на шаг.

– Ах, что ты сделал? – прошипела Аида и тут же вновь сорвалась на крик. – Что ты сделал?! Где венец? Где венец Боспорского царства, я тебя спрашиваю?

– А я тут при чем?

– А кто тут начальник сыска? Я, что ли? Какого черта? – Ее палец резко ткнул меня в грудь. Ноготь был остер, точно стилет. – Я. Приплываю. В. Твой. Город. И. Что. Происходит? Я два месяца ограбление готовлю! Два месяца я в этот чертов музей, на чертовой скале, копаю чертов подземный ход. Я все свои дела в Европе бросила, через три моря сюда плыла. Два месяца работы! Ты знаешь, какие там каверны? Ты знаешь, какая там скала? Гермасима так известняком завалило, что он до сих пор разговаривать не может, только мычит!

Я сжал кулаки:

– Господи, а я тут при чем? Тебе что мешало в музей по-простому вломиться?

Аида ошарашенно замерла и посмотрела на меня своими большими глазами. Затем неуверенно произнесла:

– Просто вломиться? После всего, что между нами было? Парослав, это же неуважение к твоей работе. Да и это просто... неспортивно. – Она помолчала, а затем ее лицо вновь перекосилось от ярости, и крик поднялся вновь. – Боже мой, как ты допустил? Расколоченная витрина, выбитые окна, поднятая охрана, какое варварство, какой вандализм! Какое...

Она замялась, пыталась найти слово.

– Топорное ограбление? – подсказал я.

Аида Череп-Овецкая махнула рукой и закатила глаза. Затем она бессильно опустилась в кресло и произнесла совсем тихо:

– Боже мой!.. Античная диадема, четвертый век до нашей эры, уникальный экземпляр! И так по-скотски похищена. Парослав, ну там же витрина изумительнейшая: стекло броневое, цейсовское, два великолепнейших потайных замка и один с секретом, сигнализация остроумнейшая. Я такую схему придумала, как дверцу открыть, тревоги не подняв. А он – топором по стеклу, вот ублюдок. Парослав, как ты допустил-то такое? Почему не пресек? За что ты так со мной? Я же столько для тебя сделала...

Я нахмурился и упер руки в бока:

– Хоть одну вещь назови, которую ты для меня сделала.

– Я ради тебя медицинские курсы в Цюрихе прошла. И все для чего? Чтобы наше противостояние больший вес в глазах твоего начальства имело. А что в итоге? Где твоя благодарность?! Ни разу, ни в одном из своих дурацких отчетиков ты даже не упомянул, что я вообще-то не просто Череп-Овецкая, я, на минуту, доктор Череп-Овецкая!

– Да ты тот диплом получила, шантажируя профессора!

– Да, но это же тоже требовало времени.

– Послушай-ка, госпожа Череп-Овецкая...

– Доктор Череп-Овецкая! – рявкнула Аида и потянулась к кофейнику. Вовремя заметив это и оценив количество предметов в сервизе, я предпочел осуществить стратегическое отступление.

Выйдя из порта, я долго стоял на набережной, бездумно куря трубку. Наконец я вздохнул, оторвал взгляд от морского горизонта и принялся намечать дальнейшие действия. Сейчас в этом деле мне прежде всего не хватало информации, и я знал, где можно ее получить.

Минуя руины дворцов, во дворах которых мальчики пасли коз, я прошел у стен полуразобранного арсенала. Вслед мне безмолвно смотрели потрескавшиеся каменные орлы, сжимающие в лапах щиты с мальтийской звездой.

Обсаженные цветущими акациями улицы сменяли друг друга. Наконец я прошел через площадь с фонтаном, на котором стояла мраморная Венера, и оказался возле особняка Пухорыльцева. Нарядный трехэтажный дом бывшего начальника сыска приветливо белел свежевыкрашенными стенами. За распахнутыми ставнями буйно цвели фуксии и бальзамины.

Хозяина я нашел в саду, позади особняка. В полотняном костюме, он сидел в тени деревьев и читал газету «Новомальтиец». Пухорыльцев был лыс, полноват и имел такие чистые и светлые глаза, какие бывают только у самых глубоких праведников или самых последних мошенников.

– Парослав Симеонович, вот так встреча! – Бывший начальник сыска поднялся и раскинул руки. Мы обнялись и оба сделали вид, что это было сердечно. – Вы по делу или на чай пришли? У меня как раз самовар закипает, и конвертики с абрикосами Дунечка напекла.

К бывшему главе сыска я заходил регулярно. Пусть Пухорыльцев и был взяточником, имеющим полную неспособность к борьбе с преступниками, но он больше десяти лет провел на должности и знал в городе абсолютно всех преступников. Я же был человеком новым, и советы Пухорыльцева мне в работе пригождались не раз. Он помогал охотно – конечно же, не из-за симпатии, а потому, что понимал: в том числе и от моих рапортов будет зависеть его дальнейшее будущее.

– Милейший Парослав Симеонович, садитесь-садитесь. Дуня! Чаю!

– Ах, право, Петр Калистратович, я же по делам.

– Ничего не хочу знать, коли в конвертах взяток не берете, так хоть абрикосиками в конвертиках не побрезгуйте. Дуня, да куда ж ты запропастилась! Самовар неси, тебе говорю!

Вскоре мы принялись чаевничать. После третьего посыпанного сахаром и политого маслом конвертика я вновь вернулся к разговору о пропавшем венце:

– Петр Калистратович, как думаете, кто из местных воров мог бы провернуть подобную дерзость?

– Я, право, на эту новенькую бандитку думаю – Череп-Овецкую. Много я о ней слышал... этакого.

– Был уже у Аиды. В диком бешенстве пребывает. Она этот венец очень хотела. Теперь рвет и мечет.

– Вот как? А не спектакль ли это был?

– Спектакли она любит, но действительно слишком грубая работа для нее.

– Ну, я тогда не знаю, на кого грешить. Там только корону взяли? – Я кивнул, и Петр Калистратович продолжил: – Тогда явно по заказу действовали. Это же шум на всю империю. Да и поймите, у нас в городе люди уважаемые, и обвинять кого-то голословно мне бы не хотелось, сами понимаете...

– Да не юлите вы, преступников как можно быстрее искать нужно, а то, если Аидка первая до них доберется, и исполнителю плохо будет, и заказчику. Она ж мстительная, удержу нет.

– Ох, ну я не знаю, право. Что до исполнителя, Мишка Грызь мог бы провернуть такое, да вы ж его сами посадили. Агафон Сорокоустов еще есть, лихой грабитель, но он в пост не грабит, из боязни греха, так что тоже нет, а вот Стимпан Шило...

– Отпадает. Мы его на прошлой неделе в повозке нашли. Дружки из-за карт порешили, сунули в мешок и к морю вывезти попытались.

– Так что ж получается, не утаили Шило в мешке? – хохотнул бывший начальник сыска.

– Да вот так и получается. Кто еще?

– Чугунополо?

– Сидит.

– Сталибек?

– В той же камере.

– Ну, тогда больше из наших грабителей никто на ум не приходит.

– Как же никто? Петр Калистратович, любезный, а зимнее ограбление музея?

– Вы думаете, они связаны?

– Кто знает... Вы это дело вели?

– Да, кража громкая, лично занимался. Это на Крещение случилось. В музей ворвались два человека, в масках и при обрезах, сторожей тоже двое было, но из оружия у тех только дубинки имелись. Связали налетчики охрану, вскрыли витрины. Успели забрать коллекцию скифских монет и золотые сосуды. К счастью, один из сторожей сумел развязать веревки и включить сигнализацию. Воры бежали.

– Кто отключил сигнализацию?

– Так охрана и отключила, она ж на всех дверях и окнах. Они ее, как оказалось, выключали, когда на улицу покурить бегали. А воры об этом прознали. На улице первого сторожа скрутили, в комнате охраны второго. Сейчас-то, конечно, в Павловском дворце все по-другому. За сигнализацией строго следят, не то что тогда.

– Не помогло вот только. – Я задумался. – Выходит, грабители прекрасно знали и музей, и меры его охраны. Возможно, имели там своих людей. Кого-то нашли?

– Нет, но я почти уверен, что налетчиками братья Хлебоборовы были. Они на следующее утро пароходом в Эдессу отбыли, а оттуда, по слухам, к османам. В любом случае монеты в тех местах потом всплыли.

– И братья не возвращались?

– Во всеимперском розыске они, куда ж им возвращаться?

– Дела... Вот что, подумайте пока, прикиньте. Завтра у губернатора совещание, нужно хоть что-то ему доложить.

– Я попытаюсь опросить некоторых... друзей.

– Отлично, особенно хорошо про портовых воров выспрашивайте. На них пока улики указывают.

– Какие же улики? – переспросил Пухорыльцев, однако я не ответил. Съев еще один конвертик, я допил чай и попрощался, поблагодарив бывшего начальника сыска за информацию и угощение.

Вернувшись в сыскное отделение, я потребовал еще раз показать мне найденные во дворце вещи. Вместе с Потоцким мы подошли к стоящему во дворе флигелю, где хранились улики. Хорунжий ушел внутрь и вскоре принес мне топорик и цепь.

Орудие, которым разбили витрину, я проигнорировал, а вот цепь взял, еще раз смотря на замеченные мною утром детали.

– Что думаешь? – спросил я у Потоцкого.

– Среди портовых бандитов преступника искать надо.

Я довольно кивнул, ход мыслей хорунжего мне нравился. Решив проверить ход его рассуждений, я тут же спросил:

– Почему так считаешь?

– А что тут думать? Мы такие цепи десятками изымаем. Бандиты, матросы, грузчики, шпана – им только дай таким помахаться. Звенья с зазубринами – значит, били ею. Ржавая, но ржавчины на концах куда меньше – значит, вдвое складывали и держали за эти места. И пятна на ней подозрительные.

– Молодец, верно все, орел.

Потоцкий смущенно отвел глаза. Я кивнул и отдал цепь.

– Пятна сейчас соскобли, соскоб отнеси химику нашему, пусть на кровь проверит. Потом возьми пару агентов, и начинайте отрабатывать порт.

Сыщик кивнул, а я вернулся в кабинет.

Впрочем, через пару часов я получил еще одну крайне любопытную новость. Я никогда не любил иметь лишь одну версию, а потому послал подпрапорщика Выпь узнать, застрахована ли пропажа. Теперь передо мной были копии документов. Выходило так, что за две недели до кражи губернатор застраховал венец почти на миллион рублей.

В особняк Грайворонского я прибыл, когда солнце уже коснулось моря. Лакей провел меня в кабинет. Лавр Константинович стоял у высокого окна, в сделанной из раковины пепельнице лежало несколько раскрошенных от нервов сигар.

– Парослав Симеонович. – Губернатор обернулся, с тревогой смотря на меня. – Какие-то новости?

– Скорее вопросы.

Грайворонский помедлил, затем указал на кресло.

– Я слушаю вас.

– Кто-то интересовался вашей коллекцией? Возможно, просил продать венец?

– Интересовались им все, это уникальная находка, однако продать никто не просил. Разве что Королевский музей Альбиона в прошлом году предлагал ее выкупить, но я, конечно же, отказал. Да и как я ее продам, она же бесценна!

– Девятьсот пятьдесят шесть тысяч рублей – столько, кажется, указано в страховке?

– Это условность. Как можно оценить то, что пришло к нам сквозь столько веков?

– Согласен, но тем не менее вы все же решили ее застраховать.

– Естественно. Я страхую свою коллекцию регулярно и каждый год продлеваю полисы.

– Последний раз, насколько я знаю, корону вы страховали в январе прошлого года. Верно?

Губернатор поперхнулся, на его щеках появилась краска.

– На что вы намекаете?

Я помолчал. Слухи о том, что финансы губернатора пребывают в расстройстве, доходили до меня еще по прибытии в Новомальтийск. Грайворонский сторонился взяток, и это, вместе с постоянными археологическими экспедициями, сильно истощило его состояние. Губернатор буквально зарывал свое золото в землю ради того, чтобы достать оттуда драгоценности, которые он хранил, отказываясь продавать. Кроме того, Грайворонский был еще и падок на театральных актрис, что никак не помогало экономии. Впрочем, все это могло быть лишь слухами.

– Я просто был занят делами губернии и позабыл об этом.

Я кивнул. Возможно, это было так. Возможно, у Грайворонского зимой не было средств на оплату страховки, а возможно, дело имело совсем иной оборот. Я мягко произнес:

– Я просто уточнил, мне требуется написать отчет в столицу. Сами понимаете, кража столь уникальной вещи вызовет огромный шум.

Губернатор кивнул, а затем проговорил со вздохом:

– Этот венец очень дорог мне. Я умоляю, верните его.

Я посмотрел в глаза губернатора, они были светлы и чисты, как у праведника.

Вернувшись в сыскное отделение, я заложил руки за спину и принялся ходить по кабинету. Я взвешивал мотивы, обдумывал улики и свои знания о дерзком грабителе. Мне не терпелось поймать этого сокола и посадить в железную клеточку.

В десятом часу детали преступления сложились для меня воедино. Заперев кабинет, я вышел в вечернюю темноту и отправился улаживать дела.

Домой я вернулся к полуночи. Скинув мундир, я с удовольствием съел яичницу, выпил чая, после чего лег на мягкую чистую постель. Я еще не знал, что выспаться мне так и не удастся.

Настойчивый стук в дверь разбудил меня на рассвете. С улицы доносился громкий голос Караулова. Нашарив туфли, я отпер дверь и взглянул на капитана.

Подтянутый, с лихими черными усами и мужественным лицом, которое несколько портили круги под глазами, он стоял навытяжку, держа под мышкой фуражку. Позади капитана шипела паром самоходная служебная пролетка.

Я закатил глаза и посмотрел на сыщика:

– Только не говори, что губернатора снова ограбили.

– Хуже! Теперь вас обокрали.

– В смысле, меня?

– Ночью грабители в сыскное отделение забрались.

Наступило гробовое молчание. Я смотрел на капитана. Капитан смотрел на меня. В повисшей тишине шипела самоходная пролетка.

Чертыхнувшись, я велел Караулову ждать. Накинув мундир, пристегнув саблю и спрятав в кобуре свой неуставной двуствольный пистолет, я вновь вышел на крыльцо.

Вскоре пролетка прибыла на место. В сыскном отделении царила растерянность. Сотрудники толпились в коридорах, явно забыв о всей прочей работе.

Разогнав людей по кабинетам и оставив при себе лишь несколько сотрудников, я двинулся к хранилищу улик, откуда и совершили кражу.

Сложенный из дикого камня флигель стоял в углу двора. Он имел узкие, похожие на бойницы окна, забранные толстенными решетками, и мощную дверь, поставленную чуть ли не в павловские времена.

Мы вошли внутрь. Ближе к выходу стояли сейфы и опечатанные ящики, один из несгораемых шкафов был приоткрыт. Не став в него пока заглядывать, я посмотрел на веселое пятно синего неба, видневшееся через разобранную крышу.

Направившись туда, я аккуратно миновал высящиеся вдоль стен горы лома. Здесь десятилетиями скапливалось то, что становилось ненужным после вынесения приговоров. Старые финки, ломики и тяжелые молоты, которыми орудовали медвежатники, жуткие самодельные дубины с насаженными на обух массивными заточенными шестернями, кистени и разломанные ружья. Было даже несколько самодельных кирас, иссеченных и покрытых вмятинами, – их когда-то носила банда грабителей банков. Подле них, в дальнем углу, стояли фузея и самый настоящий бердыш, не иначе как помнящий времена Крымского ханства.

Я покачал головой и повернулся к подчиненным:

– Итак, что мы имеем. Из плюсов: теперь у нас в сыскном отделении есть музей под открытым небом. Из минусов: нас ограбили. Отвратительно. Крышу уже осмотрели?

– Ни единой улики, – откликнулся хорунжий. – Внутри тоже ничего не найдено. Единственное, судя по следам на кровле, я предполагаю, что сюда спускали веревку.

– Конечно спускали, не ангелы же их отсюда унесли. – Я посмотрел на высокий потолок, после чего вернулся к приоткрытому несгораемому шкафу.

Оба замка были аккуратно, почти ювелирно отперты отмычками.

Отворив дверцу, я оглядел содержимое.

На нижней полке лежало три пачки ассигнаций и две колоды крапленых карт – улики против недавно задержанных шулеров. Рядом был и погнутый подсвечник в виде обнаженной нимфы, которым преступников били поймавшие их купцы.

На следующей полке я увидел коробки с дамскими украшениями, серебряные фляжки, иностранные монеты и два револьвера – все это было изъято на квартире у бандита, обвиняемого в уличных грабежах.

Наконец, верхняя полка – там сиротливо и одиноко лежал тот самый найденный в музее топорик. Железная цепь отсутствовала.

Я велел осмотреть запертые сейфы. Это ничего не изменило. Железная цепь из Павловского дворца оказалась единственной пропажей.

Вновь покосившись на разобранную крышу, я закурил трубку.

– Что прикажете? – наконец нарушил тишину Караулов. – Городовых оповестить, заставы?

– Крышу я прикажу заделать. Караулов, организуй людей, пусть начинают работу. На все час. Дальше, если что, пусть работают сами, ты мне еще сегодня пригодишься.

Выйдя из флигеля, я кинул взгляд на здание губернского правления, стоящее напротив сыскного отделения. Затем вновь обернулся к подчиненным:

– Выпь – пройди по трактирам и домам терпимости. Потоцкий – продолжай отрабатывать порт. Караулов – как закончишь с крышей, еще раз допросишь скупщиков краденого. В два часа дня совещание у губернатора. Извольте сделать так, чтоб мне было о чем доложить.

В сыскном отделении стучали печатные машинки, на крыше флигеля – молотки. Я сидел в кабине, курил трубку и раздумывал о деле. Стрелки часов неумолимо бежали вперед. Наконец настало время совещания в управе.

Помимо самого губернатора там присутствовал полицмейстер, человек решительный, однако в городе, как и я, новый, комендант порта и пара военных чинов. Со мной же в зал вошли Караулов, Потоцкий, Выпь и Пухорыльский, которого я упросил поприсутствовать как человека, лучше всех знавшего преступный мир Новомальтийска.

Весть о краже в сыскном отделении и потере улики уже дошла до Грайворонского. Конечно же, я получил весьма чувствительный разнос, тем более что ничего нового посланные в город сыщики узнать так и не смогли.

Успокоив губернатора и заверив, что вскорости боспорский венец будет найден, я попросил Пухорыльцева повторить то, что он рассказывал мне вчера о городских ворах и зимнем ограблении музея. Затем я рассказал об Аиде Череп-Овецкой, ее банде и о том, как она планировала похитить венец.

Грайворонский с удивлением посмотрел на меня:

– Парослав Симеонович, а почему эта... девица до сих пор не за решеткой? Я не понимаю, из всего, что вы говорите, ясно, что это опасная бандитка.

– А как я ее задержу? Подкоп мои люди осмотрели. Улик, указывающих на нее, там нет. А задержать ее просто так... Нежелательно, у нее очень много могущественных покровителей.

Губернатор поджал губы:

– Мне кажется или вместо того, чтобы бороться с преступностью, вы придумываете оправдания?

Я вновь успокоил губернатора, сказав, что мне просто требуется время, чтобы собрать против нее твердые улики. Грайворонский несколько смягчился. После этого сделали доклады мои сотрудники.

Грайворонского туманом обволокли мягкие фразы и неопределенные высказывания. Казенные слова поплыли над столом, смешиваясь с дымом сигары губернатора. Особенно отличился хорунжий Потоцкий: сложив пухлые руки, он доложил о своих розысках в порту так, что даже у меня начали тяжелеть веки.

Впрочем, эффект этот оказался недолог. Сыщик едва успел закончить, как на улице послышались шум и возмущенные крики извозчиков. Я подошел к окну.

– Что там еще? – губернатор нахмурился.

– Аида, – коротко ответил я.

Грайворонский выглянул наружу.

Две шикарные паровые пролетки встали поперек дороги, полностью перегородив движение. На середине улицы, в платье цвета вороненой стали, стояла Аида Череп-Овецкая. Держа в руках тонкую трость, она, с видом посетившего стройплощадку архитектора, оглядывала стоящее напротив управы здание сыскного отделения.

Рядом с преступницей находилось с десяток головорезов в щегольских пиджаках, ловящих каждое ее слово. Бросив им несколько фраз, Аида рассекла воздух тростью и указала на фонарный столб. Ее головорезы согласно закивали. После этого, не торопясь, вся ее банда погрузилась в самоходные пролетки и отбыла, оставив позади лишь пыль и темный шлейф угольного дыма.

– Это что за цирк? – Губернатор растерянно поглядел на меня.

– Римский, – мрачно пояснил я.

– Почему римский?

– Ну а в каких еще цирках зверям на растерзание христиан отдают? Только в римских. Ох, теперь понятно, кто у нас цепь выкрал.

– Я ничего не понимаю, о чем вы? И зачем ей цепь?

– Это ж Аидка, она и так-то злопамятная, что твоя рыба-омуль, а вор ее в ярость привел абсолютную. Она этот венец сама хотела похитить, а тут такой конфуз. Теперь все – конец нашему новомальтийскому соколу. Как найдет она молодца, так на той самой цепи повесит, я ее знаю. Вон прям на том столбе напротив сыскного отделения. Наглядности ради. И заказчика, поди, рядом привесит, цепь-то о двух концах, как известно.

Грайворонский побледнел.

– В смысле... повесит? В центре города?! Средь бела дня?

– Ну что вы, она ж не совсем сумасшедшая. Ночью, конечно. В Гарькове схожий случай был. Кончилось плохо. Пять человек. Люди, как виноград, висели.

– Но... позвольте! Ее не арестовали даже после этого?

– За что? – искренне удивился я. – Вешателей-то не нашли, а улик – никаких. Да вы поймите, Аида – это страшная женщина. Хитра, как севрюга! Ее просто так не возьмешь.

– Она... Она что же, будет искать теперь вора? – Губернатор поправил воротничок.

– О, ваше сиятельство, – я покачал головой с искренним сожалением, – еще как будет. И более того, она его и найдет. С ее-то энергией как иначе. Вы поверьте, если б она у меня в сыске работала, мы б всю страну без преступников оставили.

Грайворонский поджал тонкие губы:

– Вот что, Парослав Симеонович. Не знаю, как у вас в Петрополисе или Гарькове дела обстояли, но в моем городе никто никого вешать не будет! Немедленно отправляйтесь и арестуйте эту... бандитку! Немедленно!

– А за что? Она пока ничего не совершила.

– А когда совершит, поздно будет. Найдите повод и арестуйте. И упеките в камеру. Пусть немного придет в себя. Черт-те что. Вы еще хуже Пухорыльцева дела ведете! – Губернатор замялся и повернулся к бывшему начальнику сыска: – Без обид, Петр Калистратович.

Меж тем я развел руками:

– Не смею спорить с начальством. Капитан Караулов, за мной. Будем арестовывать преступницу. – Я снова обернулся к губернатору: – Но я бы без улик не советовал, у нее покровители в столице.

– Молчать! – Грайворонский топнул ногой. На его бледных скулах появились красные пятна.

Более ничего не говоря, я отправился исполнять приказ.

Аида встретила нас на палубе яхты «Медуза». Сидя в глубоком кресле, она потягивала ром и лениво листала томик Еврипида. Выслушав нас с Карауловым, она подняла бровь, отставила бокал и, поднявшись, протянула мне тонкие руки.

– Я человек абсолютно законопослушный и уважающий гражданскую власть. Если губернатор приказывает, то кто я такая, чтобы ему отказать? Надевайте кандалы и ведите меня в казематы.

Я закатил глаза, Аида же оглянулась на вооруженных бандитов, начавших появляться на палубе.

– Мальчики, вернусь к утру, так что никаких загулов.

Аида ошиблась. Из камеры губернатор выпустил ее уже к вечеру. Кто дал в столицу гелиограмму о ее аресте, было неизвестно, однако уже через два часа на стол губернатора легла «молния» из Петрополиса за подписью министра К. Еще через час пришла гелиограмма от князя Б, занимавшего одну из ключевых должностей в Верховном суде. Почти сразу за ней легла «молния» генерал-майора Т, весьма близкого друга императрицы.

После этого губернатор вызвал меня в свой кабинет. На Грайворонского было жалко смотреть. Он начал выспрашивать моего совета, однако вместо ответа я лишь указал за окно. Над городом полыхало синее пламя – со стороны столицы летела почтовая ракета.

Прочертив дугу, она приземлилась в водоем подле отделения почты. Не прошло и получаса, как в кабинет явился курьер, в руках его была вытащенная из ракеты звуковая пластина.

Я посмотрел на оттиснутую печать, понял, кто именно отправил послание, и сочувственно взглянул на Грайворонского. Тот совершенно расклеился, неверными руками он завел служебный патефон и поставил звуковую пластину. Я деликатно покинул кабинет.

Подождав с десяток минут, я вернулся назад. Закончившаяся пластина шипела под иглой патефона. Губернатор сидел за столом, уронив голову на руки.

– А я ж говорил, не надо ее без улик брать.

– Делать-то что? – тихонечко произнес губернатор.

– Да сами понимаете что. И лучше как можно скорее.

Грайворонский закивал, и мы направились в сыскное отделение.

Аида сидела в камере, листая прихваченный с собой томик Еврипида. Я деликатно посторонился, давая губернатору пройти.

Грайворонский, красный и вспотевший, принялся приносить извинения. Аида выслушала его молча. Затем подошла к губернатору и посмотрела ему в лицо:

– Как вас по имени-отчеству... – Аида прекрасно знала его, однако сделала вид, что не помнит.

– Лавр Константинович.

– Так вот, Лавр Константинович, вы никогда не замечали, что у вас голова похожа на китайскую вазу? Такая же красивая и пустая. И разбиться она может так же просто.

– Аида. – Я твердо оборвал преступницу.

– Что? – В голосе Череп-Овецкой прорезалась сталь. – Вы думаете, извинились, и я все забуду? Не будет этого. Теперь я такое в городе устрою, что вам и не снилось, а что до тех, кто украл венец, так они пожалеют о том, что родились. Знаете, Грайворонский, все, что случится в Новомальтийске дальше, будет лишь на вашей совести, и ни на чьей больше. Вы меня поняли? А теперь везите меня обратно к яхте.

Побелевший губернатор скрипнул зубами и наконец произнес:

– Я сейчас прикажу шоферу...

– Я ничего не говорила про шофера. Везите меня обратно к яхте. Живо.

Руки губернатора затряслись от бессильной злости. Когда Грайворонский вышел на крыльцо, я аккуратно подошел к нему поближе:

– А я ж предупреждал, ваше сиятельство. Там, в столице, у нее покровитель на покровителе, вам с ними и близко не тягаться. Ох, не надо было ее арестовывать. Раньше все шансы были, что она вора с заказчиком на том фонаре за ноги подвесит, посмеется, да и рукой махнет, а теперь все как в Гарькове будет. Беда, ваше сиятельство. Настоящая беда.

На следующий день об инциденте знал уже весь город. Везде: в чиновничьих канцеляриях и воровских притонах, в соборах и игорных домах обсуждали лишь это.

Стоящие на перекрестках городовые с тревогой смотрели в сторону залива. Купцы заперли лавки еще в первой половине дня. Извозчики перестали брать заказы из порта, а гимназисты заполнили причалы, следя за черной яхтой.

Имя Аиды Череп-Овецкой перелетало из уст в уста, слухи о ней обрастали все новыми подробностями. Говорили, что она внебрачная дочь главы Промышленного совета Голодова, рассказывали, что половина шайки ее состоит из испанских монахов-иезуитов, отлученных папой римским от церкви за кровавейшие преступления. Твердили, что в трюме яхты «Медуза» находится боевой робот, одержимый нечистой силой, что венец ЧерепОвецкая должна передать самой королеве Альбиона и что под видом иностранных матросов в город проник полк поддерживающих Аиду шотландских стрелков.

Сыскное отделение тоже полнилось пересудами и предположениями, одно мрачнее другого. Агенты паниковали. Сыщики бессильно сжимали кулаки. Кто-то еще храбрился и строил планы о новом аресте Аиды; хорунжий Потоцкий, в жилах которого текла кровь крылатых гусар, и вовсе заявлял что зарубит Череп-Овецкую саблей своего прадеда. Однако в основном в сыскном отделении царили растерянность и страх.

Вернувшись туда с обеда, я тихо подошел к рабочему залу. Из-за неплотно закрытых дверей были слышны голоса сыщиков.

– ...говорят, в Москве Огнеглавой это она генерал-майора Венецианова отравила! А потом штабс-капитана Клочичихина бомбой разнесла в клочья!

– Господи помилуй...

– Министр финансов нынешний ее руками должность занял! У нее все в столице либо куплены, либо запуганы! Ей вообще что угодно с рук сходит. Человека убить – что улыбнуться.

– А я слышал, что она кровь пьет пополам с водкой!

Я кашлянул и вошел в двери. В зале повисла тишина.

Оглядев агентов и сыщиков, я недовольно покачал головой:

– Как бабы базарные, право слово. С поиском венца как? Что-то сдвинулось?

Молчание было ответом. Наконец со своего места поднялся капитан Караулов.

– Скупщики все до одного опрошены. Содержатели притонов, кабаков и игорных домов тоже. Никто ничего не знает. Все доносчики молчат.

Я немного помолчал.

– Вот что, в таком случае придется изменить подход. Всем вернуться к работе, Караулов, со мной. Поможешь. Если дело выйдет, может, и удастся вернуть венец.

– Так точно.

Через минуту мы вышли из сыскного отделения. Залитый солнцем Новомальтийск встретил нас страшной, предгрозовой тишиной. Людей на улицах почти не было.

– Что вы будете делать, если Череп-Овецкая действительно выполнит угрозы? – наконец спросил сыщик.

Я помолчал, обдумывая его слова, и наконец ответил:

– Импровизировать. Впрочем, я надеюсь, что нам удастся решить загадку венца раньше. Сперва зайдем к тебе домой. Нужно устроить небольшой маскарад.

Мы с Карауловым как раз шли по Нагорной улице, где он жил. Вскоре впереди показался дом капитана.

– Требуется заняться слежкой. – Я прищурился, оглядывая мощную фигуру Караулова. – Что у тебя из приличного гражданского платья имеется?

– Есть сюртук.

– Один?

– Да, по нашему-то жалованью откуда больше?

Я покачал головой, зная, что жалованье у Караулова весьма неплохое, но спускает он его на гулянки.

– Пойдем, наденешь гражданский костюм.

Посетив небогатые комнаты Караулова, я вздохнул: на вытертом паркете стояли лишенные пыли пудовые гири, подле которых батареями громоздились пустые бутылки из-под мадеры.

Наконец Караулов переоделся, приняв цивильный вид. Оглядев его с ног до головы, я кивнул, и мы вновь вышли на улицу.

– Куда теперь?

– За гримом, конечно. – Я пожал плечами.

Через несколько минут мы вернулись в сыскное отделение. Кивнув удивленным присутствующим, я направился к себе в кабинет.

Внутри было светло и чисто. Достав парики и ящички с гримом, я поставил капитана в центре зала и принялся внимательно оглядывать его фигуру.

– Так что вы хотите? За кем следить надо?

– Запомни, Караулов, следить надо за всеми и за всем. За осанкой нужно следить, за питанием, за видом внешним. Что у тебя с брюками? Совсем новые, а колени так истерты. Ужас... И на рукавах пятна, нельзя так рукава замывать, ткань портится. Сюртук-то хороший. Кстати, о сюртуках. Я вот о чем думаю: а если преступник посетителем музея прикинулся, как он инструмент свой проносил? Цепь – ладно, ее можно вокруг пояса обмотать, а сверху жилетом прикрыть или сюртуком застегнутым. Но что делать с топором? В свертке нести? Человек со свертком внимание в музее привлечет. Тогда что? Под мышку сунуть и рукой зажать? Неудобно и тоже внимание привлекает. Я бы лично, будь я грабителем, так поступил: позволь, Караулов, я продемонстрирую. – Я подошел к сыщику и деликатно коснулся полы его одежды. – Итак, я бы с внутренней стороны петельку к подкладке пришил и в нее топор сунул. – Я распахнул полы сюртука капитана. – Вот такую же, как у тебя.

Караулов отшатнулся, но я уже вдел палец в ту самую петельку и деликатно подтянул подчиненного к себе.

– Где венец, Караулов? А ну отвечай немедленно! Ты что думаешь, что ты меня дурачить можешь? Цепи боевые либо у бандитов имеются, либо у нас в груде изъятого оружия валяются. Цепь ржавая, топор ржавый, все из хранилища нашего ты и вынес. Постеснялся бы хоть.

Караулов молчал, глаза были пусты и злы, огромные кулаки опасно сжались.

– Не усложняй. – В своей руке я уже давно сжимал увесистый кастет. – За дверьми сыщики и под окнами сыщики. Не выпорхнешь, сокол ты мой новомальтийский. Где венец? Отвечай! Хуже будет.

– К чертям сибирским идите. Я ни вас не боюсь, ни девку вашу! Не знаю я ни о чем!

– Суд разберется. – Не отрывая взгляда от Караулова, я громко произнес: – Выпь, Потоцкий входите.

Вооруженные сыщики появились в дверях. Вскоре Караулов был закован в наручники. После этого мы повели его в арестный флигель. Я шел впереди, следя, чтобы никто не попался нам на пути.

Наконец Караулов оказался в камере. Мы заперли двери.

– А венец? – осторожно спросил Выпь.

– Будет вам венец, но чуточку позже. – Я улыбнулся и вышел прочь.

Теплая южная ночь затопила улицы Новомальтийска. Луна, огромная, как государственный долг империи, вырывала из тьмы Павловский дворец. Минуя недостроенные соборы и поросшие диким виноградом руины арсенала, я шел по городу, едва не ставшему столицей империи.

Наконец я дошел до фонтана, увенчанного беломраморным изваянием Венеры. Журчала вода, оглушительно пели цикады. Впереди высился особняк Пухорыльцева. Все окна были закрыты тяжелыми ставнями, ни лучика света, ни звука из-за крепких каменных стен.

Поднявшись по мраморным ступеням, я принялся стучать в дверь.

Мне не открывали очень долго, хотя за дверями я слышал движение. Я громко назвал себя и повторил просьбу открыть несколько раз. Наконец, видимо узнав мой голос, хозяин все же отпер многочисленные замки и засовы.

