Екатерина Кожевникова

Мед полыни

 Как начать новую жизнь, если твою семью преследует мстительный дух ведьмы?

Стожар всегда знал, что не похож на прочих жителей деревни, ведь он может видеть умерших. Пока отец наказывает ему забыть о потустороннем мире, юноша тянется к нему лишь сильнее. Когда любимая Стожара оказывается под чарами колдовского сна, ему приходится отправить в темный мир Нави, чтобы не только попытаться спасти ее, но и узнать тайну своего происхождения, которая изменит его жизнь навсегда.

Иллюстрация на обложке Zirrra.

Иллюстрация на форзаце ewsays.

Дизайн Анастасии Грищенко.

Дизайн обложки Марии Фроловой.

Иллюстрации в блоке Дарьи Вдовиной.

© Кожевникова Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается моим бабушкам и дедушке, благодаря которым фольклорные сказки всегда живут и звучат в сердце.

Моему мужу – Павлу Кожевникову, который поддерживает и в писательстве, и в самые сложные моменты, без которого не удалось бы пройти этот сложный путь.

И каждому читателю, когда-то поверившему и открывшему первую часть – «Сказ о Яре и Чернаве». Знайте, что эта книга существует благодаря именно вам.

Пролог. Новыми дорогами

Две вещи на свете наполняют мою душу священным трепетом: звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас.

© Иммануил Кант

И пепел на месте прежней жизни.

И вкус едкого дыма с привкусом крови

        оседал на губах.

И ни следа не осталось от дома.

И злая старуха-смерть уже шла по пятам.

Ярун молча наблюдал за дымом, поднимающимся от развалин и тлеющих бревен на месте собственного дома. Злость, отчаяние, обида закипали в душе, а жгучее чувство вины разъедало сердце: могло ли все сложиться иначе? Ждет ли впереди лучшая жизнь? Или дух мертвой ведьмы теперь будет преследовать их вечно?

Перехватив покрепче корзину с маленьким сыном, Ярун спешно покидал деревню, оставляя позади родимый дом, семью, друзей и все, что раньше сердцу было знакомо и дорого. Страх гнал его прочь.

Холодные росинки таяли на глазах, паря в воздухе белесым туманом, извивающимся в золотистой рассветной дымке. Проскакал по небесному своду белый конь утренней зари – поднялось красно солнышко, страшная ночь осталась позади. На выходе из деревни Ярун повстречал знакомого мальчишку-пастуха: тот заметил дым от пожара и поспешил поделиться куском свежего сыра.

Долго ли, коротко ли отправился наш герой куда глаза глядят: сам рыжий, долговязый, с холодным взглядом, через плечо – корзина с младенцем, флягой воды и куском сыра. Постепенно густой темный лес расступился, сменившись полями да речушкой – Ярун вышел к одной из соседних деревень. Сердобольные жители помогли и поделились с погорельцами кто яблоком и крынкой молока с простым куском хлеба, кто старой обувкой и ношенными детскими вещичками, кто веревкой пеньковой. Он каждого поблагодарил за помощь, недолго передохнул и заспешил дальше от родной деревни, изредка останавливаясь в лесу на привалы. Яруна не покидало чувство, будто ледяное ведьмино дыхание догоняет и холодит спину.

Минул день, солнце красное закатилось, опустились на землю холодные сумерки, застигнув путника в редкой рощице у леса. Ярун отыскал крепкий старый дуб, перекинул веревку через ветку и осторожно подтянул корзину с младенцем повыше, а затем забрался сам и привязал себя с люлькой к дереву.

За считаные минуты небо потемнело, развернувшись звездным ковром, словно конь вороной по нему промчался, разметая последние остатки закатных лучей и тепла. Заухали совы, взметнулись в воздух летучие мыши, а ночные тени задвигались меж деревьями. Ярун съежился в комок, устраиваясь удобнее между жесткими ветвями и покачивая люльку. Десятки раз он так же высиживал в ночной засаде с друзьями, выслеживая лошадей перед кражей, высматривая отбившийся скот или замышляя новую шутку, чтобы девок испугать. Но раньше это было забавой, а за компанию с верными друзьями и попасться было нестрашно. Сейчас же угрозой были дикие звери, что могли в ночи напасть, а вокруг – ни души, чтобы позвать на помощь, да и бежать некуда. В одиночку Ярун с жизнью путника справился бы, дури и смелости ему и не на такое хватало. Вот только быть главарем деревенских баламутов и быть отцом – разные вещи, подвергать сына опасности он не мог.

«Куда деваться? Завтра будем искать пристанища у людей. Иначе долго мы не протянем...» – размышлял путник, постепенно проваливаясь в тревожный сон, полный лесных шорохов.

* * *

Навь.

Пересекая последнюю границу – мост Калиновый, души попадают в царство, где живым нет места: там властвуют колдовство и темные силы, там опасные тропы ведут к беспокойным душам мертвецов, или к древним богам, ведающим тайны мира. Там обитают темные отражения живых – зло и боль, что люди мечтают вытеснить из своей жизни. И тянутся к смурному небу бесконечно высокие кривые деревья.

В Нави свои законы: здесь наружу всплывает вся жестокость и неприглядная правда. Навь слепа, но следит за каждым тысячью глаз. Чем дальше погружаешься в нее – тем сложнее оставаться собой и сохранять человеческий облик.

Черная болотистая земля всхлипнула, дрогнула, нарушив привычную замершую тишину, из ниоткуда вдруг появилась нора, из которой выкатилось перепуганное существо.

Ведьма, скрючившись, завывала, кашляла и каталась по серому мху, пытаясь сбить с себя дым и мелкие языки пламени. Убедившись, что огня больше нет, она всхлипнула и приподнялась на локте, осматриваясь.

– Проклятье! Снова Навий лес... – выругалась она, скрипнув желтоватыми зубами и усаживаясь на мокрой земле.

Темные волосы, криво обрезанные у подбородка, растрепались и свисали сальными прядями. Длинные пальцы, словно кривые прутья, но с острыми когтями были перепачканы в крови и грязи. Полупрозрачное тело, руки и шею ведьмы опутали тонкие нити, связанные в сотни узлов, мешающие ей свободно двигаться. Грудь и плечи пронзали насквозь десятки острых кинжалов и игл. Из ран сочилась мутная, темная, густая, как кисель, кровь. Она струйкой сползала изо рта и носа по бледной зеленоватой коже, заливая лицо, пачкая остатки рваной одежды, убегая ручейками к мокрой земле. Ведьма щурилась, напряженно всматриваясь в плотные сумерки мертвого леса.

Оживленный непривычно громкими звуками сизый туман заколыхался, задвигался, обретая очертания полупрозрачных фигур. Медленно, как капли первого дождя, из-за стволов начали появляться духи умерших людей, похожие на сгустки дыма, плывущего над землей: некоторые совсем безликие, у других же просматривались черты лица и детали похоронных одежд. С каждым мгновением поляна заполнялась призраками, и уже десятки острых взглядов пронзали новоприбывшую.

– В царстве вечной тишины – да такой грохот? Это редкость. Что бедолага натворила, кто знает? – с интересом двинулась вперед одна из душ, черты лица которой настолько сгладились, что ничего, кроме глаз, не осталось.

– Да, таким уродцем в Навь провалиться – надо сильно постараться, – послышался ехидный женский голос.

– А не эта ли злыдня извела корову моей внучки, чтоб семья голодала всю зиму? – вдруг заколыхалась одна из фигур, похожая на пожилую женщину, тыча в девушку полупрозрачным пальцем.

Призраки беспокойно зашелестели.

– Колдунья, что ли, деревенская?

– Ведьма!

– Ишь, смотри, морда злобная какая...

– Эта! Что там корову, она своими заклятьями на меня хворь наслала и добила! – зачастила вдруг одна из фигур, на вид – немолодая женщина из состоятельной семьи, вся в украшениях и с дорогими бусами.

Чернава обернулась, присмотрелась к призраку богатой женщины и ехидно оскалилась.

– Ах, ты ли это, Лада? Мне жалеть не о чем. Сколько ты моей крови выпила, так теперь уж мой черед настал!

– Мерзкая змеюка, вся в мать! – лицо призрачной женщины исказилось, с громким шипением она ринулась на Чернаву, пролетая через других духов. Две женщины, яростно бранясь, вцепились друг другу в волосы, пытаясь нанести увечья, словно еще оставались живыми.

На поляне поднялся гул, зашелестели хриплые голоса, кольцо духов сжалось плотнее.

– Доколе шумиха будет? Разнимайте их, пусть не нарушают порядок! – возмутился кто-то из толпы.

– Может, не так эта колдунья страшна, разобраться бы...

– Да, щаз, тут и думать не о чем! Злодейка она! Весь год урожай топтала, курей губила, скотину портила...

– Не давайте ведьме спуску!

– Разорвем ее на кусочки, чтоб неповадно было! Пусть апосля себя по Землям забытых собирает, по одной ниточке! – заревела одна из душ и ринулась в драку.

Все, обиженные за себя или потомков, наконец могли поквитаться с вредительницей. Обычно безмолвный Навий лес заходил ходуном, деревья закачались от шума. Вся скопившаяся боль, злоба и ненависть вдруг встретились с другой злобой и ненавистью, готовые разорвать в клочья мертвенно-серое небо.

Внезапно раздался грозный нечеловеческий рык. Врезаясь в толпу призраков, в самую гущу драки ворвались две звериные фигуры: с жутким лаем и повизгиваниями они начали раскидывать и рвать напавшие души. Из пастей животных капала ядовитая слюна, от которой земля вокруг дымилась, клыки и острые когти хоть и не могли уничтожить духов, но наносили им увечья, которые затягивались с трудом. Испугавшись натиска и ярости зверей, призрачные тени начали отступать, прятаться за деревьями, поврежденные – растворялись и исчезали. Вскоре поляна расчистилась, осталась лишь одна надломанная скрюченная фигура. Лысые, изломанные, все в шрамах и с вывернутыми конечностями собаки обнюхали девушку и вдруг обрели смутные человеческие очертания. Полулюди с вытянутыми звериными лицами застыли, поскуливая и подобострастно глядя вдаль. Они охраняли покалеченную ведьму, которая дрожала, свернувшись калачиком и пытаясь вновь собрать свое переломанное тело. Из темноты сумеречного леса на поляну беззвучно выплыла призрачная фигура и наклонилась над ведьмой.

– Сколь ни старалась ты, сколь ни противилась, а все равно оказалась там, где предрекали.

Вздрогнув, Чернава заставила себя открыть глаза, с трудом перевернуться и взглянуть на две звериные фигуры и призрака. Темные зрачки ее расширились, заполняясь ужасом, оставшиеся пальцы вцепились в землю, а в груди льдом застыл хриплый крик.

* * *

После долгой и неудобной ночевки на дереве разбуженный с утра криком младенца Ярун смог преодолеть еще несколько часов пути по бурелому, но от усталости уже еле переставлял ноги. Сражаться с ломотой в теле, голодом, комарами и жарой больше не было сил, да еще и ребенка то качать, то кормить, то успокаивать приходится – Стожар ведь еще совсем несмышленыш, всего полгода недавно минуло.

Давно перевалило за полдень, когда парень набрел на крошечную деревеньку у края леса. Ближе всех стояла маленькая, слегка покосившаяся, но ладная избушка. Во дворе никого не было, но из открытого окна доносился головокружительный запах капустной похлебки. Задыхаясь от усталости, преодолевая боль в спине, Ярун прошел мимо плетня и громко постучал в дверь. Долго никто не отвечал, а затем послышались медленные шаркающие шаги и засов загремел, дверь отворилась, выпуская на улицу ароматный пар.

– Здравствуйте, хозяева добрые! Я путник, ищу ночлега и пристанища, надолго не задержусь. Попрошусь лишь погреться да немного еды, – устало протянул Ярун с надеждой в голосе.

Кто-то настороженно разглядывал путников в тонкую щелку, но лица хозяина было не разглядеть. А затем дверь и вовсе захлопнулась.

Ярун опешил: законы гостеприимства для всех нерушимы и писаны самими Богами, каждый путник ночлега да краюшки хлеба даже у самых скупых хозяев всегда допросится. Равно как и смертельные враги в гостях друг друга ни обидеть, ни убить не имеют права. А иначе как выжить обездоленным и странствующим? Ну, а что теперь поделаешь. Ярун пожал плечами, подтянул выше корзину на ремне и развернулся к лесу.

Дверь вдруг отворилась, на пороге появилась миска с едой.

– За домом поленница да курятник, там отдохни покаместь[1]. Скоро муж вернется, сам решит, как быть с тобой, – послышался тихий старушечий голос.

* * *

– Ты уж не серчай, добрый человек, что мы тебя в дом сразу не пустили да встретили неприветливо, – бодро махнул рукой седовласый хозяин дома. – В лесах здешних разбойники завелися. Так иного незнакомца обогреешь – сам утром не проснешься. Слыхали мы про таких... Доброслава, ты ему еще похлебки подлей, неча скупиться. А то худощавый, как жердь...

Крепко сбитая низенькая старушка в рабочей рубахе, грязноватом платке и заляпанном переднике засуетилась, подливая Яруну еще капустного супа. Руки у нее приятно пахли молоком и хлебом, который она размочила для маленького Стожара. Эти запахи и трепетная забота напоминали гостю о родном доме. Он хотел отказаться от второй добавки, но с набитым ртом попробуй внятно откажись.

Напротив за столом доедал щи и сам хозяин – седой, высокий и жилистый старичок Деян. Он недавно вернулся из леса с большой котомкой высотой в половину своего роста, разбудил спящего под навесом парня с ребенком в корзине, оглядел их и пустил в дом. Одежда и белая борода были перепачканы, к ним прилипли сосновые иголки, листья и пыль.

– Опять стираную рубаху надел, дня в лесу не пробыл, а весь в грязюке, – заворчала старушка, умело сворачивая из тряпочек и гороха погремушку ребенку.

– Что мне, грязным в лес ходить, перед Лешим позориться? – сурово посмотрел Деян на жену, а затем вдруг улыбнулся. – Ничего, вот увидишь язык, который я добыл, так ворчать перестанешь сразу.

– Язык? – удивился Ярун.

– Пчелы такие строят и мед в них хранят, а я его срезаю и мед выкачиваю. Бортниками нас называют.

– А как? – с интересом уставился Ярун. Его родная деревня хоть и была большой, но бортники в ней не жили – приходилось перекупать мед у соседей или ждать приезжих торговцев.

– Ишь, интересно стало? Так оставайся, обучу тебя с сынишкой ремеслу. Да и нам с бабкой по хозяйству подмога будет.

– Всю жизнь сына нашего пытался учить, да ему не по нраву с пчелками вошкаться, – вздохнула старушка и опустилась на лавку рядом, придвигая поближе свою тарелку. – Теперь тот оженился, дом содержит, корову завел. Не до нас ему, жизнью своей живет, хоть и рядышком совсем. А Деяну только за счастье ремесло кому-то передать, раз сын бортничать не захотел. Оставайся, милок. Аль ты куда-то путь-дорогу держишь?

У Яруна сердце защемило. После скитаний по лесу он понимал, что с дитем на руках так долго не прожить, но в родную деревню тоже не вернуться. Идти некуда – впереди никто не ждет, а здесь добрые люди предлагают кров, пищу и работу. Да и ребенку расти в доме явно лучше, чем в скитаниях. Только была одна загвоздка.

– Не смогу остаться. Я вам благодарен, но добротой пользоваться не стану, чтобы беду ненароком не привлечь, – Ярун угрюмо потупился и понизил голос. – Дух злой покоя не дает.

Старик со старухой переглянулись с подозрением.

– Что за дух-то?

Но Ярун только головой мотнул, не желая их пугать рассказами.

– Ежели чего, мы умеем нечисть отгонять и тебя обучить сможем. А коли подберется Кикимора какая – так мы ее скрутим в бараний рог... – задиристо махнул ложкой над головой дед, за что тут же получил от жены хлопок по руке.

– Боюсь, не всякую Кикимору легко скрутить можно, – улыбнулся Ярун, наблюдая за ними, одной рукой покачивая корзину с ребенком.

– Ну, ты оставайся, поживи, а уж там поглядим.

– Будь по-вашему, – после недолгих раздумий ответил гость. – Поглядим.

* * *

Доброслава молча обеспокоенно наблюдала за ребенком через маленькое окно: Стожар сидел в траве и, сгребая крошечными пальцами песок и камешки, кидался в двух куриц с цыплятами. Птицы встревоженно отпрыгивали, прекращая искать червей, цыплята испуганно пищали и бегали по двору, а ребенок заливисто смеялся.

– Беспокоит меня дите. Что-то не то с ним, – покачала головой старушка.

Деян весь день переливал мед из сот в дубовую кадушку, поэтому остался дома. Заглянув жене за плечо, он ворчливо проскрипел:

– Мнительная ты стала совсем, ужо в дите неразумном разбойника углядела. Ну, кидается песком...

– Метит в курей и хохочет, будто со страха их веселится.

– Ой, будет тебе! Экий малой в детстве котов по двору не гонял?

– То правда, да не вся.

Тем временем из-за дома вышел Ярун, отмывавший от липкого меда посуду, посмотрел на сына, осторожно поймал его за руку, присел рядом и начал что-то втолковывать.

– Видишь? – махнул рукой Деян. – У дитя отец есть, он за ним следит, опекает, постоянно учит. И работник из него хороший, столько по дому делает, с пчелами помогает. Скоро с собой в лес Яруна возьму, покажу, как с бортиями[2] обращаться. Так чего ты ворчишь? Чем он не по нраву пришелся?

– Нет, сам Ярун молодец, и нам подмога хорошая. Токмо сынишка у него хоть и мал, да чудной. Бывает, сидит-сидит, и вдруг на стену али за спину мне как уставится, глазенки круглые, страшные, разноцветные. И что-то бормочет непонятное, руками машет, будто видит кого-то. Обернешься – там пустота. Как со стеной разговаривает.

– Мало ли, играется, байкой сам себя занимает, – засмеялся хозяин дома.

– Да какая ж то игра, Деян? Говорю тебе, чудной он. Будто Домового видит али еще кого...

– Вот, бабка, глупостей напридумаешь и сама себя ими пугаешь! На ребенка напраслину возводить, никакого стыда у тебя нет! При парне не вздумай брякнуть...

Приоткрытая дверь скрипнула, хозяева обернулись. На пороге нерешительно топтался Ярун с сыном на руках, не желая вмешиваться и прерывать спор. Встретившись взглядом с Доброславой, он нахмурился, отвернулся и прошмыгнул вглубь избушки к печке.

Дождавшись, пока Ярун накормит сына, хозяин дома осторожно подошел к гостю:

– Парень, ты, ежели чего, на бабку мою не серчай. Она пугливая, ей разбойники и нечисть везде мерещатся, – махнул рукой Деян. – Не со зла глупости болтает...

– Она не просто болтает, я тоже замечаю все, о чем Доброслава толкует, – жестко и холодно оборвал его Ярун. – Вижу, но не знаю, что делать.

* * *

– Прочь уйди от меня, поганая нечисть! – обезумев от страха, не чувствуя боли, Чернава цеплялась за мокрую окровавленную землю остатками пальцев, отползая к корням деревьев.

За ее попытками с иронией во взгляде наблюдала призрачная женщина: черты лица резкие, словно из камня высеченные, на щеках – гнилые провалы, сквозь которые зубы острые проглядывают, глаза – черные омуты, волосы – серая пакля с проседью, распущенными космами до земли болтаются, а вместо одежды – древний полуистлевший мешок как на скелете висит. В белых костлявых пальцах женщина лениво перебирала концы двух веревок, которые тянулись к двум душам, что ни на людей, ни на зверей похожи не были – при виде хозяйки они испуганно прижались друг к другу и затихли. Ведьма-многодушница не обращала внимания на пленных существ. Она склонила набок голову и противно захихикала, подбираясь к испуганной Чернаве.

– Я-то уж давно нежить. А ты кто теперь, Яра?

Услышав свое старое имя, девушка замерла и уставилась прямо в лицо женщины.

– Я больше не Яра. Теперь осталась только Чернава, – тихо пробурчала она, подбирая с земли оторванную призраками руку и приставляя на место.

– Что ты там бормочешь? – улыбнулась ведьма-многодушница, обнажая острые зубы. В ее черных глазах вдруг мелькнули красные искорки.

– Чернава я! Не человек, а нежить, навья тварь, – сорвалась и хрипло закричала девушка. – А все твоими погаными стараниями...

– Моими стараниями? – внезапно пришла в ярость ведьма, подскочила и вскинула руку с грязными когтями в сторону девушки. Балахон ее затрепетал, взметнулся, в воздухе разлился нестерпимый запах гнили и разложения.

Неведомая сила подбросила Чернаву вверх и с размаху ударила о ближайший ствол. Гнилое дерево заскрипело, покачнулось, от корней вверх пошла трещина, и на Чернаву обрушилась толстая ветвь. Свернувшись клубком, девушка испуганно заскулила, прикрывая голову остатками рук. Ведьма-многодушница взмахнула второй рукой – и ветвь с хрустом отлетела на другой конец поляны. Резким шагом она приблизилась к Чернаве, схватила за волосы, заставила сесть и посмотреть себе в глаза.

– Пока проваливалась в Навь и по Калинову мосту сюда катилась, хозяин мира мертвых тебе наказания за проступки придумывал. За что кинжалами и иглами тебя изранило, Чернава?

– За обиды, – всхлипнула девушка. – За то, что все горести свои лелеяла, врагов прощать не научилась и каждому мстила. При жизни они в груди болели, теперь кинжалами торчат.

– А нитями тебя за что опутало?

– Чтобы помнила, как нити людских судеб рвала и портила, жизни их меняла, как заблагорассудится[3].

– А кого ты насильно к себе приворожила, хоть знала, что надолго его не удержать?

– Яру-уна, – захлебнулась слезами девушка.

– А кто тебя убил и обрек вечно в Нави гнить?

– Он, Яру-у-у-у-ун! – злобно засипела Чернава.

– Что, отомстила обидчикам? Исправила судьбу? Привязала милого, который даже смотреть в твою сторону не хотел? Долго радовалась и жила как в мечте, ведьма? Пожинаешь плоды теперь? Не моими стараниями ты очутилась здесь, дурында, а по своей воле! – многодушница отпустила волосы Чернавы, уронив ее на землю, и с презрением отступила.

– Подожди!

Ведьма разворачивалась, чтобы уйти.

– Матушка!

– Признала, – хмыкнула многодушница, подтягивая к себе двух привязанных полулюдей-полусобак.

– В прошлый раз в Нави ты меня защитила, помоги и теперь! Ты же все-все про мир мертвых знаешь. Я в долгу не останусь, проси что хочешь...

– Что мне просить у тебя, глупая? Ты – мертвая. От живой хоть какой-то толк был, но не успела доучиться ремеслу ведьмовскому. Правда, без меня ты здесь пропадешь – обиженные души разорвут на клочки и ниточки, вовек не соберешься, от боли вечно страдать будешь. Меня они боятся, я ведь собак спустить могу. Да и не только их... – настойчиво дернув за веревки, ведьма протащила по земле двух пленных существ.

– Ну, подожди! Не злись! – виновато склонив голову, промямлила Чернава, кое-как поднимаясь с земли и собирая воедино свое искалеченное тело. – Хоть ты мне и мать, а я до сих пор ничегошеньки о тебе не знаю, кроме кривотолков, и не понимаю, чему верить. Почему ты помогала мне? С чего над смертью моей язвишь? Я даже имени твоего не знаю!

– Стужей меня звать, – бросила через плечо ведьма, горделиво расправляя плечи.

– Стужей... а почему Стужей? Зимой родилась?

– Потому что холоднее сердца ты во всей Нави не сыщешь, – оскалилась и гулко засмеялась ведьма, оборачиваясь к дочери. – Моему равнодушию даже Кощей подивился. Просишь защиты – так шевелись! И дерзить мне впредь не вздумай!

Медленно переставляя призрачные ноги, пытаясь выровняться, Чернава ковыляла за матерью и ее плененными душами в Навий лес. Туман молочной пеленой затягивал их следы, а за спинами оставались сотни безмолвных бледных фигур.

* * *

– Слушай внимательно: как заметишь, что сынок ведет себя странно, рассыпь рядом соль. Она от нечистой силы – первейший защитник, – наставляла Яруна Доброслава.

– И то верно. Я без мешочка в лес не вхожу, а ежели плутаю на знакомых тропинках – рассыпаю немного соли и домой сразу путь нахожу, – одобрительно кивнул дед Деян. – Раздобыть ее дюже непросто, да и недешево, но заезжие торговцы на больших ярмарках меняются охотно на вкуснейший мед.

– Не токмо соль, Деяна еще и сам мед защищает, маленькую плошку всегда с собой носит.

– А мед чем поможет? Нежити ноги склеить? – улыбнулся Ярун.

– Ты мне тут похихикай еще, ишь, зубоскал, – погрозила ему пальцем бабка Доброслава. – Слушай внимательно: мед пчелы приносят, он светом солнечным напоен, его всякая нечистая сила не жалует и боится. А еще помогает полынь: развешивай ее по дому, сжигай, с собой носи – дым и горький запах всякую дрянь отпугивают, особенно русалок и мертвецов оживших, – при упоминании мертвецов Ярун посерьезнел, остатки ехидной улыбки в уголках его глаз растаяли, он перестал перекидывать из руки в руку мешочек с солью.

– Спасибо на добром слове, бабушка Доброслава. Да только не могу же я целыми днями рядом с сыном сидеть да посыпать его солью, полынью...

– Ясное дело. Мы завтра из дерева амулет защитный вырежем, коника[4], пусть дите оберегает. А еще ведьмы всего острого боятся: ножей, иголок, булавок железных...

– Все, бабка, не дури парню голову, нам завтра вставать рано и в лес идти. А ты здесь за дитем присмотришь, и коника ему вырежешь. День был долгий, все устали, отдохнуть пора бы, – насупился скучающий Деян.

– Опять ворчишь, дед...

– Нет, это все взаправду пригодится, – поднял голову Ярун. – Байки, которые в детстве слышал, однажды уже жизнь мне спасли.

– Эвона что! Какая же история там вышла? – с интересом прищурился Деян.

– Ты нам хоть поведай, что с тобой приключилося и от какой нежити бежишь? – поддержала мужа Доброслава.

Ярун осторожно проверил, что сын крепко спит в корзине, накрыл его теплым платком и повернулся обратно к собеседникам.

– Расскажу, так и быть. Только история эта на правду не слишком похожа, услышал от кого – сам не поверил бы.

– Не переживай, мы за свою долгую жизнь чего токмо не наслушались, да и видали всякое.

– Была у меня жена... нет, не с этого начать стоит. Жил у нас в деревне вдовец с дочерью – Ярославой[5]. Жена у него ведьмой злобной была, так что девчонку тоже никто не любил. Особенно матушка моя Ярославу ненавидела, издевалась и говорила, что кузнецова ведьма, пока жива была, дорогу ей перешла и чуть жизнь не сломала. А вот отец у девчонки – добрый человек, его не трогали, но и он дочь свою особо не защищал, уж не знаю почему. Я тоже Ярославе дерзил и отыгрывался за обиды матери, то есть не лучше других себя вел. А она, говорили, влюблена была без памяти. Не стоило ведьмину дочку обижать. Да и не надо было травить ее, может, не случилось бы тогда ничего худого, – Ярун выдохнул и налил себе из кувшина квасу, а дальше стал рассказывать медленнее, осторожно подбирая слова. – К нам тогда в деревню хворь пришла, несколько человек умерло, кузнец тоже занемог, а дочь его вдруг пропала на несколько месяцев, словно провалилась сквозь землю. Да ее и искать никто не стал, не вспоминали даже. Мне вообще дела не было – наша семья зажиточная, отгородились от всех забором, болезнь переждали, горя не ведали. Потом к свадьбе стали готовиться – я в жены собирался взять Любаву, первую умницу и красавицу. Хотели всей деревней отпраздновать, с отцом дом новый построили. И вдруг появилась эта ведьмина дочка как из ниоткуда, – Ярун молча допил квас, растягивая каждый глоток.

– А дальше-то что было? – не выдержал Деян.

– А я сам уже смутно помню. В один миг все меняться стало, будто меня по голове мешком тяжелым ударили: чувства исчезли, радость пропала, Любава раздражать начала. Все, что раньше дорого было, – чужим, далеким и ненужным стало. Во мне будто волю к жизни убили. Дальше я лишь бездумно выполнял приказы, которые в моей голове звучали голосом ведьминой дочери. Сам в ночной лес пошел и рядом с болотом веревку растянул, берег раскопал, чтобы он совсем скользким и крутым стал. Помолвку с Любавой разорвал, а новую заключил с нелюбимой. И не чувствовал ничего, когда соседи весть принесли, что в том самом болоте моя бывшая невеста через день утонула. Я больше года прожил как в тумане, чужими помыслами и волей: женился на ведьме и исполнял все, что она приказывала. Дальше уж не знаю, что произошло, видимо, чары ее ослабли: я вдруг начал сопротивляться и замечать, что от жены моей люди шарахаются и на другую сторону улицы переходят, а за спиной шепчутся, будто Ярослава всех обидчиков на тот свет сживает. И что сына она к колдовству с малолетства приучает. А еще, что мать моя давно больна. Я вдруг понял, что девчонка, которую мы всей деревней с детства дразнили, сама на себя не похожа стала... много увидел такого, чего до того заметить не мог.

– Так жена тебя задурманила и приворожила? Взаправду ведьмой оказалась? – охнула бабка Доброслава.

– Еще какой. Я выследил ее и поймал колдующей у курганов. Оборачивается ко мне: лицо чужое, страшное, голос замогильный, персты когтистые, волосы седые... показались вдруг тогда все духи людей, что она на тот свет отправила, вместе с Любавой, моей утонувшей невестой. Подсказали, как с нечистью справиться: тут я и вспомнил, что сила ведьмы – в косе, которую надо срезать, а потом слова заветные прочитать, чтобы изгнать ее в Навь, мир мертвых.

– Неужели сам убил ее? – охнула пораженно Доброслава.

– Туда ей и дорога! – поежился старик Деян.

– Сгинула она, да, – коротко кивнул Ярун, наливая себе еще квасу.

– А ты боишься, что она не навсегда пропала? – Доброслава завернулась в теплый платок, подрагивая, словно от холода, хотя в избе было натоплено.

– Не знаю, – покачал головой Ярун. – Но думается мне, что просто так нас ведьма, даже мертвая, не оставит. Уж не ее ли дух замечает Стожар?

Долго троица сидела в тишине, глядя на догорающую между пустыми тарелками свечу. Огонь потрескивал и немного чадил. Было неуютно, каждый незаметно оглядывался то на темные окна, то на корзину со спящим ребенком и прятал пробегающие по коже мурашки.

– Пожалуй, хватит с нас историй про страшилищ. Утро вечера мудренее, так что все по лавкам – спать, – наконец прервал молчание хозяин дома.

– Даже теперь после истории про жену-ведьму вы не погоните нас со двора? – исподлобья взглянул на него Ярун.

– Я от слов своих не отказываюсь. Раз решили, что здесь ваш дом, так тому и впредь быть. А с нежитью... поборемся как-нибудь, пчелок лесных на нее натравим, – зевнул старик Деян, отправляясь спать и уводя за собой жену.

Ярун еще недолго посидел в тишине за столом, а затем убрался и задул свечу. В его груди разливались тепло и тихая благодарность, что была ярче любого огня.

* * *

– Матушка моя знахаркой была, соседушек травами лечила, кости переломанные на место ставила. Добренькая была. Деревенские, чуть какая беда случится, за помощью к ней бежали, а в остальные дни лишь в спину плевали да ведьмой называли. Без отца она меня растила, тот тоже с ведьмой жить не захотел, к другой девке ушел, – в черных глазах Стужи вновь загорелись красные искры, зажглось пламя ненависти и обиды. – Уже в детстве я поняла, что людям сколько добра не делай – толку от этого не будет, и любить их не за что. А вот меня матушка холила, лелеяла и говорила, что краше меня нет во всем свете. У нее, одинокой и несчастной, других радостей в жизни не было, окромя любимой дочери. Ты там плестись успеваешь?

Две ведьмы с привязанными душами-пленницами пробирались через мертвый лес.

– А куда мы спешим? Может, передохнем хоть чуточку? – ныла Чернава, еле успевая за матерью. Стужа закатила черные глаза, остановилась и присела на поваленное дерево, зацепив за ветку своих прислуг-пленников. Чернава сползла рядом на землю и уселась у корней.

– Ты просто еще не привыкла быть мертвой: когда нет настоящего тела, то и в ногах нет усталости. Боль и тяжесть поначалу ощущаются лишь по привычке, но и это скоро пройдет.

– А они тоже боли не чувствуют? Им как будто всегда плохо... – Чернава кивнула в сторону двух привязанных душ. Полузвериные-получеловеческие морды зашевелились, существа испуганно уставились на нее, не привыкшие, что кто-то может о них вспоминать.

– Не обращай внимания, они даже не люди. Так... чернь. Прислуга.

– И как они такими стали? – с подозрением покосилась на мать Чернава.

– Боишься рядом на веревке оказаться? – хмыкнула Стужа. – Тебе уже не грозит. Эти двое мне свои души заложили еще при жизни. Один богатства легкого хотел, вторая – приворота действенного, а теперь расплачиваются за желания.

Чернава поежилась, растирая плечи холодными руками и раздумывая о том, что судьба пленников в чем-то схожа с ее собственной.

– Пока отдыхаешь, слушай дальше, раз спросила. Матушка моя бедная умерла от хвори, когда мне тринадцать годков минуло. Не смогла себя травами спасти. А имя она мне при рождении ласковое давала – Метелица, рожденная зимой. Стужей пришлось стать уже в Нави: после матушкиной смерти деревенские наш дом спалили, опасаясь хвори и ведьминого духа, а я отпор дать им не могла, колдовством еще не владела, защищать было некому. Вот и пришлось уйти на границу Яви и Нави, во владения Яги. Там я впервые встретила нежить, духов, узнала секреты колдовства...

– У Яги? Старая знакомая, мне помочь пыталась... – обрадовалась Чернава.

– Да ну ее к Кощеевым морозам. Все о смертных людишках печется, вечно кого-то спасает, надеясь, что зла и горя среди людей меньше станет, – Стужа презрительно плюнула на черную землю. – Я от ее помощи быстро отказалась, а ворожить научилась у духов древних ведьм. Ты так же весь последний год с нежитью общалась и тайны колдовства от них узнавала.

– Было такое, – дернула плечами Чернава. – А как же вы с батюшкой моим встретились?

– С кузнецом? – уголок рта Стужи криво дернулся вверх. – Обучившись, я вернулась из Нави, но в другую деревню, поселилась там на краю. Нашла жениха зажиточного из хорошей семьи, долго привораживала, а он все равно на другой женился, противной девке. А кузнец мне не по сердцу был, зато не бедный, да и на меня смотрел влюбленно – выйти замуж за Всемила было проще простого. Вот и вся история.

– А как же любовь? – расстроилась Чернава.

– Любовь? Поганое бестолковое чувство, знать о нем ничего не желаю. Мне хотелось власти, богатства, чтобы не нуждаться и не считать каждую краюшку хлеба, как в детстве. Пусть боялись даже близко подходить, зато в спину не плевали, как моей матери. Добренькой знахаркой я становиться не собиралась: днем порядочной женой прикидывалась, а ночью – ворожила, отбирая у соседей все. Богатство, здоровье, урожай, семейное счастье – я их лишала всего, что мне по нраву было и хотелось себе присвоить. В нашем доме все в достатке было, а муж оставался слепым глупцом, не замечал странностей, потому что любил меня до безумия. Особенно он обрадовался, когда ты родилась, хоть и мечтал больше о сыне. Зато у моих ног могли оказаться весь мир и власть над людскими душами. Казалось, что никто меня не остановит, захочу – да и княгиней сделаюсь. Но эти дурни деревенские сговорились и поймали меня на капище за обрядом и забили камнями насмерть. Ничего, я напоследок двоих с собой в Навь утянула. Видела бы ты их перекошенные лица с выпученными глазами, когда двое людишек вдруг зверями лысыми обратились да провалились с воем под землю. До сих пор, небось, вспоминают... – мерзко захохотала Стужа.

Существа испуганно прижались друг к другу и заскулили. Чернава смотрела на них со смесью жалости и отвращения, незаметно отодвигаясь подальше.

– Что, дочь, не по нраву слуги мои? Уж какие есть. Хотела больше знать про меня – теперь знаешь.

– Я все детство верила, что люди лгут, а моя мать – не злобная ведьма. А я – тем более... Отец тебя взаправду любил, раз от меня всю жизнь истину скрывал и говорил, что злые языки попусту болтают, – голос Чернавы дрогнул и зазвучал высоко, пронзительно, слезливо.

– И что теперь, правда глаза колет? От твоих слез толку нет, в Нави и без того сыро. Лучше уж меня внимательно слушай, ежели хочешь выбраться отсюда.

– А есть способ? – перебирая в пальцах рваную ткань рукава, Чернава до боли закусила губу и подняла глаза на мать.

– Да так, поверье есть одно народное, – Стужа наклонилась вперед и заговорила тихо, с легким трепетом в скрипучем голосе. – Гласит оно, что ежели у ведьмы родится ведьма, а у той – снова ведьма, то последняя в мир приведет колдуна сильнейшего. У всех живых людей темная часть души обитает в Нави, а у черных ворожеев она с ними с самого рождения, потому такие колдовством живут и дышат и Навь и нежить всякую видеть могут. По грани жизни и смерти они с рождения ходят, словно в царстве Яги вечно живут. Коли этакий колдун в полную силу войдет, то он тебе хоть реки вспять повернуть сможет, хоть кровью их оборотить. По его воле мертвые из могил восстать могут и живыми править. Людям он принесет лишь страдания, но нам – мертвым – такой колдун путь в мир живых легко откроет. Ажно[6] отправляемся мы к самой границе Нави, где я буду учить тебя всему: как смертным во снах являться, как нечисть своей воле подчинять, как врагов с ума сводить. А когда настанет время – обратимся за помощью к хозяину здешних земель, чтобы он помог к колдуну подобраться...

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Пойдем, куда скажешь, сделаю, что захочешь. Мне терять нечего, хуже уже не сделается. Только где ты колдуна такого сыщешь и нас из мира мертвых вытащить заставишь?

– Не догадалась? – удивилась Стужа. – Время уже настало, осталось дождаться, когда чародей силу наберет. Видимо, плохо ты меня слушала, раз не поняла, кто он.

– И кто же?

– Твой сын.

* * *

Дерево опасно скрипело, веревка резала руки, а крошечные самодельные ступени-выемки в стволе казались скользкими и неустойчивыми. Весь обмотанный грубой тканью до самых глаз Ярун цеплялся за край дупла, пытаясь удержать в руках нож и глиняную плошку, из которой еще вился легкий пахучий дымок. По стволу стучала болтающаяся на веревке деревянная крышка, вырезанная из куска дерева и обычно скрывающая пчелиное жилище от посторонних глаз. Пчелы сонно и недовольно жужжали, выбираясь из своего жилища и прячась от дыма.

– Ай! – Одна, самая упрямая, все же ужалила палец через варежку. Бесценные, вырезаемые с таким долгим трудом соты выскользнули из липких рук и упали в траву.

– Ты сам тоже крепче держись за веревку и спускайся! – старик Деян двигался не по годам проворно, отыскивая у корней разлетевшиеся на куски соты и перекладывая их в котомку.

– Испортил только мед, – гремя ножом и глиняной плошкой, с ворчанием слез с дерева Ярун.

– С кем не бывает? Пошли отсюда быстрее, покаместь пчелки не проснулись. А мед в отдельной кадке перегоним, сделаем из него хмельной с травами. Нам токмо на руку, что соты в траву рухнули, – Деян отдал Яруну котомку с добычей.

– Ученик из меня – никудышный, то нож теряется, то соты падают. Пчел находить не научился, из лозы защиту для лица плести – тоже, – сетовал Ярун, разматывая ткань на голове и удаляясь быстрым шагом от дерева.

– А дупло-то крышкой закрыл?

– И крышку тоже забыл, – развернулся на ходу Ярун, раздраженно кидая свою ношу на землю.

– Ишь, развоевался. А ты как хотел? Чтобы пчелы тебе сами мед домой носили и по крынкам разливали? Бортничество – ремесло трудоемкое, пуд соли съесть приходится, пока его изучишь. Так что ленивым да строптивым оно не поддается. Это тебе не коровам хвосты крутить! Наберись терпения – все со временем придет. Завтра в лес без меня пойдешь, поглядим, что успел усвоить.

Ярун с сыном уже три месяца жили у добрых стариков: пока маленький Стожар оставался под присмотром хозяюшки Доброславы, Деян обучал помощника добывать мед.

Днем они проверяли лесные «владения»: обходили деревья с деревянными метками, в которых на высоте в несколько аршин виднелись выдолбленные в стволах крышки, закрывающие пчелиные домики. Иногда они находили дупла с дикими пчелами и добывали немного меда оттуда, а часть всегда оставляли насекомым на еду.

Лес шумел, радуя буйством зелени и яркостью летних ягод, среди листвы все чаще попадались первые ярко-желтые листья – стоял месяц зарев[7]. Сбор меда подходил к концу, и бортники проверяли, во всех ли пчелиных домиках хватает пропитания, чтобы пережить долгую осень, холодную зиму и дождливую весну.

Так за разговорами и заботами пролетали дни, а вечером семья собиралась в маленьком доме.

– Ну что, удачно сходили? – бабушка Доброслава загоняла кур со двора в курятник, когда бортники вернулись из леса.

– А то. Меда с воском на зиму хватит, и на торговлю останется.

За ними из последнего улья увязалась одна из пчел. Разгневанно летая кругами, она приземлилась прямо на детскую макушку. Маленький Стожар закрутил головой и замахал руками, прогоняя насекомое. Волосы его на ярком солнце за пару месяцев выгорели, потеряв рыжину, зато левый глаз почему-то с каждым днем становился темнее, словно наливаясь непроглядной ночной тьмой.

– Не стоит так делать, а то пчеле навредишь, и кто же нам тогда мед делать будет? – Ярун перехватил в воздухе детскую ручку и осторожно пересадил пчелу с макушки на свою ладонь. – Гляди: ежели не пугать ее, то она не укусит, – пчела, словно подтверждая его слова, расправила крылья и взлетела.

– У? – залепетал Стожар, показывая ей вслед пальцем.

– Сама улетит, верно, – потрепал Ярун сына по голове и повернулся к хозяйке, запирающей кур. – Как он себя вел?

– Да все хорошо, вон, смотри, как резво в дом пополз. Чего ни скажу – слушается, помогает, миски грязные в воду макает. Токмо спать днем не уложишь – все боится.

– Чего? – нахмурился Ярун.

– Да сны его беспокоят. Просыпается часто, плачет, руками машет. Лепечет что-то про бабку, то ли про няньку – не разобрать. И воды в ведре боится, почему – неведомо, – развела руками старушка.

– Амулеты и полынь с солью не помогают?

– Помогают, на амулет он отвлекается и играет, аки с погремушкой. А потом сызнова чего-то пугается и кричит.

Ярун задумчиво сорвал травинку и покрутил в пальцах. Ему в последние дни тоже кошмары спать не давали: во сне слышался плеск воды, и сквозь этот шум пробивался холодный пугающий голос и тихо его – Яруна – к себе зазывал.

Вечером семейство собиралось за столом: в печурке[8] сушились грибы и ягоды, по избушке разливался уютный запах, а бабушка Доброслава под треск поленьев рассказывала байки и поверья о ведьмах, духах и обрядах, которыми люди защищались от нечистой силы. При свете свечи тени казались вытянутыми, пугающе колебались за спиной у сказительницы, а лицо ее приобретало загадочное, отчужденное выражение. Впечатление усиливал крупный неказистый нос, похожий на плоскую репку. Здесь, в кругу добрых людей, Яруну и Стожару все же было спокойно, а страшные россказни оставались лишь вымыслом, беззубым и неопасным.

Сегодня после ужина Стожар забрался к отцу на колени и уснул, уткнувшись носом в пропахшую медом и воском рубаху. Доброслава, напевая себе под нос старинную колыбельную, перевязала на голове покрепче съехавший от забот платок и стала собирать со стола. Мозолистыми руками она ловко перемывала в лохани грязную посуду и отправляла в печь горшок с замоченной кашей – к утру в тепле дойдет и станет сытным завтраком.

Тихо, чтобы не разбудить дитя, Ярун раскачивался на лавке и смотрел сквозь бычий пузырь окна на неприветливую лесную тьму. Сегодня никакие байки не могли его отвлечь от мрачных мыслей и прогнать тревогу.

– Чего ты скис опять? Бабка моя россказнями застращала? – присел рядом и шепотом заговорил Деян.

– Беспокоит меня, что Стожар пугается и спит плохо. А намедни он за печкой Домового искал.

– Прям так сам и сказал про Домового? – улыбнулся старичок.

– Ну, показал, что кто-то ему видится. И глаз один темнеет, а второй – светлым остается. Не нравится мне все это. Как бы он по стопам матери-ведьмы не пошел...

– Ты бы на дите напраслину не возводил. Определил зазря сразу в чародеи. Пойми: он еще кроха совсем, податливый, что твой воск, и окромя отца у Стожара нет другой защиты и опоры. Что ты из него сейчас вылепишь – то и выйдет.

– А ежели не справлюсь? Как я из сына достойного человека смогу вырастить?

– Как-как... примером своим да терпением. Тебе вечно хочется, чтобы все сразу получалось, да токмо самое ценное большим трудом добывается. Здесь так же – сыну дорогу укажи и веди по ней, в обход колдунств всяких. А суеверия, вон, бабке моей оставь.

– Вот уж спасибо на добром слове, – недоверчиво хмыкнул Ярун.

– Всякое сердце теплом и заботой отогревается, всякое зло можно любовью победить.

– Не всякое. Жене моей, ведьме, не помогло бы – слишком людей ненавидела.

– А ты пытался, раз так уверен в том?

Ярун дернул вопросительно плечами и ничего не ответил. Деян посмотрел на него с лукавым прищуром, кряхтя, поднялся с лавки и полез спать на теплую печь, стоящую в самом сердце маленького бревенчатого дома.

А Яруна слова старика задели, заставили задуматься: к Ярославе он добр никогда не был, по наущению матери с детства над ней потешался, и даже когда вырос – человека в ней так и не увидел. А потом все стало еще сложнее – невозможно искренне любить ту, что насильно к себе приворотом привязывает. Но чего Ярун точно никогда не делал – так это не пытался разглядеть в девчонке, которую не любила вся деревня, хоть что-то хорошее и уж тем более не старался с ней договариваться. От собственного сына он так же отворачиваться не мог: как бы ни пугали странности в поведении Стожара, но вся ответственность за дитя и то, каким он вырастет, ложилась на плечи Яруна. «Что, ежели прав дед? Могут ли забота и любовь от тьмы хоть кого-то защитить?» Обдумывая услышанное, он не заметил, как заклевал носом и уснул, облокотившись на стол. Во сне его вновь подзывал до жути знакомый шепот.

