Рейчел Гринлоу

Тень и прилив

Похвалы «Компасу и клинку»

Глава 1

Из ночи в ночь я лежу на кровати, комкая простыни. Смотрю, как дрожит на потолке свет, как тучи гоняются в небесах за луной и звездами. Я борюсь со сном, пока не начинает жечь глаза. Но он все равно приходит.

Мой кошмар.

Сначала я верю, что мы спасемся. Что сгустившийся туман спрячет и защитит его. «Фантом» пляшет на волнах, а за ним – остров Розвир. Мерцающий силуэт вдали. Я бросаюсь бежать по старой набережной Пенскало, уверенная, что на этот раз успею и те, кто за моей спиной, не отнимут его у меня. Я тянусь, кончики пальцев едва касаются его зеленой шерстяной куртки, его светло-голубые глаза встречаются с моими.

И тут это происходит.

Подошвы моих ботинок прилипают к земле, судорожный вздох теряется в реве бушующего моря. Мой отец падает.

И я не успеваю подхватить его.

Рев усиливается, пульсирует, вонзается в голову, я валюсь на колени на старый гранитный причал. Боль засела в груди острым кинжалом. Я тянусь к отцу, но расстояние между нами неуклонно увеличивается, а я не могу двигаться. Я в ловушке.

Оглядываясь, вижу Сета. Сына капитана Реншоу. Врага, предавшего меня. Губы его растянуты в язвительной ухмылке, каштановые кудри откинуты со лба. Изо рта предателя вырывается хриплый смешок. А мой отец умирает. Ярость вспыхивает в груди, дикая, неукротимая, свирепая.

Я прыгаю на врага, скрючив пальцы, точно когти, – монстр в человеческом обличье, чего они все боятся. Я не могу контролировать сирену внутри себя, дикое существо, желающее мщения, желающее вырвать бьющееся, истекающее кровью сердце предателя, желающее, чтобы все они страдали, как страдаю я.

И тут я кричу.

Веки мои распахиваются. Я вижу перед собой тьму. Грудь судорожно вздымается и опадает. Я вскакиваю с кровати, сжав кулаки, готовая драться. Все мое существо пульсирует от боли и гнева, я готова сражаться, готова к крови.

В этот момент я понимаю.

Правда обрушивается на меня, снова и снова.

Отец не вернется. Он не умирает у моих ног. Нет никаких людей с винтовками и клинками, нет ни Сета, ни Реншоу. Нет крови. И тот ужасный рев, оглушительный вой моря, полного боли, издает вовсе не океан.

Это... я.

Пульс бешено стучит в ушах. Я тру руками лицо, напоминая себе, где я. Кто я. Не монстр. Просто девушка, на своем острове, в своей постели, в доме, в котором выросла, на Розвире. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и хмурюсь, когда вместе с воздухом в горло попадает что-то горькое... Дым? И вовсе не легкий дымок тлеющих в очаге углей или догорающих свечей. Это что-то липкое, приторное, неотвязное.

Спотыкаясь, бросаюсь к окну, отдергиваю занавеску, вожусь с задвижкой. Охваченная паникой, кашляю, отчаянно кашляю, нуждаясь в свежем воздухе. Но что-то мешает мне. Что-то не впускает свежесть. Прищурившись, я сначала не верю своим глазам. Окно небрежно забито досками. Снаружи.

И тут я слышу.

Крик.

Трясу головой, прогоняя туман сна. Отхожу от окна. Заслонявшее луну облако отползает, комнату заливает серебристый свет, и по спине моей бегут мурашки дурных предчувствий.

Я не вижу ничего, кроме дыма.

– Нет...

Вскидывая руку, прикрываю рот. Мигом пробудившись, вглядываюсь во мрак и обнаруживаю, что свет исходит не только от полной луны. Он идет и от других домов.

Огибаю кровать, продолжая кашлять. Дым наполняет легкие. Тянусь к ящику, в котором храню записную книжку мамы, карту и вложенное в карту письмо. Поспешно сую все это в карман ночной рубахи, бросаюсь к двери спальни, распахиваю ее...

И, задохнувшись, потрясенно отшатываюсь. Гостиная в огне. Волна жара толкает меня, заставляя отступить еще на шаг, изо всех пор выступает пот, щекоча кожу, сердце колотится о ребра слишком быстро и слишком сильно. На последнем собрании, всего пару дней назад, когда пришли Брин и Перл, Кай предупреждал нас. Он расставил вдоль наших берегов посты; он отправил Терри и Лиш в Порт-Тренн за информацией. Он знал, что по наши души придут.

Дозор.

Прошел всего месяц после того, как мое вмешательство спасло Брина и моего отца от виселицы. Другие пленные тоже избежали петли. И вот дозор здесь. Чтобы покарать нас. Чтобы заставить нас страдать, как и обещал капитан Спенсер Легган.

Новые полные ужаса крики прорываются сквозь треск пламени, и я всхлипываю, понимая, что другие оказались в точно такой же ловушке. Заперты в своих домах, лишены возможности выйти.

Кидаюсь обратно в спальню, хватаю шарф, обматываю им лицо, натягиваю поверх ночной рубахи куртку, на тот случай, если придется убирать с дороги что-то горящее. Потом зашнуровываю ботинки, лихорадочно шепча слова благодарности – любому богу, который меня слышит, – за то, что, переодеваясь ко сну, оставила обувь в спальне. Вновь поворачиваюсь к дверному проему, за которым полыхают гостиная и кухня, и переступаю порог.

– Мира! – раздается надсадный голос. – Мира! Я не могу пробиться, я не могу...

– Я здесь! – кричу я в ответ и тут же захожусь кашлем.

Превратившиеся в щелочки глаза горят и слезятся. Рвусь напролом сквозь жадные языки пламени, сквозь жар и густой дым к тлеющей двери. Перед ней двумя горками углей догорают два стула. Как будто кто-то специально поставил их сюда.

Как будто кто-то хотел, чтобы я умерла в этом доме.

Стягиваю рукава куртки пониже, прикрывая ладони, отпихиваю стулья, и вонь опаленной ткани смешивается с запахом горящего дерева. Слышу приглушенные рыдания, потом дверь со стуком распахивается, и меня обдает холодным ночным воздухом.

По ту сторону стоит Агнес, тоже, как и я, в ночной сорочке и куртке. Спутанные рыжие волосы обрамляют бледное, залитое слезами лицо.

– Мира, слава богам... – Икая, она притягивает меня к себе.

И мы, пошатываясь, крепко обнявшись и поддерживая друг друга, уходим, А я все пытаюсь выкашлять дым из ноющих легких.

– Что случилось? Дозор здесь? – В моем голосе скрежещет гравий.

– Был здесь.

Пару секунд я трачу на то, чтобы вытереть слезящиеся глаза, откинуть с лица волосы и по-настоящему оглядеться. А оглядевшись, едва не падаю на колени в ужасе от того, что вижу. Пожар пожирает все соседние дома. Повсюду клубится серый удушливый дым. Люди, шатаясь, спотыкаясь, завывая, зовут отцов, матерей, сыновей, дочерей... Дозор явился в ночи, прошел по нашей деревне, поджег наши дома, пока мы спали.

Вцепляюсь в руку Агнес. К горлу подступает крик.

Розвир горит.

Глава 2

– Нет, нет, нет! – выдыхаю я, заставляя ноги двигаться, нести меня от моего дома к сбившимся в кучки, растерянным, плачущим, кричащим...

– Вода! – Я подбегаю к ближайшей группке, ищу в темноте глаза людей, тянусь к плечам, трясу несчастных, пытаясь вывести их из шока. – Нам нужна вода!

Рядом появляется Агнес, волочащая за собой того единственного из другой группы, кто не прижимает к себе ребенка.

– К колодцу, к колодцу!

Она свистит, подавая сигнал, в точности как Брин. На миг у меня перехватывает дыхание, я вздрагиваю, но тут же одергиваю себя, запирая боль внутри. И бегу искать остальных, тех, кто выходил со мной на канате в ночи, подобные этой. Ночи, наполненные звуками смерти.

Первым я нахожу Кая, он ведет еще троих.

– Мира, ты здесь. – Он кладет руку мне на плечо, и в голосе его звучит облегчение.

Кай поворачивается к ближайшим домам. Один из них, тот, что справа, – дом знахарки. Лиш обходит дома, проверяет, все ли вышли наружу. Пожаров как минимум восемь.

– Ты видела Агнес?

– С ней все в порядке, – выдавливаю я, прикрывая рот. Когти дыма терзают легкие. – Она пошла к колодцу.

– Хорошо.

Он смотрит на меня, потом указывает на тех, кто прижимает к себе детей. Все эти люди, как и я, в ночных рубахах, и глаза их кажутся полными лунами на бледных перепуганных лицах.

– Отведи их в дом собраний. Собирай всех, кого сможешь найти. Многие еще в ловушке.

Все это совершенно не укладывается у меня в голове. Что кто-то из нашей общины, люди, среди которых я выросла, которых я знаю всю жизнь, по-прежнему заперты в своих домах. Но я киваю, входя в роль – роль при крушении. И осознаю, что Кай взял на себя роль Брина. Стал сильнейшим в нашей команде. Тем, кто направляет нас, кто заботится о том, чтобы все мы остались в живых.

– За мной! – кричу я отцам и матерям и испуганным детям, которых они прижимают к себе, кто к груди, кто к боку. – В дом собраний!

Я провожаю их, устраиваю. Некоторые уже тихо плачут, обнимая дрожащих детишек. Перл снует между несчастными с охапкой бинтов в руках, а Брин что-то тихо говорит, утешая, пытаясь вселить в погорельцев спокойствие. Сердце мое сжимается, рвется на части, и я ухожу искать других выживших. Дом собраний расположен чуть в стороне от других, и ветер дует в противоположную сторону. Искры сюда не прилетят. И когда я нахожу старуху Джони, обнимающую племянницу, стонущую, согнувшись едва ли не вдвое, я рада, что могу отвести их в безопасное место.

– Идите внутрь, согрейтесь. К домам вам не нужно. Я вернусь...

Взрыв обрывает фразу. Я резко оборачиваюсь, всматриваясь во тьму, и сердце бешено колотится в груди. Ближайший дом, чуть дальше по улице, превратился в пылающую топку. Встряхнувшись, я пячусь от пламени. Дом собраний в стороне от пожара, но здесь все равно очень светло и жарко.

Слишком.

– Там хранился тюлений жир. Жир, ворвань... – Голос старухи Джони срывается, он хрипл и пискляв из-за переполняющего легкие дыма. – После такого не уцелеешь.

Я сглатываю, а ноги уже движутся сами собой. Верчу головой, отчаянно разыскивая среди хаоса пляшущего пламени в мягкой предрассветной дымке тех, кто может нуждаться в помощи, кто еще жив...

Он выступает из самых черных теней.

– Элайджа, – выдыхаю я – имя его срывается с языка как всхлип.

Я бегу к нему, не уверенная, что все это мне не мерещится, что огонь и дым не заставляют меня видеть в круговороте теней то, чего нет на самом деле. Но, остановившись в нескольких шагах от него, понимаю, что это и вправду он. Понимаю по тому, как учащается стук сердца, по знакомому полуночному запаху, проникающему в ноздри, наполняющему меня до краев. По его глазам, встретившимся с моими, темным, обрамленным угольно-черными ресницами, по его сильным рукам, по бугрящейся мускулами груди. Верхние пуговицы его белой рубашки расстегнуты, как будто он натягивал ее второпях, вместе с черными бриджами и сапогами, а его растрепанные ото сна волосы почти сливаются с ночным мраком. Мне требуется вся выдержка, чтобы не броситься к нему, не прижаться к этой широкой груди – хочется почувствовать, как сильные руки Элайджи обнимают меня, как было на борту корабля Реншоу.

Стиснув зубы, он оглядывается по сторонам, оценивая обстановку, потом вновь останавливает взгляд на мне, делает шаг – и ладонь его ложится на мою щеку, а встревоженные глаза скользят по моему лицу, по моему телу, и ощущение дома обволакивает меня, точно чары. Бешено колотящееся сердце начинает успокаиваться.

– Ты в порядке? Не ранена?

– Я в порядке. Ты здесь. Ты пришел.

Рука его напрягается – и падает.

– Только, похоже, недостаточно быстро. – Он сглатывает, обводя взглядом пожары. – Сегодня полнолуние, Мира. Я пришел забрать тебя на Эннор, как мы договаривались... Что тут случилось?

Ну конечно. Полнолуние. Сделка. Я потираю запястье там, где впечаталась в кожу его метка, опускаю взгляд и вижу, что она светится. Компас, пронзенный клинком.

– Они, наверное, пришли, пока мы спали. Дозор. Подожгли дома. Восемь домов, может больше, – и люди оказались там заперты.

Страх обостряет взгляд Элайджи. Он снова озирает хаос вокруг и опять смотрит на меня, смотрит твердо и пристально.

– Я могу переносить только двоих одновременно. Покажи те дома, где еще есть люди.

– Я... да. Да, конечно.

Я моргаю, изгоняя облегчение от его внезапного появления, отсекая и запирая подальше испуг и отчаяние, и бросаюсь к центру деревни. Он не отстает, сосредоточенно бежит рядом с тропой, топча папоротник и вереск.

– Там Кай, он знает, что делать!

Кай меж тем надрывается, выкрикивая приказы, – пытается потушить соседний с Агнес дом, выстроив цепочку людей, передающих ведра с водой от колодца. Но эти жалкие капли мигом испаряются, сгущая дым, а настоящий огонь остается нетронутым и только бушует еще пуще. У меня перехватывает дыхание при виде высоких гранитных стен и маленьких окон. Я знаю, что здесь живет большая семья. Мужчины обмениваются несколькими словами, потом Элайджа поворачивается в сторону дома – и в мгновение ока исчезает в складках теней.

– Отец все еще там, – слышен среди треска пламени голос Кая. Скользнув по мне взглядом, он вытирает со лба пот и пепел. – Вернулся за младшей. Ровена выбралась с двумя старшими. Черт, Мира. Что, если они...

– Кай... – Я касаюсь его руки.

Боль разрывает меня на части. Я просто не могу подобрать слов, но это... Сокрушительно. Оглядываюсь на мать, Ровену, прижимающую к себе двух детей. Она беззвучно плачет, слезы струятся по ее щекам, а глаза прикованы к дверному проему. Все вокруг замирают. Секунды ползут, складываясь в минуту. Я сжимаю кулаки, размышляя, не попытаться ли выбить дымящуюся дверь. Если я сумею войти, если Элайджа найдет их...

Он появляется рядом со мной.

Появляется, стискивая их руки, отца и малышки. Крошке Элизе не больше двух, ее светлые кудряшки растрепаны. Девочка приваливается к Элайдже, и Ровена мучительно охает. Я бросаюсь к ребенку, подхватываю крохотное тельце, уношу малышку подальше от жара. Ее отец, кашляя, оседает, его выворачивает наизнанку. Элайджа смотрит на меня, на мою ношу. Мать семейства следует за мной по пятам, и я осторожно опускаю Элизу на землю.

– Моя девочка, моя девочка...

Ровена падает на колени, и сердце мое заходится, когда я убираю прилипшие к маленьким щечкам пряди. Внезапно малышка открывает глаза, кашляет, мучительно скрючившись, а Ровена судорожно обнимает дочь, снова и снова повторяя ее имя.

Я выпрямляюсь. Меня всю трясет. А когда поднимаю взгляд, обнаруживаю, что Элайджа неотрывно смотрит на меня. Взгляд его темен и серьезен, как беззвездная ночь. Я бормочу благодарность, слишком тихо, чтобы он услышал, но губы его, дрогнув, складываются в едва заметную улыбку, и он вновь возвращается к Каю и к следующему дому, к тем, кто в нем нуждается.

Снова и снова Элайджа проскальзывает в складки теней, а я отвожу выживших в безопасное место. Кай собирает тех, кто еще держится на ногах. Агнес тоже здесь, рядом с ним. Ведро за ведром выплескивается на пышущие жаром стены. Мы все кашляем, а мир вокруг нас пробуждается, солнце поднимается над клубами дыма, озаряя суровую реальность Розвира.

Возвращаясь на полусогнутых ногах от дома собраний, я вижу то, чего никто не желает признавать. Огонь распространяется. Вода из ведер не гасит пламя. Нам нужно больше. Нам нужен океан, буря...

Я сжимаю кулаки. Меня переполняет отчаяние, когда я смотрю, как Кай и другие борются с пожарами, – горит уже десять домов. Всех наших усилий недостаточно. Нам не сдержать ненасытное племя. К горлу подкатывает рыдание, и я поднимаю взор к небу, к облакам, желая, чтобы они разбухли, раскололись и залили водой нас всех. Залили и спасли. Я желаю этого всем своим существом, снова и снова вспоминая ужас на знакомых лицах. И детей, льнущих к матерям и отцам. Закрываю глаза, судорожно вздыхаю, и что-то внутри меня замирает.

И тут падает капля; одинокая слезинка небес увлажняет мои запекшиеся губы.

Я открываю глаза, запрокидываю голову – и вижу, что облака превратились в тучи, тяжелые набрякшие тучи. За первой каплей следуют другие, много капель, они текут по моему лицу, впитываются в ткань одежды; потом от небес к земле тянется зигзаг молнии. Рокочет гром.

И дождь обрушивается на остров стеной.

Слишком усталая, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме въевшейся в кости боли, я со вздохом вновь закрываю глаза. Небеса разверзлись, выпустив ливень. Спасающий жизни нескончаемый ливень. Никогда еще я не испытывала такой благодарности, такого облегчения, видя, как пламя, охватившее дома, начинает угасать, превращаясь в серый пепел. Не знаю как, но я пожелала этого – и гроза явилась на мой зов. Возможно, какой-то забытый старый бог внял крику моего отчаявшегося сердца.

– Мира.

Моргнув, оборачиваюсь и обнаруживаю его, стоящего рядом. Его. Элайджу Тресильена. И в этот момент вдруг как никогда ясно осознаю, кто он такой. Разыскиваемый дозором. Правитель острова. Парень со странной могущественной магией. С которым я теперь связана. Его белая рубашка, вся в дырах и копоти, словно рассказывает историю этой страшной ночи. Он смотрит мне в глаза. Взгляд его тяжел от усталости, от боли и горечи. Один удар сердца, другой – и я больше не могу сдерживать слезы. Они брызжут из глаз, смешиваясь с ливнем, и я молча притягиваю Элайджу к себе, прячу лицо на его груди. Руки его ложатся на мою спину, сильные, уверенные руки, тот якорь, в котором я так нуждаюсь, и я позволяю ему обнимать меня, пока мое тело неудержимо трясет.

Глава 3

– Два десятка раненых. Шестеро погибших, – объявляет Кай несколько часов спустя у дома собраний.

Внутри кипит бурная деятельность вокруг раненых; знахарка раздает указания добровольцам, задающим ей деликатные вопросы. Мертвые лежат у наших ног, укрытые белыми саванами. Среди тел – братья знахарки. Оба. Гроза стихла, оставив горький запах горелого дерева и едкий дым, тянущийся от все еще тлеющих домов.

– Всех посчитал? – тихо спрашиваю я, глядя на тела.

Они напоминают мне об отце – перед тем, как мы положили его в гроб. И я отвожу взгляд, закрывая ту дверь, за которой рыдает частица моей души. Сегодня я должна держаться, держаться, несмотря на то что руки и ноги мои еле шевелятся, а на сердце лежит свинцовый груз.

Кай с беспокойством смотрит на Брина, опирающегося на палку, сделанную Каем из старого весла. Лицо Брина непроницаемо. Он предоставляет Каю возможность руководить, самостоятельно разрешать ситуацию. Комок застревает у меня в горле, когда Кай расправляет плечи, обращаясь к нам.

– Джилли Мэтьюс пропала. Она как раз дежурила, когда занялись первые пожары, в твоем доме, Мира, и в доме знахарки. Мы обнаружили забитые досками окна и двери, подпертые мебелью, чтобы не допустить бегства, как будто кто-то влез ночью в окно, запалил огонь и попытался помешать вам выбраться.

Я шиплю от ярости, и волна проклятий катится по рядам.

– Эта мерзавка, – выплевывает Агнес с искаженным от гнева лицом. – Эта жалкая маленькая мерзавка.

– Мы ничего не знаем наверняка, – бурчит Брин, переглядываясь с Каем. – Но понимаем, что это не случайность. Мы продолжаем ее искать. Кай, думаю, тебе лучше рассказать всем.