Бывший начальник новомальтийского сыска был одет в шелковый, шитый серебряными драконами домашний халат. Карман был сильно оттянут, я ясно различил очертания револьвера. В руках же хозяин сжимал трехствольное охотничье ружье. Пальцы на ложе были белы, точно кость. Увидев, что на пороге действительно я, Пухорыльцев смутился и отставил оружие к стене:

– Парослав Симеонович? В такой час? Случилось что?

– Петр Калистратович, ты уж впусти. – Я тяжело вздохнул и опустил голову. – Впусти, пока не поздно.

– Господи, конечно, прошу. В кабинет пройдем?

– Можно и в кабинет. – Я посмотрел во тьму дома, а затем перевел взгляд на оружие у стены. – Ружье только не оставляй, при себе держи, очень плохо все.

Лицо Петра Калистратовича сравнялось по цвету с мрамором ступеней. Растерянный, он повел меня вглубь дома.

Затеплив свечу в кабинете, он положил ружье на подоконник и вопросительно посмотрел на меня:

– Парослав Симеонович, так что случилось?

Я помолчал, смотря на трепещущее пламя свечи. Где-то далеко, на набережной, отчаянно залаяла собака – и тут же смолкла, точно в испуге.

– Петр Калистратович, тяжело говорить, но нужно ведь. Караулова убили.

– Как? – Бывший начальник сыска схватился за сердце. Пламя свечи задрожало, по стенам заплясали тени.

– Страшно. Жуткой смертью умер.

– Господи боже...

– Он днем в город ушел, а час назад его в подвале брошенного дома обнаружили. Руки связаны, ноги связаны, пытали его жутко.

– Череп-Овецкая?

– А кто ж еще?

Пухорыльцев сглотнул, кадык отчаянно задергался.

– Но... Но... Он же крепкий, он же выдержал, он же, наверное, ничего не сказал?

– Кляп валялся у его ног, а в сердце кинжал был. Значит, не под пытками умер, убили его, когда рассказал все.

Лицо Пухорыльцева помертвело. Мрак комнаты стал еще плотнее. Я покачал головой и продолжил говорить:

– Если бы ты знал, как в том подвале жутко было. Клещи всюду, ножи, а рядом пилы, молоты. Страшно, очень страшно там было.

Пухорыльцев издал тихое подвывание. Я посмотрел ему прямо в глаза:

– Аидка, она ж психопатка кровавая. У нее ж в голове и раньше кукушечка отсутствовала, а как венец украли, она и вовсе обезумела. Если уж она добряка Караулова так прикончила, страшно думать, что она с заказчиком похищения сотворит.

Пухорыльцев вцепился в подлокотники. Я покачал головой:

– Господи, как же мне этого преступника-то жалко. И не смотри на меня так, Петр Калистратович. Что ж, если я сыщик, то я преступников жалеть не могу? Милейший, да они мне как братья родные. Сыщик без преступника существовать не может. Я ж только благодаря им работу имею, они меня, считай, кормят и в обществе почет дают да уважение. И потом... – Я подался вперед. – Они же тоже люди, на них же закон распространяется, как сыщик я их защищать обязан. И более того, лишь я один от Аиды защитить заказчика и могу.

– Честно? – тихонько спросил Пухорыльцев.

– Честно-честно, – произнес я и взял его руки в свои.

– Я же не хотел... – На глаза Пухорыльцева навернулись слезы.

– Я верю.

– Я же не думал...

– Я знаю.

– Я же всего лишь хотел, чтоб меня в должности восстановили. Караулов должен был венец украсть, а я бы его вернул триумфально в ходе расследования частного.

Плечи Пухорыльцева затряслись, он начал плакать. Я мягко похлопал его по плечу, налил воды из графина и дал выпить. Пухорыльцев благодарно посмотрел на меня и доверительно прошептал:

– Я Караулову три тысячи отдал и обещал его в заместители снова взять. А он и рад служить – так зол был на вас за свое понижение. Я ж не знал, что так все выйдет... Простите меня, богом прошу.

– Все хорошо будет, – успокоил я бывшего начальника сыска. – Суд раскаяние ваше как обстоятельство примет смягчающее. Вы только скажите мне, Петр Калистратович, венец-то где?

– А нету его больше! – Пухорыльцев зарыдал вновь.

Я вскочил на ноги:

– Как нету? Что значит нету?

– Караулов, мерзавец, погубил все! – выкрикнул Пухорыльцев, роняя слезы на шитых серебром драконов.

– В смысле, погубил?

– Я в саду музейном ждал, как договаривались, он выносит, я принимаю. И тут шум, треск. Караулов, стервец, с карниза навернулся и венец в море выронил.

– Как выронил?

– Руками. Венец же в мешке был, а Караулов, скот, за кусты хвататься начал. И выронил мешок! В море!

Я обхватил голову руками. Пухорыльцев продолжил рыдать.

Свеча на столе погасла, и комнату охватила тьма, черная, как море, сомкнувшееся над боспорской короной.

Решение было одно. Той же ночью я запер Пухорыльцева в камере, а сам поднял на ноги всех сыщиков, агентов и городовых.

Город спал. В окнах губернаторской резиденции давно погасли огни, улицы тонули во мраке, и лишь в порту продолжали гореть фонари.

Мы двинулись туда. Я начал облаву и приказал задерживать всех, кто покажется подозрительным. Шпана, пьяные матросы и грузчики, бродяги, нищие, темные личности, я приказал брать всех, кого удастся поймать. К утру мне требовалось как можно больше людей.

Когда в небе затеплился рассвет, во дворе сыскного отделения стояло девяносто три человека. Я велел построить их в две шеренги.

– Кто умеет хорошо плавать – шаг вперед, – скомандовал я.

Вышло человек сорок. Я кивнул на оставшихся:

– Этих в камеры до установления личности. Что до остальных, то у меня к вам есть дело. Выгодное.

Я пересчитал людей. Сорок три человека. Уже успевшие протрезветь матросы, бродяги, завсегдатаи притонов и даже пара прилично одетых студентов, которых мы поймали за написанием революционных лозунгов на стене одного из пакгаузов.

– Сейчас вас покормят, еда в трактире уже заказана, – произнес я.

– А может быть, еще водочки дадите, похмелиться? – осведомился рыжий матрос с на редкость наглым лицом.

– Водочку заслужить надо, пока для вас только водичка имеется. В камерах. Проводить? Нет? Ну и отлично. Итак, когда подкрепитесь, пойдем на берег. Нам требуется найти в заливе мешок. Кто достанет – тому триста рублей. Кто попробует утаить – десять лет каторги. Кто попытается уплыть с находкой – в того будут стрелять с полицейских лодок.

Кто-то побледнел. Люди начали растерянно переглядываться. Я поднял руку, останавливая говор в шеренге.

– Любой желающий может вернуться в камеру, дело добровольное. Но, если мешок найдете, каждый еще от меня лично три рубля получит и водки полуштоф. Дело?

Настроение толпы тут же изменилось. Желающих уйти со двора не было.

Пока люди ждали еду, я прошел к камерам и, открыв глазок, посмотрел на сидящего в одиночке Караулова.

В темноте блеснули глаза – капитан не спал.

– Слышал, что во дворе? Пойдем сейчас венец доставать. Пловцы нужны.

Караулов ответил длинным ругательством. Я покачал головой:

– Я ж тебя не зря с заместителей снял. Хороший сыщик такого бы никогда не натворил.

Капитан зло посмотрел на меня. Я оперся на дверь.

– Караулов, сокол ты мой новомальтийский, тебя десяток лет светит из-за дурости собственной. Не обо мне думай, о себе.

– Вам-то что? – почти прошипел он.

– В смысле, что? Мне венец нужен. Один раз ты его достал, что ж, не повторишь, что ли? – Я посерьезнел и посмотрел на него. – Достанешь, суд учтет. Не достанешь – не убудет.

Он так и не ответил. Я постоял немного у двери и ушел. Спустя полчаса, когда люди во дворе поели и начали строиться в колонну, я вместе с Потоцким вновь вернулся к камере.

– Ну? – коротко спросил я.

– Отпирайте.

Мы открыли дверь.

– Зачем? – Он вновь посмотрел на меня.

– Каторга людей портит. Если возможность есть, лучше там поменьше бывать.

Скала уходила в море отвесно, и вода под ней казалась черной даже в утреннем свете. Где-то там, на глубине, должен был лежать венец Боспорского царства.

Неподалеку от скалы был пляж, и мы расположились именно там. На волнах уже качались лодки, в которых сидели вооруженные агенты. Другая часть сотрудников оцепила побережье. Еще ночью мои люди поговорили с местными рыбаками, и я знал, что глубина возле скалы не самая большая. Там должно было быть метров пять.

Погода была хорошей, и, когда ветер окончательно стих, мы приступили к поискам. Я поднялся на камень и еще раз осмотрел толпу.

– Вот что, давайте так. Доставайте все, что найдете. Чище дно – удобнее искать. Однако помните, где-то под скалой лежат обломки светлого известкового карниза, мешок, скорее всего, рядом, но это не точно.

Работа закипела не сразу. Сперва народ толпился на берегу, мерил воду у скалы взглядом, переругивался. Потом тот самый рыжий матрос стянул с себя тельняшку и, оголив грудь, покрытую столь неприличным изображением, что покраснеть должны были даже венчающие Павловский дворец русалки, сиганул в море. За ним – еще двое. Потом – десяток, а вскоре на берегу остались лишь наше оцепление и Караулов. Он долго смотрел на море, а затем махнул рукой и, сбросив брюки, вошел в воду. Свободные сыщики, из тех, кто умел хорошо плавать, вскоре тоже присоединились к поискам.

Постепенно людьми овладел азарт. Работа закипела так же сильно, как и вода. Толпа превратилась в одно гигантское жадное существо, переворачивающее валуны, шарящее баграми в расщелинах и ныряющее на дно залива.

Вскоре на берег вытащили старый, обросший ракушками якорь. Затем рядом лег проржавевший насквозь палаш, ну а через пару часов берег было уже не узнать.

Обломки мачт, остовы корабельных фонарей и почтовых ракет, обода бочек, бессчетное количество корабельных гвоздей, стершихся медных монет и обломков досок – все это лежало на песке. Не было лишь одной находки – короны Боспорского царства.

Прошел еще час. Затем еще. Солнце поднималось к зениту. Люди устали и замерзли, многие грелись на песке или растирались одеждой.

Азарт сменился усталостью и глухой, упрямой работой. Уже никто не шутил. Люди просто ныряли, обшаривали песок и выносили на берег очередную ржавую вещь.

Прибыл губернатор вместе с несколькими чиновниками. Лицо Грайворонского было бледным.

– Парослав Симеонович, как думаете, найдем?

– Найдем, – произнес я, стараясь не выдавать своего нарастающего беспокойства.

Прошло еще полчаса. На море начал подниматься ветер. Сперва совсем слабый, он начал усиливаться с каждой минутой. По небу поползли тучи. Волны начали становиться опасными и грозили покалечить людей о скалу. Я объявил перерыв, и лишь самые крепкие пловцы, ослушавшись, продолжали нырять. Был среди них и синий от холода Караулов.

Прошло еще десяток минут, ветер усилился еще больше, нагоняя крупные волны. Даже самые упорные начали покидать море. Выбравшийся на берег Караулов сидел на песке, безразлично глядя на изрезанные камнями руки.

Над пляжем повисла тишина, несколько последних пловцов с трудом выходили из воды. Волны стали еще выше. Именно в этот момент берег и заполнили оглушительные крики. Все люди как один: агенты, прибывшие с губернатором чиновники, сидящие на песке моряки – все они указывали на рыжего матроса, появившегося над поверхностью воды. По лицу стекала кровь, разодранные руки были облеплены грязью и водорослями, а в зубах его был зажат плотный джутовый мешок.

– Тащите его! – рявкнул я агентам на лодках и тут же закричал снова: – Да не баграми, остолопы!

Те попытались подплыть ближе, однако в тот же момент волна накрыла матроса с головой. Прошло десяток долгих секунд. Над волнами он больше не появился. Над пляжем повисла давящая тишина. В этот же момент в море и прыгнул Караулов.

Могучими гребками капитан добрался до того места, где исчез матрос, и нырнул под воду. Новые волны скрыли от нас все.

Прошло больше минуты, а затем вода разбилась тучей брызг, и показались две головы. Обхватив матроса, Караулов отчаянно греб к берегу.

Силы оставили его всего в двадцати метрах, но в этот момент в воду бросились все разом. Бандиты, сыщики и даже один из чиновников губернатора.

Вскоре обоих выволокли на песок. Фельдшер резко надавил на грудь рыжего матроса. Один раз, второй, третий, четвертый. Наконец он изогнулся, выплюнул воду, задышал.

Кто-то сунул ему в руки кружку с водкой, кто-то накинул куртку на плечи. Караулов сидел рядом и не смотрел ни на кого.

Мешок остался на дне, но теперь, когда его вытащили из-под скалы, это было уже не страшно. Когда море успокоилось, сыщики на лодках обшарили дно баграми. Вскоре послышались крики Выпи – багор зацепил ткань.

Десять минут спустя я держал в руках мокрый мешок.

– Пострадавшему – деньги. Выпь, тебе сто рублей от меня.

Отдав распоряжение, я срезал ножом завязки мешка. Затем, помедлив, вытащил то, что было внутри.

Вышедшее из-за туч солнце засияло на водяных каплях, бриллиантами покрывших золотой античный венец.

Остаток июня пронесся так, что я даже не заметил. Шампанское, поздравления из столицы, торжества в музее – конец месяца был пенный, сияющий, сравнимый в яркости с хвостом кометы. Потом был июль, который я вновь посвятил работе, ну а затем наконец пришел август, а вместе с ним и моя последняя ночь в Новомальтийске.

Я стоял на ночном берегу. Песок под ногами был холодным и плотным от лижущих его волн.

Завтра дирижабль должен был унести меня обратно в дымную столицу, к докладам, интригам знати и запаху типографской краски на прокламациях революционеров.

Я стоял на песке и смотрел в бескрайнее небо. Оно было таким же черным, как и в Петрополисе, только здесь тьма была усыпана множеством звезд.

За моей спиной раздались шаги.

– Ты одна? – Я обернулся к Аиде.

– Ты написал мне приходить одной.

– Так ты одна?

– Я всегда одна. Что ты хотел? Только не говори, что прощаться. Профессионалы не должны быть сентиментальны. Я тебе, кажется, напоминала об этом. Дай подумать когда... А, точно, когда я в тебя стреляла.

Я промолчал и лишь кивнул на длинную лодку. Аида приподняла подол платья и прошла к ней. Когда она села, я, дождавшись волны, столкнул лодку с песка, после чего забрался внутрь и взял в руки весла. В молчании мы плыли во тьму. Берег остался позади. Вокруг нас с Аидой были только чернота моря, усыпанный звездами бархат небес и сияние Млечного Пути.

– Так что же ты хотел? – тихо, почти шепотом, повторила она.

Я наклонился и достал с кормы большую шкатулку. Поставив ее себе на колени, я отпер крышку.

Аида заглянула внутрь. Даже во тьме я видел, как распадается обычная холодная маска на ее лице, сменяясь почти детским изумлением.

Она протянула руки, но я остановил ее и покачал головой:

– Нет-нет, не трогай, ты что... Это же вещдок, тебе нельзя. – Я аккуратно взял венец и бережно опустил его на голову Аиды.

Она вздрогнула, подняла тонкие руки и, придерживая золотые листья, наклонилась над краем лодки, зачарованно рассматривая свое отражение.

Распрямившись, она обернулась ко мне:

– Как я выгляжу?

Я взглянул на ее лицо, венчанное древним золотом, жемчугом и отражающими свет звезд гранатами.

– Как и всегда, словно Медея.

– Ну, тогда у меня плохие новости, ты в таком случае Ясон.

Мы принялись смеяться, и смеялись мы так же сильно, как и бог, решивший сплести наши судьбы.

Светало. Мы с Аидой лежали на дне лодки. Преступница водила пальцем по золотым листьям в своих волосах.

– Парослав, ты уезжаешь в столицу прямо утром?

– В девять. – Я прикрыл глаза. Молчание длилось, и наконец я негромко произнес: – А здорово мы с этой цепью придумали! Ты сильно мне помогла... Спасибо.

– Я просто люблю спектакли – и отправлять сыщиков в Сибирь, не более. Хотела бы я знать, каких небылиц ты опять наплел обо мне людям.

– Да помилуй, Аидушка, я о тебе всегда только правду говорю, и ничего, кроме правды.

Она чуть улыбнулась.

Повисло молчание, а затем я вздохнул:

– Что до следующих встреч... Не попадайся, пожалуйста. На севере у нас перемирий не будет.

– На севере ты ничего не докажешь. – Она усмехнулась и вновь коснулась венца. – Забавная все-таки безделушка.

– Для кого безделушка, а для кого главная улика в деле.

– Ох, ладно, Парослав, без него же все на суде развалится. Нет, убивать этого идиота Пухорыльцева я не хочу, но и видеть его на свободе тоже. Ладно, так и быть, тебе повезло, что я не люблю надевать вещи дважды.

Она коснулась венца, будто намереваясь его снять, однако затем остановилась и посмотрела на меня:

– Пожалуй, я его отдам, но не сейчас. Потому что сперва... – Она резко вскочила, едва не опрокинув лодку, после чего со всей силы стукнула ногой о дно. Тонкая рука Аиды повелительно указала на далекий берег, тонущий в утренней дымке.

– Медея желает плыть к Колхиде! Вперед же, мой среброкудрый герой!

– Что ждет нас там, впереди? – осведомился я, поднося руку ко лбу.

– Яды, зубы дракона, предательства и, возможно, даже золотое руно!

– В целом сойдет!

Я налег на весла, и наш античный корабль двинулся навстречу далекому побережью».

В кабинете сыскного отделения наступила тишина. Парослав Симеонович закончил историю. Бережно убрав листы обратно в бархатную папку, шеф поднял жалюзи. За окном медленно и густо падал черный снег, скрадывая столичные дворцы и плывущие по небу дирижабли.

Глядя в заиндевевшее окно, сыщик тихо, почти неслышно, произнес:

– Были же времена...

Вздохнув, он завязал тесемки на бархатной папке, положил ее в сейф и аккуратно, без стука прикрыл тяжелую дверцу.

– Вот и весь рассказ. Господи, как же давно все это было! Точно в другой жизни...

Я нахмурился и неуверенно произнес:

– Постойте, а вы туда разве не четыре года назад по приказу императрицы ездили?

Шеф смутился, замолк и повторил вновь, уже куда громче:

– Как же давно все это было! Точно в другой жизни.

– Да, все верно! Четыре года назад – вы еще, помню, приехали и не хотели рассказывать, что там происходило.

Сделав вид, что не слышит меня, шеф вернулся к окну:

– Очень-очень давно, древние события, и вообще, ишь, какой снегопад, глядите – все пути замело, а мне еще на совещание к императрице ехать, я, пожалуй, собираться начну, а вы идите, работайте...

Мы с Ариадной кивнули и вышли из кабинета. На пороге я оглянулся. Парослав Симеонович все так же смотрел в окно. Там падал черный снег, но я точно знал, что за его пеленой шеф видит не столицу, а далекий Новомальтийск и женщину в древнем венце, стоящую на носу его лодки.

Виктор Дашкевич

Дело о пропавшей русалке

Бабушка позвонила ровно в шесть вечера. Аверин как раз велел Владимиру сделать кофе и принести документы на подпись. Обычно этой не требующей особого умственного напряжения работой глава управления предпочитал заниматься по вечерам, перед уходом домой. Владимир проверял все резолюции, оставалось только подписать.

Колдун уже было расслабился, предвкушая и ужин, приготовленный Маргаритой, и вечерние посиделки с Кузей и Владимиром на веранде за чаем. Не так уж часто выдавались спокойные вечера. Но когда он поднял трубку, надежды на мирное чаепитие стремительно рухнули и разбились на мелкие осколки.

– Гера, ты должен немедленно приехать на Валаам, – не терпящим возражений тоном, без всяких приветствий произнесла из телефонной трубки бабушка.

– Ты все-таки решила постричь меня в монахи, – усмехнулся Аверин, но внутри у него что-то дернулось. Не стала бы бабушка звонить просто так. На Валааме что-то случилось.

Подозрения подтвердились спустя секунду.

– Не городи ерунды. Марина в опасности. А супруг ее под арестом, в холодной сидит.

– Что?! – удивленно переспросил колдун.

Он ожидал чего угодно: вырвавшегося на свободу и бесчинствующего после смерти хозяина монастырского дива, одержимого бесами колдуна, с которым не могут справиться ни валаамские монахи, ни сестры из скита, да хоть ведьмака-карела, вызвавшего опасного демона. Но Марина? Майор Волобуев?

– Что он натворил? Если он посмел ее тронуть... – проговорил Аверин, но бабушка перебила его.

– Я просила не говорить глупостей, – отрезала она. – Наоборот, он защищал ее и ребенка. Покалечил нескольких рыбаков и звонаря. Сильно. А Марина с ребенком сбежала.

– Как сбежала? Куда? Я ничего не понимаю.

– Я тоже, Гера. Если бы понимала, не звала бы тебя. Марину обвиняют в убийстве. Говорят, что утопила молодого послушника. Когда тебя ждать?

Бабушка, похоже, даже не допускала мысли, что можно обратиться в полицию Сортавалы или хотя бы что внук может отправить разбираться в деле одного из сотрудников. Нет. Именно он в свое свободное время должен мчаться на ночь глядя черт знает куда.

– Бабушка, – вздохнул он, – у меня завтра служба. Я просто не успею вернуться.

– Так возьми отгул, ты же начальник. А лучше оформи бессрочную командировку. Думаю, так будет лучше. Гера, мы теряем время. Ты взрослый мужчина, реши как-нибудь свои служебные вопросы без бабушки. Я жду тебя на Валааме.

С этими словами она положила трубку.

– Просто превосходно, – пробормотал Аверин и, подняв голову, увидел Владимира, стоящего у стола с чашкой кофе. Вздохнул. – Слышал?

– Да. – Див поставил чашку и остался стоять.

– И что думаешь?

– Полагаю, лучше всего будет, если в Сортавалу вас доставлю я. Мы уже тренировались, и довольно много, так что путь вы перенесете неплохо. И это существенно сэкономит время: если использовать служебный катер, вы будете на месте еще до темноты.

– Так. – Аверин залпом выпил кофе и поднялся. – То есть у тебя даже мысли не возникло, что я могу отказаться?

– Нет. С чего вам отказываться? – с некоторым удивлением переспросил Владимир. – Утопление человека русалкой – это юрисдикция Управления. Преступление произошло на Валааме, это федеральный уровень. Можно перенаправить дело Управлению Петрозаводска, но, насколько я понял, матушка не желает предавать монастырские дела мирской огласке.

– Ох... – Аверин снова сел и схватился за голову. – Я к вечеру совсем туго соображаю. Ты прав. Вот что: неси бумаги, я все подпишу, и поедем домой. Мне нужно переодеться, и... и без ужина я никуда не полечу!

– А что? Мы куда-то летим? – Кузя тут же возник на пороге.

– Да. Спасать нашу Марину и майора Волобуева.

Едва переступив порог собственного дома, Аверин велел Маргарите:

– Подготовь, пожалуйста, теплые вещи и смену белья на... на два дня, пожалуй. Я отправляюсь на Валаам.

– На ночь глядя? – ахнула экономка. – На поезде?

– Нет, полетим, – честно ответил он, не уточняя, как именно. – Потом – катер. Когда смогу перекусить, неизвестно, так что положи нам с Кузей порции побольше и посытнее. И сделай бутербродов с собой. Я на пустой желудок плохо расследую преступления.

На самом деле бутерброды предназначались Владимиру. Тот все еще оставался в Управлении, заканчивал разбор документов. Аверин понимал, что вернется не раньше выходных, и, несмотря на то что сам Владимир отвезет хозяина и вернется к вечернему построению, дела все равно следовало оставить в порядке.

– Эх... – вздохнул Кузя. – Бутерброды...

– Я и тебе сделаю, чего ты стонешь, как с голодного края? – хмыкнула Маргарита. – Ты же с Гермесом Аркадьевичем летишь?

– Ага. Да не, я тут поем, а потом монахи накормят. Накормят же? – Кузя посмотрел на колдуна взглядом, полным надежды. Под личиной галки он ничего не мог взять с собой, даже одежду понесет Владимир.

– Конечно.

– Ништяк! – Кузя бросился на кухню. – Я помогу накрыть на стол!

– Что еще за «ништяк», говори нормально! – Маргарита поспешила за ним.

Через десять минут Аверин уже наспех, но с явным удовольствием поглощал ужин. Маргарита, пожелав удачной дороги, собрала свою сумку и ушла домой, качая головой. Служба хозяина ей определенно не нравилась.

Владимир ждал возле тренажерного зала. Никто не удивится взлету колдуна верхом на диве в этом месте, и есть где оставить машину на долгий срок. Можно было бы доехать до Управления, но сюда ближе. Да и не хотелось Аверину, чтобы с утра все сотрудники обсуждали, куда же это так срочно отбыл начальник.

– Напоминаю, держите щит по всему периметру. Ветер сегодня неровный, – предупредил Владимир. И, на этом решив, что инструктаж окончен, обернулся химерой и расправил крылья, чтобы колдуну было удобнее садиться.

– Как будто я в первый раз, – буркнул Аверин, устраиваясь между лопатками дива.

Он перевесил рюкзак со спины вперед, чтобы не мешать крыльям, привычно положил одну руку Владимиру на загривок, а второй выстроил щит. Не обычный купол или плоскость, а вытянутую каплю, обтекаемую, с мягкими краями. Проверил, как на нее ложится воздух, подправил угол.

Владимир коротко оттолкнулся, и колдун ощутил, как земля мягко уходит куда-то вниз.

На плечо, каркнув, уселась галка. Видимо, Кузя решил экономить силы.

Сначала всегда кажется, что это мир устремляется от тебя, а не ты взлетаешь. Дома, заборы, деревья – все сжалось и превратилось почти в плоскую картинку. Над Невой ветер несколько раз мощно ударил с боков, и див выровнял полет, покидая городскую черту.

Владимир летел вдоль дорог и лесополос, и мелькающий пейзаж почему-то действовал на нервы сильнее, чем высота.

«Укачивает?»

Колдун сделал несколько вдохов и выдохов, пожалев, что поужинал так плотно. Но выбора не было. Оставалось только стараться смотреть на серый загривок химеры, а не вниз.

Первые двадцать минут прошли легко. Аверин знал этот этап: тело еще бодрое, и поддерживать щит не составляет труда. Но позже тело начало стремительно затекать, отчаянно захотелось выпрямиться и пошевелить хотя бы плечами. Но колдун знал, что нельзя: любое лишнее движение нарушает аэродинамику полета.

Внизу тянулись леса, редкие огни поселков, темные полосы рек. Иногда попадались дороги, и по ним ползли маленькие светящиеся точки машин, такие крошечные, что казались игрушечными. Теперь колдун уже спокойно смотрел вниз – то ли привык, то ли ужин уже достаточно переварился.

Галка в какой-то момент соскользнула с плеча и умчалась вперед, за пределы видимости. Похоже, Кузе надоело плестись со скоростью химеры, несущей всадника.

Где-то через час Аверин понял, что почти не ощущает своих ног, и начал осторожно шевелить пальцами, чтобы хоть как-то восстановить кровообращение. И легкое покалывание в икрах позволило понять, что это маленькое упражнение дало результат. При полете, в отличие от езды на лошади, нельзя опустить ноги вниз, даже Владимир поджимал волчьи лапы к телу. И в эти самые лапы Аверин упирался коленями.

Владимир летел аккуратно и плавно. Иногда он чуть поворачивал голову, и колдун видел его синий глаз. Наверняка див ощущал дискомфорт хозяина и следил за его состоянием. Значит, все в порядке, даже если человеку на спине Владимира кажется, что он вот-вот рухнет вниз или что ноги по приземлении придется отрезать.

К концу полета щит ощущался так, будто весит тонну. Руки откровенно дрожали, и Аверин мысленно пообещал себе, что в следующий раз будет тренировать щит не меньше, чем Плеть. В статике и в динамике задействованы разные группы мышц; наверное, на запястья стоит добавлять утяжелители.

Когда впереди показалась вода, сразу стало холоднее. Низкие облака стелились над Ладогой, но видимость была неплохой, и Аверин хорошо рассмотрел приближающиеся огни маленького прибрежного городка.

Владимир снизился, замедлился, и Аверин наконец позволил щиту ослабнуть. Наконец див мягко приземлился на четыре лапы. Камни под когтями хрустнули, и Аверин, сползая на землю, уже не в первый раз подумал, что не зря колдуны изобрели седла для дивов. Но, как бы сурово ни смотрел на хозяина Владимир, Аверин наотрез отказался надевать на него седло.

– Спасибо. – Колдун машинально потрепал Владимира по загривку, как когда-то трепал по холке лошадей, хваля за усердную работу.

А див уже смотрел в сторону воды, туда, где у причала покачивался катер Заладожского скита.

– Владимир говорит, что катера скитов быстрее, чем у береговой охраны, – доложил уже полностью одетый Кузя. В одной руке у него был зажат пакет с бутербродами, в другой – теплая куртка. Он ее еще не надел, но предусмотрительно захватил с собой.

– Отлично. – Аверин попробовал шагнуть на ватных ногах. Это далось нелегко, в щиколотках уже зарождалась неприятная вибрация.

– Вам помочь? – озабоченно спросил Кузя.

– Нет, не нужно. Просто устал, и ноги затекли, сейчас отойдут. Отдай бутерброды Владимиру и давай в катер. – Колдун поправил куртку и тоже поковылял к пристани.

...Доски причала были влажные и чуть скользкие. Катер лениво покачивался у берега, едва касаясь бортами кранцев. К счастью, волнения на Ладоге не наблюдалось, а значит, получится дойти быстро и без приключений. Из рубки появилась монахиня, вежливо поздоровалась, велела подоспевшему Кузе отдать швартовы и снова вернулась в рубку.

Аверин сел у борта, вытянув ноги. Див, выполнив поручение, наконец надел куртку и устроился рядом.

О водном транспорте в этих местах заботились на совесть. Поэтому двигатель завелся мгновенно, и катер отошел от берега. И почти сразу причал Сортавалы растворился в сумерках. Легкие волны перекатывались под килем, но Аверин знал, вернее вспомнил, как обманчива вечерняя вода. После заката поменяется ветер, и через полчаса могут подняться волны. Но пока катер шел ровно, оставляя за кормой светлую, быстро исчезающую полосу.

– Красиво, – тихо сказал Кузя, – но... брр.

Аверин не ответил. Он смотрел туда, где начиналось открытое пространство. В сумерках берегов уже почти не было видно, и казалось, что кругом только темная холодная вода, не прогревающаяся даже в самый разгар короткого северного лета. Ладога очень глубокая, но в темноте казалось, что дно у нее и вовсе отсутствует. Так что колдун понимал своего дива. Брр, иначе и не сказать.

Путь пролегал вдоль шхер, потом катер должен будет развернуться и выйти на фарватер, и берега останутся далеко позади.

Холод постепенно пробирался под куртку. Хотелось выпить горячего чаю, но Аверин решил, что потерпит. Наверняка на Валааме его ждут, и уж в горячей воде там точно нет недостатка. Колдун прикрыл глаза. Хотелось отдохнуть, да и смотреть в темноте было не на что. Кругом, насколько хватало взгляда и бортовых огней, простиралась вода. Обычно болтливый, Кузя молчал, как будто боялся потревожить ту грозную силу, что скрывалась под темными волнами.

Минут через сорок в темноте проступили первые огни. Сначала один, потом второй, и наконец очертания берега сложились в узнаваемую линию. Катер сбавил ход, и Аверин усилием воли прогнал дремоту. Впереди ждало дело, в котором на данный момент он не понимал ровнехонько ничего.

– Ну вот, – сказал Кузя с явным облегчением, – Добрались.

Он вскочил, как будто не хотел больше ни минуты оставаться на зыбком катере.

Аверин поднялся следом и осторожно оперся на поручень. Валаам встречал тишиной, запахом мокрого дерева и кучей мошки, кружащейся над фонарем. На этот раз помощью Кузи колдун не побрезговал: слишком скользкими показались ему доски трапа, а позорно плюхнуться в холодную воду не хотелось совершенно. Монахиня ловко вскарабкалась следом. И стоило прибывшим только оказаться на причале, как в пятно света под фонарем шагнула бабушка. Она опиралась на высокую трость, но даже юная девица позавидовала бы ее осанке: годы не заставили старую графиню сгорбиться, а монашеское одеяние будто подчеркивало ее силу и власть. Аверин ощутил, насколько эта величественная дама на своем месте. И вдруг понял, что у него язык не поворачивается назвать ее бабушкой, да и мирское имя сейчас казалось неподходящим.

– Матушка Ефросинья, да что же вы! Холод-то какой, застудитесь! – засуетилась до этого равнодушная ко всему монахиня. И Аверин увидел, что она совсем молодая, даже тридцати, наверное, нет.

А бабушка посмотрела на нее строго, но при этом удивительно ласково, и проговорила тихо:

– Ступай, Анна, отдохни. Как обратно пойдем, сил нужно будет много. Ветер крепчает.

Монахиня, склонившись в поклоне, быстро выпрямилась и засеменила по лестнице, туда, где светились окна странноприимного дома.

– Ну здравствуйте, матушка, – едва заметно усмехнулся колдун. И вдруг понял, что обращение прозвучало вполне искренне.

Бабушка в ответ положила ему руку на лоб в благословляющем жесте и проговорила:

– Спасибо, Гера. Ты быстро, мы не ждали раньше полуночи.

– Владимир – опытный возница.

– Здрасте, – Кузя высунулся из-за плеча хозяина, – ну и холодина у вас.

– Идемте в трапезную, отец Сергий нас ждет.

В трапезной, к огромной радости Кузи и, чего уж греха таить, колдуна тоже, оказалось жарко натоплено и вкусно пахло травяным чаем и выпечкой. Отец Сергий, немолодой крепкий мужчина с короткой светлой бородкой и сединой в волосах, принялся приветствовать Аверина тепло и радушно. Колдуну монах показался незнакомым, но тот, похоже, его помнил. Впрочем, наверняка так и было: Гера последний раз бывал на Валааме еще ребенком, а этот солидный настоятель тогда наверняка служил еще послушником.

Настоятели меняются, и только бабушка вечна.