* * *

Шли дни, Ярун все лучше осваивал секреты ремесла: стал понимать, как с пчелами обращаться, чтобы ни им, ни себе не навредить; как мед сохранять и переливать; как перегонять его, превращая в целебные снадобья, напитки и лакомства; как отделять воск.

Так еще три месяца пробежали, минули красное лето да золотая осень, землю сковало заморозками. Зима прохладой задышала в спину, наступил месяц груден[9].

День начался привычно: после сытного завтрака мужчины отправились за валежником в лес, а заодно проверить, все ли благополучно с пчелиными жилищами, не разрушены ли они ворами и хищниками. Бабушка Доброслава хлопотала по дому: замешивала тесто, развешивала во дворе чистые рубахи и кормила кур. Там, где мелькали ее клетчатая юбка-понева[10] и простой белый платок, тут же появлялись порядок и уют: они приходили вместе с запахами печеного хлеба, кислых яблок и сушеных лекарственных трав.

Маленький Стожар сидел на бревенчатом полу и играл с коником-амулетом. Доброслава поставила на скамью большую лохань с водой для мытья тарелок, потрепала мальчонку по голове и вышла во двор, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы мошкара не налетела.

– Стожар! – вдруг тихо пропел женский голос.

Насторожившись, мальчик уронил игрушку на пол и оглянулся по сторонам, не понимая, кто его зовет.

– Стожар! – повторно окликнул тихий голос.

Ребенок заметил, откуда его зовут, подполз к скамье и ухватился за ее край пухлыми пальцами, неуклюже поднимаясь. Вода в лохани рябила и дрожала, не останавливаясь, даже когда Стожар перестал раскачивать лавку.

– Подойди ближе... – зашептал голос, по водяной глади пробежала небольшая волна. Любопытный малыш потянул за край лохани, чтобы лучше разглядеть волну – посудина перевернулась, холодная вода расплескалась по полу.

Стожар испуганно пискнул и уселся рядом с лавкой прямо в лужу. Вода вокруг него чернела, поднималась темно-серыми пузырями, которые с треском лопались. В воздухе разлился запах сырости и болотной гнили, забивая нос, сметая на своем пути привычные ароматы дома и стряпни. Обтекая вокруг дитя, черные капли воды собирались в ручейки и поднимались в воздух, зависая все выше и образуя бугристую фигуру. Испугавшись, Стожар забился под лавку и заревел во весь голос.

– Не бойся меня, сыночек, я тебя не обижу... – шипел голос, в движущихся ручейках гнилой воды все больше угадывались женские черты: растрепанные волосы, длинные, как у лягушки, когтистые пальцы тянулись к ребенку, становясь все отчетливее. – Пойдем со мной, мама заберет тебя и будет оберегать.

Но Стожар смотрел только на черные пальцы, которые тянулись к нему из воды, и, захлебываясь от страха, ревел еще громче. Расплывчатые черты лица черной девушки вдруг стали заметнее, резче, злее. Воды становилось все больше, она заполняла дом, разливалась ручьями от темной фигуры, расползаясь по полу, поднималась, вопреки всему, по стенам к деревянному потолку.

– Стожар, ты чего кричишь? – Дверь распахнулась, и на пороге наконец появилась Доброслава. – Ох ты ж, чур меня!

Хозяйку дома затрясло: между ней и ребенком прямо из воды вырастала, обретая новые черты, пугающая фигура ведьмы. Она обернулась и подняла голову, волосы открыли лицо: мрачное, бледно-серое, с черными водяными провалами вместо глаз. Из носа и рта полились потоки черной болотной воды, когда она оскалилась в улыбке и закричала сразу несколькими голосами:

– Мое! Все равно заберу!

Ноги у старушки от ужаса подкосились, она упала прямо на порог. Сюда еще не успела добраться вода, и в полутьме Доброслава вдруг нащупала рукой на полу крошечные и островатые песчинки. Соль! Суеверная и боязливая старушка несколько лет рассыпала эту защиту от нечисти по всем углам дома, под окнами и дверью, хоть Деян и ворчал, что жаль дорогое переводить.

Ведьма тем временем отвернулась и вновь потянулась к Стожару, подбираясь все ближе. Она больше не напоминала бесформенную кучу, но все еще раскачивалась, переливаясь: все тело собиралось из потоков полупрозрачной грязной воды, которая угрожающе колыхалась в воздухе.

– Иди-и-и со мной, дитя...

– Изыди отсюда, змеюка подколодная! – горсточка соли, в спешке собранная с пола Доброславой, угодила ведьме в голову и рассыпалась. Теряя очертания, с диким злобным криком та начала расплываться и бессильно хрипеть, превращаясь в бугристую массу.

Дрожа от страха, подобрав подол, старушка неожиданно проворно проскакала к столу и схватила истошно орущего Стожара, уволакивая его как можно дальше от бурлящей массы под ногами. Воды становилось все меньше, она вновь начала собираться в лужу в центре избы.

– Ты мне за это запла-а-а-ати-и-ишь! Все запла-а-а-атите! – завыл по всему дому гнусавый голос, а из печки вдруг потянуло запахом гари и серным дымом.

Перехватив ребенка покрепче одной рукой, а во второй зажав мешочек соли, взятый со стола, Доброслава, не оборачиваясь, выбежала из дома, захлопнула дверь и тонкой полоской рассыпала перед ней соль. В доме вдруг что-то затрещало. А потом раздался взрыв.

* * *

– Ой, горе, горе-то какое! – вся перемазанная в пыли и саже старушка сидела на коленях перед остатками сгоревшей избы и причитала.

Знакомый двор превратился в горелые руины: крыша рухнула и погребла под собой все вещи и маленький курятник – то, что семья наживала годами кропотливого труда. Рядом бродили любопытные деревенские зеваки, помогавшие тушить пожар, кто-то раскапывал обгоревшие доски в поиске ценных вещей.

– Беда, да... – ошарашенно оглядывался и почесывал затылок Деян: они с Яруном еще в лесу заметили черный дым и поспешили обратно.

– Слава богам, все живы и целы. Хоть не стряслось еще большей беды... – Ярун смотрел на остатки дома, как загнанный зверь. Ему до боли вцеплялся в плечи сидящий на руках маленький Стожар, который до сих пор продолжал тихо плакать.

– А ты помолчал бы! – вдруг обернулась к Яруну разгневанная старушка, утирая порванным рукавом слезы.

– Доброслава, не надо, – попытался осадить ее муж.

– Еще как надо! Говорила тебе – проклятое дите! Проклятое! Все с ним не так!

– Неправда! – крепко прижал к себе сына Ярун, закрывая его полой запашного тулупа. – Он не виноват в кознях матери! И не выбирал себе такую участь!

– Виноват, не виноват – какая разница? За ним зло по пятам ходит, али сам он его подзывает!

– Прекрати околесицу городить, старая! – вступился за ученика Деян.

– Да посмотри ты на него! Надо было гнать их со двора взашей, покаместь беду не привели...

Вокруг уже начали собираться любопытные: некоторые в открытую показывали на Яруна пальцем, другие шептались за спиной.

– Хватит! – грозно рявкнул старик.

Доброслава посмотрела на него раздраженно. В глазах стояли слезы, но она хмыкнула и поднялась с земли, надеясь отыскать во дворе среди обгоревших досок хоть что-то ценное.

– Ярун! – Деян заметил, как парень с ребенком на руках тихо отступает спиной к лесу. – Ты бабку мою не слушай, она со страху такую околесицу иногда городит, что сама апосля не верит. Успокоиться – жалеть будет.

– Да права она, Деян, – дрожащим голосом ответил Ярун. К горлу у него подкатывал комок от обиды, но во взгляде горела решительность. – Уходить нам надо, пока еще большей беды вам не принесли.

– Куда ты собрался? В лес, на ночь глядя, с малым ребенком? Головушкой ушибся, что ли?

– Не видать нам покоя, пока ведьма в спину дышит, – упрямо мотнул головой Ярун, поджав губы в тонкую нить.

– Сейчас соберемся и к сыну в дом попросимся на житье – он не откажет. В тесноте, да не в обиде, как-нибудь уместимся. Так что горячку не пори, успокаивайся и оставайся.

– Нет.

– Да что ж такое...

– Они с нами никуда не пойдут, – отрезала подошедшая Доброслава. Она скрестила руки на груди, насупила брови, а взгляд зажегся недобрым огнем.

– Жена, не встревай.

– Не пойдут, и все тут! Не хватало еще в дом к сыну такую напасть притащить! – топнула старушка и с неприязнью отошла подальше от Яруна.

Повисло тягостное молчание. Деян не выдержал первым.

– Ты не обижайся... и на бабку мою не злись... сам видишь, дело такое...

– Я все понимаю и не останусь, – кивнул Ярун.

– Ну ты хоть... вспоминай нас иногда. И прости, ежели обидели чем.

– Да какие обиды? Вы нас спасли, обогрели, научили...

– Эх, тебе годами еще ремесло осваивать и осваивать. Ты бортничество-то не забрасывай – азы изучил, дальше сам можешь мед добывать. В котомке, с которой ты сегодня бродил, еще с лета лежат крынка меда, плошка для окуривания и нож с веревкой – на первое время хватит. Забирай все с собой.

– Спасибо, – шмыгнул носом Ярун и порывисто одной рукой обнял старика. Стожар высунулся из тулупа, как котенок, и тоже уткнулся носом в седую бороду.

– Да ну, брось сырость разводить. В пути остерегайтесь! Все, хватит, коль решил идти – уходи, не прощаясь, – растроганный Деян осторожно выпутался и отвернулся, чтобы не видеть удаляющиеся спины. Он присел на пень и сгорбился, будто сразу состарившись еще сильнее. Доброслава, успевшая немного остыть, подошла к мужу и со вздохом положила руку ему на плечо.

– Скучать, небось, будешь, старый?

– И ты будешь.

– Буду, – незаметно вытерла непрошеную слезу старушка.

– Дети они еще совсем, оба. Что их дальше на пути ждет...

* * *

– Ты что творишь, блаженная? – рука Стужи взметнулась к серому небу Нави, неведомая сила подхватила Чернаву, подкинула и ударила о землю.

– За что? – корчась от боли и ужаса, взвыла ведьма, цепляясь за влажную болотистую почву.

– Я тебе наказала делать лишь то, что скажу: учиться колдовству и копить силы. Не тратить их, только во снах живым являться. И что ты натворила?

– Я просто хотела забрать сына. Ты же сама говорила, что он нужен, чтобы нас освободить, – заскулила Чернава, хватаясь за подол изношенного материнского балахона.

– Живым! И вошедшим в полную силу колдуном, а не мертвым младенцем.

– Нет-нет, не мертвым, я бы не причинила ему вреда...

– Какая же ты глупая, – Стужа с презрением и отвращением оттолкнула дочь ногой. – Слабый младенец не пережил бы перехода в Навь через реку Смородину! Плакали б тогда все наши надежды.

– И что нам делать?

– Ждать. Следить. Затаиться и набираться сил, как тебе и было сказано.

– Но я скучаю по сыну, дому и батюшке, – захныкала Чернава.

Стужа раздраженно махнула рукой, и скулящую ведьму отбросило к деревьям.

– Пора уяснить: ты – мертвая! Больше не можешь делать что хочется. А ежели не наберешься сил, не станешь слушаться, то и я от тебя избавлюсь – слабая неумеха никому даром не нужна.

– Не бросай меня, у меня же больше вообще никого не осталось...

– А мне опостылело прозябать в этой дыре среди теней и глупцов, – Стужа, не обращая внимания на мольбы дочери, злобно тряхнула в руке связанными веревками – две плененные души-прислужницы в ужасе кинулись прятаться за ближайшее дерево. – Я уже давно отомстила бы всем врагам, разбогатела, захватила власть, чтобы мне поперек никто и пикнуть не смел! Но только моих сил на обряд не хватит, понадобятся еще ведьма и темный колдун, чтобы вернуться в мир живых.

– Значит, ты меня спасла от душ только ради обряда?

– А для чего ты мне еще? Ежели не хочешь быть разорванной на куски – делай, что сказано, и тогда сын к тебе сам придет, когда наступит время.

– Да он боится меня теперь хуже самой смерти! – раздосадованно поморщилась Чернава, но тут же прикусила язык, чтобы не напоминать о своей оплошности и не вызвать еще больше гнева многодушницы.

– Есть вещи похуже смерти, – коварно улыбнулась Стужа, ее бледные зубы просвечивали сквозь истлевшие провалы в щеках. – Ты сама это увидишь позже. Оставь пока мальчишку в покое, и тогда я научу, как отомстить твоему возлюбленному мужу.

* * *

Долго ли, коротко ли Ярун брел через незнакомый лес. Тяжелая корзина с маленьким сыном и инструментами бортника болезненно оттягивала плечо, но дарила надежду: осталось найти пристанище, а зарабатывать на жизнь можно будет ремеслом.

Лес в грудене был холодным и неприветливым: голые стволы да полысевшие ветви с остатками скорченных коричневых листьев. Чем дальше – тем дремучее и темнее заросли, знакомые отчетливые тропинки давно остались позади, утонули в хрустящей листве, приходилось искать дорогу наугад. Ярун радовался, что успел неплохо утеплиться – днем со стариком Деяном он бродил в тулупе с подкладом, а маленького Стожара бабка Доброслава завернула в теплый колючий плащ, чтобы на улице не мерз. Только на землю уже опустились ночные потемки, а с ними морозный холод – изо рта вылетали облачка пара, листва скрипела от каждого шага, схваченная первым инеем. Ноги в тонких кожаных простеньких поршнях[11] начинали промерзать, между деревьями из-за сумерек стало невозможно ничего разглядеть, но лес все не заканчивался. Пора было останавливаться на ночлег.

Неожиданно споткнувшись обо что-то, Ярун почувствовал жгучую боль в ноге и полетел вперед. Он цеплялся за лямку корзины, но сын все равно вылетел из нее на землю и покатился с громким плачем.

– И кто же у нас здесь? – раздались окрик и гогот.

– Попался, голубчик, – рявкнул голос за спиной.

Ярун обернулся и резко сел, но тут же услышал над лицом предупреждающий щелчок хлыста – таким же в его родной деревне гоняли коров и лошадей. Из-за деревьев выступили трое парней – крепких, высоких, с угрожающими дубинками, в темноте сверкнула сталь кинжалов, у одного в руках Ярун заметил хлыст. Теперь, когда не было нужды скрываться, они улюлюкали, пинком переворачивая корзину бортника: на землю выпала глиняная плошка и тряпки. Скрипя зубами от досады, путаясь в веревке, обернувшейся вокруг ноги, Ярун попытался доползти по грязи к сыну, чтобы успокоить, пока разбойники перерывали скудные пожитки.

– А ну-ка, стой! – Один из парней подскочил к Яруну прыжком, приподнял его за ворот над землей и встряхнул, как соломенную куклу. – Где кошель? Деньги? На продажу что тащил?

– Ничего, и денег у нас нет... – растерявшись, забормотал Ярун, пытаясь вырваться. – Погорельцы мы, пристанища ищем.

– Погорелец, да с такой корзиной со всяким скарбом[12]? А я тогда князь Новиградский[13]! – мерзко заржал парень, копающийся в поисках хотя бы монетки.

– В корзине – инструмент рабочий, для бортничества, без него не прожить. Денег – ни копейки, взять с нас нечего...

– Тут правда лишь хлам, ножичек забрать можно, разве что, – плюнул второй парень, оборачиваясь к двум другим разбойникам.

– Так и я о том. Незачем нас в плену удерживать, отпустите подобру...

– Еще чего! Ты же опосля про нас в деревнях раструбишь. Лучше мертвецов никто тайны не хранит. Тем более малой энтот надоел верещать... – сморщился первый разбойник, все еще крепко удерживая пленника за ворот. У Яруна внутри все сжалось, по спине побежали мурашки – про жестокость и отсутствие чести у разбойников он слышал не раз, тем более Доброслава рассказывала про окружающие леса много печальных историй.

– Правда! Давайте порешим их – и дело с концом. Чего с бесполезными вошкаться... – согласился второй. В этот момент Ярун рванулся, пытаясь освободиться, но тут же получил по уху дубинкой, в глазах все поплыло от боли.

– Совсем ошалели, полоумные? Вам что, непонятно сказано? Любая добыча принадлежит главарю, он пусть и решает, – не обращая внимания на попытки пленника сбежать, напустился на соратников третий разбойник – самый молчаливый, который до того спокойно наблюдал за возней, скрестив руки на груди.

– Гойник, да о чем тут думать, не добыча, а смех один... – начали оправдываться разбойники.

– Это не вашего куцего ума дело! Поднимайте все с земли вместе с дитем и несите к главарю, – разбойник, названный Гойником, вскинул подбородок с острой бородкой и властно развернулся, скрывшись за деревьями. Двое оставшихся переглянулись, недовольно засопели, но спорить не стали: собрали вещи, взвалили на себя корзину с ребенком, оглушенного, слабо соображающего Яруна – и потащили в ночную тьму.

* * *

– Со странными пожитками, без денег, но погорельцы. – Главарь разбойников с прищуром косился на связанного пленника, лениво пережевывая кусок вяленного мяса. На нем был дорогой, вычурно-яркий кафтан, явно с чужого плеча, надетый поверх грязноватой льняной рубахи и штопанных штанов. В короткую бороду были вплетены драгоценные бусины, а на ногах болтались кожаные сапоги с узорной вышивкой – тоже награбленные.

Ярун щурился и отворачивался от горящего рядом с главарем костра – после удара по голове глаза слезились и все расплывалось. Разбойники, которые его приволокли, оставили главарю для допроса и разбрелись по поляне, переговариваясь в темноте с другими соратниками. В паре шагов от костра лежала перевернутая корзина, а на поленьях сидел притихший Стожар, его заплаканные разноцветные глаза блестели в темноте. В стороне раздавалось беспокойное лошадиное ржание.

– Все в корзине – ремесленное, я бортник. Вам могу чем-то пригодиться: мед добывать, медовуху гнать, сбитень делать. Разную работу делать сумею, только не причиняйте вреда малому, пожалуйста, – Ярун старался разговаривать с главарем спокойно и терпеливо, чтобы не разозлить, а сам медленно осматривался, привыкая к полутьме. Разбойники устроились удачно: разбили логово в овраге под горой, замаскировались ветвями – издалека горящий костер даже в ночном лесу не разглядишь и разговоров не услышишь, пока совсем близко не подойдешь. Из такой ямы незаметно не сбежать – поймают сразу.

– Медовуха – дело неплохое, – сказал главарь. – Да не всегда она бывает хороша – куда ни плюнь, то приторная, то разбавленная. Ты умеешь вкусную делать? Чем докажешь?

Ярун тут же язык прикусил – за прошедшие месяцы он только помогал старику Деяну перерабатывать мед, но сам в тонкостях приготовления напитка разобраться не успел.

– Да и потом, я пьяниц не потерплю – немного хмельного меда хранить полезно, но держать бортника, чтобы он людей моих спаивал, мне ни к чему.

– Ну, медом и лечиться можно... – нерешительно заспорил Ярун.

– Что мы, меда не своруем, что ли, если понадобится? – тихо засмеялся главарь, глаза его превратились в недобрые узкие щелочки. – Да и не нравишься ты мне, бортник. Кто в своем уме ночью потащился бы в лес, да еще с дитем? Погорелец тем более стал бы крова просить в деревне.

Ярун молча взвешивал: удача от него отвернулась, выпутаться из ловушки просто не выйдет, незаметно сбежать – тоже. Он надеялся договориться с главарем, но тот чуял неладное и пленнику не верил. Уговорами и унижениями делу не поможешь – их разбойники слышат каждый день и еще быстрее голову срубят. Понимая, что смысла лебезить нет, Ярун вскинул подбородок и хмуро посмотрел собеседнику в глаза.

– Вы, разбойники, вечно от чего-то бежите и скрываетесь. У каждого – свои тайны. У меня такого добра тоже хватает, поэтому и ищу новой жизни.

– Хм... – главарь настороженно поднял одну бровь.

В этот момент сбоку снова послышались лошадиное ржание, звуки хлыста и громкая брань. Ярун обернулся и пригляделся: двое разбойников кнутами пытались усмирить привязанного к дереву коня, который лягался, ржал и вставал на дыбы. Разбойники старались запугать и вымотать животное, но звук рассекающего воздух хлыста и крики только еще больше пугали и злили его: конь яростно хрипел с пеной у рта и крутил головой, пытаясь уследить за раздражающим хлыстом.

– Гляжу, конь у вас необъезженный, – криво улыбнулся пленник, наблюдая, как мощный зверь одним ударом копыта сбивает с ног разбойника, зубами выхватывая у него из руки кнут. Второй разбойник, упавший еще раньше, в ужасе отполз к остальным лошадям, рискуя получить от них удар по спине.

«Видать, среди лошадей эти молодцы не росли, обращаться с ними не особо умеют», – мелькнуло в голове у Яруна.

– Новенький, ретивый слишком, третий день к себе никого не подпускает. Он хоть и ценный, но одному из моих людей успел хребет переломать. Будет дальше лягаться – голову снесем, – раздосадованно сквозь зубы бросил главарь.

– Меня подпустит, – твердо заявил Ярун.

– Что, и пчел, и лошадей заклинать умеешь? – расхохотался главарь. – Раз ты так в себе уверен, прикажу выдать хлыст и посмотрю, как эта зверюга тебя растопчет.

– Не нужен хлыст. Найдите гребень и морковь или яблоко. И руки развяжите, – спокойно ответил Ярун.

Вороной конь был высоким, с мощными ногами и блестящей шерстью, мокрой от пота. Зажав в одной руке гребень, который разбойники нашли среди награбленной добычи, а в другой – желтоватую морковь, Ярун осторожно подкрадывался к животному, удивляясь, что головорезы вообще смогли привести коня в свое логово и надеть на него узду с поводом. Разбойники наблюдали издалека, столпившись у костра, и посмеивались парню в спину: и более крепкие молодцы не могли справиться с конем, а что сделает этот тощий и длинный рыжий бортник против взбесившегося зверя?

Подобравшись совсем близко, Ярун приблизился сбоку к лошади, чтобы его было видно, и успокаивающе заговорил. Сначала разозленный конь сопротивлялся, мотал головой, ржал и вставал на дыбы – разбойники улюлюкали и готовились собирать самоуверенного парня по частям. Но зверь постепенно успокоился, прислушался к тихой речи и позволил расчесать себе гриву: Ярун терпеливо приучал его к своему голосу и рукам, чтобы конь начал ему доверять и перестал бояться. Каждое движение было выверенным и привычным – отец всегда держал лошадей, парень научился успокаивать и объезжать их еще с малых лет. А позже со своими друзьями часто развлекался тем, что угонял из соседних деревень коров и коней, чтобы через пару дней вернуть – добыча ему была не нужна, а вот наблюдать за ужасом и гневом хозяев было забавно.

Рядом с конем Ярун провел больше часа. Грабители, которым издали ничего не было видно, заскучали и сели травить байки у костра. Каково же было их удивление, когда из ночной темноты к главарю верхом подъехал сам Ярун: он спокойно держался без седла на спине лошади, которая еще недавно наводила ужас на разбойников и заставляла разбегаться самых отчаянных безумцев и смельчаков. Ярун ловко спрыгнул на землю и осторожно перекинул повод главарю – конь стоял спокойно и не сопротивлялся, доедая морковь, в его больших карих глазах отражалось бойкое пламя костра.

– Больше брыкаться не будет, ежели не пугать.

Главарь встал с земли, во все глаза рассматривая то коня, то пленника, нерешительно потянул на себя повод. Конь недовольно всхрапнул, попятился, но Ярун спокойно хлопнул его ладонью по боку, прошептал что-то успокаивающее, и тот больше не сопротивлялся. С опаской поглядывая на повод в своей руке и опустившего голову зверя, главарь покосился на пленника.

– Звать-то тебя как?

– Ярун.

– А коней объезжать где научился?

– В родной деревне, – пожал плечами пленник.

– Что ж, коли хотел пользу приносить – можешь остаться, нам такие ловкачи нужны.

Ярун заметил, как у главаря поменялся голос, и обернулся – лица разбойников тоже явно смягчились. Он понял, что поступил верно – удивил и заставил грабителей себя уважать, поэтому теперь они смотрели на него как на равного.

– А самого-то тебя звать как?

– Аспидом, – горделиво ответил главарь. – Ну так что? Конокрадством готов промышлять?

– Благодарю за предложение твое. Не серчай уж, Аспид, но я не останусь. Договориться с вами готов, мед или сбитень приносить могу, товары нужные в деревнях добывать, но жить здесь не останусь.

Вокруг костра поднялся ропот – разбойники тихо переговаривались, качали головами и, не отрываясь, следили за реакцией главаря. Тот скорчился, раскусил, словно клюкву кислую.

– Что, претит тебе наша доля? Небось, скажешь, что лишь честным трудом хочешь жить?

– Не в том дело, – Ярун оглянулся на разбойников и поежился: за ним внимательно следили с десяток вооруженных человек в поношенных одеждах. – Просто беда за мною ходит. Перешел дорогу ведьме, хотя не следовало, теперь отдуваюсь.

Разбойники – люди суеверные, в таком ремесле порой только удача и спасает. Краем глаза Ярун заметил, как несколько человек при упоминании ведьмы заохали и стали плевать через левое плечо. Главарь, прищурившись, молча разглядывал собеседника, решая, врет ли тот ему, но бортник смотрел ему в глаза прямо и взгляда не отводил. Аспид проникся уважением и едва заметно кивнул.

– Ну, как скажешь, бортник. Сегодня с дитем можешь переночевать у нашего костра, а завтра с рассветом уходи, пока беду не навлек. Предложение твое мы принимаем, от помощи и меда не откажемся. Вот только где ты жить станешь, ежели не среди людей?

Ярун рассеянно пожал плечами, разглядывая огромную трещину-пещеру в скале, которую разбойники превратили в жилище – он и сам не решил, куда податься.

– В деревнях селиться не стану. Не знаю, может, тоже пещеру какую найду.

– Нет тут больше пещер, отродяся не было, мы туточки все облазали, – отозвался из толпы разбойников рослый детина, который все еще продолжал плевать через плечо.

– Тогда в лесу избушку построю, – нерешительно ответил Ярун.

– Один? Видать, младенец помогать будет? – ехидно протянул кто-то из разбойников.

– Волки сожрут раньше, – махнул рукой еще один.

– Вдали есть в лесу землянка, там охотники на ночь иногда останавливаются, – задумчиво протянул молчаливый высокий разбойник с острой бородкой, Гойник, который приказывал отвести пленников к главарю.

– Где? – повернулся к нему Ярун.

Гойник посмотрел на него исподлобья, взвешивая, стоит ли незнакомцу верить, а затем тряхнул головой.

– Сами мы в той части леса не бродим – к деревне слишком близко, заметить могут. Но в какую сторону идти, утром покажу – не заблудишься.

– Вот и славно. А теперь, Ярун, коня к дереву обратно привяжи и уложи малого спать, чтобы он больше не вопил. Ему сколько уже? Годка два?

– Год будет... через месяц, как зима настанет, – Ярун выдохнул с облегчением – опасность миновала.

– Да? А по мальцу так и не скажешь.

Ярун завернул сына в два шерстяных плаща и уложил в корзину, покачивая ее как люльку – ребенок правда рос быстрее прочих, про это и бабка Доброслава часто упоминала, считая дите заговоренным. Щеки Стожара за последние месяцы на хорошем козьем молоке налились румянцем, сам он окреп и начал учиться ходить. Наблюдая за клюющим носом сыном, Ярун вдруг ощутил горечь – чертами лица ребенок слишком напоминал свою мать – Ярославу, о которой парню вспоминать было тошно. «Стожару и года нет – а сколько уже пережить пришлось: смерть матери, пожар в доме, а затем еще один, у Деяна. Теперь еще и нападение разбойников. Дальше что? Настанет ли спокойствие когда-нибудь? Один я и вправду мог бы с разбойниками остаться, но не с дитем малым. А все беды из-за этой ведьмы проклятой! Не будь ее – жизнь бы иначе сложилась...» – Ярун злился, и сон к нему не шел.

Так до самого утра он просидел в тишине у костра, облокотившись на корзину и подбрасывая изредка дров в огонь, тихо, чтобы не будить грабителей. На заре проснулся Гойник и проводил его из лагеря, указав, по какой тропинке идти через лес.

* * *

Землянку проморозило. Гнилые лавки и покосившиеся стены выглядели ненадежно: один из углов осыпался, а под ним растекалась небольшая замерзающая лужа. Внутри пахло сырой землей, плесенью и грибами. Видно было, что постоянно здесь никто не живет, да и охотники убежище для ночлега подправляют редко, хотя у стены лежали бревна для укрепления стен и потолка, чтобы земляная крыша в один день не рухнула. С одной стороны было выкопано небольшое окошко, слегка осыпавшееся, а под ним кто-то аккуратно выложил из камней очаг и оставил отсыревшие дрова.

Ярун брел сюда с тяжелой ношей несколько часов и больше всего мечтал оказаться у теплого очага, поэтому теперь расстроенно оглядывался: работы предстояло много, чтобы эта сырая земляная избушка под холмиком стала похожа не на могилу, а на удобное жилище. Стожар вылез из корзины, неуклюже пополз по замерзшему земляному полу, пытаясь подняться на ноги, и недовольно чихнул.

– Да, привередничать не приходится. Все лучше, чем спать в лесу на дереве, – пытаясь улыбнуться, кисло подметил Ярун.

Он обыскал жилье в поисках инструментов и принялся за работу: важно было успеть до темноты укрепить стены бревнами, закрыть окно самодельными ставнями и утеплить щели сухой травой от сквозняков. Теплее сразу, конечно, не станет, впереди работы на много дней: промазать холодной глиной дверной проем, застелить пол сухими листьями, старой травой и хворостом, а еще не забывать до темноты добывать в лесу сухие дрова, чтобы топить очаг и греть воду. Радостно, что хотя бы о еде сегодня вечером можно было не думать – разбойники поделились хлебом, сыром и кусочками вяленого мяса. Молока для Стожара не было, но из хлеба можно было сделать тюрю – водянистую кашу.

К ночи Ярун уработался так, что ноги еле держали. Зато в очаге весело потрескивал огонь, постепенно отогревая мерзлую землянку, живот после скудного ужина больше не сводило от голода, а дверь и ставни надежно скрывали семью от холодного ветра, инея и диких зверей. Дел еще оставалось множество: завтра предстоит разыскать ближайшую деревню и добыть еды, но Ярун стал привыкать справляться без чужой помощи. Жизнь не стала спокойной, но начала медленно налаживаться. На горизонте забрезжила надежда, что кошмарные воспоминания о ведьме останутся далеко позади.

Часть первая. Стожар

Бояться смерти – на свете не жить.

© Русская народная поговорка

Плутая между деревьев и полян, Весняна окончательно сошла со знакомой тропинки. Дыхание сбилось от быстрой ходьбы, платок съехал с головы, и редкие солнечные лучи путались в светлых волосах цвета лепестков черемухи. Чем больше она старалась найти дорогу к дому – тем больше пугалась, что не узнает знакомый с детства лес, а на ауканье никто из подружек давно не отзывался. Истоптав ноги до крови и разодрав рукав, девушка решила передохнуть и присела на поваленное дерево. На глаза сами навернулись непрошеные слезы: надо же быть такой растяпой – и грибов не нашла, и от подружек отстала, а теперь вот плутала в лесу... сколько? Час? Два? Как на зло, небо затянуло темными тучами, подул холодный ветер – вот-вот мог начаться яростный ледяной ливень, пришедший с концом месяца березозола[14]. Еще и перед глазами закружилось пятно – Весняна присмотрелась к назойливой полосатой пчеле. Непрошеная гостья выписывала в воздухе петли, пытаясь сесть на рубашку.

– Кыш, – недовольно буркнула девушка, тряхнув головой и шмыгнув носом, но насекомое не собиралось отставать. – А ну, лети прочь! – Весняна замахала в воздухе руками.

– Пчелу не обижай, – кто-то, подошедший со спины, цепко перехватил ее рукав. От неожиданности девушка дернулась, чуть не кувыркнувшись с упавшего ствола, и обернулась: перед ней стоял высокий худощавый парень, похоже, ее сверстник, лет семнадцати на вид, со слегка отливающими золотом русыми волосами до плеч и разными глазами: светло-зеленым и темным, почти черным. Он точно был не из деревни, хотя вытянутое курносое лицо показалось девушке смутно знакомым.

– Леший! – испуганно сжалась и побледнела Весняна.

– Лешим меня еще не называли, – парень криво улыбнулся, отпуская ее рукав, и поднял раскрытую ладонь – пчела спокойно села на нее и поползла по пальцам.

– Укусит же, – неприязненно поморщилась девушка.

– Не надо ее пугать и руками махать – тогда не укусит. Они нападают только на врагов, а после укусов умирают. – Пчеле надоело переползать с пальца на палец, крылья затрепетали, насекомое взлетело к небу, а парень перевел взгляд на собеседницу. – Ей, наверное, бусины твои понравились. Яркие. Как цветы.

Весняна поморщилась, раздосадованно дотронулась до шести желтых бусин на шее – ей так хотелось похвастаться подарком отца перед подругами, а теперь идея надевать дорогую низку в лес казалась совсем бестолковой. Странный парень поднял прислоненный к дереву короб, взвалил на спину и развернулся, тихо шагая в сторону леса. Одет он был совсем просто: в рабочую рубаху с пятнами и потертостями, которая болталась на нем, как на кукле, и портки с заплатками.

– Подожди! А ты знаешь, как к деревне пройти? – обеспокоенно поспешила за ним Весняна.

Парень обернулся и окинул ее взглядом: девушка явно из деревни, в хорошей одежде, с ладной корзинкой, только вся взъерошенная, напуганная, голубые глаза от слез покраснели.

– Заблудилась в трех соснах и недалеко от дома, значит? – глаза незнакомца сузились, он внимательно посмотрел сквозь девчонку, будто искал что-то за деревьями.

– Да, от подружек отстала, хотели первые сморчки найти, – зашмыгала носом Весняна, ежась от холодного ветра. Парень вздохнул, прикидывая, сколько времени сейчас потеряет.

– Тут до деревни недалеко, проведу. Раз мерзнешь – пошли под соснами, согреешься.

– Почему? – удивилась девушка. Незнакомец не ответил, а кивком показал ей на полосу соснового леса, молча ступая на ковер из иголок. Двигался он, как кошка, привычным тихим шагом, хотя и нес за спиной высокий плетенный короб. Весняна со своей пустой корзинкой еле успевала за ним.

– Видишь? Здесь иголок много, они землю плотно накрывают, потому теплее, – не оборачиваясь, подметил он, и Весняна вдруг заметила, что перестала трястись от озноба. – А сморчки лучше не здесь, а на возвышенностях искать, куда солнце попадает. Вон, за деревьями, – парень махнул рукой в сторону, но Весняна ничего в той стороне не увидела.

– Ты все про здешний лес знаешь, что ли? – удивилась она. Девушка привыкла к предсказуемой и понятной деревенской жизни, но за пределы людского жилья раньше ходила только со старшими.

– Ну, всего никто не знает...

Весняна поравнялась с незнакомцем и зашагала рядом, украдкой посмотрела на его лицо и вдруг вспомнила, где видела раньше.

– Так вы же с отцом – лесные колдуны!

– Кто? – парень вдруг остановился и захохотал, схватившись за живот. Смех у него был теплый, дружелюбный, как звон колокольчиков.

– Ну, знахари, в лесу скрытно живете...

– При отце моем подобное не ляпни, а то он ругаться будет так, что вся деревня затрясется, – просмеявшись, хмыкнул и зашагал дальше парень. – Скажешь тоже. Он колдунов всей душою ненавидит, сами мы – простые бортники, мед лесной добываем и корзины плетем.

Весняна вспомнила: они с рыжим седоватым отцом по праздникам часто стояли с товаром на деревенском торжище[15].

– Бортник и у нас в деревне есть.

– Ой, видали мы его работу, – неприязненно поморщился парень. – Пчелам надо жизнь сохранять, подкармливать, а этот дупло в лесу найдет, дымом всех поубивает и радуется, что мед ему достался. Никакого уважения... что ж, неважно.

– Но все же он в лесу не прячется от людей, – подметила Весняна.

– Да и мы тоже не прячемся. Мы в нем живем, – пожал плечами парень, будто для него это было чем-то само собой разумеющимся. – Смотри-ка, добрались.

Лес заканчивался, стал совсем редким, впереди показалось поле, а за ним – деревянные крыши изб и тонкие струйки дыма из печных труб.

– Довел! – обрадовалась и заплясала прямо на тропинке девушка.

– Поле когда пересекать будешь – еще грибы поищи, хоть не с пустыми руками домой явишься, – улыбнулся парень, наблюдая за ней.

– Так пойдем со мной – я батюшке скажу, что ты меня спас, он чем-нибудь угостит, – ярко-голубые глаза девушки светились.

– Не надо, я же не ради награды. Да и работать пора – завтра торговый день, еще мед готовить, – отмахнулся бортник.

– Так вы с отцом завтра в деревне будете? – обрадовалась Весняна. – Мы за медом придем обязательно.

– А звать-то тебя как? – наклонил голову набок парень.

– Весняна, – улыбнулась девушка.

– Ну, бывай, Весняна. Не плутай больше, – махнул рукой бортник, поправил наплечный короб и повернулся обратно к лесу.

– Подожди! А самого тебя как звать? – удивилась такому резкому уходу девушка.

– Стожар, – бросил он, скрываясь за деревьями.

Весняна еще с минуту стояла, глядя ему вслед – Стожар был странным, нелюдимым, но все же ее выручил. Вздохнув, девушка тряхнула головой, отвлекая себя от мыслей, и бодро зашагала к деревне – день начинал клониться к закату.

Стожар отошел от луга подальше, обернулся, чтобы убедиться, что девушка за ним не идет и не подслушивает. Спустил короб на землю, чтобы немного передохнуть, и разогнулся, внимательно разглядывая окружающие деревья. От его взгляда с писком и хихиканьем шустро прятались за листьями и ветками крошечные духи – лесовички.

– Я вас все равно заметил, – пригрозил пальцем парень. Ответом ему было шуршание листьев и веток. – Девчонке зачем голову морочили и меж трех сосен водили?

Лесовики хихикнули, завозились, к ногам парня вдруг упала яркая ягода сушеной рябины. Он присмотрелся к ней, поднял и покрутил между пальцами.

– Что, на бусы яркие позарились? Ради ерунды живого человека решили в лесу до смерти загонять? – Стожар видел, как крошечные лесные человечки оскалились острыми зубами и заулюлюкали. Ему вдруг показалось, что поляна закружилась и начала расплываться, а деревья будто поменялись местами. – А ну, хорош! Себя дурить я точно не позволю!

Стожар громко хлопнул в ладоши, отвлекая лесную нечисть, а затем достал из крошечного мешочка, висящего на поясе, щепотку соли, перетертой с полынью, – защиту от всякой дурной силы. Растерев соль между пальцами, он подбросил ее остатки к деревьям. Лесовики с недовольным шипением прыснули, скрываясь в высоких кронах, поляна перед глазами тут же перестала плыть, и деревья вернулись на место.

* * *

В простенькой самодельной печи, сложенной из речных камней, уютно потрескивал огонь. Стараясь не задеть коробом и головой притолку над дверью, Стожар нагнулся и протиснулся в узкий проход.

– Вернулся? Про соль не забудь, – послышался из глубины землянки голос отца.

Вздохнув, парень привычно выхватил из мешка горсть соли с полынью и не глядя посыпал дверной порог – для защиты от нечистой силы. Ярун, помня наставления, ежегодно на ярмарках искал заморских купцов и торговцев, выменивая на дорогущие, но такие ценные баночки с солью свой лучший мед.

В землянке, как всегда, пахло сыростью, вареной кашей, травами и медом: он заполнял горшочки любых размеров, от мала до велика, которые стояли на полках, и столе, перетекал из сот в большое корыто, бродил в бочках. Весь потолок и единственное мутное оконце были завешаны сушеными травами: душистыми приправами для хмельного меда и готовки, лекарственными – от болезней, полынью – для защиты от нечисти. По углам, потревоженные сквозняком, покачивались деревянные амулеты – коники и птицы. Если не знать правды, то в самом деле можно было принять землянку за домик знахаря. Стожар поставил короб у двери и аккуратно, чтобы не задеть сушеные травы, двинулся в полутьме к печке.

Ярун доплетал из лыка большую корзину, чтобы сделать из нее удобный кузов с лямками. За прошедшие годы его ярко-рыжие волосы посветлели, превратившись в золотистые с проседью, а серо-голубые глаза стали прозрачнее, спина сгорбилась, руки от постоянной работы покрылись узлами. Не отрываясь от плетения, он поднял пронзительный холодный взгляд на сына.

– Сегодня ты долго.

– Да там девица одна заблудилась, надо было дорогу показать, – небрежно махнул рукой Стожар, присаживаясь на лавку рядом. – Нужна помощь?

– День ярмарочный завтра, разложи товар по корзинам. Бортии с пчелами проверял?

– Да, смотрел, они уже проснулись, но мед пока только прошлогодний, – Стожар ловко раскладывал горшки с медом по одним корзинам, а кувшины с медовухой – по другим.

– И правильно, подождем до изока[16], – ответил Ярун, продолжая сверлить сына взглядом, Стожар посмотрел на него вопросительно. – Я тебе говорил, что с деревенскими лучше дел, кроме торговли, не иметь.

– Всего лишь помог девице прохожей. Или стоило оставить ее в лесу зверям на растерзание? – удивился парень.

Ярун нахмурился, помолчал, уставившись в стену, затем снова поднял глаза на сына.

– Узнаю, что ты меня обманываешь и в лес ходишь, чтобы колдовать, а то и с нежитью якшаться, – несдобровать тебе, – вдруг резко поставил он корзину и потянулся к горшку с кашей, чтобы отправить его греться в печь.

– Да на что мне это? – закатил глаза к потолку Стожар, но отец ему не ответил. Собрав остатки товаров, парень с грохотом сложил их на полу и молча ушел спать на лавку – от обиды на отца за недоверчивость его трясло и разрывало изнутри. Но, даже когда Стожар выговаривал отцу за это, тот лишь молча отводил взгляд и прекращал разговор. Иногда так и подмывало поспорить, громко хлопнуть дверью, сбежать в лес или к разбойникам, отцу на зло – лишь бы поволновался. Но успокоившись, он понимал, что сколько бы отец ни чудачил, а другой семьи у Стожара нет. Размышляя над этим, он повернулся на бок и провалился в глубокий сон.

* * *

Ярун вновь наблюдал, как скользкий, заранее раскопанный берег осыпается, девушка поскальзывается и с громким криком проваливается в трясину.

– Ярун, помоги!

Каждый раз он протягивает Любаве то руку, то ветку, но она не успевает ухватиться – топь засасывает бывшую невесту. Гнилая темная вода окрашивается багряным, кругами смыкаясь над головой Любавы.

А затем из болота начинает подниматься другая фигура – в рваном балахоне, с кровавыми ранами на теле, острыми зубами и длинными пальцами. Она медленно пробирается к берегу, а вода в болоте покрывается зловонными пузырями.

– Я приду за тобой, ненаглядный, уже совсем скоро. Где бы ни оказался, всегда и везде найду. Меня, словно след, приведет твой собственный страх.

Глаза мертвой ведьмы загораются красным, она оскаливается в жуткой ухмылке и протягивает руку...

* * *

С хрипом Ярун скатился с лавки, на которой спал. В последнее время кошмары снились все чаще, а убитая жена в них узнавалась все отчетливее.

С трудом разгибаясь после неудачного падения, он поднялся, проверил, не разбудил ли сына, и выбрался из землянки на улицу – умыться из родника и подышать свежим воздухом.

Ночь заканчивалась, светало, вот-вот послышатся первые трели ранних пташек, радующихся новому дню. Набрав полные руки ледяной воды из родника за землянкой, Ярун вылил ее на голову, чтобы немного взбодриться, и замер, наблюдая за чистой ключевой водой – никакого запаха гнили, болота и пузырей.

Он годами успокаивал себя, что история с убитой женой и бывшей невестой осталась в далеком прошлом, но ночные кошмары не давали о них забыть. Ярун делал все по наущению бабушки Доброславы и сердобольного Деяна: сына приучал к добру, труду и растил его в строгости. Дом заполнил защитными травами и амулетами, заставил Стожара выучить все защитные присказки и поверья о ведьмах, а за порог его без оберегов вообще не пускал: соль и полынь – защита от нежити с нечистью, мед, напоенный ярким солнцем и добываемый с большим трудом, должен был напоминать о семье и заботливом отношении к природе-матушке. Но чем больше времени шло – тем сильнее Ярун замечал в сыне черты жены-ведьмы: в лице, движениях, фразах, упрямстве, особенно в разноцветных глазах – схожие темные омуты были и у Ярославы незадолго до смерти. Все чаще Стожар стал пропадать надолго в лесу и у разбойников, а дома смотрел сквозь отца, будто за его спиной видел духов, заметных лишь ему. С каждым годом странностей становилось все больше, сколько сына ни оберегай и ни прячь от опасностей внешнего мира.

Ярун не глядя сорвал ближайшую травинку, растер между пальцами, потер виски, чтобы голова перестала ныть. Порой он тонул в тревоге и не понимал, оправданы ли его опасения, в самом деле он видит в сыне колдуна или просто надумывает. Стожар старался, много работал, сходу осваивал ремесла, а теперь начал справляться и с лесными делами бортника, чтобы отцу самому не приходилось лазить по высоким деревьям к пчелиным гнездам. Да и сам Ярун сына любил и заботился, как мог, но вечно терзался, что если не будет присматривать за каждым шагом Стожара, то тот непременно пойдет по стопам матери – и тогда жди беды.

Шли годы, и Ярун все больше боялся за сына.

Но он не признался бы даже себе, что еще больше боялся самого Стожара.

Не выдержав беспокойных мыслей, он тряхнул головой и отправился затапливать печь, чтобы отвлечься работой. Из кустов за ним следили два неподвижных ярко-зеленых глаза.

* * *

На торжище было людно – зима прошла, запасы у людей подходили к концу, а новые еще не появились, так что настало время для пополнения домашних кладовых. Пока другие торговцы сонно подходили и разбирали товары, Ярун с сыном еще ранним утром добрались на торжище и давно разложили на прилавке горшки с медом, крынки с напитками и корзины. На ярмарку они всегда одевались парадно, в чистые светлые рубахи, оставляя затасканную, всю в липких пятнах рабочую одежду в землянке – раз вышли на люди, то надо соответствовать. Со стороны только по возрасту и можно было догадаться, что работают отец с сыном: Стожар вытянулся, узким лицом стал похож на мать, а Ярун с годами сгорбился и постарел, растеряв всю веселость и ехидство. Разве что прическами они были схожи – волнистые светлые волосы до плеч приходилось самим срезать тем, что под руку подвернется.

– Доброго утра! Ты и вправду пришел! – вдруг возникла у прилавка Весняна. Стожар вздрогнул от неожиданности и обернулся к девушке, а та протянула ему корзинку. – Я надеялась, что вы на торжище будете, пирожков напекла.