Глядя мне в глаза, Кай достает какой-то пергамент. Помешкав, он глубоко вздыхает – и протягивает мне бумагу. Я медленно разворачиваю лист. Руки все еще дрожат после долгой ночи и тех ужасов, которым мы стали свидетелями. Это записка. Своего рода требование. Требование дозора.

Я, откашливаясь, прочищаю горло.

– Кай не хотел читать это вслух, потому что защищает меня. – Я грустно улыбаюсь ему. – Но я прочту. Я слишком многим обязана этому острову, чтобы скрывать что-то от вас.

Рядом, точно верная тень, возникает Агнес, и ее присутствие, как всегда, придает мне сил.

– Жители Розвира, говорится в послании, укрывают особу, представляющую чрезвычайный интерес для дозора. Особу по имени Мира. Если меня к следующему полнолунию не доставят в тюрьму дозора на Пенскало для допроса... – Я облизываю губы. – То они пойдут от двери к двери, разыскивая всех, кто знает меня, и отправят в тюрьму их, чтобы допросить вместо меня.

– Мира... – начинает Агнес, положив руку мне на плечо.

Лист пергамента шелестит, трепещет в моих пальцах. Мы все знаем, что на самом деле означает этот «допрос». Пытки. И если дозор схватит людей, моих людей, из тюрьмы их не выпустят. Живыми, по крайней мере.

Ветер, летящий со стороны деревни, пахнет дымом, смертью, сыростью и насилием. Я вдыхаю горький запах, и чувство вины поглощает меня. А когда я обвожу взглядом окружающие меня лица, то вижу лишь пустоту. Как будто все мы вышли из комнат, в которых живем, через двери в глубине наших душ. Я навлекла это на нас.

Шесть смертей.

Два десятка раненых.

Это моя вина.

– Мира... – повторяет Агнес, пытаясь развернуть меня к себе. – Ты тут ни при чем. Ты не...

– Не говори так. – Я передаю ей бумагу и провожу рукой по глазам. – Все мы знаем, кто в этом виноват.

Поднимаю взгляд и вижу, что Элайджа наблюдает за мной, скрестив на груди руки. Перл стоит рядом с ним. Она шепчет ему что-то, и он кивает, но лицо его непроницаемо. Когда передаваемый по кругу пергамент добирается до него, Элайджа не удостаивает его и взгляда – и, широко шагая, удаляется. Все вокруг избегают смотреть на меня, стоят, уставившись в землю или просто в пространство. В голове нарастает давление. Эти тела у моих ног, этот плач ребенка, этот тонкий, пронзительный вой, все это просто... невыносимо.

Я сижу на корточках у его могилы. Из земли торчит простой деревянный столбик с его именем и датой смерти. Памятник ставил Кай; он окружил имя отца рамкой из волн. Касаюсь резьбы пальцами, и это словно связывает нас. Вокруг нежно розовеет морская армерия, его любимая. Кажется, на этом кусочке скалы цветов стало больше, чем в прошлые годы. Мне нравится думать, что это благодаря ему, что это он вдохновляет дикие травы, чтобы у нас был уголок, где мы с ним все еще можем побыть вдвоем.

– Если я останусь на Розвире, люди продолжат умирать, – тихо говорю я, глядя на океан.

Море сегодня бурное, волны украшены белыми гребнями, остатками разразившегося так вовремя шторма, спасшего нас. Пена колышется, вздымается и опадает под ветром, а темная синева искрит под солнцем. Прикусив губу, я слежу за изменчивыми волнами.

– Но если я уйду, если сделаю так, чтобы дозор точно знал, что я ушла, разве они все равно не явятся, чтобы забрать наших просто потому, что могут? Разве люди перестанут умирать?

Я подтягиваю колени к груди. Буря, бушующая под ребрами, заставляет чувствовать себя такой маленькой.

– Скажи, что мне делать, отец, – шепчу я. – Я больше не могу найти себя. Я как будто исчезла, когда ты... теперь, когда тебя нет. Мне никак не найти свой путь.

То ли по всколыхнувшемуся воздуху, то ли по чему-то еще я понимаю, что за моей спиной кто-то есть. Оглядываюсь через плечо и вижу Кая, погруженного в глубокое уныние.

– Не против, если я присоединюсь?

– Вовсе нет, – отвечаю я, а он касается кончиками пальцев таблички с именем моего отца в знак уважения.

Потом Кай опускается на корточки по другую сторону могилы. Мы теперь втроем, рядком. Несколько секунд проводим в молчании. Покой и море омывают нас, и я понимаю, что Кай тоже нуждался в этом уединенном уголке. Возможно, тяжесть острова лежит не только на моих плечах.

– Перл собирается задержаться на некоторое время, помочь знахарке, – говорит наконец он.

– Перл лечила меня на «Фантоме»; я порезала ногу, а она перевязала ее, смазав травяной настойкой. Она окажет нам огромную помощь, – отвечаю я. Но не упоминаю знахарку. Только не когда ее братья лежат, завернутые в саваны, только не когда зубастая пасть вины грозит проглотить меня целиком.

Кай делает глубокий вдох, потом медленно выдыхает.

– Агнес права, Мира.

– Не надо.

– Не буду, – он бросает на меня взгляд. – Но со временем ты это поймешь.

Я ничего не говорю. Внутри меня зияет дыра, в которую падают кусочки меня. И я боюсь, что если посмотрю слишком пристально, если признаю, что она вообще есть, то провалюсь туда совсем и никогда не найду путь наружу. Дыра поглотит меня, окутает вечной непроглядной ночью. Эта дыра – опустошение и горе. И вина. Она становится все глубже, все шире. Дыра на месте тех, кого я любила.

– Мы ничего не спасли из твоего дома, Мира. Вещи отца, матери, твои... Мне жаль.

– Ничего. – Голос мой слабый и хриплый. – У меня есть карта и письмо мамы. А остальное... – Я сглатываю. В горле встает комок, когда я представляю сундук, полный маминой одежды и ее записных книжек, отцовскую трубку и его любимую кружку. – Остальное всего лишь якоря.

– Нам всем нужны якоря, Мира.

Я грустно качаю головой.

– Если я хочу защитить вас, то должна отсечь. Всех. Ты знаешь это, Кай. И Агнес тоже знает. – Я смотрю на могилу. – Мне нужно было прийти сюда. На случай, если я не смогу какое-то время вернуться.

Закатав левый рукав, я показываю Каю руку. Серебристые линии метки плохо различимы при солнечном свете, но он все равно видит их на моем запястье.

– Это знак сделки.

– Месяц назад на этом самом месте я заключила сделку с Элайджей Тресильеном – отомстить за отца и защитить Розвир. Договор мы скрепили меткой. В следующее полнолуние я должна была пойти с ним. И сегодня – последняя ночь. Вот почему он здесь. Чтобы выполнить условия сделки.

– Я думал... мы всегда думали, что только ведьмы...

– Нет. – Пожав плечами, я опускаю рукав. – Элайджа не ведьма. Не знаю, что у него за магия и откуда она берется.

Несколько секунд Кай молчит.

– Значит, ты идешь с ним.

– Я заключила сделку.

– И он уже выполняет свою часть, верно? Он явился забрать тебя, но вместо этого остался. Помог нам прошлой ночью. Но если ты попросишь его, может, он освободит тебя от обязательств. Мы найдем другой путь.

Пальцы мои, лежащие на метке, напрягаются.

– Я не хочу, чтобы меня «освобождали от обязательств». Я хочу сражаться с дозором. Хочу, чтобы все вы были в безопасности. И хочу стать свободной по-настоящему.

Кай сопит, и я, посмотрев на него, вижу в его глазах, затуманенных, мрачных, ту же бурю, что бушует и под моей кожей.

– Без Розвира я никто, – тихо говорю я. – Вы мои родные, мой дом. За вас я отдам что угодно.

– Это меня и тревожит, – отвечает он и, наконец повернувшись, устремляет на меня пристальный взгляд. – То, что ты отдашь за Розвир все. Ты и так отдала.

– Я отправлюсь с Элайджей. – Я поднимаюсь, с трудом разгибая затекшие колени. Бросаю последний взгляд на пенное темно-синее море, на нежно-розовые армерии, на отцовскую могилу. Глажу кончиками пальцев вырезанные на плите буквы, безмолвно прощаясь. – Выполню свою часть сделки. А ты позаботься о ней за меня. Храни ее сердце в своем.

Кай тоже выпрямляется, кладет руку на могильный столб, и на миг я вижу, какую боль он скрывает. Какой тяжкий страх, какая глубокая любовь лежат в его душе. Он знает, о ком я, хотя я и не произнесла имени. О моей сестре во всем, кроме крови. Об Агнес.

– Обещаю.

Я уже хочу развернуться и спуститься в деревню, но тут замечаю вдалеке светлое пятно. Прищурившись, оглядываю море.

– Ты это видишь?

– Что? – мигом настораживается Кай.

– Пока непонятно. Возможно, парус?

– Едва ли кто-то рискнул выйти сегодня в море, после такого шторма. Волнение слишком сильное.

Однако среди волн мелькает еще что-то. И еще. Я охаю.

Кай, негромко выругавшись, срывается с места. Он бежит в деревню.

– Они не знают, где рифы, по эту сторону острова мы их не отмечали!

Оторвав взгляд от моря, бросаюсь за ним. Там лодки. Десятки лодок. Рыболовецкие суденышки, гички, ялики. Совсем как наши, но паруса говорят, откуда они. Это наши соседи, жители Пенрифа.

И они вот-вот разобьются о наши берега.

Глава 4

Свист Кая разносится по деревне. Свист, поднимающий нас. Собирающий команду для входа в прилив.

– За мной! – кричит он, и мы вшестером бежим за ним. С ним нас семеро.

Седьмая у нас новенькая, она заменила Брина. Грир маленькая, проворная, с темными волосами, смуглой кожей, с пухлыми, вечно сжатыми губами. Ей пятнадцать, она старше, чем были мы с Агнес, когда впервые вышли на канате, когда поплыли на кораблекрушение, чтобы спасти выживших – ну и чтобы найти товары, которые помогли бы выжить нашему острову. Сердце мое сжимается, когда девочка мне подмигивает. С той секунды, когда она согласилась стать седьмой, выплывать с нами в шторм, бросать вызов морю, ее детство закончилось. И я задаюсь вопросом, осознает ли она это сама.

– Нужно добраться до них раньше, чем они достигнут внешних зубцов, – говорю я, пока Агнес открывает двери лодочного сарая. – Будем работать все как один, как обычно. Но постараемся не подпустить их близко.

Остальные кивают. Кай раздает указания. Самые высокие и крепкие станут загребными и сядут по центру, чтобы вести нас сквозь бурные волны. Те, кто послабее, займут места по краям. Агнес устроится впереди, задавая ритм левому борту; я – за ней, по правому. Кай будет рулевым. Я ежусь, жалея о том, что не могу нырнуть сейчас в море. Но на сей раз мы не поплывем с канатом. Нам нужно, чтобы люди Пенрифа увидели нас, а они слишком рассредоточены. Становлюсь у гички позади Агнес, наваливаюсь на борт, пока остальные занимают свои места. Мы спускаем лодку при помощи двух блоков на колесиках, которые соорудил Кай вместе с братом, Артеком, который даже сейчас хлопочет, раздавая перчатки, чтобы мы не натерли руки, работая веслами.

Когда мы подходим к воде и пена обдает икры, кровь в моих жилах воспламеняется. Море зовет меня, и хочется внять этому зову. Поплыть быстрее летящей стрелы к людям Пенрифа. Но я знаю, что не доберусь до них вовремя. Нам нужно работать вместе.

Старуха Джони передает Каю конец каната, и Кай, намотав трос на предплечье, кивает ей. Все больше и больше островитян входит в бухту. Я забираюсь в гичку, занимаю свою – пятую – банку, Агнес устраивается передо мной на шестой, остальные перемахивают через доски, которые служат нам сиденьями. Натягиваю перчатки, вставляю весла в уключины, покачиваю ими на пробу, упираясь пятками в специальный брусок под банкой Агнес. Все наши тоже занимают свои места.

И мы отчаливаем. Агнес разворачивает гичку так, что волны бьют в правый борт. Весла погружаются в воду. Упираясь ногами в брус, Агнес откидывается назад всем телом, и конец весла утыкается ей в грудь.

– Весла!

Все мы подаемся вперед, вытянув руки. Лопасти весел повисают над самой водой.

– По моей команде. Три, два...

Сидящий к нам лицом Кай стискивает руль, полностью сосредоточенный на курсе. И мы все как один опускаем весла в воду и начинаем грести.

Море сегодня неспокойно, оно обрушивает на нас всю свою мощь. Но я стискиваю зубы, стараясь не отставать от остальных, выдерживать темп, заданный Агнес, и взгляд мой прикован к веслу, к ныряющей в воду лопасти. Боковым зрением я слежу за Агнес, откидываясь назад и опуская плечо одновременно с ней, зная, что в воде мы работаем как единое целое. Мы набираем скорость, входя в ритм, позволяющий без помех скользить по волнам. Я почти что впадаю в транс, сосредоточенная лишь на своем дыхании, на сопротивлении воды под веслами и на желудке, скручивающемся при мысли о том, что будет, если мы потерпим неудачу.

– Продолжаем в том же духе. Они нас заметили, – говорит Кай.

Я бросаю на него взгляд, потом оборачиваюсь – и ругаюсь, потому что сбиваюсь с ритма, пропускаю гребок и лопасть весла бестолково шлепает по поверхности воды. Челюсти Кая плотно сжаты, взгляд прикован к горизонту, и я отталкиваю нарастающую усталость. Мы должны работать как один организм: на канате, в этой гичке, во всех сферах нашей жизни.

Только так мы выживем.

– Добрались до внутренних зубцов! – кричит Кай, и мы ликующе вопим, но Агнес не сбавляет темпа.

Все мое истерзанное усталостью тело кричит. Но я знаю, что и остальные чувствуют то же самое – мы все не в лучшей форме после минувшей ночи.

– Там дрифтер. Мы пойдем в обход – они слишком близко к рифам.

Вздрагиваю от страха при словах Кая, но не осмеливаюсь оглянуться, чтобы не сбиться с ритма. Мы замолкаем. Единственным звуком остается лишь свист нашего дыхания. Мы должны это сделать. Я не вынесу, если погибнет еще хоть кто-то. Только не сегодня. Только не после ужасов прошлой ночи.

Кай командует остановиться, и мы резко табаним. Маленький шлюп находится в опасной близости к скрытым под водой острым выступам внутренних зубцов. Я различаю на борту шестерых – это слишком много для одномачтового суденышка такого размера. Они сбились в кучу и машут нам, словно приветствуя.

– Я пойду, – говорю я Каю, с трудом отрывая взгляд от людей.

Он кивает, и я втягиваю весло. А потом ныряю.

Дыхание сразу успокаивается, руки и ноги делают широкие гребки, рассекая воду, толкая тело вперед. Тишина глубины, плотность морской воды приглушают усталость, море разжигает огонь в крови, пробуждает сущность сирены. Все прочее исчезает, я просто плыву, плыву по течению, к маячащей над головой тени шлюпа. Проскальзываю мимо внешних зубцов, забираюсь на один из камней и вылезаю из воды. Балансируя на скале, кричу, и люди на дрифтере разом поворачиваются ко мне.

– Я не причиню вам вреда! – Ору я, приложив ладони рупором ко рту. – Подберите грот-шкот, вас несет на рифы!

Женщина, на целых две головы выше прочих, кивает первой и тянется к мачте.

– Остальные не знают! – кричит она в ответ, а один из ее спутников бросается ей на помощь, откидывая с глаз седые волосы.

И тут я замечаю, что основные ее пассажиры – дети, маленькие, нескладные, они смотрят на меня с ужасом и интересом.

Оборачиваюсь, изучая взглядом волны, и замечаю нашу гичку. Потом вижу, куда направляется Кай, и сердце подскакивает к самому горлу.

– Держитесь восточнее этого выступа! – кричу я женщине. – Двигайтесь медленно, следите за меткой на большой скале слева от лодочного сарая. Ориентируйтесь на нее, не отклоняйтесь. Перед входом в бухту есть еще одна гряда рифов!

Женщина вновь кивает, и я, развернувшись, снова ныряю.

На этот раз усталость настигает меня даже здесь, в море. Рассекая воду, следуя за тенями лодок, я чувствую, как слабеют руки и ноги, сгибаются и разгибаются куда медленнее, чем могли бы. Мне нужно отдохнуть. Поспать. И, судя по тому, как идет гичка, наши тоже теряют темп. И они вымотались.

Выныриваю на поверхность рядом с тремя плоскодонками.

– Медленней! – кричу им, размеренно размахивая руками.

– Мира? Черт побери, ты что, помереть хочешь? – Слышу слова, произнесенные с ближайшей лодки знакомым голосом, чуть картаво. Это акцент Пенрифа.

Я улыбаюсь переставшему грести парню. Я встречалась с ним каждый год по праздникам, когда нашим общинам было чем поделиться. Ему достался мой первый поцелуй, он был первым мальчиком, о котором я не думала как о брате или кузене. Он приезжал со своими дядьями и двоюродными братьями-сестрами, и они гуляли с нами до рассвета. Но мы всегда встречали их и проводили мимо внешних и внутренних зубцов, когда они подплывали с этой стороны. А незваными они никогда не являлись.

– Ты отлично знаешь, что нет, Феок Гент! – говорю я, и в горле булькает смех – смех облегчения.

Подплываю к его лодке, хватаюсь за борт, подтягиваюсь, вскидываю руку, и мы стукаемся кулаками. Его светло-каштановые волосы растрепались и обрамляют лицо пушистым облаком.

– Помереть я совсем не хочу. А вот ты что задумал?

Он моментально мрачнеет.

– Мы все объясним, когда высадимся на берег. Ты проведешь нас? У меня тут малышка, ей нужна ваша знахарка.

Смотрю мимо него и вижу крохотное тельце, скорчившееся на коленях молодой женщины. Киваю ей, и она кивает в ответ. Глаза ее затуманены усталостью и тревогой. Обернувшись, даю сигнал Каю: три резких свистка. Он, уже общающийся с лидером другой группки суденышек, свистит в ответ, и я вновь обращаюсь к Феоку:

– Держись за мной. И убедись, что две другие лодки идут за вами.

Когда я добираюсь до берега, все тело воет от ломящей кости боли. Я вынужденно держусь у поверхности, чтобы Феок мог меня видеть, и оттого плыву медленно; зубы стучат так, что голова раскалывается. Когда лодки наконец причаливают, меня сотрясают судороги, а вытягивание плоскодонок на песок отнимает последние силы.

– Приведи Перл, – бросаю я первому, кого вижу, – брату Кая Артеку.

Мы с Феоком помогаем женщине с ребенком выбраться из лодки, поддерживая ее с двух сторон. Малышке на вид не больше года. Она едва шевелится. Губы у нее синие, а закрытые веки пронизаны сетью точно подернутых инеем прожилок. От этого зрелища кровь леденеет и в моих венах.

Женщина что-то бормочет, но я почти не понимаю ее. Заметив мое недоумение, она переходит на арнхемский диалект:

– Помогите, пожалуйста. Пожалуйста. Феок сказал, вы поможете. Сказал, вы умеете...

– Она с Лицины. – Феок обнимает женщину за талию, заверяет ее в чем-то на безупречном лицинском, потом вновь поворачивается ко мне. – Мы спасли их во время шторма пять месяцев назад. Она захотела остаться на Пенрифе, поскольку угодила у себя в скверную ситуацию и бежала, и мы влюбились друг в друга... – Он вздыхает. – Трицина... она для меня все.

И я киваю, сразу все понимая, видя, как сильна связь между ними.

Перл сбегает по крутым ступеням к бухте. Все больше лодок пристает к нашему берегу, но я не вижу никого, кроме крошечного ребенка. Перл опускается на колени, показывает, чтобы Трицина положила малышку на песок. Потом говорит что-то на лицинском с сильным акцентом, произнося некоторые слова нараспев. Женщина плачет, кивает, разрешая Перл помочь ей, и Перл вынимает из кармана куртки какой-то пузырек, откупоривает его и подносит к губам девочки.

Мы все задерживаем дыхание. Феок прижимает Трицину к себе, та тихонько всхлипывает. Сначала ничего не происходит. Тишина становится давящей. Не знаю, как я вынесу еще одну смерть, тем более такого беспомощного существа. Трицина тихо скулит, а Феок смотрит на меня. Отчаяние и ужас переполняют их. Я крепко сжимаю губы, отсчитывая секунды в ожидании, когда ребенок перестанет дышать.

И вдруг малышка шевелится. Перл улыбается, медленно вливает в крохотный ротик еще пару капель, и в глазах ее, встретившихся с моими, облегчение смешивается с полным изнеможением. Обе мы переводим дыхание.