– Сейчас подадут чай. – Отец Сергий указал на лавку у стола, на котором уже стояло блюдо с калачами и печеными пирожками.

Он помог бабушке устроиться в удобном, хоть и деревянном, кресле, а сам сел на такую же лавку, на которую указал гостю. Кузя мялся в углу.

– Дива покормят? – поинтересовался Аверин.

– А как же? Всенепременнейше! – Отец Сергий повернулся к Кузе и велел: – Ступай на кухню. Там многое осталось от ужина: каша, рыба жареная, хлеб. Можешь брать все, что пожелаешь.

– Постой... – Аверин поднял руку, задерживая уже было метнувшегося к заветной двери дива, и спросил у настоятеля. – А кофе у вас нет, случайно?

– Есть. – Тот рассмеялся. – Мирской напиток, конечно, но для гостей держим. Да и я, грешным делом, иногда перед всенощной могу чашечку пропустить. Пусть ваш див скажет трапезнику, тот приготовит.

– Понял, Кузя? Прихватишь мне чашечку. Ночь предстоит долгая.

А настоятель вздохнул:

– Беда к нам пришла, Гермес Аркадьевич. Вы не представляете, как я рад вас видеть, да еще и так быстро. Матушка Ефросинья заверила меня, что вы сможете во всем разобраться. Причем... м-м-м... без шума.

– А что же без шума? – поинтересовался колдун. – Монастырю есть что скрывать?

Появился послушник, совсем молодой парнишка, лет семнадцати. Он молча поставил на стол самовар с кипятком и заварник, откуда шел запах трав, а потом так же тихо скрылся, унося поднос под мышкой.

Настоятель проводил его взглядом, а потом с доброй, хоть и немного усталой улыбкой проговорил:

– Нечего нам скрывать. Но поймите, дело тут деликатное. И местных очень сильно касается.

– Карелов?

– Да. И история нехорошая вышла, а главное – запутанная. Ничего не ясно, кто виноват – непонятно, а жертв уже довольно много.

– Вот как... И кто погиб? Мне говорили про одного утопленника.

– Да, – подтвердил отец Сергий. – С этого все и началось. Намедни приключилась трагедия. Вечером послушник наш, Тойво, паренек из местных, пошел выбирать сеть. И не вернулся. Пошли искать: сеть не убрана, на берегу портки и башмаки. А по воде рубаха плавает. Непонятно, как утоп, а главное, зачем разделся? Если вода высокая, разуться да штаны снять, оно понятно, чтобы не намочить. А рубаху-то зачем? Ночи у нас нежаркие. Купаться полез? Не похоже на Тойво. Аккуратный парень, не пил, глупостей не делал, постриг принять собирался. Что за прихоть по ночам купаться? Да еще вещи как попало бросать? В общем, слухи поползли плохие. Дескать, русалка у нас тут живет, и это ее рук дело. Соблазнила да утопила парня. Вот рыбаки местные испугались и решили самосуд устроить.

– Чушь, – резко перебила его бабушка. – Отец Сергий, сам знаешь, что чушь. Не русалка Марина. Крещеная она, венчанная, мужняя жена и мать. Не стали бы карелы над ней суд вершить.

– Верно, не стали бы. Но я же что? Передаю, что люди говорят. – Настоятель развел руками.

– Стоп, погодите. С людьми я сам поговорю. Матушка, – обратился Аверин к бабушке, – почему вы думаете, что не стали бы?

– А потому, что вера у них православная, да только на языческий лад. Ладогу они почитают не меньше, чем Пресвятую Деву Марию. А русалки – дети ее. Не стали бы они русалку казнить. Раз парень утонул, значит, грех за ним был. А Марина хоть и русалка, а жена и мать. Двойной грех, значит, получится. Пришли бы они к тебе, отец Сергий, чтобы ты помолился, и воду успокоил, и душу раба Божьего Тойво отмолил. И с русалкой разобрался.

– Да знаю я. – Настоятель вздохнул.

– А знаешь, так чего творишь тогда? Зачем майора в подвал посадил?

– Что было делать-то, матушка? Когда он Варфоломею, звонарю, руку сломал? И двух рыбаков покалечил: одному челюсть напрочь свернул, а другой чуть без глаза не остался? Да и буянил он...

– А ты бы не буянил, если бы твою жену топить пришли?

Все замолчали.

И в этой тишине появился Кузя с кофе.

– Там огни и люди идут.

– Вернулись уже! – Настоятель поднялся. – Неужто нашли?

Он подошел к окну, и Аверин последовал его примеру.

В монастырском дворе и правда собралась толпа: монахи, рыбаки, послушники. Они стояли, негромко переговариваясь, очевидно ожидая, когда настоятель выйдет к ним. И среди них колдун с некоторым удивлением разглядел высокую, мощную фигуру майора.

– Вы же сказали, он в холодной сидит?

– Посадили, да. Но потом выпустили, как остыл, – пояснил отец Сергий. – Да кто же не позволит мужу пропавшую жену искать, да еще с дитем? Не нашли, выходит... – Он тяжело вздохнул.

Действительно, ни Марины, ни ребенка в толпе видно не было.

– Вот что, – проговорил Аверин, возвращаясь на место, – мне нужно поговорить с ним. И с ранеными.

– Конечно. Я сейчас позову. И заодно узнаю, почему вернулись.

С этими словами настоятель вышел из трапезной.

Аверин было подумал пойти с ним, но решил, что чиновник из Петербурга только напугает людей своими вопросами и те замкнутся. Поэтому он допил кофе и принялся ждать. Бабушка тоже осталась в кресле и молча смотрела в окно, думая о чем-то своем. Волновалась за Марину? Очень похоже. Иначе зачем бы она вообще тащила сюда внука на ночь глядя?

Дверь хлопнула, и вернулся отец Сергий, а с ним – Волобуев.

– Ох, Гермес Аркадьевич, как я рад вас видеть! – воскликнул майор.

Глаза у него были красные, кожа обветрилась, волосы на голове торчали мокрым ежиком.

– Вы не на вертолете прилетели? Вертолет вот так нужен! – Он провел ладонью себе по горлу.

– Увы, вертолета нет.

– Тогда дайте катер, отец настоятель! Христом Богом молю!

Майор попытался упасть на колени, но отец Сергий его удержал.

– Зачем катер? – наконец заговорила бабушка.

– Лодку, лодку нашли! Точнее, не нашли, – прогудел Волобуев. – У Прохора, маячника, лодка пропала!

– Моторная? – спросил настоятель.

– Нет, весельная. На моторной он за молоком ездил. Мы в сарае смотрели, думали, вдруг Маришка там... но ее нет. И лодки тоже нет. Сбежала Маришка с острова, так мы все думаем.

Аверин понял, что голова у него начинает идти кругом.

– Майор, сядьте, – велел он. – Чтобы вам помочь, я должен понять, что случилось. И чем спокойнее и быстрее вы мне все расскажете, тем быстрее я смогу, если нужно, вызвать вертолет. Или катер, зависит от ситуации.

– Да. – Волобуев послушно сел.

Было видно, что отставному военному больше всего сейчас нужен кто-то, хотя бы формально старший по званию.

– Что рассказать? Я все расскажу.

– Тогда докладывайте быстро, четко и по порядку. С чего все началось и что происходит на данный момент.

– Конечно.

Майор успокаивался прямо на глазах. Он пригладил волосы и начал рассказ:

– Все произошло в обед. Как раз только отзвонили к трапезе, а мне Маришка подала борщ и настойку в графине, для живота. И пошла Митю кормить. И вот тут пришли карелы, рыбаки. И потребовали Маришку. Сказали: «На суд». А потом давай про нее мерзости богопротивные говорить! Я такого не стерпел, врезал одному в челюсть, а второй на меня накинулся. Я ему графином по башке двинул, а тут еще двое подбежали и давай меня веревкой крутить. Я пока их раскидал, слышу, Митя кричит и Мариша моя. Я к ним, а тут мне звонарь наш, Варфоломей, наперерез. За грудки схватил и руку мне заламывать.

А Маришка кричит! А потом – раз, и замолчала. И Митя. Я от Варфоломея отбился и вниз, к сходням, откуда кричали. А там лодки перевернуты и нет никого. Только следы грязные в сторону берега. Не ее, а этих бандитов, что с неправедным судом пришли. А она, выходит, убежала. Вплавь.

– Почему убежала? Может, те, кого вы не успели уложить, ее схватили? – решил уточнить Аверин.

Майор только помотал головой.

– С веранды сходни видно. И слышно хорошо. Подойди вторая часть группы на моторной лодке, я бы мотор услышал. А на весельной они бы так быстро не ушли. Берегом пришли. А Мариша точно уплыла. Я и платье ее нашел за мысом, в ракитах. Сама сняла, чтобы быстрее плыть. А потом за мной монахи пришли.

– И с ними вы уже не дрались?

– Нет, только просил скорее позвать отца Сергия. Маришку искать надо было – куда она с дитем? На острове прячется, как пить дать. И не виновата она, клянусь! Зачем бы ей мальчонку того топить? Он нам рыбу свежую носил!

– Так, хорошо. А дальше?

– А дальше пришел отец настоятель, выслушал меня. Но сразу не отпустил, сначала монахов на поиски отправил. А потом вот матушка приехала, и тогда меня и выпустили.

– Потому что я за тебя поручилась. Отцу Сергию-то совсем не то Варфоломей поведал. Но я знаю, что ты Марину ни за что бы не обидел.

– А я что? – Настоятель снова развел руками. – Мне сказали, что майор пьян и буянит. И жену колотит.

– Так, хорошо. – Аверин понял, что выяснение местных отношений может тянуться бесконечно. – Рассказывайте дальше.

– Ну так я и говорю. Выпустили меня, еще людей дали, монахов. Мы пошли на поиски. По всему острову искали: на лодке обходили, пешком смотрели. Нету нигде. Испугалась, спряталась. А потом в сарае у маяка посмотрели, а там лодки нет. И весел. Уплыл на ней кто-то. А кто еще? Мариша. Очень испугалась, бедная. Эти карелы хоть и православные, а дикари, прости господи. – Майор перекрестился. – Если уж собрались мстить за своего, так не отступятся.

– Ясно. А почему вы решили, что напали именно карелы?

– Так одежда на них была рыбацкая. И много тут их, помогают по хозяйству. И паренек погибший был из них.

– Говорили по-карельски?

– Нет, по-русски. Но с акцентом, таким... – Волобуев пошевелил пальцами и, вспомнив, добавил: – И вот Мариша кричала по-карельски: «Рыбаки это!» Ну, карелы, в смысле.

– Ясно. Значит, я правильно понял: двоих майор ранил? – обратился Аверин уже к настоятелю. – А остальные?

– А вот этого не знаю. Думаю, убежали. Надо утром посмотреть среди рабочих, может, господин Волобуев узнает кого?

– До утра они далеко будут, – перебил его майор. – Сейчас надо. И вертолет. Или катер. На Ладоге холодина, а Маришка там с Митей в исподнем!

Настоятель почесал бороду.

– Катер я вам не дам. Толку с него сейчас не будет, тьма-тьмущая, даже луны нет, с двух метров ничего не разглядишь. А вот насчет вертолета мысль здравая, надо звонить в Петрозаводск, пусть оттуда присылают.

– Я могу пока отправить Кузю осмотреть остров. Может, все же где-то здесь Марина прячется. Сама бы она уплыла, хоть с лодкой, хоть без нее. Но с ней маленький ребенок. Ночью на воде застудить его – раз плюнуть. Теплой одежды у них нет, вы сами говорите: даже платье она скинула, и одежда малыша наверняка мокрая. Так что она или в доме у кого-то прячется, или костер разведет.

– Она могла на шхеры податься, – задумчиво проговорил отец Сергий. – Или вот на Путсаари: там церковь, в ней есть печь. Правда, плыть туда на веслах даже днем часа три, а если против волны... С монахами, что ее искали, дивы были, они бы учуяли...

– В скит, – твердо проговорила бабушка. – Если она куда и поплыла, то в скит. Но ты прав, отец Сергий, на Путсаари вполне могла заночевать. Особенно если не на веслах пошла, а сына в лодку посадила и за собой потащила.

– Мариша... – Волобуев, охнув, осел на скамейку, явно представив себе, как его жена одна ночью по Ладоге тащит за веревку лодку с малышом. И даже ему, при всем знании того, на что способны русалки, стало не по себе.

– Если бы ребенок кричал, я бы услышал, – вмешался Кузя. – Извините. А зачем ей в ваш скит? Она же вас... не любит?

Аверин понял, что Кузя хотел сказать что-то другое, но вовремя одумался. Втягивать посторонних в историю двухлетней давности, когда сестры-русалки чуть не отправили старую графиню на тот свет, не хотелось совершенно.

Бабушка так зыркнула на дива, что тот поежился:

– Совсем тебя хозяин разбаловал. Твое дело – молчать и слушать. А говорить, когда спросят. Поедешь со мной в скит сейчас. Поучу тебя уму-разуму.

– Гермес Аркадьевич!

На лице Кузи появилось такое испуганное выражение, что колдун поспешил его успокоить:

– Никто, кроме Владимира и меня, ничему тебя учить не будет, не бойся. Матушка, зачем вам Кузя? И почему вы решили, что Марина именно в скит поплыла? У вас ведь... имеются некоторые разногласия?

– Разногласия со мной, не с Богом, – отрезала старая графиня. – Марина выросла в скиту и знает, что там ее с сыном от любой беды уберегут. И всегда примут. Дом это ее, понимаешь? А мальчишка твой мне нужен. Сейчас я Анну подниму, и пойдем мы обратно. Остановимся возле Путсаари, и твой див там ее поищет. У меня возраст уже не тот, чтобы по камням ночью скакать. Утром приедешь и заберешь.

– Да, неплохая мысль. – Колдун задумался на минуту. – Вот что. Кузя над Ладогой летать не сможет, тут и правда вертолет нужен. Но обследовать остров и шхеры вполне. Понял? – обратился он к Кузе. – Ищи костер. В первую очередь костер. Ночью без огня она сидеть не будет.

– Ага, понял... – трагически вздохнул Кузя, покосившись на бабушку.

А майор посмотрел на нее с надеждой.

– Вы думаете, она в ските? Правда? Я... я еду с вами.

Он вскочил.

– Никуда ты не едешь, – осадила его бабушка. – Что удумал – ночью мужчину в скит? Позор-то какой! Если она появится, сестры сразу позвонят. Так что иди и молись.

– И я помолюсь, – поддержал ее отец Сергий. – Но сначала позвоню в Петрозаводск. А ходить никуда и не надо. Вон они, судьи наши, все во дворе стоят. Узнали кого-нибудь?

– Не-а... – вздохнул майор. – Не признал.

– Тогда до утра ждем. Глядишь, и болезные разговорятся.

Проводив бабушку и Кузю до причала, Аверин направился в братский корпус. Звонарь Варфоломей, молодой монах, не уступавший ростом и статью самому майору Волобуеву, еще не лег. И при виде гостя встал и поклонился неловко: вся его рука и плечо были залиты гипсом.

– Нашли Марину Николаевну? – с ходу спросил он, и в глазах его вспыхнула надежда.

– Увы, ищем, – коротко ответил колдун, и монах сразу сник.

– Виноват я, – вздохнул он. – Не разобрался. А как тут разобраться? Дерутся, кричат, водкой пахнет, Марина Николаевна на помощь зовет, дитя орет...

– Садитесь, Варфоломей, и расскажите по порядку, как вы там оказались и что видели и слышали.

– Я у лодочных сараев был, лодку смолил. – Звонарь показал свои руки, испачканные смолой. – А тут смотрю: Микитка бежит, скотника сын. И кричит: «Дяденька Варфоломей, там майор жену убивает!»

Так я и бросился к их дому. А там, говорю вам, крики, драка, графин разбитый и осколки на полу. Ваше сиятельство, я ж правда думал, что его благородие пьян напился и буянит! А оно вон как оказалось. Виноват. Сам хотел на поиски идти, Марины Николаевны-то, но как?

Он со вздохом похлопал себя по затянутому в гипс плечу.

– И? Вы видели нападавших? Кто это был?

– Рыбаки вроде. Карелы.

– Вроде? То есть вы не уверены?

– Да кто их разберет? Мужики и мужики. Рубахи холщовые рыбацкие да портки. Но один точно из артели местной, я запомнил, прическа приметная, налысо почти бреется. У карелов так не принято. И татуировка, три точки на шее. Только как зовут, убей бог, не помню. Но это сами спросите, в лазарете он. Я, когда подбежал, его уже... того. Катался по земле, выл и за морду держался. Остальных не рассмотрел, не успел, уж простите, ваше сиятельство.

Выйдя из кельи, Аверин остановился в раздумье. Куда сейчас идти? В лазарет? Или к скотнику, расспросить этого Микитку? Мальчишка, наверное, уже десятый сон видит. Да и до лазарета ближе. Если побитые смогут говорить, допросить их необходимо, не дожидаясь утра.

Лазарет располагался в старом каменном корпусе, пристроенном к хозяйственной части монастыря. Воздух здесь пах травами, воском и чем-то металлическим, то ли кровью, то ли лекарственными настойками, стоявшими на полках в темных бутылках.

Палата, вернее, скорее келья, небольшая, вытянутая. Две узкие лавки вдоль стен, между ними стол, на котором горела одна лампа под мутным стеклом. Свет от нее ложился пятнами, не доходя до углов. От коек стол и скамьи отделяла занавесь из белой ткани, очень похожей на обычную простыню.

Дежурный монах сидел у стола, сгорбившись. Подрясник на нем был аккуратный, но рукава закатаны, пальцы испачканы йодом и чем-то темным, уже подсохшим. Он, похоже, задремал, но на скрип двери вскинулся и посмотрел на гостя с молчаливым вопросом: нарушать тишину здесь было не принято.

Аверин, решив, что местный порядок следует соблюдать, тихо назвал себя. Монах так же молча отодвинул занавесь.

На ближайшей койке лежал первый раненый. Он отвернулся к стене, натянув одеяло почти до плеч, и старался дышать ровно, но получалось плохо. Спина у него была напряжена, будто он все еще ждал удара. Лица не видно, только затылок и темные, спутанные волосы. Он не спал: это чувствовалось по тому, как время от времени едва заметно двигались пальцы, сжимающие край простыни.

Второй лежал напротив, под лампой, и выглядел куда хуже. Нижняя челюсть была зафиксирована грубой повязкой, пропитанной темным, остро пахнущим лекарством. Рот слегка приоткрыт, губы пересохли, а на подбородке переливался огромный свежий кровоподтек. Каждый вдох давался ему с усилием, и при выдохе бедняга издавал тихий сиплый звук, больше похожий на стон. Говорить этот человек, очевидно, не мог и, скорее всего, не сможет еще долго. Судя по прическе и травмам, именно о нем и говорил звонарь.

– Вы знаете, как их зовут? – спросил Аверин.

– Да, – на этот раз ответил монах, – справа Михаил, слева Андрей.

– Вот как... Выходит, они русские.

– Нет, карелы, из артели. По-ихнему будет Микка и Антти.

– Я могу поговорить с Андреем?

– Попробуйте.

Монах открыл какой-то журнал и сделал там несколько пометок.

Аверин подошел к мужчине, отвернувшемуся к стене.

– Как ты себя чувствуешь? Говорить можешь?

Тот не пошевелился, только спина дернулась, словно от боли.

– Что с ним? – Колдун снова обратился к монаху.

– Сотрясение и раны на лице. Веко порвано.

– Говорить он может?

– Думаю, да. Но вряд ли будет.

– Почему?

– Вы чужак, ваше сиятельство. Да к тому же колдун. А он нехорошее сотворил.

– А вам скажет?

– И мне не скажет.

– А кому скажет?

Монах замолчал, словно собираясь с мыслями, а потом едва слышно проговорил:

– Давайте, ваше сиятельство, на воздух выйдем.

– Хорошо.

На улице будто стало еще холоднее. Зато небо было усыпано такими яркими звездами, что Аверин невольно залюбовался сияющим зелено-голубыми огнями небосводом.

Монах тоже стоял рядом и молчал, глядя вверх. А потом сказал:

– Ни вам, ни мне, ни даже отцу Сергию они ничего не скажут. Может, разве что старейшине своей общины. Или матери Тойво. За ее сына мстили, ей и спрашивать.

Колдун посмотрел на монаха:

– А вы верите, что парня русалка утопила?

– Не знаю, – уклончиво ответил тот. – Что там на берегу случилось, один Бог ведает.

Аверин усмехнулся:

– Я не монах. Я сыщик. И если мне ясно, что с этим вашим Тойво приключился не несчастный случай, значит, были тому не только небесные свидетели. И я до правды в любом случае докопаюсь. Тело, как я понимаю, еще не нашли?

Монах покачал головой.

– Если Ладога отдаст, найдем не сегодня завтра. А если нет...

Он снова замолчал, но Аверину и не нужно было продолжение. Холодная черная вода могла хранить свои тайны вечно.

Надо же, даже монах говорит о Ладоге так, будто она живое существо.

– Из какой этот Андрей общины?

Монах поднял глаза, будто совещаясь с кем-то незримым, а потом посмотрел на колдуна серьезным, сосредоточенным взглядом.

– Ваше сиятельство, не обижайтесь только, я обязан вам это сказать. Зря вы приехали. Никто вам ничего не расскажет, не добьетесь вы правды. И не нужно. Сами мы тут со всеми этими делами разберемся. Вы чужой. Только беду накличете. И майор Волобуев не понимает, как тут все устроено. Иначе бы ему и в голову не пришло полицию звать. Уезжайте, вот мой вам совет. Всем от этого только лучше будет. А Марину мы найдем. И если нет на ней вины, то никто ее не тронет.

Аверин прищурился:

– Что же вы, думаете, меня господин Волобуев позвал?

– Ну а кто? Не отец Сергий же. Он еще когда Тойво утонул, так и сказал: «Никакой полиции». Вы поймите, здесь очень сильны традиции. И посторонний только дров наломает.

Аверин вздохнул. Ему совершенно не хотелось прибегать к этому аргументу, но он понимал, что иначе действительно ничего не узнает. Монах не гнал его, он говорил правду. Здесь такие порядки.

– Я не посторонний, – тихо сказал он. – Я вырос в Заладожском скиту. Матушка Ефросинья – моя бабушка, в миру графиня Аверина. Именно она меня сюда и позвала. Так откуда этот Андрей?

Монах ответил не сразу. Он посмотрел в окно лазарета, мягко светившееся в темноте, на лежащих на койках раненых, будто решая, имеет ли право открывать их секреты. Потом наконец проговорил:

– Он из Ристилахтинской общины. Деревня у них там же, на северном берегу, за шхерами. Отсюда по воде часа два, если знать проходы.

Аверин кивнул, запоминая название.

– А второй?

– Тоже оттуда. – Монах чуть понизил голос. – И парень, который утонул... он ихний. Из той же деревни.

Он подумал немного и добавил:

– Потому он и молчит. Что бы он ни сказал, в деревню это приведет. А беду на общину навлечь – нет ничего страшнее.

От лазарета Аверин все же решил зайти к скотнику. Монастырь, несмотря на поздний час, походил на растревоженный улей. Туда-сюда сновали монахи с фонарями, откуда-то издалека доносился звук лодочных моторов – Марину все равно продолжали искать.

Колдун плохо знал Валаам, но был уверен, что на острове полно незаметных бухточек и скрытых мест, куда вполне можно зайти на весельной лодке. А кому о них знать, как не русалке?

Мысль о том, что Марина может быть причастна к гибели послушника, Аверин с ходу отметать не стал. Но майор Волобуев не зря распустил кулаки, стоило лишь намекнуть на моральный облик супруги. Никого бы она не стала соблазнять, русалки, даже «дикие», не занимаются такими вещами просто ради удовольствия. А у Марины есть муж и ребенок.

Но что, если, несмотря на хорошую репутацию, парень сам на нее напал? Могла ли русалка таким образом его наказать? Или просто поколотила бы и пожаловалась настоятелю? Сил бы врезать парню у нее вполне хватило.

Но пока не найдут Марину, ответить на этот вопрос невозможно.

Мысль о том, что она могла вернуться в свою русалочью общину, колдун даже не стал всерьез рассматривать: у Марины сын, а не дочь. Возможно, бабушка права и она действительно направилась в скит. А значит, на нее вполне могут наткнуться по дороге.

Или все-таки она прячется здесь, на Валааме.

Надо ждать звонка из скита.

В доме скотника ожидаемо горел свет. Скорее всего, он либо ходил на поиски, либо все еще ищет. Но если не мальчика, то его мать или отца расспросить нужно: может быть, они что-то от него узнали.

Аверин постучал в дверь, и через некоторое время она со скрипом открылась. На пороге появилась женщина средних лет в домашнем хлопковом платье.

– Здравствуйте, – удивленно проговорила она, явно не ожидая увидеть незнакомца на пороге своего дома.

Представляться по всей форме Аверин не стал, памятуя разговор с монахом.

– Мое имя Гермес Аверин, – сказал он. – Я внук матушки Ефросиньи из Заладожского скита. Она попросила меня разобраться, что тут произошло.

– Ох... – Женщина тяжело вздохнула и пригласила его в избу: – Заходите, вот, садитесь у печи, она ещё теплая. Опара там. А вы только Микитку не шибко ругайте. Малой он, ума нет. Да и наказал его Тихон уже.

– Наказал? Выпорол? – Аверин нахмурился. Это сильно осложняло дело.

– Что вы, ваше благородие, да кто ж станет мальчонку пороть за пустомельство? А вот тому, кто на нашу русалку напраслину возвел, господин майор правильно челюсть свернул. Мало ему.

– Вашу русалку? – Колдун посмотрел на хозяйку дома с интересом.

– А чью же? – Женщина налила кипятку из тяжелого луженого медного чайника и бросила туда щепоть трав.

Запахло смородиновым листом. И Аверин на миг снова ощутил себя маленьким Герой, докупавшимся до синих губ и сидящим у теплой печки. Старая монахиня тогда готовила ему горячий травяной отвар и не жалела душистого травяного меда. Нет, он не чужой этим людям.

– Не побрезгуйте, ваше благородие.

Женщина протянула кружку, обернув ее льняным, небеленым, но чистым и накрахмаленным полотенцем.

– Ну что вы. – Колдун улыбнулся. – Как в детство вернулся. Я же в скиту каждое лето проводил, до одиннадцати лет. Потом вырос...

Хозяйка посмотрела на него с таким умилением, как будто он и был мальчишкой, а не государственным чиновником, старше ее лет на десять. И Аверин понял, что в этом доме секретов от него точно не будет.

– Вы рассказывали про Марину, – напомнил он.

– А что рассказывать? Кто сети, штормом запутанные, распутывает? Марина. А лодку унесенную кто найдет? За ребятней купающейся, опять же, кто присмотрит? Русалка. Прости меня господи, но, если бы она и правда там была, не утоп бы Тоша, тот парнишка, карел. Или вы не знаете?

– Знаю. В его утоплении и обвинили Марину, – подтвердил Аверин, чтобы женщина не теряла мысль. – А скажите, как думаете, что с ним случилось? Зачем в воду полез?

Женщина пожала плечами.

– Кто знает. Может, в воде что увидел интересное. Мой старшой, Митька, прошлым летом чуть не потонул из-за кухтыля.

– Из-за чего?

– Буек такой, стеклянный, на пузырь похож. Раньше такие на сети цепляли. В моем детстве по берегу валялись, а сейчас редкость. Туристы за них деньги платят, говорят, удачу приносят.

– Вот как...

То, что Тойво бросился в воду, чтобы достать оттуда что-то ценное, было куда больше похоже на правду, чем версия с заманившей парня русалкой. И Марина, безусловно, скорее вытащила бы беднягу, чем сделала бы что-то плохое. Выходит, ее тут знают и относятся к ней хорошо.

Тогда почему на нее подумали? И монах в импровизированной больнице не отрицал, что русалка может быть причастна.

– А Никита ваш, поди, спит? – на всякий случай уточнил он.

И к его удивлению, женщина мотнула головой:

– Да где спит... Я ж говорю, наказал его батя, чтобы языком в другой раз не молол. Не навел бы он шуму, и Варфоломей бы не пострадал, и Марина не убежала.

– О, так где же он?

– Стойла чистит. Пока не закончит, спать не пойдет. Тихон так сказал. Вернется с поисков – проверит.

– Я могу поговорить с мальчиком? Вдруг он что видел.

– Поговорите, отчего нет. Отдохнет немного заодно. И... если вас не затруднит, отнесете ему?

Она достала из плетеной корзины половинку круглого хлеба и проговорила, глядя в пол:

– Голодный он. С обеда.

– Давайте. – Аверин обрадовался. Никита наверняка будет более разговорчив, увидев гостинец от матери.

Скотный двор стоял в стороне от монастырских корпусов, за каменной оградой. Внутри пахло сеном, навозом и парным молоком. Лампа под жестяным колпаком освещала узкий проход, оставляя стойла в полумраке.

У дальнего ряда возился мальчишка. Куртка была ему велика – старая, потертая, явно с чужого плеча. Отцовская. В ней наверняка было тепло, но двигаться она мешала. Однако паренек работал ловко и старательно. Сгребал навоз и отправлял в тяжелую деревянную тачку, стоящую в проходе. Не было похоже, что он обижен.

Считал наказание заслуженным? Это нужно выяснить.

Никита услышал шаги и обернулся. Аверин остановился у входа, держа в руках крынку, прикрытую тряпицей, и завернутый в полотенце хлеб.

– Мама просила передать, – сказал он. – Чтобы ты поел.

Никита на мгновение замер. А потом округлил глаза от удивления.

– Вы ведь... граф Аверин, да? Настоящий?

– Да, – согласился колдун, – совершенно настоящий. Ты меня знаешь?

– Конечно! Нам в школе рассказывали! А вы тут... зачем? – спросил он осторожно.

– Я же сказал: принес тебе ужин, – усмехнулся колдун, глядя на озадаченного мальчишку.

– Спасибо... – выдохнул тот и тут же смутился. – Я сейчас, только руки...

Он бросился к кадке с водой и принялся оттирать руки ветошью.

Аверин поставил крынку на ящик.

– Не смущайся, ешь. Мне просто надо задать тебе пару вопросов. Дело в том, что Марина – моя свояченица, я за нее очень волнуюсь.

Бабушку на этот раз он решил не упоминать.

Мальчик кивнул, сел, не снимая куртки. Отломил хлеб, макнул в молоко. Ел быстро, но без жадности и только украдкой разглядывал колдуна.

– Значит, наказали тебя, – проговорил Аверин, увидев, что Никита утолил первый голод. – А за что? Ты что же, сам придумал, будто майор Волобуев напился и колотит жену?

– Нет, не я. Мне дядя Андрей сказал. Но отец все равно сердится, – ответил Никита, не поднимая глаз. – Но он правильно. Я сам виноват. Тетя Марина одна на берег баркас вытягивает, ну кто рискнет ее кулаками учить? Скорее уж она его. – Мальчик хмыкнул.

– Майор Волобуев тоже не слабак.

– Угу. Но он... ну, не такой. Видел я мужиков, которые жен лупят... – Никита посмотрел на колдуна совершенно взрослым взглядом.

Аверин ничего не ответил. Вряд ли Никита говорил о своей семье, но в любом случае тут у них свои порядки, и не ему вмешиваться. Но мальчишка говорил правильные вещи. А главное, общеизвестные.

– Что за «дядя Андрей»? – спросил колдун.

– Так из карельской артели же... – пояснил Никита.

– Тот, который в лазарете лежит? – Аверин нахмурился.

– Ну да. Его майор сильно побил, мне Варфоломей сказал. Но я правда не успел подумать. Как сказали, так я и побежал к звоннице. И рассказал все, что слышал. Я ж не думал, что там такая каша заварится.

– Значит, про то, что майор бедокурит, тебе сказал этот дядя Андрей, а потом сам направился к их дому?

– Да, он сразу туда побежал, – подтвердил мальчик.

Эта информация меняла все. Визит к Никите, который Аверин совершил скорее для порядка, оказался самым важным в деле.

Потому что этот «дядя Андрей» был одним из первых, кто пострадал. И о том, что будет драка, знал заранее. И, обманув мальчика, попросту рассчитывал на подмогу, если сами нападавшие не справятся.

Так что же им было нужно на самом деле? Версия с самосудом теперь казалась не слишком состоятельной.

– Спасибо, ты мне очень помог. Знаешь что, иди домой. Отцу скажешь, что я велел.

Мальчик шмыгнул носом.

– Да я закончил почти уже. Отец-то не сможет, он на поисках, и Митька, брат, тоже. Не волнуйтесь, я привычный. А ваш див с вами?

– Да, но он тоже на поисках.

– Ух ты. А посмотреть можно будет, когда он вернется?

– Как получится. Но, думаю, да.

– Тогда я утром приду к странноприимному дому, да?

– Приходи. Может, еще что важное вспомнишь.

Никита кивнул, крепче запахнул отцовскую куртку и снова взялся за вилы.

Звук швартовой сирены Аверин услышал по пути в трапезную. Короткий гудок прорезал темноту. Колдун остановился на дорожке между корпусами, не доходя до поворота, и прислушался.

Полицейский. Не пограничный, те гудят иначе, резче. Когда пограничники подходили к скиту, маленький Гера вздрагивал от неожиданности. У монастырских гудок мягче, будто они вежливо просят освободить место.

– Коллеги пожаловали? – пробормотал колдун себе под нос.

С причала тянуло холодом и водорослями. Катер подошел на малом ходу и включил фары в самый последний момент. Свет скользнул по доскам, мокрым камням и сваям. Кто-то с катера очень ловко бросил канат.

Первым на причал сошел высокий мужчина в темной куртке. Двигался он уверенно, будто прибыл не на монастырский причал, а на служебный пирс. И сразу заметил Аверина.

– Павел Алексеевич Сергиенко, – представился он и добавил: – Управление Петрозаводска.

Но, вглядевшись в темноту, внезапно охнул:

– Ваше сиятельство! Вы?!

На его лице, освещенном тусклым фонарем, отразилась целая гамма чувств: удивление, тревога, а потом какое-то странное смирение, словно этот колдун уже приготовился к худшему.

– Граф Аверин, Управление Санкт-Петербурга, – с легким смешком по форме представился Аверин.

Следователь, вероятнее всего старший, лишь тяжело вздохнул.