– Ничего себе, – глаза у Стожара округлились от удивления – в землянке им удавалось готовить только простые похлебки и каши, так что пирожков они с отцом не ели годами.

– Знакомые? – у Яруна во взгляде сквозило недоверие, которое он даже не пытался скрыть.

– Да, Стожар меня из лесу вывел. Ежели б не он – блуждала бы до сих пор, – улыбнулась приветливо девушка, не замечая настороженного тона.

– А, вот кто мою дочь давеча спас? Она все уши дома прожужжала, – из-за спины Весняны показался рослый бородатый пожилой мужчина в рубахе с богатовышитым воротником, а за ним – еще двое парней, тоже в дорогой расшитой одежде.

– Это мой папенька и старшие братья. Нас в семье семеро, – улыбнулась смущенно Весняна, кидая на отца косые взгляды, чтобы он не рассказывал всем, как она «уши прожужжала».

– Благодарим вас за пирожки, люди добрые, – видя, что никакой опасности не грозит, Ярун оттаял, и между старшими быстро завязалась беседа о прошедшей суровой зиме. Братья отошли к соседнему прилавку – посмотреть товары кузнеца, а Весняна осталась рядом с бортниками, не зная, как продолжить разговор.

Мимо пробежали две девушки, посмотрели в спину Весняне и захихикали. Стожар с недоумением проводил их взглядом и присмотрелся к новой знакомой: она была маленькой, худенькой, видно, что почти девчонкой, со светлыми белесыми волосами и желтоватыми ресницами. А вот одежу носила странную, не как у всех: длинный зеленоватый шерстяной сарафан на плечах крепился круглыми потемневшими от времени металлическими булавками, на которых висели длинные цепочки с латунными украшениями: маленькими ложечками, железными кониками и смешными утиными лапками. Другие деревенские девушки ходили в привычных рубахах и юбках-поневах, поэтому Весняна от них заметно отличалась.

– Странные у тебя украшения, не видел раньше таких, – подметил Стожар. Отец когда-то объяснял ему, что по одежке можно понять, кто перед тобой – женатый ли человек, из богатой или бедной семьи, если девушка – то хорошая ли мастерица, а еще у каждого славянского племени были свои отличительные украшения. Но незнакомые вещи ничего Стожару не говорили.

– А, да, это матушкины, – перевела взгляд на привески в виде зверей и лапок Весняна. – Вепсские[17].

– Какие? – удивился Стожар.

– Ну, племени финского, с Белоозера... – прежде чем Весняна успела договорить, Стожар перегнулся через прилавок и потянулся к латунным украшениям, чтобы рассмотреть «утиные лапки» получше.

Между собеседниками повисла гробовая тишина, Весняна дернулась и покраснела.

– Молодец, ты бы руки не распускал... – нарушил тишину отец девушки, переменившийся в лице.

– Стожар, – отвесил сыну подзатыльник очнувшийся от удивления Ярун.

– Что? – обернулся парень, недоумевающий, что не так сделал.

Весняна собралась ответить, но отец мягко оттянул ее за локоть, вежливо распрощался с Яруном, строго глянул на Стожара и увел дочь к соседним прилавкам.

– Она же тебе не родня, и не невеста, чтобы без разрешения прилюдно личные украшения трогать. Еще бы за косу дернул, тогда точно пришлось бы сватов засылать, чтобы за оскорбление не сочли, – проворчал Ярун.

– Да что не так? – обиженно потер ударенный затылок Стожар.

– Раз подобные вольности себе при людях позволяешь, то считай, будто показываешь всем, что девушка – твоя невеста.

– Я же не знал, – буркнул недовольно, но виновато Стожар.

– Ну да... Расти ты здесь, давно выучил бы принятые и понятные всем правила, а иначе каждый шаг разъяснять приходится. Лучше уж держись подальше от деревенских, – отец вздохнул и развел руками, но голос его смягчился.

День пролетал быстро, торговля шла бойко, бортники только успевали отвечать на вопросы покупателей, отмерять и отдавать товары. Про утреннюю историю не вспоминали, но через пару часов к прилавку прокралась ускользнувшая от отца Весняна.

– Я не в обиде, но больше так не делай, а то люди засмеют, – зашептала она и дернула за рукав рубахи Стожара, привлекая его внимание.

– Не обещаю, – поддел он девушку шепотом в ответ.

– Ты про вепсов никогда не слышал разве?

– Нет.

– Я расскажу, приходи завтра на поляну у луга, куда ты меня вывел. Корзинку из-под пирожков вернешь заодно, – заметив проходящего мимо отца, Весняна нырнула в тень дома, не прощаясь. Стожар ничего не успел ей ответить и только задумчиво посмотрел вслед.

Ярун отвернулся от него, улыбнувшись, и сделал вид, что не слышал разговор – он-то сразу заметил, что у девушки при взгляде на Стожара в глазах загораются веселые огоньки.

* * *

«Куда ты пустую корзину отдавать собрался? Примета плохая, посуду всегда с чем-то возвращают, чтобы хозяев уважить! Иди хоть цветов или грибов набери и поблагодарить не забудь за пирожки-то. Молодежь пошла бестолковая, всему учить надо, своим умом никогда не дойдут...» – Ярун с самого утра наворчал на сына, поэтому Стожар сидел на поляне у луга с корзинкой, полной подснежников, и чувствовал себя совершенно глупо. Но когда он увидел, каким восторгом загорелись при виде корзинки с цветами глаза Весняны, то мысленно поблагодарил отца за совет.

– Батюшка мой, ты его вчера видел на торжище, когда был молод, путешествовал на кораблях с другими купцами, – начала рассказывать Весняна. – Видел богатые города, и заморские товары, и далекие северные страны. Однажды судьба завела его к Белому озеру, где живет богатое финское племя – вепсы. Там женщины расхаживают с яркими бусами и защитными амулетами на платьях, а мужчины – с дорогим оружием. Вот батюшка остановился в том поселении, засмотрелся на их жизнь – и приметил одну девушку. Говорит, что увез из финского племени самое дорогое сокровище.

– Жену? – догадался Стожар, разглядывая железные амулеты, похожие на утиные лапки, снова висевшие на платье девушки.

– Да. Матушка у нас очень красивая, рукодельница, столько всего умеет... Правда, часто тоскует по родным озерам, поэтому рассказывает нам легенды и поверья своего народа. Говорит, что всегда мечтала дочери передать все знания и племенные украшения, но поначалу рождались только сыновья – у меня аж шесть старших братьев. Так что меня матушка с самого раннего детства учила финским песням и рецептам, сказкам, показывала, как украшения правильно носить...

– То есть ты одеваешься как финка, а живешь здесь, среди славян? Деревенские не обижают?

– Ну... – Весняна замешкалась. – Не обижают, но соседки косые взгляды иногда кидают: кто-то завидует, кто-то мать за спиной обсуждает, что неправильно ребенка растит, не по местным обычаям. В деревне нас некоторые избегают, хотя открыто ссориться не хотят. Это неважно – чужаков всегда опасаются, хотя богов чужих и уважают и из страха нас не трогают. Но так уж вышло, что для матери я – финского племени, для отца – славянского, а для соседей – по-разному, одни принимают за свою, другие сторонятся.

– Другие привыкли думать, как им удобнее, а сама-то ты себя кем считаешь?

– Чужачкой и там, и там. Одинокой. Как будто вечно место себе ищу и не нахожу среди людей, – вздохнула Весняна, по ее лицу пробежала тень, а жизнерадостная улыбка окончательно растаяла, сменившись хмуростью. Стожар заметил тоску в ее взгляде, но не знал, как успокоить девушку, поэтому просто наблюдал за солнечными бликами, играющими в ее волосах, и размышлял.

– Мне подобное чувство знакомо. Куда бы мы с отцом ни пришли – всегда и везде остаемся чужаками. Ты ведь тоже при первой встрече решила, что я колдун.

– Потому что вы живете в лесу, как отшельники, среди людей почти не появляетесь... но почему?

– Смотри-ка, сок березовый начинает подтекать. Значит, лето не за горами, – присмотрелся к белому стволу Стожар, показывая на тонкую прозрачную струйку сока.

– Не увиливай!

– Да нечего на этот вопрос ответить, на моей памяти всегда так было, – сдался бортник, раздраженно пожимая плечами. – Отец ушел из родной деревни после смерти моей матушки, когда мне и года не было. Поселился в лесной землянке, зарабатывал бортничеством, меня всему обучил. Сам он – чудной немного, подозрительный: от других людей велит держаться подальше, при упоминании ведьм и нежити от ненависти аж трясется, весь дом оберегами завесил. Видимо, его сильно подкосила или напугала смерть жены, но что произошло, я толком не знаю, а отец всей правды говорить не хочет. Я даже понятия не имею, где осталась наша родная деревня и зачем надо было в леса уходить. Вроде бы там дом сгорел...

– Ежели сгорел, то почему же вас родня не приютила? – глаза у Весняны становились все шире от удивления.

– Кто их знает? Может, не осталось никакой родни.

Они замолчали. Затем девушка ободряюще толкнула бортника локтем в бок, отчего тот еле усидел рядом на пеньке.

– Получается, мы оба – странные чужаки и одиночки. А сам ты где хотел бы оказаться?

– В скорейшем времени? Сбор меда вот-вот начнется, так что за работой, – усмехнулся Стожар.

– Я не про то... Ты бы хотел жить не в лесу, а среди людей, в деревне?

Стожар расхохотался, вовремя одергивая себя, чтобы не назвать затею полной чушью – девушка и без того обиженно поджала губы и нахмурилась.

– Да не жил я никогда среди людей, лишь торговать приходил, и знать не знаю, как в деревнях принято себя вести, – просмеявшись, мягко ответил парень, разводя руками.

– Тоже мне, велика беда! Мы же тебя всему обучить можем. Вот, к примеру, скоро вся деревня соберется в самой большой избе у бахаря[18] – истории слушать. Как только солнце закатное покажется, приходи к торжищу – проведу тебя, познакомлю с соседями.

– Завтра не смогу, нужно товар в другую деревню отнести.

– Не завтра, а через день собираются.

– Тогда, быть может, и приду, – неожиданно согласился Стожар. – К нам в землянку изредка охотники стучатся – ищут отдыха и ночлега и всегда байки травят такие, что заслушаться можно. Так что истории я тоже люблю.

– Вот и славно, – кивнула девушка, поднимаясь. – Пора мне, а то родные искать станут.

– Весняна!

– Что? – обернулась она к парню, подхватывая корзину с первоцветами.

– Что взамен за приглашение хочешь? – заметив, что девушка возмущенно всплеснула руками, Стожар заколебался. – Ты ведь не обязана чужаку из леса помогать.

– Почему бы и нет? Ты же хороший человек, – улыбнулась Весняна, на ее щеках появились ямочки. Она отвернулась, чтобы больше ничего не говорить, и через луг быстро зашагала к дому.

Стожар проводил ее взглядом, проследив, чтобы луговая нечисть не позарилась на украшения и не навредила Весняне. В душе у него разливалось новое теплое чувство, перемешанное с благодарностью, но одновременно на сердце скребли кошки, а перед глазами всплывало недовольное выражение отцовского лица. Голову разрывали неприятные мысли, которыми не с кем было поделиться – о нежити и семейных тайнах. Из-за недосказанности Стожар порой ощущал себя, словно в маске ряженного, скрывающего истинное лицо, – слишком много странностей с детства преследовало на каждом шагу. За спиной, будто подтверждая его думы, послышался тихий, едва заметный детский плач и взметнулись над травой два синих огонька – Потерчата[19] привлекали блуждающих по вечернему лесу путников, загоняя их в опасные дебри и топи. Но Стожар с рождения изучил повадки нежити и не боялся ее, гораздо загадочнее, сложнее и опаснее ему казались обычные живые люди.

«Сторонилась бы ты, узнав, что я – ведьмин сын?»

* * *

Две стрелы пролетели, не задев даже край вырезанной на стволе дуба мишени, Стожар еле успел от них увернуться, отпрыгивая в сторону. За спиной послышалось недовольное ржание – бортник задел коробом одну из привязанных лошадей и рисковал получить удар копытом. Бегом обогнув лошадей, он продолжил пробираться сквозь лагерь разбойников к пещере главаря.

Мимо сновали крепкие парни, каждый выше Стожара на целую голову – они катали бочки, перетаскивали заполненные мехами ящики – видимо, грабителям повезло напасть на купцов или богачей. Чуть в стороне другие головорезы упражнялись в стрельбе из лука и кулачных боях. В скрытом от посторонних глаз овраге днем всегда кипела жизнь: в лагере перебирали вещи, учились, готовили пищу, объезжали лошадей, обсуждали идеи. Зато поздним вечером здесь сложно было застать людей: несколько разбойников спали и караулили, но большинство уходило стеречь дороги – выжидать несчастных путников в засадах. И горе тем, кто свернет на неудачную тропинку.

– А, Стожар. Явился со своей приторной медовухой?

– Да брось, она же вам всегда нравилась, – Стожар поднял голову и посмотрел на молодого главаря, наблюдающего за лагерем с ветки высокого дерева. Тот качнулся и нехотя спрыгнул, приземляясь перед бортником.

– И что? Попробовать сбить цену все же стоило, – отряхиваясь после приземления, ехидно подметил главарь.

Одет он был в дорогой кафтан, украшенный шелком, про который врал, что ради него перерезал целый корабль арабских купцов. Но при этом носил высокие, стоптанные почти до дыр сапоги и старые шаровары из дорогой шерсти с заплатками на коленях. В одном ухе торчала серебряная хазарская серьга, свитая из проволоки. Часть волос главарь срезал кинжалом, а оставшуюся заплетал в тонкую длинную косичку, в узкую же бороду вплетал золотистые арабские бусины.

– Волк, мы вам и так медовуху почти задаром отдаем. Или мне ее обратно унести? – осадил его Стожар.

– Дерзость – это я люблю. Но в меру, – рассмеялся главарь разбойников. Его раскосые темные, почти черные глаза стали еще ехиднее.

Два года назад Волк прибился к разбойничьему лагерю, появившись внезапно – о себе ничего почти не рассказывал, только травил небылицы и отшучивался. Тем не менее уважение соратников завоевал быстро: оказался проворным малым и опытным бойцом – противников легко одолевал силой или хитро обводил вокруг пальца, собирая вокруг себя сторонников. И когда через несколько месяцев главарь разбойников – Аспид – погиб в одной из стычек, многим уже было очевидно, кого выберут его преемником. От всех несогласных Волк без сожалений избавился и быстро стал новым главарем. Предводителем он оказался требовательным, быстро навел свои порядки и правила, установил дисциплину, но под началом Волка грабители стали свершать один за другим крупные грабежи и налеты, обогащаясь пуще прежнего.

Стожар быстро переложил из короба кувшины и крынки с хмельным медом и собрался налегке отправиться домой.

– Оставайся пока, тебе же нравится из лука стрелять, – расслабленно махнул рукой в сторону мишеней Волк. Разбойники, упражняющиеся в стрельбе, недовольно переглянулись, но без пререканий отдали лук и стрелы Стожару. Бортник это заметил: подчиненные знали, что напускным добродушным видом Волка обманываться не стоит, когда ему что-то требовалось – он любой ценой добивался цели.

Между собой разбойники до сих пор спорили, откуда Волк взялся: одни говорили, что прямиком из Царьграда, другие утверждали, что он – беглый конокрад из Волжской Булгарии. Главарь слушал краем уха эти споры, в его темных, почти черных глазах загорался насмешливый огонь, но правду он никогда не раскрывал.

Стожару взаправду нравилось стрелять из лука, изучать оружие и метать ножи, слушать рассказы про засады и драки – он с интересом следил за разбойниками, закрывая глаза на неприятные и жестокие особенности их жизни, потому что собственное ремесло по сравнению с разбойничьим казалось однообразным и набившим оскомину за долгие годы. Еще не будучи главарем, Волк приметил любопытного бортника и позже не только сохранил договоренности предшественника по меду, но и позволил Стожару учиться и проводить в лагере разбойников сколько угодно времени, чтобы заполучить нового соратника.

Лениво привалившись к дереву, Волк хрустел зеленым яблоком и наблюдал, как стрелы каждый раз били мимо цели, но Стожар упорно собирал их и возвращался к стрельбе.

– А коли б ты слушался моих советов и научился заговаривать ветер, то перестал бы уже мазать, – поддел он бортника. Стожар кинул на него сердитый взгляд и вновь натянул тетиву.

Волк что-то прошептал под нос и тихо свистнул – стрела, летевшая криво, подхваченная едва заметным ветром, ударила точно в цель. Стожар радостно хлопнул себя по колену и обернулся к предводителю разбойников.

– Видал?

– А то. Не благодари, – скорчил ехидную рожу Волк, догрызая яблоко.

– Да брось... зачем опять все испортил?

– Испортил? Ты впервые в цель попал, а не в глаз кому-нибудь.

– Вечно лезешь со своими колдовскими фокусами! Зачем они вообще нужны, когда можно обучиться самому?

– Но с колдовством – быстрее и куда проще, – на губах Волка заиграла тонкая ухмылка. – Хочешь, научу заговаривать пчел, чтобы они не кусали, пока вы мед собираете? Отец тебя такому не обучит точно.

– А мне и не надо.

– Ты лучше не спорь, а запоминай: «Не кусай да не злись, пчела, у тебя тело медно, кости железны, а злобы – нет...»

– Каждый раз одно и то же! Я тебе растолковываю, что мой отец колдунов ненавидит, а ты упрямо пытаешься меня подучить. Далось тебе это, а? Столько разбойников кругом – учи любого другого, – Стожар раздраженно положил лук и стрелы под дерево и оперся на ствол рядом с Волком, собираясь передохнуть.

– Отнюдь. Редко и не из всех толковые ученики выходят, но от тебя Навью[20] веет так, будто ты с нечистью якшаешься, – хитро покосился на бортника Волк, Стожар вздрогнул.

– Ничего у меня общего с нечистью нет.

– А колдовством можно много добиться и жизнь любую поменять.

– Ну да, разрушить, – фыркнул Стожар.

– Хочешь самым лучшим ремесленником стать – пожалуйста. Богатство, жену красивую, дом зажиточный, клад золотой – что угодно можно достать.

– А цена какая?

– Цена – не твоя забота, а того, чей дом займешь, когда хозяина оттуда изгонишь, – самодовольно засиял Волк, добывая из поясной сумки еще одно яблоко.

– Вот о том и речь... Пока одни добывают все тяжелым трудом, другие – отбирают и приходят на готовое. Колдовство людей счастливыми не делает точно. Ты же почему-то не живешь в высоком тереме, хотя колдуешь каждый день.

– А кто сказал, что мне нужен терем? Среди разбойников-то веселее будет. Вечно метаться и не знать, какой дорогой пойти, – это лишь твоя беда, не моя.

– Да знаю я, как стану жить, – с вызовом бросил Стожар.

– Ой ли?

– Дом свой выстрою, семьей обзаведусь, детей бортничеству обучу...

– Скукотень какая, – поморщился презрительно Волк.

– Ну да, грабежи и разбой – точно лучше... – съязвил Стожар.

– Коли тебе ремесло наше неприятно, то можешь в лагере столько времени не проводить: лук тебе не пригодится, не в пчел же стрелять. Так-то Бран тебе хотел саблю новую показать, но зачем это обычному бортнику... – Волк повернулся, заметил кислое выражение лица Стожара, которого разрывали противоречивые чувства, и улыбнулся. Он считал, что из парня можно вырастить неплохого бойца, а то и ведьмака, поэтому месяц за месяцем постепенно приучал его к правилам разбойничьей жизни.

– Сабля – это интересно, – Стожар недовольно перетаптывался с ноги на ногу, не глядя в глаза приятелю.

– Приходи в другой раз – покажем.

Понимая, что спор в очередной раз зашел в тупик, бортник легко поднял опустевший короб, забрал плату – пару меховых шкурок – и попрощался.

– Стожар, – окрикнул его Волк, деловито расхаживающий по лагерю и проверяющий, все ли его поручения выполняются. Бортник обернулся и вопросительно посмотрел на него. – Колдовство – все равно что лук да сабля, особенно в умелых руках.

– Да доколе ж можно... – закатил глаза Стожар.

– Не усложняй, надумывая страхи там, где их нет. Инструмент сам по себе не опасен, лишь человек решает, как с ним поступить. Подумай на досуге об этом, – махнул рукой на прощание главарь разбойников и отвернулся.

* * *

Тропа от лагеря к землянке проходила через темный болотистый лес – Стожару всегда здесь было не по себе, и он спешил пробежать этот участок пути. Глубокие топи и озера пугали его с самого детства, будили смутные, давно забытые страхи. Тем более что в любой воде нечисти хватало...

– Подходи побли-и-и-иже, мо-о-о-олодец...

– Мы з-з-знаем, кто ты, своей науке обу-у-учим...

– Чур меня, – ускорился Стожар, пытаясь нашарить в полумраке на поясе мешочек с защитной солью.

Узкий перешеек земли петлял между болотными кочками и водой, а с обеих сторон слышалось хлюпанье.

– Зря-я бежишь, колдун. Мы тебе пригодитьс-ся-я можем...

Стожар замотал головой, неприязненно поморщившись – гнилостная вонь ударила в нос. Как назло, мешочек с солью съехал куда-то за тяжелый кузов. Кикиморы, чуя слабость, подмечая страхи и желания, быстро подбирались к путнику, заманивая в топи.

– Мы тебя научим, как людям понравитьс-с-ся...

– Душой любой компании с-с-стать...

– Девушку покор-р-рить...

Бортник замешкался: завтра вечером он обещался Весняне быть на деревенских посиделках. Перед глазами всплыли осуждение на лице ее отца, косые взгляды, которые местные кидали в сторону Стожара. Среди людей ему было тяжело, тем более он не понимал их обычаев и правил.

– С-с-с людьми все прос-с-сто, их нужно вовремя задобрить, разум з-за-атуманить. Вот дурак-трава, зажги-и-и ее в избе, сразу каждому другом милым покажешьс-с-с-ся...

Стожар обернулся на голос и посмотрел на Кикимору, протягивающую пучок травы: лягушачьи пальцы все в слизи, круглые, лицо зеленое, с мелкими рыбьими зубами, вместо волос – осока болотная. Остальные нежити копошились в воде и хихикали. Парень замялся: хоть с опасной пугающей нежитью связываться не стоит, но как же привлекает идея влегкую понравиться людям. Задумчиво покачиваясь, он потянулся в сторону травы, предлагаемой кикиморой, но тут краем глаза заметил движение с другой стороны: к его ботинку тянулись скользкие зеленые пальцы, чтобы дернуть за ногу и утащить в топь.

– А ну-ка прочь! – разозлился Стожар, мигом нашарив мешок за спиной и раскидывая вокруг соль. Зеленая кожа задымилась от ожогов, нежить с угрожающим шипением отпрянула, ныряя в гнилую воду. Осторожно оглядываясь, перепрыгивая с кочки на кочку, бортник выбрался из болот и поспешил домой.

* * *

– Там жених заждался за забором, – подтрунивали братья, когда запыхавшаяся Весняна с корзинкой горячих пирожков выбежала из дому, на ходу накидывая платок.

– Пойдем, а то опоздаем, – вместо приветствия она уверенно потянула Стожара за рукав к избе, куда уже стекался народ. Небо раскрашивал ярко-алым закат, а на горизонте показались первые звезды.

Нагнувшись, они прошли в низкую дверь и оказались в просторной темной комнате, освещенной только огнем в печи и несколькими лучинами: люди толпились, приветствовали друг друга, рассаживались по лавкам после долгого трудового дня, молодежь хихикала по углам. Люди явно старались одеться приличнее: парни были в чистых рубахах, девушки – с украшениями. На длинный стол, устланный красивой вышитой скатертью, входящие ставили угощения, в воздухе разливались восхитительные запахи выпечки и пряных напитков. Весняна привычным движением пересыпала в большую миску пирожки, а Стожар, не придумав ничего другого, достал из сумки маленькую крынку с медом – такую они с отцом везде носили с собой – вдруг пчел в опустевших бортиях придется подкармливать.

Когда они прошли мимо лавок в дальний угол, деревенские девушки покосились на них, зашептались и хихикнули. Дорогу вдруг перегородил рослый парень с квадратным веснушчатым лицом и вытянутым, как у рыбы, ртом.

– Это кто наших девок охаживает? – недружелюбно уставился он на Стожара, глядя сверху вниз и демонстративно расправляя плечи. Другие парни с любопытством наблюдали за происходящим.

– А что, у вас гостей привечать не принято? – ответил ему Стожар таким же угрюмым взглядом, ничуть не испугавшись.

– Гостей-то принято, но ты на чужое позарился.

– Гордыня, уйди восвояси, это я его позвала, – попыталась встать между ними Весняна.

– Правда, друг, чего взъелся? Любопытно же на пришлого посмотреть, может, тоже что-то поведает, – добродушно пробасил один из парней, здоровый, как медведь, косая сажень в плечах.

– Может, – недовольно согласился Гордыня и отошел, постоянно оглядываясь.

Сидевшая в самом центре комнаты у стола старушка хлопнула в ладоши, все сразу замолкли и тихо расселись по лавкам. Громким скрипучим голосом она завела сказ о далеких землях и невиданно богатых купцах, страшных чудовищах и дивных богатствах. Люди слушали ее завороженно, некоторые девушки сидели под лучиной и вышивали, но тоже напряженно вслушивались. Стожар украдкой оглядывался, рассматривая деревянную избу и жителей, когда заметил над печкой движение: крошечный Домовой с лицом, будто вырезанным из деревяшки, свесился из-за трубы и слушал рассказчицу с открытым ртом. Бортник едва заметно улыбнулся: люди Домовенка не замечали, смотрели сквозь него, поэтому тот даже не пытался скрываться.

Когда старинщица[21] завершила байку и замолкла, люди одобрительно зашептались. Стожар посмотрел на сидевшую рядом Весняну, перехватив его взгляд, она наклонилась и зашептала:

– Мы так собираемся иногда по вечерам и праздникам, задабриваем духов, чтобы они людям не пакостили и жить не мешали. Их истории завлекают.

– И их, и людей, – отметил Стожар, разглядывая засыпающего на печи Домового.

– А пусть пришлый теперь байку поведает, – вдруг поднялся с лавки Гордыня, с вызовом глядя прямо на Стожара и закатывая рукава вышитой рубахи. Вокруг поднялся одобрительный гул любопытствующих.

– Правду говорят, что бортники за медом в Навь ходят, за границу мира мертвых? – вдруг разнесся голос из толпы, где сидели хихикающие девушки.

– Чушь, – отрезал Стожар.

– А почему тогда вы в лесу живете, а не со всеми в деревне?

– Без колдовства тут уж точно не обходится, – послышался неодобрительный шепот за спиной Стожара.

– Раз в лесу, то, небось, русалок видели? – посыпались вдруг со всех сторон вопросы и любопытные взгляды.

– Русалок – бывает. Только им лучше не попадаться – защекочут насмерть, а детей и разорвать могут, – осторожно ответил Стожар, не понимая, с какой стороны задали вопрос.

– А они страшные?

– Да просто скользкая водяная нежить. Ежели не присматриваться, то издалека почти как люди, а вблизи видно, что мертвяки, – пожал плечами Стожар. Люди вокруг затихли и переглянулись – все русалок боялись, но никто не мог похвастаться, что действительно их видел.

– Тебе откуда это знать? Баек наслушался али видел чего? – с подозрением спросил кто-то из старших.

– А ведьмы по лесу часто гуляют?

– Среди нас ведьмы тоже есть? – дернула Стожара за рукав маленькая девчушка, которая до этого пряталась за матерью.

– Не знаю, – развел руками Стожар.

– Конечно, есть, – вдруг встала с лавки одна из девушек и подбоченилась. – Вон, финка – чужеродная, на платье своем и поясе птиц носит железных. Это ж амулеты, чтобы порчу наводить, – вокруг зачинщицы сразу подобострастно захихикали три подружки.

– Хватит языком молоть! – Весняна вскочила, щеки у нее запылали так, что даже в полутемной избе теплее стало, а в светлых глазах мелькнули гневные искорки. Она сильно сжала кулаки и закусила губу, чтобы не начать ругань. Девушки продолжали смотреть в ее сторону и хихикать, остальные пытались их осадить или переглядывались с осуждением. Стожар поднялся с лавки и сжал плечи Весняны, стараясь ее успокоить, но она раздраженно отмахнулась.

Домовой, проснувшийся от споров, неодобрительно посмотрел на Стожара, слишком много рассуждавшего о нечисти. Заметив это, бортник осторожно перехватил под локоть расстроенную подругу и потянул ее к выходу из избы – еще не хватало на себя гнев местного духа-стража навлечь.

– Хороша парочка – пришлый колдун и чужеродная ведьма, – потешалась главная зачинщица, бросая колкости в спину. С лавки вскочил Гордыня, чтобы угомонить ехидную девушку, а старшие принялись утихомиривать всех. Не позволяя Весняне остановиться и ответить, Стожар развернул ее за плечи и вывел из избы.

– Ты слышал эту ехидну? Вечно она про нас с матушкой гадости говорит. Птицы – вовсе не колдовские амулеты. Вепсы верят, что не будь первых птиц – то и жизни не земле не появилось бы, потому почитают их, – пытаясь незаметно вытереть слезы злости, быстрым шагом уходила к краю деревни Весняна.

– Но не все же так себя ведут?

– Нет. Только эта девушка и подружки ее, чтоб им плохо было, – ругалась Весняна.

– А другие вашу семью любят: с твоим отцом на рынке общаются уважительно, к братьям прислушиваются, да и с тобой сегодня по-доброму здоровались. Особенно Гордыня.

– Ты когда это все приметить успел? – удивленно покосилась Весняна на бортника, но слезы у нее быстро просохли.

– Наблюдаю по привычке.

– Ты на Гордыню внимания не обращай – он плохого не сделает, просто всякие глупости повторяет, о себе мнит слишком много, – виновато вздохнула Весняна.

– Оно и видно, – хмыкнул Стожар. – Правда, с остальными не проще: видела, как все косились? Будто к ним зверюшка диковинная из лесу вышла.

– Да они не со зла, просто непонятно им, каково это – жить вдали от людей, в опасном лесу, – оправдывалась девушка.

– Как по мне, среди людей жить страшнее, – проворчал Стожар, обходя последний дом в деревне. Дальше простирался луг, а за ним – темный ночной лес, откуда раздавалось совиное уханье. Весняна замерла, не решаясь выйти за границу деревни, и бортник тоже остановился. Девушка потерянно переминалась с ноги на ногу, кидая на него виноватые взгляды.

– Прости. Я не думала, что они станут так себя вести. Хотела как лучше, познакомить тебя, показать старинщицу...

– Байка была интересной, – мягко ответил бортник, не зная, как еще успокоить расстроенную подругу. – Но почему же ты от меня не шарахаешься как остальные деревенские?

– А что мне, бояться тебя нужно? – удивленно повела бровью Весняна.

– Ну...

– Ты разве веришь, что мы с матушкой – финские ведьмы?

– Нет, конечно, – засмеялся Стожар.

– Вот и я не верю в россказни про лесных колдунов, – раздраженно фыркнула Весняна. Они посмотрели друг на друга и неожиданно громко рассмеялись. Каждый увидел в глазах другого свое отражение – для других они часто оставались чужими и непонятными, но между собой могли говорить открыто обо всем.

Просмеявшись, девушка вспомнила вечерние истории в избушке.

– А ты правда русалок видел? Настоящих? Али так, шутил? – с любопытством уточнила Весняна.

– Хм, а что? Нежитью интересуешься?

– Просто любопытно, – пожала она плечами.

Стожар посмотрел на нее задумчиво, покрутил между пальцами сорванную высокую травинку, а потом решился:

– Пойдем, покажу, ежели тебя еще искать не начали, – он протянул Весняне руку и шагнул в сторону леса.

– Куда? – нервно уточнила девушка, испуганно ступая на луг.

– Не к русалкам, конечно, но рядом есть поляна, на которую духи зверей да птиц слетаются и по ночам танцуют... Эй! Да нестрашно там, – Стожар заметил, как девушку затрясло, а глаза ее расширились и стали круглыми. – Просто доверься и иди за мной, ничего не случится.

* * *

– Я в жизни такого не видела, – восхищенно вздохнула Весняна, сидя в траве и оглядываясь.

Над поляной медленно поднимались крошечные светлячки, озаряя лес бледным зеленым заревом. Они бесшумно кружились, будто танцуя, перелетали с травинки на травинку. Один из них приземлился прямо на лоб девушки, и она зажмурилась от щекотки. Стожар, сидящий напротив в траве, аккуратно пересадил жука на ладонь и отпустил в воздух. Они оба как завороженные наблюдали за этим молчаливым ночным танцем, развернувшимся вокруг и освещающим деревья.

– А ведь отсюда до деревни – рукой подать, но там этой красоты не видно, – удивилась девушка.

– Деревья загораживают. И нужно знать, куда смотреть, – кивнул бортник.

Весняна осторожно потянулась к летающим светлячкам, глядя, как они освещают рукав рубахи, и улыбнулась.

– Ты был прав – здесь нестрашно, и нежити никакой нет.

– А что ты видишь? – с интересом встрепенулся Стожар, внимательно наблюдая за выражением ее лица.

– Светлячков.

– И?

– Они красиво летают, – звонко рассмеялась девушка, вопросительно поглядывая на друга. – Что еще здесь можно увидеть?

Стожар пожал плечами и отвернулся: он замечал, как над травой медленно кружились, поднимаясь к небу, еле заметные светящиеся крошечные души лесных зверюшек: обычно вместе с этим прощальным полетом просыпались светлячки, встревоженные легким дуновением ветерка.

– Видимо, сегодня не повезло, и ты не увидишь лесную нежить, – наигранно равнодушно бросил он, хотя прекрасно понимал, что Весняна не разглядит духов и в любой другой день. В нем до последнего теплилась надежда, что отражение иного мира могут видеть другие люди, и каждый раз он терзался мыслями, за что ему досталось такое «счастье» – знать то, что другим недоступно. Много раз Стожар пытался скрыться от нежити, не замечать ее, не слушать песни лесных духов – но это было невозможно так же, как сбежать от себя. Чем больше времени шло – тем больше его беспокоила Навь, и он мечтал стать самым обычным человеком. Вот только никто из людей не мог ему помочь советом.

– Стожар?

– М?

– Здесь ведь нет никакой нежити? Ты просто привел меня, чтобы показать красивых светлячков.

– Наверное... – бортник ушел в свои мысли и отвечал рассеянно, не задумываясь над смыслом слов, но тут же очнулся, когда Весняна наклонилась и поцеловала его в щеку. Стожар от удивления округлил глаза, не зная, что ответить.

– Ежели б не ты, я бы такой красоты никогда не встретила, – смутилась девушка. – Проводишь меня обратно к дому? А то родители беспокоиться начнут.

Мысли Стожара лихорадочно метались, пока он осторожно под локоть выводил девушку из леса и провожал в деревню, скованно прощаясь. «Я должен был ей что-то сказать? Но что? А вдруг она обиделась?» – сердито грыз он ноготь на пальце, петляя между деревенских домов, чтобы не попадаться на глаза припозднившимся жителям. На дорогу вдруг выбежала черная кошка, остановилась, сверкнула на Стожара своими зеленющими глазами и прыгнула, скрывшись за колодцем. Бортник удивленно проводил ее взглядом, подмечая полупрозрачный хвост и отсутствие следов в пыли.

«Кошка-нежить – это что-то новое».

* * *

Ярун в последние дни выглядел плохо – лицо посерело, скулы обострились, словно череп обтянуло кожей, глаза стали мутными, а вокруг них разбежались новые морщины. Но для бортников наступила пора сбора меда – заканчивался травный[22] месяц, повернула весна к лету, так что теперь они с сыном ходили вдвоем. От помощи Ярун отмахивался, отвечая, что он еще не старый и немощный, чтобы свою работу перекладывать, поэтому сегодня Стожар с тревогой наблюдал, как отец прикрепляет к лицу плетенную стенку корзины и оборачивается в ткань, надевает плотные шерстяные перчатки для защиты и хватается за веревку и ступеньки, чтобы подняться по стволу дерева с коробом. На вершине он осторожно достал плошку с дымящимся трутом – тлеющим гнилым деревом, чтобы дымом обкурить лесных пчел. Трясущимися руками Ярун снял защитную крышку, вырезанную прямо в стволе дерева, но не смог ее удержать. Пчелы, растревоженные грохотом крышки и тряской вместо того, чтобы улетать и прятаться от дыма, начали кружиться вокруг бортника.

«Плохо дело», – затревожился Стожар, наблюдая: крышка болталась на веревке и громко стучала по стволу, пугая пчел. Плотная одежда из нескольких слоев шерсти хоть и помогает от укусов, но от целого роя разъяренных насекомых не защитит. «Не кусай да не злись, пчела...» – всплыло вдруг в памяти, и Стожар шепотом протянул заклинание, бесконечно повторяя его, пока отец осторожно и неловко спускался с дерева, укладывая на ходу добытые «языки» с медовыми сотами. После этого Стожар сам забрался наверх, приделал отвалившуюся крышку, повторяя наговор, и только после этого вернулся к отцу.

– Эх... видал, как повезло? Крышка отвалилась, пчелы обозлились, думал, загрызут сейчас, – Ярун отошел от дерева на дальний конец поляны и осторожно стянул с себя защитный головной убор из корзины. Его бледно-серое лицо от духоты покрылось красными пятнами, и он тяжело дышал.

– И? – Стожар подтянул на край той же поляны тяжелый короб, легко скидывая с себя слои рабочей одежды – пчелы, одуревшие от дыма, уже лениво расселись по веткам или спрятались в жилище, поэтому можно было больше не опасаться.

– Ни одна не укусила, – гордо улыбнулся отец, устало вытирая лоб рукавом и опираясь на ближайшее дерево.

– Я тебе скажу, что делать, чтобы и дальше не кусали, – радостно хлопнул в ладоши Стожар. – Просто рядом с пчелами приговаривай: «Не кусай да не злись...» – заметив, как меняется выражение лица отца от дружелюбного к гневному, парень осекся.

Несколько мгновений Ярун молча смотрел на сына, прожигая в нем дыру, взгляд его становился все более колючим.

– Заклинание читать, значит? – глаза сузились, превратившись в тонкие щелки, а голос стал низким и хриплым.

– Да нет же, обычную присказку. Это же не колдовство, а так, баловство...

– Не колдовство, говоришь, – оторвавшись от дерева, Ярун упер руки в бока и стал надвигаться на сына. Хотя он и стал ниже, слабее – годы добавили ему седых волос и скрюченную от тяжестей спину, а все же оставался крепким. Стожар попятился, жалея, что вообще затронул эту тему.

– Ну, конечно, простая поговорка...

– Тебя кто этой гадости научил? – брови у отца сдвинулись к переносице, а лицо побагровело. Он внезапно закашлялся, но надвигаться не прекратил.

– Да никто! Краем уха услышал где-то...

– Где?

– Не помню, в деревне, возможно, – окончательно потерялся Стожар, избегая взгляда отца.

– Знаю я, кого ты выгораживаешь, – вдруг, как медведь, заревел Ярун, хотя казалось, что в его худощавой груди такой звук уместиться не способен. – Сейчас я этому проходимцу уши надеру!

* * *

– Столь редкие гости в наших краях, – тонкие губы Волка насмешливо скривились, съехав на одну сторону при виде разъяренного Яруна, возникшего на поляне прямо в рабочей шерстяной одежде, заляпанной медом.

– Поговорить надо, – выплюнул фразу Ярун, не здороваясь. – Ты моего сына ворожбе подучиваешь.

– Я? Ну, может быть, и так. А может, и кто-то другой, – притворно всплеснул руками молодой предводитель разбойников. – Мало ли кругом всяких колдунов гуляет.

– В этих лесах живет лишь один! Стоило тебе появиться – сразу предыдущий главарь куда-то канул, не оставив и следа, – глаза Яруна сузились, а ноздри расширились от гнева.

– Ты меня обвинить вздумал в чем-то, старик? – Волк смотрел на бортника спокойно и насмешливо, в его черных глазах сквозило презрение. Он демонстративно накинул на плечи дорогущий кафтан и выпрямился во весь рост, приосаниваясь.

– Ну, хватит, – примирительно поднимая руки, протиснулся между ними Стожар.

– Что, дружище, воспользовался моими советами, а папеньке не понравилось? – нахально уточнил Волк, глядя прямо на Яруна, отчего тот разъярился еще сильнее.

– Он по твоей науке пчел заговаривать вздумал, – сквозь сжатые зубы процедил Ярун.

– И как, помогло? – с любопытством посмотрел на Стожара главарь разбойников, склонив голову чуть набок.

– Ты глаз-то не отводи. Я тебя предупреждал: не лезь к моему сыну со своими шутками колдовскими!

– А иначе что ты мне сделаешь, бортник? – с вызовом посмотрел на него Волк.

– Прекращайте ругань! Давайте мирно потолкуем, – вцепился в отцовский локоть Стожар, сдерживая перепалку.

– Волк, с бортниками ссориться не надо. Мы договорились друг другу помогать еще до тебя, когда здесь заправлял Аспид, – внезапно вступился подошедший разбойник – высокий, седой, статный, с острой бородой, – тот, что шестнадцать лет назад защитил Яруна от расправы.

– Благодарю за помощь, Гойник, но мы разберемся, – ноздри Яруна подрагивали от гнева.

– Ой ли? – скрестил руки на груди старый разбойник, переводя взгляд с бортника на своего главаря. Воздух заметно накалился и затрещал, разбойники напряженно хватались за оружие и подбирались к центру поляны, наблюдая за спорщиками. Один приказ Волка – и толпа кинется на пришлых, никакие старые заслуги и сделки не спасут. Стожар чувствовал, как по шее пробегают холодные мурашки – многие из этих парней учили его держать меч, метать ножи или стрелять из лука, он прекрасно понимал, что в бою с опытными головорезами им с отцом не выстоять.

– Я и не требую невыполнимого, лишь не вредить моему сыну!

– И чем же ему навредят безобидные наговоры? – цокнул языком Волк, ехидно улыбаясь.

– Безобидного колдовства не бывает, – презрительно плюнул на землю Ярун.

– О, неужели? А у нас здесь не простой бортник, а знаток ворожбы! – Волк небрежно сбросил руку Стожара и развернулся к разбойникам, вальяжно расхаживая перед ними по кругу. – Гляньте-ка! Про этого человека вы сказывали, что он способен усмирить самого яростного жеребца?

Разбойники закивали, толпа утвердительно загудела.

– Про него говорили, что молодой Ярун не побоялся бросить вызов шайке убийц, поспорить, когда его жизнь висела на волоске, да еще и выйти победителем? Али про то, что его смекалка из любой беды выведет? – Волк ускорился, нарезая вокруг бортников круги. Разбойники неотрывно следили за ним. – А сейчас этот же смельчак до дрожи боится простеньких заговоров, бледнеет при упоминании колдунов и шарахается от собственного сына из-за безобидных заклинаний.

Вокруг послышались неодобрительный гул и смешки, молодые разбойники поглядывали с презрением и отпускали в сторону Яруна хамские шутки.

– Что это? Старость? Слабость? – громогласный Волк легко перекрикивал шумную толпу. – Али страхи? – поровнявшись с Яруном, он развернулся и оказался лицом к лицу с бортником, стоя от него всего в одном шаге. Его обычная ехидная улыбка превратилась в угрожающий оскал, а в голосе послышалось тихое злобное рычание. – Трусость никому не к лицу, Ярун. Страхи и суеверия сожрут тебя, заставляя медленно гнить изнутри, старик.

Ярун набрал в грудь воздуха, чтобы высказать все самодовольному юнцу, но, заметив оскал, осекся, отступил на шаг в сторону и закашлялся, бледнея. Разбойники вокруг улюлюкали, бросая в его сторону смешки и колкие высказывания, Волк презрительно ухмылялся. Его вдруг оттеснил плечом и загородил собой Стожар.

– Если ты мне хоть сколько-нибудь друг, то прекратишь издевательство, – парень смотрел разбойнику прямо в глаза, бросая вызов. Он знал, что в бою ему не победить, но ни капли страха или сомнения в глазах Стожара не было, лишь яростная решительность. Несколько мгновений они холодно смотрели друг на друга, состязаясь в стойкости, а затем Волк отвел глаза.

– Сын достойнее тебя будет, пожалуй, – бросил он через плечо Стожара его отцу и отошел обратно к разбойникам. – Отправляйтесь оба домой, вреда не причиним, договоренности расторгать не будем. Расценки на мед оставим прежние. Но обещать я ничего больше не стану и поступать буду так, как считаю нужным, – отрезал он.

Все постепенно разбрелись, тут же потеряв интерес. Стожар придерживал кашляющего отца за плечи. Как только Волк отошел на другой конец поляны, Яруну полегчало. Он продышался, поднял с земли короб и посмотрел на сына:

– С этого дня все товары разбойникам носить буду я. Чтоб духу твоего в лагере не было!

* * *

Три дня Стожар молчал, обижаясь на отца. Жизнь кипела, началась пора сбора меда, поэтому они сутками работали бок о бок: днем обходили в лесу бортии, проверяли, много ли меда, добывали его, вечером ставили новые соты переливаться в деревянное корыто, а из него разливали по крынкам и бочкам с травами и пряностями – чтобы мед бродил и превращался в медовуху или сбитень. Труд был тяжелый: ноги и спину ломило, глаза к концу дня не видели, пчелиные укусы ныли, но до конца лета нужно было успеть многое заготовить.

Ярун с каждым днем выглядел все хуже: под глазами разливалась синева, лицо осунулось, руки ослабели, взгляд блуждал, но к знахарям в деревню он идти напрочь отказался, отпаиваясь медом и травами.

Стожар злился, молча копил гнев и привлекал внимание отца всеми способами: начал отращивать крошечную косичку как у Волка и вплетать в нее деревянную бусину. Ярун смотрел на это, поджимая от недовольства губы, но молчал. На четвертый день Стожар не выдержал тишины.

– Ты сам мне то же говорил, как удивил разбойников, оседлав буйного коня, да так, что они тебя сразу уважать стали и землянку помогли найти, – Стожар гневно поставил на стол полную крынку. Ярун, переливавший мед, вопросительно поднял на сына взгляд. Руки у обоих были липкие, стол заставлен посудой и инструментами, воском для запечатывания крышек, а по всему дому разливался головокружительный сладкий запах, смешиваясь с ароматом свежих сушеных трав.

– Было дело.

– Так почему тогда не остался с ними? Уважение и почет у тебя были, бортником можно оставаться и в разбойничьем стане.

– Зачем? Мне хорошо в лесу, а у разбойников жизнь опасная, скрытная, неудобная. Наше с тобой ремесло тишину и терпение любит.

– Раз так не нравятся разбойники – мог пойти в деревню, там всегда нужны бортники, да и жизнь спокойная, прятаться не от кого.

– А мы и так живем близ деревни, тихо, скромно, сами себе хозяева. Никто нас не тревожит, мед собирать не мешает.

– Близ деревни, но в лесу. Ты знаешь, что нас считают колдунами и за своих никогда не примут?