– Ведьмино зелье, – говорит Перл. – Не больше нескольких капель, иначе оно станет ядом, особенно для таких маленьких.

Она прячет пузырек в один из внутренних карманов, а Трицина подхватывает ребенка на руки. Теперь глаза девочки открыты, она заливисто кричит, и Феок, тихо плача, прижимает женщину с малышкой к груди. Я сажусь на пятки, потом падаю навзничь, устремляя взор в небо, праздно разглядывая плывущие в вышине облака. Агнес растягивается на песке рядом со мной, стискивает мою руку, и мы лежим так какое-то время, обессиленные и потрясенные происходящим, меж тем как все больше местных спускается на пляж, чтобы помочь гостям из Пенрифа подняться по ступенькам.

Кай присоединяется к нам: садится на землю, прижав колени к груди.

– Еще не конец, – устало говорит он, наблюдая за бредущими по песку жителями Пенрифа. – Соберитесь.

Глава 5

– Они были повсюду, – говорит Феок, бросая на стол лист пергамента.

Мы собрались в доме Кая, уцелевшем при пожаре. Я оглядываюсь по сторонам. Всем мы перепачканы сажей и просолены, все зажимаем раны, а наши осунувшиеся лица измучены. Агнес, Кай, Феок, Брин, Перл, Элайджа и староста Пенрифа Гвалин.

Элайджа сидит прямо напротив меня, и взгляд мой прикован к нему. Он провел в деревне все утро, помогая нашим вытаскивать из домов уцелевшие пожитки, пока Кай не нашел его и не привел на это собрание. Прежде чем он сует руки в карманы, я отмечаю, как дрожат его пальцы. Он сегодня – как прилив перед штормом. Взбудораженный, беспокойный.

Когда я опускаю взгляд на пергамент, все умолкают. Почти такое же послание подкинули и на наш остров, за одним единственным исключением. На этом автор оставил свою отметину: два кровавых отпечатка пальцев поверх буквы Р. При виде этой «подписи» во мне разгорается ярость, и я стискиваю зубы.

– Реншоу, – выплевывает Кай.

Капитан Реншоу. Женщина, похитившая меня. Та, что готова была выжать из меня всю кровь до последней капли, лишь бы открыть секрет карты, оставленной моей матерью. Та, что отправила своего сына найти меня и усыпить мою бдительность, чтобы они могли украсть единственное оставшееся у меня от мамы. Та, чья команда окружила нас на пристани Пенскало. Та, из-за кого погиб мой отец. Ненависть к Реншоу кипит под моей кожей, когда я смотрю на ее знак на пергаменте. Теперь они сожгли наши дома и изгнали соседей с их острова. Нет, мое желание отомстить не ошибка.

Реншоу нужно уничтожить.

Элайджа с рычанием поворачивается и уходит в дальний угол комнаты. Скрестив на груди руки, он наблюдает за нами, напряженно щурясь, и я задаюсь вопросом, не пытается ли он так сдержать свой гнев. Неужто одно упоминание имени его противницы вгоняет его в такую ярость, что приходится прилагать все усилия, только бы обуздать гнев? Чуть больше месяца назад Реншоу взяла в плен меня и команду Элайджи и пытала нас, мучила, пока он не начал спасательную операцию. Тут дело не только в силе и власти, не только в том, кто контролирует морские пути. Это личное. Для нас обоих.

– Ты ее видел? – спрашиваю я Феока.

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Я видел, как ее команда подожгла два дома. Догнать я их не догнал, но одного разглядел отчетливо. Он стоял на берегу, у их ялика, когда они убегали. Высокий, широколицый, курчавый.

Сет Реншоу.

Проглотив подступающее к горлу рычание, я с силой провожу рукой по лицу. Ну конечно. Реншоу послала сына убедиться, что сообщение передано, громко и четко. Даже сейчас она все еще использует его для грязной работы, и он подчиняется.

– Вы что-то не поделили с Реншоу? – спрашивает Агнес у старосты Гвалина.

Лицо его, скрытое сейчас тенью, такое же грубое, угловатое, как и у Брина, и в каждой черточке сквозит интеллект – он умеет взвешивать ситуацию и предвидеть возможные последствия.

Мужчина качает головой. Его седины, обычно расчесанные и опрятные, сейчас болтаются слипшимися прядями.

– У нас не было с ней никаких проблем. Она держится Проливов; мы следим за торговыми судами, идущими от Лицины в Порт-Грен. Мы никогда не враждовали.

– Тогда на ум приходит лишь одно, – бормочет Кай.

Я касаюсь пальцем пергамента, точнее, одного из кровавых пятен на нем, и гнев закипает во мне, когда я представляю Сета – в тот день, на старой набережной Пенскало. И как они испарились, едва появился дозор. Никто из них не попал под перекрестный огонь. Я сжимаю кулак.

– Они заключили сделку с дозором, – говорю я. – Они работают сообща.

Агнес судорожно вздыхает.

– Эта бессердечная, вероломная...

– Умная, – поправляю я. – Холодная, расчетливая, ловкая стерва.

– Теперь ты понимаешь, почему ее нельзя недооценивать, – тихо говорит Элайджа, возвращаясь к столу.

Мы все поворачиваемся к нему, а он останавливается в нескольких шагах от нас, глядя на пергамент.

– Она готова отправить собственного сына поджечь остров. Она готова заключить союз с дозором, хотя они всегда были по разные стороны закона. Она не остановится ни перед чем. Ею движет нечто куда более глубокое, чем жажда власти.

Мы все какое-то время молчим, а мои пальцы невольно тянутся к метке на запястье. К стрелке компаса, пронзенной клинком. Я не вижу ее в полумраке дома Кая, но знаю, что она там. Знаю, что, если выйду под полную луну, она засияет ярко-ярко, как прошлой ночью, напоминая мне о связи с Элайджей Тресильеном. О моем обещании.

О мести.

Теперь, похоже, защита Розвира и уничтожение Реншоу – одно и то же. Если она объединилась с дозором, то обе силы представляют прямую угрозу островам, моему дому, моему народу... И угрозу эту нужно устранить прежде, чем они устранят нас.

Я поднимаю руку, не отрывая взгляда от лица Элайджи. Его глаза встречаются с моими, и я понимаю, что для него наступил сейчас переломный момент, миг перед тем, как мир накроет шторм. Его спокойствие и уверенность – затишье перед бурей.

– Время пришло, не так ли? – негромко говорю я. – Я готова.

Он кивает, глядя лишь на меня.

– Время пришло.

Над моим домом все еще клубится дым, подобный туману. Крыша обрушилась, и хотя внешние стены по-прежнему стоят крепко, я знаю, что внутри найду лишь обугленные осколки своего разбитого сердца.

Подходит Агнес, кладет голову на мое плечо, обнимает меня за талию. Мы обе поспали урывками несколько часов в ее доме, помылись и, изголодавшиеся, жадно съели простую морковную похлебку, приправленную островными травами, с яйцами от домашних кур и хлебом, испеченным отцом Агнес. Ни мяса, ни птицы. Ни свинины, ни цыплят, ни фазана, ни даже кролика. Сейчас весна, и поля только начали приносить нам скудный урожай. Но запасы на исходе, а дичь редка. Так что к забою приходится подходить с умом, особенно теперь, когда у нас прибавилось ртов.

– Можешь взять что-нибудь из моих вещей. У меня есть одежда, которая тебе будет впору. И мой клинок при тебе, – тихо говорит Агнес.

Тяжело вздохнув, я приваливаюсь к ней, и мы просто стоим, глядя на сгоревший дом. Такое чувство, что эта глава моей жизни закончена. Дом хранил все воспоминания о маме, об отце, их небогатое имущество. Здесь мы готовили еду, делились новостями, чинили папины рыболовные сети. Здесь я погружалась в сны и кошмары. Здесь отец рассказывал мне сказки о диких злобных тварях, когда мама покидала нас, чтобы утолить свою жажду.

Здесь я родилась, и здесь умерла прежняя Мира, ничего не знавшая о своей сути.

– Если бы папа был жив, он бы уже искал новое место для постройки дома, думая о будущем. – Я сглатываю. – А мама бы ему не мешала. Она бы пошла к морю, чтобы смыть усталость. Может, взяла бы с собой и меня, поплавать под волнами.

Рука Агнес напрягается.

– Все это по-прежнему в тебе. Они все тут. Мы носим их с собой, верно? Моя мама наверняка была бы в доме собраний, выпытывала бы у Перл рецепты ее снадобий.

– Она бы весь день таскала тебя за собой, с огромной грудой бинтов, сооруженных из ее же рубашек, требуя, чтобы ты не отставала.

Короткий смешок срывается с губ Агнес, и она отстраняется.

– Думаю, их призраки сегодня здесь.

– Наверное, ты права, – вздыхаю я. – И я знаю, что бы сказали мне мои родители. Оба.

Агнес сжимает мою руку.

– Они бы сказали тебе быть сильной. Надеяться. Бороться за то, во что ты веришь.

У меня перехватывает дыхание, и я быстро сую руки в карманы куртки.

– Я чувствовала такое... опустошение. Словно я выдолбленная миска. Но, надеюсь, это изменится, и я как-нибудь да найду вновь дорогу к себе.

– Может, к тем, какими мы были раньше, и нет возврата.

Я смотрю на подругу, стоящую на фоне обугленных, дымящихся останков моего дома. Она уже вымыла рыжие волосы, но еще не заплела их. Буйная огненная грива обрамляет усыпанное веснушками лицо. В последние недели я почти не видела, как Агнес улыбается. Все, что случилось, изменило и ее тоже. Возможно, она права: пути назад нет. А вдруг я не найду ту нить, те узы, что удержат меня от падения в черную пустоту, поселившуюся в груди? Станет ли дыра моей сутью? Что помешает мне превратиться в существо, живущее в моей крови, существо, жаждущее лишь мести?

– Этот кошмар не оставляет меня, – признаюсь я. – И не знаю, оставит ли когда-нибудь. Я словно оцепенела – а может, это ярость переполняет меня, не знаю, но я больше не вижу ничего хорошего из того, что было прежде.

Агнес, засопев, поворачивается – и яростно обнимает меня.

– Увидишь еще. Дай только время. Ты правильно поступаешь, уходя. Знаю, пока так не кажется, но мы обязательно увидимся снова. И когда все это закончится, у нас останется Розвир. И мы останемся друг у друга. Может, ты и не будешь той, кем была до того дня, но если ты будешь помнить, почему уходишь, помнить о своем стремлении защитить то, что у нас есть, то когда-нибудь ты найдешь и себя. Даже если ты зла. Даже если оцепенела... – Голос ее опускается до шепота. – Помнишь тот свой сон? Как ты летишь средь звездного света?

И я вспоминаю – бархат ночи, звезды и неведомая рука, сжимающая мою ладонь, ведущая меня сквозь тьму.

– Потому что это было до всего, что случилось?

– Потому что это твоя мечта о настоящей свободе.

И тогда я тоже обнимаю Агнес и зарываюсь лицом в ее волосы. Вдыхаю аромат свежеиспеченного хлеба и розмарина с нотками лаванды и дыма. Мне хочется верить ей, верить, что мы справимся. Хотя я и сомневаюсь, что она права, говоря, мол, когда все закончится, у нас останется Розвир.

Я не уверена даже в том, что мы останемся друг у друга.

Отпускаю подругу, не желая длить прощание. Если задержусь, не знаю, смогу ли уйти на этот раз. Она начинает собирать для меня одежду: пару рубашек, бриджи, кое-что из нижнего белья. Потом кладет в холщовый мешочек булочку с яблоками из пекарни ее отца. Мою любимую.

Когда я направляюсь к Элайдже, меня не оставляет ощущение, что иду я к своему концу. Словно падаю с обрыва в глубокую неумолимую пучину. Смотрю на собравшихся островитян – мой народ и людей с Пенрифа. Они прикладывают ладони к сердцам, прощаясь, а глаза их круглы и полны страха. Взгляд выхватывает из толпы широкоплечего Кая и Артека, стоящего рядом с братом. Брин опирается на палку, а неподалеку переминается Перл, и в руках ее – склянки с мазью. Они останутся тут на пару дней, чтобы помочь, а потом отправятся в безопасное место, подальше от глаз дозора. Потом я смотрю на Агнес, милую Агнес, пытающуюся скрыть слезы, и Феока, обнимающего Трицину, которая прижимает к груди малышку. Я не могу подвести этих людей. Они – мой дом, моя родня, мое сердце.

– Ты готова? – спрашивает Элайджа, протягивая мне руку.

После секундного колебания я сжимаю ее – и чувствую его тепло, обволакивающее кожу, и запах полуночи окутывает меня. Я смотрю в его глаза и вижу, что бушевавшая в этом человеке буря унялась. Он вновь – та тихая гавань, которую я нашла несколько недель назад, когда была в полном отчаянии и плыла по течению. И в этот момент я понимаю, что поступаю правильно, доверившись этому человеку. И то, что я заключила с ним сделку, тоже правильно.

– Я готова.

Он улыбается. Маленькое окошко в его сердце приоткрывается, и от тепла наших сомкнутых рук вспыхивают и бегут по моим венам трепетные искры.

– Тогда задержи дыхание. И не отпускай меня.

Глава 6

Мы шагаем в тень. В груди все сжимается, когда я вижу, как окружавшие меня лица растворяются во тьме. Я тону, я отрываюсь от земли, я лечу, подхваченная бешеным штормом, – и все это одновременно. Единственное, что я чувствую, это рука Элайджи, и я сжимаю ее крепче, ведь мне нужно ощущать его присутствие, нужно знать, что я не останусь одна в этой бездонной, пустой утробе ночи. Я ничего не вижу, не могу дышать, и когда в грудь впиваются когти паники, я волей-неволей открываю рот и кричу.

И тут мир обретает четкость.

Падаю на колени, судорожно глотая воздух, трясясь всем телом. Элайджа отпускает мою руку, и я тут же упираюсь обеими ладонями в пол, чувствуя, как вгрызается в плоть резкий холод каменных плит.

– С каждым разом будет легче, – говорит Элайджа, и голос его звучит словно с другой стороны длиннющего туннеля, как будто я все еще где-то очень и очень далеко.

Постепенно бешено колотящееся сердце унимается, входя в привычный ритм, а глаза привыкают к полумраку.

Я в длинной комнате, обшитой панелями темного дерева, с высокими окнами, в которые сочится тусклый свет. Большую часть пространства занимает массивный стол, окруженный креслами – по двенадцать с каждой стороны. На стенах висят портреты, написанные в приглушенных тонах, и лишь золотые вкрапления изредка поблескивают на свету. На одном холсте изображена семья. У ног хозяина лежит собака размером с крупного волка. Это, наверное, тот замок на вершине скалы, замок в форме звезды, высящийся над городком внизу.

– Добро пожаловать в замок Эннор, мою обитель, резиденцию Дома Тресильен.

Элайджа прислоняется к стене в нескольких шагах от меня. Губы его кривит усмешка, руки скрещены на груди, и хотя он, похоже, пытается изображать развязность, я вижу напряжение в его глазах, вижу, как он слегка сутулится – и как он бледен. Моргнув еще пару раз и неслышно выругавшись, я трудом распрямляюсь и поворачиваюсь к нему:

– Это никогда больше не повторится. Никогда.

Элайджа небрежно пожимает плечами, и ухмылка его становится еще шире.

– Как хочешь. Кстати, пожалуйста.

– И за что это я должна была тебя благодарить?

– За то, что я постарался сделать наше путешествие легким и быстрым. Это не всегда так приятно.

Я изумленно таращусь на него.

– Это – приятно?

– Сплошное удовольствие. Так что, как я и сказал, – пожалуйста.

Не успеваю я ответить (или хорошенько стукнуть его по башке чем-нибудь тяжелым, что под руку подвернется), дверь в углу комнаты отворяется. Элайджа тут же широко разводит руки, точно распахивая объятья, и его насмешливая ухмылка становится куда более искренней, даже теплой.

– О, Каден, – говорит он, – познакомься с Мирой. – Элайджа указывает на меня взмахом руки. – Она поживет у нас какое-то время.

Улыбка новоприбывшего – ну просто зеркальное отражение ухмылки Элайджи. Каден очень похож на Элайджу – такой же высокий, широкоплечий, с фигурой воина. У него светлые волосы, чуть кривоватый нос, как будто давнишний перелом плохо сросся, а глаза голубые, как летнее небо. Он шагает ко мне, протягивая руку. Но если Элайджа отчужден и скрытен, будто высечен из самой полуночи, Каден – полная его противоположность. Он словно солнечный зайчик. Я инстинктивно тянусь к нему, и улыбка сама собой растягивает губы.

– Приятно познакомиться, – говорит он, кивает, отпускает мою руку и отступает. – Надеюсь, Эли не испортил тебе настроение. Он бывает малость раздражительным, если не выспится или не поест хорошенько.

Я смотрю на Элайджу, вновь перевожу взгляд на Кадена и сглатываю. Они так похожи, и все-таки в чем-то разные. Нет, они не братья, но определенно родня, члены Дома Тресильен, семьи, владеющей островом Эннор на протяжении поколений.

– Вы родственники?

– К сожалению. – Каден закатывает глаза. – Но, клянусь, я много лучше этого типа, во всех отношениях. Я раздражителен, только когда пропускаю завтрак.

– Это правда. Тебе ли не знать.

Я моргаю, пытаясь сообразить, что к чему.

– Вы... кузены?

Каден кивает.

– Наши матери были сестрами.

– Были?

Он отводит взгляд, и я пугаюсь, что сказала что-то, чего говорить не следовало. Долгую секунду все молчат, потом Каден, хмурясь, смотрит на Элайджу.

– Мы не знали, что тебя не будет так долго. И вид у тебя...

– Возникли осложнения. – Элайджа вздыхает. – Мне пришлось перенестись... несколько раз. Больше, чем я был готов.

Каден хмурится еще пуще, уже озабоченно, открывает рот, чтобы сказать еще что-то, но Элайджа быстро перебивает его:

– Я попрошу Эмму показать тебе твою комнату, Мира. Когда освежишься, можешь присоединиться к нам за ланчем.

– Мою комнату?

Элайджа приподнимает бровь.

– А где, по-твоему, ты разместишься, пока мы составляем план?

– Ну не в замке же, – бормочу я, поворачиваюсь к двери – и обнаруживаю женщину, стоящую чуть ли не вплотную ко мне. – Ой!

– Ты привыкнешь, – усмехается Каден. – Это Эмма.

Эмма цыкает на них обоих, потом одергивает мои рукава, расправляя их. Ее пристальный взгляд скользит по моей одежде, по моим волосам, оценивая меня, и на лбу женщины появляется неглубокая морщинка. Я никак не могу определить ее возраст. С серебристыми волосами и бледной кожей она кажется разом и юной девушкой, и старухой. А когда я пытаюсь приглядеться получше, то ловлю себя на том, что отвожу глаза, словно мне не позволено так на нее смотреть. Удается заметить лишь цвет ее глаз – они темно-зеленые, как листва. Женщина в мгновение ока оказывается рядом с Элайджей, касается его щеки. Странно, они тоже похожи, но в чем именно проявляется это сходство, я не могу уловить.

– Тебе нужно хорошенько поесть. И отдохнуть. Ты потратил слишком много сил.

– Эмма! – бурчит Элайджа, мягко отталкивая ее руку.

– Что? Мы оба это знаем. Забавно, что ты привел девушку в официальный обеденный зал. Как будто хотел проскользнуть мимо меня.

– Даже не мечтал.

Я наблюдаю за их пикировкой – и вижу, что Эмма постепенно становится почти прозрачной, словно стрекозиное крылышко. Я щурюсь, думая, что это просто от усталости. Глаза явно меня обманывают. Миг – и Эмма уже вновь рядом со мной, стискивает мой локоть костлявыми пальцами.

– Сперва в комнату. Я приготовила ванну. Потом поешь. – Она косится на Элайджу. – Ко всем относится, а то все вы как мешки с костями!

Эмма выводит меня из зала, и прежде, чем за нами со скрипом закрывается дверь, я успеваю заметить, как Каден с Элайджей закатывают глаза. Отпустив мою руку, Эмма стремительно, как-то по-птичьи шагает по широкому, выложенному каменными плитами коридору. Она маленькая, хрупкая, в светло-голубом платье, но, клянусь, глядя ей в спину, я вижу сквозь нее коридор. Спешу за ней, понимая, как легко заблудиться в этом замке. Тут повсюду двери, двери, лестницы, полускрытые тяжелыми портьерами, круто поднимающиеся вверх или резко сворачивающие. Сет говорил, место это волшебное и набито сокровищами... Забавно, что снаружи этот огромный замок не кажется таким уж большим. Может, это благодаря магии он вместился в тесное пространство? Торопливо нагоняя Эмму, свернувшую на развилке коридора направо, я едва не налетаю на нее.