Главу Управления Петрозаводска, графа Мельгунова, Аверин знал. Точнее, видел на ведомственном собрании после Прорыва. Это был аккуратный, вежливый старичок сильно за восемьдесят, и совершенно очевидно, что ни в каких оперативных и боевых выездах он участия давно не принимает.

Этот Павел Сергиенко выглядел сильным, подтянутым боевым колдуном. Наверняка он сражался во время Прорыва.

– Все серьезно, да? – без предисловий проговорил следователь, с подозрением косясь на темную воду. – Русалки бесчинствуют? Или... что похуже?

– С чего вы взяли про русалок? – поинтересовался Аверин.

– Главу Управления Петербурга не позвали бы утопленника искать. Эх, а я так надеялся, что кому-то с пьяных глаз померещилось... Даже порыбачить, грешным делом, думал на зорьке.

В круг света внезапно ворвался Волобуев. Тяжело дыша, он почти выкрикнул:

– Вертолет! Вы привезли вертолет?!

– Какой вертолет? Куда привезли? На катере? – Вид у следователя стал окончательно ошарашенный.

– Поисковый! Отец Сергий сказал, что позвонит в Петрозаводск!

– Э... Так вы что, удумали эту чертову русалку искать с вертолета? Ночью? На Ладоге? Вы шу...

Договорить он не успел. Волобуев, сжав кулаки, бросился на приезжего колдуна, и тот едва успел выставить щит.

– Майор! – рявкнул Аверин. – Вам велено идти и молиться! Идите и молитесь! Дайте решить проблему профессионалам!

– Есть, ваше сиятельство! – послушно отозвался Волобуев и тут же добавил почти умоляюще: – Ну не могу я просто лоб об пол бить, когда Маришка с Митей где-то в холодном омуте, одни!

– Мешать тоже не нужно. Идите домой, выпейте успокоительного и ложитесь спать. Утром, возможно, понадобится ваша помощь.

– Как скажете... – Волобуев отвернулся и, понурившись, поплелся к лестнице.

– Это что такое было? – Сергиенко озадаченно посмотрел ему вслед.

– Это муж русалки, – хмыкнул Аверин. – Аккуратнее с ним: он уже двоих покалечил за дурные слова о жене.

– Провались я в Пустошь, – сплюнул колдун, – только этого и не хватало. Карелы, обители, скиты, русалки... теперь еще и военные. Что происходит и, главное, как в этом разобраться?

– Теперь вы поняли, почему я здесь?

– Да как не понять? И я благодарен Богу за ваше присутствие. По крайней мере, на меня всех собак не навешают. А на вас остерегутся. – Он невесело засмеялся. – А теперь прошу вас, расскажите все, что узнали. Я уже, право слово, готов даже к очередному Прорыву.

– Участвовали? – задал Аверин вопрос, на который и так отлично знал ответ.

– А куда бы я делся? – Колдун махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности. Но все же добавил: – Демонов потом еще полгода ловили. По лесам прятались, заразы. Хорошо, скиты подсобили. Иначе бы намучились до смерти. Впрочем, без скитов тут мы бы давно вымерли, как мамонты. А нельзя ли куда-нибудь в тепло? – Сергиенко поежился.

– Да, я уже и забыл, как по ночам на Ладоге холодно, – ответил Аверин. – Тут есть трапезная, прошу. Валаам гостеприимен. По-своему.

Отца Сергия внутри не оказалось, но свет горел, и самовар величественно возвышался на столе.

– Сами похозяйничаем, – сказал Аверин, садясь на лавку и наливая себе чай.

Гость скинул куртку и тоже присоединился.

– Давайте так. Сначала вы расскажете, как и почему вы здесь. И откуда знаете и про русалку, и про утопленника. И кто вас вызвал. Местные полицию не жалуют.

– Похоже на допрос, – усмехнулся следователь.

– Ну что за глупости, – как мог дружелюбно заметил Аверин. – Давайте договоримся: я не лезу на вашу территорию. Вы сами отметили, что дело касается... как бы это выразиться, особенностей местной политики. Так что лучшее, что мы сейчас можем сделать, – помогать друг другу. Вы, кстати, без дива. Где он?

– А ваш? Кхм... извините, не удержался. Мой Пеша в городе, на телефоне. Я ж сказал: думал, выйдет легкая прогулка. Засвидетельствую утопленника, распишусь, что это не дело рук ни дивов, ни чуди, высплюсь, порыбачу с утра и обратно на службу. У нас тут, если не считать Прорыва, места тихие. Особенно если местные порядки соблюдать.

– Вот за этим вы мне и нужны, как знаток местных порядков. Итак, как вы узнали о происшествии?

– Местные сообщили. Позвонил какой-то карел, не представился, сказал, что русалки людей топят. И что его то ли свата, то ли брата – пойди их разбери – угробили. Кричал, ругался по-своему и грозил, что, если мы не разберемся и не покараем виновную, они самосуд устроят.

– Ого, – удивился Аверин. – Вот прямо так и сказали? И вас не удивило, что карелы в полицию звонят? Обычно они стараются такие дела решать тихо, не привлекая посторонних, так сказать.

– Вот потому я и подумал, что перебрали местные... до русалки. У себя-то в деревнях они тише воды ниже травы. А вот в артелях, особенно смешанных, многие пускаются во все тяжкие без присмотра стариков. Хотя в обители такого раньше не случалось. А правда парня русалка утопила?

– Не думаю, но наверняка пока ничего сказать не могу, – признался Аверин. – Русалка, ее зовут Марина, пропала вместе с малолетним сыном. Над ней действительно пытались устроить самосуд. И она сбежала, предположительно на весельной лодке. Затем и нужен вертолет.

О своих подозрениях Аверин пока предпочел умолчать. Он сам еще не пришел ни к каким ясным выводам, а то, что рассказал петрозаводский следователь, только подлило масла в огонь. Значит, нападавшие не только обманули Никиту и заставили звонаря ввязаться в драку, но еще и зачем-то вызвали полицию. Что за странный план?

– Вот что. – Он решил немного успокоить Сергиенко. – Волобуев – майор в отставке, так что армия, к счастью, в этом странном деле никак не замешана. А скиты... – Он на миг задумался, решая, стоит ли говорить о родственных связях с Мариной. – Кстати, а про скиты вам кто сказал?

– А, – рассмеялся колдун, – да никто. Пока сюда шли, видел катер Заладожского скита. У скитов особые огни, у каждого свои. Они же, почитай, те же погранзаставы, только женские. Когда Финляндии дали автономию, финнов немного от Ладоги потеснили. Им это, понятно дело, не понравилось. Сильно возмущались «несправедливой дележкой», дважды пытались вернуть «исторические границы». Да только о скитских сестер зубки-то пообломали. Так что этих колдуний тут почти как святых почитают.

Аверин знал о силе и власти скитов, но как-то совсем не задумывался об их роли в политике и жизни. Для него это всегда было просто место, где живут наделенные колдовской силой монахини.

– А вы, я смотрю, хорошо знаете местную историю и географию. – Аверин посмотрел на петрозаводского колдуна с уважением.

– Да как не знать? У меня отец дважды с финнами воевал, первый раз почти мальчишкой. Даже на карте показывал, где их части стояли. А матушкам и игуменьям в ноги до сих пор кланяется. Или вот взять Дорогу жизни. Вы знаете, где шла Дорога жизни?

– Да, конечно. У моей семьи поместье в Коркино, как раз рядом. Прямо на озере гарнизон стоял. Но это же юг.

– Да. Но без севера юг бы не выдюжил, – сказал следователь с какой-то особенной гордостью. – Возле Шлиссельбурга, откуда вывозили беженцев, стояли монахини Заладожского скита, охраняли обозы и караваны. А Свирский скит защищал точку выхода...

Сергиенко внезапно замолчал, будто случайно выдал какую-то тайну, и тут же добавил:

– Но давайте вернемся к делу.

– Верно, – согласился Аверин. – Но спасибо вам. Вернусь, обязательно почитаю.

«И спрошу очевидца», – отметил он про себя. Надо же, сколько секретов хранит бабушка.

О родственных связях и с настоятельницей, и с Мариной Аверин следователю решил без нужды не говорить. Но без утайки рассказал все, что сумел узнать.

– Ну и дела, – внимательно выслушав его и допив чай, проговорил Сергиенко. – Знаете, сдается мне, отец Сергий чего-то недоговаривает. Думаю, нужно с ним побеседовать.

– Да, – согласился Аверин, – но главное сейчас – найти Марину.

Откуда-то издалека послышался шум вертолета.

– Найдут, – уверенно проговорил следователь. – Вертолет в этом плане надежнее дива. Ну я ни разу не слышал, чтобы в Ладоге потонула русалка. Вот увидите: к утру будет тут.

Так и не дождавшись звонка, Аверин отправился в странноприимный дом и лег на узкую жесткую койку. Он думал, что после всех событий придется долго засыпать, но отключился почти моментально: сказались и свежий воздух, к которому он не привык, и сильная физическая усталость.

Разбудили петухи. Они горланили так громко, что казалось, будто заснул Аверин не в гостинице для паломников, а прямо в курятнике.

Впрочем, взглянув на себя в зеркало, он пришел к выводу, что вид у него соответствующий. Тщательно приведя себя в порядок в общей умывальне, он вышел на улицу и с удовольствием вдохнул утренний деревенский воздух.

Может, в старости уйти в монахи? Метельский вон собирается.

Тишина стояла такая, что казалось, ее можно есть ложкой. Ладога в утренних лучах сияла, как зеркало: тихая, ласковая, она манила своей прозрачной водой, как юная красавица раскрытыми объятиями.

И Аверин решил, что сопротивляться не будет.

Он спустился к берегу, разделся и с разбегу нырнул, ожидая, что его обожжет холодом.

Но этого не случилось. Вода, конечно, не парное молоко, но и ледяной ее назвать было нельзя. Не Коркинское озеро в разгар лета, но так даже лучше. Ладожская утренняя вода бодрила, смывала сонную одурь. Солнце, поднимаясь, уже начинало припекать макушку, и колдун полностью отдался своим мыслям.

Если из скита не позвонили, значит, Марина там не появлялась. И Кузя ее не нашел.

Так где же она?

Шума вертолета тоже не было слышно. Он либо вернулся в Петрозаводск, никого не найдя, либо улетел куда-то южнее. Если бы обнаружили лодку, даже пустую, об этом уже сообщили бы отцу Сергию. А тот сразу разбудил бы.

Утонуть она не могла. Значит, прячется?

Это было единственное разумное объяснение: услышав шум катера или вертолета, русалка просто затаилась на каком-то из островков вместе с малышом. А может, и вовсе в лагере у кого-то из рыбаков или у туристов-дикарей.

Но зачем ей прятаться? Если она не сделала ничего плохого, ей достаточно было бы связаться с монастырем или со скитами, и ее защитили бы от произвола.

Вывод напрашивался только один: тех, кто ее преследовал, Марина боялась больше, чем верила в способность монахов ее защитить.

Или этот следователь, Сергиенко, прав, и в деле действительно замешан монастырь? Может, послушника-карела убили, а Марина стала свидетельницей?

– Гермес Аркадьевич! – раздалось с берега.

Петрозаводский колдун оказался легок на помине. Он стоял на берегу, но, очевидно, купаться не собирался, потому что натянул поверх куртки еще и шерстяную телогрейку.

Аверин выбрался из воды, отряхнул волосы и так и остался стоять, обсыхая.

– Брр. Ну вы прямо морж. – Сергиенко поежился.

– А вы для северянина слишком мерзнете. Снимите лишнее, сразу согреетесь.

– Нет уж. Наша Онега как-то поприветливее летом, чем ваша Ладога. Натуральный Северный Ледовитый океан. Пойдемте лучше завтракать. Поговорить надо.

В трапезной было тепло, тесно и шумно. Монахи еще не подошли, зато за длинным столом у стены расположилась рыбацкая артель: рыбаки встали раньше петухов, чтобы выставить сети.

Сергиенко едва заметно указал на них и тихо проговорил:

– Я с ними уже поболтал. Те парни, что вашу русалку казнить хотели, еще вечером удрали. Точнее, так и не вернулись на ночевку. Сарай у них на берегу, там и спят. И сказали: лодка у этих была моторная. На ней, видать, и ушли. Когда именно, непонятно. Полночи все бегали, суетились, моторы гудели. Они сейчас могут быть где угодно.

– Черт... И Марину они могли забрать. Если она была на весельной лодке.

– Тогда вертолет нашел бы пустую лодку. Утопить могли. Эх, да что там... и саму ее могли утопить, и дите. Дикари.

Внутри у Аверина на миг все похолодело. Но тут же перед глазами появилось лицо бабушки.

«Чушь».

– Ребенка утопить? Карелы? – Он внимательно посмотрел на следователя. Не может же он не знать местных правил и верований. Впрочем, у них в Петрозаводске карелы могут быть совсем другими. Городскими, не помнящими корней.

А что, если и эти не местные? Хм... но тот монах сказал название их деревни... как оно там... Ристилахтинская община. Придется ехать. Все нити к ней ведут. Что, если Марину с сыном забрали и отвезли в общину на суд старейшин и матери утонувшего парня, или как у них там принято?

– Русалки мальчиков топят, говорят. Хотя, думаю, чаще подкидывают. На моей памяти дважды младенцев-колдунов находили. Кто бы их еще подбросил?

– Любвеобильная монахиня? – Аверин горько усмехнулся.

– Может... Но, Гермес Аркадьевич, версию, что Марину забрали свои, русалки, тоже отметать не стоит. Я думаю, порядки у них похлеще старообрядческих.

– Откуда у них мужчины? Если они даже от детей избавляются?

– Ну... – задумчиво протянул Сергиенко, – а что, если правда была русалка, другая? Пыталась у того паренька выведать, где ее беглая товарка живет, а тот молчал, она его и утопила. Может, стоит их деревеньку поискать, а? Что мы вообще про них знаем?

– Это все гадание на кофейной гуще. – Аверин покачал головой. – Кофе я внутрь предпочитаю. А сейчас нам нужно собрать факты.

– Именно, – согласился Сергиенко, – поэтому я у этих рыбачков побитых снял отпечатки пальцев. Сейчас отправлюсь домой и проверю по картотеке, может, и найдем чего интересного.

– А вот это отличная идея, – согласился Аверин. – Сообщите мне сразу. И если вас не затруднит, закиньте меня по пути в Заладожский скит.

Причал скита почти не изменился: темные доски с потертыми краями, изрезанные швартовыми канатами деревянные кнехты и уходящие глубоко в воду, покрытые зеленью сваи. Каждый год сестры меняли искривленные за зиму доски на свежие, пахнущие сосновой смолой, особенно когда валяешься на них после купания.

Камни на берегу прогревались только к обеду, поэтому, нанырявшись как следует прямо с утра, маленький Гера любил лежать на пирсе и смотреть вниз, на воду. Она была коричневой, похожей на слабо заваренный чай, и бабушка рассказывала, что цвет этот появился оттого, что вокруг озера много торфяников. Но, если дать илу осесть, вода становилась совсем прозрачной, и было видно рыбешек, снующих между сваями. Иногда мальчик так и засыпал, пригретый солнцем, а проснувшись, обнаруживал, что укрыт льняным влажным полотенцем: кто-то из заботливых сестер в очередной раз спас его от волдырей на спине и плечах.

Аверин спрыгнул с борта катера, который не стал даже швартоваться, на причал и остановился.

В детстве причал казался длинным и высоким. Семилетний Гера, ласточкой нырявший в таинственную свинцовую воду рядом с обросшими водорослями сваями, ощущал себя героем. Сейчас он видел перед собой обычный пирс, по правде говоря, весьма низкий. Но детские воспоминания не отпускали. Вот каменный берег, обложенный небольшими круглыми валунами, сквозь которые упрямо пробивались пучки травы, и узкая тропа вверх, между соснами. Они как будто не изменились. По этой тропе маленький Гера когда-то бегал босиком, получая выговор от бабушки, опасавшейся, что мальчишка наколет ноги о сучки упавших веток или, того хуже, наступит на змею. Сосны, не обычные, высокие и стройные, как вокруг поместья, а причудливо изогнутые и растущие иногда прямо на голых камнях, тоже остались прежними, такими же низкими и нависающими над берегом, давая в жаркий день приятную тень. А вот тропа стала у́же, заросла шиповником. Или это просто вырос Гера, трудно сказать. И на ней вместо веревки, за которую нужно было цепляться, поднимаясь наверх, появились деревянные перильца.

Низкие, вытянутые постройки из теплого, серо-желтого оттенка камня, с потемневшими от времени крышами казались не домами, а продолжением карельских скал. А вот тут по-прежнему сушится сеть и стоит перевернутая лодка. Как будто колдун и не уезжал на десятилетия, а просто съездил с бабушкой в Сортавалу за продуктами или проведать хворую. А может, и вовсе после долгой зимы наконец вернулся, чтобы полежать на нагретых солнцем досках и накупаться вволю. Или с утра, по росе, к радости бабушки, надев калоши, убежать в лес и вернуться с фиолетовыми от черники губами и полным ведерком земляники, почти не уступающей размерами огородной клубнике, но вкуснее, наверное, в тысячу раз. А потом есть ее, залитую парным молоком, из огромной деревянной миски.

С самого начала маленький Гера знал, что однажды его летние поездки в скит закончатся. Детям объяснили, почему брат больше не ездит на лето в Заладожскую обитель. И тогда Гере ужасно хотелось побыстрее стать таким же большим и сильным, как Василь.

В одиннадцать он приехал сюда, зная, что это его последнее лето в ските. И поэтому постарался впрок впитать в себя летние жаркие лучи, запахи можжевельника и сосновой хвои, бодрящий холод утренней воды и вкус морошки и жареных подосиновиков.

Следующее лето маленький колдун провел уже в Академии.

Этим вечером никто не вышел встречать повзрослевшего колдуна. Заладожскому скиту не свойственна суета. Местные не прерывают своих дел при прибытии гостей и не задают вопросов. Если ты пришел – значит, так нужно. И ты сам знаешь, куда тебе идти.

Аверин прошел чуть дальше и снова остановился у края двора.

Некоторое время он стоял, смотрел и думал, что, несмотря на все разногласия с бабушкой, в какой-то момент почти превратившиеся в холодную войну, он уже не раз ловил себя на том, что в случае опасности: и во время нападения императора, и во время Прорыва, старался отправить близких именно сюда, в скит. Не только потому, что рядом глубокая и опасная для дивов Ладога. И даже не потому, что здесь живут сильные колдуньи.

А потому, что где-то глубоко в сердце именно это место всегда оставалось для него оплотом безопасности.

– Ну здравствуй, – тихо сказал он.

– И вам болезней и горестей не знать, Гера, – раздался откуда-то голос, и из-за дровяного сарая вышла пожилая, но статная монахиня. Ее облик показалось Аверину смутно знакомым.

Он всмотрелся в загорелое, покрытое мелкими морщинами лицо:

– Сестра Аглая!

– Я, Гера, я. Узнали вы меня, ваше сиятельство. А вы выросли, и сильно. Теперь наоборот: это я вам по грудь. Молочка хотите? Ваша любимая Мелашка померла давно, но это от ее прапраправнучки.

Аверин улыбнулся, вспомнив черно-белую телочку с рыжим пятном на лбу, которая когда-то бегала с ним наперегонки, а через год превратилась в огромную ленивую корову.

– А давайте, сестра Аглая.

И от одной этой улыбки, от одного знакомого голоса на душе вдруг стало невероятно тепло. Он даже на миг забыл, зачем приехал.

Бабушку Аверин нашел на ее любимом месте – на лавочке под древней раскидистой могильной сосной. Старая монахиня сидела, привалившись спиной к узловатому стволу, и, прикрыв глаза, грелась на припекающем летом северном солнце.

– Марину пока не нашли, – проговорил он, ощущая себя дивом, пришедшим с докладом. – Но есть версия, что ее могли увезти в деревню Ристилахтинской общины, для суда. Оттуда родом и утонувший юноша, и карелы, напавшие на Волобуевых. Вы знаете, где это? И где Кузя?

– Кузя твой спит. Час назад прилетел, поел и на боковую. Вон там, на крыше коровника.

Аверин присмотрелся и действительно заметил свисающий с темных досок полосатый хвост. Бедняга, похоже, и правда умаялся, раз никак не отреагировал на возвращение хозяина.

А бабушка, проследив за его взглядом, проговорила тихо, почти ласково:

– Детей бы тебе.

– Прошу вас, не сейчас, – взмолился колдун.

И бабушка совершенно неожиданно ответила:

– Хорошо. Ты поел? Путь будет долгим. И ты не забыл, как грести? До общины на катере не пройдешь.

Лодку, крохотную долбленую куутти, Кузя загрузил прямо на палубу катера и, скептически посмотрев на плавсредство, больше похожее на корыто, чем на лодку, спросил:

– А вы уверены, что она троих выдержит?

– Двоих, – ответил Аверин. – Ты поедешь котом.

Но и сам он смотрел на лодку с подозрением. Кроме весел, коротких и плоских, монахини принесли еще и шест. И по приготовленному снаряжению стало совершенно ясно: придется не просто плыть, а пробираться узкими протоками шхер.

За штурвал встала все та же молчаливая сестра Анна. Катер отчалил. Бабушка уселась на банку и снова прикрыла глаза, будто задремала. Кузя, решив, видимо, последовать ее примеру, оставил одежду внизу и, выбравшись наружу уже котом, ушел на нос досыпать.

А у Аверина все никак не получалось собраться с мыслями. Что-то упорно не складывалось, не стыковалось. И вроде бы все детали сходились, но какого-то куска не хватало. Сыщик знал это состояние. Строить догадки в нем совершенно бесполезно: именно за недостающим фрагментом мозаики они и плыли.

Из-за скалистого мыса вдруг показался огромный крест, сложенный из толстых бревен. Ничего удивительного в этом не было, таких крестов на берегах Аверин видел множество. Но этот его поразил: он стоял прямо в воде. Причем на достаточном удалении от берега, чтобы нельзя было списать его местонахождение на то, что Ладога сильно поднялась и затопила островок или утес. Нет, очевидно, именно так и было задумано.

– Что это за крест, матушка? – спросил он.

Бабушка открыла глаза.

– Это могила матушки Степаниды, – тихо ответила она, даже не глядя в ту сторону.

Аверин нахмурился. Могила? В воде?.. Что за ерунда? Монахиня утонула и тела не нашли? Обычно при монастырях таких меток не ставят, просто хоронят в пустом гробу личные вещи...

И тут мысль ударила его будто молния. Все, что рассказал следователь Сергиенко, стремительно пронеслось в голове.

– Матушка Степанида погибла на войне с фашистами? На Ладоге? – осторожно спросил он.

Бабушка лишь едва заметно кивнула.

Аверин понял, что говорить об этом старая монахиня не хочет. Но и сам он уже не мог молчать, оставив без ответа свои многочисленные вопросы.

– Ваши сестры работали под Шлиссельбургом? Охраняли Дорогу жизни?

– Не только. – Бабушка отозвалась сразу, будто все-таки ждала этого вопроса. – Иногда и сами водили караваны.

– Что? – совершенно искренне удивился Аверин. – Матушка, вы что же, водили полуторку?!

Она неожиданно едва заметно улыбнулась и повернулась к правнуку. В ее глазах вспыхнули искры какого-то юношеского задора.

– Бывало и так. Но чаще в моих руках был штурвал катера. Мы сопровождали баржи с беженцами до Кобонского створа. Там уже ждали свирские. Меняли нам людей на тушенку и медикаменты.

– Выходит, вы, как корабли конвоя на Балтике, защищали баржи? Но как?

– А как это делают колдуны? Вот этим. – Она вытянула вперед свои узловатые, морщинистые руки. – У кого-то из сестер оружие, у кого-то – щиты. И наши дивы. Чем, по-твоему, мы бились на Перешейке во время Прорыва?

– Это я понимаю. Но там была земля.

– А, ты об этом, Гера... – Ее улыбка стала печальной. – Зимой было проще. Див сидел в кузове и при воздушной атаке просто взлетал вверх, сбивая бомбардировщик. Потом старался вернуться на свой пост. Если не выходило и бедняга падал на лед, но был еще жив, машины останавливались и подбирали упавших, ведь даже ладожский лед отнимает много силы. Летом же...

Она вдруг прикрыла глаза и заговорила тихо и размеренно, так, что ее голос почти сливался с гудением мотора.

– Послушницы ходили по домам и собирали столовое серебро. Я лично велела Анонимусу упаковать все, даже позолоченный сервиз, что пожаловала моему прадеду сама Екатерина Великая. Только тот набор, что Соня Колчак на свадьбу с Филиппом дарила, оставила. Рука не поднялась.

И вот собрались мы гнать баржу с серебром. Много его было, нам даже военный катер выделили для сопровождения. Вышли ночью, без огней: матушка Степанида и Илья, самый сильный наш див, были на самой барже. Я на военном катере, а сестры Мария и Татьяна на наших монастырских катерах. Мы уже прошли Осиновецкий, как они появились. Два или три бомбардировщика, и с ними истребители. Они всегда подлетали первыми и били по палубе прицельно, чтобы не дать дивам взлететь.

Альба моя сразу к зенитке кинулась, а Илья... он хорошо сражался: два бомбардировщика огненными шарами полыхнули. Со вторым, должно быть, он в воду и рухнул. Потому что третий нас достал. Баржу тряхнуло, повело, и сразу стало понятно: это не просто пробоина. Судно начало разваливаться на глазах.

Я видела матушку Степаниду; она стояла, держась за леер, и смотрела, как вода идет внутрь. В воду прыгать не стала, будто еще надеялась, что можно что-то сделать, спасти бесценный груз.

Мы подошли настолько близко, насколько смогли. Катера крутились рядом, сестры выкрикивали команды. Но баржа тонула слишком быстро. Серебра там было больше тонны, и оно тянуло вниз.

Потом полыхнуло. То ли еще раз попали, то ли топливо рвануло, не знаю. Вспыхнуло, и мне показалось, что наступил день, так ярко на мгновение осветило все вокруг. Матушка Степанида успела перекреститься. Я это точно видела. А потом баржа переломилась, и ее просто не стало.

Мы еще какое-то время стреляли. Альба палила и рычала, злобно так, страшно. Но самолеты ушли, сделав свое дело. Стало тихо.

Вот тогда я впервые с малолетства заплакала. Не из-за груза даже, который очень бы помог на фронте. Как бы глупо это ни звучало, плакала я по нашему старинному сервизу, с гербом и вмятиной на одном блюде, я его помнила с детства. А матушку я оплакала уже под этим самым крестом. Всех оплакала. И Аркашу.

Она замолчала и открыла глаза. Но взгляд ее был устремлен не на правнука и даже не на ладожскую воду, а куда-то вдаль, в прошлое.

Так они и молчали весь оставшийся путь, пока Анна, выглянув из рубки, не сказала:

– Швартуемся.

Катер подошел к пирсу, вернее скорее к настилу на прибрежных камнях. Аверин, спрыгнув первым, помог бабушке спуститься по узкому шаткому трапу.

Пахнуло легким запахом болотины.

Кузя, отчаянно зевая, спустил лодку и оттолкнул катер, помогая ему отойти от берега.

– Можешь, как пойдем по протоке, поохотиться в лесу, – сказала ему бабушка.

– Не, – Кузя потянулся, – я без необходимости никого живого не ем. Вот если меня ранят...

– Давай без «ранят». – Аверин покачал головой. – Мы едем просто поговорить. А в этих лесах можно охотиться с дивом?

– Нельзя, если ты браконьер.

Слово «браконьер» она сказала не по-русски, а по-карельски: салапюютяйят – «тайные ловцы». Аверин карельского не знал, но некоторые слова помнил еще с детства. И что-то внутри шевельнулось, какая-то мысль, но не успела оформиться и исчезла.

Он посадил бабушку в лодку и помог Кузе спустить ее на воду. Сам взялся за шест и оттолкнулся от берега.

– Ты только молчи, – наставительно сказала бабушка. – Говорить и спрашивать буду я.

Протока оказалась такой узкой, что шест приходилось использовать даже чаще, чем весла. А временами между берегом и «расческами» – поваленными штормом деревьями, нависшими над водой, – приходилось буквально протискиваться.

– Да как они на рыбалку-то свою выходят здесь... – чертыхнулся Аверин, старательно отталкивая перегородившее путь бревно. – Какая-то сточная канава, а не протока.

– Венех проходит – и им ладно, – флегматично пояснила бабушка.

Венехом называлась небольшая рыбацкая парусная лодка, которой, по мнению колдуна, давно было место в музее, поэтому он только хмыкнул:

– Дикие у вас тут места.

– Спокойные. Даже моторные лодки тут далеко не все общины признают. Зверя пугают.

Она снова замолчала. А Аверин подумал, что, если бы бабушка не показала, он ни за что бы не догадался искать здесь деревню. Любому было бы очевидно: узкая протока ведет прямиком в болото.

И вдруг пространство разом раскрылось. Только что лодчонка едва не скребла бортами окрестные кусты, а в следующую секунду Аверин даже прищурился от внезапно вспыхнувшего яркого полуденного солнца.

Бухта оказалась небольшой и почти круглой. Вокруг, на отвесных скалах, стеной уходящих в воду, высился темный сосновый лес с редкими белыми прожилками берез.

Ветра тут не было, и вода в этом маленьком фьорде напоминала зеркало, в котором отражались облака и голубое небо. Такие заливы были тихими и теплыми и часто служили убежищем тем, кто не хотел излишнего к себе внимания. Поэтому и назывались эти места «шхерами». Идеальный уголок для деревеньки, живущей промыслом.

И по самой деревне было хорошо заметно, что с внешним миром ее жители особенно не знаются. Никакого тесаного камня, чего уж там говорить о кирпичах, только глыбы дикого камня, на которых стояли прибрежные дома, как на сваях. А выше шли низкие и аккуратные срубы с двускатными крышами, сложенные из почти неструганных бревен.

Сети сушились прямо на жердях, несколько лодок стояли вверх дном и блестели свежей смолой. И, несмотря на заверения бабушки, Аверин разглядел целых две моторки.

У воды было шумно: купались дети. И Аверин подумал, что эта мирная картина сразу выдает, что северное лето в самом разгаре. Кто-то плескался у самого берега, кто-то нырял со скалы, а самые маленькие стояли по колено в воде и что-то собирали между камнями.

Только одна женщина у крайнего дома выпрямилась, прикрыв ладонью глаза от солнца, и посмотрела в сторону прибывающей лодки. Но никакого волнения на ее лице не появилось. Впрочем, а чего ей бояться? Очевидно же, что матушка Заладожского скита бывала тут и раньше.

Старая монахиня сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Она смотрела не на дома и не на берег, а туда, где дети ныряли и выныривали, фыркая и смеясь.

– Теплая тут вода, – сказала она наконец, – у нас прохладней. Помнишь, Гера?

Он усмехнулся, вспомнив свое недавнее купание.

– Потеплее, чем на Валааме.

Лодка пошла медленнее. Весла почти не плескали, только легкие круги расходились по поверхности. Один из мальчишек заметил гостей, выпрямился в воде и крикнул что-то по-карельски, и дети, не переставая смеяться, начали выбираться на камни. Наконец гомон стих, и пара десятков глаз с любопытством уставилась на прибывших.

Похоже, приход чужаков для деревеньки являлся целым событием.

Долбленка причалила, а точнее, просто ткнулась носом в гальку. Аверин выпрыгнул первым, за ним Кузя в кошачьей форме. Пока колдун и матушка будут разговаривать с людьми, кот все здесь осмотрит.

Заметив пришельца, местный сонный кошак вздыбил хвост, зашипел и тут же скрылся за забором.

А колдун помог бабушке выбраться из лодки. И тотчас же женщина, что высматривала их, бросилась к матушке, опустилась на колени и забормотала что-то на местной смеси русского и карельского.

Бабушка ответила, подняла руку в жесте благословения, а потом положила ладонь женщине на затылок.

На этом странный обряд завершился, и женщина поднялась.

– Староста Пекка здесь или на промысле? – уже по-русски спросила матушка.

– Здесь, матушка, – с легким акцентом ответила женщина. Русский, похоже, хорошо знали даже в этой глуши.

– Тогда веди меня к нему.

Дом старосты стоял чуть в стороне от остальных, не на самом берегу, а выше, на скале. Строить там, вероятно, было непросто, зато можно не бояться весенней воды. Он был больше других домов, но каким-то более основательным, похожим на старый гриб-боровик. Перед домом имелась ровная деревянная площадка, сбоку которой аккуратно были сложены сети и два весла.

Забор, как и везде, располагался только со стороны леса, от зверья.

Староста был мужчиной лет пятидесяти, крепким, невысоким, но широким в плечах. Бороды на удивление у него не было, только щетина. Надо же... А Аверин был уверен, что к ним выйдет почтенный согбенный старец с седой бородой до пояса.

Одет староста был просто: темные штаны, рубаха без вышивки, подпоясанная ремнем. И руки, большие, узловатые, с порезами и зажившими шрамами, сразу выдавали в нем человека, который сам ходит на воду и сам работает.

Он остановился, не сходя с крыльца, посмотрел на лодку, потом на матушку. Чуть наклонил голову. А Аверина окинул быстрым взглядом, без всякого любопытства.

– Далеко к нам, – сказал он по-русски, с мягким карельским акцентом. – Устали? Добро пожаловать к столу.

– Благодарствую, – ответила бабушка и, указав на Аверина, добавила: – Это мой внук, Гермес.

Взгляд старосты потеплел. И снова сработал этот странный фокус: из опасного чужака колдун мгновенно превратился почти в своего.

Да он и сам уже начал себя таким ощущать. Вся его взрослая жизнь, город, Управление, даже дом на Петроградке показались далеким сном. А этот мир, где будто не существовало ни императора Пустоши, ни дворца в Омске, он как раз и был настоящим.

На миг ему даже почудилось, что бабушка сейчас скажет:

– Гера, иди поиграй с ребятами, пока мы поговорим о скучных делах.

Но бабушка лишь указала на открытую дверь дома.

Внутри было прохладно, чисто, а воздух наполняли запахи дыма, рыбы и хлеба. На стол подавала жена старосты, женщина лет сорока с небольшим. Она коротко кивнула матушке и начала ставить миски на чисто выскобленный стол.

Постепенно его поверхность заполнили густая уха на мелкой рыбе, жареная ряпушка, разложенная на деревянном блюде, отварная картошка в чугунке и соленые грибы с квашеной капустой.