– Мало ли что глупцы болтают – нам это не навредит, – равнодушно пожал плечами Ярун.

– Да уж.

– Чем тебе наша жизнь вдруг стала не люба? Здесь ты вырос в полном спокойствии, хоть и не в роскоши, но нам на все хватает, крыша над головой есть, без дела не сидим.

– Зачем все так усложнять и от людей скрываться? Словно мы сами разбойники какие-то, – раздосадованно хлопнул ладонью по столу Стожар, посуда от удара зазвенела, подпрыгнув.

– Я поначалу хотел жить в деревне, после пожара нас приютили добрые люди, – вздохнул Ярун.

– Дед Деян и бабушка Доброслава. Ты рассказывал эту историю множество раз...

– Боком им обернулась такая доброта – из-за духа мертвой ведьмы, что за нами по пятам следовала, у них и дом, и хозяйство погорело...

– Это было много лет назад. Мать умерла, когда я был еще дитем.

– И что?

– Да нет давно никакого злого духа! – не выдержал Стожар, срываясь почти на крик. – Никто нас не преследует, в спину не дышит, избы не сжигает!

– Тебе почем знать? – лицо Яруна словно задеревенело, стало похоже на грубую деревянную маску, но на самом дне зрачков плескался затаенный ужас.

– Потому что давно мы здесь живем спокойно. И могли бы переселиться к людям, если бы ты не избегал всех.

– А тебе зачем это вдруг понадобилось? Столько лет в землянке было хорошо, а теперь – на тебе – к людям захотелось. Сам говаривал – они тебя в деревне не особо привечают.

– Конечно, мы же для них чужаки, – буркнул Стожар, глядя хмуро исподлобья.

– А для разбойников что – свои? Думаешь, Волк с тобой цацкаться будет, колдовским фокусам учить? Он же так развлекается, веревки из тебя вьет, а окажешься ты у разбойников – попадешь в чернорабочие или в опасные передряги, откуда многие живыми не возвращаются.

– Все у тебя кругом плохие.

Ярун не выдержал, хмыкнул раздосадованно, хлопнул по столу полной меда крынкой и вытер руки об тряпку, упирая их в бока.

– Я не понимаю, чего ты хочешь, Стожар? – посмотрел он на сына раздраженно.

– Жизни такой же, как у всех.

– Какой? Разбойничьей? Деревенской? Людей грабить и убивать? Или ремеслом кормиться? Сам-то решить можешь, кто ты?

Стожар недовольно засопел, не зная, что ответить – противоречивые желания и надежды и так каждый день его разрывали на части.

– Не в лесу же прозябать в одиночестве, старея и покрываясь мхом, – наконец ответил он, вытирая руки от меда и глядя на отца. – Кто мы вдали от людей? Отчужденцы? Что нас ждет, какое будущее? Состариться и умереть в землянке?

Ярун молчал и смотрел с грустью: он прекрасно понимал, что сын вырос, а каждый птенец хочет вылететь из гнезда и построить свое, когда приходит время. Пока Стожар был ребенком и бегал за отцом по пятам, впитывая каждое слово, с ним было гораздо проще. Но сейчас все иначе: если Яруна устаивала тихая отшельническая жизнь, то Стожар искал совсем другого, нового – ему пора было взрослеть, учиться жить и выбирать собственный путь. Но будет ли будущее у того, кто, как опасался отец, может быть с рождения проклят?

– Отец? Что, ежели я решу привести в дом жену? – тихо, почти шепотом произнес Стожар. Ярун поднял бровь, не зная, что ответить, и огляделся так, будто видел землянку впервые: тесная темная лачуга, заставленная корытами и инструментами, завешанная травами и амулетами. Здесь и двоим-то порой развернуться негде, а молодой семье уж точно не разместиться.

– Ну... дом тогда строить будем... – нерешительно развел руками Ярун, вспоминая, как много лет назад, в прошлой жизни его собственный отец Смиря помогал ему складывать на краю деревни аккуратную избушку: тогда вся семья радовалась и готовилась привечать невестку – красавицу Любаву. А потом вернулась из ниоткуда Яра, и все пошло наперекосяк...

– То есть ты не запретишь? – просияло лицо Стожара.

– Я? Да разве я когда препятствовал, чтобы ты к деревенским ходил или на свидания к той финской девочке бегал? – удивился отец, наблюдая, как Стожар отводит взгляд и улыбается при упоминании Весняны. – Ты пойми – не во мне загвоздка, а в...

– Духе ведьмы, которая нас преследует, – со вздохом закатил глаза Стожар. – Захочешь – не забудешь.

– Из-за этой ведьмы погибла моя первая невеста и смертельно заболела матушка, – облокотившись на стол и тяжело дыша, тихо сказал Ярун. Стожар удивленно посмотрел на отца – об этом он слышал впервые. – Я тебе не запрещаю свататься и приводить в дом жену. Но, ежели с ней какое зло случится, как с моей невестой, – ты простить себе это сможешь?

Стожар молчал, не зная, что ответить, и пряча взгляд от отца.

* * *

Летние дни пролетали в заботах – зашумели пышными кронами деревья и запестрели цветы в лесной траве – пролетела середина изока-месяца[23]. Работы не убавлялось, но к разбойникам Стожара отец больше не подпускал. Хотя бортник и тосковал по стрельбе из лука, но зато появилось больше времени на походы в деревню – так он чаще стал видеться с Весняной. Подруга знакомила Стожара с местными обычаями, рассказывала об обрядах, праздниках, и эта тихая размеренная жизнь все больше увлекала его. Стожар познакомился с матерью Весняны – финкой из племени вепсов Айно, а иногда помогал старшим братьям с делами во дворе, изредка затевая споры с пробегающим мимо Гордыней, которому присутствие Стожара совсем не нравилось.

В лесной землянке жизнь шла привычно: днем – работа, вечером – заготовки, ночью – отдых. Только Ярун продолжал хиреть и слабеть, но деревенский знахарь руками развел, не понимая, что за хворь напала на бортника. Приходилось, как и раньше, отпаиваться травами.

Настал Духов день – жители украсили свои дома срезанными березовыми веточками. Весняна объяснила, что так они привечают духов предков, приглашая их на праздник – порадоваться вместе с живыми. Заинтересовавшийся Стожар в тот же день развесил березовые ветки по всей землянке.

– Это еще зачем? – удивленно озирался вернувшийся из разбойничьего лагеря отец.

– Деревенские так на Духов день привечают предков.

– Нам с тобой духов, что ли, мало? Еще не хватало, чтобы ведьма и правда в дом нагрянула. Иди хоть на улицу их перевесь, – дернулся с перекошенным лицом Ярун, с трудом стащил с себя короб и сполз по стене, усевшись на лавку.

Стожар недовольно поджал губы, но спорить не стал, покорно снимая ветки.

Тревога из-за причуд и здоровья отца не давала ему покоя, вгоняя в уныние, пока он не поделился переживаниями с Весняной – единственной, кто готов был внимательно слушать, а не спорить и обрывать разговор.

– Что ему в голову только не взбредет... весь дом полынью захламил, а на березовые ветки посмотрел, как на врагов, мол, они злых духов призовут. Переубеждать – бессмысленно, ничего слушать не станет, – ворчал недовольно Стожар.

Весняне помочь другу было нечем, но она знала, что ему станет легче, если он выговорится – тревожная морщинка на лбу сразу разгладится, будто камень с души упадает. А чтобы хоть немного подбодрить, она пересказывала финские легенды о далеких землях, героях с причудливыми длинными именами и бесконечной водной глади Белоозера, которое видела однажды в далеком детстве. Иногда Весняна тихо напевала песни на странном, лишь ей понятном языке, тогда Стожар закрывал глаза, успокаиваясь, и ему казалось, что в этих мотивах он слышит шум далеких сосен и скрип ветвей, шорох серого мха под ногами, растущего на валунах, и завывание ветра, разгоняющего тучи над озером.

* * *

По темной озерной глади к берегу скользила узкая лодка. В ней сидела костлявая фигура в истлевшем рваном балахоне, скрюченная, худая, с серыми длинными волосами с проседью, скрывающими лицо. Бесшумно приблизившись, лодка замерла у самого берега, и костлявое существо подняло голову – на лице сквозь грязную повязку просвечивали кроваво-красные светящиеся глаза, а на щеках виднелись пустые провалы. Еле разомкнув тонкие губы, оно произнесло:

– Русалья неделя уже началась. Все, что было в воде сокрыто от глаз, теперь на поверхность выйдет, и не видать смертным покоя...

В тот же миг из влажной глины показалась серовато-синяя когтистая рука, уцепилась за траву и грязь – на берег вылезала русалка: бледная кожа, спутанные зеленые волосы, глаза светятся алчным огнем. Рядом за ней карабкались зеленые Кикиморы и другие водяные твари с перепончатыми пальцами и острыми клыками...

* * *

Резко вздрогнув, Стожар проснулся. Он ненавидел кошмары про глубокую воду и навьих тварей, а в последнее время их становилось все больше. Отец еще спал, поэтому бортник, тихо собравшись и прихватив с собой легкую сумку, бодро зашагал в сторону деревни, чтобы поскорее избавиться от воспоминаний о неприятном сне.

Весняна ждала его, как и договаривались, на поляне у края леса. Она сидела на невысоком пне и училась заплетать красивые венки: непослушные травинки и полевые цветы рассыпались в руках.

– Ты бы в Русалью неделю не оставалась в лесу одна. Вся водяная нежить по земле бродит, – обеспокоенно посмотрел Стожар, присаживаясь рядом.

– Боишься, что меня русалки украдут? – улыбнулась девушка, скручивая траву в косичку. Ее светло-пшеничные, почти белые пряди то и дело сползали на лоб, она их раздраженно сдувала, не отвлекаясь от плетения.

– Несмешно, – Стожар осторожно убрал с ее лица прядь волос. – Сама знаешь, что девушки и дети малые чаще всего в такое время пропадают.

– Поэтому сначала я русалок задобрила и повесила за деревом старые детские вещички – пусть забирают, не жалко, – ободряюще улыбнулась Весняна, и Стожар немного расслабился.

– Что ты делаешь? – склонив голову, он наблюдал за мучениями над большим венком.

– Послезавтра Русалья неделя закончится и начнется важный праздник – деревня будет гулять и выпроваживать к озеру ряженых, а меня выбрали одной из русалок. Сначала нас из деревни «изгонят», а потом все будут водой из озера обливаться и просить, чтобы нечисть обратно в воду скрылась. Вот мне придется ветками украситься и венок большой сплести. Придешь на гулянья?

– Ни за что, – Стожара передернуло от отвращения, а воспоминания о неприятном сне про водяную нежить вновь захлестнули. – Веселись, потом поделишься, как отпраздновали.

– Придется Гордыню попросить, чтобы меня провожал на проводах русалки, – притворно вздохнула Весняна, лукаво покосившись на друга.

– Не забудь напомнить, что ежели он согласится, то позже от лесного колдуна порчу получит, – скрестив руки на груди, хмуро посмотрел парень.

– Ты чего невесел? Я что-то не то сказала? – удивилась резкости девушка, опустив на колени наполовину сплетенный венок.

– Ненавижу с детства всю водяную нечисть, – вздохнул Стожар. – И глубокую воду. Так что не хочу в подобных гуляньях участвовать.

– Ну, как скажешь. Приходи после – расскажу, каково быть ряженой русалкой, – грустно вздохнула Весняна, а затем с надеждой подняла глаза. – А Купалу праздновать придешь?

– Это когда все у рек собираются и через костры скачут? – уточнил Стожар, смутно вспоминая, что пару раз наблюдал со стороны подобные празднования.

– Да, но это еще не все. По поверьям, только на Купальскую ночь можно найти цветок папоротника, который открывает путь к любым кладам и сокровищницам...

– Не существует его, – криво улыбнулся Стожар, изучивший лес как свои пять пальцев.

– Еще на будущего супруга гадать можно, а с понравившимися женихом венком и обещаниями обменяться, – склонив набок голову, тихо произнесла Весняна, внимательно приглядываясь к лицу Стожара. – Говорят, что если пара, взявшись за руки, через костер прыгнет, а руки не расцепятся – то вместе им до скончания веков счастливо жить и свадьбу суждено сыграть.

Стожар поднял глаза и посмотрел в ответ на Весняну, пытаясь понять, на что она намекает.

– Матушка упоминала, Гордыня мимо окон наших все чаще ходит, а недавно в дом к сватье договариваться о чем-то ходил.

– Ежели он тебя позовет на Купалу через костер прыгать – ты с ним пойдешь? – в голосе Стожара прозвучала плохо скрываемая ярость, на виске задрожала жилка.

– Не пойду.

– С чего вдруг? Я от тебя постоянно о Гордыне слышу – какой он замечательный, столько полезного старается делать, – фыркнул Стожар, сморщившись, как от зубной боли.

– Парень-то он правда хороший, добрый, – согласилась Весняна. – Да вот беда: мне не люб.

– А кто люб? – исподлобья посмотрел на нее бортник.

– Дурак один, – в сердцах бросила девушка, накидывая ему на голову кривой и не закрепленный до конца венок. Щеки у нее раскраснелись, веснушки на них стали темнее.

На плечи Стожара посыпались травинки, венок развалился, но он не обращал внимания на падающие цветы, а смотрел только на Весняну. Затем осторожно стянул с головы остатки венка и с шумом выдохнул, пытаясь прогнать горечь, охватившую сердце.

– Послушай, ты просто не знаешь всей правды... моя родная мать была злой ведьмой. Она сгубила невесту моего отца, чтобы самой замуж выйти. Отец верит, что ведьма, умирая, нас прокляла и до сих пор зло причиняет. Поэтому мы держимся вдали от людей, чтобы опять не случилось беды, – Стожар нервничал и путался в словах, не зная, как описать все кошмары, что годами нависали над их семьей. На лице Весняны промелькнуло недоумение.

– Ты сам-то в это веришь?

– Верю. Я видел... – Стожар осекся, избегая упоминаний о нежити и духах, невидимых другим людям. – Видел зло, которое дух ведьмы способен творить. Ежели она вернется, то тебе с нами жить станет опасно.

Весняна молча поднялась с пенька, отвернулась от парня и зашагала прочь с поляны, укоризненно подняв узкие плечи. Ничего не понимая, бортник подскочил за ней, ухватил за руку и мягко развернул к себе.

– Ну ты чего?

– Байками меня кормить вздумал? Выдуманными духами пугать? – лицо Весняны покраснело, губы сжались в тонкую линию, а между бровями пролегли сердитые складки.

– Не веришь, значит, – удрученно покачал головой Стожар, понимая, что убедить не получится.

– Раз я тебе не люба – так прямо и говори, а небылицами пугать не надо...

– Разве я так сказал? – рассердился Стожар, встряхнув подругу за плечи, в ответ она скорчила гримасу.

– Не напугаешь меня злыми ведьмами и проклятьями! – всхлипнула Весняна. – Я рядом с тобой никакой нежити не боюсь.

Стожар осторожно прижал девушку к себе, успокаивая и поглаживая по длинным волосам.

– Правда ничего не боишься? – мягко спросил он, наклонившись к ее уху.

– Ничего, – неразборчиво пробурчала она, утыкаясь носом в льняную рубаху, пропахшую запахами землянки и меда.

– И через костер на Купалу со мной прыгать пойдешь?

– Может быть, коли позовешь, – все еще недовольно сопела девушка, пытаясь незаметно вытереть предательскую слезу. На рубахе Стожара расплылось мокрое пятно, почувствовав это, он осторожно наклонился к ее уху, обжигая теплым дыханием.

– А ежели замуж позову, то пойдешь?

Весняна подняла на него удивленный взгляд – на ее светлых ресницах еще дрожали слезинки, но в глазах разгорались сияющие звезды.

– Ну и дурак же ты, – укоризненно произнесла она, прижимаясь щекой к колючей бритой щеке. От волос Весняны пахло теплой печкой, молоком и свежей выпечкой, а Стожару из-за ее слез первый поцелуй запомнился привкусом горькой полыни.

* * *

С обеда деревенские девушки набились в дом родителей Весняны – наряжаться и готовиться к проводам русалки. К вечеру стали мелькать светлые некрашеные рубахи, распускались длинные косы, заплетались в волосы травы и цветы, мастерились маски ряженых.

Главной русалкой решили назначить Весняну. Она стояла в центре светлицы: кожа белая, веснушчатая, рубаха беленая, без единой цветной нитки, ресницы и брови светлые, длинные волосы, переброшенные на лицо, скрывали голубые глаза. Льняными нитями и лентами девушки пришивали к рубахе длинные березовые ветки, вплетали в локоны зеленые листья, а на голову крепили внушительный венок из длинной осоки-травы – в таком наряде бледная Весняна будто стала еще тоньше, прозрачнее, а светлые белесые волосы в сумерках избы, казалось, отливали синевой.

– Настоящая русалка, – оглядела ее одна из подруг, удовлетворенно кивая и отступая на шаг.

– Да уж, вылитая нежить, – захихикала соседская дочь.

Весняне стало неуютно от пристальных взглядов, и она поежилась, словно от холода.

– Девы, может, все же другая будет русалку играть? Горица? Забава?

– Что ты, выбрали же тебя, – замахала руками подруга. – Русалка должна быть самой красивой, а ни у кого во всей деревне такой светлой длинной косы не сыскать.

– Да, вон как Гордыня на нее засматривается! Небось, сегодня тоже провожать придет и крутиться рядом всю ночь станет, – скрывая в голосе зависть, прошипела Горица, ехидная улыбка сползла с ее лица.

– Как придет – так и уйдет, – скрестила руки на груди Весняна и недовольно поджала губы.

– Конечно, сюда уже другой суженый ходит, прямо из лесу, – подколола ее одна из девушек.

– Не суженый он мне, – покраснела Весняна.

– Ой ли?

– Вся деревня лесного колдуна здесь видела, – вступила в спор Горица, вскидывая одну бровь и вглядываясь в лицо Весняны.

– А сегодня он на праздник придет?

– Нет, – в глазах у Весняны защипало, она поправила растрепанные волосы, сильнее закрывая лицо, чтобы никто не заметил уныния – не хватало еще перед соседскими девушками слабину показывать.

– Почему? – вскинулись хором соседки.

– Работы у ботников сейчас много.

– Кто ж на Русальей неделе работает? Гнев русалок на себя хотят навлечь? – осуждающе зашептались подружки.

Весняна не ответила и пожала плечами, показывая, что разговаривать о Стожаре больше не станет.

За мутными окнами окончательно скрылось красное солнце, ночь укрыла землю. Загорались факелы, собирались у дома ряженые и деревенский люд со всяким скарбом: кто с дудками-жалейками, кто с деревяными ложками, кто с кнутами и веревками, а те, что позажиточнее, – с металлическими украшениями или инструментами.

Как зажглись на небе первые звезды, люди вдруг стали греметь всем, что в руках принесли: ложками стучать, на музыкальных инструментах играть, в ладоши хлопать и топать, напевая – настала ночь проводов русалки.

Затянул нестройный хор:

На гряной неделе русалки сидели, раным-рано.

У-у-у!..

Медленно и торжественно из избы вышли девушки с венками на головах, вывели за собой главную русалку – переодетую Весняну. Она была бледной, с лохматыми распущенными волосами, вся в ветках и травах – пошла вперед людей. Потянулись за ней девушки в светлых рубахах, а за ними – все жители деревни, продолжая шуметь и напевать.

На кривой дороге, на кривой березе,

раным-рано. У-у-у!

Маленькая девчушка, лет трех от роду, при виде ряженных испугалась, заревела и спряталась за юбкой матери. Та ласково наклонилась к ребенку, вытирая ей слезы.

– Лусалки! Стлашно! – тряслась девочка.

– Рада, не бойся! Это соседки наши, они понарошку русалок играют.

– Для чего? – удивилась дочь, испуганно наблюдая за шумной процессией.

– Идет сейчас Русальная неделя – время опасное, в поле работать нельзя, ибо нежить водяная вся на землю выходит и гуляет, как по своему дому. Ежели их разгневать – то весь год урожая не будет, зимой есть станет нечего, а коли задобрить – тогда хлеба вырастет много, на всех хватит. Неделя пролетела, а в последнюю ночь проходят гулянья – проводы русалки, чтобы вся нечисть обратно в царство водное вернулась и людей больше не трогала.

– А ляженые зачем?

– Ряженые? Смотри, девушки сейчас русалок играть будут. Апосля их с шумом из деревни проводят восвояси, так настоящие русалки тоже услышат и поймут, что пора им в воду возвращаться.

– А настоящие тоже со всеми гуляют?

– Ну, как знать, – улыбнулась мать. – Гляди в оба – может, найдешь их.

Глаза ребенка округлились и заблестели с интересом, ухватившись за материнскую руку, она сама поспешила за толпой, стараясь среди людских лиц и раскрашенных масок разглядеть настоящую нечисть.

Просили русалки у девок сорочки,

раным-рано. У-у-у!

Проведу русалок из бору до бо-ру, у!

Раным-рано. У-у-у!

Полночи шли народные гуляния: все люди от мала до велика вышли из домов: старики с улыбками наблюдали, а молодежь участвовала в шествии. Возглавляющие праздничную кутерьму «русалки» хватали людей за руки, щекотали и со смехом пытались затащить в хоровод, а деревенские от них уворачивались, громко пели и шумели, чтобы отпугнуть «нежить». Ряженные в масках парни принесли большие лохани с водой и стали плескаться, заодно обливая окружающих.

Весняна веселилась со всеми, хихикая и щиплясь, пока шедшая рядом подруга не толкнула ее легонько под бок локтем, чтобы привлечь внимание.

– Пора из деревни русалок уводить, – шепнула тихо на ухо Забава, показывая взглядом на поле, раскинувшееся за избами.

Шумные празднующие с улюлюканьем двинулись вслед за главной русалкой, спешащей в поле. Здесь пахло сладкими полевыми цветами и сыроватой после летнего дождя землей – в самом разгаре были теплые ночи месяца изока. Весняна вдохнула аромат свежести и полевых трав, откидывая с лица надоевшие волосы. На самом краю поля, куда быстро подходило шествие, начинался глинистый берег и раскидывалось небольшое, но глубокое озеро – в ночи черная вода казалась неподвижным зеркалом.

– Помнишь, что дальше делать? – подсказывала горячим шепотом подруга. – В поле спрячься и жди, когда все в деревню вернутся. Потом скинь с себя ветки и беги дворами домой...

– Забава, не переживай. Сейчас все на озерцо отвлекутся – тогда и скроюсь.

– Не боязно одной в ночи оставаться? – блеснули в темноте глаза подруги. – Хочешь, с тобой в поле спрячусь?

– Боязно, – кивнула Весняна, оглядываясь на подругу. – Вдруг правда рядом нечисть... но ты не оставайся, домой беги – я со всем сама справлюсь.

– Ну, смотри, ежели что – зови, я рядом буду... – Забава на миг ободряюще сжала локоть подруги.

Шествие совсем близко подошло к воде, грохоча и напевая, чтобы уж точно распугать всю нечисть. Вдруг один из парней, пошатывающийся от хмеля, весело закричал и замахал руками.

– Раз русалок обратно спровадить надо, то давайте наших тоже в пруд выкинем!

– Ишь, глупость удумал, – заворчали старшие.

– Давайте, – засмеялись молодые, пытаясь ухватить ряженых девушек за рубахи.

– Не придуривайтесь, лишнее это, русалка сама в поле уйдет.

Весняна растерялась, хлопая глазами и оглядывая соседей, Забава испуганно вцепилась ей в локоть и начала пятиться подальше от воды к полю, не желая оказаться в пугающем черном пруду.

– Главную русалку айда в воду кинем!

– Гойда! – разбушевались молодые парни.

– Руки прочь от русалок! – громко рявкнул Гордыня, возвышающийся над толпой – он протискивался сквозь людей к берегу, чтобы загородить Весняну раньше, чем ее выкинут в воду.

– Еще чего, – вдруг подпрыгнул один из ряженых парней в кожаной веселой маске, дернул на себя переодетую Весняну вместе с Забавой и столкнул их со скользкого берега по грязи в пруд.

Девушки с визгом покатились, хватаясь за тонкую траву и пачкая одежду, с громким плеском упали, скрывшись за камышами. Гордыня заревел разгневанным медведем, растолкал толпу и оказался на берегу, отвешивая шутнику звонкую затрещину. Раскрасневшийся ряженый стянул с лица маску, раздосадованно потер ударенное ухо.

– Угомонись, ревнивец! – скорчил он рожу багровому от гнева Гордыне.

– Тебя кто просил их в воду кидать?

– Ничего твоей Весняне не будет, там же мелко, воды у берега – по колено, – хмыкнул парень, на всякий случай отступая от Гордыни в толпу.

Все столпились на берегу, перешучиваясь и толкаясь, надеясь скинуть в воду кого-нибудь еще. Кашляя, из камышей поднялась и направилась к берегу Забава, отряхивая прилипающую рубаху – вся в мокрой грязи, тине и ветках, со спутанным гнездом вместо волос. Недовольно сопя, она поднялась по берегу к толпе, огрызаясь в ответ на шутки.

– А Весняна где? – подскочил к ней Гордыня, сверля взглядом.

– Я думала, что уже к вам поднялась, – буркнула девушка, выжимая мокрые волосы.

– Нет ее здесь!

– А куда она деться могла? – удивленно подняла взгляд Забава, прекратив вытаскивать тину из волос.

Деревенские со смехом стали зазывать Весняну, некоторые спустились к кромке воды, обходя камыши и кустарники.

Время прошло, смех толпы стих. Теперь все бродили вдоль берега или заходили в воду, озираясь – но и следа девушки не было видно, на призывы она не отзывалась.

Только мелкая рябь от шагов пробегала по темной холодной воде.

* * *

Всю Русальную неделю Ярун был сам не свой – то лежал часами и глядел в потолок, то вдруг вскакивал, начинал ходить кругами по землянке, перевешивать травы, по всем углам и притолкам втыкать иглы, гвозди и бормотать о ведьмах. Стожар хорошо знал своего беспокойного отца и поначалу решил, что тому от скуки деть себя никуда – работать на гряной неделе нельзя, по лесу тоже лучше не расхаживать, чтобы на опасную нежить не набрести, а Ярун без дела долго сидеть не мог. Но когда стало заметно, что руки у отца трясутся, бормотание становится неразборчивым, кожа бледнеет, а глаза болезненно блестят, Стожар забеспокоился по-настоящему.

– Не горячка ли у тебя? Может, к знахарю деревенскому?

– Я в порядке, никакая хворь меня не скосит, – махнул рукой бледный Ярун, останавливаясь, закашлялся и продолжил втыкать иглы в дверной косяк. – Просто неделя жуткая идет, нечисть всякая из воды вылезает. Дом надо обезопасить оберегами, чтобы не пробрался никто.

– Наш дом всегда сплошь оберегами увешан, куда больше? – в сердцах хмыкнул Стожар.

– Сколько возможно – столько и будет! – рявкнул на него отец, втыкая последний гвоздь, а затем уселся на лавку, обмяк, будто все силы у него закончились, и попросил чашку воды.

– Может, все же позвать знахаря? – настаивал Стожар, наливая из бочки родниковой воды и наблюдая, как отец неуклюже растягивается на лавке, дергаясь, словно подкошенный. Лицо Яруна блестело от капелек пота, взгляд лихорадочно бегал.

– Не надо. Отдохну, отлежусь, – просипел Ярун, принимая из рук кружку. – А ты, ежели хочешь, отнеси разбойникам медовухи. А то неделю уж стоит.

– Мне самому отнести? – удивился Стожар. Все предыдущие недели отец запрещал ему даже мимо лагеря разбойников проходить.

– Да. А я сегодня отосплюсь, – устало кивнул Ярун, закрывая глаза, почти сразу его дыхание выровнялось и стало спокойнее.

Стожар немного посидел рядом, убедился, что отец спит, а затем взвалил на себя нужный короб и выбрался из землянки, плотно притворяя за собой дверь. В конце концов, его не будет всего день, а там глядишь – Русальная неделя закончится, отец успокоится, и все станет по-прежнему.

* * *

В разбойничьем лагере было непривычно тихо, никто не вышел навстречу. Стожар еле нашел высокого разбойника с острой бородой – тот стоял рядом с пещерой и точил камнем кинжалы.

– Гойник! – радостно поспешил к нему Стожар, приставляя к ногам старого разбойника корзину. Тот лишь молча вопросительно посмотрел, не отрываясь от дела. – Я принес медовуху!

– Бери две шкуры из той корзины в уплату, – еле повернув голову, разбойник указал подбородком направление. Стожар проследовал в ту сторону, удивленно оглядываясь – он больше месяца не появлялся в лагере и ожидал, что его встретят теплее.

– Как-то тихо здесь. Все разбрелись дороги караулить? – осторожно приблизился он снова к Гойнику, пряча шкуры в мешок на поясе.

– Волка ищут, – кратко бросил разбойник, продолжая точить ножи.

– А чего его искать? – с подозрением поднял бровь Стожар, привыкший, что главарь иногда подолгу пропадает на грабежах.

– Он три дня назад исчез без предупреждения – как след простыл.

У Стожара по рукам и спине пробежали холодные мурашки, хотя он и сомневался, что Волку в лесу что-то может угрожать – скорее уж наоборот. Но мало ли...

– А схватить его могли? В засаде поймать?

– Кто знает? Вот ищем, – раздраженно повел плечом Гойник.

– А куда он собирался пойти?

– Говорю же – не предупреждал никого!

– Так, может, и беспокоиться не стоит? Скоро вернется из очередного похода и сам все расскажет... – Стожар осекся, заметив странный взгляд разбойника. – Что?

– Пойдем, покажу чего, – Гойник разогнулся, выпрямляя старческую спину, зажег свечу и поманил бортника за собой вглубь пещеры – где разбойники обычно спали. Стожар замешкался, но любопытство пересилило – он осторожно двинулся в самое логово грабителей, куда обычно посторонних не приглашают.

В самой дальней части пещеры небольшая ниша была отгорожена дорогими пестрыми тканями, которыми так любил хвастаться Волк – даже при тусклом свете горящих факелов и лучин было видно, как переливается шелк. В нише творился бардак: вещи разбросаны, в углу – куча порванной одежды, корзины и сундуки перевернуты. Стожар озадаченно оглядывался, следуя за пламенем свечи.

– Здесь такое впервые: Волк любит порядок и точность, и вдруг – разбросанные грязные вещи. Загадка.

– Может, он спешил и искал что-то в вещах, – с любопытством присматривался Стожар к разбитым светлым черепкам от посуды.

– Да? – лукаво посмотрел на него Гойник. – Тогда как объяснишь вот это? – он поманил бортника к себе и ткнул пальцем в темный угол рядом с лежаком, служившим кроватью.

На полу среди разодранных вещей торчал воткнутый лезвием в землю кинжал, а от него шла цепочка крупных звериных следов. Стожар присел рядом, посветил и осторожно провел пальцем по следам на земляном полу – определенно, волчьи. Цепочка вела дальше вглубь пещеры и там обрывалась.

– Ты думаешь, что его волк съел? Или напал? – обернулся к Гойнику бортник, понимая, насколько глупо звучит такая идея.

– Не похоже на нападение.

– А одежда разодранная? Ножом он же мог отбиваться?

– Мог, – слишком быстро согласился Гойник, скрещивая руки на груди и прислоняясь к стене.

– Но ты в это не веришь.

– Нет. Чую, не похоже на смерть от лап зверя. Да и крови никакой, ни костей.

Стожар брезгливо поморщился.

– А что тогда произошло?

– Не знаю. Пошли отсюда, не желаю рядом со следами стоять, – плюнул на пол разбойник и развернулся к выходу из пещеры. Испугавшись, что придется остаться здесь в одиночестве, Стожар поспешил за ним. – Толковал я ему: прекращай играться с колдунством, до добра не доведет, – покосился на бортника Гойник.

– Думаешь, в этом дело? Он сам себя заколдовал, а обратно вернуться не смог?

– Да леший знает, что с ним произошло, – вздохнул Гойник, усаживаясь на камень. Может, и правда в деревне прячется – там ночью празднования идут, деревенские по домам сидеть не станут, легко нажиться.

– Так я могу сходить к ближайшей деревне, проверить.

Гойник поднял глаза к небу – тонкой полоской уже прорисовался месяц и первая звезда блестела на горизонте.

– Поздно уже. Что, в ночи по лесу пойдешь? Оставайся лучше здесь спать, а то звери по дороге сожрут, теплый лижник[24] я выдам. Поглядим, может, к утру и Волк объявится.

Стожар вздохнул от нетерпения, но спорить не стал, и через несколько минут уже заворачивался в толстое одеяло, надеясь, что скоро все само как-нибудь прояснится. Холодные мурашки не отпускали, продолжая бегать по спине, сковывая липким страхом – уснуть долго не получалось из-за тревог то за здоровье отца, то за пропавшего друга.

Проворочавшись всю ночь, к рассвету Стожар наконец провалился в беспокойный сон.

* * *

Волк к утру так и не объявился.

Проснувшийся у края пещеры с острой головной болью Стожар, морщась, сонно бродил по пустому лагерю разбойников, проверяя, не забыл ли положить вещи в короб. Зудящее беспокойство охватывало и мешало думать, он постоянно оглядывался на лес, надеясь увидеть, как из-за деревьев выйдет Волк с обычной ехидной улыбкой.

Собравшись, Стожар вернулся в пещеру и снова осмотрел волчьи следы и разбросанные вещи – в рассеянном утреннем свете отпечатки лап казались еще страшнее. Выбираясь из пещеры, он услышал наверху шорох и поднял голову – маленькие духи-лесовики с круглыми глазами раскачивались на тонких ветках рябины, пытаясь заглянуть в жилище разбойников, но при виде Стожара дернулись и расползлись с тревожным писком. «Чтобы местная нечисть боялась? Странно» – задумчиво посмотрел им вслед Стожар. Однако идей, которые могли бы привести к Волку, у него не было, поэтому он молча собрался и, попрощавшись с Гойником, отправился в деревню.

«Кто знает, может, по дороге получится набрести на след...»

Сегодня Кикиморы из болота не показывались – прятались на дне и под кочками, поэтому идти приходилось в непривычной гнетущей тишине.

* * *

– А, Стожар. Проходи, – дверь открыл отец Весняны. Лицо его было серым, щеки впали, а глаза странно покраснели. При взгляде на него сердце у бортника сжалось.

– Случилось что-то? – при взгляде на купца сердце у бортника сжалось, Стожар уставился ему в лицо, но тот лишь отвел глаза.

– Иди.

Почуяв неладное, Стожар ощутил, как сжалось сердце, будто его в груди сдавили ледяными пальцами, а по спине вновь пробежала волна мурашек, как в пещере у разбойников. Он прошел в глубь большого дома: в горнице сидели мрачные старшие братья, обычно улыбчивые и общительные, а сейчас поздоровавшиеся лишь молчаливыми кивками. Стожар постучал в дверь, на которую указал один из братьев, и, наклонившись, чтобы не удариться о низкую притолку, оказался в маленькой светлице с окошком, сундуками и узкой кроватью.

На кровати, вытянувшись, спала Весняна – лицо и руки ее были белее молока, в волосах торчали ветки и тина, и казалось, что она не дышит. Рядом на узкой лавке перешептывались две соседки, а мать – Айно – и подруга Забава тихо вытирали слезы платками, пытаясь выпутать из волос девушки остатки травинок. Стоял знакомый резкий запах гнилостной болотной воды.

Стожару показалось, что земля под ногами закачалась, а воздух закончился – дышать стало нечем. Он покачнулся и ухватился за дверной косяк – это услышала и обернулась Забава, поманила его ближе.

– Она не мертвая, – серыми обветрившимися губами произнесла девушка, нервно перебирая и дергая свою косу, но голос при этом сорвался.

Стожар шагнул вперед и присел рядом с Весняной – выглядела она мертвой и холодной. Ее мать достала зеркальце и поднесла к лицу девушки, чтобы показать, что поверхность запотевает – Весняна еле заметно дышала.

– Ни живая, ни мертвая, – сиплым уставшим голосом заключила Айно.

– Что с ней произошло?

Хлюпая носом, Забава шепотом начала рассказывать, как прошли ночные проводы русалки: сначала вся деревня гуляла и веселилась, ряженых вывели к пруду, а там какой-то зубоскал решил столкнуть девушек в воду. Весняна на берег так и не выбралась, ее всей деревней искали и звали, пока не нашли утонувшей в кустах камыша.

– Из воды достали, заметили – дышит! Знахаря привели, но она не проснулась. Разгневали, видать, настоящих русалок, зря насмехались над ними, – зарыдала Забава. – Это я не удержала ее, надо было сразу в деревню убегать, а теперь только пенять на себя...

– Золотко, не винись. А с шутниками еще разберутся, – обняла девушку мать Весняны, хотя на ней самой лица не было. Стожар привык видеть женщину статной, гордой, всегда нарядной, а сейчас она сидела в одной простой рубахе и выглядела измученной.

Стожар молча взял ладонь Весняны, пытаясь согреть, но та была холодной и сырой, как кусок льдинки. Мысли испуганно метались в голове, он никак не мог собраться и решить, что делать: «Может, сходить к русалкам и задобрить их? Или к духам поля? Поискать знахаря в другой деревне?»

– Ежели виновата нечисть, то развесьте по всему дому защитные обереги и травы, – задумчиво протянул он.

– Висят, – показала на изголовье кровати Айно.

– Мало. Развешивайте полынь, втыкайте в оконные рамы кинжалы, посыпайте пороги солью. Что-то должно нежить отпугнуть, – дернулся Стожар, вглядываясь в бледное лицо подруги.

Молчавшие несколько минут до того соседские бабушки вдруг недовольно зашептались.

– Токмо, небось, не в русалках дело, мальчишка ентот странный...

– Да, колдун черный, точно говорю тебе. Из лесу пришел, сглазил девочку...

Не веря своим ушам, Стожар обернулся на старушек.

– А глаза у него видала какие странные? Один светлый, другой – темный. Точно колдун...

– А ну-ка, хватит, – одернула их Айно, в глазах вепсянки сверкнули молнии гнева. – Не хочу в своем доме кривотолки и напраслину слышать!

Стожар, набравший в грудь воздуха, чтобы ответить язвам, тут же сдулся и посмотрел на Айно с благодарностью. Хоть он и привык, что его обсуждают за спиной, но сейчас злился еще сильнее – казалось, будто соседским кумушкам до беды и дела нет, лишь бы дали повод перемыть чьи-нибудь кости.

Соседки неловко собрались и вышли вон, оставив горюющих близких.

– Она же очнется, да? – к горлу подкатил комок, голос Стожара засипел. – Мы же не бросим все так?

Айно подняла лицо к потолку, пытаясь остановить слезы.

– Знать бы еще, как тут помочь... разве что на чудо надеяться.

Стожар вытащил из распущенных волос спящей кусок болотной тины, покрутил в пальцах, встал и беспокойно заходил по узкой светлице. Смутное воспоминание о черной болотной воде билось в голове, ускользая из памяти. Вздохнув, он снова присел рядом с кроватью и посмотрел в лицо женщине.

– Я не знаю, чем помочь, если б что-то умел – уже сделал бы. Но я не оставлю Весняну: поговорю с людьми, может, найду умелого знахаря, все равно узнаю, как ее спасти.

– Да помогут тебе боги, – Айно благодарно кивнула, утирая слезы.

– Только и вы пообещайте, что не опустите руки. Не смиритесь, будете верить, что Весняна оживет, покуда я не вернусь с ответами, сколько бы времени не прошло. Обещаете?

Женщина серьезно поглядела на парня, убедившись, что в его взгляде горит решимость, и кивнула. «Кто знает, что ведомо лесным бортникам? Какими тропами они ходят, с кем знаются? Вдруг Стожар добудет лекарство, которое окромя него никто другой не сыщет...» – мелькнуло у нее в голове.

Стожар последний раз кинул взгляд на Весняну, тихо провел рукой по холодному лбу, попрощался с обитателями и быстрым шагом вышел из деревни, избегая косых взглядов. Оказавшись у кромки леса, он накинул на голову плащ, укрываясь от росы и прохлады. Ветки над головой тихо затрещали, скрывая мелкую лесную нечисть, прыгающую между деревьями.

– Не вернеш-ш-шься, С-с-с-стожа-а-а-ар. Не вернеш-ш-шьс-с-с-ся...

* * *

Отупляющая въедливая боль от самого сердца растекалась по телу, отравляя кровь. Все привычное и любимое на глазах рассыпалось, заставляя Стожара задыхаться от тревоги. С каждым шагом становилось хуже и страшнее, казалось, даже небо и лес вокруг потемнели, хотелось закричать, но он продолжал упорно идти.

Еще вчера, случись такая беда с Весняной, он отправился бы за советом к Волку – кто в таком деле поможет лучше колдуна? Но сейчас нет рядом ни Волка, ни Весняны, так что остается только один близкий человек, который полжизни изучал, как защищаться от злокозненной ворожбы и нечистой силы. Стожар спешил домой, к землянке, надеясь застать отца отдохнувшим и выспавшимся. Мелкая лесная нежить перепрыгивала с деревьев на кусты, продолжая хихикать и шипеть вслед, но бортник заставил себя не обращать на нее внимания.

Наконец показалась низенькая, заросшая травой до самой крыши землянка, Стожар прибавил шаг. На лесную тропинку вдруг прыгнула знакомая черная кошка – неведомым образом сквозь ее пушистую шерсть просвечивали призрачные ребра, а глаза сверкали зелеными огнями. Она тревожно замяукала и потянулась к бортнику.

– Кыш, – буркнул Стожар, но кошка не успокаивалась и бежала рядом, пытаясь зацепить когтем завязки на ботинках и привлекая внимание.

Стожар злобно шикнул сквозь зубы, остановился и обернулся в ее сторону – кошка начала ходить туда-сюда вдоль землянки. Бортник проследил за ней взглядом и увидел то, что глаза и уши до того отказывались замечать: вокруг жилища собрались десятки мелких лесных духов, нечисти, нежити. Они ползали вокруг забора-плетня, скреблись, тихо хихикали или подвывали – перейти границу и подобраться к землянке не могли, но явно пытались. Вокруг, за кустами, мелькали красные и желтые глаза, слышен был скрежет когти нежити, а в воздухе витал запах слизи, сырости и болотной воды.

Вздрогнув от омерзения и сглотнув комок в горле, Стожар двинулся к дому, бормоча под нос обережные заговоры против нечисти и не обращая внимания на мяукающую кошку. Такое скопление нечистой силы он видел впервые.

Перешагивая забор-плетень, он шикнул на лесного духа с полной пастью крошечных острых зубов, попытавшегося увязаться следом. Да, обереги и горькие травы отца неплохо защищали дом, но от скрежета нежити все равно кровь стыла в жилах.

Свет в окнах дома не горел, дыма тоже не было видно. Преодолев маленький двор двумя прыжками, Стожар резко дернул на себя дверь, влетел в землянку и провалился по колено в холодную воду.

Ничего не понимая, бортник испуганно озирался, цепляясь за свой короб. Глаза постепенно привыкали к темноте, начинали различать очертания предметов: землянку затопило, в воде плавали инструменты, скамейки, пучки трав, которые раньше висели под потолком. В воздухе стояла вонь гнили, разложения и болотной жижи. Стожар вспомнил запах трясины в комнате Весняны, и тот снова показался ему слишком знакомым.

Сквозь единственное мутное и частично затопленное окно свет почти не проходил, но парню показалось, что у стены за печкой что-то движется. Он осторожно, чтобы не напороться в темноте на мебель или инструменты, двинулся вглубь, вздрагивая от холодной темной воды, которой становилось все больше: она поднялась уже выше колена, затапливая землянку.

– Отец? – тихо позвал Стожар, огибая плавающий стол. Ответом была тишина, запах болота стал еще резче.

Медленно продвигаясь вперед, бортник почти дошел по печи, запачканной темной гнилостной водой.

– Стожар? – из-за печки вдруг выступила бледная высокая фигура. Ярун сипел, его трясло, одежда пропиталась темной болотной жижей, поэтому он сливался с сумраком, царящим в землянке.

– Отец! – бортник кинулся вперед, протягивая руку, но споткнулся обо что-то тяжелое под водой и упал, хватая ртом воздух, цепляясь за скользкий земляной пол. – Надо выбираться! Пойдем, я тебя выведу, – закашлялся он, сплевывая гнилостную черную воду и пытаясь встать обратно на ноги.

– Беги отсюда, – задрожал Ярун.

– Что?

– Беги!

Стожар поднял голову на крик и успел увидеть, как Ярун, вымокший в темной воде, вдруг загорелся зеленоватым пламенем, вспыхнул, как кора бересты, брошенная в костер, и осыпался пеплом в темную воду. Не веря глазам, Стожар протянул руку, пытаясь ухватить отца за рубаху, но ощутил лишь дуновение теплого воздуха, которое тут же пропало.

Несколько мгновений, длящихся, словно вечность, Стожар сидел в оцепенении с открытым ртом, глядя в пустоту. Вода прибывала, доходя уже до шеи. За спиной вдруг послышался женский смех, разрастающийся, переходящий в громкий раскатистый хохот.

– Чур меня! – тряхнул головой Стожар. – Это все морок, сон, наваждение...

– Нет, милый мой. Обернись, – зашептал второй женский голос.

Медленно вставая на ноги, Стожар обернулся, пытаясь незаметно нашарить за поясом нож. Из бурлящей темной воды поднимались, обрастая мясом, превращаясь в людей, две фигуры: одна тонкая, бледная, опутанная бурыми нитями, с кинжалами в груди и черными глазами. Вторая – повыше, грозная, в полуистлевшем балахоне и с серовато-седыми лохматыми распущенными волосами – сквозь дыры на ее щеках просвечивались острые белые зубы, абсолютно черные глаза впились в Стожара. Бортнику снова показалось, что воздух закончился и он больше не сможет дышать.

– Иди ко мне, сынок, – протянула костлявую руку бледная женщина, на пальцах болтались путаные узлы из нитей.

– П-п-прочь уйди! Чур меня! – вновь смог дышать Стожар, отступая по затопленному полу спиной к печи. Смутное воспоминание и все ночные кошмары вдруг стали явью: он точно уже видел и эту девушку, и гнилостную черную болотную воду.

– Это же я, твоя матушка, Ярушка, – вздрогнула Навья тварь, ее черные глаза обиженно сверкнули в темноте.

– У меня нет матери, – отрезал Стожар, продолжая отступать.

– Это тебе Ярун сказал? – зарычала она, оскаливаясь, словно зверь, а вторая женщина захохотала громким булькающим смехом.

– Убирайся из моих снов, ведьма, и морок свой с собой забери!

– Никаких снов и морока, милый, все взаправду, – попыталась взять себя в руки ведьма, но так и не смогла скрыть звериный оскал.

Стожар остановился, глаза его от ужаса расширились, он обернулся на то место, где пеплом осыпался Ярун.

– Что ты сделала с отцом? – хрипло спросил он.