Она смотрит на меня весело поблескивающими зелеными глазами.

– Твоя комната. – Эмма протягивает мне ключ, серебряный, длинный, легкий, как перышко, как сам воздух. – Запрись. Замок, бывает, подшучивает над гостями, пока не привыкнет к ним.

– Подшучивает?

Женщина пожимает плечами, как будто это совершенно очевидно.

– Семейство Тресильен состоит из многих поколений ведьм, так чего же ты ожидала?

Ведьм? Элайджа об этом не говорил. Но я ведь видела, как он может входить в тени и выходить из них, как повелевает странной магией, – так что же, и остальные члены его семьи обладают подобной силой? И я снова задумываюсь, кто он такой, каков источник его власти над магией и тенями.

Эмма меж тем толкает дверь, приглашая меня войти в комнату.

– Спасибо, – говорю я. – Можно мне называть вас Эммой?

– Да. – Женщина ухмыляется, демонстрируя полный набор безупречных зубов. – Это будет неплохо. Ванна почти готова. Закрой-ка ты лучше краны, пока вода не перелилась.

– Ой! – Я бросаю взгляд в глубину комнаты, а когда поворачиваюсь снова, Эмма уже исчезла.

Вняв ее предупреждению, затворяю дверь и поворачиваю ключ в замке. Раздается тихий щелчок, а потом комната словно бы передергивается, ежится так, что половицы дрожат под ногами. Едва заглянув в спальню, я вспоминаю второй совет Эммы, бросаю на пол мешок и кидаюсь к двери слева, ведущей в ванную комнату, где исходит паром полная до краев ванна на толстых когтистых лапах. Торопливо заворачиваю краны – и тяжело вздыхаю, глядя на горячую зеленоватую воду. От нее исходит сладкий запах, как от цветов старухи Джони, которые она рассаживает по клумбам вокруг дома собраний. Фиалки, душистый горошек, розы... Я еще раз глубоко вдыхаю, впуская прогревающий до самых костей ароматный пар в легкие. Потом медленно раздеваюсь и залезаю в ванну, полностью, с головой погружаясь в воду.

Приняв ванну, я заворачиваюсь в поджидающее меня полотенце и, шлепая босыми ногами, возвращаюсь в спальню. Там стоит огромная кровать с балдахином, подобные которой я видела, заглядывая в окна богатых купеческих домов в Пенскало. Еще здесь есть большой платяной шкаф, сундук с чистым бельем и туалетный столик, на котором лежат расческа и зеркальце. Бросив мимолетный взгляд на свое отражение, я убеждаюсь, что выгляжу усталой, осунувшейся. Золотистые волосы влажным туманом лежат на моих плечах.

Но сейчас меня больше всего привлекает зарешеченное окно, выходящее на город и море. У окна стоит заваленная подушками банкетка, присев на которую, можно полюбоваться пестрым гобеленом домов и рыночных площадей внизу. Озаренная весенним светом картина прекрасна – с набережной, уставленной ловушками для омаров, с суетящимися или прогуливающимися людьми. Некоторое время я просто смотрю, размышляя, каково это – быть одной из них. Заниматься повседневными делами. Окружить себя семьей, любящей и заботящейся о тебе. Иметь дом, и очаг, и сытную еду, которой можно насладиться в тишине и безопасности, без дозора и Реншоу, готовых все это отобрать. На миг я закрываю глаза.

А когда вновь открываю их, чужая комната кажется пустой и унылой. Я бреду к мешку с вещами, которые одолжила мне Агнес, натягиваю одну из ее поношенных рубашек и плюхаюсь на кровать. Рубашка пахнет ею: лавандой, травами, хлебом и пронизывающим все тончайшим привкусом моря. Сердце мое сжимается. Я не знаю, когда снова увижу подругу, или Кая, или хоть кого-нибудь из наших островитян.

Я оставила позади тлеющий Розвир, и теперь я одна, и мне не спрятаться от острого чувства вины. Сжимаю кулаки, напоминая себе, зачем я здесь. Напоминая о сделке, которую заключила с Элайджей. О том, что мое сердце жаждет мщения, о том, что, когда мой клинок напьется крови предателей, все мы будем свободны. Страдания и потери не будут напрасными.

Я натягиваю одеяло, прячась под него с головой, заново переживая каждую секунду последних часов: пожары, лихорадочные поиски выживших, страх, терзавший меня, когда я вела людей с Пенрифа мимо подводных рифов... Закрываю глаза, погружаюсь в пучину пустоты внутри себя и наконец засыпаю.

Глава 7

Прошло два года, и Дальние острова уже совсем не такие, какими она их помнит.

Бриэлль прибывает в среду днем. Море неспокойно, пенные волны тянутся к палубе «Флориана». «Флориан» – торговое судно, крепкое, построенное для долгих путешествий. Корабль идет из Хейл-Харбора, гавани Арнхема, вдоль Проливов к Валстре. Это единственный корабль, согласившийся взять пассажирку и доставить ее к Дальним островам – за весьма щедрую плату, естественно. Никто больше не хочет останавливаться здесь. Слишком много ходит историй о призраках в окрестных водах, о блуждающих огнях, которых не должно существовать. И о стаях пикси, досаждающих остаткам островитян.

Она высаживается на главном острове, Эгане, с рюкзаком за широкими плечами и пергаментом в кармане куртки.

Но остров Эган зловеще тих. Там, где на набережной когда-то возбужденно толпились игроки в кости, где продавали за медяк горячие булочки, где сновали карманники, теперь царит лишь дозор. Бриэлль сглатывает, тихонько наблюдая за ними, за этими людьми, которые, досмотрев торговое судно, кивают ей с каким-то мрачным недоверием, разрешая следовать дальше. Она входит в город. Сердце стучит быстрее обычного. Дозор изменил Эган, отнял у него жизнь.

Сердце колотится не от страха. От ярости.

Бриэлль направляется к гостинице «Мелюзина», заведению, которое, как она знает, еще держится на плаву. Неказистое здание с узкими окнами и покатой крышей сонно смотрит на гостью. Названа гостиница в честь чудовища, обитающего в реках на родине ее хозяйки. Как-то раз, после нескольких стопок, Бриэлль спросила трактирщицу, почему та нарекла свое заведение именем столь ужасного существа. И женщина, навалившись на барную стойку, прошептала: «Мелюзина не просто ужасна, охотница. Она вечна. Отруби ей голову – и она отрастит новую. Проткни ей сердце, и она захихикает от удовольствия. Ее нельзя убить. Очень подходит для моего бизнеса, тебе не кажется?»

Сейчас Бриэлль смотрит на вывеску над дверью, и эти слова крутятся в ее голове. На вывеске изображено сине-зеленое речное чудовище в обрамлении выцветших золотых букв. Бриэлль касается пальцами груди в том месте, где бьется сердце, ощущая твердость скрытого под рубашкой медальона, потом наклоняется, ныряя под притолоку, переступает порог и оказывается в почти непроглядном мраке.

– Сегодня приезжих не обслуживаем, – шелестит голосок из-за стойки. – Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

– Даже старого друга?

Трактирщица резко оборачивается и, прищурившись, смотрит на Бриэлль. Хелена по-прежнему носит прическу, как носили в Лицине во времена ее молодости: черные локоны собраны высоко на макушке, тонкие завитки лежат на выпирающих скулах. Некогда сдобная, пухленькая, теперь она утратила всю свою полноту. Под глазами мешки. Но когда Бриэлль ступает в пятно проникающего в окно водянистого света, улыбка преображает черты пожилой женщины, делая их почти юными. Что ж, по крайней мере своего стального глянца она не утратила.

– Охотница, – выдыхает Хелена, со стуком опуская на стойку стакан, который вытирала, – ты вернулась.

Бриэлль подходит к бару, улыбаясь в ответ на улыбку хозяйки, и пожимает протянутую ей руку.

– Наконец-то.

– Ты будто стала выше. Но слишком худа. Все еще любишь крольчатину? Келл! – кричит хозяйка, не отрывая, впрочем, взгляда от лица Бриэлль. – Тебе повезло. Келл вчера ставил силки, а поутру испек отличный пирог.

Слышатся быстрые шаги. Появляется паренек чуть моложе Бриэлль. Моргая, он вытирает руки о тряпку. Его каштановые волосы растрепаны, на лбу белеет полоска муки. Он видит, кто пришел, – и радостно смеется.

– Ты не торопилась! Ну, и где мой выигрыш? Ты должна мне как минимум серебряк!

– Вот наглец. – Бриэлль не нравится, какие они оба тощие, бледные, не нравится, как запали их глаза. Покопавшись в кармане, она подбрасывает серебряную монету, которую Келл ловко ловит. – Разве я когда-нибудь не платила?

– Все когда-нибудь случается в первый раз, охотница, – говорит Келл, после чего возвращается к двери, через которую вошел, и, глядя на Бриэлль, вопрошающе приподнимает бровь. – Пирог? Брюква-картошка? Стряпня вашего ковена моей и в подметки не годится.

Бриэлль с ухмылкой похлопывает себя по животу.

– Я два года ждала твоей стряпни, Келл.

Хелена ставит перед ней наполненный до краев стакан.

– Пей. И рассказывай новости из Арнхема.

Бриэлль делает большой глоток. Густой горьковатый напиток мигом согревает каждую клеточку тела. Она вытирает рукавом рот, ставит стакан и начинает плести историю последних двух лет. Так это и работает. Настоящая валюта в ее заданиях вовсе не монеты. Это истории. Истории о переменах и волнениях на континенте. Именно таких новостей жаждут люди вроде Хелены – новостей, которые переносят их из маленьких тесных мирков в самые далекие дали, где бывала Бриэлль.

– А ты, Келл? – Бриэлль делает паузу, принимая у парня тарелку с пирогом с крольчатиной. Желудок урчит, она быстро подцепляет вилкой и отправляет в рот кусок – сочный, ароматный, приправленный диким чесноком. И едва не стонет, слизывая с зубцов мясную подливку. – Как тут Дальние острова?

Келл облокачивается на стойку рядом с Хеленой, и они коротко переглядываются. Бриэлль делает еще глоток, не мешая им решать, с чего начать. И сколько чего рассказать ей. Сколькими секретами поделиться с ней, охотницей на монстров, ведьмой.

– Единственные наши посетители – те, кому дозор позволяет ступить на наши берега.

– Значит, все тихо?

Келл с полминуты мешкает.

– Люди, случается, исчезают. Ну, кое-кто уезжает, когда ему удается получить разрешение или проскользнуть мимо дозора. Но бывает, что кто-то просто... не появляется. – Парень пожимает плечами. – Не знаю, как еще объяснить. Это не то место, которое ты помнишь, охотница. Мы... затравлены.

– А вы не думали переехать? Вернуться в Лицину или отбыть еще куда подальше?

Хелен быстро качает головой, прикусывая губу.

– Месяц назад трое пробрались на борт идущего мимо торгового судна без разрешения на проезд. Дозор нашел их всех.

Слова ее повисают в воздухе туманом, который не развеешь радушными возгласами. Бриэлль слышала, что дозор проверяет наличие пропусков, получить которые почти невозможно. По рукам ходят фальшивки, как плохие, так и хорошие, и каждая стоит целое состояние – а все ради того, чтобы люди могли передвигаться между Арнхемом, островами и континентом. Правящий совет предпочитает, чтобы народ этого не делал. Путешествуют только торговцы и ведьмы, да и то лишь с одобрения совета, заплатив за разрешение немалую цену.

– Мне жаль. Правда, – говорит Бриэлль.

– Ты тут ни при чем, – со вздохом отвечает Хелена. – Чьих это рук дело, всем нам известно. Но что уж тут рассусоливать. Ты здесь на задании, да? Твой ковен отправил тебя сюда?

– Да. – Бриэлль поудобнее устраивается на табурете и устремляет взгляд на Хелену. – Что ты можешь рассказать мне о гнезде пикси?

В таком гнезде главное – найти королеву. Бриэлль прочесывает восточную часть острова – крадучись, сливаясь с ландшафтом. Часа три спустя она находит свидетельства наличия гнезда: россыпь рыбьих голов и птичьих костей, среди которых что-то поблескивает. Присев на корточки в зарослях вереска и папоротника, она изучает отбросы. Блестит золотой браслет со сломанной застежкой. И медальон с осколком кристалла – по такому фигурному стеклу высшее общество Хайборна просто с ума сходит. И кольцо из тех, что надевают на мизинец.

Между прочим, мизинец тоже здесь, в кольце.

Бриэлль тяжело вздыхает, разглядывая бледные кости. Растрескавшийся птичий череп, хребты нескольких рыб среднего размера – вероятно, это была сайда. Прикусив губу, Бриэлль изучает палец. Определенно человеческий. Скорее всего, принадлежал он кому-то из дозора, не островитянину. Ноготь слишком ухожен, и полоски грязи, свидетельства тяжелой работы, под ним нет. Неудивительно, что ей дали это задание. Порывшись в сумке, она выуживает флакон с нежно-розовыми цветами.

Морозные цветы славятся своей красотой, вкусом и запахом. Растут они в северных горах Арнхема. Их добавляют в напитки на декадентских вечеринках в Хайборне, демонстрируя таким образом власть и богатство. Но используют их и охотники – как приманку.

– Вы же где-то рядышком, верно? – бормочет Бриэлль, озирая вереск. – Посмотрим, манит ли вас что-то кроме золота, блесток и костей.

Она откупоривает флакон и достает один из розовых цветков. Сминает его, растирая пальцами, пускает лепестки по ветру. Сначала ничего не происходит. Вокруг царит тишина, словно сам остров затаил дыхание.

А потом охотницу накрывает волна. Она сгибается под шквалом пикси, устремившихся к флакончику. Перчатки защищают руки от укусов мелких, острых, как иглы, зубов, сверкающих в голубоватых деснах. Пронзительный визг, кошмарный, как скрежет когтей по граниту, ввинчивается в мозг, и Бриэлль быстро оборачивается, вглядываясь в рой крохотных тел.

– Вот ты где.

Королева. Не больше ладони, но от нее исходит фосфоресцирующее свечение. Бриэлль тянется к самому маленькому кинжалу из тех, что висят на перевязи на ее груди, и стремительно бросает его в королеву. Охотница не промахивается. Кинжал попадает крохе прямо в сердце. Пикси кричит, светло-зеленые волосы развеваются вокруг бледного личика с мелкими резкими чертами. Потом крылья королевы обмякают, тельце падает на землю – и весь рой опускается вместе с ней.

Бриэлль шмыгает носом, заправляет за ухо выбившуюся прядь волос, встает и отряхивается. Одна из маленьких тварей прогрызла рукав ее куртки, оставив крохотные дырочки там, где мелкие зубки натыкались на то, что слишком твердо для них. Отбрасывая тельца, переступая через кустики вереска, она добирается до королевы и поднимает ее. Бриэлль не вытаскивает из трупика кинжал, чтобы не потерять ни капли драгоценной голубой крови. Пора приступать к извлечению.

Достав из мешка дюжину склянок и шприц, Бриэлль тщательно осушает до капли каждого пикси. Большая часть крови будет храниться в ковене Септерн, у малефанты, а остальное будет передано своего роду курьеру для распространения среди аптекарей Арнхема и всего континента. Кровь подпитывает магию ведьм; с ее помощью они создают заклятья, проклятья и чары, которыми торгуют, пополняя казну и обучая из этих средств наиболее образованных ведьм ковена. Но кое-что отправится правящему совету Арнхема в качестве налога – как и кровь любого из тех существ, на которых охотится Бриэлль.

Закончив работу, она выдергивает кинжал из груди королевы, тщательно протирает лезвие и вешает клинок на перевязь. Потом снова принюхивается, озирая хрупкие крохотные тела, радужные крылышки, бледно-голубые и зеленоватые лица. Давая охотнице задание, малефанта рассказала, какими ужасами славятся эти твари. Воруют ночами пальцы ног. Глазные яблоки. И, хуже всего, мизинчики младенцев. Бриэлль содрогается. Разбросанные останки она оставляет среди вереска, на поживу воронам. Она не ведает жалости к подобным созданиям, злобным проказникам, воришкам-«сорокам», убивающим просто забавы ради. В последний раз проверив, все ли пузырьки надежно закупорены, она отправляется назад, в гостиницу «Мелюзина».

Глава 8

Сунув в карман изящный ключ, я еще раз проверяю, заперта ли дверь спальни. День уже в разгаре. Сама не знаю, как это вышло, но я проспала до полудня. Выругавшись, погружаюсь в размышления, куда направиться. Отведенные мне покои находятся на развилке; коридоры тянутся и вперед, и влево, и вправо. Настоящий лабиринт. Мешкаю, пытаясь вспомнить, откуда мы с Эммой пришли сюда несколько часов назад. Но все эти коридоры и лестницы путаются в голове, и я понимаю, что не представляю, где нахожусь. Тогда, махнув рукой, бормочу себе под нос короткую считалочку, указывая на каждый коридор по очереди, и «выигрывает» левый, круто сворачивающий куда-то во тьму, – но и правый тоже ведет во мрак. Так что иду налево. Подошвы ботинок стучат стишком громко, и между стенами мечется глухое эхо.

Пытаюсь вспомнить, что я знаю о замке Эннора. Он имеет форму пятиконечной звезды, каждый луч которой венчают башни, при этом пространство внутри крепостных стен кажется куда большим, чем выглядит снаружи. Когда я в прошлый раз была на Энноре с Сетом, он говорил о каких-то немыслимых сокровищах, спрятанных в замке. «Они владеют магией. И несметными богатствами. Такими, что тебе и не снилось...» Но пока все, что я видела, – огромные сводчатые помещения с мебелью, которая, пожалуй, простояла тут лет сто, а то и больше. Не без труда выбросив из головы голос Сета, я сосредотачиваюсь на коридоре. Возможно, Сет знал также о ведьмах Дома Тресильен, и поэтому твердо верил, что замок полон магии и сокровищ.

Коридор увешан картинами, по большей части портретами мужчин и женщин. На некоторых изображены целые группы людей. Один холст, перед самым поворотом в густые тени, привлекает мое внимание. Он очень большой, на полстены, и изобилует золотыми и розовыми мазками, словно охвачен пламенем. На картине изображен величественный старомодный галеон – о таких я только слышала да видела зарисовки. Этот корабль определенно не из тех, на которых торговцы ходят мимо Везучих островов. Трехмачтовый, с раздутыми ветром белыми парусами, он просто прекрасен. Но корабль кренится к воде, вокруг вздымаются волны, грозя поглотить судно, а в темном углу картины я замечаю то, чего не должно там быть. Щупальце, толстое щупальце, тянущееся к кораблю. Прищуриваюсь, приглядываясь, делаю шаг ближе и замечаю в море под галеоном тени. И понимаю, почему корабль накренился. Его схватило что-то громадное, что-то ужасное...

– Кракен.

Сердце подпрыгивает. Я оборачиваюсь и вижу прислонившегося к стене Элайджу в темно-синей рубашке, темных штанах и ботинках, бодрого и посвежевшего. От недавней усталости не осталось и следа. Насмешливая улыбка на его губах говорит о том, что часть былой развязности вернулась к нему. Я слежу за его пальцами, убирающими упавшие на лицо пряди, – и едва не тону в пронзительной глубине его глаз, сверкнувших при встрече с моими. Сердце начинает стучать быстрее, и я, кажется, краснею, уловив слабый намек на его запах: кедр и лимон с нотками морской соли. Я глубоко вдыхаю, но поскольку аромат слишком пьянит меня, скрещиваю на груди руки и хмурюсь, досадуя на себя.

– Ты всегда так подкрадываешься?

Игнорируя вопрос, он смотрит поверх моего плеча на картину.

– Этот галеон был гордостью моего прадеда. Однажды он шел вдоль южного побережья Лицины, и то был последний раз, когда кто-либо осмеливался бороздить этот участок моря.

Я вновь поворачиваюсь к холсту, смотрю на извивающееся щупальце.

– Из-за кракена?

– Да, из-за этого и других. Это место просто кишит монстрами. Вот почему флотилии Арнхема и Скайлана так тщательно патрулируют и охраняют Проливы, и вот почему островитяне вроде вас... – он делает шаг ко мне, – ...не что иное, как заноза в заднице правящего совета.

– Понятно.

Мы оба смотрим на кренящийся галеон. Тени под кораблем так и притягивают взгляд.