В самый центр стола, на почетное место, хозяйка поставила блюдо с черным хлебом, нарезанным толстыми ломтями. Рядом кувшин с морсом.

Матушка взяла ложку, попробовала и кивнула сама себе:

– Хорошо варите.

Жена старосты едва заметно улыбнулась, давая понять, что оценила похвалу, и вышла, чтобы не мешать разговору.

Довольно долго матушка и староста говорили о погоде, о ладожских штормах, о курах-несушках и ловушках на лис. Староста обещал по осени щенка от хорошего сторожевого пса, что намедни прогнал медведя, а бабушка – котенка от кошки-крысоловки. Беды и радости скита и этой деревни оказались удивительно схожи, и, несмотря на то что время шло, а к делу так и не переходили, Аверин слушал этот мирный разговор с легкой улыбкой.

Наконец староста спросил как бы невзначай:

– Оленто, что с вами прибыл, новенький из скита или внука вашего?

– Это палвэлия моего Геры, – пояснила бабушка.

Аверин знал только слово оленто, так карелы называли дивов. Второе слово, видимо, означало фамильяра или что-то подобное. В любом случае речь явно шла о Кузе.

– Его нужно накормить, – сказал староста и впервые посмотрел прямо на Аверина: – Позовите его. Айли сейчас принесет рыбу.

И действительно, девочка с деревянным блюдом, полным свежепойманной рыбешки, появилась так быстро, будто только и ждала знака.

Впрочем, так, скорее всего, и было. Порядки тут были строгие и, похоже, соблюдались неукоснительно.

Аверин взял блюдо, вышел во двор и свистнул условным свистом. Кузя примчался мигом и, даже не принюхиваясь, принялся за еду. Аверин вернулся в дом. Там его уже молча ждали. Он понял, что пришло время говорить о деле.

И не ошибся.

– Мы к тебе, Пекка, не с добрыми вестями. Расскажи, Гера.

К этому вопросу Аверин был готов и тщательно продумал, что и как стоит говорить, а о чем лучше умолчать. Например, упоминать русалку пока точно не следовало.

– Мы хотели сообщить о том, что три человека из вашей общины оказались в беде. Антти Раутиайнен и Микка Лехтинен сильно побиты и лежат в монастырском лазарете. А Тойво, сын Хелми, который был при монастыре послушником, утонул. Можем мы сходить к его родным и принести соболезнования? И может быть, нужна какая-то помощь?

Фамилии артельских колдун взял из зарплатной ведомости, а вот фамилию Тойво узнать так и не удалось. Впрочем, это оказалось не важно, потому что староста сразу понял, о ком идет речь. Он глубоко и печально вздохнул, перекрестился и, опустив голову, проговорил:

– Знаем мы про эту беду. Бедная Хелми... Ладога у нее забрала мужа и младшего сына, а теперь вот и старшего. Видно, прогневала она чем-то озерных духов. И Тойво не отмолил...

Он поднял взгляд на матушку:

– Сходите к ней, матушка. Это вы правильно придумали. Дай вам Бог здоровья.

А потом вдруг сказал уже совсем другим тоном:

– А Антти Раутиайнен и Микка Лехтинен не наши. Не знаем мы их.

– Мы поняли, – быстро ответила бабушка. – Благодарствуем за обед, для нас и палвэлия. Пойду утешу Хелми, поставим свечу в вашей церкви, да и в обратный путь.

– Тихой воды вам. – Староста встал, перекрестил их и снова позвал: – Айли!

И, как только девочка зашла, велел:

– Проводи гостей к Хелми.

Дом вдовы и выглядел по-вдовьи. Небольшой, неказистый, хотя и с явными следами ремонта. Похоже, жители деревни помогали ей, а может, и сын приезжал иногда, крышу поправить. Но много ли сделает послушник в доме, где давно нет хозяина?

Сеть во дворе, со свежими следами починки, говорила о том, что и кормила себя женщина самостоятельно.

Айли скользнула в приоткрытую дверь, какоето время пробыла внутри, а потом вышла наружу и покачала головой:

– Тетя Хелми просит простить ее, но пригласить она вас не может. В болезни она, в горячке. Боится матушку заразить.

– Здоровья ей крепкого. Да передай, что всегда ей рады в Заладожском ските, если душа ее просит утешения, – не споря, ответила матушка и степенно вышла со двора. – Идем в церковь, – проговорила она, когда убедилась, что девочка больше ее не слышит.

– Свечку ставить? Или там есть с кем побеседовать? – спросил Аверин и, чтобы было понятнее, добавил: – Тут что-то нечисто. Староста явно недоговаривает. Заметили, как у него изменился тон, когда он заговорил о наших молодчиках? И вдова эта... Сдается мне, ничем она не болеет. Просто говорить не хочет.

– Верно, – согласилась бабушка. – Она сына потеряла. Помирала бы, меня пригласила. Кто еще за его душу молиться будет? Да только эти люди, если говорить не хотят, будут молчать, хоть пытай, хоть золотом осыпь. Вот что. Давай сначала на берег сходим. Все равно по пути. Внимательно смотри и ищи, у меня глаза уже старые.

– Что искать, матушка?

– Камень. Не случайный, а явно руками поставленный. Или крест из веток. Может быть, не сразу заметный, но точно должен быть.

Они пошли вдоль берега, старательно всматриваясь в торчащие из гальки куски скал и кусты. Дети уже перестали обращать внимание на чужаков и вернулись к своим обычным занятиям. Две женщины перевернули лодку и теперь скоблили ее дно, очищая от гнили и зелени. Видимо, будут смолить. Деревня жила своей жизнью.

– Ничего, – наконец сказал Аверин, когда они дошли до крутой каменистой тропинки, уходящей вверх по склону.

– Именно, – согласилась бабушка. Она выглядела довольной.

– Вы имеете в виду, что Хелми ничем гибель сына не отметила? Скорбь не выразила? Ни крестом, ни даже камнем? – уточнил Аверин.

– Ни платком, – добавила бабушка. – Верно мыслишь. Пойдем.

И она принялась взбираться по тропе вверх.

Аверин хотел было предложить ей помощь, но, посмотрев, как почти столетняя монахиня ловко скачет по камням, передумал. Самому бы не оплошать. И стало ясно, что секрет здоровья старой графини не только в том, что к ней привязаны сильнейшие дивы, подпитывающие ее своей энергией. Сколько раз в день матушка игуменья взбирается по таким тропам? Церковь скита тоже стояла на пригорке, и маленький Гера не помнил, чтобы там была лестница. Да и какая в ней нужда? Сотнями ног, из поколения в поколение поднимавшихся по склону, камни уже давно превратились в подобие ступеней.

Церковь оказалась темной и приземистой. Солнечные лучи освещали белый пол и две скамьи вдоль стен. Сам алтарь был расписан не слишком умело, зато ярко, словно детскими рисунками.

Священник, просто одетый в изрядно полинявшую рясу с закатанными по локоть рукавами, обнажавшими загорелые крепкие руки рыбака, повернулся, и оказалось, что он совсем молод, лет тридцати от силы. Небольшая рыжеватая бородка, чуть похожая на козлиную, украшала его лицо.

– Ну здравствуй, Петр, – проговорила бабушка.

– И вам долгих лет, матушка Ефросинья. – Священник глубоко и уважительно поклонился.

Но на его лице Аверин успел заметить легкую тревогу, а в речи – едва уловимый акцент. Карел, возможно, местный, отучившийся в семинарии.

– Не волнуйся, я, пока Геру не пристрою, в могилу не лягу, – усмехнулась бабушка.

И Аверин с удивлением обнаружил, что набившая оскомину фраза не вызвала у него раздражения, а прозвучала как старая семейная шутка.

– Ваше сиятельство... – Священник уставился на сыщика как на чудо. – Какая честь! Как же вас занесло в наши края?

Лицо у него было приветливое, даже восхищенное, но где-то в глубине светлых глаз тревога только усилилась.

– Не юли, Петр. Небось сам уже догадался. Кого хочешь можешь обманывать, а меня не надо. Не получится.

– Да как можно, матушка, да что вы, какой обман? – Священник потупился.

Аверин понял, что здесь никаких предисловий и разговоров о погоде не будет. Бабушка сразу решила брать быка за рога.

– Отец Петр, я бы хотел задать вам несколько вопросов о ваших прихожанах. В первую очередь о погибшем юноше Тойво и его матери Хелми. Приходила ли она? Ставила ли свечу, просила ли о заупокойной службе?

– Нет, ваше сиятельство, не заходила и не просила. Заболела она, от тоски, видимо. Муж ее утонул, и сын младший. Теперь, выходит, одна осталась.

– И ты сам не догадался, что надо утопленника отпеть да помянуть? – Бабушка посмотрела священнику прямо в глаза.

– Так это... – Он смутился. – Мать не признала... Как я-то? Прости меня Господи, тело ведь еще не нашли. Думаю, не верит она, что последний сын погиб.

– Не верит или знает, что жив? – Бабушка продолжала сверлить монаха взглядом.

Эта мысль пришла Аверину в голову еще на берегу.

– Что, если Марину похитили прямо с острова, а пропавшую лодку украла вовсе не она, а тоже бросившийся в воды Ладоги от страха молодой послушник? Уж больно вся эта история кажется шитой белыми нитками от начала и до конца, – заметил он.

– Да не знаю я! – взмолился отец Петр. – Вот вам истинный крест! – Он размашисто перекрестился.

– А кто весть о смерти Тойво в деревню принес, вы знаете? И заодно скажите, Антти Раутиайнен и Микка Лехтинен вам не знакомы?

Священник длинно и тяжело вздохнул. Потом перевел взгляд с Аверина на матушку игуменью и обратно. И снова опустил голову. Бородка у него зашевелилась, будто отец Петр кусал губу. Наконец он произнес:

– Я понимаю вас, ваше сиятельство: вы выполняете свою работу. А вы, матушка, свой долг. Но и вы меня поймите. Мне с этими людьми жить. И служить им до могилы. И сын мой, даст Бог, в семинарию пойдет. Не могу я вам ничего сказать, не мои это секреты. Считайте, что тайна исповеди.

Бабушка шагнула вперед, маленькая, хрупкая, но неожиданно будто занявшая собой все пространство церквушки. И проговорила голосом, от которого у Аверина по спине пополз холодок:

– Петр, эти ироды, по всему, дочку мою с дитем украли. Для плохих, очень плохих дел. Браконьерством они промышляют. Сам догадаешься, зачем им русалка с ребенком? Не знаешь разве, что они с ними делают? Цепь на ногу, и в воду, пока с добычей не вернется. Ты не видел, а я отпевала такую. Молодая девка, а ноги обе до костей ржавым железом прожжены. И худая, кожа да кости. Может, от голоду и померла. А может, ослабела, и просто в воду бросили. Нелюди они. И как думаешь, что больше бед на деревню накличет, а? Твоя правда или твое молчание? Ни я, ни внук мой этого дела не оставим.

«Браконьеры!» – внезапно взорвалось у Аверина в мозгу. Так вот что кричала Марина с берега. Не пюютяйят – рыбаки, а салапюютяйят – тайные ловцы, браконьеры. Уж кому, как не русалке, знать, зачем ловят таких, как она.

Все начало становиться на свои места. Но чтобы увидеть картину целиком, не хватало еще нескольких важных частей.

Но больше всего колдуна поразило слово «дочка», которое бабушка произнесла, говоря о Марине. И похоже, отца Петра впечатлило именно оно.

– Простите, матушка. Да, конечно, вы правы. Я... расскажу все, что знаю. Но про Тойво правда только то, что Хома сказал.

– Кто такой Хома? Это он принес весть?

– Да, Хома Лехтинен, местный парень, промысловик. Небедная семья, у них даже моторная лодка есть.

«У них была моторная лодка», – вспомнил Аверин. И фамилия эта... Лехтинен.

– Они родственники с Миккой Лехтиненом?

Отец Петр зачем-то огляделся по сторонам и шепотом ответил:

– Двоюродные. Но только по крови. Микка и Антти – изверги. Отреклась от них община, изгнали их, и детей их, и внуков, коли такие будут, навеки. Не наши они больше. И община за их дела не отвечает. И бывшие родственники ничего о них не знают, а если бы и узнали, забыли бы тут же. Спросите – сплюнут и отвернутся.

– Что же они натворили?

– Браконьерили. Плохо, совсем плохо, по-черному. Воду били. И Ладога не простила, покарала. Да только не их.

Аверин понял, что имелось в виду под «били воду». Браконьеры, похоже, глушили рыбу, выбирая только крупную, а молодь и мелочь просто бросали. С точки зрения рыбнадзора – уголовное преступление. А для местных и вовсе смертный грех.

– И... что случилось? – уточнил он, хотя уже начал понимать.

– Когда у Кеттуненов кормилец погиб, Тойво было двенадцать, а Суло, брату его, и вовсе десять. Хелми сама ходила, рыбачила, но много ли одна женщина добудет при двух-то ртах? Тойво помогал ей, да вот лодка и снасти ветшают, а купить на что?

В общем, заняли они деньги у Лехтиненов. Точнее, у Микки. Тот уже тогда нехорошей славой пользовался, но разговоры-то были все пустые, а ссориться с их семьей просто так никто не хотел. Уважали их не за богатство, они его своими руками зарабатывали, а за крепкую семью и соблюдение законов. Понимали: если слухи правдой окажутся, то старейшина рода Микку собственными руками утопит.

Но деньги у него водились, это правда. И хорошие. В артели столько не заработаешь. Только он все списывал на свою рыбацкую удачу.

Лодку новую Кеттунены купили, а отдавать чем? В общем, взял Микка обоих парнишек к себе в артель отрабатывать. Тойво уже пятнадцатый год шел тогда. Но и младший, Суло, сгодился. Крепкий был парнишка...

Тянуть не буду. Застал их патруль за самым что ни на есть нехорошим. Набили сига и форели, да там же, прямо на лодке, выпотрошили, икру взяли, а саму рыбу выбросили. Мальчишки только часть домой забрали. Знали они, что плохое дело делают, да страшно им было поперек сказать. Тойво говорил, братом и матерью его пугали. Что обидят.

Но в тот день случилась страшная беда. Как патрульный катер увидели, старшие завели мотор и деру. А мальчишек на гребной лодке бросили. Там берег был недалеко, Тойво с братом решили, что вплавь доберутся и в лес уйдут, там их не найдут.

Да только Тойво доплыл, а Суло в Ладоге навсегда остался. Понял, что брата потерял, Тойво только на берегу. Вернулся, нырял, кричал, звал, чуть сам не потонул. Патрульный катер его, ревущего, замерзшего, и подобрал. Тойво всех и сдал, конечно. Забрали их тепленькими, почти возле деревни. Они и добычу не бросили, в лесу запрятали. В общем, не отвертеться.

Лехтинены потом всем родом перед домом Хелми на коленях стояли. Лодку ей моторную купили. Тойво же по малолетству отпустили. Но он в деревне тоже не остался, уехал на Валаам, сказал, будет всю жизнь за Суло молиться. Приезжал только к матери иногда. А иногда она к нему.

Аверин задумался. Кое-что не сходилось. Он не знал, сколько обычно дают за браконьерство, но за вовлечение детей в преступный промысел, да еще и повлекший за собой гибель одного из них, положено лет восемь, не меньше. А то и все десять. А эти Антти и Микка разгуливают на свободе, хотя прошло всего три года.

Надо будет сразу из скита позвонить в Петрозаводск. И узнать, когда эти двое вышли на свободу и почему. Сергиенко должен уже добраться и посмотреть. Потому что даже для УДО слишком рано. Сбежали?

– Спасибо вам, отец Петр, – проговорил он. – Вы очень нам помогли. И уверяю вас: матушка права, ваши слова только защитили общину. Люди будут вам благодарны. Как найти Хому?

– Это просто, – улыбнулся священник. – В центре деревни самый большой и богатый дом. Там Лехтинены и живут.

Но не успели Аверин с матушкой подойти к тропе, как на плечо колдуна приземлилась взъерошенная галка.

– Уходит! – каркнула она.

Аверину даже не понадобилось уточнять кто и куда. Пляж отсюда был виден как на ладони, и колдун сразу заметил молодого парня, тащившего к воде тяжелую моторную лодку.

– Задержи! – велел он и бросился вниз по склону.

В том, что карел собрался не на рыбалку, было ясно сразу: такую лодку обычно спускают вдвоем и аккуратно, на деревянных валиках. А тут дорогущую вещь волокли прямо по гальке, не боясь повредить ни винт, ни днище.

Колдун еще не преодолел и четверти тропы, как увидел, что перед убегающим парнем появился огромный, по пояс ему, кот и, оскалив клыки, издал тихий, шипящий рык.

Карел замер на миг, а потом рухнул на колени и ткнулся лицом в гальку, закрыв руками голову.

Когда Аверин подоспел, Кузя уже просто стоял рядом. Берег опустел: там, где только что плескались ребятишки, теперь простиралась нетронутая гладь воды.

Беглец, видимо услышав шаги колдуна, поднял голову и взмолился:

– Ваше благородие, уберите своего палвэлия! Я... я сдаюсь! – Он, как пленный, поднял руки вверх. – Я все расскажу!

– Ты Хома? – догадался Аверин.

– Да. – Парень опустил руки. – Я не виноват, они меня заставили...

Из-за ближайших камней и кустов появились любопытные детские мордашки. Надо же, как быстро и слаженно попрятались ребятишки: каждый, соблюдая тишину, просто юркнул в ближайшее укрытие. А теперь, когда опасность миновала, они с интересом разглядывали чужого колдуна и его палвэлия.

– Кузя, будь поблизости. – Колдун махнул диву рукой, и кот исчез, будто растворившись в воздухе.

И тут же снова поднялись шум и гам: ребятня на своем языке принялась бурно обсуждать происходящее.

– Пойдем куда-нибудь подальше от чужих глаз, – сказал Аверин, оглядевшись по сторонам. – Поговорить надо.

– В... лодочный сарай?.. – предложил Хома. Похоже, он тоже совсем не хотел, чтобы на него таращилась вся деревня.

– Подойдет, – согласился Аверин и оглянулся посмотреть, как там бабушка.

Старая монахиня, спокойно и неспешно спустившись с тропы, теперь шла в их сторону. Ждать ее Аверин не стал, просто указал рукой на лодочный сарай, представлявший собой скорее крышу на деревянных столбах, где вместо стен висели растянутые для сушки сети. Но какое-никакое, а укромное место.

Хома помчался туда так быстро, будто взгляды односельчан, уже начавших выходить к берегу, чтобы посмотреть, что же произошло, жгли ему спину.

Но Аверин быстро догнал его и, когда оба скрылись за занавесью сетей, не стал ждать, пока парень отдышится.

– Давай говори и не тяни. Зачем вы похитили Марину и где она?

– Я не виноват, Микка меня заставил! Я не знал, что ее похитят, он сказал напугать, только напугать, чтобы русалка сиганула в воду! Но у них с Антти лодка была за мысом, они ее взять хотели, дурачье, как будто русалку можно схватить голыми руками! Она нас как щенят раскидала, а потом хвать дитя – и в воду! А где она, я того не знаю, Христом Богом клянусь!

– Не поминай Господа своим поганым языком, – грозно проговорила бабушка, появившись в просвете сетей. – Сядь, Хома, и говори толком. С самого начала.

И парень начал свой рассказ. И с его слов выходило вот что.

С Миккой он всякими делишками занимался давно. Слишком большим соблазном казались для молодого парня деньги двоюродного брата. Но в серьезные дела вмешиваться боялся, помогал по мелочи. Вот и в тот роковой день, когда погиб Суло, еще не зная ничего о трагедии, помог подельникам спрятать добычу в лесу. Буквально неделей раньше ему стукнуло восемнадцать, и он был в ужасе от того, что получит срок вместе с остальной шайкой.

Однако никто его имени не упомянул, и постепенно парень успокоился. Нанялся в артель и спустя время оказался на Валааме. Тойво очень обрадовался односельчанину, хотя Хома стеснялся его первое время, опасаясь, что тот все же знает о его причастности к гибели брата. Но Тойво, как всегда, был дружелюбен и открыт.

И история постепенно начала забываться, ровно до того дня, пока в артели не появились Микка и Антти. Сначала Хома очень испугался, но они сказали ему, что вышли по УДО, завязали и просят только не говорить никому об их прошлом. А с Тойво, дескать, они сами побеседуют.

А через несколько дней весь монастырь всполошила новость: Тойво утонул.

– Я бежать думал, – чуть не заплакал Хома, – уверен был, что это они его утопили, кто же еще. И моя очередь следующая! Но они пришли раньше. Обвинили в его смерти русалку Марину Николаевну и велели мне найти подручных, чтобы ее проучить. Буду артачиться, скажут кому следует, кто икру в лесу прятал! А буду паинькой, дадут хорошие деньги. И аванс вручили, чтобы, значит, я подручных нанял.

– Что же ты в полицию не обратился? Или хотя бы к отцу Сергию?

– В полицию... – Хома с каким-то суеверным ужасом огляделся по сторонам и зашептал: – У них там, в самых верхах, – он поднял указательный палец вверх, – такая лапа, вы не представляете! А то кто бы их так быстро отпустил, а? Себе бы только хуже сделал. Ушел бы под воду как Тойво!

С этим Аверин был согласен. Действительно, выйти через три года после совершенных преступлений можно только в одном случае: если дело развалили в самом начале.

– Кто их покровитель? – спросил он.

– Я не знаю, клянусь! Но большая шишка! Мне точно конец...

Аверин вздохнул, посмотрел на бабушку, и та, не задавая лишних вопросов, едва заметно кивнула.

Колдун достал из кармана свое удостоверение и прочитал имя и должность. Молодой карел икнул и, внезапно вцепившись в штанину, отчаянно взмолился:

– Защитите, ваше сиятельство! Все знают, что вы бедных защищаете! Да, я оступился, готов ответить, но перед Богом, людьми и по закону!

– По закону, так по закону, это я тебе обещаю. Рассказывай все, что знаешь. Чем больше скажешь, тем быстрее мы возьмем твою «шишку». А Микки с Антти больше не бойся. Крепко их приложил господин майор, оклемаются не скоро. И поедут из лазарета прямиком в тюремную больницу.

– Конечно, ваше сиятельство! Вот, значит, взял я деньги. К своим не пошел, конечно, кто на такое злодейство подпишется, русалку пугать? Это хуже, чем воду бить! Никогда потом не бывать рыбацкой удаче, накажет Ладога. Заплатил двум русским артельщикам, что любили слегка заложить за воротник, да еще налил для куражу. И пошли мы к домику этого майора. Микка не соврал: они Волобуева отвлекли, драку затеяли. Но я уже говорил, дураком надо быть, чтобы к русалке лезть. Вот...

Он задрал рубаху и показал большой лиловый, уже уходящий в желтизну синяк на животе:

– Все нутро отбила. А как она в воду прыгнула, я за мыс, парни за мной. Весь день прятались, муж ее, майор, больно на руку тяжел, еще похлеще русалки отметелит. Вечером пришли, будто с рыбалки. Тогда и узнали, что произошло. И тут же вещички собрали, взяли лодку Микки – я знал, где он ее прятал. Я парней до Сортавалы докинул. Ох, они меня материли, им тоже досталось, да и путину, считай, они пропустили. Нельзя им теперь на Валаам. Я им все деньги отдал, а сам сюда. Думал, пережду, пока утихнет. Микка и Антти сюда точно не сунутся. А сейчас сижу во дворе, сеть чиню и слышу: к отцу староста пришел и говорит, что матушка Ефросинья про Микку спрашивает. Я сразу все понял и деру.

Он принялся так старательно разглядывать свои босые ноги, будто видел их впервые.

– Понятно, – проговорил Аверин. – Но вот только одно неясно. Кто Марину-то похитил, если вы пустыми сбежали?

Хома вскинул голову, испуганно огляделся по сторонам и, понизив голос до шепота, выдохнул:

– Колдун.

– Какой колдун?

– Не знаю. А только без колдуна русалку не взять. Точно говорю!

Вмиг в голове у Аверина что-то щелкнуло, и детали картины начали одна за другой складываться в общий узор. Ну конечно. Как он не понял сразу? Колдун.

– Матушка, – сдержанно обратился он к бабушке, – скажите, а вы по пути в скит вчера ночью видели какой-нибудь катер?

Она задумалась, а потом покачала головой:

– Нет. Разве что шел без огней. За шумом нашего мотора чужого не слышно.

– Отлично. Я знаю, где Марина. Только нам надо поспешить.

Он снова обратился к Хоме:

– Я возьму твою лодку. Нельзя терять время.

Парень только кивнул, судорожно сглотнув.

– А мне нужны твоя рубаха и штаны, – рявкнул появившийся из ниоткуда Кузя.

Для приличия, видимо, див обмотал себя сетями на манер водяного черта с праздника Нептуна.

– Я лодку поведу.

Аверин мысленно с ним согласился. По этой протоке на моторе смог бы пройти разве что див. Местные наверняка выходили до чистой воды на веслах.

Хома послушно принялся стягивать с себя одежду.

А бабушка, отвернувшись, чтобы не смущать парня, сказала с легким смешком:

– К Хельми зайди. И скажи «утопленнику», что может не прятаться. И лодку пусть Прохору вернет.

По протоке неслись с такой скоростью, что Аверин только и успевал прикрываться щитом от летящих в лицо веток и брызг, а бабушка предусмотрительно уселась на дно лодки и окружила себя плотным гудящим куполом.

Но на выходе в Ладогу, когда стал уже виден стоящий на якоре катер, бабушка велела остановиться.

– Брысь от штурвала, – сказала она Кузе.

Но прозвучало это почему-то не как приказ диву, а как обращение к мальчишке.

– Дальше я поведу, – пояснила старая монахиня. – Вы дороги не знаете. Путсаари недалеко от берега, но мы через пролив и протоку не пойдем, это слишком заметно. Зайдем с другой стороны, через каменоломни. Ясно?

– Ага, – сказал Кузя и покосился на катер с сожалением. – На лодке этой пойдем, да?

– Да, – согласился с бабушкой Аверин. – Катер слишком приметный и медленный.

Кузя ничего не ответил, просто обернулся котом и юркнул под лавку, ловко подтянув под себя одежду. А бабушка неторопливо поднялась и пересела за штурвал.

И они помчались вперед, вдоль изрезанного заливами и протоками берега.

К острову подошли быстро. Кузя немедленно соскочил на берег и отправился на поиски. Аверин пожалел только о том, что не взял с собой амулет блокировки силы: если Марину держат здесь, ее вполне может охранять див. Впрочем, маловероятно, что он сильнее Кузи. А уж осторожности коту точно не занимать.

– Подождем здесь, – негромко сказал Аверин.

А бабушка заметила:

– Толковый у тебя фамильяр. Будет что детишкам оставить.

Аверин молча посмотрел на нее и встретил совершенно невинный взгляд.

Здесь, на Карельских островах и шхерах, бабушка казалась совсем другой. Или это внук впервые посмотрел на нее другими глазами? В поместье ее власть и привычка непринужденно распоряжаться чужой жизнью и судьбой казались каким-то диким анахронизмом. Но здесь, в северной глуши... это и правда выглядело единственным способом выживания, причем не только самой матушки Ефросиньи, но и тех, кто целиком и полностью полагается на ее авторитет и опыт.

Прошло минут десять, и Кузя появился со стороны лодки, уже полностью одетый.

– Я нашел её! Нашел! – зашептал он. – Тетя Марина заперта в такой деревянной фигне с окошком. У нее цепь на ноге, а ребеночка нет!

Аверин невольно поежился, вспомнив рассказ бабушки о погибшей русалке. Но сдержал негодование и спросил:

– Ты показался ей?

– Нет. Вдруг закричит. Но ее никто не охраняет, ни людей, ни дивов. И дивом не пахнет. А вот колдуном пахнет, ух.

– Верно. Ее колдун там и держит. Зачем он сына забрал? – проговорил Аверин вслух, не ожидая ответа.

Но бабушка все же ответила:

– Как зачем? Чтобы сговорчивей была. Но дитя привезут, малыша кормить надо. Он этой погани живым нужен. Кузя, ты воду видел? Еду?

– Нет, ничего...

– Значит, точно приедет. И скоро.

– Там-то мы его и возьмем. И что-то подсказывает мне: колдун прибудет собственной персоной.

– Надо ее проведать, – сказала бабушка, с видимым трудом поднимаясь с корня развесистого дуба, в тени которого до этого отдыхала. – Успокоить и воды дать. Русалкам долго без воды нельзя.

– Да, нужно, – согласился Аверин. – Мы с Кузей пойдем и устроим рядом засаду. Там есть где укрыться?

– Да полно места, все заросшее. – Див махнул рукой. – А в чем воду нести? В этой дурацкой лодке даже черпака нет!

– У меня есть. – Бабушка похлопала себя по бедру, и под черной тканью что-то булькнуло.

Она тяжело оперлась на ветку дуба, и Аверин понял, что старая монахиня совсем выбилась из сил. Неудивительно: путь они проделали немалый, особенно для столь почтенного возраста.

Но спорить было бессмысленно. Поэтому Аверин посмотрел на Кузю и спросил:

– Матушка... вы умеете ездить на коте?

Старая монахиня смерила Кузю оценивающим взглядом, и тонкие бледные губы ее тронула усмешка.

– Маловата моя Альба для таких экзерсисов, но на черте летать приходилось. Не волнуйся, не упаду.

– Да я аккуратно! – немедленно заверил Кузя.

Он тут же обернулся котом размером примерно с пони. Аверин подсадил бабушку ему на спину и для надежности закрепил ее Путами. И они неспешной процессией двинулись по заросшим кустами камням.

Небольшой приземистый сруб, видимо когда-то бывший сторожкой у каменоломни, показался довольно быстро. Да и сам остров был не слишком большим. Они спустились вниз по едва заметной тропинке: тут кто-то ходил, и не раз, но вряд ли к сторожке, скорее к расположенному ниже озерцу. Сейчас же трава не была примята. Значит, Марину привели с другой стороны.

Когда процессия остановилась и Аверин снял Путы, бабушка удивительно резво соскочила с кота и тут же бросилась к низкому окошку.

– Маришка, девонька! – позвала она.

И изнутри сразу раздался сдавленный, но полный радости вскрик:

– Матушка!

Аверин тоже подошел к окошку и с трудом разглядел в полумраке Марину. Она, забившись в угол возле холодной железной печки, сделанной из старой бочки, закуталась в полосатое армейское одеяло. Из-под него виднелись звенья старой ржавой цепи, конец которой терялся где-то во тьме. От острой жалости кольнуло сердце.

– Ты хочешь пить? – спросил он.

– Очень, – ответила Марина и, тяжело поднявшись, попыталась подойти к окну. Цепь звякнула и натянулась, не пуская ее.

– Так не пойдет, – сказала бабушка. – Надо ломать замок.

– Зачем ломать? Можете дать шпильку? Только не оглядывайтесь, я голый! – раздался сзади голос Кузи.

– Я догадываюсь, – спокойно ответила бабушка, запустила руку под платок и, вытащив шпильку, протянула ее за спину.

– Ага, – довольно сказал Кузя.

Спустя полминуты раздался щелчок.

Старая монахиня поспешила к двери. Открыла, вошла внутрь и бросилась к пленнице.

– Маришка! Потерпи, милая... – Она обняла ее, крепко прижав к груди.

– Он Митю забрал! – Марина всхлипнула и тоже обняла старую монахиню.

Та зашептала ей на ухо, как ребенку:

– Ну все, ну все, деточка. Заберем и Митеньку твоего, и тебя. И сволочь эту в острог на всю жизнь Гера наш отправит. Не ты одна у гада на счету, я уверена.

Марина чуть отстранилась, не отпуская плечи бабушки, закивала и так же негромко зашептала, будто опасаясь быть услышанной:

– Салапюютяйят это, колдун. Забрал Митю, сказал, как соглашусь нырять, так и отдаст. Митя голодный же...

Она не выдержала и заплакала; слезы ручьями потекли по щекам.

– Тихо, я сказала, – все еще мягко, но уже с суровой ноткой проговорила бабушка. – Значит, скоро придет. Ты, девонька, соглашайся на все, что ни попросит. Главное, чтобы дитя тебе на руки отдал.

Поначалу Аверин старался не мешать, но, видя, что Марина начала успокаиваться, пригнувшись, вошел в домик.

– Кузя, – позвал он.

Кот юркнул с улицы внутрь и принялся бегать, обнюхивая тесную комнатушку. И только тут колдун заметил, что цепь, проходя сквозь дыру, пробитую в бревне стены, уходит куда-то наружу.

– Вот что, Марина, слушай меня внимательно. Нам нужно вернуть ребенка и собрать такую доказательную базу, чтобы этот тип не выкрутился ни с адвокатом, ни с любыми связями. Поэтому мы сейчас оставим тебя здесь, снова закроем дверь и затаимся поблизости. А Кузя останется с тобой для безопасности и чтобы запомнить все, что скажет тебе похититель. Сможешь притвориться жертвой и не выдать ни себя, ни нас раньше времени?

– Да, – чуть охрипшим голосом сказала Марина. – Не сомневайтесь, Гермес Аркадьевич, я справлюсь.

Она снова села на пол и завернулась в одеяло, оставив снаружи только правую руку, загорелую и мускулистую. Аверин вспомнил синяк на животе Хомы и даже хмыкнул. Неплохо приголубила нападавших русалка, не хуже своего супруга.

– Кузенька, – ласково позвала Марина кота.

И как только тот юркнул под одеяло, прижала к себе. Похоже, в этом сыром срубе она изрядно замерзла.

– Вот, попей. – Бабушка тем временем приподняла юбку и вытащила откуда-то, чуть ли не из чулка, плоскую фляжку.

Марина схватила ее и припала к горлышку.

Кузя, торчавший у нее из-за пазухи, чихнул.

– Это вода? – усомнился Аверин.

– Нет, конечно. – Бабушка напоказ округлила глаза. – Воды в Ладоге полно. Но не водка, не делай такое лицо, я бы водку русалке не дала. Отвар это. А какой, не скажу, маленький ещё.

– Понятно.

Аверин вышел, оставив бабушку с Мариной, и принялся осматривать окрестности в поисках места, где лучше всего устроить засаду.

Таковое нашлось совсем рядом: большая яма с остатками чего-то, похожего на фундамент, вся поросшая кустарником и молодым ельником, находилась как раз чуть выше сторожки. Снизу не будет видно, что в ней кто-то есть. А несколько сосен, росших вокруг, создавали небольшую тень, и это оказалось очень кстати. Солнце, хоть и клонившееся уже к горизонту, все равно палило нещадно.