– Я? Всего лишь дала ему то, что заслужил, – ехидно улыбнулась ведьма. – Он так долго жил в страхе за тебя и свою жизнь, столько ужасов представлял о том, как я вернусь и заберу его жалкий дух, – Чернава горделиво выпрямилась, окончательно возникая из темной воды, гневно сжимая тонкие длинные пальцы в кулаки. – И дождался! Здесь все провоняло страхом, который вел меня все эти годы по его следу.

– Ты убила его?!

– Он тоже убил меня! – заревела ведьма нечеловеческим голосом.

– Отец никого не убивал! Он даже пчел никогда не обижал, не то что людей, – плюнул в сторону ведьмы Стожар, зверея.

– Ой ли? А что, он тебе не поведал? Милый, видимо, ты ничего не знаешь о собственном отце, убившем и свою невесту, и свою жену, – вновь хищно оскалилась Чернава, медленно приближаясь к бортнику.

– Ты врешь, как и любая нежить! – глаза Стожара сузились, он тяжело дышал, цепляясь рукой за мокрую стену – бежать было некуда.

– Правда? Ну так спросил бы у него сам, пока была возможность, – захохотала Чернава.

– Прекращай! – вдруг резко оборвала ее вторая женщина, отбросив за спину Чернаву криком, как пощечиной, – ведьма от страха скорчилась у ее ног и сразу стала меньше. – Мы здесь не за тем! – женщина перевела взгляд на Стожара. – Я – Стужа, твоя родная бабка. Мы пришли из Нави, чтобы забрать тебя и показать, какой невероятной колдовской силой ты можешь овладеть.

Не ожидавший такого поворота событий Стожар ухмыльнулся и едва удержался на ногах – он был уверен, что ведьмы и его обратят в пепел.

– Сынок, мы не причиним тебе вреда... – вновь начала лебезить Чернава, протягивая руку, но женщина в балахоне грубо оттеснила ее посохом, оказавшись вдруг в трех шагах от Стожара.

– Ты – сын ведьмы, рожденной ведьмой, что была рождена ведьмой. Тебе суждено быть темным колдуном, – зашипела она, ткнув бортника в грудь острием посоха. – Тебе дана сила, какая даже нам не снилась, но без помощи ты ей не овладеешь.

Стожар расхохотался, отбивая рукой склизкую гниющую палку.

– И я должен поверить в эту околесицу?

– Думаешь, почему ты способен видеть то, что простым смертным не дано? – в черных глазах ведьмы полыхнул алый огонек, сквозь дыры на щеках было видно, как движутся зубы. Смех Стожара резко оборвался, он поежился. – Думаешь, случайно нежить за тобой по пятам ходит? Почему заговоры тебе легко поддаются, без усилий и заучиваний?

– Я даже слушать не стану! – рявкнул злобно Стожар.

– Отчего глаза у тебя разные, как у колдунов и тварей Нави? – продолжала напирать ведьма.

– Мало ли, какие глаза! Я никуда идти с вами не собираюсь!

– Думай, Стожар. Ты же видишь – колдовство всего за день разрушило твою жизнь и забрало любимых, уничтожило дом.

– Вот именно, – зарычал он на ведьму.

– Но лишь колдовство может все исправить, и тебе это по силам, – Стужа склонила голову набок.

Ведьма хорошо знала, как давить на больное. Все мысли Стожара съели тревога и страх за близких: он сломал голову над тем, как им помочь. А ответ вдруг возник, словно яблочко на блюдце.

Стужа улыбнулась, видя сомнения Стожара: на его лице одно за другим сменялись выражения, от ужаса и отвращения до надежды. Она решила, что пора подтолкнуть его к правильному выбору.

– Тебе всего лишь надо отправиться в Навь. Мы обучим тебя всему, что сами знаем: тайнам жизни и смерти, власти и безвластия, любви и ненависти, – заметив, как Стожар недовольно и без интереса морщит нос, Стужа вернулась к старой теме: – Сможешь защитить и исцелить всех друзей и любимых.

– И не юлишь? – усомнился Стожар, поднимая бровь.

– Идем с нами, – резко дернула головой на костлявой шее Стужа, протягивая руку.

Стожар перевел взгляд на Чернаву: та встала за спиной Стужи, сжавшись в испуганный комок, и не произносила ни слова, но на сына смотрела с мольбой и надеждой, словно голодная собака. Сомнения разрывали бортника: с одной стороны, отец всегда предупреждал, что от колдовства бывают лишь беды, а с другой – Волк много раз доказывал, что ворожба в быту – неплохой помощник. Разве тут ведьмы не правы? Да и самого Стожара каждый раз тянуло попробовать испытать свои силы в колдовстве. Разве что-то другое поможет исправить все беды? Рука парня сама дернулась и потянулась вперед, Стожар почти согласился, а глаза обеих ведьм заблестели в предвкушении победы. Только одна беспокойная мысль билась в голове, не давая покоя.

– Зачем я вам? – осенило Стожара. – Вы же сами можете колдовать и добиваться желаемого. Вот проникли в дом, который защищали десятки оберегов.

– Обереги, – Стужа презрительно хмыкнула. – Отпугивают мелкую и слабенькую нежить. Мы не можем всегда колдовать как хотим, Стожар. Годами копили силы и ждали подходящей поры ради короткого разговора с тобой.

– Ежели б не выпитые силы живых людей, нас бы утянуло обратно в Навь, – встряла в беседу Чернава, нервно дергая себя за короткие обрубленные волосы. Стужа посмотрела на нее со скрытой яростью, но Стожар это заметил.

– То есть... чтобы попасть сюда, вы как-то выпивали мои силы? – отпрянул он.

– Нет-нет, не твои! Ты же жив-здоров... – махнула рукой Чернава и тут же осеклась, заметив угрожающий взгляд матери.

– Волк? Отец? – округлились глаза у Стожара.

– Отец твой сам виноват в том, что позволил страхам себя изъедать, постоянная тревога – брешь в сердце. Его силы несложно было выпить, – вскинулась Чернава с горящей злобой в глазах, но тут же получила от Стужи звонкую пощечину.

– А Весняна? – глаза Стожара сузились, он яростно зашипел.

– Молчи, блаженная! – прикрикнула на Чернаву Стужа и повернулась к Стожару. – Весняну твою к русалкам в пруд деревенщины выкинули, покуда Русалья неделя еще не закончилась – считай, сама к нежити в царство попала. Тут уж не наша вина, – пожала плечами ведьма, но в глазах читалось, что она лицемерит.

– Я никуда с вами не пойду, ясно? – Стожар заревел, как медведь.

– Еще как пойдешь, хочешь того али нет. Еще благодарить потом будешь, – оскалилась Стужа и стукнула посохом.

Размокший земляной пол вдруг разверзся, вода начала стекать в возникший провал, из которого прыгнули две лысые переломанные костлявые собаки и схватили Стожара за рубаху, затаскивая в дыру. Отбиваясь, Стожар пытался вспомнить обережные заговоры от нежити и вдруг заметил, что у одной из собак странные глаза, похожие на человеческие...

Сбоку промелькнула маленькая тень: кошка появилась из ниоткуда, прыгнула на печь и зашипела, как безумная. Черная шерсть встала дыбом, глаза загорелись зеленым пламенем, освещая землянку, а сама она вдруг начала увеличиваться, заполняя собой пространство.

Собаки отпустили Стожара и с визгом скрылись в портале. Ведьмы зашипели, пытаясь прогнать кошку, но та рыкнула на них. У Чернавы пошла носом мутная темная кровь, а Стужа зарябила и закачалась, превращаясь в расползающийся сизый туман.

– Опять происки треклятой старухи! – выругалась она и растаяла, растекаясь темной болотной водой.

– Сынок, тебе суждено быть колдуном, ты должен пойти с н-н-н, – забулькала Чернава, расплываясь рядом в темную лужу.

Вся вода, что была в комнате, тут же стекла к дыре в полу, а затем и портал исчез, словно не было здесь ни нежити, ни затопленной землянки.

Но и Яруна не осталось, только в месте, где он стоял, по полу перекатывались крошечные угольки.

* * *

Следующие минуты Стожар провел как в тумане: он метался по землянке и что-то искал. Кошка, уменьшившись снова до обычных размеров, громко мяукала, пытаясь позвать бортника. В конце концов он вышел за ней во двор, где обнаружил колодец, которого никогда здесь не было. Кошка запрыгнула на бортик и указала лапой вниз.

– Что тебе надобно? Выпить воды? – в отчаянии крикнул на нее Стожар, но быстро осекся – он готов был поклясться, что кошка подняла глаза к небу и выражение морды стало утомленным и недовольным.

– Пр-р-р-рыгай.

– Что? – округлились глаза у Стожара.

– С колдуньями из Нави р-р-разобраться можно лишь в Нави. Пр-р-рыгай, – мявкнула вновь кошка.

Стожар смотрел на нее как безумный – звери с ним еще не разговаривали. С другой стороны, какой только небыли он ни увидел за сегодня, так что говорящая кошка была не самой большой странностью.

Он подошел к колодцу и заглянул вниз – тот казался таким глубоким, что ни дна, ни воды не было видно.

– Издеваешься? Я же разобьюсь. Тем более я ненавижу глубокую воду...

– Близ-з-зких спасти хочеш-ш-шь? – зашипела на него кошка, выпуская когти и царапая деревянный бортик.

– Конечно!

– З-з-значит, прыгнеш-ш-шь.

Повода доверять кошке у Стожара особо не было, но и помощи ждать тоже было неоткуда. Он на всякий случай обернулся на дом, ущипнул себя за руку, надеясь, что все это – дурной сон. Кошка наблюдала за ним с иронией, но молчала.

«С другой стороны, а что еще остается делать?» – Стожар перелез через бортик колодца, набрал полную грудь воздуха, зажмурился и прыгнул вниз.

Ничего, кроме темноты кругом, больше не осталось.

Часть вторая. Навь

Вся тьма в мире не может погасить свет одной свечи.

© св. Франциск Ассизский

Потоком холодного воздуха Стожара завертело и вынесло из колодца на землю, рядом грациозно приземлилась черная кошка. Дрожа и отряхиваясь от мокрой грязи, он поднялся и осмотрелся: деревяный колодец находился за избой во дворе, засаженном травами и овощами, у бревенчатой стены стояли лопаты и грабли, но все равно что-то необычное ощущалось здесь. Стожар заметил, что тын[25] вокруг двора покосился, а на кольях висели старинные человеческие черепа. Вздрогнув, он продолжил осматриваться, осторожно огибая угол дома: за забором вся земля была растоптанной и рыхлой, будто здесь скакали кони или десятки людей. Деревья стояли кривые, темные, и ни одна травинка, ни один лист не шевелились от ветра, ни одной птичьей песни или шороха не доносилось. У Стожара, выросшего в обычном лесу, от этой давящей тишины по спине побежали мурашки – слишком все вокруг казалось замершим.

Кошка ободряюще мяукнула и завернула за угол бревенчатой избушки – бортник поспешил за ней, чтобы не потерять из виду. Перед входом в дом оказался высокий пень с корытом, а рядом на пеньке поменьше сидела женщина и ножом аккуратно чистила грибы, промывая их в лохани с водой. Голову и плечи закрывало несколько цветастых платков, из-под которых виднелись клетчатая юбка и светлая рубаха. С плетеного пояса свисали причудливые амулеты, ножи и сушеная куриная лапка.

– Баба-яга, – прошептал он, испуганно отшатываясь обратно за угол, но женщина услышала его и обернулась, недовольно поморщившись.

– Ишь ты! Каждый раз одно и то же: кто бы из вашего рода ни пришел – все «баба» да «баба»! Хамство у вас по крови передается, видать?

Стожар пораженно смотрел на худенькую девчонку с тонкими рыжеватыми косичками, замотанную во множество платков и свободно болтающуюся рубаху, которая была ей явно велика. Ей было не больше десяти лет, и на вид она была вся ломкая, неказистая, как птенец, который только учится прыгать и летать. Но вот глаза были странными, почти белесыми, один чуть темнее другого, и, казалось, заглядывали в самую душу – они выдавали в девочке существо древнее, нечеловеческое.

– А где Яга? – удивленно переспросил он, теряясь.

– А я тебе кто? – расхохоталась девчонка звонким, но визгливым смехом. Один передний зуб у нее был больше остальных и выдавался вперед.

– Ну...

– Ты в Нави, мире колдунов и мертвецов. Время здесь навсегда замерло для всех, окромя стража границы – меня. Поэтому я меняюсь постоянно, – примирительно взмахнула рукой девчушка, щелкнула пальцами, и рядом из земли выросло еще несколько пней. – Присаживайся, молодец, поведай про горести свои.

– Зовут меня Стожар, – бортник с опаской опустился на пень, поглядывая, как странная девочка шустро чистит грибы с ловкостью умелой хозяйки.

– Знаю. За тобой присматривала моя Чернушка.

Стожар ощутил, как об штанину ласково трется черная кошка, закручивая в кольцо пушистый полупрозрачный хвост.

– Внуч-ч-чка кота Баюна-а-а, меж-ж-жду пр-р-рочим, – надулась она.

– Очень гордится этим, нежить пушистая, – криво, но беззлобно усмехнулась Яга. – А ты короб свой принес, с которым по лесу и за медом ходишь? – вдруг подняла она глаза на Стожара.

– Нет, – совсем растерялся бортник. – Так ты меня знаешь? Откуда?

– Чернушка, добудь! – топнула ногой девочка, и кошку внезапно сдуло порывом ветра. – Я за вашим родом давно наблюдаю. Мать твоя здесь тоже побывала – искала лекарство для отца, а нашла беду. Да и бабка приходила – искала колдовских тайных знаний, и нашла, да не у меня. Теперь твоя очередь настала счастья пытать.

– Я здесь за другим. Мне нужно найти пропавшего друга, исцелить любимую и отца из мира мертвых вытащить. Ведьмы из Нави, которые все беды подстроили, сказали, будто лишь они смогут помочь. А еще, что мне на роду написано быть злым колдуном. Правда или нет?

– То непросто будет растолковать, – проницательный взгляд светлых глаз Яги был жутким, голову она склонила набок. – Видишь ли, все живые люди живут в Яви – там их сила, все стремления и мечты, все хорошее и светлое, что в душах есть. Но у каждого живого в Нави есть темное отражение – оно хранит тайны, страхи, гнев и злые помыслы. Если человек старается честно жить, добрые дела свершать и не печалиться понапрасну, близких не изводит – то и его жизнь ничто омрачать в Яви не будет. Но чем больше он вреда людям причиняет, недобросовестно к власти стремится или к злу – тем сильнее становится его отражение здесь, в Нави, покуда все хорошее в человеческой душе не изживет. Поэтому те, кто силой колдовской обладать хотят, тайными знаниями ведать – али в Навь за ними приходят, али к темной своей половине взывают.

– И Волк? – задумался Стожар, встрепенувшись, чтобы рассказать подробнее про друга – предводителя разбойников. Но девочка вдруг сморщилась, будто кислой калины в рот набрала, и презрительно сплюнула.

– Волк твой... существо пограничное, меж двумя мирами может ходить – обычным и волшебным. Все опасные тропы Нави ведает. Больше ничего не поведаю про него.

– Значит, я его точно здесь найду? – обрадовался Стожар, не удивляясь, что Яга знает Волка.

– Найдешь, – выражение лица у девочки осталось кислым и немного сочувствующим. – Коли достаточно внимателен будешь.

– Добро. А почему тогда меня ведьмы колдуном считают? Я за тайными знаниями в Навь не отправлялся, колдовством не баловался, – поймав лукавый взгляд Яги, Стожар смутился. – Ну, почти.

– С тобой все иначе: ты сын ведьмы, рожденной ведьмой, что была рождена другой ведьмой. У тебя в душе зло и добро с рождения переплетены: у других людей темные отражения существуют в Нави, а ты со своей тенью всю жизнь рука об руку ходишь, с ней родился и вырос. Оттого у тебя глаза и разные: один – как у живого человека, зеленый, а второй – черный, как у существа из Нави. Поэтому нежить с нечистью видишь и слышишь – ведомы тебе тайны, от других людей сокрытые. Оттого тебя к колдовству тянет и всю жизнь разрывает между разными желаниями, между тьмой и светом. Нави ты частично с рождения принадлежишь и, как на весах, между добром и злом постоянно качаешься, пытаясь выбрать, какой дорогой идти.

Стожар остолбенел, не зная, что ответить. Мимо со свистом пролетел ветер, на землю приземлилась кошка, а рядом упал знакомый плетеный короб с лямками.

– Показывай давай, что в коробе полезного лежит, – похлопала ладонью Яга по высокому свободному пню, и парень покорно вытряхнул содержимое полупустой корзины. Повернувшись, девочка с интересом начала перебирать в пальцах инструменты и бормотать под нос, разглядывая нож, веревку, плошку для трутня, маленький горшок с медом и сушеные травы. Про себя Стожар подметил, что за время беседы она успела немного повзрослеть, косы из тонких стали медными и пышными, а рубаха теперь сидела как надо.

– То есть мне правда на роду написано стать злым колдуном, и другого выбора нет? – повесил голову Стожар, переваривая слова Яги и вспоминая разочарованный взгляд отца.

– Выбор есть всегда, пока ты жив, а ведьмы часть правды утаили.

– Но ты же сама говоришь, что в моей душе – сплошная тьма?

– Нет, не так, – покачала головой девушка, переставляя ближе к собеседнику горшочек с медом, а рядом положила пучок сушеной полыни. – Слушай: растолкую на примере Чернавы. Родители твои всегда были разные, что горькая полынь да солнечный мед. Она – ненавидимая в деревне дочь ведьмы, он – главный заводила, разгильдяй, но завидный жених из зажиточной семьи. Не судьба им была вместе быть, и все тут! Но влюбилась слишком сильно Яра, не смогла с безответными чувствами смириться. В Навь она отправилась сначала с добрыми помыслами – найти лекарство отцу, но, когда здесь очутилась, в душу ее тут же просочилась тьма, вскрылись все обиды и страхи. Не смогла она противиться темному отражению, вот и изменила судьбы: свою и соседей, Яруна приворожила, от соперницы избавилась, а потом и всю деревню колдовством застращала, решила, что люди ей подвластны.

– И что потом случилось? – затаив дыхание, спросил Стожар. Отец всегда отказывался говорить, что же произошло с матерью-ведьмой.

– Ярун из-за приворота себя помнить перестал на год, подчинялся ее приказам: из-за этого невеста его погибла, утонув в болоте. На нелюбимой он тоже по приказу женился. Но у всякого колдовства есть цена и свой срок – вечно птицу в клетке не удержишь. Морок за год развеялся, Ярун очнулся, проследил за женой-ведьмой и отправил ее в Навь.

– Как? Убил? – похолодел Стожар.

– Как тебе сказать... отрезал ей косу, потеряла ведьма силу, ведь колдуны волосы свои берегут и всего острого боятся. И заговор против нежити прочитал – вот она обратно в Навь и провалилась.

– Значит, все-таки убил, – севшим голосом прошептал Стожар, хватаясь за край пня. В глазах у него поплыло, а живот полоснуло острой болью. Отец, который всегда был строгим и справедливым, учил не причинять зло ни зверям, ни деревьям, ни людям, как оказалось, жестоко расправился с собственной женой.

– Не горячись, – заметив его побледневшее лицо, Яга сняла с пояса подвешенную флягу с водой, проворно капнула из горшочка немного меда и взболтала, протягивая Стожару. Тот попробовал на вкус – во фляге плескался вкуснейший пряный напиток. Ощутив знакомую сладость, бортник вновь подумал об отце и с кислым выражением лица, благодарно кивнув, вернул фляжку.

– Он хотя бы пытался ее спасти? Они же были семьей! – Стожара слегка потряхивало.

– Когда он очнулся, некого было уже спасать. Яру поглотила ее темная сторона, она стала Чернавой – Навьей тварью. Злой ведьмой, живущей лишь обидами и местью. Ажно другого способа защитить тебя от зла он не сыскал, – помолчав, ответила девушка, залпом допивая напиток из фляги.

– От зла? А убийство – это разве добро? Чем он лучше жены, которую всю жизнь зовет злобной ведьмой? – поморщился Стожар, гнев и обида на отца закипали в груди, поднимаясь волной и разрывая изнутри.

– Смирись и услышь меня, как бы сложно ни было: в жизни каждого случаются беды и ошибки, к хорошим людям тоже порой стучится несчастье. Вопрос лишь в том, как они его переживают, сохраняют ли человеческое лицо?

– Явно не все... – упрямо отмахнулся Стожар.

– Ты – не твои родители и можешь сам решать, какой идти дорогой, ибо выбора нет токмо у мертвецов. Но все же вы – единый род, их прошлое всегда будет тенью падать на тебя и твоих потомков. Ты должен понимать, что злоба порождает лишь злобу, ярость – еще большую ярость. Не отравляй ими мир еще сильнее. Тот, кто от ярости слышит лишь гром в ушах, больше не заметит тишину, а тот, кого поглотила тьма, – сам уже не видит света.

Стожар закрыл глаза, выдохнул, растер переносицу и виски пальцами, прислушиваясь к низкому тягучему голосу Яги и медленно успокаиваясь.

– И что мне со всем этим делать? – посмотрел он на девушку исподлобья, сжимая руками голову.

– Найти в себе силы жить и с тьмой, и со светом в сердце, не позволяя злобе подтачивать душу. Прости родителей и иди своим путем, – задумчиво ответила Яга, растирая между пальцами сушеную полынь.

– Да где же столько сил взять? – саркастично хмыкнул парень.

– А ты хотел, чтобы все легко давалось? – повела бровью Яга, лицо ее обострилось, как у хорька. – Хорошим человеком быть сложно. Всегда приходится чем-то жертвовать, от чего-то отказываться, чтобы следовать своим принципам и совершать добрые дела.

– Так никто в моем роду с этим не справился, и меня тоже злым колдуном с рождения назначили, – раздосадованно стукнул кулаком по колену Стожар.

– А ты себя так быстро со счетов не списывай, – неожиданно развеселилась девушка, откидывая со лба кудрявую рыжую прядь и хорошея на глазах. – Ведьмы тоже видят далеко не все. А ты уши развесил, но слушаешь невнимательно.

– Я? – удивился Стожар.

– Ты! Я же толкую: мать твоя была уверена, что с темной половиной справится, но с непривычки поддалась той злобе, что на нее резко свалилась – вот и не смогла тьму побороть. У отца твоего выбор остался скудный – али до конца жизни подчиняться ведьме, али сбежать. А вот тебя нежитью и колдовством уже не удивить, да и тьма внезапно душу не разъест – ты же и так един с отражением своим с рождения.

– То есть моя мать не смогла из Нави выбраться, потому что ее поглотила злость. А я вдруг смогу, хотя и родился колдуном?

– Колдуном, не колдуном, – махнула рукой Яга, возвращаясь к чистке грибов. – Сложно тебе придется: чувства свои и мысли все время в узде держать, злобе не поддаваться, как сейчас – обиде на отца, – женщина смерила парня взглядом, и тот виновато заерзал. – Но справиться ты в силах.

– А ежели не выйдет? – с сомнением посмотрел на нее Стожар.

– Тогда обречешь себя, останешься навсегда в Нави проклятым колдуном у ведьмы-многодушницы на побегушках. И близких, как бы ни старался, тогда не спасешь. Навь – место опасное, здесь мало кто собой остается, – заметив в глазах парня мелькнувший страх, Яга слегка смягчилась. – Впрочем, ты все еще можешь отступить, вернуться к живым. Не связывайся с мертвецами, начни лучше заново жить.

– В мире живых я правды о себе так и не узнал, – замотал головой Стожар. – А все, кто был мне дорог, в Навь провалились, исчезли или пострадали. Не за чем возвращаться, осталось лишь вперед идти.

– Вот такой настрой мне нравится, – хлопнула в ладоши Яга. – Я тебя научу, как дальше быть, но придется отправиться в Кощеево царство, а путь непростой... да еще от тебя за версту воняет миром живых, медом и полынью вся одежда пропиталась, – Яга недовольно сморщилась, оглядывая бортника. – Еще и обереги по всей одежде вышиты, видать, чтобы в Нави издалека заметным быть?

– Ты ж сама сказала, что отец меня защищал, как умел, – недовольно буркнул Стожар, не понимая, почему Ягу так взволновали обереги, которые он носил с собой всю жизнь.

– Так мертвецы тебя точно по дороге разорвут. Иди-ка дров наколи, да с запасом, воды из колодца принеси, затопи баню и смой с себя эту вонь. Одежду тоже сожги, переоденешься в ту, что на лавке в предбаннике лежать будет.

Стожар вскочил с пня, оглядываясь, но никакой бани во дворе не заметил. Он посмотрел вопросительно на Ягу, та устало закатила глаза и хлопнула трижды в ладоши. Избушка, до этого прочно стоявшая на земле, вдруг закачалась и начала расти, поднимаясь на два столба – на внушительные куриные лапы. Нехотя, со скрипом она развернулась другой стороной, на которой в стене виднелась маленькая дверь, и вновь уселась, подогнув под себя невидимые ноги.

– Глазам не верю, – ошалело наблюдал за всем этим Стожар. Яга расхохоталась, поднимаясь и кидая в корыто последний очищенный гриб.

– А вы, смертные, вечно так: глядите – да не видите, слушаете – да не слышите, знаете – да не верите. Что столбом встал? Скройся в баню с глаз моих! – ворчливо подогнала парня Яга, взяв корытце с грибами и скрываясь за углом дома. Черная кошка, спавшая калачиком у ее ног, недовольно встрепенулась и поспешила за хозяйкой.

* * *

Долго Стожар провозился с баней: натаскал из колодца ледяной воды в бочки, наколол дров целую гору, чтобы Яге не к чему было придраться. После купания нашел в предбаннике одежду: простую светлую рубаху и порты без всяких привычных вышитых узоров, новую пару кожаных ботинок и почему-то шубу.

Разобравшись с вещами, Стожар вышел во двор, окутанный туманными сумерками. Показалось, что за темными деревьями мелькали светящиеся глаза, поэтому он быстрее обошел дом и со стуком нырнул в избу. Оказавшись внутри, Стожар удивленно огляделся: просторная жилая комната с высоким потолком, длинными бревенчатыми стенами и баней никак не могла поместиться в таком крошечном доме на курьих ножках, однако ж он видел вместительную кухоньку с затопленной печью, деревянные скамейки за чистым столом и сундуки. В углу само стучало веретено, привязанное к прялке, накручивая по волшебству тонкую серую нить. Под потолком сушились пучки ароматных трав, напоминая о землянке бортников, а на деревянных полках размещались горшки, склянки и причудливые инструменты. Перед ногами бортника вдруг с шуршанием развернулся тканный половик, застилая деревянный пол.

Хозяйка хлопотала с горшками у печи, по всему дому разливался аромат похлебки, от которого голова кружилась.

– Садись есть за стол, – махнула рукой Стожару Яга, оборачиваясь: в ее распущенных длинных волосах показались первые светлые пряди, а под глазами сетью начали разбегаться мелкие морщины, на крючковатом носу появилась крупная бородавка, руки стали узловатыми, мозолистыми. Лишь светлые проницательные глаза оставались неизменными.

Стожар осторожно принял из ее рук миску с похлебкой и покрутил, наклоняя из стороны в сторону и всматриваясь в жидкость.

– Будешь привередничать – ложкой по лбу получишь, – сердито повернулась к нему Яга, усаживаясь рядом со своей миской.

– А Яга разве... людей в печи... – промямлил Стожар, с опаской поглядывая в миску и вспоминая байки, которые слышал с самого детства.

– Вот же мне делать больше нечего! – фыркнула на него Яга. – Суп это грибной! А живых людей я от мертвецов защищаю, а не ем.

– Ну, прости...

– Байкам меньше верить надо. Я же тебе помочь пытаюсь, дурень. Переоделся – хоть на живого перестал так сильно походить, мертвецы теперь не должны нападать, ежели сам не сплошаешь, – беззлобно ворчала на Стожара Яга, одобрительно оглядывая рубаху и пояс без узоров и вышивки.

После ужина она отправила парня прибирать со стола и мыть посуду, а сама уселась гадать. Плечи ее постепенно начинали горбиться, сама она иссыхала, становилась ниже, стремясь к земле, а в волосах появлялось все больше светло-рыжих и серебристых прядей. Яга куталась в несколько платков, будто постоянно мерзла в натопленном теплом доме. Составляя чистую посуду на столе, Стожар наблюдал, как она раскладывает травы и капает свечным воском на воду.

– Ежели ты каждый вечер стареешь, то что случается в конце дня?

– Умираю и перерождаюсь дитем, с утра проживая жизнь заново, – пробурчала Яга, поджигая пучок травы.

– А перерождаешься как? С помощью колдовства? И ежели ребенком – как вспоминаешь прошедший день? – не унимался любопытный бортник.

– Все-то тебе открой?[26] Будешь отвлекать – сам с Кощеем станешь разбираться, – отмахнулась от него ведунья как от назойливой мухи.

Стожар быстро расправился с привычными делами и молча сел рядом, завороженно наблюдая, как Яга подбрасывает в воздух желтые костяшки.

– Да, непросто... – пробубнила она, поднимая взгляд на бортника. – Пройти испытания Нави тебе поможет лишь бел-горюч камень Алатырь – тот, что в Ирии[27] находится. Из-под него реки живительные вытекают, а на самом камне растет Мировое древо. Даже крошечный кусочек Алатыря тебя защитит от мертвецов и обмана, дорогу укажет, от зла уберечься поможет, коли носить его всегда будешь при себе. Главное – с его помощью можно отпускать неупокоенные души, приносить свет и покой тем, кто страдает. Но, чтобы его добыть, цену придется заплатить немалую.

– Так ежели он в Ирии, то мне его не добыть, – пожал плечами Стожар.

– С этим поможет друг мой старинный – с ветерком доберешься, – усмехнулась Яга, откидывая с лица седой локон. – Сложнее будет к камню подобраться – Мировое древо охраняют птицы волшебные, Сирин и Алконост. Ежели их загадки разгадаешь, то научат, как камушек добыть, а коль неправильные ответы дашь – оттуда не выберешься.

– Загадки – это неплохо, мне их отец в детстве часто загадывал, – приободрился Стожар. – А дальше как быть?

– У птиц спросишь, каким путем в Навь вернуться, и окажешься в царстве Кощея. Мне туда, как стражу приграничья, ходу нет, но за тобой будет приглядывать Чернушка – авось, поможет. Там, в Нави, веди себя тихо, иди неспешно, в глаза мертвецам не смотри, внимания не привлекай – а не то набросятся. Дорогу ищи с помощью этого, – Яга протянула Стожару знакомую глиняную плошку с крышкой, в которой лежал зажженный трут[28] – бортники всегда окуривали дымом пчел, прежде чем начать собирать мед.

– Моя плошка? – голос Стожара тут же потеплел.

– Трут я заговорила – куда дымок будет виться – туда и тебе идти, выведет прямо к Кощееву терему из костей. Заодно стражам-мертвецам сознание туманить будет, как пчелам.

Бортник с благодарностью принял назад свои инструменты и заговоренную плошку с дымом, уложил их в лежащую на лавке холщовую сумку.

– Еще возьми с собой иглу – она вымочена в мертвой воде Смородины-реки. Как в тереме Кощея окажешься, найди водопад, что по стене струится и под полы уходит, – это источник живой воды. Окуни в нее иглу, токмо так, чтобы Кощей не заметил – станет она закаленной и любую ведьму на месте удержит, ежели ей платье к земле приколоть.

– Чтобы убить? – с напускным равнодушием уточнил Стожар.

– Задержать. Теперь слушай внимательно про Кощея: он змий коварный, что бы ни сулил – не соглашайся, все равно проведет. Проси волю свою испытать честно, по справедливости. Предложит колдовать – отказывайся, ясно?

– Хорошо, – кивнул Стожар.

– Назначит тебе Кощей испытания. Пройдешь их – спасешь себя и близких, поддашься слабости и злобе – никто тебя не выручит. Сначала будет испытание воли: ищи в сердце своем искреннюю любовь и заботу и учись прощать обиды без остатка. Затем – испытание болью, его лишь мудрость поможет пройти, ежели поймешь, что мучает и ослабевает твоего врага. Последнее – испытание страхом: чтобы его пройти, оберни против врага его же оружие, не позволяя злобе и ненависти разъесть твое сердце. И всегда прислушивайся к кусочку Алатыря, держи его при себе и не теряй – тогда он поможет. Ясно? Все запомнил?

– Нет, – честно признался парень, в его глазах с каждым словом разрастались недоумение и тихое отчаяние.

– Ничего, еще попомнишь мои слова, – усмехнулась Яга. – А запутаешься – посвисти трижды али позови Чернушку. Чем сможем – подсобим.

– Спасибо тебе на добром слове, бабушка Яга, – поднялся из-за стола Стожар и низко поклонился.

– Вот за «бабушку» сейчас как отправлю тебя в печь, чтоб неповадно было! – погрозила Яга пальцем, но в глазах заплясали смешливые искорки. – Береги себя, Стожар.

Понимая, что ведунья его выпроваживает, Стожар спешно собрался, убирая в сумку заранее приготовленную Ягой пищу и фляги с водой.

– Шубу тоже не забудь, – напомнила старушка.

– Да на что она, на улице лето, трава зеленая... – заартачился Стожар, не желая таскать с собой увесистый колючий тулуп.

– Спорить еще станешь? Бери-бери, добрым словом меня вспомнишь, когда до царства вечной зимы доберешься.

Недовольно поджав губы, Стожар все же завязал рукава шубы вокруг сумки, решив не пререкаться. Мало ли, какие у бабки-колдуньи причуды?

Уложив вещи, Стожар вышел во двор за Ягой – к тому времени она совсем поседела и медленно ковыляла, переставляя посох и потирая горбатую спину.

– В добрый путь! – прокряхтела Яга.

– Низкий поклон тебе за помощь! Только подскажи теперь, как до Ирия добраться?

В мутных глазах Яги вновь зажглись смешливые искры.

– Не я укажу, а друг мой старинный, Вешник[29], – прислонив посох к стене, ведунья трижды хлопнула в ладоши, громко свистнула и пророкотала что-то на незнакомом языке. Во дворе откуда ни возьмись поднялся сильный ветродуй, закружились в воздухе небольшие смерчи из песчинок и гнилых листьев. – Ты токмо не забудь держаться покрепче и вниз не гляди, лучше глаза зажмурь, – обернулась старушка к бортнику.

– Что? – переспросил Стожар, стараясь перекричать завывания ветра.

Его вдруг вместе с сумкой подхватило в воздух и закружило. Бортник пытался уцепиться то за сумку, то за шубу и пролетающие мимо ветки: мир завертелся с невообразимой скоростью, избушка стремительно отдалялась и становилась крошечной, превращаясь в маленькое пятно среди Навьего леса.

– Яга-а-а-а! Предупреждать на-а-а-адо! – раздался сверху высоко над деревьями осуждающий вопль – восточный ветер стремительно уносился ввысь к бесцветному серому небу, бережно заворачивая свою ношу в кокон из листьев и мелких веток.

Яга провожала взглядом удаляющуюся в небо фигурку, ухмыляясь и пожевывая длинную зеленую травинку.

– Говорила же – с ветерком доберешься.

* * *

Ветер наконец перестал кружить, резко взвиваясь, Стожара последний раз качнуло в воздухе, подбросило, и он очутился на твердой земле.

Бортник с трудом разогнулся после внезапного полета, сел и, потирая глаза кулаками, попробовал осмотреться, но все вокруг заливал слепящий белый свет. Медленно привыкая после сумрачной Нави, Стожар оглядывался: он оказался на острове, берега которого омывали белые молочные реки с кисельными берегами, а все, что было за ними, скрывал плотный туман. Небо сверкало голубыми оттенками, колосилась светлая трава, а поодаль на золотистом камне рос и устремлялся ввысь невероятных размеров дуб: крона его, казалось, доставала до неба. По ветвям с щебетом скакали птицы, как знакомые, так и чудесные, невиданные. Сквозь пышную темную листву просачивались яркие солнечные лучи, освещая все вокруг и прогревая золотистую землю. Спокойствие и благодать царили здесь: колосились цветы и травы, птицы выводили песни, кроной шумел исполинский дуб, а нагретый воздух благоухал ароматом спелых плодов и нежных цветов.

Стожар, пошатываясь, встал на ноги и осторожно, с благоговением подобрался ближе к Мировому древу[30] – сколько легенд и присказок, баек он слышал об нем, но не думал, что сам увидит воочию великое древо, вокруг которого когда-то зарождался весь мир. Под корнями виднелся исполинский камень – темно-медовый, полупрозрачный, весь в прожилках, словно созданный из древесного сока и солнечного света. Из-под камня текли три ручья, разливаясь речками и утекали в туман за границы видимого. «Вот он, Алатырь! Праотец всех камней земных...» – догадался Стожар, вспоминая старинные байки, и подошел, наклонившись, чтобы лучше его рассмотреть.

– Зачем, смертный, в Ирий пожаловал? – раздался над головой бортника журчащий, словно певческий хор, голос.

Стожар поднял голову: на нижних ветвях Мирового древа устроились две внушительные птицы с девичьими лицами, каждая выше бортника на несколько голов. Одна – красивая, с нежными и мягкими чертами лица, большими небесно-голубыми глазами, детскими щечками, приветливым взглядом и золотыми перьями – светлая дева-птица Алконост. Глядя на нее, Стожар невольно вспомнил голубые глаза и золотистые волосы Весняны и улыбнулся. Вторая же – с заплаканным скорбным лицом, сероватой кожей и синевой под глазами, неприветливая, в оперении цвета воронова крыла – мрачная Сирин.

– За помощью я пришел, девы, – поклонился Стожар как можно учтивее. – Послала меня сюда Яга за кусочком Алатырь-камня. Лишь с его помощью можно пройти испытания в царстве Кощея и остановить опасных ведьм, что живым пакостят в мире земном.

Птицедевы переглянулись. Алконост весело засмеялась, будто колокольчики зазвенели, а Сирин взъерошилась, показывая острые вороньи перья.

– Не выжить тебе, молодец. Ни с камнем, ни без, из Кощеева царства не выйдешь ты, – подняв к небу заплаканные глаза, тоскливо нараспев заявила Сирин.

– А понимаешь ли, молодец, как камень добыть и чем он тебе поможет? – весело прищурилась Алконост.

– Да не то чтобы, – честно признался Стожар, переводя взгляд с одной вещей птицы на другую, сбитый с толку их поведением.

– А мы ведаем, мы все ведаем, – радостно перепрыгнула с лапы на лапу Алконост, сверкая переливчатыми золотыми перьями. – Да тебе не скажем, покуда загадки наши с сестрой не разгадаешь.

– Давай загадки, – расслабившись, широко улыбнулся Стожар, кидая на землю тяжелую сумку с шубой и усаживаясь на нее.

– Я первая! По две каждая загадает! Но ежели неправильно ответишь – Сирин пропоет свою скорбную песнь, и ты не проснешься больше.

– Хорошо, – согласился посерьезневший бортник.

– Слушай! Не княжеской породы, а ходит с короной; не ратный ездок, а с ремнем на ноге; не сторожем стоит, а всех рано будит.

– У нас такие загадки дети отгадывают, петух это, – хмыкнул, успокоившись, Стожар. Алконост по-птичьи повернула голову набок и с интересом уставилась на человека, покачивая тонким острым носом, напоминающим клюв.

– Мой черед, – пророкотала Сирин, наклоняясь и поражая Стожара своим мутным печальным взглядом. – Слушай же:

Был я на копанце,

Был на хлопанце,

Был на пожаре,

Был на базаре.

Молод был – людей кормил,

Стар стал – пеленаться стал,

Умер – мои кости негодящие

Бросили в ямку,

И собаки не гложут.

– У сестрицы загадки все про смерть, одна другой мрачнее, – зевнув, качнулась на ветке Алконост.

– Не мешай, пусть думает! – обиженно раздулась Сирин.

– Эта загадка с глиной связана... глину копают, потом отбивают, обжигают... а раз кормил людей, значит, посуда... горшок! – догадался Стожар и по недовольным поджатым губам черной птицы понял, что угадал.

– Что ж, слушай третью, посложнее, раз предыдущая легко далась, – взмахнула величавыми крыльями Алконост и завела нараспев:

Есть крылья – не летаю,

Ног нет, а гуляю,

По земле хожу,

На небо не гляжу,

Звезд не считаю,

Людей избегаю.

Стожар задумался, расчертил пальцем что-то на золотистом песке и вспомнил, что раньше слышал подобную загадку.

– Крылья – то плавники, плавать может, но не ходить, под водой неба и звезд не видно, и людей всегда избегает... рыба!

– Верно, – одобрительно кивнула Алконост.

– Что ж, слушай последнюю, – темная птица Сирин спустилась ниже по стволу, громко скрежеща острыми когтями и цепляясь за кору, нависла прямо над Стожаром, загородила солнечный свет мрачными крыльями. – Вот она:

Стоит дуб без корня, без ветвей;

Сидит на нем птица вран;

Пришел к нему старик без ног,

        снял его без рук,

Заколол без ножа, сварил без огня,

        съел без зубов.

Крепко задумался Стожар, на всякий случай отодвигаясь подальше от скорбной мрачной птицы. Морщился, раздумывал, чертил на песке, шептал себе под нос, но никак ответ не мог найти – слишком уж странной казалась загадка.

– Уж загадала так загадала, – подняла ревниво бровь Алконост. Обе птицы внимательно следили за каждым движением человека.

– Не отгадает – так не придется в Нави пропадать, останется здесь, – пожала плечами Сирин, пуская прозрачную слезу.

– Ах, вот к чему загадка – о царстве Кощеевом размышляла? – усмехнулась светлая птица.

– Тихо! – насупилась Сирин.

Стожар, до этого не обращавший на них внимания, последние фразы услышал и прокрутил в голове несколько раз, задумчиво поглядывая на шубу, привязанную к сумке. «Царство Кощеево – край вечной зимы», – вспомнил он наставления Яги.

– Дуб без корня, без ветвей – загадка о том, что невидимо. Черный ворон приносит людям смерть и скорбные вести. Старик без ног, без рук, без ножа заколет – значит, не человек, но боль причиняет. Варит без огня – холодом обжигает, ест без зубов – холод гложет. Мороз это! – вскочил от радости на ноги Стожар.

Сирин насупилась и вновь вспорхнула на ветку, покосившись с осуждением на Алконоста – та лишь взмахнула светлыми крыльями, не обращая внимания на недовольство сестры.

– А давай еще загадочку? – хитро прищурилась она.

– Погоди-ка, дева, – подбоченился Стожар. – Договаривались, что каждая по две загадки загадает.

– Разве тебе с нами не весело? – вздохнула Алконост.

– Весело, еще как. Но мне камень нужен, чтобы близких от смерти спасти, – горестно упрекнул ее бортник.

– Ну, камень так камень, – легко согласилась птицедева. – Ирий, – показала она крылом на окружающий мир, – это светлое место, здесь птицы и звери холодную зиму пережидают, а люди, что счастливую жизнь прожили и умерли спокойно, без обид и боли на сердце, в Ирии обитают, горя не ведают.

– Там, за туманом? – обернулся Стожар, пытаясь разглядеть что-нибудь за границей острова и рек.

– Что там – для тебя пока сокрыто, смертный, энто мир загробный, лишь мертвым открывается. Но да, те люди, что ушли с легким сердцем, – попадают в Ирий, а те, кто не успел при жизни дела завершить да ушел с камнем на сердце, – попадают в Навь, в лапы Кощея Бессмертного. Выбраться оттуда мало кому по силам, но возможно, коли сбросит душа гнет старых обид и боли. Тут тебе и поможет Алатырь – коснись им души неупокоенной, и из Нави она попадет в Ирий, если повезет. А коли душа, полная злобы и ненависти, камушка дотронется – сразу прахом осыпется, вреда не причинив.

– То есть камень и мне, и другим помочь может? А ежели человек болен, но жив?

– Пока смертный не на грани, умирать не начал, камень его исцелить способен, а того, кто уже при смерти, – отправит в царство мертвых, – роняя скорбные слезы, взвыла Сирин.

– В Ирий Весняне рановато... – пробурчал Стожар, поднимая голову. – Благодарю вас, девы, за наставления! Теперь уж точно не пропаду в Навьем царстве! – Стожар присел рядом с камнем, коснулся его, неожиданно теплого, словно нагретого солнцем, и попытался отколоть от гладкой поверхности хотя бы крошку, но ничего не вышло.

Птицы наблюдали за ним, подобравшись совсем близко и вертя головами на длинных шеях. Устав возиться с камнем, Стожар поднял на них вопросительный взгляд.

– Ты правда считаешь, что такую силу можно легко обрести? Ничто и никому задаром не дается, без усилий лишь умереть можно, – высокомерно вздернув острый нос, гнусаво съязвила Сирин.

– И что же мне надо сделать? – вздохнул бортник, ожидая новую волну загадок.

– Это же Алатырь – в нем сила мира живого и каждого существа, жившего когда-то на земле. Хочешь силу – отдай Алатырю свою взамен.

– Что, свою силу? – с подозрением посмотрел Стожар на птицедев.

– Да, половину жизненной силы, – подтвердила Алконост, склонив голову набок.

– И что тогда со мной будет?

– Да ничего особенного, выживешь, – равнодушно пожала плечами Алконост.

– Выживет, да недолго, – раскачиваясь на ветке, запричитала Сирин, размазывая по лицу слезы. – Половину жизни сократишь да слабее вполовину станешь, половину здоровья потеряешь, и времени рядом с близкими мало проведешь. Смерть станет ближе к тебе, дышать будет в спину...

– То есть как – полжизни? – оторопел Стожар. – Вы представляете, что это значит? А ежели мне по земле останется ходить – всего ничего? Вдруг я даже не успею из Нави выбраться, близких спасти... да и вообще, я умирать не хочу! – крикнул бортник раздраженно, тайно мечтая встряхнуть за плечи завывающую скорбную птицу.

Сирин и Алконост переглянулись и равнодушно пожали плечами.

– Яга не предупреждала о таком! Вы точно не ошиблись? Понимаете, насколько это страшно – вмиг потерять полжизни? – бушевал Стожар.

– Нет, смертный, нам то неведомо. Наш удел – вечность, а людские переживания для бессмертных – что пшик, – фыркнула насмешливо Алконост.

– Выбора другого все равно нет, верно? Как получить камень?

– Вот тебе платок, – протянула Сирин ему белую ткань, зажав ее в когтистой лапе. – То вещь непростая, сила в нем великая: вымочен он в слезах моих скорбных, потому никогда не просыхает – слишком много в мире боли и горя. Зажми платок в руке, капни на Алатырь слезинкой, приложи руку и пожелай камень взамен на жизненную силу. Со слезами часть твоей силы в камень утечет.

– Всего лишь пожелать? – усомнился Стожар, осторожно перехватывая платок.

– Не просто, а искренне, от чистого сердца.

– И никаких заговоров, наговоров... присказок? – недоверчиво посмотрел на платок в своей руке бортник.

Птицы раздраженно и презрительно зафыркали, встряхиваясь и разбрасывая перья.

– Эти ваши смешные колдунства, смертные, – захихикала Алконост.

– Настоящие чудеса – не заметить, не услышать, их лишь сердцем углядеть можно, – сурово посмотрела на него Сирин.