– Я как раз шел за тобой.

Поворачиваюсь к Элайдже. Взгляд мой скользит по его профилю к впадинке между ключицами и останавливается на верхней пуговице рубашки.

– Да?

– Ты пропустила ланч, но я позвал ближний круг, и Эмма готовит нам еду. Теперь, когда ты отдохнула, пора приступать к работе. – Он медлит, глядя на меня. – Мои друзья ждут не дождутся встречи с тобой.

Приподнимаю брови:

– Звучит зловеще.

Элайджа молча улыбается и жестом приглашает меня следовать за ним. И снова меня встречают коридоры, коридоры, картины, двери, но все какое-то старое, изношенное, как увядающая красота того галеона.

– Удивляюсь, как это дозор не ломится сюда, чтобы обыскать замок, – замечаю я.

– Дозор властвует на землях, принадлежащих правящему совету, а это частный остров... от высадки на который их удерживают обильные взятки, которые время от времени суются в нужные руки.

– Дозором движут деньги и власть.

– Можно было бы еще добавить ложное чувство долга, но – да. Я бы не сказал, что они выше коррупции, а ты как полагаешь?

– И все же они не могут не хотеть искоренить вас. Ищут, должно быть, способ проникнуть на остров. Или они не связывают Элайджу с плакатов о розыске с лордом Тресильеном из Дома Тресильен?

– Все мои действия абсолютно чисты...

Я фыркаю.

– ...на бумаге. – Элайджа откашливается. – Пиратство – страшное преступление, в котором повинна Реншоу. Но я владею некоторыми маршрутами и имею лицензии на перевозку определенных товаров, как любой добропорядочный торговец. Правящий совет получает свою долю, а дозору приказано смотреть в другую сторону.

Я прищуриваюсь:

– Каких именно товаров?

– Если ты о трюме «Фантома»...

Подавляя дрожь, вспоминаю ряды пузырьков с кровью и не могу не думать о собственной крови и о крови моей матери, хотя Перл и заверяла меня, что они никогда не перевозили кровь сирен.

– Да.

Элайджа останавливается.

– Аптеки не противозаконны. Как и магия. У нас есть соглашение с ковеном Хайборна. Они позволяют нам брать необходимые склянки, и мы распространяем их по аптекам, которыми я – или, точнее, Дом Тресильен – владею. Как я уже тебе говорил, тот груз шел от гнезда особо злобных виверн, которые забавы ради вырезали целую деревню в Хребтах. Я не испытываю ни малейшей жалости к этим проклятым тварям и не жалею, что их кровь пойдет на снадобья и зелья, которые поддержат жизнь и здоровье нормальных, простых людей. Кстати, Перл использует кое-какие из этих снадобий, исцеляя ваших раненых на Розвире.

Я облизываю губы.

– Значит, ведьмы тебе не принадлежат? Как и их охотники? Ты унаследовал остров, так почему бы ведьмам из твоей семьи не унаследовать ковен?

Улыбнувшись, он снова шагает по коридору.

– Ведьмы никому не принадлежат. Их ковены... древние. И – да, ведьмы Тресильен являются частью ковена, того, с которым я по сей день имею дело, но они не владеют им. Их охотники – единственные, кто извлекает кровь из чудовищ нашего мира. – Он разводит руками. – Они охотятся на монстров, разливают кровь по бутылкам, используют ее для заклятий и снадобий, которые создают, чтобы продавать тому, кто больше заплатит, или оставлять себе, а остальное я беру в ковене Хайборна, с которым связан мой Дом. Аптекари перегоняют кровь, превращая ее в порошок для потребления людьми, идущий в пилюли и настойки. Как мой аптекарь Хауден, лечивший Сета в Порт-Тренне. – Элайджа приподнимает бровь. – Это честная сделка, Мира.

– Честнее, чем собирать трофеи с проходящих мимо кораблей, хочешь сказать?

Он вновь демонстративно игнорирует мой вопрос и, завернув за очередной угол, отодвигает одну из тяжелый портьер, за которой скрывается винтовая лестница.

– Прежде чем мы двинемся дальше, мне нужно, чтобы ты кое-что узнала о людях, с которыми я работаю. То есть они работают на меня только номинально; на самом деле мы партнеры. Равные. Таким образом, общаясь с ними, думай об этом как о продолжении нашей сделки. Нам нужно, чтобы они были на нашей стороне, но у них может быть свое мнение.

Мы спускаемся – снизу доносятся чьи-то голоса – и выходим на широкую площадку, от которой тянется еще одна лестница. А внизу, в просторном вестибюле, нас ждет группа людей. Ближний круг Элайджи Тресильена. Курчавая Мирриам, скрестившая на груди руки, Каден в боевой стойке – ноги на ширине плеч, руки за спиной. И женщина, с которой я еще не встречалась, с небрежно подобранными каштановыми волосами, волнами ниспадающими на плечи. Ее огромные карие глаза отливают янтарем. И, кажется, светятся. Она улыбается, стоя рядом с Каденом. На ней темно-серый сарафан поверх белоснежной рубашки. Руки она держит в карманах юбки. Вглядываясь в их лица, я понимаю, что все эти люди примерно моего возраста, ну, может, чуть старше. Наверное, ближний круг Элайджи состоит из тех, с кем он вырос.

– Эмма уже на стенку лезет. – Голос женщины в сарафане звонок и напевен.

Я смотрю на нее, вновь отмечая янтарные глаза, тонкие черты лица и то, как она морщит нос. Она необычайно красива; такими художники обычно изображают сирен. Притягательными и смертоносными. И мне интересно, что именно эта женщина привносит в ближний круг.

– Вы опоздали.

Элайджа сбегает вниз, перепрыгивает через две ступеньки зараз.

– Мира заспалась.

Я сжимаю губы, чтобы не ответить какой-нибудь резкостью, и неторопливо спускаюсь к ним. Мирриам кидается мне навстречу и заключает в крепкие объятия. Я тоже обнимаю ее и на миг закрываю глаза, а она шепчет мне в ухо:

– Ты задолжала мне по меньшей мере три письма. Не ответила ни на одно. Забыла, как держать перо?

– Прости. – Я вдыхаю ее запах, запах моря, соли и чая с дымком. – Это было... трудно.

Она отпускает меня, но продолжает смотреть прямо в глаза.

– Рада снова видеть тебя.

Я отступаю. К горлу вдруг подкатывает комок, а на сердце становится тяжело. Каден кивает мне. Глаза его блестят. И эта новая женщина... она смотрит на меня очень пристально. Приоткрывает рот, похоже, собираясь что-то сказать, но тут огромная дверь слева от нас открывается. На пороге стоит Эмма. Она поводит рукой, недвусмысленно приглашая всех в комнату:

– Чай стынет.

– Извини, Эмма. – Элайджа касается ее локтя, и она отступает, пропуская его.

Я следую за остальными и тут чувствую, как кто-то берет меня за руку.

– Они все хвастуны. Но никогда не раздражай Эмму. А то твои ванна и чай всю жизнь будут остывшими, – заявляет женщина в сарафане. – Я Танит, библиотекарь.

– Мира, – отвечаю я.

– Сядешь рядом со мной, – говорит она, и это отнюдь не просьба.

Возможно, эти люди и преданы Элайдже, но мне еще предстоит завоевать их доверие. Я судорожно сглатываю, усмиряя нервы и готовясь отстаивать интересы своего народа.

Глава 9

– Сколько? – спрашивает Келл, наклоняясь, чтобы заглянуть в мешок у ног Бриэлль. – Пальцы не потеряла?

Бриэлль откидывается на спинку стула и поднимает растопыренные пятерни.

– Все на месте. В гнезде было два десятка тварей.

Келл присвистывает и ставит перед охотницей миску с супом. Потом добавляет полбуханки нарезанного толстыми ломтями хлеба. Глаза парня горят, а у Бриэлль урчит в животе. Сладкий пряный аромат имбирного супа смешивается с запахом теплого, только что испеченного хлеба. Она берется за ложку. В гостинице сегодня опять тихо, только парочка хмурых местных в потрепанной одежде сидит за столиком в углу, бормоча что-то над своими кружками с пивом и играя в шашки.

– Хотелось бы мне пойти с тобой. Ну, когда ты отправишься снова, – говорит Келл.

Бриэлль вздыхает и кладет ложку обратно на стол. Металл звякает о дерево.

– Мне бы тоже хотелось.

Нет у нее слов, чтобы утешить его. Не такой она человек. Но, если бы она могла, то прихватила бы Келла с собой, отвела бы его в ковен и обучила. Как быть охотником, как следовать своим инстинктам, как использовать магию, чтобы вывести из строя, обезоружить, осушить... Но оба они знали, что этому не бывать никогда. Келл – человек, не ведьма, как она, и если она попытается тайно вывезти его с дальних островов, его постигнет та же участь, что и прочих, кто стремился смыться без разрешения.

– Я тренировался, – шепчет он, поглядывая на пару в углу, потом оборачивается к выходящим на улицу окнам. – Помнишь, я говорил тебе в прошлый раз, когда ты приезжала? Клянусь, я могу творить магию, как ты.

– Келл...

– Просто посмотри. Просто посмотри и посмей сказать, что это не настоящая магия. – Прищурившись, он поднимает сжатую в кулак руку. На лбу у него блестит пот, между бровями залегла морщина.

– Келл, мы уже говорили об этом...

– Смотри.

И, натужно выдохнув, он разжимает кулак, демонстрируя Бриэлль ладонь.

Ладонь, на которой вспыхивает бледный огонь.

Бриэлль вскакивает, отшвыривая стул. Моргает, тяжело дышит, глядя, как приплясывающие лиловые язычки пламени лижут пальцы Келла.

– Это... это невозможно!

Мальчишка не произнес ни слова, ни единого волшебного слова. Огонь загорелся только от его мысли. Ведьмы колдуют, произнося нужные слова, после многих лет кропотливой учебы и практики и только с кровью магических тварей в венах, выступающей катализатором их магии. Но это... это совсем другое.

Келл торжествующе ухмыляется, бросая взгляд на Бриэлль, и это нарушает его сосредоточенность. Огонь гаснет. Парень трясет рукой, а Бриэлль ловит ее, внимательно осматривая пальцы и кожу – прохладные, неповрежденные.

– Это возможно, охотница, – шепчет Келл. – Может, не только вы, ведьмы, владеете всей магией этого мира. Ты когда-нибудь встречала кого-то, похожего на меня?

Бриэлль знает, что ложь добрее. Правда даст Келлу надежду; он попытается покинуть Эган, чтобы найти на континенте других, скрывающих свою магию, лелеющих тайную силу, за которую их общины либо почитают их, либо сторонятся. Она видела и то и другое; она знает, как толпа оборачивается против мальчишек вроде Келла. И знает, что правящий совет либо использует его, либо убьет.

Бриэлль качает головой и сглатывает, накрывая его руку своей. И когда начинает говорить, ей приходится прикладывать немало усилий, чтобы голос звучал ровно и уверенно. Но в нем все равно сквозит страх, страх за парня, страх того, что с ним могут сделать, если найдут. Она знает, что Келл сирота, его подбросили на порог гостиницы совсем младенцем, и вырос он благодаря чистой удаче – и Хелене. Он не представляет угрозы. Он не монстр в человечьей коже. Бриэлль бы увидела. Почуяла бы, ощутила. Но это не будет иметь значения, если в следующий раз ей дадут задание выкачать кровь из него. Магия, подобная этой, нарушает порядок вещей, хрупкий баланс сил, и если ее или чей-либо еще ковен услышит о мальчишке, способном разжечь огонь одной лишь мыслью... Риск слишком велик.

– Ты сохранишь этот секрет, мальчик. Не покажешь ни единой душе. Ни одному человеку, понял?

– Но Хелена...

– Нет. Даже Хелене, – рычит Бриэлль, отпускает ладонь Келла и скрещивает руки на груди. – Как ты думаешь, что случится, если дозор прознает?

Келл крепко сжимает губы, и триумф в его глазах становится тусклым, как старый медяк.

– Они посадят меня под замок и пошлют за охотником.

– Охотником вроде меня.

– Охотником вроде тебя.

Бриэлль медленно качает головой.

– Ты уж не ставь меня в такое положение, парень. Никогда. Поверь, ты не хочешь, чтобы на тебя охотились. Ты же знаешь, что в этих пузырьках, которые лежат в моем мешке.

Первая тень сомнения пробегает по лицу Келла.

– Ладно. Я сохраню секрет. Не покажу никому. Но, Бриэлль...

– Да?

– Если есть я, если я могу такое проделать, то, может, есть и другие. Где бы я ни родился, так могут быть мне подобные. Может... может, следующим, за кем ты отправишься на охоту, буду не я. Но если магия меняется, то это может оказаться кто-то похожий. Какой-то человек. И, может, всем просто нужно узнать, что мы не представляем собой угрозы. Что это просто перемены, а перемены не всегда ужасны.

Весь вечер Бриэлль размышляет над словами Келла. И наутро они продолжают ее преследовать, так что, когда она пожимает пареньку руку, прощаясь, приходится сдерживаться, чтобы не содрогнуться. Последние пару лет по континенту ходят слухи о детях вроде Келла – детях, рожденных обычными людьми, но способных на большее, чем положено человеку. Не подменыши, не чудовища вроде тех, на кого она охотится, – настоящие люди, обычные дети, в чьих жилах искрит магия. Магия, не нуждающаяся в подпитке кровью чудовищ, магия, которой ни к чему слова и заклинания. Эти слухи обычно доходили до нее в самых тихих уголках, в деревнях Хребтов, в княжестве Лорва или глухих городках возле шахт Вальстры. Она даже встречала одного или двоих – и помогла им укрыться, затоптала угольки сплетен, чтобы они могли ускользнуть или продолжить жить в тишине и покое.

Но не здесь. Не так близко к Арнхему и Лицине, у оплотов ковенов вроде ее собственного, где целая сеть аптекарей продает магию массам. Магия – это богатство и власть, и правители и ведьмы не захотят отказываться от контроля ни над тем, ни над другим. Больше всего Бриэлль боится, что слухи дойдут до ковенов, а от них – до дозора и правящего совета. Что какой-то другой охотник обнаружит ребенка вроде Келла и притащит ценный трофей малефанте.

Стоя на причале в ожидании торгового судна «Белокурая Розамунда», Бриэлль тяжело вздыхает. На этот раз остановке корабля способствовала не удача, а деньги. Деньги, заплаченные главой ковена, – чтобы обеспечить скорейшее возвращение охотницы.

– Деньги и перья, – говорит стоящая за ее плечом Хелена.

Оглянувшись, Бриэлль видит, что хозяйка гостиницы, как и она сама, смотрит на торговый корабль, на дозор, выстроившийся вдоль набережной, и на бескрайнее серое море.

– Я вспоминала, как была тут в прошлый раз. И думала, сколько всего с тех пор изменилось.

Хелена криво улыбается.

– Ты его видела?

Конечно, Бриэлль сразу понимает, о ком идет речь. От одного лишь упоминания о нем желчь подступает к горлу, а в крови разливается горечь.

– Нет, и как-то не стремлюсь.

– Но он произвел впечатление, верно? Капитан Спенсер Легган. Знаешь, мы не виним тебя. Он с самого начала одурачил нас своими громкими словами.

Бриэлль фыркает и похлопывает Хелену по плечу.

– Весьма мило с твоей стороны. Но мы обе знаем, которая из нас оказалась самой большой дурой.

– Поверив, что он хороший?

«Влюбившись в него, – хочет она сказать. – Влюбившись в него, в то время как следовало его ненавидеть, его и все, что он олицетворяет».

– Поверив, что он хочет создать лучший мир, хотя на самом деле стремится перекроить его в соответствии с собственными представлениями.

Хелена поворачивается к ней.

– Ты хорошая, охотница. Но что-то тебя тревожит, что-то большее, чем вина за случившееся здесь, за то, что этот капитан сотворил с островами.

– Я... – начинает Бриэлль, но тут же осекается.

Как же отчаянно ей хочется довериться Хелене. Поделиться с ней всем. Рассказать о заданиях, которые предстоит выполнить ее ковену, о том, что часть созданий, на которых она охотится, не кажутся ей такими уж чудовищными. О слухах, о дозоре, о том, как она ошиблась, приняв безжалостные амбиции и стремление к контролю за страсть. А больше всего ей хочется рассказать Хелене о Келле, о магии, проявляющейся там, где ее быть не должно. Она хочет пообещать Хелене защитить мальчика, придумать, как им покинуть это место, как перебраться туда, где они будут в безопасности от таких ведьм, как она.

Но Бриэлль лишь качает головой. Она не может рассказать ничего – ни этой проницательной женщине и никому иному.

– Мне нужно немедленно возвращаться, Хелена. Увы, никаких больше ночей у твоего очага. Меня ждет новое задание. Малефанта приказала мне вернуться.

Хелена кивает, прищурившись, и несколько секунд ничего не говорит. Потом вздыхает и слабо улыбается:

– Береги себя, Бриэлль. Не пойми меня неправильно, но я надеюсь, что никогда больше тебя не увижу. На Эгане... и рядом с моим мальчиком.

Бриэлль пристально смотрит на Хелену и понимает, что та все знает. Может, даже с тех пор, как взяла его младенцем. Может, эти бледные язычки пламени в его кулаке не первое проявление способностей Келла. И его отличия от других.

– Вот, возьми, – говорит она, – на случай, если получится купить разрешение. Уезжайте отсюда как можно дальше, куда-нибудь, где тихо и безопасно. Придумайте новые имена, новые истории. И никому ничего не говорите. – Бриэлль сует Хелене несколько золотых монет.

Трактирщица на миг прикрывает глаза – и прячет деньги в карман.

– Я не настолько горда, чтобы отказываться от подарка, охотница. Может, когда-нибудь, но сейчас... сейчас у меня нет выбора. Спасибо.

Бриэлль провожает взглядом уходящую с пристани Хелену. Хозяйка гостиницы «Мелюзина» слегка подволакивает правую ногу, но голову держит высоко поднятой. Потом Бриэлль смотрит на свои руки, руки ведьмы, руки охотника. Ногти цвета эбенового дерева, проступающие сквозь кожу черные вены, испещряющие плоть шрамы: карта существ, с которыми она сражалась, которых убивала. Она сжимает кулаки и идет к кораблю. Мешок, полный пузырьков с кровью, позвякивает при каждом шаге, стукаясь о спину. Охотница поднимается на борт, и судно отчаливает от острова Эган, направляясь на северо-запад. К Арнхему. К следующему заданию, которое ждет в оплоте ее ковена в Хайборне.

К дому.

Бриэлль верит в свою работу. Верит в то, что делает, гордится тем, что ее обучили убивать монстров, которые зачумляют их мир. Она – оружие ковена, наточенный клинок, стрела на натянутой тетиве. Она знает, что кровь, которую выкачивает, будет использована во благо. Так ей всегда говорили. Но в последнее время...

В последнее время ее беспокоят расползающиеся слухи.

И она все чаще задается вопросами.

Глава 10

Мы входим в длинную комнату с окнами вдоль одной стены и огромным камином в центре той стены, что напротив. Это главный зал замка Эннор. На каменном полу разбросаны потертые розовые коврики, приставные столики завалены книгами, масляные лампы и удобные диванчики и кресла, расставленные группками, придают помещению уютный, обжитой вид. Элайджа и Каден усаживаются в два кресла у камина, в котором тут же с ревом, точно по собственной воле, оживает огонь. Я вспоминаю слова Эммы: замок Эннор любит подшучивать. А может, ему нравится также вознаграждать тех, кто предан ему?

– Не обращай внимания на Мэгги. – Мирриам плюхается на диван и подцепляет из груды лакомств, что лежат на низеньком столике перед ней, кусочек пирога с шафраном. – Она добрячка.

Поднимаю взгляд и вижу Мэгги – гигантского волкодава, серого, лохматого, с печальными глазами и виляющим хвостом. Лежащая у камина собака тяжело поднимается и подходит меня понюхать. Ее голова оказывается на уровне моей груди. Протягиваю руку, ерошу густую шерсть между ушами, и Мэгги тычется в меня носом, словно приветствуя. Глаза ее встречаются с моими, и я улыбаюсь. Мэгги похожа на того гигантского волка с портрета, который я видела утром в обеденном зале.

– Привет, Мэгги. Думаю, мы с тобой отлично поладим.

Присаживаюсь рядом с Танит, прямо напротив Элайджи. Он берет чайник, наливает всем чай, потом пододвигает ко мне маленький молочник:

– Если предпочитаешь с молоком.