Вскоре появившаяся бабушка, осмотрев яму, тут же принялась распоряжаться:

– Наломай лапника, только подальше, и подстели вот сюда. – Она показала на плоскую часть скалы, наполовину засыпанную землей. – А то как притащится этот пакостник, так мы с камней и не встанем, тяжело на жестком сидеть. И еще несколько веток побольше, прикроемся. Другой маскировки у нас нет, а у меня платок белый, далеко видно.

Аверин послушно принес охапку еловых веток и невольно подумал, что разведчик из бабушки вышел бы не хуже, а то и лучше, чем монахиня.

Бабушка же, устроившись на импровизированном ложе, немедленно откинулась назад, прислонилась спиной к склону и задремала. Экономить силы она, похоже, тоже умела прекрасно.

Устроившись поудобнее, Аверин тоже принялся ждать.

Теперь запах Марины Кузе нравился куда больше. От женщины немного пахло заклятиями, но в основном молоком, рыбой и чуть-чуть хвоей. Она молча прижимала кота к теплой груди и нежно чесала за ушами, отчего Кузя пригрелся и едва не заснул, чуть не забыв, что находится на важном задании.

Однако мурчать ему никто не запрещал, да и кто услышит, кроме самой Марины? Поэтому кот, разморенный лаской, заурчал.

Женщина обняла его еще крепче и неожиданно... тихо запела колыбельную на незнакомом языке. Слов Кузя, разумеется, не понял, а о том, что это колыбельная, догадался лишь потому, что под тихие звуки Марина начала едва ощутимо его покачивать.

Это было донельзя странно, но приятно. Поэтому Кузя возражать не стал, просто замурчал в такт песне.

Шум мотора он услышал примерно на седьмом куплете. И мысленно порадовался, что они так удачно успели добраться до острова. Может, конечно, это просто рыбацкая лодка проходит мимо, но чем громче становился звук, тем яснее Кузя понимал: это не лодка, а катер, пусть и небольшой. Тогда он ловко вывернулся из рук Марины, подбежал к двери и, навострив уши, начал прислушиваться.

– Это... он? – шепотом спросила Марина, и в ее голосе послышался страх.

Кот подбежал к ней и потерся мордочкой о коленку, успокаивая. Сердце бедняжки колотилось так сильно, что Кузя про себя решил: если хозяин позволит или преступник попытается сделать Марине или маленькому смешному колдуненку Мите что-то плохое, он сожрет дебила. И пусть потом наказывают.

Звук приближался, становился все громче, а потом изменился и вскоре вовсе стих. Стало ясно, что катер встал на якорь. Значит, точно он, тот, кого Марина назвала странным словом: салапюютяйят. Нехорошее было слово, злое. От него так и веяло сетями и капканами.

Похоже, Марина тоже уже услышала мотор, потому что вся подобралась и позвала:

– Иди сюда. Он скоро будет.

Но Кузя снова подбежал к двери и сел напротив. Если с этим колдуном див, он должен учуять его первым.

Но, к счастью, дива не оказалось. Зато вскоре послышались шаги, и в нос ударил сильный запах колдуна.

Нет. Двух колдунов.

А значит, похититель несет с собой ребенка.

Кузя радостно заметался по домику, а потом залез прямо внутрь старой печки, пахнущей ржавчиной и золой. Идеальное место. Тут его никто не увидит, а у него через щель отличный обзор.

Щелкнул замок, скрипнула дверь, и внутрь, пригнувшись, шагнул колдун. Он был чуть слабее Гермеса Аркадьевича, но все равно весьма силен, а значит, опасен. Поэтому Кузя на всякий случай приготовился к прыжку. Первым делом надо будет выбить ребенка. У русалок, если судить по книгам, реакция на уровне дива второго класса. Марина, конечно, уже родила, но все равно заметно, какая она сильная и ловкая, да и заклятия на ней по-прежнему ощущались. А в крайнем случае колдуненка поймает сам Кузя. Гермес Аркадьевич уже наверняка наготове.

Но что-то смущало...

Ну точно.

Тишина.

Ребенок на руках злодея, похоже, совершенно мирно спал.

Марине это тоже не понравилось. Она вскочила и закричала:

– Митя! Митенька!

И тут же рявкнула, явно обращаясь к колдуну:

– Ты! Что ты с ним сделал, мразь?!

Услышав крик матери, малыш пискнул, заворочался и заплакал.

– Всего лишь небольшое чародейство, – усмехнулся колдун. – Что я, зверь какой? Но смотри: будешь упираться, в следующий раз это будет водка. Знаешь, как нищенки успокаивают своих детей, чтобы не мешали побираться?

– Отдай... – тихо проговорила Марина. – Отдай, умоляю. Что тебе надо? Все сделаю.

– Вот так-то лучше... – усмехнулся колдун и протянул ребенка русалке.

Она быстро сунула его под одеяло, и Кузя услышал довольное причмокивание – колдуненок явно был сильно голоден.

«Мало, – мысленно взмолился он. – Сделай так, чтобы он еще что-нибудь сказал».

И Марина будто услышала.

– Что я должна делать? – проговорила она.

– Для начала – не смей мне тыкать. Я колдун и дворянин, а ты нечисть озерная. И от тебя требуется всего лишь нырять и доставать для меня разные предметы. Хорошо поработаешь, и я отпущу тебя вместе с ребенком.

– Не отпустишь, – хрипло проговорила Марина. – Я твое лицо видела. Отвезешь Митю на Валаам – буду на тебя работать. Если нет, пошел к лешему, понял?

– Не ты тут условия диктуешь, нежить. – Губы колдуна задергались, и он влепил Марине пощечину, так что голова женщины дернулась, а маленький Митя от испуга зашелся в крике.

Колдун снова занес руку.

И Кузя понял, что сейчас прыгнет. Просто не сможет себя сдержать. Вопьется зубами в так призывно высунувшееся из рукава запястье с набухшими венами и...

Шерсть на загривке кота вздыбилась даже раньше, чем он ощутил ее.

Силу.

Она наполнила комнату в одно мгновение.

Прошла по полу, по камням, по кошачьим усам, ледяная, как вода в январе. Кот прижал уши и выгнул спину, потому что воздух вдруг стал плотным и влажно-ледяным, как в Пустоши.

И в этот миг земля под ногами колдуна вздрогнула.

Из каменного пола выросли шесть тонких ледяных пик. Так быстро, что Кузя успел только сжаться в комок, опасаясь попасть под удар. Одна вонзилась в поднятую руку. Остальные сомкнулись вокруг, как частокол, только острия смотрели не вверх, а, проткнув одежду, упирались прямо в тело.

Лед был прозрачный, в нем светились мутные прожилки.

Колдун дернулся, но не смог пошевелиться. Пики сомкнулись еще теснее, заставив пленника заскрипеть зубами от боли. В нос ударил запах крови. Кузя машинально облизнулся и тут же зашипел: сила в комнате стала еще гуще.

На пороге стояла матушка.

Ее тонкая рука потянулась вверх, а вокруг кончиков пальцев застыли длинные и острые льдинки, похожие на когти. Седые волосы выбились из-под косынки, прилипли к вискам. На лице не было ни ярости, ни злости. Только пугающий даже дива холод.

Так вот какая на самом деле графиня Аверина, матушка игуменья Ефросинья...

Воздух дрожал. Сила переполняла небольшое пространство избушки. Даже Кузя, див первого класса пятого уровня, опасался высунуть нос из своего убежища.

Колдун попытался снова вырвать руку. Но лед только глубже вонзился в плоть. Матушка шагнула вперед:

– Скажи спасибо, что я не хочу на старости лет грех на душу брать из-за твоей поганой жизни. И отца твоего жаль. Как бы не умер от позора за сына.

Она медленно опустила руку, и льдинки опали с пальцев, превратившись в лужицы.

И тут же старая монахиня мягко осела на руки хозяина, который, подхватив бабушку, прижал ее к груди.

Кузя даже не понял, когда Гермес Аркадьевич успел появиться. Но ледяные пики тут же начали таять и оседать на землю, и тогда див выскочил из печи, принял человеческую форму и, показав в оскале все клыки, радостно воскликнул:

– А вы арестованы, господин Сергиенко. Попытаетесь бежать, и я вас сожру.

Он облизнулся длинным кошачьим языком и добавил:

– С удовольствием!

Кузя нес бабушку на руках с таким почтением, будто она была императрицей. Старая монахиня, к счастью, не сопротивлялась, да и неудивительно: после того как она применила свое оружие, силы покинули ее окончательно. Марина влила ей в рот остаток зелья из бутылки, и только после этого щеки бабушки порозовели, а дыхание стало немного глубже и ровнее.

Тогда Кузя бережно поднял ее на руки, глядя с таким восхищением, какого, наверное, не удостаивался даже сам император Пустоши. И неудивительно. Аверин тоже был поражен оружием старой графини. Он знал, что оно у бабушки имеется, но даже не представлял, что настолько мощное и что владеет им колдунья столь виртуозно. Только бы здоровье ее выдержало перенесенную нагрузку. Нужно как можно скорее добраться до скита и передать ее на руки сестрам и связанным с ней дивам.

Экипаж катера, матрос и рулевой, увидев, что хозяин арестован, даже не попытались оказать сопротивление. И то, что там были только люди, а не какой-нибудь незаконно вызванный див или служебный див Сергиенко, порадовало Аверина, потому что из боевых единиц в их маленьком отряде остались только он и Кузя, причем на их попечении оказались и Марина с ребенком, и обессилевшая бабушка. А также задержанный колдун. Для похитителя все могло бы закончиться простым арестом, если бы он, упиваясь своей безнаказанностью и властью, не решил ударить Марину. Аверин не представлял даже, что обычно хладнокровная и уравновешенная бабушка способна на такую ярость. И... не стал ей мешать, прекрасно понимая, что не сможет ни удержать, ни запретить.

Колдун Сергиенко понуро брел впереди, утратив всю свою спесь. «Следователем» Аверину не хотелось его называть даже мысленно. Сыщик до последнего мгновения в глубине души надеялся, что ошибается. В голове никак не укладывалось, как этот человек, бесстрашно сражавшийся во время Прорыва, защищавший вместе с тремя, ну максимум четырьмя колдунами Управления Петрозаводска огромную территорию Карелии, оказался браконьером и похитителем женщин и детей.

Или именно эта власть и ударила ему в голову? И он решил, что здесь хозяин?

Все эти вопросы хотелось задать как можно скорее. Но сначала пришлось оказать задержанному первую помощь. Наскоро перемотанная куском его же собственной рубахи, рука колдуна безвольно висела, и Аверин даже не стал надевать на него наручники: бежать некуда. До берега вплавь больше километра, раненый человек столько не проплывет.

Никакого удовлетворения от проделанной работы колдун не испытывал, только печаль и легкую брезгливость. В памяти всплыло презрительное выражение, всякий раз появляющееся на лице Владимира, когда он вспоминал таких колдунов.

Оставив Марину с ребенком, Кузю и бабушку на теплой палубе на корме, Аверин завел задержанного в салон, велел сесть на лавку и достал из ящика аптечку:

– Давайте руку. Надо обработать и сделать нормальную перевязку.

– Зачем? – горько усмехнулся Сергиенко, не поднимая головы.

– Затем, что иначе вы рискуете потерять руку. До Сортавалы путь неблизкий, а мы еще в скит зайдем.

– Зачем мне рука? На лесоповал меня не отправят, а баланду в Шлиссельбурге можно и одной рукой хлебать. А вообще, для всех будет лучше, если до суда я не доживу.

– Что так? – Аверин достал бинт и перекись, размотал тряпку.

Колдун зашипел от боли и опустил голову еще ниже. Он старательно избегал смотреть Аверину в глаза.

Когда перевязка была закончена, Аверин спросил:

– Неужели вам стыдно?

Он не особенно рассчитывал на ответ, но Сергиенко тяжело вздохнул и проговорил:

– Матушка Ефросинья права: отец не выдержит позора. Так что лучше бы меня сожрал ваш див.

– Похвальная забота об отце, Павел Алексеевич. Однако думать надо было раньше, в тот момент, когда вы взялись покрывать браконьеров, пользуясь служебным положением, а потом похитили женщину с ребенком.

– Русалку, Гермес Аркадьевич. Всего лишь русалку. Люди ли они?

– Мой брат женат на родной сестре этой женщины. Скажите-ка мне: люди ли мои племянники?

– А-а-а, черт... – выругался Сергиенко и провел здоровой рукой по лицу. – Так и знал, что в этом деле у вас личный интерес. А матушка Ефросинья, выходит, ей свояченица... Вот же я дурак...

– Хуже, – спокойно проговорил Аверин. – Этих сестер матушка Ефросинья собственноручно и воспитала. Так что вам бы с рук в любом случае не сошло. Кстати... откуда вы вообще знаете матушку Ефросинью? А она вас и даже вашего отца?

– Про отца не знаю. А вот с матушки и ее скита все и началось. Точнее, с русалки. Сестры из скита нашли труп девушки, сетями выловили. Сначала на утопленницу полицию из Сортавалы вызвали, а те потом уже нам позвонили. Потому что им все сестры хором твердили, что русалка это.

Я, если честно, вообще в существование русалок не верил. Считал, что это сказки местные. Но только взглянул на труп женщины и сразу понял: она не человек. Тело вроде бы женское, а плечи и мускулы чуть ли не больше моих. Клыки во рту. Да и прозектор удивлялся: легкие большие и с какими-то... то ли ребрами дополнительными, то ли хрящами. Сердце тоже большое, со стенками толстыми... В общем, я не очень в этом разбираюсь, но он сказал, что у косаток похожие. Так что не обижайтесь, Гермес Аркадьевич, но не люди они. А что ваш брат на такой женился, так Бог ему судья.

– Это не ваше дело, – холодно проговорил Аверин. – Начали говорить – продолжайте. Чистосердечное признание пойдет вам на пользу, впрочем, вы это и сами знаете.

– Знаю. – Колдун посмотрел на свою перевязанную руку. – Да и не вижу смысла запираться. Уверен, что у той русалки, – он махнул рукой в сторону палубы, – человеческий паспорт и судить меня будут за похищение, а не за браконьерство.

– И за браконьерство тоже. И за превышение служебных полномочий. Антти Раутиайнен и Микка Лехтинен поправятся и дадут показания, не сомневайтесь.

– Вот дурачье... – зло сквозь зубы проговорил Сергиенко. – И сами получили, и меня подставили. Нашли русалку, идиоты... Но я вам клянусь: к браконьерству и другим их делишкам я касательства не имею!

– А к чему имеете? И зачем вам русалка, если не для браконьерства? – спросил Аверин.

И внезапно вспомнил разговор колдуна с Мариной: «доставать со дна разные предметы».

– Дорога жизни... – ахнул он, и даже челюсти свело от отвращения. – Да есть ли для вас хоть что-то святое?!

– А что там святого?! – внезапно закричал Сергиенко. – Что? Богачи побрякушки свои вывозили. Ну да, еще серебро для фронта. Но кому оно сейчас нужно?! Лежит на дне, под слоем ила, водолазам не достать!

– А русалка, значит, достанет... И что вы собирались делать с этим, с позволения сказать, богатством? Скупщикам сдать?

– Нет, конечно. Я не стал бы брать много. Сделал бы вид, что клад нашел на берегу. Многие закапывали то, что с собой взять не могли. Оформил бы как положено, получил деньги. Я хотел спасти, по сути, эти сокровища! Ну кому от этого стало бы хуже?!

– Марине? Мужу ее? Сыну? Ах да, они же для вас не люди... А вы сам-то человек ли?

– А знаете, вы правы... может, и нет. Див служебный. Глава наш, граф Мельгунов, палец о палец не ударит. Всем занимаюсь я да Арканов. Но Тарас по бумагам больше. А если демона в лесу ловить, то Сергиенко. Русалку дохлую нашли, и надо тащиться за семь верст киселя хлебать – опять Сергиенко. Зато у Мельгуновых дворец настоящий на берегу Онеги. Да что графы! У купцов, что рыбой да лесом торгуют, особняки трехэтажные! А я наслужил на квартиру в центре, стыдно сказать, Петрозаводска!

Аверин усмехнулся:

– То есть всему виной банальная зависть?

Колдун впервые за весь разговор поднял голову. И взгляд его оказался растерянно-обиженным, как у ребенка, которого за столом обделили десертом.

– Да что вам-то знать о зависти? Я видел яхту Авериных, у императрицы небось беднее. А сколько их у вас? Десять?

– Три. И все принадлежат моему брату, который на них честно заработал. А я живу на Петроградке, в двухэтажном доме. Но мне надоела эта философия. Давайте вернемся к делу. Где и как вы нашли своих подручных?

Сергиенко скривился:

– Не подручные они мне. Так, шелупонь. Когда я понял, что мне нужна русалка, я поднял все текущие дела по браконьерам. Матушка Ефросинья говорила, что они ловят русалок и заставляют работать на себя. А значит, знают, где их искать. Вот я и нашел этих двоих. Они уверяли, что сами русалок не ловили, но видели много раз. Однако без колдуна русалку не взять.

Обоим грозили серьезные сроки: когда они уходили от рыбнадзора, бросили ребенка, а тот утонул. Я помог им немного. В итоге посадили их только за незаконный лов – плевое дело, тут половина карелов ни про какие лицензии слыхом не слыхивала. А как вышли, я велел им найти русалку, выследить, где она обитает, и доложить мне. Они и доложили, чтоб их. Откуда мне было знать, что эта русалка с паспортом и мужняя жена?

Аверин покачал головой. А ведь этот тип прав. Сколько их, безымянных, бесправных, томится в плену вот у таких ублюдков? Неудивительно, что их деревни так тщательно скрыты: что хорошего они видели от окружающего мира? Разве что в скитах да монастырях их не обижают.

– Что с Тойво вышло? – нейтральным тоном спросил он, хотя злость внутри закипала все сильнее.

– А, – рассмеялся Сергиенко, – а это, похоже, и было началом провала. Эти идиоты сказали мне, что русалка к Валааму прибилась и такое, мол, бывает: при монастырях да скитах их кормят, одежду дают. А у них там как раз есть парень-должник. Он-то ее в наши сети и приведет.

– Тойво?

– Да. Но оказалось, что долги возвращать этот парень не собирается. Уж не знаю, пугали они его или еще что, только бросился он от них в воду, да и утонул. Но узнал я об этом уже в Сортавале. Отступать было поздно. Я им так и сказал: пусть выкручиваются как хотят, русалку в смерти парня обвинят или еще что, но чтобы к закату она была у меня на катере.

– Вот прямо так – на служебный катер похищенную женщину? Ну вы и наглец.

– А что делать? – Колдун махнул здоровой рукой. – Когда другой искать? Да и так даже лучше вышло. Полицейские катера, как и рыбнадзор, для обычных людей невидимки. Шныряют по своим делам, кто на них внимание обращает? А людей я матросами поставил проверенных, неболтливых. Они бы тоже свою долю получили.

– Получат, не сомневайтесь. Что дальше было?

– А что дальше? Загнали они ее в воду. Я хотел Путами прямо из Ладоги ее взять, место мелкое, до дна достану, но она облегчила мне труд: сама на берег вылезла, да еще и с младенцем. И я подумал, что так даже лучше, не надо ни на цепь сажать, ни бить. Сделает что скажу.

– А потом? – спросил Аверин. – Что вы с ней собирались делать потом? И с ребенком?

– Не знаю. – Сергиенко отмахнулся. – Шуму эти придурки понаделали, конечно.

Аверин внимательно посмотрел на него, но промолчал. Все и так было ясно. Планировал этот человек поймать дикую русалку для своих нужд и, может, и вправду потом отпустить ее на волю – кому она расскажет? Но, скорее всего, жадность взяла бы свое, и одним «кладом» Сергиенко бы не ограничился. Думать, какая участь ждала бы Марину, не хотелось совершенно.

В салоне внезапно появился Кузя.

– Мне водка нужна или что-то такое, – сказал он. – Матушка Ефросинья сказала, что на катере должна быть, всегда бывает.

Надо же. Не «бабуля» и даже не «старая графиня», а «матушка». Аверин усмехнулся и посмотрел на дива с недоумением:

– А зачем ей?

– Да не пить, не пить! – замахал руками Кузя. – Ноги растереть. Ей и Марине. Сказала, надо так.

– Надо так надо. – Аверин пожал плечами и повернулся к Сергиенко: – Где?

– Там. – Он указал на висевший на стене ящик с дверцей.

Кузя открыл его и достал початую бутылку десятилетнего Remy Martin.

– Ого. Да, прямо погрязли вы в нищете, как я вижу. Кузя, не жалей. Ноги моей бабушки и Марины этого достойны.

Кузя ушел. Аверин тоже хотел было выйти следом, на палубу, но решил, что оставлять задержанного без присмотра все же не стоит. Вдруг выпрыгнет в воду, кто его знает.

Тот некоторое время смотрел на пустой буфет, где, кроме бутылки, стояли еще два бокала, лежали шоколадные конфеты и лимон, а потом повернулся и спросил:

– Я могу узнать, где прокололся? Как вы вообще меня вычислили, да еще так точно? Как догадались про Путсаари? Люди и дивы из скита ведь там все обыскали...

– ...и вы решили, что именно там спрятать вашу пленницу – отличная идея? Там, где искали, снова искать не будут? В этом вы и прокололись. Вы случайно проболтались, что «видели катер скита». Да вот только они с Валаама на Путсаари пошли, а вы пришли после них часа через два. И хоть из Сортавалы вы вышли, хоть из Олонца, пересечься с ними ну никак не могли. Разве что видели их как раз у Путсаари. И тут-то и возник самый первый вопрос: а что, собственно, вы там делали?

С губ колдуна сорвался смешок.

– Шел к шхерам. Там у меня фургон был приготовлен, чтобы русалку перевезти. У меня и вольер есть на Онеге. Я не собирался ее мучить, я ж не живодер, хорошо подготовился. До сумерек мы просто круги нарезали подальше от шума и посторонних глаз. А как темнеть начало, пошли к берегу, без огней. Проходили мимо Путсаари, и я увидел: заладожские в залив острова заходят, значит, ищут, скорее всего, с дивами. Матушка Ефросинья – весьма въедливая бабуля. И тут мне мысль в голову и пришла: дождаться, когда они остров обыщут, и там русалку пока спрятать. Они же небось потом за берег примутся. Да и наш катер наверняка кто-то видел. Надо было это как-то объяснить. Пришлось дождаться, когда они уйдут, высадить девку с малым и идти обратно на Валаам, вроде как нам позвонили. Встретил вас и, болван, проболтался.

– Ничего. Если вас это утешит, подручные ваши тоже болтливы оказались. Хвастали направо и налево, что покрывает их «большая шишка». А кто у нас тут самая «большая шишка»? Вы, Павел Алексеевич. Знаете, сначала вы мне даже понравились. С таким знанием дела рассказывали о скитах в войну и о Дороге жизни. Хм... ваш отец не там ли воевал?

– Там... – Лицо колдуна перекосило, как от боли. – Командовал береговой батареей возле Осиновецкого маяка...

Аверин молча поднялся. Говорить с этим человеком ему больше не хотелось. Пусть его дальше допрашивают коллеги. Этот... как его... Арканов? Надо будет прямо из скита ему и позвонить. Наверняка в Управлении не в курсе делишек своего старшего следователя, даже дива своего он в городе оставлял, в преступления не впутывал.

Аверин вышел на палубу, и сырой, но еще теплый ладожский ветер ударил ему в лицо. Кузя сидел в рубке с суровым видом, заложив ногу за ногу, и приглядывал за рулевым. Рядом, прямо на полу, скорчился матрос, и вид у него был унылый.

А на корме, на банке, сидели, тесно прижавшись друг к другу, Марина и бабушка и о чем-то шептались негромко, чтобы не разбудить спящего на руках у матери малыша. Аверин не стал подходить и мешать им: слишком о многом нужно было поговорить этим двоим, и разговор явно был не для посторонних ушей.

Поэтому он, подумав немного, повернул тяжелое колесо-ручку и задраил дверь в каюту. Одной рукой изнутри ее даже колдун не откроет. А потом перешел на нос. Закатное солнце окрасило Ладогу в золотистый цвет, и розовые облака, отражаясь в воде, казались сказочными островами.

«Дойдем до скита – обязательно нырну с пирса», – подумал Аверин и, приложив ладонь козырьком ко лбу, принялся всматриваться в приближающийся берег.

Дарья Эпштейн

Летний бал

Анна Михайловна заснула. Ее обычно тревожное лицо в горьких морщинках сейчас казалось умиротворенным и очень молодым. Варя захлопнула книгу и невольно залюбовалась ею. Здесь, в богадельне, ей не часто приходилось разглядывать человеческие лица с любопытством и уж тем более – с удовольствием. В глубине души она корила себя за это, ведь каждый человек был достоин сострадания и уважения. По крайней мере, так говорили сестры милосердия, которые наставляли ее и остальных девушек, трудившихся здесь. Но в двадцать лет сложно спокойно смотреть на пропивших свою жизнь стариков или скрюченных от гадких болезней женщин. Она не могла удержаться от уколов гадливости, когда приходилось менять им повязки и помогать донести ложку до рта.

– Сперва так и бывает, – успокаивала ее Екатерина Антоновна, старшая среди сестер. – Но потом привыкаешь. Главное, душенька, помни, что ты взялась за благое дело.

Варя соглашалась. А потом вспоминала, как же так получилось, что она за него взялась.

Первым ее воспоминанием была карета. Даже не она сама, а цокот копыт по мостовой и легкая тряска, когда колеса попадали в щербинки. И еще – здание Смольного института, которое теперь, после трех лет учебного заключения, вдруг оставалось позади.

Уходили в прошлое вечера с подругами в дормитории, смешные сплетни, дружеские розыгрыши, пропадали объятия, которые всегда готовы были раскрыться, если нужно было поплакать или, наоборот, посмеяться. Карета уносила ее от всего этого в большой мир, и, даже спрятанная от него внутри, Варя боялась. Как примет ее дом, который она оставила на три года? Как встретит ее отчим и как теперь станет говорить с ней Андрей? Понял ли он, что Варя давно переросла ту хрупкую влюбленность, которая так льстила ему и которую он так старался в ней поддержать?

Едва переступив порог, Варя узнала, что ее будущее уже предрешено. Отчим, движимый, конечно, лучшими порывами и соображениями, решил выдать ее замуж. И даже готов был представить ей потенциального жениха.

– Пойми, Варенька, ведь я не вечен, – говорил он, отводя глаза. – Конечно, ты не будешь бедствовать, я не оставлю тебя без гроша. Но ведь куда надежнее иметь рядом того, кто позаботится о тебе, в богатстве и бедности.

Позже Варя думала, что отчим поторопился с разговором. Не начни он его в тот же вечер, она могла бы принять его более спокойно. Но когда перед внутренним взором все еще танцевали и смеялись подруги, а дом казался чуждым и непривычным, девушка могла отреагировать лишь одним способом. Она разрыдалась. И тогда отчим, испуганный ее реакцией и вовсе не знавший, что делать с девичьими слезами, от безысходности предложил ей самой решить, чего же ей на самом деле хочется. Варя убежала к себе. Уже утром она разослала письма подругам и, едва позавтракав, вышла в город.

Анна Михайловна пошевелилась во сне и отвернулась от своей сиделки. Варя вынырнула из мыслей в действительность. Она нехотя поднялась. Ей предстояло проверить повязку на ране деда Потапа и заставить Грушку принять микстуру. Все это было сродни библейским подвигам. «Жаль, что над головой у меня нет сияющего нимба, – подумала Варя, выходя в темный коридор. – Могли бы сэкономить на свечах». Варя решила запомнить остроту и позже поделиться ею с Марусей. Эта простая девушка не получила институтского образования, но обладала врожденным умом и тягой к познанию. К тому же у нее было великолепное чувство юмора, подчас немного островатое для привыкшей к иносказаниям Вари. Ее шутки заставляли бывшую смолянку краснеть, и в то же время ей было уютно с Марусей почти так же, как с одноклассницами.

Маруся не заставила себя долго ждать. Едва Варя вошла в музыкальную комнату, как в темноте грянуло пианино. Свеча дрогнула в Вариной руке. Она не на шутку испугалась. Из-за пианино донесся журчащий смех.

– Не бойся, это всего лишь Моцарт. Его нежнейшие аккорды для тонких девичьих душ!

Варя, уже готовая рассердиться, прыснула со смеху, но ответила все же строго:

– Маруся! Ты меня доведешь до нервных припадков! И ведь самой же тогда придется со мной возиться, я никого другого к себе не подпущу!

Она приблизилась к инструменту, и в свете ее свечи постепенно проступила девушка. Родись она на тысячу лет раньше, и не в Российской, а в Римской империи, художники ваяли бы с нее богинь. Ее высокие скулы и огромные голубые глаза, в которых светился ум, могли бы стать источником вдохновения для поэтов, будь она вхожа в общество. Но Маруся была дочерью кухарки. А еще, как выяснила Варя в первую неделю их знакомства, музыкальным самородком.

– Напугала! – фыркнула Маруся. – Да если у тебя после дедка Потапа припадков не случилось, то и не мечтай, не будет. Давай-ка я тебе лучше сыграю что-нибудь добренькое.

Она поставила руки на клавиши, и из-под ее пальцев полились медленные аккорды. Варя затаила дыхание. Темная и сыроватая зала приходской богадельни, которую не любили, несмотря даже на пианино, наполнялась чем-то волшебным и возвышенным. Звуки гнали прочь болезнь и бедность, так насыщавшие воздух, что даже вдохи и выдохи казались грязными и с горьковатым послевкусием. Отсюда они разлетались по всем трем залам богадельни, проветривая души ее обитателей. Варя закрыла глаза. Маленькую вечность она просто плыла по звукам, качавшим ее, как мамины руки. Ей было спокойно. Когда же Маруся закончила, девушки вдруг поняли, что уже некоторое время были в комнате не одни. У самых дверей стоял, опершись о стену, здешний врач.

– Что же вы, Марья Петровна, такое время выбрали? – сказал он с укором. – Больным ведь спать мешаете.

– Да ведь, Лев Иванович, другого-то и нет! – возразила Маруся. – Работаем!

Лев Иванович подошел ближе. Он был молод, и, если бы не вечно хлюпающий нос, Варя могла бы назвать его даже интересным. Для себя она отметила, что врач не стал прерывать их, пока музыка не закончилась сама собой.

– А сейчас, выходит, все уже сделали?

Обе девушки виновато потупились. Врач бросил на них укоризненный взгляд.

– Ступайте, – строго сказал он, и они поспешили покинуть комнату.

Уже на пути к мужской палате Варе показалось, что она услышала какой-то звук. Будто кто-то одним пальцем нажал клавишу на пианино, а потом постеснялся продолжить.

Дед Потап лежал на койке, вытянув поперек живота больную руку, и пел. Голос у него был хороший, сочный, и напев он в кои-то веки выбрал такой, что не стыдно было послушать и юной девушке.

выводил он, и с соседних коек ему вторили тихим хором другие голоса.

Варя задержалась у входа. Темнота скрадывала уродства и болезни стариков, оставляя только пение, и на минуту девушка поймала то благоговейное состояние, которое про себя и называла служением. Ей показалось, что вот сейчас для нее распахнутся их истинные, бесспорно прекрасные души и она наконец сможет почувствовать к ним то самое высшее сострадание, о котором столько говорили медсестры. Некоторые мужчины из тех, что пели, сидели на койках, повернувшись к Потапу, а следовательно, и к Варе, и их серые от сумрака лица были умиротворенными и почти мудрыми, а глаза смотрели далеко за пределы общей спальни. В мыслях они бродили по своим жизням, перешагивая из воспоминания в воспоминание, и снова были подвижными, здоровыми и кем-то любимыми. Варе не хотелось входить. Она знала, что ее свеча и само ее присутствие разрушит этот хрупкий момент. Она ждала.

– А-а-ай! – вдруг донеслось из угла. – Завыли, зверье!

Голос оборвался и перешел в кашель. Песня смолкла. Говорящий завозился на койке, перекладывая тощую и твердую подушку.

– Спать не даете, окаянные! Сначала бренькали, теперь воют! Дайте уже покою!

– Да на кой ляд тебе покой, Семен? – беззлобно поинтересовался дед Потап. – Занят ты с утра чем-то али что?

– Грехи он отмаливает, – фыркнул толстяк с соседней с Потапом койки. – В церкви лбом об пол бьется, аж стены трясутся. Да только без толку это, Семен, без толку! Все равно помрешь. И на Божьем суде тебе припомнят, как ты нам душу пением отвести не давал! А коли я раньше тебя помру, так свидетелем выйду.

– Да ты, Мишка, только и умеешь, что свидетелем быть, – процедил Семен. – Даже тому, чего не видел!

Мужички хохотнули. В этом была правда. Толстяк только на Вариной памяти раз десять оказывался свидетелем, когда кого-то подозревали в нарушении правил. Персонал богадельни его слушал, но верить не спешил. После одного совершенно нелепого свидетельства, которое Михаил сделал в Варином присутствии, девушка не выдержала и спросила Льва Ивановича, отчего же самого болтуна не призовут к ответу за явную ложь. Врач тогда качнул головой и сказал что-то, совершенно Варе непонятное:

– Да ведь он совсем одинок...

Боясь показаться навязчивой, а то и неуместно любопытной, Варя отступила, но часто думала над его словами. Ведь люди и попадали в богадельню потому, что некому было о них позаботиться и досмотреть и каждый ее житель был одинок по определению. Но постепенно она стала замечать, что это было верным только поначалу. Потом, пообвыкнув, призреваемые сближались друг с другом, и вот уже между ними появлялись если не дружеские, то приятельские отношения. Палаты распадались на небольшие группки, которые в свою очередь взаимодействовали друг с другом, образуя миниатюрную модель общества из внешнего мира. Здесь были свои аристократы, свои изгои и даже свои поэты. Были и те, кто не принадлежал ни к одной из групп, но поддерживал отношения со всеми и был в том или ином качестве включен в общественную жизнь. Одиночками здесь оставались редко. Причина была, как правило, в болезнях, свойственных возрасту, которые отнимали у бедняг радость и возможность общения. К таким Варю приучали относиться особенно бережно и молча сносить их выходки.