Стожар вздохнул, но решил, что вещим птицам лучше поверить на слово. Он присел, выжал пару капель из мокрого платка и положил ладонь на теплую поверхность камня, но опять ничего не произошло.

Решив, что птицедевы над ним насмехаются, бортник хмуро посмотрел на них.

– Что, не выходит? – с сочувствием спросила Алконост, моргая от любопытства.

– Нет.

– А ты как желаешь?

– Ну, искренне, отдать силу в обмен на камень... как там было... – неуверенно ответил Стожар.

– Да где же тут «искренне»? – прыснула Алконост, а Сирин тоскливо протяжно выдохнула. – Думай о том, зачем тебе камень. Ради кого ты добрался аж до Ирия?

Стожар задумался и закрыл глаза. Он вспомнил звонкий смех Весняны, их первую встречу в лесу и ее мертвенно-бледное лицо, заплаканную семью. Вспомнил, как они с отцом бродили по лесу, проверяя пчелиные бортии, и как тот осыпался прахом, но даже в страшный миг успел прежде крикнуть Стожару: «Беги!» Вспомнил свои долгие споры с Волком – именно они заставляли задуматься о том, какой путь в жизни выбрать Стожару. И вот больше нет нигде Волка, только страшные следы всплывали в памяти. Ради близких нестрашно отдать свою жизнь или силу, чтобы спасти друга, любимую и отца.

Раздался тихий хруст, каменная крошка заскрипела под пальцами, обжигая теплом. Стожар открыл глаза: от Алатыря откололся крошечный кусок, перекатившись на мокрый платок в его ладони. Не веря глазам, бортник затаил дыхание, разглядывая золотистый осколок – внутри полупрозрачного камушка сияли цветные прожилки, бликуя на солнце. Ближе к центру в нем образовалась крошечная щель – Стожар оторвал от сумки болтающуюся нитку и продел через трещинку, чтобы повесить камень на шею. Собираясь показать драгоценность помощникам-птицам, он поднялся на ноги – и тут же земля закачалась, в глазах поплыло, дыхание сбилось – тяжелая слабость накрыла бортника, будто прибив ударом к земле.

– Смотри-ка, получилось, – удивленно вскинула брови Сирин.

– К слабости привыкнешь и перестанешь замечать, а то внезапно сил много потерял, вот и качаешься, – с сочувствием поглядела на него Алконост. – Оправляйся-ка ты в дальний путь да постарайся не сгинуть в Нави!

Обе птицы вдруг расправили крылья, подняли головы и оторвались от веток, взлетая.

– Подождите! А как я обратно вернусь? – замахал руками Стожар.

– Присмотрись: колодец видишь? – крикнула ему Сирин уже в полете.

Стожар завертел головой, обошел, пошатываясь, древесный корень длиной с целую деревню и заметил в стороне небольшой темный колодец. Плечи его удрученно опустились.

– Опять вниз прыгать, в ледяную воду? – выдохнул он, подбираясь поближе.

– А ты догадливый, смертный, – раздался высоко в небе звонкий смех.

Тень заслонила солнце – две птицы закружились в танце, взмывая ввысь и растворяясь в напоенной теплыми лучами далекой кроне Мирового древа.

* * *

Ухватившись за мокрый деревянный бортик, Стожар подтянулся вверх и выпал из колодца на мерзлую землю, дрожа от холода – пролетев через бесконечный мрак, он вновь очутился в Нави. Здесь стояли полумрак и сизый туман, пахло гнилью и не было ни капли солнечного света – небо нависло над лесом темно-серым полотном. Мокрую одежду колола бурая, покрытая инеем трава.

– Отряхнис-с-сь! – послышалось знакомое шипение. Чернушка сидела на бортике колодца и недовольно дергала пушистым хвостом.

– И ты здесь? – обрадовался Стожар, стряхивая ледяную колодезную воду – капли тут же поднялись в воздух, на глазах испаряясь, ткань начала просыхать. – А одежку-то Яга заговорила, – довольно отметил Стожар.

– Тс-с-с! – зашипела кошка, изгибаясь и испуганно прячась за спину бортника.

Стожар проследил за ее взглядом и обернулся к деревьям. По всему лесу медленно, словно во сне, плавали полупрозрачные людские тени – глаза пустые, движения безвольные, остатки одежды болтаются, свисая с рук, а у некоторых и лиц не осталось, одни смазанные пятна. Тени, что находились ближе к колодцу, обеспокоенно зашевелились и замерли, потревоженные шумом – пустые лица с белыми глазницами начали поворачиваться к Стожару. Бортник охнул и присел, вжимаясь спиной в колодец и пытаясь стать незаметнее.

– Плош-ш-шка с дымом, – тихо шикнула сжавшаяся за его плечом кошка.

Стожара осенило, он судорожно начал шарить рукой в сумке, путаясь в вещах. Все больше теней оборачивались и плыли к колодцу, а те, что находились рядом, недружелюбно оскалились. Наконец бортник нашарил в сумке гладкий бок глиняного горшочка с привязанной веревкой, потянул за нее и открыл крышку – из плошки потекли струйка дыма и запах тлеющего старого дерева. С ужасом он наблюдал, как оскалившиеся тени с пустыми глазницами приближаются, но вдруг дым будто сбил их с толку, они задумчиво остановились, покачались в воздухе, а затем отвернулись и поплыли дальше, словно усыпленные оберегом Яги.

– Фух, – облегченно выдохнул Стожар, на миг закрывая глаза. В плошку он вцепился так напряженно, что глиняная посуда чуть не треснула.

– Ты в Землях З-з-забытых душ-ш, – кошка спрыгнула с колодца и уселась под боком Стожара, обернув ноги хвостом. – Долго пр-ропадал.

– Там пока все загадки разгадаешь... зато добыл кусок Алатырь-камня, – ответил шепотом бортник и потянулся рукой к веревке на шее, чтобы показать ценную добычу.

– Прячь!

Стожар отдернул руку и огляделся, но тени, плавающие в воздухе, им больше не интересовались.

– Вс-с-споминай, чему Яга учила, и иди за дымом. К Кощ-щ-щею.

– Через лес и сквозь этих забытых? – неприязненно поежился Стожар, наблюдая за струйкой дыма.

– Конеш-ш-шно. Как добереш-шься – ничего там не еш-ш-шь, гостеприимству Кощ-щ-щея не верь и будь ос-с-сторожен.

– А ты меня опять оставишь? – недовольно поднял бровь Стожар, наблюдая, как кошка прыгает на бортик колодца.

– У меня с-с-свои пути, – вильнула хвостом Чернушка, ее глаза загорелись зеленым огнем. Обернувшись, она окинула высокомерным взглядом парня. – Ш-ш-шубу не забудь, – кошка изогнулась дугой и прыгнула в колодец.

– Хоть и умная, но норов... кошачий, – поморщился Стожар, заворачиваясь в шубу и натягивая меховой капюшон.

Проверив вещи, он тихо двинулся вперед за струйкой дыма, стараясь не касаться проплывающих мимо теней. Шагая будто по скользкому болоту, он вспоминал наставления Яги и прятал взгляд, избегая пустых лиц, шел медленно и плавно, чтобы не бросаться в глаза, и поначалу вздрагивал из-за каждой тени, возникающей перед глазами. Хотя Стожар за свою жизнь насмотрелся на разную нежить, но все равно сердце сдавливал ледяной страх – там, в мире живых, правили люди, а нечисть была чем-то странным, непривычным, иномирным. Здесь же – в Нави – чужеродным и одиноким оставался сам Стожар.

Мир вокруг замер в безвременье и давящей тишине: ни ветерка, ни пения птиц, ни шороха листвы не доносилось. Осторожно огибая кривые голые деревья, Стожар слышал лишь собственные шаги и испуганное биение сердца. Сколько бы он ни шел, лес не заканчивался, день не проходил, ночь не наступала – вечный сумрак и низкое небо оставались одинаковыми. Только становилось ощутимо холоднее – поначалу шагать в шубе по траве было жарко, но чем дальше – тем сильнее земля промерзала, покрываясь инеем, а затем и первые островки снега показались в лесу.

Стожар брел и брел. Обувь давно промокла, руки покраснели от холода, а мертвых теней становилось все больше, но парень крепко держал в ладонях плошку с путеводным дымом от Яги – только она и солнечный камень на шее слегка согревали кожу, когда Стожара начинал пробирать озноб. Чем глубже он пробирался в Навь – тем сильнее становился холод, вскоре не осталось вокруг ничего, кроме льда, грязно-серого снега и черных гниющих деревьев.

Усталость накатывала, глаза начали слипаться, бортник еле переставлял ноги – казалось, он идет уже долгие месяцы или годы, но как это узнаешь в мире, где нет ни времени, ни солнечного света? От ледяного студеного холода больше не спасала даже меховая шуба, ледяной мороз продирал до костей, прямо как в загадке птицы Сирин – грыз без зубов и закалывал без ножа. Снега вокруг стало так много, что Стожару казалось, будто его дыхание, поднимающееся тонким паром, тоже обратилось в лед. Больше всего хотелось лечь и остаться в снегу, чтобы наконец уснуть и не продираться сквозь ледяной лес, полный мертвых теней. Только крошечный волшебный камушек – осколок Алатыря – сохранял еще немного тепла, слабо тлея под рубахой.

Когда холод сковал сердце так, что казалось, будто стало нечем дышать, Стожар готов был сдаться и опуститься в ближайший сугроб, но вдруг деревья расступились, и он очутился на открытой прогалине[31] под сизым небом.

Впереди возвышался терем, каких никто из живых не видывал: черно-серые стены и острые треугольные башни, сложенные из черепов, костей и острых зубов, поднимались к небу, будто желая расцарапать его. В окнах терема горел синеватый свет, а по стеклам расползался узор инея, но не красивыми завитками и спиралями, а рваными линиями. С остроконечной крыши свисали голубые сосульки толщиной со стволы деревьев, касаясь земли лишь пиками.

Ежась от мороза и страха, Стожар на негнущихся ногах осторожно прошел в ворота за забор из торчащих костей. Двор терема был выстлан гладкими черными плитами, будто каменным зеркалом – такого Стожару видеть прежде не доводилось. Он остановился полюбоваться блеском черного оникса, а потрескавшимися от холода пальцами закрыл крышку и опустил в сумку глиняную плошку – путеводный дым больше не пригодится. Рука застряла, наткнувшись в сумке на что-то липкое – бортник всегда носил в вещах крошечный, шириной с ладонь, горшочек с медом для голодных пчел. Видимо, мед пролился в сумке, обмороженные пальцы тут же склеились.

– Да ежкино помело! – с трудом разлепляя потрескавшиеся на морозе губы, выругался Стожар, вытягивая из сумки липкую посудину. Краем глаза в отражении каменной плиты он заметил какое-то движение и отпрянул к воротам.

Вовремя! Туда, где только что стоял бортник, одним прыжком приземлилась черная туша и заревела. Прижавшись к костяному забору и перестав дышать, Стожар смотрел на чудовище: проход к терему охранял черный медведь, высотой с избу, облезший, весь в шрамах и ранах, с красными гноящимися глазами. Его сдерживала цепь – к самому терему медведь бы не подобрался, но рядом с воротами легко мог настигнуть путника, желающего пробраться в Кощеево жилище.

Чудовище завертело крупной, словно бочка, облезлой головой и повернулось, красные мелкие глаза, полные ярости, уставились на Стожара. Бежать было поздно – высокий забор из острых костей окружал весь двор, а в ворота не проскочить – злобный медведь настигнет быстрее.

Сердце грохотало, дыхание остановилось.

Медведь двинулся вперед, сделав первый шаг.

Стожар дернулся вбок. Мысли в его голове скакали, как горошины, – он думал о том, что без рогатины против медведя выходить бессмысленно.

Вдруг страшный зверь замедлился, дернул носом, принюхался, а затем склонил голову и стал судорожно обнюхивать гладкую каменную плиту, царапая ее когтями.

«Медом капнул!» – вдруг понял Стожар. Сделав единственный отчаянный рывок вперед, он размахнулся, раскручивая зажатый в руке лопнувший горшок с медом, и швырнул, надеясь закинуть подальше.

Замерзшие руки слушались плохо, горшок с грохотом упал чуть дальше медведя, разлетаясь в дребезги и растекаясь золотистой лужей. Зверь заревел, яростно кружась и замахиваясь на Стожара внушительной лапой, но до него долетел манящий приторно-сладкий запах. Как завороженный, он повел носом, отвернулся и поспешил к медовой луже.

Выдохнув с облегчением, Стожар сжался, словно тугой ивовый прут, собрал в кулак остатки сил и бегом припустил ко входу в терем – высокие треугольные двери над черной каменной лестницей стремительно приближались. За спиной послышались рев и сиплое дыхание – медведь заметил беглеца и кинулся в погоню, но было поздно – Стожар взлетел по черной лестнице на глазах чудовища, дергающегося от ярости на короткой цепи.

– Получи, зверюга, – задыхаясь после быстрого бега, согнулся и прошептал бортник.

– Ты смог провести нашего стража, добрый молодец, – послышался за спиной безжизненный женский голос. Дернувшись от неожиданности, парень обернулся.

* * *

– Проходи, Стожар, присаживайся, гостем дорогим будешь. Накормим тебя как положено, яствами не обидим.

– Откуда мое имя знаешь? – насторожился бортник.

– Ты же в тереме Кощея Бессмертного, повелителя царства мертвых. Что может от него скрыться в Нави?

Стожар напряженно оглядывался в просторном зале для пиршеств. Внутри стены терема были вытесаны из шершавого серого камня и украшены резьбой, напоминающей человеческие черепа. Перила, высокие ограды, ножки мебели, светильники – все стояло на высоких костях, по углам черепушки высились башнями. В самой дальней стене были вырезаны треугольные окна с переливчатым стеклом, напоминающим струи цветной воды. Перед ними на возвышении стоял пустой трон, сложенный из мелких косточек, а рядом по высокой стене с потолка стекали прозрачные хрустальные водопады, похожие на бойкие реки – вода с шумом летела вниз в мраморные чаши, а оттуда уходила под полы. На столе и стенах горели светильники: в костяных чашах стояли серые свечи, горящие голубым пламенем, ни на одной свече воск даже не начал таять, будто их зажгли секунду назад. Стоял неприятный запах костяной муки, будто в мастерской резчика.

Больше всего Стожару хотелось развернуться и убежать отсюда, казалось, ноги не хотели ступать по черному полу пугающего терема. Все – запах, башни из костей, створки и замки из зубов и гулкое эхо – кричало об угрозе. Осколок Алатыря на шее пульсировал теплом, будто предупреждая. Но дева, что назвалась прислужницей Кощея, приветливо улыбалась, приглашая остаться. Против воли Стожар не мог отвести от нее глаз, ведь такой красоты никогда не встречал – шея у девушки была тонкая, как у лебедя, черные, украшенные бусинами косы тянулись до земли, кожа была светлой, как луна, ресницы – длиннющими, а лицо будто искусным мастером нарисовано, с высокими скулами и печальными глазами. Красивая служанка взмахнула шелковым рукавом и на длинном пустом столе возникла еда: медовые напитки, печеный осетр, тушенная в сливах дичь, солонина, пироги и похлебки, медовые яблочки, спелые ягоды и яства, которых Стожар никогда и нигде не видел, даже представить себе не мог. От манящих запахов голова закружилась, а глаза разбежались.

– Ты присаживайся, гость дорогой. Тех смекалистых, что стража способны одолеть, мы с радостью привечаем, – елейным голосом пропела девушка.

Слишком заманчиво и сказочно смотрелся полный стол, и Стожар попятился, вспомнив предостережения Яги и кошки.

– Благодарю тебя, дева, но не голоден я, – живот у бортника скрутило от пустоты, и что-то в нем протестующе заурчало. Дева ехидно улыбнулась, но ничего не ответила, молча взмахнула рукой, и вся еда исчезла. Стожар вздохнул с облегчением.

– Тогда покаместь приляг, отдохни в гостевой светлице. Хозяина все равно нет – по делам отлучился.

– Надолго? – нахмурился бортник.

– Кто знает? Здесь, в Нави, понятия о времени не такие, как у живых, – развела руками служанка.

– А ты сама что? Мертвая? – с подозрением посмотрел на нее бортник.

Девушка качнула головой, не отвечая, и поманила его за собой по длинному коридору, богато украшенному резьбой по камню. За одной из дверей коридора оказалась светлая и неожиданно уютная комната с белой постелью и деревянными сундуками, небольшим окном с занавесками и маленьким деревянным столом.

– Здесь хозяина подожди, я приду и разбужу тебя, как он вернется, – поклонилась Стожару красавица и скрылась за дверью, пока он не успел отказаться.

Бортник огляделся: в комнате было спокойно, тихо и тепло, даже резьба в виде черепов на стенах отсутствовала. Он с облегчением поставил на стол сумку и нашел припасы от Яги: запачканный медом липкий кусок хлеба, сыр и фляги с водой и киселем. Подкрепившись, он накрылся в тяжелое шерстяное одеяло и свернулся клубком в мягкой постели. «В конце концов, кошка предупреждала, что в тереме Кощея лучше не есть, а про сон разговора не было. Да и неопасно здесь совсем...» – сонно подумал Стожар, проваливаясь в забытье.

* * *

Проснулся он от резкой боли – острые кошачьи зубы вцепились в ладонь, осколок Алатыря пылал, обжигая кожу.

– Нич-ч-чему не учиш-ш-шься! – зашипела Чернушка, отпрыгивая.

– Что опять не так? – рявкнул на нее спросонья Стожар, растирая укушенную руку.

– Глаза протри-и! Сквозь персты гля-я-янь! – злобно задергала хвостом кошка. Стожар заметил, что сквозь нее просвечиваются сундуки, но не такие, какими он их видел.

Послушавшись, он кулаками протер заспанные глаза, сложил пальцы вместе и посмотрел сквозь щели между ними – старинная уловка, с помощью которой люди искали злокозненное колдовство – не испортили ли ведьмы скотину или посевы. Комната, казавшаяся уютной, сквозь пальцы выглядела совсем иначе: холодный пол и стены, разваливающийся стол и горы костей вместо резных сундуков. А белая постель оказалась трухлявым помостом с кучей гнилой соломы и старой разодранной одеждой в засохших бурых пятнах.

Стожар с отвращением спрыгнул, отряхнулся, пытаясь избавиться от гадкого чувства, и сжал в ладони теплый осколок Алатыря.

– Еще немного – и не проснулс-с-с-ся бы, – упрекнула Чернушка, сворачиваясь вокруг сумки с вещами.

– Что, меня служанка заколола бы? – поморщился бортник.

– Зачем? Прос-с-сто стал бы частью терема.

Стожар сложил пальцы снова и присмотрелся, замечая все новые разбросанные кости и черепа. Сколько таких наивных людей поверили в гостеприимство хозяина и против воли остались навечно?

– Раз Кощея даже в тереме нет, для чего насылать на меня морок?

– Точно нет? Внимательнее ос-с-сматривайся, – посоветовала кошка, сверкнув изумрудными глазами. – Не верь ничему, не соглашайс-с-ся-я ни на что! И про меня – ни слова! – Чернушка грациозно прыгнула на подоконник распахнутого окна и скрылась в темноте.

* * *

– Как спалось, добрый молодец? – приветливо наклонив голову и перебирая длинную черную косу, поинтересовалась служанка, выглядывая из-за костяного трона. В ее взгляде мелькнуло удивление, и Стожар это заметил. Он хмуро окинул взглядом пустой тронный зал.

– Где Кощей?

– Вестимо, владения свои обхаживает, смотрит, что в Нави творится, – хмыкнула девица. – Где же еще?

Осколок Алатыря не прекращал пульсировать на шее, напоминая об опасности. Стожар разглядывал красавицу-служанку и подмечал про себя, что в этом ласковом лице что-то необъяснимо раздражало и отталкивало, будто в спелом яблоке червоточина. Положив сумку на длинную каменную скамью, бортник сложил вместе пальцы и поднял к глазам. Зал и терем не изменились, а вот с девой происходило что-то странное: казалось, будто ее одежда и лицо расплываются в смутное пятно, теряя черты, словно отражение в воде.

– Кто ты? – отпрянул Стожар, с отвращением опуская руки.

– Смекалистый, – захохотала она низким лающим смехом и зарябила, черты лица расплылись. Девица вдруг стала расти, изменяясь, одежда с треском разрывалась, а нити на глазах переплетались в новую ткань. Светлая кожа посинела и покрылась мертвяцкими буграми, глаза потускнели, превращаясь в два черных омута. Над Стожаром теперь возвышалась мужская фигура – прямая, вся собранная из костей, обтянутая тонкой кожей. Черты обострились, седую голову с длинными белыми прядями украшал обод из острых клыков, а в узкой бороде, спадающей до самой земли, блеснули черные бусины.

– Кощей!

– Ужель догадался? – осклабился скелет, обтянутый кожей, обнажая островатые, как у хорька, зубы. – Добрый молодец! – ехидно передразнил Кощей поддельным голосом служанки.

– Зачем голову морочил? – сжал кулаки бортник, глядя прямо в глаза Кощею и скрывая страх.

– Как зачем? – вскинул густую белую бровь Кощей. – Ты в царстве мертвых. Думаешь, здесь много развлечений?

Он горделиво обвел рукой зал для пиршеств, в котором могло уместиться целое войско, махнул рукой и стукнул по полу внезапно возникшим посохом. Свечи вспыхнули ярче, озаряя блестящие каменные плиты, бесконечный стол заполнился яствами, а из-под потолка сама, без музыкантов печально заиграла музыка.

– Присаживайся, Стожар, гостем будешь, – кивнул Кощей, улыбаясь криво и чуть-чуть набок. Что-то в этом ехидном оскале показалось бортнику неуловимо знакомым.

Не желая злить хозяина, он осторожно сел за стол, не отрывая взгляда от Бессмертного: сначала он думал, что на троне восседает седой старик с обтянутым кожей костлявым лицом. Но, присмотревшись внимательнее, Стожар понял, что видит человека лет тридцати, угловатого, кривого, будто надломанного, а потому наводящего ужас. Острый длинный нос, серовато-синяя и бугристая кожа, иссиня-черные глаза – от Кощея веяло невообразимо древней силой. Стожар не заметил, как вцепился в осколок Алатыря на шее, чтобы почувствовать успокаивающее тепло. Поскрипывая костями, словно несмазанная калитка, Кощей откинул полу расшитого черного кафтана и пересел за стол напротив бортника.

– Ешь, – приказал он, прошивая Стожара колючим взглядом так, что желание прикасаться к еде окончательно пропало.

– Не хочу, – напряженно ответил бортник.

– Отчего же? – поинтересовался хозяин.

– Вся еда – такой же гнилой обман, как и служанка? – скривился презрительно Стожар.

– Нет, служанка здесь действительно когда-то была, да подзадержалась на три столетия, – криво улыбнулся Кощей. – Видишь ли, я могу обращаться и принимать личину лишь тех людей, кто мне добровольно душу продал, или слугам моим. Зато в любых зверей – сколько угодно.

– Как это?

– Да так: приходит глупец к колдуну за исполнением заветного желания, а тот взамен просит какую-нибудь несуразную мелочь. Так и девица: попросила вечной молодости, чтобы не увядала ее красота, а взамен я попросил всего лишь каплю крови и в тереме прибраться. Да вот забыла она уточнить, в каком из миров жить хочет – живом или мертвом, и сколько лет по земле ходить собирается, поэтому умерла в тот же год, а капля ее крови до сих пор мне уже несколько столетий служит, – щелкнул пальцами Кощей, на миг вновь обретая черты лица служанки.

– Так ты же просто юлишь и людей обманываешь!

– Почему же? Она просила красоты и вечной молодости – так больше никогда и не состарится, – изобразил невинное лицо Кощей, вновь становясь собой.

– Это и есть ваше хваленое колдовство? Несправедливо сплетенное из страха и обмана? – в разноцветных глазах Стожара загорелась ярость.

– У-у-у, сколько злости! Такое мне по нраву. А на счет справедливости – с чего ты взял, что она должна быть? Слабые и добрые всегда страдают, а сильные легко получают власть и богатства, обирая беззащитных. Не мной эти законы придуманы, а созданы вами, смертными.

– Нет, – нахмурился Стожар.

– Спорить со мной станешь, значит? – глаза Кощея сузились, он посмотрел на бортника с интересом. – Много вы с отцом нажили честным трудом, а, Стожар? Гнилую землянку и сгорбленные спины? Могли бы с разбойниками жить и купаться в шелках и деньгах. А ежели б ты от колдовства нос не воротил – еще больше обрел бы.

– Знаем мы эти сказки, наслышаны, – отмахнулся устало Стожар.

– Неужели? Что, отец тебя так сильно застращал, что ты про колдунов даже слушать боишься? А зря! Вот, гляди.

Кощей указал на струящуюся по стене воду за своей спиной, та по мановению руки замерла, обернувшись зеркальной гладью. Стожар присмотрелся и увидел себя в дорогих шелковых одеждах. Отражение становилось отчетливее: вот за спиной уже вырастает красивый деревянный дом, из окна выглядывает безмятежный отец. По левую руку выходит, касаясь плеча Стожара, нарядная Весняна в ярком свадебном уборе. Бортник сам не заметил, как встал из-за стола, приблизился к зеркалу и потянулся к поверхности – видение тут же пошло кругами и растворилось в воде.

– Это лишь зеркало с живой водой, оно показывает то, что я прикажу, – услышал бортник холодный голос Кощея. – Но ты можешь воплотить все, оставшись в Нави – здесь твое место, только здесь ты способен обучиться ремеслу чародея, потому что сила Нави с рождения в крови твоей течет. Я научу, как открывать любые тайны и замки, обретать сокрытые знания и исполнять заветные желания.

– Взамен всего лишь надо продать тебе душу? – отвернулся от воды Стожар, вновь оказываясь перед хозяином.

– Зачем? Я ищу толкового ученика и помощника, а не еще одно безликое существо, и ты как раз сгодишься. Все равно без моих чар никого тебе не спасти.

Кулаки Стожара непроизвольно сжались, он задумался, поглядывая то на Кощея, то на водную гладь, где ему до сих пор мерещились лица отца и Весняны.

– Сомневаешься? Помни: как не бывает людей только злых али добрых, так не бывает чар плохих или хороших. Колдовство – лишь инструмент, само по себе не опасно, лишь ремесленник может силу в любую сторону направить. В руках мастера чары обретают истинную силу.

– Присказку про инструмент я однажды уже слышал, – приближаясь медленно, словно к ядовитой змее, Стожар опустился на лавку и вгляделся в лицо Кощея. – Правда, от другого человека.

Хозяин спокойно стукнул костлявыми пальцами по столу, его лицо расплылось, меняясь, обретая другие черты: темные волосы, тонкая заплетенная косичка за ухом, хазарская серебряная серьга и арабские бусины, вплетенные в короткую бороду. Лишь глаза неизменно остались черными.

– Волк! – вскочил из-за стола парень.

– Ты хотел найти пропавшего главаря – вот он я, – скрестил руки на груди разбойник, улыбаясь знакомой кривой ухмылкой.

– Я думал, ты в беде... доигрался с магией оборотной, а обратно из зверя перекинуться не смог! – Стожар яростно ухватился за голову.

– Сия мысль, конечно, интересная, – поджав губы, издевательски закивал Волк. – Тем более оборотнем я был всегда...

– Я отправился в Навь, чтобы и тебя тоже спасти!

– Ну так возрадуйся, – громко хлопнул в ладоши разбойник. – Считай, что спас!

– Ты был мне другом! Почти братом! – зарычал Стожар, чувствуя себя растоптанным и преданным.

– Забавно, что ты до сих пор в это веришь, – с вызовом бросил Волк.

Плюнув на пол, Стожар отошел от стола – он еле сдерживался, чтобы не стереть эту довольную ухмылку с лица и не выбить разбойнику пару зубов. Останавливало его то, что Волк не стал менять дорогие шелковые одежды Кощея, так что забыть, кто скрывается под чужой личиной, было невозможно.

– А где же радость от долгожданной встречи? – догнал его ехидный вопрос.

– Оставь меня в покое, – Стожар оперся на стол, растирая переносицу и пытаясь уложить происходящее в голове. Кощей щелкнул пальцами, воздух вдруг поплыл и раскалился – и вот бортник, озираясь в недоумении, вновь оказался сидящим за столом прямо перед хозяином.

– Видишь, как много творит ворожба? – Кощей расслабленно потянулся, перекидывая из руки в руку наливное яблочко. – Колдовством можно исцелить и убить, влюбить и отворотить, заставить человека действовать против воли...

– Я не собираюсь это слушать.

– А еще разрушить чужую жизнь али спасти ее, выстроить заново. И даже твою, – продолжал заговаривать зубы Кощей.

– И я не блаженный, чтобы тебе верить, – устало посмотрел на хозяина бортник.

– А ежели скажу, что мертвых в обычный мир вернуть нельзя, но в Нави они продолжают жить вечно? – черные глаза Кощея будто видели Стожара насквозь, изучали его.

– Раз ты обладаешь такой великой силой и отбираешь все, что захочешь, то зачем нужен простой смертный, пусть даже прирожденный колдун? – не выдержав, стукнул кулаком по столу Стожар. – У тебя есть все: власть, царство, слуги, какие угодно чудеса. Можешь обращаться хоть зверем, хоть человеком да разгуливать в мире живых...

– Не могу, – положил локти на стол Волк.

– То есть как? Разве у разбойников жил не ты, а кто-то другой?

– То был я, а мертвец, чей облик пришлось себе присвоить, продался за горы золота, – усмехнулся хозяин. – Но вот загвоздка: я – существо Нави, среди живых долго оставаться не могу, мне там нечем дышать, не хватает волшебной силы. А покуда я разгуливаю, некому заниматься душами мертвых, следить, чтобы они оказывались в Нави и получали по заслугам. Коли вдруг мертвые восстанут и перемешаются с тенями живых, их усмирять надобно, иначе не поздоровится ни богам, ни людям. Посему мне нужен помощник.

– Чтобы следить за мертвецами, пока ты портишь жизнь людям? – ошалело посмотрел на него Стожар.

– Не порчу, а отдыхаю от бесконечных трудов. Али ты считаешь, будто править царством мертвых – легко? – Кощей вдруг разозлился, обращаясь собой и поднимаясь с лавки с грохотом. – Думаешь, здесь хоть что-то интересное творится? Время не движется, токмо мертвецы прибывают, и нудным заботам нет конца. Но ничего больше не происходит! Почему вам, живым, достается разнообразная жизнь, в которой даже природа изменчива и время бежит вперед? Праздники, свадьбы, смерти... почему вы можете выбирать, как жить, а существа Нави должны довольствоваться скукой сумеречного царства? – Кощей зарычал, становясь выше и нависая над Стожаром. – С чего вдруг Яге позволено свободно ходить через границу миров, а я ради этого должен выискивать глупых смертных, готовых продать душу и тело ради какой-нибудь дряни? Да, я правлю царством Нави, но в этой холодной глуши мертво даже само время! Над живыми, покуда они не набредут по глупости на границу миров али не попадутся в лапы нежити, у меня власти нет. Разве это справедливо?

– Вполне, ежели знать, как ты поступаешь с людьми, – сухо подметил Стожар, внутренне сжимаясь от ужаса при виде черных глаз, полных многовековой обиды и злобы.

– Я навеки привязан к царству мертвых, но как оно до жути опостылело! – вздохнул, уменьшаясь и приходя в себя Кощей. – Давно посадил бы вместо себя наместника, но простые смертные, что так жаждут колдовской силы, не справляются – ворожить они худо-бедно могут, а управляться с мертвыми – нет. Но вот ты – потомственный темный колдун, сильнее других и любого из своих предков – так испокон веков работают кровные узы. Можешь противиться правде сколько угодно, но изменить свою суть не выйдет: ты – часть Нави, дышишь ее силой, оставаясь звеном между миром живых и мертвых. Так всегда было и будет, нравится тебе это али нет.

Стожар закрыл глаза и задумался: не похоже, чтобы в этот раз хозяин царства мертвых врал. Захоти Кощей его убить, уже запросто растер бы в костяную муку, как и остальных несчастных, побывавших здесь. Робкий испуганный голосок внутри нашептывал, что стоит согласиться на условия Кощея, чтобы легко решить все беды. Тем более Стожару льстило, что в нем видит сильного ученика сам Кощей Бессмертный, как бы парень ни гнал прочь эту мысль. Впервые он чувствовал не вину, а гордость от того, что с рождения видит нежить и этим отличается от других.

– Допустим даже, что я тебе поверю и соглашусь стать учеником... но для чего тогда объявились мертвые ведьмы – моя мать и бабка? Это ведь они замучили отца и навредили Весняне.

– Ха! Ежели пойдешь ко мне в ученики – сам решишь, как с ними поступить, – поморщился Кощей, будто услышал о назойливых мухах. – Стужа злится, что при жизни не успела нахватать богатства побольше, мечтала в барыни выбиться и людьми править, а еще душится злобой и желанием отомстить деревенским, что ее убили. Всем и сразу насолить. Холодный расчет, злоба и неумение любить – в том вся суть многодушницы Стужи. Ты ей нужен, только чтобы помочь выбраться из Нави в мир живых. Хочешь – потакай этому, не хочешь – избавься от ведьмы.

– Разве ты сам не можешь остановить злобную каргу? – удивился Стожар.

– А зачем? Людишек защищать – долг не правителя мертвых. И потом, все беды смертных для меня – забавный балаган.

– Значит, если мертвецы в мир живых прорвутся, совесть тебя мучить не станет? – поморщился бортник.

– Совесть... нет. А должна? – презрительно хмыкнул Бессмертный, пережевывая губы, будто пробуя давно забытое слово.

– Ну, а как на счет моей матери? Что нужно ей?

– Чернаве? – рассеянно уточнил Кощей, с трудом вспоминая, о ком речь.

– Да. Она ведь смогла отомстить тому, кто ее убил, – ледяным тоном отметил Стожар, пытаясь скрыть за равнодушным выражением бурю чувств при воспоминании об отце.

– Похоже, она и сама не знает, чего хочет, просто следует за матерью, – равнодушно дернул костлявым плечом Кощей. – Ну, что надумал, Стожар?

Бортник раздумывал, не мигая глядя на Кощея. Согласишься остаться учеником – все близкие окажутся рядом и спасены. Не согласишься – неизвестно, что случится тогда. Но идти по стопам матери с бабкой Стожар не хотел, ведь именно от такой участи его до самой смерти защищал и отваживал отец. Казалось, чтобы принять правильное решение, придется сердце собственное на части разорвать, чтобы больше не чувствовать ни страха, ни сомнений, ни боли. Вспомнив наставления Яги, Стожар с трудом собрал волю в кулак.

– Назначь мне честные испытания. Если я пройду их без колдовства, по совести – ты отпустишь и меня, и близких.

Кощей, поверивший, что почти уговорил Стожара, смерил его злобным взглядом и расхохотался.

– Знаю-знаю, чей длинный нос скрывается за подобными идеями... Яга подучила? Думаешь, ее советы помогут меня одурачить? Я здесь – власть, хозяин Нави и всех мертвецов! Без моего ведома и позволения старая карга сюда даже не сунется! – оскалился по-звериному Кощей, вцепляясь длинными тонкими пальцами в край стола. – Будет так, как я скажу!

– А я и не перечу, а всего лишь прошу меня по-честному испытать, – испуганно съежился Стожар, наблюдая за бурей, бушующей в злобных глазах. – Чтобы я без всякого колдовства из Нави выбраться смог. Ты же сам жаловался на скуку...

– Хитро извернулся. Будь по-твоему, раз так напрашиваешься, но коли провалишь испытания али погибнешь – станешь навеки моим слугой, а близкие твои навсегда сгинут.

– А ежели все пройду, то ты по-честному отпустишь в мир живых и меня, и моих близких, – настойчиво впился взглядом в Кощея Стожар.

Бессмертный осклабился, в его глазах полыхнули красные искорки.

– Договорились. Тех, кто сможет остаться в живых.

* * *

Собираясь, Стожар выпросил у Кощея разрешения умыться живой водой.

– Зачем? – с подозрением посмотрел правитель Навьего царства.

– Говорят, она силы восстанавливает и даже мертвых на ноги поднимает.

– Ну, умойся, – махнул Кощей и равнодушно отвернулся, устраиваясь на костяном троне.

Вытягивая из сумки платок, Стожар спрятал в нем иглу от Яги и незаметно окунул ее в водопаде, стекающем с потолка, а сам сделал вид, что вытирается после умывания. Иглу незаметно приколол к рукаву рубахи, памятуя, что она может защитить от ведьм, а сам ненадолго вернулся в комнату, чтобы в одиночестве перекусить вяленым мясом.

* * *

Водопад вдруг зарябил и покрылся прозрачными пузырями. С шипением из воды вышла Стужа, стряхнула на пол капли и упала на колени перед троном. За ней тянулись веревки, две плененные души, похожие на лысых собак, испуганно прижимались друг к другу, глядя на Кощея.

– Твой внук – упрямец, я его недооценивал, – недовольно проскрипел Бессмертный.

– Повелитель царства мертвых, мудрейший, только не серчай... неужели не вышло его переубедить?

– Нет.

– Но ведь мы все сделали верно, как ты учил: запугали и подавили его волю, чтобы тебе было проще задобрить...

– Он хочет пройти испытания без колдовства.

Стужа недовольно сжала губы в линию и подобрала полуистлевший балахон, кланяясь еще ниже.

– И как нам быть, ежели он их пройдет?

– Не пройдет, – скривился Кощей, показывая острые мелкие зубы. – Вот увидишь: ни у одного смертного не хватит духу и стойкости, чтобы пройти все, что я ему уготовил, – хозяин терема поднял голову и прислушался, а затем взглядом указал Стуже на водопад. – Скройся, ведьма!

Не пытаясь спорить, многодушница молча вскочила и метнулась к водопаду, тут же растворяясь в воде.

* * *

Стожар повернул из длинного коридора в зал и принюхался – ему почудился горький душок болотной воды.

– Неужели наконец собрался? – скучающим тоном протянул Кощей. – Тебя ждет испытание воли.

Бессмертный щелкнул пальцами, и мир вдруг погрузился во мрак. Снежинки взвились колючим ураганом, задевая лицо Стожара.

* * *

«Сначала будет испытание воли: ищи в сердце своем искреннюю любовь и заботу и учись прощать обиды без остатка...» – всплыл в голове голос Яги.

Стожар огляделся: они с Кощеем оказались в ночи посреди пустующей деревни, занесенной сугробами. Дома осыпались и разваливались, сложившись в середине, окна зияли пустотой, а доски торчали обгоревшими обломками. Деревянное ведро с гулом ударялось о стенки колодца, деревья стояли гнилые и мертвые. Ни движения, ни звука, ни одной живой души не было среди домов.

– Узнаешь? Так в Нави выглядит деревня, в которой ты родился.

Сам Стожар ее не помнил, но отец изредка рассказывал ему о доме, который пришлось покинуть, только в его воспоминаниях деревня была живой, шумной, многолюдной, а не заброшенной.

– Что мне здесь нужно сделать? – обернулся он к Кощею, ежась от холода и сильнее кутаясь в шубу.

– Ничего особенного, всего лишь искупить зло, которое твой род причинил людям, – криво улыбнулся тонкими губами Кощей.

– Что? – Стожар решил, что ослышался.

– Ты со своими предками – единое древо, вы связаны кровными узами. Хочешь выбраться из Нави живым? Исправь то, что натворила родня: в Нави бродят десятки душ – мечущихся, обиженных, тех людей, что встретились с ведьмами на свою беду. Их тянут на дно обиды, словно тяжелые камни, но ни отомстить, ни переродиться сами они не могут, токмо бродят по царству мертвых, застрявшие навеки. Готовься к тому, что станешь моим слугой: выслушай каждую несчастную душу, посочувствуй и попроси прощения искренне – это облегчит их страдания. А потом с помощью яркого камня, что притащил с собой в мое царство, отправляй их восвояси.

– В Ирий? – уточнил Стожар, прикасаясь к осколку Алатыря на шее и не подавая виду, что удивлен осведомленностью Кощея.

– Счастливцы попадут в Ирий, а те, кто много зла творил, останутся в Нави.

– Разве тебе есть дело до людей, что застряли здесь и страдают?

– Да. Мой долг – забота о мертвых, – кинул Бессмерный высокомерный взгляд на парня.

– Что ж, хорошо, – согласился Стожар.

– Только имей в виду: ежели ты извиняться будешь не искренне – испытание провалишь. А все, кого не сможешь отпустить, отправятся прислуживать к твоей бабке-многодушнице, – усмехнулся Кощей.

– То есть вместо помощи я могу им случайно навредить? – ужаснулся Стожар.

– Несомненно. А ты как хотел? Я предлагал пойти по легкому пути и стать колдуном, но ты захотел сложного. Так что получай теперь свою справедливость.

– Ну, раз деваться некуда... – неуверенно пожал плечами Стожар.

Кощей молча указал ему сесть за покосившийся стол перед одним из домов, а сам щелкнул пальцами. Снег поднялся, закружился вихрем, и из ниоткуда вдруг возникла пара полупрозрачных теней, держась за руки – совсем старенькие морщинистые старички с потухшими глазами. Они присели за стол и хором заговорили, что из-за злобной ведьмы сгорел их дом.

Сердце Стожара бешено заколотилось, выпрыгивая из груди, смутные воспоминания ожили, и он узнал голоса.

– Бабушка Доброслава и дед Деян!

– Стожар? – в тусклых глазах вдруг загорелось узнавание.

– Конечно, тень ведьмы вам причинила много зла! Вы не заслужили такого! – с пылом согласился Стожар. – Я прошу за нее прощения, за все причиненное зло.

Старик со старушкой с облегчением улыбнулись и кивнули, будто груз упал с их плеч. Осколок Алатыря на шее нагрелся, Стожар снял его и, зажав камень в руке, боязливо коснулся по очереди призрачных ладоней сначала Деяна, а затем Доброславы. Призраки, благодарно кивнув, обернулись золотистым светом и улетели ввысь, к серому давящему небу. Вздохнув, Стожар закрыл глаза, мысленно прощаясь с заботливыми стариками, о которых так часто с теплом вспоминал отец.

Кощей хмыкнул, с интересом поглядывая то на камень, то на Стожара.

– Посмотрим, как ты справишься дальше. Я вернусь, когда разберешься со всеми обиженными, – повелитель мертвых трижды хлопнул в ладоши и исчез. Стожар выпрямился, приободрившись, что справился с первым заданием.

На ледяной дороге начали появляться тени – они выстраивались вереницей, и вот уже казалось, что конца и края очереди нет, и за летящим снегом она тянется до бесконечности.

– Твоя прабабка-знахарка не помогла мне исцелить зуб, он сгнил, а я от боли мучилась!

– Сочувствую и прошу прощения, – кивал Стожар, касаясь камнем тени.

– Она могла меня отравить! – жаловалась другая.

– Но не отравила же? – уточнял Стожар.

– Отравила наверняка!

– Сочувствую... – вежливо отвечал каждому Стожар. После пары десятков теней язык начал заплетаться, а впереди ждали еще десятки или даже сотни...

Жалобы, плачи, яростные крики продолжали сыпаться на голову – обвинения в порчах и проклятьях, сплетни и склоки. Стожар терпеливо выслушивал и отпускал тени – некоторые оборачивались светом после касания Алатыря, а другие рассыпались дымом или пеплом.

Сначала шли склочники, обиженные знахаркой, прабабкой Стожара, и рассказывали о мелких неприятностях. Затем появились деревенские жители, обиженные Стужей, обвинения стали серьезнее: ведьма травила скот и портила чужие посевы, переманивала богатство и кружила головы чужим женихам, только чтобы позабавиться и расстроить помолвку, запугивала детей и насылала порчи с проклятьями. Некоторые уверяли, что Стужа умела лишать людей воли, подчинять себе тех, кто приходил к ней за помощью и зельями.

– Пропустите! Мне нужнее! – неожиданно вклинилась одна из теней, расталкивая других и усаживаясь за лавку. – Меня Лада зовут! Никому другому эти ведьмы не насолили сильнее!

– Лада? – поднял на нее глаза Стожар, услышав знакомое имя.

– Сначала в деревне появилась эта ужасная дрянь, свалилась на голову из ниоткуда, звали Стужей. Волосы черные, глазища злобные! И тут же давай увиваться за моим женихом, он же знатный, из богатой семьи! Смиря ей отказал и женился на мне, так эта гадюка подколодная явилась к нам якобы в гости и весь дом истыкала заговоренными иглами, да и на свадьбе шептала что-то в углу. Все с тех пор наперекосяк пошло – муж руки прикладывать начал и на сторону бегать, а ребеночек наш мертвым родился, – заплакала женщина, растирая по лицу слезы и стряхивая их на толстую светло-рыжую косу. – Долго эта гадина не успокаивалась, все семье нашей насолить старалась. Только тогда у меня сыновья живыми родились, когда сама она замуж за наивного влюбленного кузнеца выскочила.

– А сыновей звали...

– Тихомир и Ярун! – подняла заплаканное лицо женщина.

Стожар пораженно разглядывал тень своей родной бабки и не знал, что ответить.

– Я это просто так не оставила! За несколько лет всех жителей деревни против этой Стужи настроила, мы за ней следили, пока не изловили в лесу на колдовстве и не забили камнями. Жаль только, что у нее дочь осталась – такая же порченная девка, ведьмино отродье! – презрительно плюнула на землю Лада.

– Что, с рождения – и сразу отродье? – глаза Стожара сузились от раздражения, он начал догадываться, почему его отец признавался, что никогда не любил жену Ярославу.

– Конечно! Сразу было понятно, что она тоже злобной вырастет, да так и вышло! Я всех детей предостерегала, чтобы они змеюку стороной обходили, а она выросла и все равно приворот на моего Яруна наложила, женила против воли... не зря я всем соседям твердила, чтобы не давали ведьме спуску и жизнь ей портили!

– Так, может, она не стала бы ведьмой, ежели бы не боялась, что с ней соседи расправятся? – разозлился Стожар.

– Много ты в этом понимаешь? Молоко на губах еще не просохло, чтоб старших поучать! Собирался прощения просить – ну так извиняйся за этих ведьм проклятых! – прикрикнула на него Лада, недовольно цокая языком и скрестив руки на груди.

– Сочув... – начал заученно выпаливать Стожар, но от злости перехватило горло, и он закашлялся. Осколок Алатыря раскалился в руке, предупреждая об опасности.

Бортник растер пальцами виски, вспоминая, что должен извиняться искренне. Легко сказать! А как это сделать перед той, что сама натворила так много зла и не стыдится этого? Не хочет даже допускать мысли, что могла быть не права? Ей бы самой не помешало извиниться...

Стожар раздраженно стучал пальцами по столу, но понимал, что помощи ждать неоткуда: Яга предупреждала, что придется самому научиться любить и прощать обиженных. Размышляя об этом, Стожар попытался представить, каково было молодой Ладе видеть, как ее мужа пытаются увести из семьи, как было страшно потерять сына и жить в постоянном страхе за свою семью, бессильной перед ведьмой. Он представил всю нахлынувшую боль и ощутил сочувствие к той несчастной девушке, которой была когда-то Лада, и поспешил извиниться, пока это чувство не угасло. Лада не стала благодарить и глянула на бортника торжествующе, касаясь осколка Алатыря. Высокомерная улыбка дрогнула и начала таять на ее лице – женщина осыпалась серым пеплом на землю.