Я добавляю в янтарный чай капельку молока, потом – ложечку меда. Делаю глоток, наслаждаясь нотками лаванды. Так заваривала чай Агнес. Это вкус дома. В сущности, большая часть того, что приготовила Эмма, очень похожа на то, что продают Агнес и ее отец в своей пекарне: шафрановый хлеб со смородиной, яблочный пирог, толстые ломти черного хлеба с маслом. Все по-домашнему. Тянусь за булочкой с сухофруктами, толстенькой, румяной, размышляя о том, так ли уж жизнь в этом замке отличается от моей. Потом поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Элайджей. Он кивает на еду, а Мирриам меж тем наполняет свою тарелку, дожевывая уже второй кусок хлеба с шафраном.

– Налетай, – говорит она с набитым ртом, – а то обидишь Эмму.

Меня не приходится просить дважды. Я беру булочки, и масло, и яблочный пирог, и делаю еще глоток чая, прежде чем откусить большой кусок шафранового хлеба. Точь-в-точь как пекла Агнес; сердце мое сжимается.

Танит похлопывает меня по руке, и я улыбаюсь ей, позволяя взять последнюю сырную лепешку. Но девушка бросает «добычу» мне на тарелку.

– Теперь ты мой должник. Зайдешь ко мне.

– Куда?

– В библиотеку. Второй этаж. – Она кивает на волкодава. Собака опять растянулась перед потрескивающим очагом. – Мэгги покажет дорогу.

Наевшись досыта, я вновь смотрю на Элайджу. Отпив чаю, он тихо говорит:

– Мы питаемся так же, как и остальные жители острова. У нас ничего не пропадает зря и ничто не принимается как должное.

Я киваю, вспоминая прошлые зимы, когда наш остров силился растянуть припасы, делясь и меняясь, чтобы каждая семья выжила. Похоже, в этом лорд Тресильен не так уж отличается от Брина. Он берет лишь свою долю и не пытается выделиться, несмотря на то что живет в замке.

Потом Элайджа говорит:

– Мира здесь не просто так. Мы с ней заключили соглашение. Договор.

Он откидывается на спинку кресла, предоставляя мне возможность высказаться, и я понимаю, что убеждать остальных придется самой. Может, это и его остров, его замок, но он не командует этими людьми. В этом он тоже похож на Брина. И на Кая.

Откашливаясь, прочищаю горло, ставлю чашку и тру отметину на запястье, вспоминая все, что было до этого момента. Путешествие на борту «Фантома». Рука Сета в моей руке. Сирены с их когтями и острыми зубами. Письмо, оставленное мамой, и карта, которую я ношу у самого сердца. И отец. Его последнее мгновение, преследующее меня в ночных кошмарах, лишающее меня сна.

– Да, – слышу я свой голос, – я здесь не просто так. – Я собираю все. Каждый миг. Каждый удар сердца. Они делают меня сильнее. Увереннее. Я готова. – Я намерена уничтожить капитана Реншоу – за все, что она сотворила. Я хочу изгнать дозор прежде, чем они обескровят Везучие острова. И мне нужна... – останавливаю взгляд на Элайдже Тресильене, правителе Эннора, обладателе редкой и опасной магии, парне, которому я доверила свою жизнь и жизнь своего народа, – ...нужна для этого ваша помощь. Похоже, Реншоу и дозор снюхались, а интересы их объединяет только одно: они хотят взять под контроль Везучие острова.

– Эли рассказал нам, что случилось вчера с Розвиром и Пенрифом, – тихо говорит Мирриам. – Мне так жаль, что дошло до этого, Мира.

Сглатываю и грустно улыбаюсь ей.

– Перл помогла всем, кому смогла. Она чудо.

– Так и есть, – соглашается Мирриам. – И я тоже всегда поддержу тебя. И я, и она. «Фантом» и моя команда с тобой.

– Значит, капитан Реншоу и дозор, объединившись, нанесли ночью удар на двух направлениях, – замечает Каден. – Интересный альянс, особенно с учетом того, что плакатами о ее розыске увешано все, что только можно, отсюда и до Хейл-Харбора.

– Интересно, да, и фатально для Везучих островов, – отвечаю я. – Включая и Эннор. Если Розвир падет, как пал Пенриф, следующими станете вы. На кону стоит слишком многое, чтобы отказаться от сражения. Мы должны биться – и победить.

– О, не сомневаюсь. – Каден усмехается. – Она коварная штучка. Но мы будем начеку. Мой клинок с тобой. Я начну тренировки, Эли. Подтяни команды, подготовь людей острова на случай, если битва докатится до нас.

– Этим ты занимаешься? Тренировками?

– Тренировками, укреплениями, – отвечает Каден. – Мирриам отвечает за перевозки, а я слежу за тем, чтобы команды знали что им делать, если возникнут проблемы. Эли, пользуясь авторитетом лорда Тресильена, заключает сделки для пополнения нашей казны и добывает необходимую информацию.

Элайджа усмехается.

– Когда меня нет, я знаю, что остров и все операции в надежных руках.

Я бросаю взгляд на Танит, а та пристально смотрит на меня. В ее широко открытых глазах пляшут отблески полыхающего в камине пламени.

– Приходи ко мне, когда у тебя возникнут вопросы, на что способна ты, – говорит она. – Что-то подсказывает мне, что Эли привел тебя сюда не просто, чтобы просить помощи. – Она переводит взгляд на Элайджу. – Мне кажется, он доставил нам оружие.

Я медлю, переглядываюсь с Элайджей, потом лезу за пазуху и достаю то, что прячу у самого сердца. Карту и письмо мамы. Кладу их на стол и разворачиваю так. Чтобы все видели.

– Это мне досталось... от родных.

Танит понимающе улыбается.

– Неудивительно, что Реншоу охотится на тебя.

– Ты... видишь?

– Не совсем, – тихо говорит она, подается вперед и касается пальцем карты, которая для всех, кроме сирен, выглядит чистым листом. – Я чувствую. Гул странной магии. Это как песнь моря. Песня сирен. Это карта, верно?

Я таращусь на Танит, а она откидывается назад.

– Да. Карта мира, каким его видят сирены, знания, которые они хранят и передают от матери к дочери, начертанные их кровью.

– И ты можешь прочесть эту карту? – спрашивает Мирриам.

– Да. Я вижу каждый дюйм Везучих островов, вижу береговую линию Арнхема, тянущуюся через Проливы мимо Дальних островов.

Мирриам присвистывает и усмехается.

– Я никогда не сталкивался с подобными записями, но... – начинает Элайджа.

– Ты хочешь знать, на что способно наше оружие. Я проведу исследование. – Танит не отрывает от меня взгляда. – Но если в библиотеке ничего не найдется, ты знаешь, к кому обращаться.

Я хмурюсь:

– К кому?

– К ведьмам. В ковен Септерн, – говорит Элайджа. – Но – не все сразу. Давайте двигаться шаг за шагом. Сосредоточимся на том, что нам известно. Реншоу заключила союз с дозором, и если она с ними работает, то вполне могла договориться и с правящим советом. Я подниму свои контакты, попытаюсь выяснить что-нибудь о наших великих правителях. А мы все тем временем будем тренироваться, готовиться и выяснять, как ослабить Реншоу и дозор до того, как они ослабят нас.

Каден, ухмыляясь, потирает руки.

– Ох и давно я хочу с ней поквитаться. Эта твоя карта, Мира... можешь найти на ней оплоты Реншоу?

Кивнув, веду пальцем по пергаменту, двигаясь к секретной бухте, укромному местечку, которое я давно присмотрела, не отмеченному ни на одной другой карте. Бухточка расположена между Порт-Тренном и Порт-Грейном. Карта меняется вместе с приливами и погодой, показывая заодно позиции каждого вышедшего в море корабля. За последний месяц суда Реншоу не раз останавливались в этой секретной бухте. Я изучала их передвижения всякий раз, когда разворачивала карту.

– Здесь. – Я называю координаты. – Отсюда я хочу начать.

Мирриам кивает.

– Я проверю.

– Возьми Джоби. Ты нашла замену Перл? – спрашивает Элайджа.

– Временную замену? – огрызается Мирриам.

Элайджа чуть наклоняет голову.

– Естественно. Уверяю тебя, ваша разлука ненадолго.

– Присмотришь еще и за Розвиром, Мирри? Мне не хочется думать, что могло бы произойти, если бы... если...

Каден и Мирриам дружно кивают.

– Я оставлю неподалеку пару команд, – обещает капитан. – Каден переключит их на тренировки. Не волнуйся, Мира. Мы узнаем, если противник нападет снова.

Меня охватывает облегчение.

– Спасибо. Я увижу, если какое-то судно подойдет слишком близко. – Я смотрю на карту, на россыпь кораблей в море. – Но иногда корабли Реншоу движутся неестественно быстро.

Элайджа и Танит переглядываются.

– В Арнхеме пять основных ковенов, – говорит Танит, – и ни один из них не откажется от хорошей платы за заклинание. Ведьмы не занимаются политикой. Они берутся за работу, за которую хорошо платят, и рассчитывают на конфиденциальность.

– Я разберусь, – мрачно обещает Элайджа. – Если какой-то ковен сотрудничает с Реншоу или дозором, кто-нибудь что-нибудь знает. И кто-то да проболтается.

Когда чайник пустеет, а тарелки составлены стопочкой, готовые к возвращению на кухню, Танит с Каденом покидают нас. Я киваю им, каждому по очереди, размышляя, в какой степени могу на них положиться. Насколько они вложатся в то, что произойдет. И только когда Мирриам тоже уходит, по пути на миг опустив руку мне на плечо, я вновь смотрю на Элайджу. Единственного, кто действительно может решить судьбу Розвира, того, с кем я заключила сделку.

– Все прошло хорошо, – говорит он, откидываясь на подушки.

Я выдыхаю и провожу рукой по лицу.

– Правда?

– Они выслушали тебя и согласились с тобой.

– Я была честна.

Он кивает.

– Прости, что я не подоспел вовремя и не спас твой дом. Вещи твоей матери, твоего отца. Наверное, для тебя это большая потеря.

Я прикусываю губу, избегая его взгляда.

– Ты решил остаться и помочь. Это главное.

– Я помогу чем смогу, Мира.

Я смотрю на него – и вижу в глубине его мерцающих глаз правду. Это потрясает меня, затягивает в настоящее. Только теперь я понимаю, что все это время, с тех пор как проснулась от запаха гари, я пребывала в режиме выживания. И бросилась на помощь, только чтобы избавиться от всего этого ужаса, чтобы продолжать двигаться, продолжать бороться. Но мы заключили сделку, скрепили ее меткой, и он, конечно, напоминает мне об этом.

– Ты позволяешь им решать самим, не так ли? – замечаю я. – Своему экипажу, своему ближнему кругу. Ты не приказываешь, не принуждаешь их. Вы – команда.

Элайджа пожимает плечами.

– Все зависит от них, всегда. Верность работает в обе стороны. Если Каден не согласен со мной, мы обсуждаем вопрос или выносим его на тренировочную площадку. А если не согласна Танит, мне приходится искать ее в библиотеке и ждать, когда она будет готова поговорить. И Мирриам... – Он, усмехаясь, вновь пожимает плечами. – Она может сказать тебе, что я ее босс, ее капитан, или как там еще она решит меня обозвать, но правда в том, что Мирриам делает только то, что ей, черт возьми, заблагорассудится. Если она не хочет брать товар, то отказывается, и мне приходится умолять ее и улаживать дела, пока она не будет довольна. Мирриам – заноза в заднице, и это я ценю в ней превыше всего. Она умеет спрашивать. Она вызывает меня на откровенность. Бизнес работает как часы благодаря ее инстинктам. В тот момент, когда Мирриам начнет соглашаться со всем, что я говорю, я тут же пойму, что серьезно облажался и потерял ее доверие. Я готов отдать жизнь за любого из них. И они, в свою очередь, без вопросов встанут на защиту Эннора, если дойдет до этого.

Я сглатываю, потому что его глаза уже не тлеют – они горят. Он предан. Он безумно любит всех этих людей. Они его семья. Точно так же я люблю Агнес и Кая. Возможно, мы, в конце концов, не так уж и отличаемся друг от друга.

Я ерзаю на сиденье. На меня вдруг наваливается усталость. Нет, больше, чем усталость. Это пустота в моей душе растет, углубляется, словно жаждет поглотить побольше меня. Кусок за куском. Это она наполняет меня усталостью, от которой не избавиться.

– Если это все...

– Подожди.

Я уже привстала.

– Да?

– У нас нет никаких ограничений. Можешь ходить куда хочешь, делать что хочешь. Но, Мира... – Он на миг замолкает. – Я хочу, чтобы ты тренировалась. Если ты идешь против Реншоу, мне нужно, чтобы ты была готова. Сейчас ты мишень для дозора, и очень скоро наш друг капитан Легган отправит доклад правящему совету о том, что здесь произошло, – если уже не отправил. Спорю на что угодно – ты в этом докладе упомянута. И как только им станет известно твое имя...

– Я обуза. Для тебя, для твоего ближнего круга. Для всех.

Элайджа не возражает, даже бровью не ведет. Вот это мне в нем и нравится. Он хладнокровен и упорен. Кто-то может назвать его безжалостным, но я считаю его прагматичным. За все время, что его знаю, я ни разу не видела, чтобы он поддавался эмоциям, чтобы они брали над ним верх. Иногда я вроде бы замечаю, что в глубине его души что-то таится, но он хорошо это скрывает.

– Ты неопытна, – продолжает он. – В данный момент мне нужно, чтобы ты читала карту и мы могли отслеживать любое передвижение и выявить оплоты Реншоу. И чтобы ты вместе со мной разработала стратегию. Но я полагаю, в тебе заключено нечто большее, если только ты сможешь раскрыть это. И думаю так не я один. Так что я прошу тебя потренироваться с Каденом. А еще прошу вместе со мной отправиться за информацией.

– Что ты задумал?

Он улыбается, и улыбка эта волчья, хищная.

– Реншоу хочет заполучить тебя. Дозор за тобой охотится. Думаю, нам нужно добраться до материкового порта и использовать тебя как приманку. Посмотрим, не удастся ли выведать кое у кого секреты.

Я тоже улыбаюсь.

– Звучит опасно.

– Опасно и стояще?

– Я в деле.

– Хорошо. – Он поднимается. – Но сперва, однако, я хочу, чтобы ты поняла Эннор. Прогуляйся со мной. Пора тебе посмотреть на мой остров, на то, что мне дорого. И увидеть, почему я, как и ты, готов сражаться.

Глава 11

Когда мы спускаемся с холма в город, облака рассеиваются. Элайджа кивает прохожим. Город берет начало у набережной и со всех сторон окружен пляжами. Вдоль улиц, ведущих к рыночным площадям, тянутся жилые дома и лавки. Воздух густ от ароматов сдобы и срезанных цветов с примесью солоноватого запаха утреннего улова.

Я впитываю этот запах, наслаждаясь суетой вокруг, звоном монет, не истощенными лицами. Неторопливо идти по залитым солнцем улицам рядом с Элайджей – это совсем не то, что я испытала месяц назад, когда была тут в первый раз. Тогда я столкнулась с едва сдерживаемой враждебностью и подозрительностью, но сейчас люди улыбаются мне, обмениваются шутками с Элайджей и чувствуют себя совершенно непринужденно в присутствии своего молодого правителя.

– Мне нужно переговорить с аптекарем и парой торговцев, недавно вернувшихся из Порт-Гренна, – сообщает Элайджа. – Но потом я проведу для тебя экскурсию. Покажу ту сторону Эннора, которую ты наверняка не видела в свой прошлый визит.

– Ладно. – Я огибаю трех детишек, играющих на пороге в кости. – Веди.

Когда была здесь раньше, я торчала у аптеки, не решаясь войти. За сверкающими на солнце стеклами выставлены настойки и зелья. Пузырьки, бутылочки, склянки блестят и подмигивают, точно драгоценные камни, и если бы у меня были лишние деньги, я непременно потратила бы их именно здесь. С какой бы радостью приняли любой из этих товаров в Розвире, как здорово они бы пополнили запасы нашей знахарки.

Когда мы входим, над дверью звякает колокольчик. Элайджа сразу направляется к стойке и облокачивается на нее, чтобы поболтать с женщиной за прилавком. Ее каштановые волосы собраны в пучок на затылке. На стуле рядышком сидит, уткнувшись в книгу, маленькая девочка. Элайджа смеется над чем-то, что говорит женщина, и я отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы они думали, будто я подслушиваю.

Вдоль стен тянутся полки медового цвета, уставленные пузырьками, к горлышкам которых привязаны ярлычки из светлого пергамента, исписанные темно-синими чернилами. Здесь есть раздел «Уход за волосами», и «Для тела и ванны», и «Лечебные средства». Некоторые флакончики я украдкой нюхаю, прикрыв глаза, погружаясь в ароматы утесника, пролески, лаванды. В аптеку заходят покупатели, выбирают пузырьки, несут их к стойке, обмениваются дружескими словами. Как же непринужденно, как обыденно и неторопливо жители Эннора покупают лосьоны и масла, придающие блеск их обыденной жизни.

Интересно, что было бы, если бы такая лавка появилась у нас на Розвире, если бы у нас были время и деньги, чтобы тратить их на такие простые повседневные удовольствия. Наверняка было бы лучше, правда?

Элайджа выходит, и я иду следом за ним, помахав маленькой читательнице. Девочка поднимает глаза, в которых мелькает улыбка, и снова ныряет в книгу, полностью захваченная историей.

– Хенни управляет магазином, а ее напарник, Беррин, готовит препараты и микстуры, которые они продают. Беррин нездоров, но он единственный, способный комбинировать необходимые ингредиенты в смесях.

– В смесях... это... магия?

Элайджа пожимает плачами.

– Можешь называть это кровью, неодобрительно хмуря брови, если желаешь. Что-то еще – и у меня возникнут подозрения.

– Возможно, твое мнение по этому вопросу начинает меня настораживать, – осторожно говорю я и наклоняюсь, чтобы подобрать яблоко, скатившееся с лотка. Кладу его на место, к другим зеленым и красным плодам, и вновь поворачиваюсь к Элайдже. – Но, возможно, я выслушаю тебя и передумаю.

Элайджа приподнимает брови, протягивает руку и вытаскивает что-то из моих волос. Это маленькое белое перышко, мягкое-мягкое. По моим венам прокатывается волна жара, когда я смотрю на него, на этого человека, полного тайн и теней. Только вот здесь и сейчас он вовсе не выглядит скрытным. Он умиротворен и доволен. Правитель острова, спокойно проверяющий своих людей.

– Рад это слышать, Мира. По крайней мере ты больше не считаешь меня злодеем.

– О, так далеко я бы не заходила, – поддразниваю я его. – Возможно, ты злодей с большим сердцем.

Элайджа усмехается, и усмешка его – как солнечный луч, гладящий теплый камень.

– Идем, нам надо заглянуть еще в два места, – говорит он.

Торговцы, мужчина и женщина вдвое старше него, относятся к правителю с уважением. Их контора расположена во внушительном гранитном здании рядом с мастерской, где кузнецы изготавливают изделия, которыми торгует пара. Пока мы сидим там, я восхищаюсь тем, как работает Элайджа. Придвинув к себе бухгалтерские книги, он спрашивает что-то насчет последней закупки металлов на аукционе в Хейл-Харборе на материке и, выслушивая ответы, изучает цифры. Торговцы говорят о росте цен на серебро, о том, что правящий совет рассылает агентов, чтобы скупать слитки, из которых потом делают оружие на заводах севера.

– Наши уважаемые правители к чему-то готовятся, – бормочет Элайджа, постукивая по столу пальцем. – А как ваши эксперименты с оловом?

Женщина кивает и поворачивается, чтобы взять что-то с полки за ее спиной. Я подаюсь вперед, рассматривая металлическую банку, закупоренную со всех сторон.

– Очень хорошо, – говорит женщина Элайдже. – Мы выяснили, что этот размер сохраняет форму и продукты куда лучше стеклянных банок.

– Кроме того, олово не бьется, как стекло, – ворчит мужчина. – Джоби будет просто счастлив заполучить такое для команды.

– Я пришлю его. – Элайджа отдает банку. – Отличная работа.

– Милорд, – щеки женщины рдеют от гордости, – мы заключили соглашение с шахтой на юге Арнхема, где нашли богатую жилу оловянной руды. Это в Тремелетене, недалеко от Порт-Грейна. Предприятие невелико, но перспективы солидные. Мы приобретаем олово у них напрямую, без посредников. И процветаем – благодаря вашим первоначальным вложениям.

– Великолепно. – Элайджа улыбается паре и встает.