Михаил же был вполне здоров и физически, и умственно, однако никто не спешил включать его в свой круг или уделять ему сколько-нибудь значимое внимание. Он слишком старался подольститься и угодить, причем всем и сразу, и в итоге не угождал никому и получал лишь насмешки, которые сносил, будто и не замечая. Вот и сейчас он серьезно кивнул патлатой головой и ответил:

– И это я тоже запомню!

Тут Михаил заметил свечу, а вместе с ней и Варю, и тут же объявил:

– Ба! Варвара Дмитриевна пожаловали!

Все внимание стариков сосредоточилось на ней. Под взглядом двадцати пар скучающих глаз, для которых визит молодой медсестры был приятным развлечением, Варя почувствовала себя ужасно маленькой и тонкой. Она знала, что у каждого из них есть о ней свое мнение и сейчас эти мнения проявлялись на их лицах и в их позах, начисто сметая ту светлую мудрость, которую ей только что довелось увидеть. Варя подавила желание задуть свечу и твердо ступила в палату.

– Потап Григорьевич, я должна проверить вашу повязку, – сказала она голосом, который должен был звучать деловым.

На самом деле голос ее дрожал, и старики заулыбались с обидной для нее снисходительностью. Варя подумала, позволили бы они себе эти улыбки, будь она лет на десять старше, или сопровождай ее Лев Иванович. И стали бы они так же улыбаться Марусе, которая была ближе к ним на социальной лестнице и не стеснялась срезать их крепким словцом и то и дать по рукам. Варя же совершенно не умела себя с ними вести, а потому каждый раз старалась быть как можно холоднее и уходить оттуда как можно быстрее.

– Пожалуйста, душечка!

Дед Потап сел на койке и протянул к ней руку. Он проткнул предплечье ивовым прутом три дня назад, когда плел корзины с остальными работающими стариками. Рана воспалилась и заживала очень медленно и плохо. Рука сильно покраснела, а сам дед стал жаловаться на жар и только к нынешнему утру пошел на поправку.

Повязка была сухой и сидела хорошо. Варя убедилась, что жара нет, и хотела было покинуть палату, как дед Потап схватил ее за запястье. Она едва не вскрикнула.

– А что, душенька, пойдешь ты со мной на танцы, как поправлюсь? – сказал он. – Уж я хорошо танцую!

Варя дернулась, но вырваться не получилось. Ей стало страшно.

– Пустите! Пустите немедленно!

Дед Потап только гаденько улыбнулся. Варин затравленный взгляд метнулся по палате. Мужчины на дальних койках хмурились, кто-то пытался встать, а кто-то улыбался столь же гадко, как дед Потап. Варя дернулась снова.

– Что вы делаете, Потап Григорьевич?

Голос Льва Ивановича звучал тихо, но для Вари он гремел, будто пасхальный колокол. Рука старика на ее запястье разжалась.

– Ничего, господин доктор, ничего! Просто пошутил!

Варя тут же отшатнулась от него и отошла подальше. Лев Иванович, напротив, приблизился.

– Едва ли, – сказал он. – От шутки не остаются синяки. Вы, Потап, желаете покинуть наше заведение?

Губы старика задрожали. Глаза зашарили по лицу врача, пытаясь определить серьезность угрозы. Для такого, как он, с его слабыми ногами и слезящимися болезненными глазами, оказаться на улице значило верную смерть.

– Никак нет, господин доктор!

– Тогда учтите, что это последнее предупреждение. Если мне на вас пожалуются еще хоть раз, не важно, по какому поводу, вас тут же попросят освободить койку. Даже если свидетелем будет Михаил Антоныч.

– Эт я могу, – протянул с кровати толстяк.

Врач деликатно взял Варю за локоть и вывел в коридор. Только здесь она смогла выдохнуть. И тут же весь испытанный страх навалился на нее с новой силой. Варю затрясло.

– С-спасибо, – только и смогла пробормотать она.

– Идемте со мной. Не бойтесь.

Он мягко взял у нее почти догоревшую свечу и пошел впереди – темный силуэт, подсвеченный слабым оранжевым пламенем. Врач был сильно выше маленькой Вари и при всей худобе и нескладности шире ее в плечах, и она подумала, что могла бы полностью спрятаться за ним. Он повел ее в ту часть, где располагались комнаты персонала. Варе уже доводилось бывать здесь, когда она только поступила сюда на практику, но это был лишь беглый осмотр. Сейчас же ей представилась возможность разглядеть одну из комнат в деталях. Персонал богадельни не жил в ней. И врачи, и медсестры, и даже смотритель были приходящими, хотя последний появлялся так рано и уходил так поздно, что не было никакой разницы, жил он там или нет. Комнаты персонала использовались как кабинеты, в которых врач или фельдшер могли спокойно обдумать проблему того или иного больного или попросту передохнуть после работы. Должность медицинского работника богадельни не была заманчивой, платили за нее мало, и от того персонал не задерживался здесь надолго. Каждый, кто пользовался кабинетом, оставлял в нем свой след, и Варя с удивлением заметила на стене картину с подробным изображением кролика в разрезе. Картина, помимо спорного содержания, имела и еще один недостаток – она совершенно не гармонировала ни с зеленоватыми с завитушками обоями, ни с такой же зеленой кушеткой. Последняя была заметно продавлена и, на Варин взгляд, нуждалась в замене. В правом ее углу лежало шерстяное одеяло, а в левом – подушка, взятая, судя по ее толщине, из тех же запасов, что и подушки жителей богадельни. Варя сделала вывод, что на кушетке недавно спали.

Пока она пыталась разглядеть названия книг, стоящих на полках, Лев Иванович зажег вторую свечу. Теперь света стало больше, и Варя увидела, что многие названия на корешках были написаны по-немецки. Она не знала этого языка, но он был знаком ей по написанию. В библиотеке Смольного института она видела учебники и даже открывала их из любопытства, однако ее намерения никогда не шли глубже.

– Возьмите, – произнес Лев Иванович у нее за спиной.

Варя обернулась. Он протягивал ей рюмку с чем-то темным, похожим на микстуру. Девушка покорно приняла лекарство и выпила в один глоток. Ее горло обожгло огнем, дыхание сбилось, и Варя, снова испуганная, сильно закашлялась.

– Ну, ну, ну... – Лев Иванович уже был подле нее, на этот раз со стаканом воды. – Видно, вы ни разу не пили ничего крепкого?

– Ни разу, – подтвердила Варя, вытирая проступившие слезы.

– Ничего, – сказал врач. – Сейчас все пройдет, и вам станет лучше. Сильно он вас схватил?

Варя поднесла запястье к свету и повертела им, разглядывая. Ей казалось, что на нем должны были остаться следы шершавых Потаповых пальцев, черные или как минимум красные, вдавленные в него навсегда. Но кожа была совершенно чистой.

– Не слишком сильно, – признала Варя. – Больше напугал. Ах, Лев Иванович, почему же он ведет себя так со мной?!

Лев Иванович посмотрел на нее задумчиво. Он мог бы ответить, что Варя выглядит совсем беззащитной и от того в некоторых людях, что считают себя сильнее нее, просыпается злое желание навредить и подчинить. Не ради какой-то выгоды, а ради самого ощущения власти, которое давал им чужой страх. Но он сказал только:

– Не входите больше к ним одна. Берите в компанию Марью Петровну или еще кого-то из сиделок. Поняли?

– Поняла, – тихо сказала Варя.

Врач взглянул на настенные часы.

– За вами прислали экипаж. Кучер уже десять минут как ждет вас во дворе. Вам лучше?

Варя прислушалась к себе. От напитка по телу разлилось приятное тепло.

– Да, – ответила она.

– Тогда поспешите. До свидания, Варвара Дмитриевна.

– До свидания, Лев Иванович. И спасибо вам.

Уже на пороге Варя обернулась и увидела, как врач вытирает нос платком, склонившись над какими-то бумагами. «Ах, если бы не этот его хлюпающий нос!», – подумала она, но тут же добавила, что, несмотря на такой недостаток, Лев Иванович был очень хорошим человеком. Уже в карете она вернулась к словам деда Потапа. Неужели же здесь и впрямь бывают танцы или это была всего лишь вульгарная шутка? Нужно будет расспросить старших сиделок, когда представится случай. За день Варя сильно устала. Сперва медсестра учила ее, и ей пришлось снова, как в Смольном, запоминать и записывать очень многие вещи, а потом началась практика, которая закончилась эпизодом с дедом Потапом. Она прислонилась к стенке и закрыла глаза. Мерное покачивание кареты привело ее в состояние полудремы, и сегодняшний день медленно растворился, уступая дню давно прошедшему. Варя вновь видела себя идущей по улице в тот самый день, который определил ее дальнейшую судьбу.

Она помнила, что тогда было тепло. Летнее солнце, обычно сдержанное даже в июне, в тот день было непривычно щедрым. Встречающиеся Варе дамы обмахивались платками и жаловались своим спутникам на слишком теплые накидки. Мужчины вытирали лица и расстегивали верхние пуговицы своих строгих мундиров. Извозчики дремали, сидя на козлах, а их лошади низко опускали головы и лениво обмахивались хвостами. Жизнь города сегодня была медленной и неторопливой, но Варе, напрочь от нее отвыкшей, она казалась бурной рекой. Ей все еще было боязно, и с каждым шагом по знакомым некогда, а теперь чуждым улицам ее тревога возрастала. Но девушка твердо решила не давать себе спуску и вытерпеть это испытание. Ей нужно было заново привыкать к тому, что она была частью огромного мира, а не крошечного мирка длинных коридоров и общих спален. И Варя шла. У нее не было никакой цели, а потому она могла позволить себе просто глазеть по сторонам, что и заставляла себя делать. Вот впереди показалась кондитерская, где Варина мать покупала сладкие крендельки. Девушка помнила ее и помнила, с каким восторгом смотрела снизу вверх на седого длинноусого хозяина, который пропах корицей и был сморщенным, как изюм. Он казался ей сказочным волшебником, способным создавать сладости лишь силой своего слова, минуя столы и печи.

Этот старик все еще был там. Варя разглядела его сквозь стеклянную витрину и поразилась, увидев его худым и сутулым, таким, каким он и был на самом деле. Теперь, взрослыми глазами, она видела, что изюмные морщинки, которые так завораживали ее, были следами усталости и долгого стояния за прилавком. Она видела, что руки его чуть подрагивали, когда он вытягивал их, указывая на то или иное пирожное, а ноги, хоть и старались быть резвыми, уже не носили тело так бойко, как десять лет назад, и шаркали по полу, придавая походке некоторую нелепость.

Хоть детство более и не придавало этому месту сказочный флер, Варя решила войти. У нее при себе было немного денег, еще из тех, что присылали ей в институт на всякий непредвиденный случай, и она сочла, что этот случай вполне может быть покупкой первого в ее взрослой жизни кренделька.

Хозяин узнал ее. Его худое лицо украсилось искренней улыбкой, и тут же снова стало ликом доброго волшебника.

– Барышня Варвара! Неужто вы?

Варя смущенно потупила глаза, но потом осмелела и посмотрела прямо на старого знакомца. Здесь, в этом месте из прошлого, она наконец почувствовала себя в безопасности. Тревога осталась снаружи, и стеклянные витрины защищали от нее надежно, словно каменные стены замка.

– Я, Петр Стефанович.

Имя владельца значилось в названии кондитерской, а его отчество всплыло в Вариной памяти, сказанное материнским голосом. Переступая порог, она была уверена, что не помнит ни того ни другого, но внимательность и атмосфера кондитерской помогли ей поприветствовать старика достойно.

– Совсем взрослая, – протянул Петр Стефанович и тут же спохватился: – Простите мне эту вольность, Варвара Дмитриевна, но ведь я вас знаю почти всю жизнь. И матушку вашу прекрасно помню. Чудесная была женщина! Такой доброты, такого характера!

– Да, – подтвердила Варя. – А еще она была красавицей.

Слова кондитера были ей приятны, и в то же время они кольнули ее незаживающую душевную рану. Мать умерла три года назад, но время не сглаживало боль потери. Варе казалось, что она сжилась с этой болью и научилась ей не подчиняться, но боль становилась сильнее, стоило кому-то коснуться воспоминаний.

– Еще какой, – сказал кондитер. – Ну а вы, Варвара Дмитриевна? Как вы теперь живете?

Пользуясь затишьем в клиентуре, старик присел на табурет, и Варя коротко рассказала ему о Смольном институте и своем возвращении домой. Петр Стефанович слушал внимательно. Его проницательные глаза то и дело скользили по лицу девушки, читая то, что она не могла облечь в слова. Он сумел уловить ее неуверенность в будущем и страх перед самым вероятным поворотом – скорым замужеством.

– Что же, Варвара Дмитриевна, – сказал он, когда она замолчала. – Вы молоды, не бедны и обладаете лучшим богатством – свободным временем. Есть столько достойных занятий для молодых и образованных барышень! Вам всего-то и нужно, что найти то, которое придется по душе.

– Да вот только как же это сделать? – кротко вздохнула Варя.

– Попробовать их все, а как же еще? – тут же ответил Петр Стефанович. – Спешить вам некуда, Варвара Дмитриевна. Вы ведь только вернулись. Осмотритесь. Иной раз и так бывает, что призвание вас находит, а не вы его.

Варя улыбнулась. Последние тени страхов покинули ее, и она посмотрела на кондитера с благодарностью, глубину которой смущение не позволило облечь в слова. Это была первая дружеская речь, которую она услышала после возвращения, и в этой речи не было попыток направить ее на удобный путь, зато были попытки внушить ей уверенность в своих силах.

– Не желаете ли крендельков к чаю? – спросил Петр Стефанович, и Варя согласилась.

Кондитер быстро собрал для нее кулек и назвал цену, как показалось Варе, ниже той, что должна была быть. Поглядев внимательно на девушку и заметив, с каким трепетом та поглядывает на улицу, он отрядил одного из мальчишек-посыльных сопроводить ее до дома. Варя поблагодарила Петра Стефановича за все и сразу и уже повернулась уходить, как вдруг услыхала за спиной странный и жуткий звук.

Старый кондитер стоял за прилавком, и глаза его, такие добрые и спокойные лишь минуту назад, выпучились в страхе. Рука рвала пуговицы рубашки, пытаясь расстегнуть ворот, а из горла вырывался натужный хрип.

– Петр Стефанович!

Варя кинулась к нему и остановилась в шаге, не зная, что предпринять. Мальчишка-посыльный бросил кулек на прилавок и выбежал прочь, оставив дверь нараспашку. Внутрь тут же заглянули любопытные.

Губы старика быстро синели. Он зашатался, и Варя, наконец, очнувшись, попыталась подставить ему плечо. Но даже такое худое тело было для нее слишком тяжелым, и она осела на пол вместе с ним. Тут уже, осознав собственное бессилие, она догадалась закричать:

– Помогите! Кто-нибудь!

Из глубины кондитерской выскочил повар в белом фартуке. Руки его были по локоть в муке. Он всплеснул ими, осыпав пол белой пылью, и снова исчез. До Вари донесся его густой бас, выкликавший какую-то Маруську. Тут же из подсобных помещений поднялась древнеримская богиня. Она лишь взглянула на старика и всхлипывающую подле него Варю и метнулась к низенькому сундучку, спрятанному под прилавком.

– Посади его! – крикнула она Варе, и та кое-как выполнила приказ, игнорируя явную грубость.

Богиня достала из сундука блюдце с какими-то сушеными травами и чиркнула спичкой. От трав пошел сладковатый дым. Пригасив огонь и оставив листья куриться, девушка поднесла их прямо к лицу старика. Он жадно вдохнул дым и тут же поплатился за это кашлем. Однако этот кашель, к удивлению Вари, заменил собой удушье. Хрипы в горле постепенно смолкли. Все это время Варя сидела на полу и подпирала кондитера плечом, не позволяя ему упасть окончательно. Вскоре она ощутила, что ей стало легче – Петр Стефанович теперь мог сидеть сам. Он даже взял блюдце из рук своей спасительницы и смог его самостоятельно удержать. Спасительница тут же умчалась и вернулась с двумя стаканами воды, один из которых протянула кондитеру, а второй – Варе. Это было очень кстати, потому что от дыма у нее стало сухо во рту и немного закружилась голова. Петр Стефанович наконец смог заговорить. Голос его звучал хрипло и слабо, но интонации были бодрыми.

– Спасибо тебе, Марусенька. Спасла. Ей-богу, спасла! И вам, Варвара Дмитриевна... спасибо!

– Что же вы, Петр Стефанович, никого не слушаете? – строго сказала ему Маруся. – Доктор ведь вам сказал, чтобы вы не стояли тут один. А если бы вот ее рядом не случилось?

Она указала рукой на Варю. Такое обращение и сам этот жест от кого-то другого показался бы Варе наглым и грубым, но эта девушка вложила в него искреннюю заботу и свой страх за ближнего, и от нее он выглядел почти комплиментом.

– Ты права, девочка моя, но ведь больше никого и нет! Не Тошку же мне подле себя ставить.

– А хотя бы и его!

Любопытные, привлеченные шумом и странным запахом, тем временем осмелели настолько, что решились войти.

– Закрыто! – рявкнула Маруся.

Молодой человек в дешевом пиджаке отступил назад и столкнулся в дверях с высоким мужчиной. В руках у мужчины был саквояж, а за его спиной вертелся мальчишка-посыльный.

– Лев Иванович, наконец-то вы! – вскричала Маруся.

В следующие минуты Варю оттерли в сторону и о ней забыли. Пришедший, оказавшийся врачом, осматривал пациента, а Маруся стояла подле него, почтительно сложив руки, и пересказывала инцидент в деталях. Когда она упомянула Варю, Лев Иванович повернулся к ней. Некоторое время он просто смотрел на девушку, а потом произнес:

– Вы наверняка изрядно надышались беладонной. Сейчас выйдите на воздух и поспешите домой. У вас может разболеться голова. Вам стоит прилечь.

– Тошка, проводи! – приказала Маруся, и мальчишка вскочил со стула.

Варя едва не забыла свои крендельки. По дороге она настолько глубоко задумалась, что чуть не пропустила поворот на свою улицу. Чувство беспомощности и страха, которое охватило ее, когда она увидела посиневшие губы кондитера, все не исчезало. В своей комнате девушка прилегла на кровать и почти сразу погрузилась в тяжелый полусон. Пришла в себя она только к обеду и тогда же предстала перед отчимом.

– Я хочу быть врачом, – заявила Варя.

Она услышала, как за спиной засмеялся Андрей. Он только недавно приехал домой из своего полка, повидать ее и навестить отца.

– Глупая, – сказал он, будто ей так и осталось шестнадцать и она все еще была в него влюблена. – Женщина врачом быть не может. Ты можешь рассчитывать разве что на сиделку. Да и то вряд ли выдержишь. Слишком грязная работа для такой нежной барышни.

Варины губы сжались в тонкую линию. Она посмотрела прямо на сводного брата.

– Посмотрим, – сказала Варя и больше не добавила ничего.

– Барышня, приехали!

Варя открыла глаза. Все-таки карета укачала ее до настоящего сна. В ее ушах все еще звучал тот злой смех Андрея, но сейчас, с тяжелой головой и гудящими после долгого дня ногами, она не могла не признать, что доля правды в его словах все же была. Работа оказалась тяжелой. Варя еще не стала настоящей медсестрой, но в минуты слабости уже думала о том, чтобы все бросить и вернуться к праздной жизни, пока какое-нибудь другое призвание не найдет ее. Потом она вспоминала Андрея и упрямо продолжала идти к своей цели. В глубине души она понимала, что желания доказать что-то брату недостаточно, чтобы поддерживать в ней интерес к медицине, и напоминала себе, что изначально захотела лечить людей вовсе не поэтому. Ей был гадок тот страх, в который повергала ее беспомощность, и ее восхищала уверенность Маруси и спокойствие Льва Ивановича. Варя признавалась себе, что именно за этим спокойствием она и пришла. Разве можно не приобрести его, когда точно знаешь, как помочь больному, и совершенно уверен, что тратишь жизнь на что-то важное?

Дома ее ждало письмо от Софи. Подруга сообщала, что в скором времени ее отец будет давать бал, и приглашала на него Варю. «Снова танцы», – устало подумала Варя. Она наскоро поужинала, умылась и уснула, едва голова коснулась подушки. Ей снился дед Потап, который во фраке и шляпе вальсировал с ней по огромному светлому залу.

– О, какие это были балы!

Анна Михайловна сидела в кровати. На коленях у нее стояла миска с похлебкой, но она едва притронулась к ней. Ее желудок был совсем слабым и почти на любую пищу отвечал болью. Еда стала для нее настоящим испытанием, а значит, это было испытанием и для Вари, которая должна была ее кормить. Анна Михайловна была старухой, но назвать ее так даже мысленно Варе не приходило в голову. Несмотря на нынешнюю бедность и тяжесть ее положения, для Вари Анна Михайловна была старой барыней. Когда-то у ее семьи действительно водились деньги, и это позволило ей получить хорошее образование и, что не менее важно, великолепное воспитание. Манерами и вежливостью это сморщенное существо могло бы затмить многих барышень, которых Варе доводилось встречать. К несчастью, ее отец оказался игроком. Он быстро потерял деньги, а потом и дом. Не снеся позора, он застрелился. Вскоре за ним ушла и ее мать. Анне Михайловне в то время было девятнадцать, из родни у нее была только тетка, которая приняла ее едва ли не на правах прислуги, и ей пришлось думать, как зарабатывать на жизнь. Анна Михайловна пошла в гувернантки. С детьми ей было легко. Она еще не успела забыть, каково это – быть беззаботным ребенком, и с ними заново проживала то счастье, что было у нее, пока вся ее жизнь не рухнула, как карточный домик. Конечно, как гувернантке ей приходилось быть строгой и даже наказывать, но дети все равно любили ее. А еще, когда дети отправлялись спать, она могла смотреть на балы.

– Эти барышни в шелках, такие тонкие, что казались воздушными, притягивали мой взгляд, и я будто сама становилась ими. Наверно, я должна была им завидовать, ведь у них было все, чего я больше не имела, а некоторые из них танцевали куда хуже, чем могла бы я. Но я не завидовала, нет. Меня захватывала музыка, и я кружилась, кружилась, кружилась, и мое простое платье превращалось в роскошный туалет, а на шее сверкали бриллианты. Чаще всего я смотрела на балы из сада. Меня не замечали, и я могла тихонько танцевать, скрытая от всех темнотой. Даже зимой я выходила и стояла под окнами, пока мороз не становился сильнее моих грез и не гнал меня в тепло. Лишь однажды я поступила неосторожно и случайно вошла в полосу света, падающего из окна. Один из гостей заметил меня.

Тут Анна Михайловна замолчала. Ее восторженный от воспоминаний взгляд потускнел, и она ушла в себя, будто задернула шторы. Варя дала ей минуту, а потом вежливо кашлянула.

– Съешьте еще хоть ложечку, Анна Михайловна, – сказала она. – Пожалуйста, постарайтесь.

Старая гувернантка вернулась в реальность и решительно стиснула ложку.

– Для вас, Варечка, я съем даже две, – сказала она.

После еды силы ее совсем иссякли, и Анна Михайловна потихоньку сползла на подушку. Варя еще немного посидела подле нее, пытаясь в очередной раз представить ее молодой, а потом наклонилась и подоткнула старушке одеяло. Внезапно та открыла глаза.

– Ты ведь обманешь меня, Евгений, – произнесла она отчетливо. – Конечно, обманешь.

Варя застыла. Взгляд у Анны Михайловны был совсем стеклянный, и она поняла, что женщина говорила во сне. Вот ее веки снова опустились, тело расслабилось, и старая барыня засопела. Варя медленно, чтобы не потревожить ее, поднялась со стула и собралась покинуть женскую спальню. Уходя, она окинула ее взглядом. Сейчас здесь почти никого не было, кроме двух совсем плохоньких старушек, которые не вставали, и скрюченной женщины по имени Соня. Соня страдала от болей в суставах, и Лев Иванович позволял ей лежать даже в рабочее время. Варе казалось, что женщина на самом деле не испытывает той боли, которую демонстрирует, и лишь пользуется добротой врача, чтобы отлынивать от труда. Но ее мнения никто не спрашивал, и она оставляла свои подозрения при себе. Соня поймала Варин взгляд и протянула низким хриплым голосом:

– Опять Евгений, а? Она его частенько вспоминает. Видимо, дружочек милый.

– Может быть, – сдержанно ответила Варя. – Только нас с вами это не касается.

Соня ничуть не смутилась. Ее губы чуть дрогнули в ироничной улыбке, но потом, за мгновение, она снова стала серьезной.

– Точно, что не касается, – сказала она. – Да я ведь не к тому. Я потому сказала, что если правда дружочек, так это хорошо, что он у нее был. Есть, кого сердцем вспомнить. Не всем тут так повезло.

– Почему вы так думаете? – спросила Варя.

Секунду назад ей не хотелось продолжать разговор, но эта Сонина фраза зацепила ее.

– Так ведь любить тоже нужно уметь, – просипела Соня. – Так, чтобы бережно. Думаете, все это могут? А вот и нет. Есть те, кто хочет получить любовь, и они хотят нравиться, хорошатся, слова красивые говорят, дарят даже что-то. А у самих внутри колодец. Глубокий, может, даже и вовсе без дна. И в этот колодец падает вся полученная ими любовь. Только без толку, колодец как стоял пустым, так и стоит. И они снова хорошатся и говорят красиво, только уже с другими. Есть те, которые отдают любовь, и тоже не от того, что так сердце хочет, а от страха. Они думают, что, если отдадут побольше, к ним столько же и вернется, а если не отдадут, то и помрут одни. Да только так никогда не бывает, чтоб столько же возвращалось. У таких, испуганных, не бывает. А бывает у тех, кто настоящий, искренний. Такие любят потому, что любят, и отдают ровно столько, сколько человек может вынести, и обратно получают в полной мере. Потому что нет у них на самом деле меры, им все хорошо, и счастливы они уже тем счастьем, что любят. Вот наша Анн Михална – такая. Она и танцы так любит, и воспитанников своих так любила, и этого Евгения тоже. То есть я думаю, что так оно было. Ну да ведь нас это не касается, да, Варвара Дмитриевна?

Варя подошла к самой Сониной кровати и встала над ней.

– Вы меня сейчас удивили, Соня, – призналась она. – Никогда от вас не слышала таких речей.

– Да ведь вы и не говорили со мной, – сказала женщина. – Оно и ясно, работа ваша совсем не в этом. А сама я редко с людьми заговариваю. Сейчас вот говорю, потому что больно, а так, со словами, мне легчает.

– Так говорите, Соня! Скажите, кто вы? Откуда? Почему вдруг думаете о таких вещах?

Женщина повернулась на спину и с трудом разогнула уродливый локоть.

– Прачка я, – сказала она. – Всю жизнь прожила в Петербурге. Всю жизнь, с десяти лет, белье стирала. Доктор Лев Иванович говорит, что потому меня теперь так и крутит, что была всегда в воде. Кости этого не любят. Портятся. А что до моих мыслей... О чем тут еще думать, как не о том, что было, и о том, что не сбылось? Вот вы, Варвара Дмитриевна, вы девушка совсем молодая, у вас столько жизни впереди! А вот представьте, что вдруг, не допусти такого Господь, вы заболеваете и знаете, что остается вам совсем недолго. Каким бы было ваше последнее желание?

Варя смутилась. И от того, что вопрос для нее был слишком личным, а задавала его совсем незнакомая ей постоялица богадельни, и от того, что внезапно поняла, что не знает, что на него ответить.

– Вы поставили меня в тупик, Соня, – призналась Варя. – Мне нужно об этом подумать.

– Ах, да что тут думать! В ваши годы мы все хотим одного – крепкой и надежной руки рядом, и чтобы к ней прилагался красавец, и смотрел он только на нас. Ну, может, еще яблочко в меду. Любите вы такие?

– Крендельки люблю, – рассмеялась Варя. – А что до красавца, то он в последнем желании вовсе не обязателен. Вот подруг бы своих я напоследок обняла. И чаю бы с крендельками выпила.

Тут уже засмеялась Соня. Смех у нее был неприятный, как и голос, как и вся ее нынешняя внешность, но шел из самого сердца и приносил ей облегчение.

– Вот тут я с вами, Варвара Дмитриевна, соглашусь! – сказала она и взглянула вдоль коек, туда, где спала Анна Михайловна. – А для нее это был бы танец. Почти наверняка. Чтобы настоящий вальс и в настоящем красивом платье.

Варя обернулась. Анна Михайловна спала, чуть приоткрыв рот. Издали она казалась еще меньше, чем была на самом деле, и Варе ни с того ни с сего подумалось, что старой барыне пришлось бы по размеру ее, Варино, платье.

– Варвара Дмитриевна! Где же вы ходите? – Старшая медсестра появилась у входа. – Лев Иванович вот-вот начнет операцию. Вы же сами просились ее посмотреть!

Варя охнула и голубкой выпорхнула в коридор. Это были следующий этап ее становления как человека от медицины и очередная попытка доказать Андрею, что он в ней ошибся. Операция не была сложной и, по прогнозам Льва Ивановича, не должна была занять много времени. Варе не позволялось ассистировать, поскольку опыта в подобных вещах у нее не было, но врач разрешил ей присутствовать. И это уже было маленькой победой, потому что она лишь недавно начала учебу и по правилам еще не должна была туда допускаться. Воодушевленная, Варя проверила, не выбиваются ли волосы из-под чепца, ополоснула руки и вошла в комнату, которую Лев Иванович приспособил под операционную.

– Ну как ты, Варюш?

Маруся забрала из Вариных рук пустую чашку и пригляделась к подруге. Та все еще была очень бледна.

– Ничего, – ответила Варя. – Только мне ужасно стыдно.

Маруся фыркнула:

– Не глупи. Ты не первая сестричка, которая грохается в обморок на операции. Ты ведь и крови-то столько никогда не видела! Ну, скажи, права я?

Жуткая картина снова встала перед Вариными глазами. И отчетливее всего ей виделось именно то, что она как раз таки хотела забыть. Скальпель в руке Льва Ивановича, вонзающийся в человеческую плоть.

– П-права, – пробормотала Варя. – Да ведь только я сама попросилась. Ох, Маруся, какая же я дурочка! Андрей прав, не гожусь я для этой работы. Какой же из меня врач, если я даже такого испугалась!

Маруся посмотрела на нее со странным выражением:

– Ты не говорила, что хочешь быть врачом.

– Теперь уже, наверно, не хочу. А не говорила, потому что не бывает женщин-врачей. Разве только акушерки...

– А в акушерки ты не хочешь?

Варя помотала головой. Тогда Маруся села рядом с ней и обняла ее за плечи:

– Послушай, подруга. Ты умница, это по всему видно. И Лев Иваныч это замечает, иначе ни за что бы тебя не пустил. Так что ты еще раз подумай. Не знаю я, что там этот твой Андрей тебе сказал, но кем тебе быть – не он решает. И не обмороки, которые у каждого новичка бывают. Скажи, ты упрямая?

– В институте говорили, что да, – кисло сказала Варя.

– Вот и славно! Значит, со всем справишься. Если захочешь.

– Наверное, – сказала Варя. – Вот только правильно ли я упрямая?

– Ну, – ответила Маруся. – Это мы узнаем только в самом конце, под пение ангелов! А сейчас давай-ка навестим твоего партнера по танцам. Он там, должно быть, с утра мазурку репетирует.

Дед Потап и в самом деле плясал. Его сапоги гулко топали по полу, руки разлетались в вольном жесте, и даже больная поднималась почти так же высоко, как здоровая. Сидящие у стены старики, из тех, кто уже почти ничего не понимал, улыбались беззубыми ртами и хлопали себя по коленям, отбивая ритм. Получалось у них плохо и нестройно, но им явно было весело. Дед Потап позабыл про годы и попытался было выкинуть витиеватое коленце, но запутался в собственных ногах и едва не упал. Старики тоненько, по-бабьи, засмеялись.

– Ты б, дед Потап, поаккуратнее! – крикнула ему Маруська. – Расшибешься, чего доброго. Скучно без тебя будет!

Старик обернулся на голос. При Маруське он всегда немного терялся. В его представлении такая красивая и такая молодая девушка должна бы следить за языком и быть покладистой и скромной. Маруся же походила скорее на мальчишку-сорванца и не смущалась говорить в ответ такое, от чего у старика потом до вечера горели уши. Однако сейчас она была в добром настроении, а сам Потап слишком испугался угроз доктора и не решался дерзить.

– Не расшибусь, Марья Петровна, не переживай, – сказал он миролюбиво. – Это я решил наших пенечков малость поразвлечь. Тоскливо им.

«Пенечки», как ласково называли неходячих и неразумных стариков, ответили Потапу счастливыми улыбками. Их лица, похожие на помятую постель, выражали младенческий восторг.

– Хорошо поразвлек, – согласилась Маруся. – Ты и впрямь танцор хоть куда! А теперь давай-ка повязку нам покажи. Сползла небось от такого-то веселья.

Дед Потап протянул к ней руку, но, когда Маруся потянулась к ней в ответ, вдруг подхватил ее и закружил по комнате. Маруська взвизгнула. Варя застыла от страха. Но тут ее подруга рассмеялась. Они с дедом Потапом кое-как прошаркали кружок вальса и вернулись к началу. Варя смогла выдохнуть. Ничего страшного не произошло. Да и разве могло что-то случиться с ее Маруськой? Дед поморщился и опустился на койку.

– Эх, ноги уже не те! – посетовал он. – А то бы сейчас да под музыку!.. Эх!

– Где же вы так научились? – подала голос Варя.

Дед Потап поднял было на нее взгляд, но тут же потупился. Варя с радостью отметила, что старику и впрямь стыдно за свое поведение.

– Я был столяром, Варвара Дмитриевна. Такие вещи делал, глаз не отвести! Шкафы полировал, стулья сколачивал. И на танцы ходил от нашей фабрики. Там меня и научили. А потом меня оттудова выгнали за пьянство. Так вот оно было.

Старик протянул им руку, и Маруся ловко поправила сползшую повязку. Обе девушки отметили, что повязка была сухой, а значит, рана, доставившая столько хлопот и беспокойства, хорошо заживала.

– А хотели бы вы еще раз побывать на таком вечере? – вдруг спросила Варя. – Чтобы и танцы, и музыка?

– Все б за это отдал! – протянул старик. – Все, да только ничего же у меня и нет. Так что и танцев моим ногам не видать.

Он вытянулся на койке и заложил руки за голову.