– Некоторых ничто и никогда не исправит, – пробурчал себе под нос Стожар, без сожаления провожая взглядом разлетающийся прах.

Жалобы продолжали сыпаться, а веренице из обиженных теней не было конца. С самого начала бортник думал, что придется выслушать пару десятков обиженных, ведь если не задумываться, то кажется, что человек не способен оставить так много последствий. Разве могут какие-то ведьмы принести на землю реку обид и боли? Но через Стожара прошло уже больше сотни измученных теней, силы его были на исходе, голос осип от бесконечного повторения одинаковых фраз, черты лиц больше не запоминались – все стали казаться одинаковыми. Проходили соседи, обиженные многодушницей-Стужей. Началась вереница тех, кого оскорбила Ярослава: соседки, которые с детства распускали сплетни об опасной ведьминой дочери, а после удивлялись, что, повзрослев, она наслала на них порчу. Этим людям становилось все сложнее сочувствовать, ведь они тоже сеяли зло, будто не ведая, что творят. За ними пошли люди, которых Ярослава обидела незаслуженно, из зависти или желания присвоить чужое, среди них были даже такие, которые никогда не обижали ведьму, но хворь на семьи она все равно наслала. Стожар просил прощения, одну за другой отпуская души, а внутри его ломало от боли – начинало казаться, что родная мать не совершила в жизни ни одного хорошего поступка.

– Меня звали Любавой, – Стожар поднял глаза, всматриваясь в худую и бледную, но очень красивую девушку со светлыми косами. – Ярослава увела жениха и подстроила мою смерть, а в деревне соврала, что я сама утонула в болоте.

– Отец про тебя вспоминал, – огорченно кивнул Стожар, вспоминая, что у Яруна когда-то была первая любимая невеста.

– И я про него помню, – тепло улыбнулась Любава, но глаза остались грустными.

Стожар чувствовал, что какие-то недосказанные слова зависли между ними, но не знал, чем успокоить несчастную. Он думал о том, как сложилась бы судьба, женись все-таки Ярун на любимой невесте.

– Я тебе сочу... – начал он произносить привычную, набившую оскомину фразу.

– Погоди! Не надо мне сочувствовать, – вдруг коснулась его холодными пальцами Любава. – Я же напраслину возводила на Ярославу, подначивала подруг называть ее ведьминой дочкой. Я не хотела причинять ей зла! Просто тогда все казалось забавной шуткой...

Стожар с удивлением разглядывал худое лицо с помутневшими от слез глазами. Он не мог вспомнить, чтобы еще кто-то из обиженных признал свою вину перед Ярой.

– Будь я к ней добрее, может, она так жестоко не поступила бы...

– Может, – просипел Стожар. – Благодарю тебя...

– За что? – удивилась Любава, поднимая тонкие светлые брови.

– За искренность, наверное, – неуверенно произнес бортник. – Ты не заслуживала такой боли. Прости ее и весь наш род...

Любава ободряюще улыбнулась и протянула руку к лежащему на ладони камню. Вздохнув, она обратилась дрожащим светом и улетела ввысь, а Стожар на миг почувствовал дуновение теплого летнего ветерка.

Тени продолжали подходить и подходить, Стожар смотрел сквозь них невидящим взором и повторял на все лады однообразные слова. Наконец вереница обиженных начала подходить к концу. Вот уже, шаркая, подошла последняя сгорбленная тень и села напротив.

– Меня зовут Ярун, и я умер от руки ведьмы.

Мгновенно встряхнувшись от усталости, Стожар подскочил и яростно откинул стол – тот с грохотом ударился о стену дома и треснул.

– Нет! Только не ты! Как ты смеешь приходить сюда и жаловаться...

– Стожар, сядь, – взглядом измученного старика посмотрел на него отец.

– ...после того как годами скрывал от меня правду?

– Сядь и послушай.

– Что послушать? Мне и без того сегодня многое рассказали: как ты с детства травил Ярославу, называя ее «ведьминой дочкой», как издевался над ее влюбленностью и воротил нос. Как злобно смотрел на жену после свадьбы. Ты же сам – убийца! Чего ради столько лжи?

– Успокойся и выслушай, – примирительно поднял руки Ярун.

Стожар, выпустив пар, резко упал на лавку, сердце его бешено колотилось, а Алатырь предупреждающе прожигал ладонь. Бортник пригвоздил отца взглядом к лавке: тот выглядел ровно так же, как в их последнюю встречу: старая потертая рабочая одежда, запутавшиеся светло-рыжие седеющие волосы и борода, тусклые зеленые глаза и болезненная синева под ними.

– Я провел здесь достаточно времени, чтобы свою жизнь обдумать, – заговорил срывающимся голосом Ярун. – В Нави меня держат не столько обиды, сколько вина: перед своей родной матерью и Любавой, что не смог их защитить от смерти. Перед Ярославой за всю боль, что ей причинил – сердце растоптал, отверг, а слабого и напуганного человека в ней так и не смог разглядеть. Мне пришлось ее убить, чтобы остановить, ибо другого выхода уже не было. А еще я виноват перед тобой.

– Мной? – потерянно посмотрел на него Стожар.

– Я старался вырастить тебя добрым человеком, чтобы ты не пошел по стопам матери, потому оберегал от всего, связанного с колдовством, держал подальше от людей, в одиночестве. И каждый день боялся, что ты все равно обозлишься и станешь как она. Мне казалось, что ежели ты будешь воспитываться в добре, на хорошем примере, то тьма не подступится к сердцу, поэтому не рассказывал тебе о ведьме, случившемся горе, ошибках...

– Тебя съедал страх за меня? – вспомнил Стожар слова матери.

– Да, и поделать с ним я ничего не мог. Правда, этот же страх привел ко мне ведьм, словно по следу.

– Это не твоя вина... – забормотал Стожар.

– Моя. Я жил, ослепленный страхом и суевериями, не замечая, что самые светлые годы в моей жизни проходили в лесу, пока я растил тебя и обучал всему, что знал. Мы могли бы жить гораздо спокойнее и счастливее, признавай я это чаще. И тебе тогда было бы проще встречаться с Весняной и строить планы на будущее.

Стожар смотрел на отца и не понимал, что ответить. Сердце сжалось от боли, будто пронзенное сотней игл, а против воли по щеке вдруг скатилась горячая, жарче пламени Алатыря, слеза.

– При жизни я так и не научился ценить то, что имел. Видимо, потому и потерял все в один миг, – покачал головой Ярун, темные круги под глазами стали еще страшнее, но он ободряюще потрепал сына по голове, словно в детстве.

– Ты никогда не говорил, что тебя так сильно мучает прошлое, – стряхнул его руку Стожар.

– И в этом тоже ошибался, ведь мои тайны все равно не уберегли тебя от Нави.

– Знай я обо всем, наверняка бы придумали вместе, как справиться... – Стожара потряхивало, мысли его путались.

– Может быть, – спокойно согласился отец, но в глазах его сквозила печаль.

– Я многого не знал и даже помочь не мог! Хотя ты все же по-своему смог показать мне, что значит быть хорошим человеком – на примере. Значит, многое все же было сделано не зря, да?

Ярун засмеялся, искренне, с облегчением, а в уголках его глаз пролегли маленькие морщинки.

– Пойдем со мной к Яге, – вцепился Стожар в локоть отца. – Она поможет, придумает что-нибудь. С ведьмами я сам справлюсь, заживем спокойно, без страха. Может, даже в деревне поселимся, с людьми...

– Мертвым назад дороги нет, Стожар, – покачал головой Ярун.

– Так и тебя, и Весняну ведьмы же затащили в Навь, пока вы были живы...

– Про Весняну не слышал, не ведаю, что с ней. Но из меня ведьмы силы вытягивали долгие годы с помощью подозрений и страхов. Как пришла Русалья неделя – так они и смогли выбраться из Нави, а от меня уже ничего почти не осталось, вот и избавились... ты же сам это видел. Просто до сих пор не поверил.

– Но как же так? Я проделал огромный путь, чтобы спасти вас обоих...

– Меня спасти ты можешь, лишь отпустив.

– Нет! – упрямо замотал головой Стожар.

– Я жил, годами мучаясь от страха и истончаясь.

– Нет!

– У мертвых нет выбора. Мы не способны исправлять прошлое, зато наконец учимся видеть все, что при жизни не хотели замечать.

– Я хочу, чтобы ты жил!

– Не цепляйся за невозможное. Простить все обиды и отпустить боль – единственное, что ты можешь для меня сделать.

– Послушай! Так не выйдет! Ежели я прикоснусь к тебе осколком Алатыря, ты даже в Ирий, возможно, не попадешь, потому что совершал зло и убил жену. Ты понимаешь?

– Добра тоже вроде сделал немало, – ободряюще улыбнулся Ярун. – Да так ли это важно? Покой – лучшее, что теперь стоит искать.

– Но я не хочу терять тебя! Это несправедливо!

– В тебе причитает боль. Но другого пути нет, ведь я все равно уже умер. А вот тебе еще – жить и жить. Когда-нибудь поймешь, что, пока жива наша память, все близкие остаются вместе с нами, в нас самих. Ты должен меня отпустить.

– Но почему все так...

– Несправедливо? – улыбнулся Ярун и ободряюще сжал его плечо, вспоминая, как сам когда-то объяснял маленькому сыну значение этого слова. – Я всегда буду с тобой, в твоей памяти, твоим голосом. Но легче гораздо станет, ежели ты меня отпустишь.

У Стожара сердце, казалось, совсем перестало биться, и защипало в глазах – он поднял лицо к небу и протянул отцу раскрытую ладонь с камнем.

– Так не должно быть. Тебе причинили слишком много боли, и это несправед... – Стожар запнулся на слове, звучащем в последнее время слишком часто.

– Я знаю, – кивнул Ярун. – Прости, что сомневался в тебе.

– А ты прости, что не замечал... как тебе плохо, и не смог помочь, – Стожар посмотрел на отца и увидел, как его охватывает золотистое пламя от осколка Алатыря, расползаясь вверх по руке.

Ярун замер, на миг расплылся, став мутным пятном, а затем вдруг отчетливо проявился не сгорбленный измученный старик, а молодой парень с ярко-рыжими вихрами и огнем в глазах – таким Стожар отца совсем не помнил, но вот прошлое, вдруг ставшее близким, улыбалось ему. Видение схлопнулось, превратившись в бойкое пламя, последний раз вспыхнуло и устремилось ввысь, исчезая в бесконечной снежной мгле.

* * *

– Как тебе это удалось? – Кощей разъяренно ходил кругами, стуча посохом по каменным плитам.

Стожар не мог вспомнить, как очутился в костяном тереме. Он сидел на лавке и молча крутил в руках теплый осколок Алатыря, разглядывая блестящие медовые грани. Злость Кощея ему была безразлична – после встречи с отцом казалось, что все яркие чувства вдруг исчезли, уступив место серости и внутренней пустоте.

– Не прикидывайся простачком, – Кощей наклонился к бортнику, его лицо расплывалось, обретая черты то Волка, то бессмертного повелителя царства мертвых. Ощутив зловонное дыхание, Стожар вопросительно посмотрел исподлобья. – Не ты ли вечно противился воле отца, сбегая к разбойникам и тайно изучая заговоры? Не тебе ли он надоедал со своими запретами, нравоучениями и страхами перед каждой тенью?

– Ты всерьез думал, что я его за это возненавижу и буду желать зла или смерти? – лицо Стожара оставалось каменной маской, только разноцветные глаза блеснули.

– А что с остальными? Как удалось выслушать столько злобных обвинений и посочувствовать незнакомцам, до бед которых тебе дела не должно быть? Неужели гордость не взыграла? – от плохо скрываемой ярости у Бессмертного трясся подбородок, а зубы стучали, как от холода.

– Хотел – и помог, – кратко отрезал Стожар, неприязненно отодвигаясь от Кощея.

– Ох уж эти добренькие и сердобольные смертные, – зарычал Кощей и вновь яростно закружил по комнате, мысленно жалея, что не избавился от Яруна с его идеями еще в мире живых, пока притворялся Волком. – Какие же вы странные! То готовы друг друга со свету сжить, лишь бы получить корову соседа, то грудью на защиту незнакомцев готовы бросаться.

– Видать, не так хорошо ты знаешь людей, как тебе казалось, – грустно усмехнулся Стожар, согревая ладони волшебным Алатырем.

Кощей упал на трон, вытянулся, кинул к ногам посох и глубоко задумался. Лицо его в это время вновь расплылось, бесконечно меняя очертания: в них узнавался то сам Бессмертный, но с чужими глазами, то разбойник, но со звериными клыками – когда повелитель Нави не следил за своим обликом, он собирался из всех личин, что Кощей украл за столетия. Выглядело это мерзко, поэтому Стожар отвернулся.

– Хм, – встрепенулся Кощей. – Раз тобой движет желание помогать, значит, последним испытанием я устрою встречу с теми, кому ты сочувствовать не сможешь, – оскалился он, принимая свой обычный облик.

– Последним? После него ты отпустишь нас из Нави? – обернулся бортник, окидывая Кощея вызывающим взглядом.

– Ежели ты справишься с болью и гневом, – ответил с тем же вызовом хозяин царства мертвых. Он щелкнул пальцами, и вода, льющаяся с потолка, замерла, превращаясь в кривое зеркало. За его гладью просматривалось отражение высоких кривых деревьев в сумеречном лесу. – Отправляйся-ка в Земли Забытых душ, – Кощей ткнул длинным синеватым пальцем в сторону зеркала.

Стожар удивленно повел бровью, поднимаясь с лавки и перехватывая поудобнее сумку с вещами.

– В этот раз никаких наставлений и издевательств? Что я должен найти в тех Землях? – приблизился бортник к зеркалу, с опаской вглядываясь в сероватый лес по ту сторону.

– Проявишь смекалку и сам разберешься, – правитель Нави даже не посмотрел в сторону бортника, будто резко потеряв к нему интерес.

Стожар пожал плечами и с кислым выражением лица начал ощупывать края зеркала – рука проваливалась в него, будто проходила под струями воды, но оставалась сухой. Отгоняя мысли об ужасе перед глубокой водой, бортник зажмурился и осторожно шагнул вперед, ступая на мягкую почву – вода за его спиной тут же с журчанием заструилась, а портал исчез, будто его и не было вовсе.

Оставшись один, Кощей, гремя всеми костями, перепрыгнул от трона к водопаду, уцепился длинными пальцами за резьбу в виде черепов на стене и вгляделся в воду, сквозь которую ему были видны очертания Навьего леса.

– Встретившись с ними лицом к лицу, ты не устоишь и утонешь в ярости. Любой возненавидит тех, кто причинил ему столько невыразимой боли! Ты попытаешься уничтожить их, чтобы эту боль заглушить, избавиться от жгучего отчаяния и страха – тогда, наконец, поглотит тебя собственная тень. Хочешь этого али нет, но ты станешь колдовать, лишь бы дойти до конца – и никакой светлый камушек Алатырь больше не поможет, – захохотал Кощей, трясясь и перебирая узкими пальцами седую бороду, увивающуюся за ним по полу.

* * *

Стожар огляделся: он вновь был в темном Навьем лесу, от снега не осталось и следа, только иней покрывал края гниющих листьев, деревья оставались мертвыми и кривыми, небо – серым, а в воздухе витал тонкий запах разложения.

Впереди среди черных деревьев проглядывало светлое снежное пятно, выбиваясь из общей серости. В темноте едва-едва шевелился воздух: забеспокоились обитатели земель – тени мертвецов. Оглядываясь по сторонам, Стожар медленно двинулся к белеющему снегу, пригляделся и вдруг бегом бросился вперед, забывая об осторожности.

– Весняна!

Девушку оплели заиндевевшие древесные корни, образуя жесткую клетку, сквозь которую дотянуться до Весняны не получалось – сама она лежала среди толстых корней дерева. Ее одежда, волосы и бледное лицо покрылись тонкой коркой льда, и понять, жива ли она, было невозможно. Стожар в отчаянии тряс обледеневшие корни, но не мог даже сдвинуть их с места.

– Попусту силы тратишь. Без нашего колдовства все равно не справишься, – зашелестел за спиной хриплый голос.

Стожар обернулся: из-за деревьев выплыла костлявая фигура в дряхлом балахоне: сквозь провалы в щеках Стужи стали еще сильнее заметны зубы, а в черных глазах мелькал красноватый отблеск. За ней, понуро опустив головы, ковыляли на привязи две изломанные звериные фигуры. Последней из-за деревьев показалась Чернава – бледная, вся опутанная красными нитями, с растрепанными короткими темно-серыми волосами и черными кругами под глазами. С тех пор, как Стожар видел ведьм в своем мире, они стали отчетливее, выше, будто обрели еще больше силы.

– Видишь, внук? Все складывается, как я предсказала: твою жизнь разрушило колдовство, но ты за ним же в Навь и пришел, – расхохоталась Стужа. – Тебе на роду написано стать сильнейшим колдуном, так прекращай артачиться! Останься с нами, стань чародеем – тогда и Весняна твоя будет жить, а коли откажешься – сердце ее куском льда обернется.

– Как бы вам самим льдом не обернуться, – огрызнулся Стожар, взгляд его метался по поляне и ведьмам.

– Пойми наконец: ты – часть Нави, тебя отсюда все равно никто не отпустит. Даже если вернешься в земной мир – останешься колдуном, с ума сходить будешь из-за силы, что тебя переполняет. Ни один смертный не способен после Нави остаться таким, каким был, после всего, что увидел и узнал, и ты непременно потянешься к чарам и нежити. Весняну без колдовства к жизни тоже не вернешь – слишком долго она пребывала в Нави, считай, уже нежилец.

– Твоим словам лишь блаженный поверит, – криво улыбнулся Стожар, прижимаясь спиной к холодным древесным корням.

– Да как ты смеешь... – начала раздуваться от гнева Стужа, привязанные души за ее спиной испуганно заметались. Стожар присмотрелся и заметил, что тонкая, как паутина, нить тянется от кулака Стужи к Весняне.

– Пусти, я сама с ним потолкую, – вдруг решительно подняла голову Чернава, до того покорно молчавшая.

– Не лезь, бестолковая, – поморщившись, отмахнулась от нее многодушница.

– Это мой сын! – резко бросила ведьма, в голосе ее зазвенела сталь. – Дай мне с ним поговорить с глазу на глаз!

Стужа потрясенно обернулась на дочь, будто видела ее впервые, хмыкнула и раздраженно кивнула. Резко дернув зажатые в кулаке веревки, она потянула за собой плененные души, скрываясь за деревьями.

– Ты не сможешь противиться судьбе, сынок, – голос Чернавы потеплел, она подошла к Стожару и нерешительно замерла в двух шагах. – Я была такой же и отказывалась колдовать. Но человек всегда слабее Нави, не способен он скрыться от зла, что просачивается в сердце.

– А ты сопротивлялась? Или безвольно сдалась и предала всех, кто был тебе дорог, чтобы стать ведьмой? – резко оборвал мать Стожар. Он смотрел и не мог понять, что испытывает: ярость из-за смерти отца, ненависть, обиду или жалость к ведьме, которая покорно исполняла все, что ей навязывала Стужа.

– Нет! Я не думала становиться ведьмой, не желала никому зла, а всего лишь спасала отца и защищала себя от обидчиков! – выражение лица Чернавы стало капризным, как у ребенка, пойманного за баловством. – Они сами виноваты, вредили мне и получили по заслугам!

– Неужели? Я разговаривал с каждым пострадавшим от твоей злобы. С каждым! – Стожар почувствовал, как кровь от злости приливает к щекам, и заскрипел зубами, пелена гнева начала застилать глаза. – Ты по собственной воле ломала людские судьбы. Обидчики по заслугам тоже получили, но и ты прекрати оправдываться!

Земля вокруг них задрожала, льдинки на корнях зазвенели, откалываясь и разбиваясь на крошечные осколки. Кусок Алатыря, висящий на шее, предупреждающе раскалился, но Стожар не обращал ни на что внимания. Чернава испуганно попятилась, оглядываясь.

– Сколько можно врать? Мой отец не заслужил приворота, которым ты его привязала к себе против воли!

– Он тоже издевался надо мной! – завизжала Чернава, пытаясь устоять на трясущейся земле.

– Зачем ты убила его невесту? Так сильно хотелось властвовать над людьми, избавляясь от неугодных? – Каждое слово Стожара било как пощечина, припечатывая ведьму к земле, она уменьшалась на глазах, будто пытаясь растаять.

– Я всего лишь хотела, чтобы меня хоть кто-то любил! – выцветшие глаза Чернавы наполнились слезами. – Ярун и деревенские меня с рождения сторонились, за спиной сплетничали или открыто издевались, отец ничего не замечал, не заступался, а мне было так одиноко!

– Так в этом все дело? – злость схлынула, как вода, Стожар начал успокаиваться и наконец заметил, как земля трясется от его собственного гнева, перевел взгляд на ведьму и ощутил прилив жалости. – Но ты с помощью колдовства сеяла страх и отталкивала от себя еще больше. Зло и жестокость не заставили бы никого тебя полюбить.

– Они изводили меня, даже когда я не была ведьмой! А потом мне хотелось, чтобы боялись...

– Но у тебя же была любовь! – раздраженно поднял бровь Стожар. – Родной отец заботился и вырастил тебя. Муж, привязанный приворотом...

– Он меня ненавидел...

– Потому что ты уничтожала все, что ему было дорого! Если бы не приходилось опасаться за жизни близких, может, со временем он полюбил бы тебя. А еще был ваш сын, нуждающийся в тебе и без колдовства!

– Но сейчас же ты меня презираешь, – замотала головой Чернава.

Стожар запнулся, подбирая слова. Воздух между ними дрожал и искрил от напряжения.

– Даже сейчас... я не могу ненавидеть тебя, – осторожно, словно перерезая тонкие нити, Стожар сплетал слова. – Даже после всей причиненной боли. Не будь ты опасной ведьмой, получила бы и так любовь близких: нам не пришлось бы защищаться, и все сложилось бы иначе.

Глаза Чернавы расширились от ужаса, взгляд замер, она открывала рот, словно задыхалась.

– И ты не права в том, что человек – слаб и не способен сопротивляться силе Нави, – завершил Стожар, медленно на миг закрывая глаза – земля тут же успокоилась и перестала ходить ходуном.

Чернава всхлипнула и посмотрела на свои руки, опутанные нитями, и зажмурилась, будто хотела избавиться от наваждения.

– Столько сломанных чужих жизней, покалеченных, убитых... и выходит, что судьбу свою я сама загубила, – горестно вздохнула она.

Стожар молча наблюдал, как по ее белым щекам катятся слезы, и не знал, что сказать: всю жизнь он то мечтал найти мать и услышать ее теплый голос, то до дрожи боялся историй о смертельно опасной ведьме. Маятник вновь качался между любовью и ненавистью, презрением и желанием утешить.

– Ты правда любил бы меня, останься я в живых? – подняла ведьма на сына глаза, полные страха и надежды. Так смотрит дикая лань на охотника, направившего стрелу ей в сердце.

– Конечно, – ярость отпустила Стожара, окончательно уступая место жалости, горькой, словно полынь. – Ты же моя мама.

Чернава дернулась от этого слова как от пощечины, будто просыпаясь. Глаза ее засияли живым блеском и начали светлеть, все больше напоминая глаза забытой девочки Ярославы до того, как она отправилась в Навь.

– Ежели б не ты, то я бы и дальше обманывалась, – всхлипнула она и шагнула к сыну. – Но теперь я могу попросить тебя лишь об одном – о покое.

Стожар проследил за взглядом Чернавы и заметил, как ярко сияет осколок Алатыря на его шее.

– Но ведь ты не попадешь в Ирий, после всего... от тебя ничего не останется, – нерешительно замер бортник, сжимая в кулаке камень.

– Пусть, – нервозно кивнула Чернава. – Я больше не хочу вечной боли и вины. Хочу спокойствия и тишины.

– Постой, а как же Стужа? Что мне с ней делать? Разве она позволит тебе уйти?

– Стужа? – Чернава печально усмехнулась и понизила голос. – Свою силу она получает, выпивая ее из плененных душ, вот что я успела заметить. Освободи души – победишь многодушницу.

«Так вот о чем говорила Яга! Обернуть против врага его же оружие!» – задумался бортник, не замечая, что Чернава приблизилась к нему вплотную. Она порывисто обняла сына, касаясь лбом куска Алатыря, висящего на шнурке. Стожар дернулся, пытаясь отстраниться, а затем вдруг ощутил тонкий аромат, который давным-давно, как казалось, забыл – теплого хлеба и молока, свежесрезанных луговых трав, лесных ягод. Тепло разлилось по телу, напоминая о том, что когда-то у него была настоящая, живая и заботливая мать. В Чернаве еще оставались добро и любовь, и сохранились они благодаря привязанности к сыну.

Бортник ощутил холод, открыл глаза и увидел легкий серый дым, дрожащий там, где только что стояла Чернава. Пока тонкая струйка дыма исчезала, рассеиваясь над землей, в его душе окончательно растворилась обида на мать, наконец нашедшую свой покой. «Обретешь мудрость, когда поймешь, что мучает твоего врага», – зазвучал в голове голос Яги.

– Зря я понадеялась на бестолковую девчонку с ее вечным нытьем! – вдруг ледяным ветром ворвалась на поляну Стужа.

Темные глаза ведьмы-многодушницы метали молнии. Она схватила Стожара за шиворот, подняла и прижала к дереву, больно ударив головой. Бортник зашипел, дергаясь, его разноцветные глаза зажглись ненавистью, а земля снова затряслась мелкой дрожью.

– Теперь слушай меня, Стожар. Ты останешься в Нави, станешь колдуном и проведешь меня в мир живых, иначе твоя Весняна умрет – жизни в ней осталось всего на пару часов, до мира живых все равно не доберется.

– И не подумаю! – дергался Стожар, незаметно вытаскивая из рукава рубахи крошечную иглу и кидая ее к ногам.

– Будешь противиться и спорить – станешь как они! – Стужа ткнула пальцем в сторону пленников, испуганно сжавшихся на краю поляны. – Не захочешь по-хорошему – будешь служить мне по-плохому, а всю твою жизнь и силу я выпью, капля за каплей!

Стожар зарычал. Горячая волна прошлась по телу, превращая ярость в искры на кончиках пальцев. Больше всего в этот миг ему хотелось отбросить ведьму, словно тряпку, и вдруг мощный древесный корень, оторвавшись от земли, со свистом хлестнул ее по лицу. Длинные когтистые пальцы разжались, бортник упал на трясущуюся землю, спешно отползая. А земля на поляне уже качалась, словно морская вода, ветки кривых деревьев без разбору хлестали по сторонам. Шатаясь после удара, ведьма схватилась за дрожащий ствол, чтобы прийти в себя, и огляделась с восторгом, поднимая руки к небу.

– Видишь, что можешь творить, когда по-настоящему злишься? В Нави сила колдовская сквозь тебя сама льется, словно река, – торжествующе расхохоталась Стужа. – Никто не способен управляться с такой мощью, пока не обучится у ведающих! И участи тебе не избежать! – желая дотянуться до бортника, ведьма дернулась, но не смогла сдвинуться и на шаг – ее длинные волосы прицепились к зачарованной игле, воткнутой в землю.

Стожар полз, перекатываясь по трясущейся земле, старался ухватиться за траву, не обращая внимания на брань за спиной – летающие ветки и бьющие по земле корни, случайно разбуженные его злостью и чарами, никому не подчинялись.

– Это еще что? Опять проделки старой карги? – взвыла Стужа, дергаясь, но иголка надежно удерживала ведьму. – Ах так? Ты сам напросился, Стожар! Взять его!

Грозно рыча, две пленные души – переломанные чудища – кинулись на Стожара. Он еле успел увернуться от одной лысой, изуродованной шрамами собаки, как тут же напала вторая, разрывая зубами ботинок и ступню. Бортник вскрикнул, земля подкинула всех троих, лапы у собаки разъехались, и она разжала челюсть. Второго искалеченного зверя случайно захлестнула пролетающая ветвь, отбрасывая в сторону. Пользуясь передышкой, Стожар перекувырнулся, едва успевая уклониться от желтых клыков, щелкнувших над его ухом. Вторая собака уже поднялась, встряхнув головой, и с хрипом кинулась на бортника, но тот ловко подтянулся высоко на ветвь. Кривое дерево тряслось и раскачивалось, ветки пролетали мимо головы Стожара, иногда попадая по собакам – держаться было трудно, но парень упорно хватался за гнилую кору и сучки, подтягиваясь выше и раздирая в кровь ладони. Увесистую меховую шубу пришлось сбросить, чтобы не мешала лезть по дереву – ее тут же разорвали на мелкие клочки обезумевшие существа с кровавой пеной у рта. Лысые изломанные собаки прыгали, с ревом пытаясь достать Стожара с земли. Стужа в стороне визжала и дергала волосы, пытаясь выпутаться из ловушки, и изрыгала жуткие проклятья, подгоняя своих пленников и раззадоривая их еще больше. Стожара трясло от холода, израненные пальцы и ступня давали о себе знать, дергаясь от боли. Держаться за ожившее дерево, размахивающее ветками и корнями, становилось все сложнее – бортник понимал, что вот-вот сорвется и угодит к чудовищам в зубы. Из последних сил цепляясь за ствол, Стожар пригляделся к лысым собакам – в их переломанных неказистых телах и изуродованных лицах все еще смутно угадывались человеческие черты: испуганные глаза, искалеченные руки и овальные уши.

Бортник вдруг вспомнил, как отец с детства учил его приучать диких зверей и птиц, не бояться даже пчел. «У всех живых есть душа, они же нас слышат», – зазвучал воспоминанием в голове далекий смутный голос Яруна.

Понимая, что выбора все равно нет, Стожар начал медленно, просчитывая каждое движение, спускаться по дереву к озверевшим собакам. Звери начали прыгать выше, яростно рыча.

– Тихо! Тихо. Я не причиню вам вреда, – шепотом, стараясь унять дрожь в голосе, как можно спокойнее начал убеждать их бортник, вспоминая рассказы отца.

Сначала собаки неистово кидались на дерево, но, услышав ласковые слова, начали недоуменно переглядываться и бегать вокруг дерева, поджимая хвосты. Стожар терпеливо повторял одно и то же, тихо, заставляя прислушиваться к собственному голосу. Собаки видели, как по его окровавленным пальцам продолжали бегать искры, приводящие в движение дерево, но, в отличие от Стужи, он не грозил плененным душам. Поджав хвосты, собаки заскулили, прижимаясь друг к другу и наблюдая за странным колдуном с земли.

– Сколько вы еще будете там вошкаться? Ни на что не способны без меня, бесполезные куски мухоморов! – злилась, продолжая неистово дергаться, Стужа. Стожар понял, что она не видит их за стволом дерева.

– Я не причиню вреда. Я знаю, как вам помочь, – показал бортник осколок Алатыря собакам. Те переглянулись – взгляды чудовищ становились все более понимающими, страшные морды изменялись, теперь отдаленно напоминая человеческие лица.

– Пер...перер-р-р... – захрипела одна из собак.

– Перер-р-режь путы! – гавкнула за нее вторая.

Сам не веря в то, что творит, Стожар неуклюже спрыгнул с дерева к собакам и стянул с шеи камень. Чудовища зарычали, дергаясь: на их лицах читалось, что остатки человеческой души борются с личиной кровожадных зверей. Бортника чуть не вывернуло от этого зрелища, одним прыжком он приблизился к плененным душам и острой гранью Алатыря перерезал веревки, на которых многодушница таскала их за собой.

– И тр-р... – подавилась рычанием одна из них, на глазах обретая мужские черты.

– Тр-р-ретью тоже! – визгливо гавкнула женским голосом собака поменьше.

– Третью, третью... где? – растерянно закружился Стожар, испугавшись, что рядом могла оказаться еще собака.

За спиной вдруг послышался лютый, страшнее звериного, вой – Стужа дымилась, сгорая изнутри. Перерезанные веревки в ее руках осыпались пеплом. Стожар с отвращением обернулся на корчащуюся ведьму и вдруг сообразил, где осталась третья веревка – совсем тонкая, едва заметная блестящая нить.

– Весняна! – бросился он в сторону, на бегу перепрыгивая через ожившие хлесткие корни и не обращая внимания на покалеченную ступню.

– Ты мне за это ответишь! Я доберусь до всех и уничтожу, чтоб вам гореть вечным пламенем! – кричала Стужа. Краем глаза Стожар успел заметить метнувшиеся тени – две искалеченные собаки ринулись мстить своей мучительнице.

Споткнувшись, Стожар перелетел через разбушевавшийся древесный корень. Разорванная ступня с хрустом подвернулась, и бортник с воем влетел головой прямо в клеть из замерзших корней. За спиной раздавались леденящее душу звериное рычание и брань. Трясущимися израненными руками парень шарил в полутьме – мокрая земля и гнилые листья больно царапали пальцы. Наконец он наткнулся на тонкую, едва заметную ниточку, идущую сквозь прутья клети, одним ударом разрезал ее осколком Алатыря и обернулся.

Ведьма-многодушница, крошечная и истрепанная, похожая на оживший балахон, громко взвыла, на глазах расползлась на серые нити, похожие на змей, и вспыхнула огнем.

Еле заставив себя подняться, хромая, Стожар подошел ближе – на месте Стужи осталась лишь горстка зловонного пепла. На всякий Случай он приложил к золе Алатырь, но ничего не изменилось.

– Эта злыдня навсегда останется частью Нави, никогда ей не обрести покоя, – плюнул сидящий на земле мужчина.

– Зато больше вреда никому причинить не сможет, – пискляво поддакнула девушка.

Стожар обернулся и посмотрел на них с удивлением – в этих людях с трудом узнавались лысые собаки, которыми они были так долго. Остались только шрамы, переломы и уродства. Освобожденные слуги Стужи медленно таяли, превращаясь в серый туман.

– Благодарим за спасение, – послышались два затихающих голоса над пустой поляной.

– Надеюсь, хоть вы обретете покой, – вздохнул Стожар с облегчением, опуская голову, а затем повернулся и, прихрамывая, поспешил к бывшей клети.

Иней и лед таяли на глазах, корни, смерзшиеся в клетку, развалились и рядом с Весняной. Мороз больше не сковывал тело, но она продолжала лежать, мертвенно-бледная и холодная. Стожар упал рядом, нервно дернул висящий на поясе нож и поднес лезвие к носу девушки – металл слегка запотел.

– Дышит. Живая! – обрадованно зашептал Стожар, стряхивая с ее волос остатки льда.

– Мр-р! Живая, – подтвердила появившаяся из ниоткуда Чернушка. – Умер-р-реть заново можно, покуда вас по всему лесу р-р-р-разыщешь! – недовольно буркнула она и запрыгнула девушке на грудь, сворачиваясь клубком и согревая.

– Рад тебя снова видеть, – слабо улыбнулся Стожар, почесывая черную кошку за ухом. – Только как теперь выбраться отсюда?

– Так спешишь покинуть мое царство, бортник? – в двух шагах от Стожара воздух задрожал, закружился снежный смерч, и из пустоты возник Кощей – высокий, угрожающий, в голубом плаще, спускающемся до земли. Черные глаза Бессмертного сузились при виде кошки, он злобно стукнул по земле посохом, разбрасывая вокруг себя колючие льдинки. Чернушка изогнулась дугой, зашипела и испуганно спряталась за Стожаром.

– Я прошел все, что ты мне назначил, теперь отпускай нас в мир живых, как обещал, – холодно и без тени Страха посмотрел на него Стожар, хватая Весняну за холодную руку.

– Да, ведьм ты победить смог. Я недооценил тебя, смертный, весьма похвально, – осклабился синими зубами Кощей и притворно захлопал в ладоши.

– Да, – чуя подвох, поднял бровь Стожар.

– Но испытания честно не прошел, – Кощей довольно погладил узкую белую бороду, спадающую до земли.

– С чего бы?

– Не ты ли обещал не прибегать к чарам и колдовству? – черные глаза Кощея сузились.

– Осколок Алатыря – не чары! Это артефакт, помогающий душам переправиться в Ирий или обрести вечный покой! – горячо заспорил бортник.

– На Алатырь я готов закрыть глаза, но из-за твоей силы лес только что ходуном ходил. Или будешь врать, что не из-за твоих желаний древесный корень ожил и отбросил ведьму-многодушницу?

– Уговора не колдовать между нами не было!

– Но и обратного – тоже, – язвительно захихикал Кощей.

– Снова обманом решил получить свое? Ты обещал отпустить нас всех, когда я пройду назначенные испытания! – ярость, поднимаясь, начала застилать глаза Стожара.

– А теперь я решил, что ты не соблюдаешь все мои условия.

– У нас был уговор! Ты обязан его соблюдать! – взревел Стожар, земля под ногами вновь затряслась и заходила ходуном.

– Ты забываешься! – вдруг разозлился Кощей, поднимаясь и зависая над землей. – Я – сама смерть! Повелитель царства Нави! – Все деревья вдруг покрылись инеем, небо почернело, и повалил серый снег, а корни дерева, дергавшиеся из-за ярости Стожара, безжизненно опали. – Мое слово здесь – закон, и будет лишь так, как я захочу! – бушевал Кощей, вырастая над бессильными смертными людьми. Его голубой плащ развевался, словно живой, разбрасывая в воздухе острые сосульки.

Стожар, испуганно сжавшись в комок, закрыл собой Весняну от бушующей стихии и льда. Чернушка, забившаяся ему под локоть, вдруг успокаивающе замурчала.

– Ты ошибаешься, повелитель мертвячины, – вдруг послышался знакомый голос, а ледяные порывы ветра тут же стихли. Стожар радостно поднял голову – Яга подмигнула ему, переставляя кривую палку и бодро шагая к Кощею.

– А, ты все же притащила свои старые кости? – с любопытством хмыкнул Кощей, опускаясь на землю. – Помнится, я запретил стражнице границы свободно разгуливать по моим владениям.

– Ты в Землях Забытых душ, они не так далеко от границы мира мертвых. Мы ближе к моим владениям, чем к твоим, – вызывающе улыбнулась старушка, демонстративно раскланиваясь.

Кощей смерил ее недовольным взглядом и облизнул сухие синие губы.

– Что бы ты ни придумала, Яга, как бы ни старалась помочь жалким слабым людишкам, я все равно сильнее. То, что он избавился от ведьм, еще не значит, что я его отпущу.

– Уговор есть уговор – ты отправлял его сюда за этим, с болью и яростью Стожар справился. Теперь отпускай из Нави.

– Я сам решу, кого хочу отпускать, а кого – нет! – раздраженно стукнул по земле посохом Кощей.

– Забываешься, серебряник мой, – спокойно осадила его Яга. – Власть твоя лишь мертвых затрагивает, а Стожар – живой, ажно мне его судьбу теперь решать, раз он уговор с тобой выполнил.

– Как бы не так!

– Так-так, Кощей. С мертвецами делай что хочешь, а к живым – не суйся! – отрезала Яга. В ее белесых глазах вспыхнул гнев, а щеки, на которых виднелись первые тонкие морщинки, заалели.

– Вот как, значит? – поморщился Кощей, скалясь, словно дикий волк. – Хочешь играть по правилам? Тогда забирай мальчишку, а девчонка останется здесь!

– Нет! – вздохнул Стожар, испуганно цепляясь за холодную руку и загораживая собой Весняну.

– В ней жизни – всего не несколько дыханий! – ткнул посохом в сторону девушки и мстительно осклабился Кощей. – А мертвецы – мои, Яга!

– Она живая, – покачала головой древняя ведунья.

– Это ненадолго.

– За всех, кто между жизнью и смертью застрял, отвечает страж границы, Кощей. Девчонка – моя забота.

– Я могу оборвать эту жизнь в любой миг, – презрительно фыркнул повелитель царства мертвых.

– Не имеешь права, хозяин мертвых, – Яга перехватила свою кривую палку, в глазах ее загорелся нехороший голубой огонек.

– А что ты мне сделаешь, в Навьем царстве-то? – захохотал Кощей, обнажая синие зубы.

– Я призову тех, кто выше нас стоит. Тех, кто над мертвыми тебя поставил и велел долг исполнять.

– Не посмеешь, карга старая! – смех застрял у Кощея в горле.

Яга посмотрела на Стожара и заботливо махнула ладонью над его головой – мир поплыл у бортника перед глазами, он сонно заморгал и привалился к корням, отключаясь. Ведунья перевела взгляд, полный ненависти, на Кощея и закачалась, напевая сквозь зубы, подняла посох к небу.

– Я призываю богов, что всеми мирами повелевают...

– Прекрати немедленно! – зашипел и тряхнул головой Кощей, будто слова жгли и причиняли ему боль.

– Я Даждьбога прошу о помощи, царство тьмы солнечным светом озарить... – продолжала все громче петь Яга.

Лед и иней на деревьях затрещали, осыпаясь, мокрая земля начала дымиться, остатки снега на глазах таяли. С визгом и ужасом в глазах ринулись мимо поляны в глубь леса Навьи твари – нежить, тени, странные существа.

– Не тревожь мертвых, Яга! – Кощей застучал зубами от злости и с шипением поднял глаза к небу – вместо привычной серой мглы он увидел, как край небосвода обретает нежный фиолетовый оттенок. В Нави происходило невиданное – на горизонте впервые показалась робкая алая заря, осветившая кривые деревья.

Весь лес задымился и заходил ходуном, мертвые существа испуганно выли при виде утреннего неба.

– Ты понимаешь, что творишь? – плащ Кощея задымился и начал загораться, правитель Нави в ужасе пятился, черные глаза слезились от света. – Мертвые же восстанут, начнется хаос! Кто сгорит, а кто из Нави ломиться к живым начнет! Мне их потом целую вечность придется успокаивать и разгонять по местам!

Самый краешек алого солнца показался над бесконечным лесом, золотые лучи пронзили Навь, освещая мир мертвых, гудящий от ужаса.

– Останови это! – взвыл Кощей, прикрывая от солнца лицо синеватыми ладонями – кожа тут же пошла пузырями и ожогами. Он попытался наколдовать вокруг себя ледяной смерч и перенестись в терем, но снег мгновенно таял под испепеляющими лучами.

– Отдавай мне смертных, – спокойным взглядом смерила его Яга, не шевелясь.

– Забирай и убирайся! – зашипел Бессмертный, укрываясь плащом. Яга торжествующе улыбнулась и подняла посох к алеющему небу...

* * *

Стожар проснулся от запаха травяного отвара и свежей похлебки. В избушке было тепло, сухо и успокаивающе трещали поленья в печи. Все порезы и раны были заботливо перемотаны чистой белой тканью и почти перестали ныть. Рядом слышалось тихое ворчание. Заметив, что Стожар открыл глаза, лежащая на подоконнике Чернушка подняла голову и ласково замурчала, прищуриваясь.

Голова раскалывалась, Стожар, поморщившись, осторожно сел, разворачиваясь к Яге. На соседней лавке лежала бледная Весняна – ведунья хлопотала над ней, что-то озабоченно бормоча под нос и поджигая сушеные травы.

– Она скоро очнется? – неловко пересел в ноги Весняне Стожар, кривясь от боли и цепляясь за лавку.

– Ты бы лучше дальше лежал, силы берег, жоних, – отмахнулась от него Яга, раздраженно бросая сгоревшие травы в латунную миску. Стожар присмотрелся к лицу девушки – она совсем не изменилась после Навьего леса: кожа осталась холодной и бледной, и капли румянца не осталось обычно на розовых, как спелые яблоки, щеках Весняны.

– Яга? – обеспокоенно глянул бортник.

Та не отвечала, только нахмурилась и напряженно зашептала себе под нос, проводя руками над девушкой.

– Яга!

– Ну, чего тебе?

– Ты же ее разбудишь?

Ведунья молча поставила миску на пол, посмотрела прямо в глаза Стожару и развела руками.

– Я все делаю, что могу. Но она слишком долго пробыла в Нави, Стужа почти все силы успела выпить. Ей жить осталось – пару часов от силы.

– Но ты же ее вылечишь? – не унимался Стожар.

Яга сочувственно посмотрела на парня. Кошка спрыгнула к ее ногам и начала успокаивающе тереться.

– Нет, милый. Это не болезнь – из нее силы выпили, забрав время жизни, что было отмеряно. А мертвых я не возвращаю.

Яга подхватила миску и отошла к длинному столу, избегая взгляда Стожара. Чернушка прыжками побежала за ней, беспокоясь о хозяйке.

– Но как же так? Я сделал то, что ты велела, выполнил условия Кощея...

– Ты правильно все сделал. Но помочь девочке мы уже не успеем, как ни старайся.

– Нет, Яга! Я не могу ее потерять! И так не спас никого! Волк...

– То не Волк, а Кощей, головы он морочить любит. Всегда гнилью был, – плюнула презрительно Яга.

– ...оказался ненастоящим. Отца не спас...

– Спас, – серьезно посмотрела ему в глаза Яга. – Ярун слишком долго себя изводил и разрушал страхами. Другому человеку голову свою не приставишь, ты сделал для него лучшее, что мог, – подарил покой. И весь свой род спас, искупив их вину – больше зло нитью не тянется за тобой, не угрожает людям, а среди потомков не родятся темные колдуны.

– Но в мир живых-то я отца не вернул!

– Мертвые не оживают, пойми наконец! – стукнула кулаком по столу Яга.

– Куда ни плюнь – те не оживают, эта не доживет, тем помочь уже нельзя! Яга, я по твоему научению к Кощею отправился, чтобы близких спасти, не забавы же ради! А теперь что выходит? – взорвался Стожар, его темный глаз стал еще чернее, а посуда в доме зазвенела и затряслась мелкой дрожью.

– Ежели б не моя помощь – поддался бы уговорам, остался Кощеевым учеником, связался бы с ведьмами – тогда уж точно никого бы не спас, ни себя, ни близких! – прикрикнула на него Яга. Ее длинные седые волосы растрепались, поднимаясь кудрявым облаком. – Что, жалеешь, что Кощей твоими руками не сможет людям пакостить? А мертвые из могил не поднимутся? Или пусть подобные Стуже власть получат и вдоволь напоят живую землю кровью человеческой, этого, что ли, хочешь?

– Нет, но и хоронить родных не хочу! – закричал в ответ Стожар, хватаясь за голову и кувырком скатываясь с лавки ближе к Весняне. – Ты говорила, что живые – твоя забота! Ну, так спаси ее, пока не поздно!

– Коль б могла – давно спасла бы! – грохнула по столу кулаком Яга, а затем стянула с головы платок, протерла им лоб и рухнула на лавку за стол. – Виновата я перед тобой, Стожар. Не смогла угадать все помыслы Кощея. Покаместь следила за тобой и его кознями – девочку от ведьмы забыла защитить.

Бортник молча посмотрел на нее, сжав челюсть и едва дыша. Сил злиться у него больше не осталось. Стожара мутило, перед глазами темнело от страха.