Они обмениваются рукопожатием, и мы выходим под летящий из кузни лязг, который звенит в моих ушах еще долго после того, как мы оставляем позади и переулок, и главные городские улицы.

– Значит, ты инвестируешь в местный бизнес? – спрашиваю я, когда мостовая сменяется каменистой тропой, обрамленной живой изгородью. – А потом что? Собираешь прибыль от инвестиций?

– Не совсем. – Элайджа поворачивает налево, огибает поле, примыкающее к пляжу с белым песком. – Дом Тресильен начинает получать прибыль только тогда, когда предприятие уже процветает и обеспечивает своих работников и их семьи. До тех пор нет никакого смысла подрывать дело требованием выплат.

– А как же правящий совет? Разве дозор не собирает налоги для Арнхема?

– Только не на моем острове. Я плачу напрямую, обеспечивая свободу и благополучие островитян. До сих пор это работало, но в нынешние времена...

– Все меняется.

– Точно. – Он останавливается и поворачивается ко мне. – Мира, я хотел, чтобы ты увидела эту сторону Эннора – и поняла, что есть способы, благодаря которым может процветать и Розвир. При правильном вложении средств, при наличии воли и творческого мышления...

– Стой. Ты забываешь одно, – говорю я с невеселой улыбкой. – Никаких «вложений средств» нет. А капитан Легган прикарманил все блестки, которые могли помочь нам дожить до лучших времен.

– Так именно вложение я и предлагаю, – мягко произносит он. – Как часть нашей сделки. Я считаю, что защита Розвира – это нечто бóльшее, чем просто предотвращение появления дозора. Как это поможет тебе и твоим людям в будущем?

– Это было бы...

Я выдыхаю, представляя деньги – деньги на инструменты и материалы, на хорошие сети и садки, вижу, как Кай строит на заказ морские суда и как расширяется пекарня Агнес. И это будет только началом. Я смотрю на Элайджу, смотрю по-настоящему, и вижу мальчишку, становящегося мужчиной. Его темные глаза, такие сейчас серьезные, тоже внимательно изучают меня, не упуская ни одной черточки. Я глубоко вздыхаю, сердце стучит где-то в горле, ветер ерошит волосы, окутывая меня его чарующим запахом.

Сглатываю, быстро моргаю – и иду дальше по тропке. Элайджа предлагает выход, но не только для меня. Он предлагает свободу для всего Розвира. Все, чего я хочу, все, что нам нужно. Я тру метку сделки, отказываясь верить, что это так просто. Что реальное будущее, где мы не просто существуем, стараясь выжить, а процветаем, – совсем рядом, просто рукой подать.

– Я подумаю над твоим предложением.

Элайджа показывает мне бухту, сплошь усеянную раковинами-жемчужницами. В детстве он очень любил это место, и я позволяю себе безрассудную, пьянящую радость – окунаю ноги в море. По бедрам разливается тепло, а когда я оглядываюсь через плечо, то вижу, как он опять смотрит на меня и на губах его играет улыбка.

Когда мы возвращаемся в город, уже сгущаются сумерки. Элайджа тянет меня за руку к пабу на набережной:

– Конечная остановка.

Шум в «Русалке» оглушает. Никто не смотрит на нас, когда мы протискиваемся сквозь толпу, все поглощены собственными делами, все хохочут и болтают. Я придвигаю табурет к барной стойке, устраиваясь рядом с Элайджей, а парень за стойкой, протирающий стаканы, вопросительно смотрит на нас.

– Что там сегодня самое лучшее, Марк? Два раза.

Бармен кивает, перекидывает салфетку через плечо, достает из-под стойки бутылку и наливает в два дымчатых стакана немного нефритово-зеленой жидкости. Один стакан он пододвигает мне, другой – Элайдже, после чего, коротко бросив «За счет заведения», переходит к следующему клиенту.

Взболтнув выпивку, я чокаюсь с Элайджей:

– За сделки и сюрпризы.

Хмыкнув, он наклоняет голову:

– За юных женщин, сотканных из бурь.

Улыбнувшись, осушаю стакан, и ледяной огонь опаляет мое нутро. Судорожно кашляю. Жжение уходит, сменяясь теплом и мягкостью, затуманивая все чувства, приглушая тот ужас, который я испытывала, когда горел мой остров, укрощая преследующие меня кошмары. Вены наполняет ярость, пока тлеющая, но решительная, обостряющая ощущения, напоминающая о том, кто я. О том, что я не бессильна.

– Спасибо, Элайджа.

– За что?

– За понимание. Ты знаешь.

Он улыбается. Лицо его серьезно, сосредоточенно, и когда он поворачивается к Марку, чтобы заказать еще две стопки, бедро его касается моего. А я понимаю, что не что иное, как отсутствие контроля над собственной жизнью, порождает во мне чувство глубокой тревоги. Дозор и Реншоу отняли у меня уверенность, украли концентрацию. Но тут, на Энноре, я, похоже, возвращаюсь – к себе. Бедро Элайджи едва касается моего, но от этого прикосновения в жилах моих пляшет пламя, еще больше обостряя ощущения. Шум паба вокруг нас, хриплый, безудержный, пронзительный, набирает силу, и мы болтаем ни о чем, обмениваясь историями, и к концу вечера, когда мы поднимаемся на холм под забрызганным звездами небом, я понимаю, что пустота в моей груди стала чуточку меньше – она заполнилась мерцанием пламени, которое все горит и горит.

Глава 12

Вернувшись в ковен, она топает грязными запыленными ботинками по натертым половицам вестибюля, зарабатывая суровый взгляд Пеони, дежурной ведьмы.

– Удачная охота? – спрашивает ее Пеони, откидывая за плечо длинные, тяжелые, гладкие, чернильные волосы. Брезгливо поджимает губы, потом смягчается, разглядывая свои глянцевые черные ногти. – Знаешь, Бриэлль, я восхищаюсь тем, как ты выполняешь задания. Малефанта сделала правильный выбор, удочерив тебя. Такое полезное для ковена оружие.

Бриэлль удается сдержать фырканье. Она растрепана и голодна, потому что только что сошла с утреннего дилижанса из Хейл-Харбора. После двух остановок для смены лошадей, очень быстрого перекуса на постоялом дворе в сорока милях к югу от Хайборна и пузатого соседа на последнем отрезке пути, занудно и безустанно ругавшего состояние дорог, терпение Бриэлль совсем на исходе.

– Да, задание выполнено успешно, и как же тебе повезло, Пеони, что ты член ковена, где охотники вроде меня приносят свежие склянки. – Она приподнимает брови. – Я никогда не забываю о своем месте здесь, но и тебе не следует.

Пеони гортанно смеется, сверкая глазами.

– Вот за это ты мне и нравишься, Бриэлль. За то, что не принимаешь близко к сердцу всякое дерьмо. Кстати, Лори внизу. Три дня не выходит. Зациклилась на каком-то колдовстве.

– Я приведу себя в порядок и пойду поищу ее, – бормочет Бриэлль, бросая взгляд на дверь, ведущую в подвальный этаж, которая – и это кажется даже ей – сочится злобной магией. – Не хотелось бы оскорблять вас, настоящих ведьм, оставляя еще больше грязных следов в этих священных залах.

Чего многие не знают, так этого того, что в крови волшебных созданий содержится тончайшая структура магии, которой они обладают. И ее кропотливое соединение с другими ингредиентами способно творить чудеса. И ужасы. Когда, чуть позже, Бриэлль спускается на нижний уровень дома ковена и входит в излюбленную мастерскую Лори, она находит подругу и названую сестру склоненной над обшарпанным рабочим столом. Лори делает крохотные пометки в своем гримуаре и постукивает по булькающим склянкам, соединенным в сложную сеть металлическими держателями. Ведьма бормочет что-то себе под нос, откидывает упавшие на лицо волосы и открывает пузырек с пурпурной жидкостью, наводящей на мысль о лицинских закатах.

Бриэлль откашливается, стоя всего в нескольких шагах от подруги, и Лори медленно поворачивается. Взгляд ее рассеян, глаза налиты кровью. Лори – суровая, непреклонная ведьма, они ни к кому не может притереться, потому что вся состоит словно бы из острых углов, и оттого ее обычно оставляют в покое. Но с Бриэлль ее истинная суть раскрывается, точно цветок. Расплывшись в улыбке, утратив всю свою холодность, она распрямляется и заключает Бриэлль в объятья своих тощих рук.

– Я думала, ты вернешься завтра! Я потеряла счет времени... Кровь пука коварна, хитра и быстра. Я никак не могу определить, как мне ее использовать в работе... Но, как бы то ни было... – она подмигивает Бриэлль, оценивающе глядя на нее, – ...ты не слишком следила за собой, верно?

– Как, похоже, и ты.

– Справедливо. – Лори потирает глаза. – Как насчет ячменных лепешек? Уже почти одиннадцать.

В животе у Бриэлль урчит.

– Да. Мал может и подождать отчета.

Всякий, наблюдающий за Лори, решил бы, что та не замечает ничего, кроме хрупкой природы своих заклятий, но, потягиваясь, зевая и приводя в порядок рабочий стол, она болтает о событиях последних дней, пропущенных находившейся в отъезде Бриэлль. Рассказывает подруге о мужчине, которого Джессмин заманила в свою постель на прошлой неделе, и о том, что Стряпуха держит коблина и тот в обмен на лоскутки серебристой ткани моет сковородки, пока она спит. Наконец Лори щелкает пальцами над верстаком, коротко роняет: «Inferna», и разбросанные смятые листы пергамента, а также разлитые и рассыпанные ингредиенты вспыхивают жарким синим пламенем.

Бриэлль прислоняется к столу, скрещивает на груди руки и слушает, пока Лори убирает отходы своей колдовской деятельности, уничтожая отброшенные фрагменты исследований и разработок. На досках верстака добавляется еще несколько темных шрамов.

Иногда до Бриэлль долетают крики существ, которые содержатся в подвальных камерах за витыми зачарованными железными решетками. Время от времени она наблюдает за монстрами, но они тревожат ее совсем не так, как других ведьм. Работая охотником, она находит и обескровливает чудовищ. Но иногда малефанта приказывает доставить кого-то живьем. Крики, которые Бриэлль слышит чаще всего, заглядывая в гости к Лори, издает фурия, оборотень, которого малефанта держит для изучения. Фурия – талантливый имитатор, и настороженная Бриэлль не поддается на попытки монстра выманить ее из мастерской жалобными мольбами человеческого ребенка. Она знает, на что способна фурия, и надеется, что вскоре малефанта прикажет выкачать из нее кровь, чтобы им не приходилось больше страдать от этой мимикрии.

Бриэлль озирается по сторонам, моргая от слабого света, видит обшарпанный деревянный верстак, пустой, если не считать рассыпанных порошков да пары книг, видит перламутровые мензурки, флаконы, трубки, полки от пола до потолка, уставленные банками, снабженными аккуратными этикетками, книгами в кожаных переплетах и странными предметами, найденными охотниками. Пока Лори праздно рассуждает о Показе, официальном колдовском экзамене, охотница подходит к полке и тянется к одной из таких вещиц – кристаллу размером с ее кулак, цвета пламени, теплому на ощупь. Она наткнулась на него, когда выполняла одно из своих заданий. Жители маленького шахтерского городка на Вальстре верили, что в этом камне живет дух огня.

Теперь Бриэлль охватывает кристалл пальцами и вроде бы чувствует биение пульса. Хотя, наверное, это ей только кажется. Мысли возвращаются от удручающего посещения Дальних островов к Лори, щебечущей о каком-то ответе, который дала на уроке Пеони и который вызвал у нее приступ смеха. Бриэлль улыбается. Лори – единственная ведьма в ковене, которую она действительно может назвать подругой. Единственная ведьма, на которую она могла положиться в ту ночь в северных дебрях Арнхема, в ночь, когда все ковены отправляют своих молодых показать себя, и если молодые не проявляют силу должным образом, их изгоняют или они гибнут, обреченные превратиться в блуждающих призраков. Клар – ночь, которую ждут и боятся все юные ведьмы, ночь, которая меняет для них все.

Бриэлль никогда не рассказывает Лори, куда отправляется с заданием, пока не вернется, иногда с новыми шрамами, иногда с подарками вроде кристалла. Вздохнув, она ставит камень обратно на полку. После того как они обе проявили себя тогда, в четырнадцать лет, их пути в ковене разошлись. Бриэлль совершенствовалась в качестве охотника, а Лори оттачивала мастерство заклинаний.

– Ты готова? – спрашивает Лори, прерывая размышления Бриэлль.

Они покидают мастерскую через единственный выход, гася по пути масляные лампы, и Лори запирает за ними дверь. Ключ она вешает на крючок рядом с косяком и произносит:

– Lavas.

Вена на ее запястье резко чернеет, потом снова бледнеет, возвращаясь к обычной синеве. Теперь железный ключ окутан пленкой заклятья и откроет дверь, только если его будет держать в руке ведьма ковена Септерн.

Они поднимаются по лестнице. Сапоги Бриэлль громко стучат по каменным ступеням. С каждым шагом ей делается чуть легче, и когда подруги добираются до первого этажа, охотница видит солнечный свет, струящийся в витражные окошки у входной двери. Этот этаж и еще два над ним отделаны полированным деревом и обставлены аккуратной мебелью, создающей ощущение безликой целесообразности. Гостей принимают в передних комнатах, а кухни, прачечная и тому подобное, все потроха дома, находятся в задней части здания. Комнаты Лори и Бриэлль, а также остальных ведьм и охотников, – на верхнем этаже, тремя пролетами выше, и если пренебрегать потребностями желудка, при подъеме туда частенько перехватывает дыхание и кружится голова.

– Мне нужно переодеться. – Лори теребит подол черного платья, измятого и перепачканного ингредиентами для заклятий.

– Тебе нужно поесть, – отвечает Бриэлль, хмуро отмечая землистый цвет лица подруги и ее малость остекленевшие глаза. – Когда ты ела в последний раз? А спала?

– День назад. Или два? – Лори сглатывает. – Мне нужно было правильно составить заклинание.

Бриэлль закатывает глаза.

– Ты еще хуже, чем я.

Стремительная черная тень обвивается вокруг лодыжек Лори, описывая восьмерки, и ведьма, наклонившись, гладит мягкую шерстку своего фамильяра. Кошка мяукает, протестуя против долгой разлуки, и Лори подхватывает ее, поднимает и пристраивает вокруг шеи, точно пушистый шарф.

– Ты же знаешь, я была занята, Нова. Уверена, ты отлично повеселилась, ловя мышей.

«Стряпуха меня выгнала, – слышится в ворчании Новы. – Ни мышей, ни ласки».

Лори хихикает, поднимает руку и легонько щелкает Нову по носу, белому-белому, формой напоминающему новорожденную звезду.

– Бедное создание.

«Несомненно. А ты пахнешь как пука – болотом».

– Я приму ванну, попозже. А пока вам придется с этим смириться.

Не у всех ведьм есть фамильяры, но Нова отчего-то выбрала Лори, а Лори в ночь Клар рассказала Бриэлль, как к ней попала эта маленькая кошечка. В один довольно пасмурный февральский день, когда Лори было шесть, Нова появилась в ее спальне, прямо на краешке кровати. Кошка сидела, вылизывая лапки, и терпеливо ждала, когда Лори проснется и примет ее. Нова, уже вполне взрослая, заговорила – и Лори отлично поняла ее мурлыканье. С того дня они стали практически неразлучны.

Обычно фамильяр выбирает ведьму на всю жизнь, и его появление – хороший знак. Иногда Бриэлль ловит промельки чего-то, что скрывается под вполне обыденной кошачьей внешностью, чего-то зловещего, возможно даже чудовищного, но Нова всегда выглядит черной кошкой и хорошо скрывает свою истинную натуру. Она говорит, но только с теми ведьмами, которые хотят ее слышать, и пока одаривала своими речами лишь Лори, а с недавнего времени, да и то изредка, – Бриэлль.

Единственное место в доме ковена, куда Нове строго запрещается следовать за Лори, – подвал. Ни фамильяры, ни люди, ни гости из других ковенов туда не допускаются. Только ведьмы, ведущие колдовскую работу и изучающие пойманных тварей. Ну и охотники.

Бриэлль добирается до верха лестницы, Лори тащится позади, бормоча что-то фамильяру, и в этот момент высокие напольные часы бьют одиннадцать. Охотница пересекает площадку, где всегда пахнет пчелиным воском и цветочной пыльцой, и толкает дверь, ведущую в гостиную.

По всей комнате расставлены мягкие кресла и маленькие столики. Свет без помех льется в большие окна. Бриэлль подходит к одному из них и смотрит на улицу, на тротуар, по которому спешат несколько человек, потом поднимает взгляд на здание напротив, очень похожее на дом ковена, но с одной существенной разницей. Там не живут ведьмы.

– Что ты от нас скрываешь, Лори? – спрашивает довольно резкий голос.

Бриэлль поворачивает голову направо. Пеони, ведьма, встретившая ее утром в вестибюле, сидит в одном из кресел, дальнем от камина, с чашкой тонкого фарфора в руке. И хмуро смотрит на вошедших поверх золотого ободка («Это не ее вина, – всегда говорит Лори, – просто у нее такое лицо».). – Надеюсь, ты не намерена затмить нас всех на Показе.

Бриэлль прячет улыбку, подходит к буфету у двери и кладет себе кусок яблочного пирога (восторг!) и булочку с ежевичным джемом и топлеными сливками. Лори тоже нагружает тарелку, потом наливает Нове блюдечко молока. Обе они опускаются в глубокие кресла напротив Пеони, и, когда Лори ставит блюдце с молоком на пол, Нова грациозно спрыгивает с ее плеч.

Прежде чем что-то ответить Пеони, Лори довольно долго возится с чайником.

– Кровь пука, – говорит она наконец. – С ней сложно работать, сплошные пляски с бубнами. Есть идеи?

Пеони хмурится еще больше, ее черные ногти неприятно скрежещут о чашку.

– Шипы роз пробовала?

– Алых и черных.

– Мяту? Паучий шелк?

Лори кивает и отправляет в рот кусочек яблочного пирога. Бриэлль проглатывает лепешку, потом другую, осушает чашку, и желудок наконец немного успокаивается. Она наливает себе еще чаю.

Пеони прикусывает губу.

– Да, загадка. А для чего это?

– Я хочу создать манящее заклинание. Что-то тонкое, неуловимое, что я могу применить к Нове, чтобы заставить того, кто мне нужен, следовать за ней – как этот конкретный пука заманивал ничего не подозревающих людей в трясину.

– Значит, ты все-таки планируешь победить на Показе в этом году. Умно.

Лори вспыхивает, делает очередной глоток чая и встает, чтобы взять еще пирога.

Ведьмы, проходящие обучение в ковене Септерн, по большей части все научного склада, склонные к длительным занятиям в одиночестве и периодической демонстрации своих работ – например на ежегодном Показе. Даже самые старшие ведьмы редко используют магию для чего-то более кровожадного. Войн в Арнхеме не было уже сто лет.

Но в этом году конкуренция за победу на Показе очень высока, да и приз весьма желанный: спальня побольше, отдельная ванная и личный кабинет. Бриэлль знает, как Лори мечтает о таком пространстве, впрочем, как и остальные ведьмы, включая Пеони. Кроме того, та, кто победит в этом году, будет считаться окончившей обучение и готовой вступить в ряды ковена в качестве полноценной ведьмы.

– Полагаю, ты уже разработала заклинания для Показа? – интересуется Лори.

– Правильно полагаешь.

– Но не собираешься ничего разглашать.

Пеони лишь улыбается. Черты ее немного смягчаются, но привычная угрюмость тут же возвращается.

– Мы еще посмотрим, кто пойдет на повышение первым, верно?

Не успевает Лори задать новый вопрос, дверь распахивается, и на пороге появляется растрепанная, загнанная посыльная с выпученными глазами. Сглотнув, она убирает со лба рыжую прядь и машет всем трем конвертом. Бриэлль узнает девушку: на равноденствие эту юную ведьму отправят в дебри Литы, на Клар. Охотница отводит взгляд. Ей не хочется думать о том, что случится, если девочка не проявит себя.

– Правящий совет хочет тебя видеть, Бриэлль. И у мал для тебя новое задание.

Бриэлль стряхивает с пальцев крошки, берет конверт, вскрывает его, читает – и лицо ее мрачнеет.

– Похоже, задержусь я тут ненадолго.

– Куда на этот раз? – спрашивает Лори, косясь на Пеони, которая изо всех сил делает вид, что вовсе не слушает.

– Ты же знаешь, я не могу сказать.

– Ну хоть намекни.

Бриэлль шипит себе под нос ругательство, как будто мысли ее витают где-то далеко-далеко, посыльная бормочет что-то насчет того, что мал требует немедленного ответа, но все же уходит в тоске.