– Спасибо, девочки, – сказал он. – Знаю, что здоров, и завтра вернусь к работе. Корзина себя не сплетет!

Девочки вышли из палаты. В музыкальной комнате Варя вдруг остановилась у пианино. Маруся чуть не налетела на нее.

– Что это ты? – забеспокоилась она. – Снова плохо?

– Нет, – ответила Варя, продолжая задумчиво смотреть на клавиши. – Скажи, сочтешь ли ты меня сумасшедшей, если я предложу устроить здесь настоящий бал?

– Конечно, сочту. И даже, пожалуй, запру тебя в комнате. Для бала нужна как минимум музыка, а если глядеть шире, то ведь и угощения, и платья. Где же мы все это возьмем? И кто нам разрешит?

– Не знаю, – сказала Варя и добавила: – Пока что не знаю.

Но в ее голове обрывки фраз, фрагменты музыки и даже сны последних дней стали складываться в одну большую картину, оказавшись элементами мозаики. Варя мягко, одним пальцем, коснулась клавиши. В музыкальной комнате ненадолго повисло верхнее до, а потом растворилось в воздухе.

Жаркое пряное лето убаюкивало Петербург. Солнечные лучи плясали на камнях мостовой, заставляя их сверкать столь же нестерпимо, как водная гладь. В садах и парках появлялись небольшие оркестрики, и кавалеры с дамами, одетыми, как одна, в белое и легко-кружевное, прогуливались по дорожкам под звуки музыки. Цвели розы. Их аромат наполнял воздух и казался так же неотделим от него, как облака от неба, как музыка от скрипки, как смех от девушек в белом.

Всеобщее блаженство достигло и управляющего богадельней. Это был низкорослый мужчина с серьезным брюшком и привычкой покусывать длинный, спускающийся на губы ус, когда о чем-то размышлял. Он был бережлив, строг и осторожен в делах и старался угодить одновременно и духовенству, и городским властям, которые почти поровну вкладывались в казну богадельни. Постоянное давление с этих двух сторон сделало его жесты дергаными, однако ничуть не умалило его природной сострадательности. Явившись сегодня в богадельню, как обычно, ни свет ни заря, он распахнул окно своего кабинетика, вдохнул цветочный аромат и решил, что после завтрака и утренних молитв всем призреваемым стоит побыть в саду.

Решение, кажущееся таким простым, на самом деле было довольно серьезным. Половина жителей богадельни не ходила дальше нескольких шагов и не могла самостоятельно стоять, следовательно, их нужно было вынести, а до того подготовить стулья и скамьи для сидения. Медсестры этого делать не могли, а значит, следовало привлечь мужчин. Среди персонала мужчины были представлены самим управляющим, дворником, казначеем, приходящим врачом и мужем поварихи, который значился на хозяйственной должности, но никто толком не знал, чем же он занимается, и редко видел его работающим. Из них поднять кого-либо мог разве что доктор, да и насчет него господин управляющий испытывал серьезные сомнения. Однако неподалеку находилось здание кадетского корпуса, а брат управляющего был там офицером-воспитателем. Брат, ввиду службы, тоже вставал засветло, а потому управляющий направился прямо к нему. Родичи обнялись, пошептались, и к полудню в богадельне появилась дюжина крепких молодцов в форме. Они быстро расставили в саду стулья и даже вынесли туда стол, чтобы те, кто был способен работать, могли не отвлекаться от своих занятий. Пора было выносить и людей.

Варя, Маруся и Екатерина Антоновна тоже вышли в сад. Они, сдерживая смех, наблюдали, как молодые красавцы выносят на руках легких древних старух, хихикающих, как влюбленные девчонки. Кое-кто из них даже пытался нашептывать что-то на ушко своему вынужденному помощнику, и кадеты краснели, не зная, как на это отвечать, и предпочитая не отвечать вообще.

Анну Михайловну вежливо вели под руки двое. Она отказалась от того, чтобы ее несли, и сейчас выступала с царским достоинством и прямой спиной, хоть и сжимала губы от боли. У двери в сад ноги подвели ее. Она споткнулась и начала падать. Варя едва успела охнуть, как один из кадетов подхватил ее и тут же с задором поднял на руки.

– Ах! – только и сказала Анна Михайловна.

– Простите, барышня, – ответил кадет. – Но очень уж мне захотелось вас покружить!

Кадет живо напомнил Варе Андрея. Он бережно посадил старушку на стул и, уходя, поцеловал ее сморщенную руку. Анна Михайловна осталась сидеть, немного оглушенная и все еще испуганная после падения. Вдруг ее рука метнулась к шее:

– Кулон! Где мой кулон?

Кулон лежал на земле почти у самой двери. Это было довольно дешевое и побитое временем изделие, но Анне Михайловне он был чрезвычайно дорог. Когда Варя подняла его, она поняла почему. Кулон раскрылся. Внутри него была крошечная фотография мальчика лет десяти. Он серьезно смотрел в камеру и изо всех сил старался не двигаться. На нем был костюм, который надевали на детей лет пятьдесят назад. Неужели у Анны Михайловны был ребенок? Она никогда не говорила ни про мужа, ни про детей, да и как бы тогда она могла всю жизнь пробыть гувернанткой? Должно быть, случилась трагедия, и ей не хотелось об этом вспоминать.

Варя быстро захлопнула кулон и вернула его владелице. Однако та успела заметить, что Варя разглядела его содержимое. Анна Михайловна поманила ее наклониться.

– Взгляните, Варенька, – сказала она. – Это Евгений. Один из моих воспитанников. Такой чудесный мальчик! Сейчас он, должно быть, уже дедушка.

Евгений! Сразу две загадки объяснились, но, к Вариному разочарованию, совсем не так, как она бы хотела. После Сониных слов она отчего-то желала, чтобы Анне Михайловне и впрямь довелось пережить настоящую любовь, которую вспоминают сердцем. Она взглянула на старушку и укорила себя за глупость. Лицо той светилось тихим искренним чувством. Она действительно любила, но это была не та любовь, которая первой приходит в голову девчонкам.

– Вы не виделись с ним, когда он повзрослел? – спросила она.

Анна Михайловна покачала головой:

– Нет. Но я знаю, что он удачно женился и что это было по любви. После я читала, что у него родились сын и дочь. Но они не приглашали меня к себе. Взяли француженку...

Анна Михайловна замолчала и захлопнула кулон. В ее глазах поселилась грусть, и Варя тихонько сказала:

– Я думаю, что они совершили большую ошибку!

Старуха посмотрела на нее с благодарностью, но ответила совсем не то, что говорил ее взгляд:

– Отчего же? Они были в своем праве. И француженки тогда были в моде. К тому же я в то время занималась с чудесными двойняшками. Мне не о чем жалеть.

Тут Варю подозвал Лев Иванович. Анна Михайловна закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Из парка по соседству долетели приглушенные звуки музыки.

Доктор выглядел смущенным. После операции он еще не говорил с Варей, разве только давал указания, и девушка готовилась к худшему. Она была уверена, Лев Иванович скажет ей, что она не способна быть медсестрой, и попросит вернуться домой. Но доктор начал с другого.

– Как вы себя чувствуете, Варвара Дмитриевна? – спросил он.

– Прекрасно, спасибо, – ответила Варя чуть более напряженно, чем ей бы хотелось.

– Я должен перед вами извиниться. Вы так хорошо справляетесь со своими обязанностями и преуспеваете в учебе, что я позабыл о вашей естественной чувствительности. Мне следовало подготовить вас к тому, что вы увидите, и заранее объяснить, что произойдет. Мы не делаем так со старшими ученицами, потому как к моменту, когда их допускают до операции, они успевают насмотреться на раны и кровь. Вы же поступили к нам совсем недавно. И едва начали изучать анатомию.

Варю задело упоминание естественной чувствительности, но внезапное извинение доктора смутило ее и принесло ей облегчение. Значит, он вовсе не считает ее неподходящей!

– Вам не за что извиняться, Лев Иванович. Это все только моя вина и моя самонадеянность. Я увидела то, что не готова была увидеть, но только по собственному упрямству. Это послужит мне уроком не стараться забежать вперед и четко следовать учебному курсу. Я надеюсь, что на следующей операции поведу себя более достойно.

Варя поглядела на стариков, сидящих полукругом, и на кадетов, которые стояли у дверей и о чем-то шептались, смеясь, и вдруг сказала:

– Скажите, вам это не напоминает бальный зал?

– Нет, Варвара Дмитриевна. Ничуть.

В это воскресенье должен был состояться бал у Софи, и Екатерина Антоновна отпустила Варю с учебы на три дня. Старшая медсестра строго наказала ей не переутомляться, памятуя об обмороке, и Варя впервые подумала, как ее хрупкая внешность заставляет людей относиться к ней как к подростку, хоть на самом деле ей было уже почти девятнадцать. Софи и ее родители проводили время за городом, в летней усадьбе. Ее старший брат, любимый ребенок в семье, не так давно женился и тут же позабыл о родителях. Он писал им едва ли чаще, чем раз в месяц, а о визитах и говорить не приходилось. Всего один за все время! Лишенные привычного объекта любви и убежденные в его черной неблагодарности, они обратили свои сердца в сторону Софи. И мать, и отец внезапно разглядели, как талантлива их дочь и какой чудный и легкий у нее характер. Теперь они окружали ее вниманием и буквально заваливали подарками, пытаясь компенсировать этим годы слепоты и отчуждения. Софи была этому рада и одновременно тяготилась этим.

– Знаешь, ведь теперь мне все это уже не нужно, – сказала она подруге в первый же день, когда они остались одни. – Я научилась одиночеству и полюбила его и научилась любить их такими, какими они были со мной всегда. А сейчас я будто живу с совершенно чужими мне людьми, и учиться их любить приходится заново. А для этого уже поздно.

– Я понимаю тебя, – сказала Варя и крепко сжала ее ладонь, как делала в Смольном. – Но не отстраняйся от них. Однажды они уйдут очень далеко, и ты будешь скучать по всему, что с ними связано.

Тут она посмотрела на стол, где громоздились одна на другую три коробки любимых конфет Софи, и добавила:

– Даже по попыткам уничтожить твою фигуру.

Софи хихикнула.

– Как же мне тебя не хватает, Варюша! И почему ты приехала так ненадолго? А впрочем, я ведь знаю почему и считаю тебя ужасно смелой. Не то что я – просто праздная девица с полным шкафом роскошных платьев, которые приходится впихивать туда ногами, чтобы закрыть дверцу.

Теперь уже засмеялась Варя. Но подруга тут же взвилась с места и воскликнула:

– Не веришь? Да ведь я не шучу! Пойдем!

Она схватила Варю за руку и повлекла за собой на второй этаж усадьбы. Там у нее была отдельная гардеробная, и в ней стояли три высоких шкафа. Полировка на них блестела в солнечном свете, и Варе отчего-то вспомнился бывший столяр дед Потап. Уж не он ли их делал?.. Между дверцами выглядывал уголок расшитой ткани.

– Ну вот! – сказала Софи. – Видишь? Я бы с удовольствием избавилась от половины из них, но боюсь, что это огорчит maman. А ведь в некоторые я не смогу влезть, даже если научусь не дышать! Мать заказала их по меркам, что были два года назад.

Варя открыла шкаф и не смогла сдержать восхищенный вздох. Это была красота. Шелковые, бархатные, нежные льняные платья смотрели на нее, как бриллианты в сокровищнице. В ее глазах они даже переливались точно так же, как украшения. Она погладила рукав одного из них.

– Хочешь – достань и примерь, – предложила Софи. – Все, что тебе подойдет, – твое. Конечно, если ты не выберешь одно из моих любимых, – добавила она со смехом.

Варя посмотрела на шкаф в задумчивости. Фантастическая идея, сложившаяся и прочно поселившаяся у нее в голове, напомнила о себе и потребовала действий.

– А могу я взять одно или два, но не для себя? – спросила она.

Софи взглянула на подругу с интересом:

– Если ты скажешь мне для чего, забирай хоть все! Кроме того зеленого.

Варя улыбнулась ей, а потом они сели тут же, на софу, и она рассказала подруге о своей идее. Варя говорила об Анне Михайловне, о старике Потапе, о «пеньках» и даже о старой прачке Соне. Когда она закончила, в глазах Софи сверкали слезы. Софи промокнула их платком.

– Варя, это прекрасно! Мы обязательно должны это сделать!

Варя тут же отметила это «мы» и ужасно обрадовалась.

– Да, но как? Платья – это только часть дела. Кое с чем помогут наши благотворители, если захотят, а на остальное потребуются деньги.

Смуглый лоб Софи нахмурился в размышлении, а потом она вскочила и выбежала из комнаты.

– Варя, идем! – долетел до Варвары ее голос, и та поспешила следом.

Она было подумала, что Софи побежит просить денег у отца, но та пролетела мимо него, отдыхающего в кресле, и выскочила прямо в сад. Там среди клумб прохаживался, опираясь на трость, совершенно седой господин лет шестидесяти на вид. На голове его была легкая соломенная шляпа, а в руках – корзина со срезанными цветами. Варя приняла было его за садовника, но тут Софи воскликнула:

– Дедушка! У меня к тебе очень важное дело.

Старик расплылся в улыбке. Он ласково похлопал внучку по руке:

– Погоди, милая, раз дело важное, дай мне присесть.

– Сначала послушай!

– Ну, что же это?

Софи набрала побольше воздуху и выпалила:

– Мы должны устроить бал для призреваемых в богадельне!

Старик поднял брови:

– Благотворительный бал? И правда, важное дело. Важное и хорошее. И как же ты, умница, думаешь его организовать?

Софи всплеснула руками:

– Да нет же, деда! Не благотворительный. Они сами будут на нем танцевать!

– О!

Тут старик мягко отстранил внучку и все же вошел в дом. Здесь он добрался до высокого, обитого парчой дивана и медленно опустился на него. Обе девушки следили за ним в напряженном ожидании, Варя – в большем, Софи – в меньшем, почти уверенная в своей победе.

– Ну что же, девочки. Излагайте, – сказал он.

Позже Софи скороговоркой рассказала Варе о том, что основной капитал их семьи принадлежал деду, а ее мать после замужества могла пользоваться лишь той его частью, что считалась ее приданым. Отец же, хоть и имел собственный доход, тратил его крайне осторожно. Дед обожал внучку и готов был выполнить почти любой ее каприз. Софи любила его с той же силой, в том числе потому, что привязанность к ней деда была такой изначально, а не появилась после женитьбы старшего брата.

Все это было потом, перед самым балом. Сейчас же Софи, после краткого введения, передала слово ей, и Варе вновь пришлось все повторять. На этот раз она рассказывала обо всем сжато, не называя имен, и старик то и дело поглядывал на внучку. Заметив, что ее глаза наполняются слезами от одной только идеи, он принял решение:

– Я помогу. Но мы должны рассказать твоим родителям. Я думаю, они тоже посоветуют нам что-то полезное. А еще мне нужно написать нескольким людям... Да, я это сделаю прямо сейчас. Они, возможно, сочтут, что я выжил из ума, но я уже достаточно стар, чтобы не придавать этому значения.

Софи кинулась ему на шею:

– Евгений Евгеньич, ты лучший дедушка на свете!

На следующий день они оставили предбальную суету матери Софи, а сами сели за стол, сочинять письма. Варе тоже пришлось много писать. В первую очередь она сообщила о своем замысле управляющему и уверила, что заручилась поддержкой влиятельных людей, готовых взять расходы на себя. Вторым было письмо Льву Ивановичу, в котором она спрашивала, как много в богадельне ходячих жильцов и делилась с ним своим планом. Третье письмо было Бегемотихе. Эту строгую, но по-своему отзывчивую женщину на самом деле звали Верой Ивановной, и она была их классной дамой во время учебы в Смольном институте. Варя интересовалась ее здоровьем, новыми ученицами и между делом спрашивала, что сталось с теми мужскими жилетками, что они шили в годы ученичества. После некоторых колебаний Варя и ей поведала о своей идее.

Дела так захватили их, что они не ощущали трепета перед предстоящим балом. А ведь для Вари он был первым взрослым балом во внешнем мире. До этого она была на настоящем балу лишь раз, в пятнадцать лет, но он настолько ее оглушил и ошарашил, что она до сих пор не могла решить, понравился ли он ей. Когда настало время идти переодеваться, Варя вдруг осознала, что вот сейчас ей придется танцевать совсем не в кругу подруг и их родных, а с совершенно незнакомыми ей людьми. Она даже не расспросила о них Софи! Сердце ее забилось так сильно, что Варе потребовалось присесть. Не найдя ничего лучшего, она уселась на ступени лестницы. Неужели Екатерина Антоновна и Лев Иванович были правы, когда говорили о ее хрупкости и чувствительности? Сейчас Варя готова была им поверить. Она вспомнила, что обмороки случались с ней и раньше, при обстоятельствах, вызывавших сильное волнение. Врач Смольного института утверждал, что она это перерастет. Однако время шло, а напряжение и тревоги сказывались на ней все так же. Сердце разгонялось, как безумное, дыхание учащалось, а потом перед глазами все плыло.

Чтобы успокоиться, она принялась разглядывать картины, которые висели на стене вдоль лестницы. Варя и Софи пробегали мимо них, поднимаясь и спускаясь по нескольку раз, и ей до этого не представлялось возможности их разглядеть. Она сразу узнала мать Софи, высокую и смуглую женщину с черными вьющимися волосами. На портрете женщина сидела в беседке и читала книгу. Конечно же, было лето, и конечно же, она была в белом. Дальше шел портрет ее отца, сделанный в той же беседке. На портрете он курил сигарету, откинувшись на скамье назад. Повинуясь уже не самочувствию, а любопытству, Варя повернулась, чтобы посмотреть на следующую. И вздрогнула.

Картина изображала мальчика лет десяти, в смешном костюмчике, которые дети носили полвека назад. Именно этого мальчика она видела на фотографии в кулоне Анны Михайловны.

– Вы помните ее? Помните свою гувернантку?

Утром после бала Варя проснулась рано. Бал не оправдал ее ожиданий и уж тем более не заслуживал того сердечного трепета, который ей вчера пришлось испытать на лестнице. Молодых людей было меньше, чем девушек, потому Варе приходилось долго сидеть в ожидании приглашения. Софи, как дочь хозяина, танцевала почти постоянно, и девушке было не с кем поговорить. Или скорее не так – разговоры затевались, но быстро гасли или перескакивали на темы, в которых Варя была осведомлена, но которые совершенно ее не увлекали. Кое-кто из присутствующих, прослышав, что Варя, как и Софи, недавно выпустилась из Смольного, интересовались ее планами на будущую жизнь, но оставались в недоумении, когда она озвучивала желание посвятить себя медицине. Как Варе стало ясно потом, они предполагали, что она будет говорить о замужестве и детях. Ни один молодой человек не заинтересовал ее настолько, чтобы она пожелала встретиться с ним снова. Удивительно, но здесь, среди платьев, свечей и музыки, она скучала по унылым коридорам богадельни и строгости Льва Ивановича и Екатерины Антоновны. И конечно, глядя на рояль, она думала о тонких пальцах Маруськи, пробуждающих в инструменте душу. К одиннадцати часам она сказала, что у нее разболелась голова, и поднялась в спальню.

Привычка не позволила ей пролежать в постели долго. Она поднялась в семь и спустилась вниз, решив, что погуляет пока по саду. К своему удивлению, в саду она встретила дедушку Софи. И это было очень кстати.

– Помню ли я ее? – повторил Евгений Евгеньевич, глядя куда-то в прошлое.

Они дошли до беседки и теперь сидели в ней друг напротив друга, почти как родители Софи на давешних картинах. После обычного светского обмена любезностями Варя решилась задать ему мучивший ее вопрос.

– Да, помню. Анна Михайловна, так я ее называл. Сейчас я понимаю, что та Анна Михайловна сама была совсем девочкой, вроде вас или Софи. Если вы попросите меня ее описать, то ничего не получится. Я забыл ее лицо. Помню только ее доброту и то, как она играла со мной. Иногда мне казалось, что Анна Михайловна баловала и любила меня больше, чем моя мать. Но это во мне говорит детская обида. Мать больше внимания уделяла моей старшей сестре, ну так и верно, та была девочкой, и прехорошенькой, за ней нужен был особый пригляд. А меня полностью доверили гувернантке. Да... Анна Михайловна... Так, говорите, она живет в богадельне?

Варя подтвердила.

– Тогда мой долг устроить для нее бал. Скажите, ей там удобно? Могу ли я сделать для нее что-то еще?

Варя задумалась. У богадельни было много проблем. Ей, как и многим подобным учреждениям, не хватало денег, и потому ее жильцы спали на худых подушках и прикрывались плохонькими одеяльцами. Управляющий был честным человеком и делал все что мог, но мог он не очень многое.

– Вы можете поговорить об этом с нашим управляющим, – сказала Варя. – Со своей стороны я могу сказать, что за ней смотрят хорошо. Знаете, она очень больна. Наш доктор считает, что ей не дожить до осени.

Евгений Евгеньевич долго молчал. Потом он произнес лишь:

– Как это все печально.

Варе нечего было ему возразить. Они сидели молча и наслаждались утренним покоем и пением птиц. Цвели розы.

– Варвара Дмитриевна, если сегодня я сойду с ума, я потребую вас в качестве сиделки и обещаю быть буйным и крайне невоспитанным!

Управляющий богадельней выглядел неаккуратно. Его волосы вздыбились от того, что он часто запускал в них руку, жилет намок от пота, потому как ему приходилось бегать по всей богадельне, отвечая на вопросы, командуя и останавливая излишнюю самодеятельность, а в жестах появилось еще больше резкости и нервозности. Варя никогда еще не видела его таким.

– Я буду следить за вами наилучшим образом, Филипп Иванович, – пообещала она.

Управляющий вымученно улыбнулся. До бала оставалось несколько часов. Как всегда и бывает в подобных случаях, оказалось, что половина вещей до сих пор не сделана. Например, мужская одежда, которую жертвователи завезли еще три дня назад, так и не была разобрана по размерам. Сейчас этим занималась Екатерина Антоновна, и она же помогала старикам одеваться. Это было странное зрелище. По приказу медсестры и с одобрения управляющего в мужскую и женскую спальни принесли зеркала. Мужчины, получив праздничную одежду, теперь по очереди крутились перед зеркалом, пытаясь расчесать гребнями спутанные бороды и остатки волос. Их согнутые годами и болезнями спины вдруг распрямлялись, а ноги переставали так шаркать по полу. Они подмигивали самим себе и друг другу и отпускали шуточки, более подходящие мальчишкам, чем старикам. Кто-то старался танцевать, выбрав в партнеры соседа, кто-то пытался учить другого и даже учиться сам. То и дело слышалась веселая брань, когда на чью-то ногу опускался чей-то сапог.

В женской спальне атмосфера была схожей, но более спокойной. Старухи, получив платья и возможность увидеть себя в полный рост в зеркале, помогали друг другу с прическами. Кто-то раздобыл бумаги и мастерил из нее цветы, чтобы приколоть на платье вместо броши. Прачка Соня, которая с трудом переставляла ноги, вдруг вышла на середину спальни и остановилась, покачиваясь всем телом в ритме вальса. Женщины отвлеклись от своих дел и приветствовали ее аплодисментами. Она улыбнулась и умудрилась кое-как поклониться. Но больше всех поразила Варю и остальных Анна Михайловна. Она встала с кровати и, прямая и закованная в корсет, учила женщин танцевать. Варя поймала себя на мысли, что в ней говорила вовсе не гувернантка, а та молодая девушка, которой Анна Михайловна была много лет назад.

– Повернитесь, Настасья, а теперь шагните с правой ноги. Вот так, вы молодец, голубушка!

В музыкальной комнате Маруся разогревала пальцы за пианино. Было решено, что за музыку будет отвечать она. Брат Филиппа Ивановича, офицер-воспитатель, направил к ним еще тромбониста из кадетского оркестра. Теперь юноша наблюдал за Марусей, стоя у стены, и, кажется, постепенно в нее влюблялся. Из комнаты убрали всю мебель, и она внезапно оказалась просто огромной. Стулья и стол вынесли в соединяющийся с ней коридор и расставили так, чтобы те, кто не мог ходить, видели танцующих, а те, кто быстро уставал, могли сразу же присесть. Управляющий велел открыть все окна, и свежий теплый воздух лился внутрь, вымывая все прочие запахи, кроме запаха цветов и лета.

Стариков потихоньку рассаживали по местам. Лев Иванович и дворник зажигали свечи и расставляли их на подоконниках и вставляли в настенные канделябры. Все было готово. Настало время открывать бал. И тут управляющий понял, что так и не выбрал для этого пару. Маруся поставила руки на клавиши и готова была заиграть вальс, а Филипп Иванович беспомощно озирался.

– Позвольте вас пригласить, – услышала Варя над ухом.

Она обернулась. Перед ней стоял Лев Иванович, худой и красивый в черном фраке. Варя протянула ему руку. Маруся заиграла. Они медленно закружились по залу. Краем глаза Варя видела, как вслед за ними выходит дед Потап и маленькая, почти лысая женщина в темно-синем платье. Она неловко, глядя под ноги, сделала несколько шагов и сбилась. Дед Потап мягко взял ее за подбородок, поднял ее голову так, чтобы она смотрела только ему в глаза, и осторожно закружил ее, совершенно счастливую и смущенную.

Варе было хорошо и спокойно. Лев Иванович уверенно вел ее в танце, и она наслаждалась каждым его мгновением. А потом он произнес:

– Это была великолепная идея, Варвара Дмитриевна. Безумная, но великолепная!

И Варя оказалась на седьмом небе от счастья. Потом она танцевала и с дедом Потапом, которого больше не боялась, и с Михаилом, который весь танец путался в ногах и делал ей вычурные комплименты, и даже с ворчуном Семеном. Потом ее снова приглашал доктор, и они разговаривали обо всем, о чем у них не было времени поговорить: о книгах, о медицине, о странных законах, не позволяющих умным женщинам делать то, что они могли бы делать не хуже мужчин. Казалось, этот вечер не может стать лучше. Но вдруг в залу вошла Софи.

Варя едва не прервала танец, чтобы броситься к подруге, и тут заметила, что та пришла не одна. За ее спиной, опираясь на трость, стоял Евгений Евгеньевич. Он заметил ее и кивнул ей. Едва танец кончился, Варя направилась к ним, с трудом удерживаясь, чтобы не побежать.

– Софи! Какая неожиданность и как же я тебе рада!

Софи крепко обняла подругу.

– Неужели ты думала, что я не захочу увидеть это своими глазами?

– И что думаешь? – спросила Варя с трепетом.

– Это самое странное зрелище, которое я видела, – честно сказала Софи. – И самое искреннее.

Варя кивнула. Она и сама чувствовала что-то подобное, но пока не нашла времени выразить это словами. Повернувшись к дедушке Софи, она наконец смогла поприветствовать и его. После обмена любезностями он вдруг попросил:

– Проведите меня к ней. К Анне Михайловне.

Старая гувернантка уже который танец сидела на стуле в первом ряду. Она с наслаждением наблюдала за танцующими, но ее губы то и дело кривились от боли. Минуту назад к ней подходил Лев Иванович и дал ей проглотить какую-то пилюлю. На некоторое время спина старушки стала прямее, но боль не ушла совсем. Когда Варя подвела к ней Евгения Евгеньевича, она сперва взглянула на него с недоумением, но протянула руку для приветствия.

– Вы не узнаете меня, Анна Михайловна? – спросил старик с лукавой улыбкой. – А ведь вы когда-то были моей гувернанткой.

– Простите, – сказала было она, и вдруг ее озарило. – Женечка! Неужели?

– Да.

Он не отпускал ее руки. Варя быстро принесла ему стул, и он опустился подле нее, спиной к залу. Анна Михайловна коснулась его лица:

– Какой же ты стал... Ох, простите! Я ведь должна говорить вам «вы»...

– Не должны, Анна Михайловна. И никогда не были.

Ее ладонь потянулась к кулону, и она открыла его. Руки у нее дрожали.

– Вот, гляди, Женечка. Хранила все эти годы... Но расскажи о себе. Говори. Как ты? Счастлив ли?

– Счастлив, как не многие. Да и можно ли иначе, с такой-то внучкой...

Старик подвел к ней Софи. Анна Михайловна взглянула на нее с каким-то благоговением, будто увидела ангела. Софи смутилась и снова почти заплакала. Никто и никогда не смотрел на нее вот так.

– Какая вы красивая, – выдохнула Анна Михайловна. – Как вас зовут?

– Софи, – сказала она и тут же поправилась: – Софья.

Анна Михайловна приняла протянутую к ней руку и поднесла ее к губам. Вот тут Софи действительно заплакала.

– Ну что же вы, не нужно, – тихо сказала Анна Михайловна. – Ведь все хорошо. Все просто прекрасно.

Она снова повернулась к Евгению и сказала с улыбкой:

– Ох, Женя. Это такой подарок видеть тебя. Расскажи мне о себе. И о Софье. Расскажи о том, как ты жил, когда стал взрослым. Я хочу знать все.

Варя и Софья оставили их одних. Варя вывела плачущую подругу в сад и дала ей свой платок.

– Что ты, Софи?

– Не знаю, – ответила та. – Я правда не знаю. Как будто только что случилось что-то очень важное, а я не поняла что...

Варя вздохнула. Она тоже чутко откликалась на нежность, но, когда она глядела на двух стариков, ей привиделась глубокая связь двух родственных душ, которые наконец-то встретились после долгой разлуки. Действительно ли это было так или все дело в той способности и умении любить, которое разглядела в Анне Михайловне Соня? Варя не знала. Она взяла подругу за руку. Над ними, в темном и бездонном небе, горели холодные звезды.

– Спасибо вам, Варенька, – прошелестела Анна Михайловна.

Бал закончился, и стариков развели по кроватям. Усталые до невероятности и так же счастливые, они отправлялись спать и уносили в следующий день воспоминание о танцах, и музыке, и летнем вечере, созданном только для них. Варя, как обычно, делала обход и, как обычно, задержалась у кровати Анны Михайловны.

– Женя сказал мне, что это все придумали и организовали вы. Вы вернули нам молодость. Ненадолго, на несколько часов, но до этого я думала, что такое по силам только Богу.

– Ну что вы, – шепнула смущенная Варя.

– Нет-нет! Вы сделали даже больше. Вы привели ко мне Женю и Софи. Если бы вы знали, как много это для меня значит...

Она замолчала. Варя улыбнулась в темноте:

– Я знаю, что вы очень его любите. И что это ваш первый воспитанник.

– Верно, – сказала старуха. – Но не совсем. Вы ведь никому не скажете, правда, Варенька? Вы не станете. Это тайна...

Ее речь становилась все более невнятной. Варя поняла, что доктор Лев сделал ей инъекцию. Чтобы расслышать последние слова, ей пришлось наклониться к самым губам старой гувернантки.

– Женя – мой сын, – прошептала она. И тут же заснула.

Это было давно, очень давно. Юная девушка, обожающая балы и вынужденная работать гувернанткой, вышла ночью в сад, чтобы посмотреть, как танцуют другие. По неосторожности она шагнула в свет, который лился из окна, и он заметил ее. По правде говоря, он заметил ее давно. Она была красива и наивна и только начинала узнавать жизнь. А он был старше, хитрее и не очень-то думал о последствиях. Его звали Евгений. Он был братом хозяина дома и дядей девочки, которую учила Анна.

В ту ночь он вышел в сад и предложил Анне потанцевать. Лишь один танец. А потом... Он был очарователен. Он говорил, что никогда не встречал такой, как она. Он клялся, что женится на ней, как только умрет его родственник и оставит ему хоть какой-то капитал. Она верила. Она верила ему целый месяц. А потом он уехал и ни разу ей не написал. Еще через месяц Аня поняла, что случилась беда. В ужасе и отчаянии, не зная, как поступить, она бросилась к хозяйке и во всем ей призналась. Та не удивилась. Она слишком хорошо знала своего деверя и корила себя за слепоту. Вместе с мужем они приняли решение, которое тогда казалось единственно верным.

Они заберут ребенка себе. Вырастят как собственного сына, потому что это все же их кровь. Анна останется при нем, пока тот не повзрослеет и не перестанет нуждаться в гувернантке. Никто и никогда не расскажет ему правду.

Анна согласилась. Она еще долго благодарила их за щедрость и мудрость. Ребенка назвали Евгением. Так же как ее соблазнителя, но Анна не возражала. В ней все еще жила любовь к нему, хоть и поруганная и растоптанная. А ее хозяйка выбрала это имя, чтобы всю жизнь совестить истинного отца ребенка. Единственного, кто, кроме них, должен был знать. Евгений-старший приехал к ним еще только один раз. Он посмотрел на сына, взглянул в глаза Анны и снова начал плести что-то о женитьбе и большой любви. Но та лишь ответила:

– Ты снова обманешь меня, Евгений.

На том они расстались уже навсегда. Анна и ее сын провели вместе долгих двенадцать лет. Потом мальчика зачислили в училище, и им предстояло попрощаться. Анна выдержала и это, хоть сердце ее и разрывалось на сотни кусков. Она знала, что так будет лучше для него. А ее ждали другие дети.

Годами она следила за жизнью сына издалека, из газет и случайно долетавших слухов. У него все было хорошо. А потом, как это бывает, она потеряла его из виду. И встретила только на балу в богадельне, чтобы еще раз убедиться, что все сделала правильно.

– Варечка, что-то вы рано. Я вас ждал только к десяти.

Лев Иванович стоял на крыльце богадельни и провожал взглядом черный экипаж. Он не сразу заметил Варю, и ей пришлось его окликнуть.

– Я теперь всегда встаю рано, – сказала она. – Лев Иванович, что-то случилось? Почему вы здесь?

Врач меланхолично улыбнулся и указал рукой на исчезающий экипаж:

– Анна Михайловна умерла. Этой ночью, во сне.

– Ох! – Варя схватилась руками за щеки. – Переутомилась!

Но доктор покачал головой:

– Нет. Просто настал ее час. Знаете что, Варя, она умерла счастливой. Она улыбалась.

– Ох, – повторила Варя.

Она поднялась на крыльцо и встала рядом с ним. И вдруг подумала, что ей в общем-то все равно на его хлюпающий нос. Вместе они смотрели, как экипаж свернул на другую улицу.

– Что мы сегодня делаем, Лев Иванович? – спросила Варя.

– Все как всегда. И как можно лучше, – ответил врач.

И они так и сделали.

Иллюстрации