– Я хоть и страж, да не всесильная. Целой жизни, взамен отобранной, у меня в запасниках нет, – вздохнула горестно Яга и покачала головой. – Знаешь, как я переживала, что не сможем мы с Чернушкой тебя от Кощея уберечь? Столько сил было вложено, да все недостаточно, видишь?

Стожар замер, внимательно вслушиваясь. Какая-то мысль, короткое воспоминание, связанное с жизненной силой, не давало ему покоя. Заметив между лавками на полу свою сумку, он потянулся к ней, откинул крышку и бездумно провел рукой по дну, перебирая пожитки. Пальцы наткнулись на что-то мокрое – удивившись, Стожар потянул на себя и достал сырой платок, пропитанный слезами птицы Сирин. Картина тут же ярко всплыла в памяти – Стожар вспомнил, как с помощью слез из платка получил осколок Алатыря.

– Я и так перед матерью твоей, Чернавой, виноватая, – повесила голову ведунья. – С самого начала поняла, что не справиться ей со злобой, да все равно смягчилась и пропустила через границу миров. Слабина в ней была лютая, безволие, слишком много обид и терзаний. Не попади Ярослава в Навь – не стала бы ведьмой Чернавой, а тебе не пришлось бы потом беды за родителей расхлебывать. Так тебе хоть с Чернушкой повезло, а когда мать твоя за советом явилась, не было у меня еще кошки. Сама я по Нави долго расхаживать не могу, Кощей взбеленится, у нас с ним давние счеты... Посему помогла тебе, чем смогла, да не все замыслы проклятого скелета разгадала, а теперь снова себя виноватой чувствую...

– Яга.

– Да не проси ты, не смогу я помочь! – дернула плечом ведунья, яростно очищая латунную миску от плавленного воска и не глядя на бортника.

– Я не могу еще и Весняну потерять. Наверное, ты поймешь.

Чернушка испуганно зашипела, выгибаясь и скидывая со стола сгоревшую свечу. Яга обернулась и увидела, как с белоснежного платка на лоб девушки упали блестящие капли, а Стожар сжал ее руку так, что побелели костяшки.

– Ты что творишь, дурень? Бессмертным себя возомнил? – уронив лавку, Яга ринулась к Стожару, схватила его за плечи, но тот уже безвольно повис у ведуньи на руках, сползая на пол.

На щеках Весняны появился бледный робкий румянец, она громко вздохнула.

Часть третья. Свой дом обрету в сердце твоем

По ту сторону смерти цветет полынь и

Оглушительно пахнет августовским разнотравьем.

Мы идем через поле, такие живые,

Будто раньше ни разу не умирали...

© Песня группы Джоконда «По ту сторону смерти» на стихи Марии Доманицкой

Бездумно глядя в миску с водой, Айно медленно нарезала овощи на похлебку. За прошедшие месяцы женщина осунулась, глаза ее помутнели, красивые светло-золотистые волосы растрепались, небрежно сложенные в кривой пучок под платком. С тех пор как случилась беда с любимой дочерью, Айно больше не надевала любимые финские украшения, почти не выходила на улицу, а поначалу и от постели дочери не отходила. Но бежали вперед дни, семья нуждалась в заботе матери, а хозяйство без присмотра разваливалось. Нехотя, но постепенно Айно взялась за труды, по дому ей помогала соседская девочка Забава, и все начинали привыкать к новой жизни – без Весняны.

Настал прохладный и золотистый месяц ревун[32], деревня радовалась богатому урожаю, но никто уже не верил, что Весняна жива и еще может проснуться. Она оставалась такой же холодной, бледной и чужой, совсем неживой, но Айно рьяно оберегала сон дочери, не давая ее в обиду – материнское сердце чуяло, что надежда есть, хотя Стожар, обещавший найти лекарство, бесследно исчез, а отец Весняны все чаще заговаривал о том, что пора бы отпустить дочь.

Заметив порез на пальце, Айно отложила репу, чтобы замотать его, когда дверь за спиной громко хлопнула. Забава, помогавшая по дому с уборкой, вдруг налетела на стол, чуть не перевернув его.

– Там... – глаза девушки округлились, на веснушчатых щеках заиграл румянец.

– Что?

– Она очнулась!

* * *

Когда Весняна открыла наконец глаза, вся семья сбежалась ее обнимать, трясти и приводить в чувство. Айно плакала, крепко хватаясь за руки дочери и боясь их отпустить, старшие братья весело галдели, а отец сдержанно улыбался, хотя глаза его слезились.

Но Весняна не радовалась – она безостановочно твердила, что со Стожаром случилась беда и ему нужна помощь. Раскачиваясь на кровати и обнимая исхудавшими руками колени, девушка плакала и бормотала что-то бессвязное о Яге, ведьмах и духах. Поначалу все решили, что она не может прийти в себя после долгого сна, но даже спустя несколько часов Весняна продолжала метаться по дому, как раненый зверь, и выспрашивать про Стожара. В конце концов родители после долгого молчания собрались и рассказали, что Стожар пропал три месяца назад.

– И отец его пропал... мужики в лес ходили, искали их, а нашли затопленную рухнувшую избушку, – растерянно покачал головой купец. – И выглядело все заброшено, будто там годами никто не появлялся.

Поначалу девушка отказалась верить, что Стожар мог просто уйти. Ходила сама не своя, под присмотром двух братьев отправилась в лес к заброшенной землянке, но ничего, кроме развалин, не нашла.

Следующие несколько дней Весняна бродила по дому бледная, словно тень, с опустевшим взглядом и мокрыми глазами, будто все время искала что-то – так еще недавно ходила по дому ее собственная мать. Не желая слышать, что Стожар сгинул, Весняна искала его, распугивая растрепанным видом жителей деревни, ходила одна по краю леса, где они обычно виделись с бортником. А по ночам не могла спать, кричала из-за кошмаров и рассказывала страшные истории о ведьмах.

Вся семья обеспокоенно следила за ней, но никто не знал, чем помочь – радость от пробуждения быстро померкла. Местный знахарь попытался исцелить Весняну успокаивающими травами, но не помогло. Айно терпеливо разговаривала с дочерью, стараясь утешить, но та упрямо повторяла, что помощь нужна не ей, а Стожару.

На седьмой день в дверь настойчиво постучали. Быстро переговорив с кем-то, Айно заглянула в комнату дочери и позвала ее с собой. Весняна, сонными пальцами перебиравшая рушник, который надо было вышить, отложила его в сторону и безвольно пошла за матерью.

На пороге дома стояла странная старушка с высокой кривой палкой: седые, слегка рыжеватые волосы растрепались и выбились из-под платка, на широком тканном поясе висели защитные амулеты и ножи. От нее пахло лесом, отварами и смертью, а бледно-голубые, почти белесые глаза, один слегка темнее другого, впились в девушку, как только она подошла.

– Весняна, к тебе гостья. Знакомая? – Айно косилась на старушку с опаской.

– Потолковать нам надо с глазу на глаз, – прищурилась бабушка, окидывая проницательным взглядом хозяйку дома.

Услышав низкий голос, Весняна вздрогнула и замерла – по коже побежали мурашки. А затем лихорадочно закивала.

– Да, да! Пройдем в дом, зачем на пороге стоять, – ответила она дрожащим голосом, спешно утаскивая за собой гостью.

Проводив старушку в свою светлицу и усадив ее на сундук, Весняна плотно закрыла за собой дверь и чуть не кинулась гостье в ноги.

– Гляжу, ты меня узнала, – ухмыльнулась проницательная старушка.

– Яга! Яга же? Неужели Стожар ко мне послал с вестями? Что с ним, где он? – зачастила Весняна, задыхаясь.

– Не спеши, – поморщилась Яга. – Что ты помнишь?

– Из Нави? Все разговоры, которые слышала... сначала ведьмы долго обсуждали, как вернуться в мир живых, – Весняна поежилась. – Потом был грохот, кажется, Стожар с ними боролся, а еще говорили о Кощее... и что-то случилось. Я помню крик, что Стожар – в беде. – Вместо ответа ведунья молча закрыла глаза, соглашаясь, и Весняне стало еще страшнее. – Что с ним стало?

– То непросто будет растолковать, – вздохнула Яга, качая головой. – Но что поделать, слушай...

Яга повела длинный, тягучий, как медовая река, сказ о том, что Стожар – потомственный колдун, потому затягивали его в Навь ведьмы и Кощей, и о том, какой долгий путь ему пришлось проделать, чтобы спасти близких, пожертвовав частью жизненных сил ради волшебного камня-Алатыря. Рассказала Яга, почему сама Весняна после долгого плена у ведьм оказалась на пороге смерти.

– Стожар не захотел тебя терять, не смирился с такой участью и вцепился в последнее дорогое, что у него осталось, да только за все ценное высокую плату отдавать приходится. Он вспомнил, как пожертвовал часть жизненной силы Алатырь-камню, и с тобой ту же уловку провернул – отдал тебе остатки сил, чтобы спасти и смерть отсрочить, хотя у самого лишь половина жизни оставалась, – Яга осуждающе качнула головой и поджала губы, в ее глазах появилась скрытая горечь.

– Так он умер? – охнула Весняна.

– Нет, – резко перебила Яга. – Я успела его перехватить, пока еще оставалось немного капель жизненных сил. Но времени у него – всего несколько дней.

– Значит, выжил? – обрадованно вскочила с пола девушка.

– Ну... – замялась Яга. – Не особо.

– Как это?

– Он примерно на той же грани оказался, что и ты была – между жизнью и смертью, землей и небом. Ни жить, потому что времени у него не осталось почти, ни умереть окончательно не вышло. Обычный человек так бы долго не протянул и умер, но Стожар-то – ведьмин сын, с рождения отчасти Нави принадлежит, колдовать хоть немного, но обучен... вот его Навь себе и прибрала, пограничного духа, – Яга вздохнула, покрутила в пальцах длинные концы платка и вдруг раздраженно дернула плечами. – Что ты глядишь на меня, девица? Нежитью стал твой бестолковый жоних! Простым человеком ему уже никогда не быть, лишь духом – держит его здесь часть души, что с Навью связана, не дает ни исчезнуть, ни умереть!

– Но... как же так? – затряслись губы Весняны, глаза начали наполняться слезами. – Ему можно помочь?

– Он сам себе помог так, что лучше некуда, – недовольно хмыкнула Яга.

– Расколдовать? Может быть, тоже силой с ним поделиться?

– Это вам игрушки, что ли? – грохнула кулаком по сундуку Яга, но быстро смягчилась. – Говорю тебе – все, что могла, я для него сделала – несколько капель жизни в нем сохранилось, совсем чуть-чуть. Я и пришла, чтобы сказать, что ты можешь увидеться с ним сама.

– Как? Где? – встрепенулась с надеждой Весняна.

– Эк ты шустрая! – засмеялась Яга. – Не беги, сядь да послушай: он к тебе в человечьем обличье сможет являться, почти таким, как раньше, но остатки жизни в это время будут утекать. Когда силы закончатся – обратится он невидимым духом и таким останется на целую вечность.

– Хорошо, – подрагивая от нетерпения, кивнула Весняна.

– Как бы ни хотелось закрыть глаза на правду, ты должна всегда помнить – он больше не смертный. Не тот человек, что прежде. Будь готова, что увидишь кого-то совсем иного.

– И пусть, – быстро закивала Весняна, пытаясь не пропускать мимо ушей наставления.

– Услышь меня, дите неразумное, – посмотрела на нее сочувственно Яга. – Стожар, которого ты помнишь, – сгинул. Никто не осудит, ежели ты испугаешься и не захочешь больше с ним знаться. Забудь его тогда, как страшный сон, и начни новую жизнь...

– Да что вы? – выдохнула Весняна, уставившись на Ягу. – Мы теперь одной нитью навсегда связаны.

– Ты – живая, он – нет, – тихо прошептала Яга, наклонив голову. – Думай, милая, где твое место. Слушай сердце свое.

– Я за ним теперь всегда пойду куда угодно, хоть в лес, хоть в Навь, – между бровями Весняны появилась морщинка, она глядела в глаза Яге прямо, не моргая.

Ведунья проницательно всмотрелась в серьезное лицо девушки, тепло улыбнулась и кивнула.

– Упрямая, ничем не лучше жониха своего. Он передать просил, что найдешь ты его на лесной поляне у края леса, где вы раньше виделись.

– Как же я найду невидимого? Услышит ли он, если позову? – забеспокоилась Весняна.

– Иди, – мягко поторопила Яга. – Об остальном Стожар сам позаботится.

* * *

Двое деревенских парней набрели в лесу на гудящее дерево – высоко над землей в дупле поселилось пчелиное семейство.

– Медом полакомимся! – запрыгал один.

– Да ну, закусают! – отмахнулся второй.

– Что, испужался, да? Да не боись, у меня дядька – бортник! Он сказал, если пчел дымом усыплять, они тогда улетят и не куснут.

Его приятель задумчиво почесал затылок и сунул в нос палец, задумчиво посмотрев на друга.

– А дым мы как сделаем, чтоб до дупла аж дотянулся?

– Ну... – взгляд первого забегал, он почесал босую ступню о порванную штанину. – Дерево давай подожжем, а дым снизу дойдет!

– А что, дядька твой так и делает? – с сомнением замычал его приятель.

– Да, я тебе говорю! Трусишь – так и скажи, сам мед достану, тебе ничего не оставлю!

– Сам трусишь!

Два друга сбегали в деревню, незаметно вытащили из печи горящие угли, завернули их в куски бересты и бегом, пока взрослые не поймали, вернулись к гудящему дереву. Провозившись до самого заката с сухой травой и остывшими углями, растяпы все же смогли развести прямо у корней небольшой костерок. Огонь весело затрещал, облизывая древесный ствол, пчелы недовольно загудели, с ревом вылетая из улья и жаля старшего из мальчишек в колено.

– Ай, больно! – взвизгнул он, подпрыгивая на одной ноге. – Малюта, дай подорожник!

Его друг стоял, испуганно вглядываясь куда-то в сторону леса, и не отвечал.

– Малюта!

– Давай утекать отсюда, – попятился тот.

– С чего бы?

– Там между деревьями кто-то был...

Мальчишка перестал прыгать и тереть укушенную коленку, подошел к другу и пригляделся.

– Нет там никого! Опять трусишь!

– Был! Глазастый такой, то ли человек, то ли...

– Да ну, привиделось тебе.

Кроны деревьев вдруг зашумели – поднялся порывистый ветер, со свистом срывая с веток листья. Трава закачалась, а пчелы напряженно загудели. Разгоревшийся костер вдруг шикнул и потух, словно его задули, как пламя свечи. Корни дерева недовольно зашевелились, один из них пополз в сторону мальчишек, словно змея.

– Видел? – шепотом переспросил Малюта у друга.

– Видел, – недовольно оглянулся друг, тут же напрягшись.

За деревьями вдруг послышался шорох, похожий на тихие шаги. Как бы мальчишки ни всматривались – человека не заметили, но смутная тень мелькала за стволами. Листья, закрученные порывом ветра, поднялись и начали складываться в большую зеленую руку, которая потянулась к друзьям.

– А-а-а, нечисть!

– Бежи-и-и-им! – завопил Малюта и рванул из лесу первым, только коричневые пыльные пятки засверкали, за ним тут же припустил приятель.

Они мчались, вопили и с визгом обгоняли друг друга. Тяжело дыша, мальчишки вывалились на поляну у края леса – туда, где стоял маленький, уютный, но одинокий бревенчатый домик. У забора-плетня развешивала мокрые горшки на сушку аккуратно одетая женщина со светлыми, почти белыми волосами.

– Финская ведьма? – округлил глаза один.

– Финская ведьма! – завопил на весь лес второй мальчишка, бегом огибая поляну. Спустя миг деревенские растяпы уже мчались с криками по лугу, распугивая стрекоз и кузнечиков.

– Развлекаешься? – улыбнулась женщина, закрепляя на плетне последний горшок.

– Не стоит в моем лесу ни обзываться, ни пчел обижать, – зашелестел тихий голос, с каждой фразой становившийся громче.

Весняна обернулась – рядом с домом взвился ураган из листьев и травинок, складываясь и обретая форму. Стожар появился, сидя на кривой упавшей березе и опираясь на высокую палку – кожа его со временем серела, светлые волосы зеленели, все больше в них появлялось запутанных травинок. Вся одежда собиралась из переплетенной травы, пальцы вечно были в земле, а на поясе из корней болталась резная деревянная ложка. Только глаза оставались неизменными: один – светло-зеленый, цвета весенней листвы, что видит мир живых людей, второй же – угольный, что видит существ из Нави.

– Отец! – радостно закричали двое белокурых мальчишек: сидя на крыльце, старший Ладимир вырезал для младшего Дарена деревянную ладью с парусом. Их ни капли не испугало, что Стожар появился из ниоткуда, на глазах собравшись из летящих листьев – весело смеясь, они побросали вещи и побежали к березе. Улыбаясь, Стожар спрыгнул с дерева и прижал к себе обоих мальчишек, щекоча им носы. Старшему минуло семь, он уже доставал отцу до пояса и пытался быть серьезным, а младший, забавный трехлетний малыш с румянцем на щеках, заливисто хохотал и вечно бегал хвостиком за братом.

– Ладно-ладно, победили! – попытался стряхнуть с себя Стожар насевших мальчишек, как яблоки с дерева, но те крепко вцепились и повисли на руках. – Кто сегодня соберет больше всех ягод? – он хлопнул в ладоши, и вокруг поляны выросли прямо из земли кусты малины, увешанные ярко-красными плодами. С радостным писком сыновья одновременно схватились за большую корзину и, перетягивая ее друг у друга, поспешили к малиннику.

Весняна, улыбаясь, пропустила пробегающих мальчишек и подошла к мужу.

– Здравствуй, душечка, – мягко обнял ее Стожар, утыкаясь носом в светлые волосы. От него пахло хвоей, лесом, мокрой землей и немного медом.

– Ты надолго к нам заглянул? – прижалась Весняна щекой к его щеке. На ее рукаве тут же оказались молодые веточки, оторвавшиеся от Стожара.

– Нет. На часок, до заката.

* * *

Сыновья, набегавшись, до икоты наелись ягод, мягкого хлеба и вповалку завалились спать на теплую печь. Подоткнув им одеяло, Весняна вышла на крыльцо к Стожару, прикрывая дверь. Домик был совсем небольшим, но теплым и уютным – его помогли строить старшие братья, после того как Весняна заявила, что будет жить в лесу. Правду о Стожаре все равно пришлось рассказать – родители, конечно, не обрадовались, но со временем смирились. А местные деревенские сплетники и так всю жизнь считали девушку ведьмой – терять было нечего.

– Ты заметил, что Ладимир управляется с ветром? Куда он укажет – туда ветер и подует. Несколько раз мне так помогал костер разжигать.

– А Дарен с птицами пытается разговаривать, – мягко улыбнулся Стожар. – Не знаю, правда ли он их понимает или дурачится, постреленыш. Подрастет – увидим.

– Твое наследство, – улыбнулась Весняна, усаживаясь рядом на лавку и снимая с волос мужа прицепившиеся листья.

– Как знать. Может, здесь замешаны финские колдуны? – засмеялся Стожар, тут же получив локтем в бок от жены.

Над их головами в темноте вдруг послышалось тихое жужжание – сонная, будто бы только разбуженная пчела недовольно гудела, петляя в воздухе. Стожар протянул руку, и пчела спокойно села на открытую серовато-землистую ладонь.

– Мне пора бы идти.

– Снова попросил пчелу за тобой присматривать?

– У них лучше получается следить за временем, чем у меня, – рассеянно пожал плечами Стожар.

Весняна с болью посмотрела на мужа и прижалась к его плечу, не желая отпускать. Хотя он оставался родным, но с каждой встречей она замечала крошечные перемены: Стожар обрастал зеленью, медленно серела кожа, зеленели волосы, а голос шелестел, словно потревоженные ветром сухие листья, – он давно не был человеком, но с каждым годом все больше походил на дерево с листвой, запутавшейся в кроне-волосах.

– Сколько у тебя еще времени осталось?

– Мало. Пару часов жизни, – тихо прошептал Стожар, проводя ладонью по мягким светлым волосам. Весняна вздохнула и подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

– Не спас бы меня – сейчас жил бы спокойно, простым человеком, – против воли резко вырвалось у нее.

– Ты жалеешь? – удивился Стожар.

– А ты – нет?

Стожар молча покачал головой и ненадолго задумался.

– Не знаю, счастлива ли ты, но я смог полюбить жизнь такой, какая она есть сейчас.

– Твоя жизнь... – всхлипнула вдруг Весняна, Стожар успокаивающе коснулся ее мокрой щеки.

– Я обрел все, что искал: любимых людей, семью, призвание, покой. А еще наконец понял, чему учил отец, и больше не боюсь будущего, ведь не приходится метаться и выбирать между деревней, разбойниками, землянкой. До похода в Навь жизнь казалась запутаннее и сложнее.

– Но ты же перестал быть человеком! – замотала головой Весняна.

– А иначе, думаешь, был бы счастлив? Потеряв тебя и всех дорогих людей, чтобы жить, ненавидя себя за то, что никого не спас. Я мог выбрать путь мести, как мать, но вместо этого выбрал свой, который никто другой не видел, но зато мне не пришлось никого предавать. Человек сам не ведает, что способен понять и обрести в моменты отчаяния, на что готов пойти и какая в нем скрыта сила. Кощей хотел себе ученика – да не смог уничтожить желание помогать другим, ведьмы надеялись сломать страхом и гневом – не вышло, ведь не может все долго держаться на лжи и страхе. Вот колдуна им удалось из меня сделать, да не такого, какого хотели, – мягко рассмеялся Стожар, а листья березы зашумели в ответ. – Теперь моя судьба – защищать лес, которым я жил с самого детства, и вас – самых близких. Останься я обычным человекам – выбрал бы такую же участь.

– Да, звучит складно, ежели не говорить о том, что скоро растворишься в самом лесу! Как мы станем жить, когда остатки жизненной силы закончатся и ты исчезнешь, став духом? – Весняна шептала, чтобы не услышали дети, но вцеплялась в травяную одежду мужа отчаянно, будто могла удержать и его, и неумолимо бегущее время. – Я каждый день против воли думаю о том, что будет, когда ты пропадешь. Мне страшно! Неужели мы больше никогда не посидим за одним столом всей семьей, не услышим твой голос... – она вдруг осипла, в глазах загорелся ужас.

– Я всегда незримо буду рядом, – произнес Стожар, задумчиво глядя вдаль.

– Но мы этого не увидим! Ты понимаешь, как нам будет не хватать тебя, настоящего, обычного человека? Как сильно я буду скучать?

– Я тоже буду скучать, – Стожар прижал к себе жену, успокаивающе поглаживая по спине. – Мне сложно это объяснить, но знай: все мы никуда не исчезаем. То, что есть в нашей душе, перерождаясь, раскрывается, обретая новую ценность и смысл, оставляя след в душах других людей и их памяти. И потом, вы будете чувствовать мое присутствие – я же стану помогать и присматривать за сыновьями. А когда придет время, истечет и твоя человеческая жизнь – тогда ты сможешь остаться со мной навсегда, стать частью леса. Ежели, конечно, согласишься, а то мало ли... – в голосе Стожара вдруг появились тревожные нотки сомнения и страха.

– Мало ли? – грустно улыбнулась Весняна, вытирая мокрые щеки. – Ты все еще не привык, что я всегда иду за тобой в любые дебри? Хоть за человеком, хоть за хозяином леса.

Стожар пальцами вытер с ее лица остатки слез. Над ухом вновь послышалось настойчивое пчелиное жужжание.

– Теперь точно пора, – проследил Стожар взглядом за насекомым. – Споешь мне любимую песню?

– Ты же уже уходишь, – прищурилась Весняна, нежно глядя на мужа. Сквозь слезы пробивалась робкая улыбка, тревога и страх перестали затапливать сердце.

– Но я все равно рядом и услышу! – возмутился он, мягко щелкая ей пальцем по носу. – Мой дом – в сердце твоем.

Весняна вздохнула и закрыла глаза, перебирая в памяти старинные слова, так непривычно звучащие здесь, на языке предков Весняны, и затянула простенький мелодичный напев:

Soitto on suruista tehty,

murehista muovaeltu...[33]

Песнь из горестей рождена,

Из страданий сотворена:

Корпус – из суровых дней,

Основанье – из скорбей.

Песня разливалась в воздухе как журчание ручейка, ей вторили шум листьев и лесные шорохи. Стожар вслушивался, разглядывая на небе первые звезды – он становился прозрачным, черты лица постепенно расплывались, руки превращались в ветви и древесные корни.

Sentä ei soita kanteleeni,

ei iloitse ensinkänä...

Потому не поет Кантеле[34],

Не приносит он утехи.

Не звучит во славу он,

Не рождает радость нам,

Коль из горестей слеплен он,

Из печалей сотворен[35].

Допевая последние слова, Весняна почувствовала, как в ее руке растворяется тепло руки Стожара, и открыла глаза: рядом не осталось и следа мужа, только веселые лисья и запутанные травинки повисли в воздухе, кружась и дрожа, будто танцуя, подхваченные легким ветерком. Мгновение – и смутный силуэт человека из листьев распался, разлетаясь по двору, словно никого и не было.

Эпилог

Земля вокруг тына за ночь была вытоптана до грязных канав и луж, забор из кольев покосился. С тихим недовольным бурчанием девочка лет тринадцати, подбирая подол светлой льняной рубахи, перепрыгивала через грязь и поправляла покосившиеся жерди. Утро было прохладным, прозрачная роса, никогда не видевшая солнечного света, все же поднималась в воздух, превращаясь в туман, расползающийся по мертвому лесу. Яга куталась в два пушистых полушалка[36], ежилась и осматривала хозяйство, черная кошка семенила за ней, брезгливо огибая лужи.

Девочка подняла с земли и с хлюпаньем вбила в мокрую землю упавший кол, осторожно водрузила обратно на него череп, укатившийся в траву, пошептала что-то, проверяя, загорятся ли ночью огнем глазницы. Чернушка вдруг утробно замурчала, прижимаясь к хозяйке, за спиной послышались шорох и треск ветвей. Яга обернулась и посмотрела на ветвистое дерево, обретающее человеческие черты – ветви стремительно превращались в руки, ствол – в оплетенное травами, как полотном, тело. На сероватом, заросшем бородой из дубовых листьев лице вдруг открылись разноцветные глаза – светло-зеленый и угольно-черный. Серовато-зеленый человек встряхнул косматой травяной головой, отгоняя маленьких птичек, и поднял над забором плетеную корзину.

– Здравствуй, бабушка! Вот принес тебе грибов, чтоб ты здесь от мухоморов не загнулась.

– Кто здесь бабушка? – возмутилась девчонка-яга, перекидывая за спину тонкую растрепанную рыжую косичку, и захихикала, разглядывая бороду из мха из листьев. – Выгляжу получше некоторых!

– Это ненадолго, – задорно прищурился лесной дух.

– Язык у тебя, Леший, и раньше был что помело, язвительный, а с веками все хужей становится!

– Яга, у тебя норов – тоже несахарный! – рассмеялся Леший. – В гости-то позовешь или так и будешь у ворот держать?

– Да проходи уж, пень ветвистый, сейчас суп сварим, – проворчала ведунья, пряча улыбку.

– Мой любимый? – облизнулся Леший и зеленым веселым ураганом влетел в избу.

* * *

В избе витал насыщенный запах грибного супа и лекарственных трав, а с приходом Лешего прибавился тонкий аромат меда и дубовых листьев. В печи уютно трещал огонь и кипело варево в котле, сквозь маленькие окна еле просачивался свет. Половицы поскрипывали под ногами Яги, деловито кружащей по дому. Чернушка, тихо мурча, дремала на лавке, вытянув мягкие пушистые лапы. Леший сидел за столом, оперевшись на серые ладони, и задумчиво глядел на лес за окном.

– Как там супруга поживает? – Яга щедро налила в тарелку супа, поставив перед гостем.

– У нее все замечательно... в лесу хлопот много, летает по нему, присматривает за маленькими и слабыми, чтобы дети и девушки не плутали, – перевел на хозяйку рассеянный взгляд Леший.

– А отчего тогда ты сегодня смурной и тихий, раз дела хорошо идут?

– Да, вот думу уже который день думаю. Ты давно в мире смертных людей появлялась?

– Частенько захаживаю по делам всяким, – Яга пожала плечами, усаживаясь с тарелкой напротив.

– Значит, должна была заметить, как все меняется, – посмотрел исподлобья хмуро Леший, потянувшись за ложкой. – Раньше люди к лесу относились со всем почтением, духам поклонялись, русалок задабривали, на праздниках подношения делали. А теперь что? Лес вырубают бездумно, ни духов, ни нежити больше не боятся, в богов не верят. Леший для них – страшилка, не более. К природе больше почтения у смертных нет – приходят как к себе домой, берут что хотят...

– Ты сам не забыл, каково это – быть смертным, Стожар? – громко засмеялась Яга, разбудив черную кошку – та недовольно потянулась, спрыгивая с лавки.

– Так то было... со счета уж сбился, сколько столетий назад, – буркнул Леший.

– Но помнить же ты должен, что человеческая натура – сложная и переменчивая. Сегодня живут одним, завтра – это же порицают...

– Мир меняется, Яга, – покачал головой Леший. – А нам в нем будто места больше нет. Все, что когда-то было неприкосновенным, тайным, Навьим, неведомым, теперь не вызывает у них трепета и почитания. Люди в нас больше не верят, называя старыми суевериями.

– Да, привычки и вера поменялись, но люди всегда остаются прежними. Я знаю, как сохранить память о древних силах и духах: учу мамок и нянек, чтобы они дочерям и сыновьям совсем простыми словами рассказывали о Яге и храбрых героях, о Лешем и зачарованных лесах, об опасных чудовищах и Кощее, волшебных зверях и Горыныче... эти истории о нас покажут детям, что есть добро и зло, кого стоит опасаться и чему не нужно верить.

– Так это же обычные сказки, такие и мы в детстве слушали, – язвительно поджал губы Леший. – Вестимо[37] дело, в древности люди поклонялись духам и нежити как великой силе, задабривали нас, словно богов, а теперь будут считать безобидными детскими сказками, развлечением?

– А что тебя не устраивает-то?

– Никто не верит в сказки, не воспринимает их всерьез! Будут и дальше считать, что все мы – выдумка! – махнул рукой Леший.

– Стожар, ты забываешь то, что раньше и без меня знал: мы все неизбежно когда-то станем лишь страницами истории. Важно лишь то, что из этих историй запомнится, как их станут пересказывать, и станут ли вообще. Нет сильнее ничего, чем детская вера в чудо. Покуда память о нас будет жить вместе с детской верой в сказки – будем жить и мы, сказочные герои.

Леший удивленно хмыкнул, надолго задумался. Деревянные ложки бодро застучали по дну мисок, кошка потянулась, устраиваясь у ног Яги.

– Может быть, ты и права. Поживем – увидим. Раз ты эти истории людям нашептываешь, может, уберешь тогда из них Кощея? – повеселел, ехидно улыбаясь, Стожар. – От него один вред и проблемы! – развел он руками, поймав укоризненный взгляд Яги.

– Так не выйдет, – покачала головой Яга, не моргая – ее светло-белесые глаза заглядывали в душу и легко смутили бы любого смертного. Сейчас она выглядела как женщина лет тридцати, с распушенной пышной рыжей шевелюрой и множеством обережных колец на пальцах. – Не существует худа без добра, добра без зла, солнечного света без тени. Сказки запоминаются, потому что они учат хорошему, но также и предупреждают о плохом.

– Ладно уж тебе, я понимаю, так просто, шучу, – хмыкнул Леший, почесывая зеленый затылок, обросший листьями и травой. – А ты никогда не рассказывала, всегда ли Кощей был хозяином Навьего царства.

– Нет. Его, как и любого стража, боги на эту работу назначили, – Яга разломила краюшку мягкого хлеба и передала половину другу. Взгляд ее затуманился, когда нахлынули воспоминания.

– И как же это случилось?

Яга подняла бровь и ехидно сощурилась.

– Что, зубоскалил мне тут, потешался над байками, а теперь и сам хочешь сказочку послушать?

– А чем я хуже других-то? – примирительно поднял руки Стожар, довольно улыбаясь. Он-то знал, что Яга от интересной беседы ни за что не откажется.

– Хитрый же ты пень, Леший, – засмеялась по-доброму Яга. – Коль хочешь сказку – слушай. Было это во времена стародавние, такие, что токмо самые древние холмы еще, может быть, помнят...

Примечания

Вепсы, они же Весь, – прибалтийско-финское племя, от которого происходят современные вепсы. Другие названия: весь, чудь, чудь заволочская – в средневековье очень влиятельное финно-угорское племя, родственное карелам и другим балтийским (западным) финнам. В Русских летописях с IX века этот народ назывался «весью», но в этой книге автор намеренно указывает название «вепсы», чтобы избежать путаницы с созвучием слов и названий. Обладало богатой культурой, собственной мифологией и производством: в раннем средневековье вепсы создавали этнические ювелирные украшения из металла, оружие, глиняную посуду и предметы быта. Племя проживало преимущественно рядом с Белоозером, которое являлось пунктом пересечения торговых путей, поэтому было зажиточным, вело активную торговлю с разными народами и городами, например, по одной из версий, упоминаемый в записях арабских географов Ибн Фадлана и аль-Гарнати народ «вису», возможно, является именно весью (историки спорят по этому вопросу). Однозначно о влиятельности племени мы также можем судить по цитатам из древнейшего письменного источника по истории Руси – «Повести временных лет»: «На Белом озере сидит весь». Там же есть цитата, которая указывает, что славянские племена в союзе с финно-угорскими (в том числе – с весью/чудью) призывали варягов (Рюрика, Синеуса и Трувора) на княжение на Русь: «Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске» (текст в переводе Д. С. Лихачева).

В современной России вепсы живут в районе Межозерья – на территориях между Ладожским, Онежским и Белым озерами. У коренных вепсов и сейчас сохранились остатки уникальной культуры и архаичных традиций. Сегодня мы видим, как удивительный народ и его культура растворяются: в 2006 году вепсы были включены в Перечень коренных малочисленных народов, их насчитывается меньше 5000 человек, а вепсский язык сегодня близок к вымиранию. Ученые заинтересовались изучением этого малочисленного этноса в 19 веке, и информация, которую мы сегодня знаем о них, преимущественно собрана этнографами и археологами: об интересных украшениях, праздниках, колыбельных, поговорках мы узнаем уже из книг, например из исследовательских работ историка С. И. Корчукиной. Но когда-то это древнее племя, сегодня совсем малочисленное и многими забытое, сыграло свою важную роль в истории Древней Руси, именно поэтому автор здесь уделяет ему так много внимания.

Упомянутый текст песни «На гряной неделе»: фольклорная «русалочья» песня «На гряной неделе» – древняя восточнославянская песня – сохранилась в селе Курковичи Брянской области.

Загадки птиц Сирин и Алконоста: тексты настоящих народных русских загадок из исследовательской работы В. В. Митрофановой «Русские народные загадки» (издана в 1978 году).

Описание обрядов «Гряной» (русальей) недели и празднование «проводов русалки» собрано благодаря книге В. Я. Проппа «Русские аграрные праздники».

Упомянутая финская народная песня «Eriskummainen kantele» («my kantele») – «Причудливое кантеле» («Мое кантеле») – старинная традиционная финская лирическая песня из сборника «Кантелетар», составленного в 1840 году Элиасом Леннротом.

Благодарности

Я бесконечно благодарна своей большой семье за поддержку: Кожевниковым, Евстигнеевым, Миляковым, Федоровым и Вечерко. В особенности, конечно, родителям и мужу, а также друзьям, которые часто дарят мне самые яркие и запоминающиеся моменты в жизни.

Огромной команде издательства «Эксмо», особенно второй редакции «Эксмо Детство» и «Freedom» и моему любимому вдохновляющему редактору – Валентине Туровской (Федоровой), с которой мы работали над «Сказом о Яре и Чернаве», – отдельные слова бесконечной благодарности за нашу совместную работу. И, конечно, редактору, выпустившему «Мед полыни», – талантливой Анне Савчук и прекрасному литературному редактору рукописи Анастасии Пановой.

Первая книга – «Сказ о Яре и Чернаве» – прошла длинный тернистый путь от рукописи к книжным полкам и получила свой отклик благодаря широкому кругу людей, как знакомых, так и незнакомых: это и редакторы издательства Ольга Федорчук и Иулитта Юкио, которые изначально одобрили рукопись; и самые первые читатели – друзья, которые помнят еще версию на «Литрес Самиздат»; конечно, это читатели, которые появились после выхода книги в «Эксмо» и писали отзывы, комментарии, рецензии, вопросы и очень ждали продолжения. А вторая часть «Сказа о Яре и Чернаве» буквально «выросла» из ответов на такие вопросы, долгих разговоров, обсуждения сложных тем и персонажей. То, что больше всего взволновало, тронуло и «зацепило» читателей первой книги, – это же создало ее продолжение, а проблемы, с которыми по сюжету сталкивается Стожар, – это вопросы и моменты, которые стали для читателей первой части особенно значимыми.

Не хватит даже отдельной книги, чтобы перечислить все имена людей, которые вносили свой вклад, но несколько я все же назову.

Важнейшими помощниками при создании книги становятся ее самые первые читатели и редакторы – бета-ридеры. Над этой частью работала прекрасная команда: мой муж – Павел Кожевников, который следил, чтобы я вовремя дописывала рукопись (а не забрасывала), читал ее самым первым и смог чудом не заблудиться в этих мыслительных дебрях; Галина Кирсанова (книжный блог «Лисьи сказы») – это взрыв эмоций, наш вечный двигатель и энтузиаст, очень поддержала и словом, и делом, и комментариями; Анна Столярова – серьезный и вдумчивый читатель, потрясающе умеет находить огрехи, спорные моменты и задает очень важные вопросы по сюжету и персонажам; внимательный и талантливый редактор и поэтесса Ирина Кирилина (фолк-проект «Лис и волынка») очень помогла мне очистить текст от ляпов и подметила все, что пропустил мой «свежий взгляд»; Наталья Волкова (мастерская «Йольский кот») – глубоко и подробно разбирала ситуации и персонажей, их проблемы и конфликты, чтобы докопаться до самой сути. Считаю, что мне удалось собрать настоящую команду мечты!

Отдельно благодарю людей, с которыми мы обсуждали первую книгу и отдельные сюжетные моменты: Павла Соломатина – за идею с раскрытием истории и характера Яруна; Алесю Тускову – за комментарии по финалу первой книги; Любу Саблину – за искренний интерес к персонажу Чернавы и ее проблемам; Александра Белавина – за строгую критику и просьбу добавить в книгу больше славянской нечисти (да, критика бывает очень полезной!); Юлию Пулькину – за вопросы про Стужу, мать Ярославы; Екатерину Чечневу – за серьезное погружение в тему выбора и важности постоянного самоконтроля и самоанализа; Павла Кожевникова – за идею с пленниками ведьмы-многодушницы.

Одним из основных камней преткновения при работе над этой книгой была тема бортничества – распространенного на Руси ремесла по добыче меда, оказалось не просто найти о нем подробную информацию, а не кусочки общих фраз и описаний. Стало очевидно, что без консультации специалиста не обойтись, и нам очень повезло с моими дорогими друзьями – семьей Васильевых, которые создали в Тарчево музей меда и славянской культуры, а также много лет сами занимаются пчеловодством. Андрей Павлович Васильев нам показал образцы настоящих бортиев (домиков для пчел, вырезанных в стволах деревьев), привезенных из Башкирии, рассказал подробно о добыче и перегонке меда, одежде ремесленников и поверьях, связанных с ними. Если бы не прекрасная экскурсия и описания из музея меда, Ярун и Стожар в книге точно не стали бы бортниками, потому что сами мы не смогли бы разобраться в этой сложной теме, ведь сегодня пчеловодство развивается совсем иначе. Благодарим Андрея Павловича, Татьяну Робертовну, Анечку Васильеву и музей «Тарчевская слобода»!

Несправедливо было бы не упомянуть, что я пишу славянское фэнтези благодаря тому, что в моей жизни огромное место занимает изучение истории и фольклора, в особенности – сказок, в особенности – периода Древней Руси. В связи с этим отдельно благодарю клуб военной и исторической реконструкции «Белый Барс» (и его руководителя – Борислава Тимошкина), потому что именно клуб когда-то открыл мне эту дверь в мир изучения археологии и славянской культуры. Проект Натальи Денисовой «Древняя корела и соседи», без которого я ничего не знала бы о корелах, вепсах и других финских племенах. А также антрополога и фольклориста Никиту Петрова – его интереснейшая лекция о деревенской магии очень помогла структурировать свои знания.

Конечно, благодарю Литературный институт имени А. М. Горького за ценнейшие навыки по работе с сюжетом и текстом. Бесконечно признательна нашему мастеру – Михаилу Михаиловичу Попову – за наставничество, поддержку и возможность развиваться в своих любимых жанрах, а также своим дорогим сокурсникам. Также благодарю Сергея Анатольевича Васильева за возможность глубоко погрузиться в тему изучения сказок в рамках курса по теории литературы.

Также вклад в редактуру рукописи внесло ее участие в семинарах школы литературного мастерства «Химки», за что особенно благодарю организаторов фестиваля, мастеров нашего семинара и семинаристов – комментарии и правки были ценными, полезными очень стоящими.

Даже это далеко не все! Друзья-реконструкторы (передаю привет «Содруге»!) часто врываются ураганом в мою жизнь и приносят новые интересные истории и мероприятия – благодаря им за прошедший год я очень подробно изучила летние славянские праздники, пока готовилась к лекции, и смогла описать в книге ночь провода русалок и поверья русальей недели. Благодаря Ире Кирилиной и ее проекту «Лис и волынка» и Анне Якуриной – нашей подруге и музыканту из Новгорода – я ближе познакомилась с вдохновляющим песенным фольклором, и поэтому на страницах книги упоминаются настоящие старинные народные песни. А также Аня Якурина помогала моему мужу – Павлу Кожевникову – собрать понятный перевод старинной финской песни «Кантеле». А талантливая поэтесса Мария Доманицкая позволила использовать часть своего стихотворения в одном из эпиграфов – именно для завершающей главы я особенно долго, несколько месяцев, искала подходящие строки, раскрывающие переживания персонажей, и мне очень повезло наконец найти идеальные.

Как видите, каждая книга – это целый мир, который собирается по кирпичику из историй, лекций, учебы, работы, множества событий, воспоминаний и долгих разговоров за чашкой чая с интересными людьми.

На совместных чтениях первой книги многие читатели, взволнованные судьбой Ярославы в финале, задавали мне вопросы о том, могли ли герои что-то сделать иначе, чтобы сюжет первой книги закончился счастливо. Что предпринять, как изменить свою жизнь или отношение к людям? Чего не хватило Ярославе, чтобы по-другому завершить свою историю, могла ли она все-таки пойти по пути добра и принятия себя, и сможет ли она вообще когда-то осознать свои ошибки? Меня эти вопросы «зацепили», заставили долго размышлять, искать ответы, и, в конце концов, начал появляться сюжет второй книги, а все ответы я постаралась раскрыть в истории Стожара, у которого, с одной стороны, очень много общего с матерью, а с другой – он все-таки воспитывался совсем иначе и должен найти свой путь. А заодно здесь я окончательно завершаю рассказ о персонажах, которые стали мне очень дороги за прошедшие три года.

Получилось ли? Судить не мне. Судить снова вам – читателям.

Спасибо за поддержку и веру в книгу, которую, наконец-то, мы держим в своих руках.

С любовью, Катя Кожевникова

Сноски

1

Покаместь – пока.

2

Бортии – жилища пчел, вырезанные или образовавшиеся на высоте в древесных стволах.

3

Подробнее о событиях в книге «Сказ о Яре и Чернаве».

4

Коник – амулет в виде деревянной игрушечной лошади, часто раскрашивался узорами.

5

Подробнее о событиях в книге «Сказ о Яре и Чернаве».

6

Ажно – так что.

7

Зарев (древнерусск.) – август.

8

Печурки – небольшие углубления в боковой стене печи, предназначенные для сушки ягод, грибов и сырой одежды.

9

Груден (древнерусск.) – ноябрь.

10

Юбка-понева – женская шерстяная юбка из нескольких кусков ткани, зачастую клетчатая. Существовал архаичный обряд – надевание поневы, который говорил о том, что девушка уже могла быть просватанной.

11

Поршни – разновидность простейшей обуви, которую себе могли позволить даже самые бедные люди. Шилась из одного круглого куска кожи, скреплялась швом и шнурком. Кожа оборачивалась вокруг ступни наподобие галош.

12

Скарб – пожитки, вещи, имущество.

13

Новиград – один из вариантов произношения, древнее название Новгорода.

14

Березозол (древнерусск.) – апрель.

15

Торжище – ярмарка, место для торговли.

16

Изок (древнерусск.) – июнь.

17

Вепсы (другие названия: весь, чудь, чудь заволочская) – в средневековье очень влиятельное финно-угорское племя, родственное карелам и другим балтийским (западным) финнам. Обладало богатой культурой, собственной мифологией и производством: вепсы создавали этнические ювелирные украшения из металла и оружие. Племя проживало преимущественно рядом с Белоозером, которое являлось пунктом пересечения торговых путей, поэтому было зажиточным, вело активную торговлю с разными народами и городами. Упоминается в «Повести временных лет» как племя, в союзе со славянами призвавшее варягов на княжение. Подробнее об этом этносе можно почитать в примечаниях.

18

Бахарь – рассказчик, сказочник.

19

Потерчата – в славянской мифологии духи, нежить, незаложные покойники. Являются в виде маленьких детей или горящих огней и завлекают путников детскими голосами.

20

Навь – подземный загробный мир, мир темных божеств и магии, всего, что неведомо простым смертным людям.

21

Старинщица – рассказчица, сказочница.

22

Травный (древнерусск.) – май.

23

Изок (древнерусск.) – июнь.

24

Лижник – толстое шерстяное одеяло.

25

Тын – забор из кольев.

26

Стожару ведунья не в настроении рассказывать правду, но читатели «Сказа о Яре и Чернаве» знают, как и когда перерождается Яга.

27

Ирий – в восточнославянской мифологии древнее название рая и райского мирового дерева; мифическая страна, находящаяся на теплом море на западе земли, где зимуют птицы и змеи, звери. А также обозначение потустороннего мира.

28

Трут – медленно тлеющий сырой кусок древесины, нужен для разжигания костра или дыма (бортникам необходим для окуривания пчел дымом, чтобы они были спокойнее, не кусались).

29

Вешник – юго-восточный ветер.

30

Мировое древо – в мифологии символичный «центр вселенной», мировая ось, середина мира. Как правило, его ветви соотносятся с небом, ствол – с земным миром, корни – с преисподней.

31

Прогалина – пустое пространство, не заполненное деревьями.

32

Ревун (древнерусск.) – сентябрь.

33

Финская народная песня «My kantele».

34

Кантеле (kantele) – струнный инструмент карелов, вепсов, финнов, ингерманландцев, родственный русским гуслям.

35

Перевод П. Кожевникова и А. Якуриной.

36

Полушалок – теплый шерстяной платок.

37

Вестимо – само собой разумеется, конечно, известно.