– Я знала, что так и будет, знала, что все меняется... – медленно говорит Бриэлль.

Она сует письмо обратно в конверт, встает и решительно идет к двери. Лори догоняет ее уже в коридоре, тянет за рукав.

– Расскажи, – тихо просит она. – Чего они хотят от тебя на этот раз?

– Не могу, Лори. Ты же знаешь, я не могу.

– Бриэлль... это же мы. Ты и я. Мы сестры.

Бриэлль вздыхает, проводит ладонью по лицу. Лори никогда не называет ее «приемной сестрой», и она это ценит. Как ценит и саму Лори.

Тот момент на Дальних островах выжжен в ее памяти, она сделала бы все, чтобы обратить время вспять, заставить Келла быстрей сжать кулак, спрятать магию, защитить его. Но есть и другие такие, как он. Все больше и больше тех, кого она защитить не может. И теперь правящий совет заинтересован не только в получении информации. Теперь они хотят захватить одного из них.

– Человек, понимаешь? – шепчет она, не отрывая взгляда от Лори. – Не монстр, не тварь. В следующем задании указано имя человека.

Глава 13

Дым поглощает меня.

Я кашляю, борясь с покровом тьмы, пытаюсь освободиться. Вокруг мечутся крики. Путаюсь в собственных ногах, падаю на пол. Я снова в своем доме в Розвире. Я заперта внутри, пламя пожирает сундук мамы, вещи отца, стирая все, что было нашим, уничтожая то немногое, что у меня осталось.

Мира.

Я кричу, продираясь сквозь дым, похожий на плотную ткань или слои марли, рву его, протискиваюсь в дыру.

Мира.

Крики умирающих – точно скрежет гвоздей по грифельной доске. Я все еще в ловушке, я не могу добраться до них, тех, кто снаружи, не могу спасти их, я не спасла никого, кого любила, – и папу, моего папу...

Мира, проснись!

Чья-то рука ложится на мое плечо, крепко сжимает. Я кричу и резко выпрямляюсь, вытащенная из пламени. Задыхаясь, прижимаю руку к груди.

Это просто сон, просто сон, просто сон...

Я насквозь мокрая. Снаружи воющий ветер хлещет остров кнутами ливня. Одеяла и подушки валяются вокруг рваной влажной грудой. Моя кровать, да и вся комната разнесены вдребезги. Дверь сломана, болтается на вывороченной петле, окна разбиты, по всему полу блестят осколки стекла. А когда я поднимаю взгляд, то вижу склонившееся надо мной лицо и глядящие в упор глаза – глаза, в которых заключена вселенная, вселенная бездонной полуночи.

– Что случилось? – выдавливаю я. Слова царапают горло, в котором словно застрял крик.

Элайджа смотрит на меня.

– Ты кричала, а молния ударила в землю в считаных футах от замка. Потом весь Эннор содрогнулся от грома, и хлынул дождь. Мира, это... словно это ты призвала бурю.

У меня перехватывает дыхание, и я подтягиваю колени к груди. Я помню лишь сон, и всепоглощающий ужас осознания того, что я в ловушке, и едкую вонь дыма, совсем как в ночь пожаров в Розвире. В ту ночь тоже разразилась гроза, потушившая пламя, гроза, которую я так отчаянно желала. Такая же гроза, как сейчас.

Лихорадочно ищу письмо мамы и нахожу его на полу возле кровати. Пробегаю взглядом по строчкам, точно зная: она написала что-то, на что мне следовало обратить больше внимания...

«Стань бурей, что изменит мир к лучшему».

Сглотнув, поворачиваюсь к Элайдже.

– Могут ли морские создания – сирены – делать что-то еще помимо того, что я уже знаю? Они стремительны, смертоносны, хранят в своей крови все тайны океана, вроде этой карты... но способны ли они повелевать погодой? Вызывать штормы?

Элайджа секунду мешкает, словно чего-то боится. За меня ли или за свой остров и своих людей – не знаю.

– Танит сталкивалась с подобными легендами. Она исследует волшебных существ и их известные способности. Однако информацию касательно сирен она получила от ведьм, из вторых рук, так что сведения не слишком достоверны.

– Значит, возможно, это сделала я. – Я содрогаюсь. – Я могла каким-то образом призвать бурю. И на Розвире тоже.

Вижу, что дождь уже стихает. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь угрюмую серость туч, тянутся к острову, а ливень превращается в морось.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет. Больше всего досталось твоей комнате. Гроза сконцентрировалась на замке, а не на городе. – Элайджа отступает, оглядывается по сторонам. В комнату уже сочится бледный свет в компании с мягким бризом, пропитанным солью и солнцем. – В письме твоей матери говорится что-то еще? Что-то, связанное с исследованиями Танит?

– Там... – Я вновь смотрю на письмо, потом роняю его на колени. В ушах грохочет пульс. – Там написано так: «За тобой будут охотиться. Чтобы принуждать тебя усмирять ради них океан или порождать бури. Будут и те, кто назовет тебя чудовищем».

Он пристально смотрит на меня.

– Мира, ты не чудовище.

– С чего такая уверенность? Я не знаю, как контролировать эту силу. Той ночью, когда началась гроза, я хотела этого, хотела отчаянно. Хотела, чтобы хлынул дождь, потушил пожары. Но я не думала, что призвала ее, – думала, это просто счастливая случайность. А сейчас я спала, мне снился жуткий кошмар – и это произошло. Я не контролирую эту силу! А вдруг с кем-то что-то случится – из-за меня?!

Смотрю туда, где было окно, смотрю на зазубренные осколки в раме, и ползучий ужас накрывает меня. Замок Эннор возле города. Рядом люди. Невинные люди. И дети...

– Я должна научиться управлять этим! Что бы это ни было. Я никогда не думала, никогда не представляла, что способна на такое. Не подозревала, что эту часть письма надо читать буквально...

Разум мечется в панике, горло сжимается от осознания того, что я могла натворить, какие разрушения могла учинить. На Розвире шторм мог усилиться, перерасти в ураган, снести с лица земли несколько уцелевших домов, уничтожить людей – тех самых людей, которых я пыталась защитить.

– Я не могу никого подвергать опасности!

– Я знаю, Мира, знаю. Мы с этим разберемся.

Элайджа потирает затылок, и я отвожу от него взгляд. Кошмарная мысль о том, что могло случиться, пробирает меня до костей. Если я не способна себя контролировать, не способна сдерживать то, что бушует во мне...

Я могу кого-то убить.

Элайджа откашливается, и этот звук выдергивает меня из кошмара. Только сейчас я замечаю, что он полуголый – в одних лишь низко сидящих на бедрах темных бриджах. Волосы его взъерошены, глаза сонные. Он сглатывает, и на горле подпрыгивает кадык. Наверное, услышав крик, он выскочил из своей спальни и вышиб дверь в мою, чтобы добраться до меня.

– Завтрак на кухне. Потом Каден начнет тебя тренировать.

– Спасибо.

– Не нужно меня благодарить, – спокойно говорит Элайджа. – Эмма приведет в порядок твою комнату. Замок поможет ей. Он вроде как лечит себя. Но... сходи, повидайся с Танит. Если кто-то и знает, на что способны сирены, знает что-то о магии в твоих венах и о том, как эта магия проявляется, так это она.

– Начнем с разминки, потом пройдемся по некоторым основным упражнениям, – говорит Каден, когда я после завтрака выхожу во внутренний двор замка.

Размером эта площадка куда больше, чем заставляют предположить внешние стены, но от замка Эннор я уже ожидаю чего-то подобного. Каден стоит, сцепив руки за спиной, и на губах его играет улыбка.

– Я знаю, у тебя нож. Ты островитянка, вы росли, умея защитить свой дом от контрабандистов и подобных типов, так что не сомневаюсь – ты способна воспользоваться клинком.

– Я никогда толком не обучалась...

Дергаю головой, откидывая упавший на глаза локон. Волосы я заплела в две тугие косы, но тонкие пряди надо лбом упрямо выбиваются из прически. По двору со стоном гуляет ветер, и я рада, что Каден подобрал мне теплую кожаную одежду, облегающую, чтобы удобно было передвигаться, и одновременно мягкую и гибкую, как тысячи вечно меняющихся чешуек огнедышащего дракона.

– Без тренировки я стану обузой на любой операции.

Каден кивает:

– Именно. Значит, мы будем встречаться здесь каждое утро и заниматься одним и тем же. Мне нужно развить и закрепить твою мышечную память, чтобы ты научилась переключаться и двигаться инстинктивно. Потому что, когда сражаешься, не всегда есть время подумать.

Мы начинаем с растяжки и пробежки вокруг двора. Каден, как и Элайджа, на добрый фут выше меня, но он подстраивается под мои шаги. А я растворяюсь в ровном ритме бега; дыхание согревает легкие.

– Итак, ты пыталась поджарить нас этой ночью?

Я спотыкаюсь.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Я проснулся на рассвете от грохота грома, а потом на замок обрушился ливень. – Каден лукаво смотрит на меня. – Окно твоей спальни разлетелось вдребезги весьма эффектно.

– Я целилась в Элайджу, но промахнулась.

Каден удивленно хохочет.

– Это двумя окнами выше, яростная ты наша. И, пожалуйста, не швыряйся молниями рядом со мной. Так, стой, займемся муштровкой.

Мы отрабатываем работу ног, блоки и парирование. Снова, и снова, и снова. К тому времени как Каден со мной заканчивает, солнце уже стоит высоко в затянутом облаками небе, а я почти забыла о минувшей ночи, о том, на что способна, о чудовище, прячущемся в моих венах. Когда Каден объявляет передышку, я вытираю со лба пот. Руки и ноги уже ноют.

– Может, тебя ждут дела поинтереснее? – Он тянется к графину с водой, стоящему на низком столике у двери, наливает немного в стакан и протягивает мне. Потом пьет и сам. – «Русалка» уже открыта, полагаю.

Бросаю на него взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– В каком смысле?

Он усмехается, ставит стакан, скрещивает на груди руки. В Кадене нет злобы, но я вижу, что он дразнит меня. Он знает, что вчера я ходила в «Русалку» с Элайджей. И, держу пари, всему острову известно, что их молодой правитель гулял с незнакомой девчонкой, которая живет теперь в замке на холме, и они болтали и смеялись всю ночь напролет. Одергиваю себя, напоминая, что это ничего не значит.

– Нынче ты была вялой и медленной, – мягко упрекает меня Каден, – а мне нужно, чтобы ты была быстра и проворна.

Вздохнув, ставлю стакан на столик рядом с графином. Отчего-то добродушие Кадена, его жизнерадостность и теплота выводят меня из себя. Я чувствую себя клинком, готовым разить, – наверное, потому что боюсь того, что могла натворить. Я не медленная – меня буквально трясет от едва сдерживаемой энергии, и неожиданно я срываюсь:

– Покажи!

– Что?

– Ну же. – Я иду к стойке с деревянными учебными клинками. – Покажи мне, какая я «вялая и медленная».

Я понимаю, что проглотила наживку, что он нарочно испытывает мое терпение. Но терпением я никогда не отличалась. Буря моих истинных чувств всегда бушует очень близко к поверхности.

Хмыкнув, Каден непринужденно пожимает плечами, когда я швыряю ему учебный меч. Я жду, когда он сделает первый шаг, сделает хоть что-то, а не будет стоять и пялиться на меня, но он лишь, ухмыляясь, манит меня пальцем. От этого его жеста меня пронзает молния ярости, острая и жгучая, и я бросаюсь на него.

Клинок взлетает вверх, потом прочерчивает дугу – и встречается с чужим мечом. Крутанувшись на пятке, я пытаюсь выбить из руки Кадена оружие, но не обнаруживаю на том месте, где только что был клинок противника, ничего, кроме пустого воздуха. Я разворачиваюсь, да только недостаточно быстро. Его нога поддевает мои лодыжки – и я позорно шлепаюсь на землю.

Каден смеется, глядя на меня сверху вниз:

– Хочешь еще разок?

– Ты всегда такой невыносимый? – шиплю я, демонстративно не замечая его протянутой руки.

– Принимаю это как комплимент.

– Ну конечно, – бормочу я, снова отбрасывая со лба упрямые пряди. Однако напряжение в груди отчего-то исчезло. Мне нужна была эта разрядка. – Повторим.

Он укладывает меня на лопатки еще трижды, прежде чем я ухожу, наградив его непристойным жестом. Каден хохочет, и теперь я кое-что о нем знаю: его ничто не способно вывести из себя. И, клянусь, когда я покидаю двор, ближайшая тень подмигивает мне веселым глазом, который мгновенно исчезает.

К ланчу мое настроение не улучшается. Видимо, нужно лучше поработать над собой, над не желающим ослабевать узлом тревоги. Вхожу в кухню, которая, к счастью, расположена совсем рядом со входом во внутренний двор, и, когда сажусь за большой стол, обнаруживаю, что руки и ноги дрожат от усталости.

Эмма хлопочет над булькающей на плите кастрюлей с супом, а на столе исходит восхитительным ароматом свежеиспеченный хлеб.

– Порежь его, пусть остынет, а потом намажь маслом, для себя и других, – говорит Эмма, не оборачиваясь.

– Спасибо. – Я беру нож и делаю то, о чем она попросила.

Эта кухня похожа на дом нашей знахарки, только она побольше. На крючках вокруг очага развешены медные сковородки, на подоконнике и на полочке над раковиной теснятся горшки с травами, а в отдельной – прохладной, отделанной мрамором – кладовой хранятся завернутые в бумагу сыры, банки с вареньями и бутылки с сидром.

– А теперь неси миски, девочка, – велит Эмма. – В кладовке еще остался вчерашний пирог, прихвати его вместе с сыром. Столовые приборы вон в том ящике, – кивает она на буфет у стены.

Я послушно исполняю все, а Эмма мурлычет песенку, которую я не слышала с тех пор, как была совсем маленькой. Сразу вспоминаю маму – и застываю на миг, слушая. Эмма порхает, как стрекоза, полупрозрачная, облаченная сегодня в лиловое платье, и я задаюсь вопросом, кто же она такая – ведьма, или магическое создание, или часть замка, принявшая почти человеческий облик...

Собираются остальные. Каден хочет попробовать суп прямо из кастрюли, но Эмма отпихивает его локтем. Танит рассеянно скармливает кусочек пирога примостившейся у ее ног Мэгги. Затем входят и усаживаются увлеченные беседой Элайджа с Мирриам. Я принимаюсь за еду, слушая, как они перешучиваются с Эммой, и снова думаю о Розвире.

– Ну что ж, раз мы все в сборе, Мирриам собирается сообщить кое-что о той тайной бухте с твоей карты, Мира, – говорит Элайджа.

Мирриам подается вперед, берет яблоко и начинает чистить его, срезая кожуру длинной зеленой спиралью.

– Мы с Джоби взяли «Фантом» и отправились на проверку. Бухту охраняют люди Реншоу. Я незаметно проскользнула на берег и подслушала, как они обсуждали доставку и назвали срок – через три ночи.

– Предлагаю перехватить их груз, – произносит Элайджа. – Этим мы оставим Реншоу весьма четкое сообщение. Мы знаем, что она объединилась с дозором против Розвира и Пенрифа. А если она нападает на кого-то с Везучих островов, она нападает на нас всех. Вы со мной?

Глава 14

– Нам нужно больше информации, – подаюсь я вперед. – «Доставка через три ночи» – это может быть что угодно. Если мы действительно хотим ударить Реншоу по больному месту, нужно, чтобы груз был правильным. Ценным. Дорогостоящим.

– Несомненно. И что ты порекомендуешь?

Я прикусываю губу, размышляя. Перехват контрабанды – немалый риск. Реншоу отправит людей в бухту Арнхема. Если ей станет известно, что мы пронюхали об их укрытии, она не станет больше им пользоваться.

Я знаю, что сделал бы Брин, направляя нас с семеркой. Он бы двинулся в Порт-Тренн.

– Нам нужны твои связи, Элайджа. Кого мы знаем из тех, кто мог бы рассказать, что везут на кораблях, курсирующих в Проливах? На тех кораблях, которые могут быть в кармане у Реншоу?

Каден присвистывает, ухмыляясь.

– А она хороша, Эли.

– Она лучше, чем хороша, она права, – заявляет Мирриам. – Нужно опустошить сундуки Реншоу. Не оставить ей выбора. Нужно довести ее до отчаяния, загнать в угол – тогда она сделает ошибку, которую дозор не сможет игнорировать. Когда она слишком явно нарушит закон, им придется разорвать соглашение.

Элайджа кивает.

– Напомни мне никогда не впадать тебе в немилость, Мирри. Мира, ты была когда-нибудь в Хейл-Харборе?

До Хейл-Харбора две ночи пути по морю. Этого времени у нас нет, а поскольку плакаты с моим лицом, как и, наверное, с лицом Элайджи, расклеены теперь повсюду, мы не можем рисковать, передвигаясь по суше. Когда мы встречаемся в вестибюле, Элайджа разминает пальцы, сжимая и разжимая их. Оба мы в черных куртках, черных штанах, ботинках – и со спрятанными клинками. Карту я положила ближе к сердцу, не желая оставлять ее в замке, как бы хорошо он ни охранялся. При мысли о предстоящем путешествии у меня скручивает желудок. Но, поскольку времени в обрез, другого выхода у нас нет, и я не удивилась бы, узнав, что альтернатива желанна не мне одной.

Элайджа протягивает руку. Он по-прежнему выглядит уставшим, еще с той ночи пожаров в Розвире. Длительное применение магии для спасения моих земляков дорого обошлось ему. Но он ничего не говорит, только крепко сжимает мою ладонь, и его большой палец гладит мои костяшки, словно Элайджа молча извиняется за то, что иного способа добраться до нужного нам места нет. Я киваю, делаю шаг вместе с ним – и оказываюсь в мире теней.

На этот раз я пытаюсь разобраться в хаосе темной, клубящейся, будто дым, бездны, которая крутит и вертит нас. Здесь нет ни конца, ни начала, словно мы и впрямь путешествуем сквозь тени. Потом я чувствую под ногами твердую землю, колени мои подгибаются, но я не падаю. С усилием втягиваю в грудь воздух, и ощущение падения быстро – на сей раз – проходит. Поднимаю взгляд на Элайджу. Он тоже смотрит на меня и медленно, почти неохотно, разжимает руку.

– Хейл-Харбор несколько отличается от Порт-Тренна. Постарайся никого тут не оскорбить. У них тут свой дозор, следящий за чистотой и порядком на улицах.

– Все это говорит мне об одном: тут есть что украсть... – Я озираюсь по сторонам.

Мы в глухом проулке, стиснутом двумя рядами домов. Под ногами – булыжная мостовая. В конце проулка слышатся голоса, цокот копыт и крики чаек.

Элайджа хихикает:

– У местных торговцев всего более чем достаточно, но ты даже не думай.

Я приподнимаю брови, но ничего не говорю, только молча иду следом за ним в сторону шума.

Улица, открывающаяся за проулком, – все равно что другой мир. Женщин совсем не видно, сплошь мужчины и мальчишки, в запряженных лошадьми экипажах и повозках или прогуливающиеся группами и негромко обсуждающие что-то, склонив головы. Дома по обе стороны улицы трехэтажные, со сверкающими окнами и начищенными медными табличками у парадных дверей. А когда я поднимаю взгляд, то вижу за стеклами смутные очертания письменных столов и книжных шкафов. В безупречных витринах магазинов выставлены изделия из кожи, а еще книги, телескопы, морские карты. Я иду, низко опустив голову, но невольно кошусь на витрину, где красуются сшитые искусным портным пиджаки, травянисто-зеленые и темно-синие, со сверкающими медными пуговицами и яркой шелковой подкладкой. Из магазина выходит покупатель в накрахмаленной белой рубашке, с ухоженной бородой; за ним следует мальчик, нагруженный шикарными коробками. Хейл-Харбор – город, обслуживающий купеческое сословие, понимаю я. И мне тут точно не место.

– Одна остановка, потом чай, – бормочет Элайджа, дожидающийся, когда в потоке экипажей возникнет брешь, чтобы перейти улицу.

– Чай?

– Все респектабельные торговцы пьют чай. Там я найду свои контакты, и мы послушаем сплетни.

– А перед этим? – Я уворачиваюсь от мальчишки, продающего газеты с кричащими заголовками, не соответствующими, скорее всего, действительности.

– Зайдем в банк. «Годрич и сыновья», – Элайджа улыбается. – И поскольку нам нужно расшевелить их, развязать кое-какие языки, сделать так, чтобы они поверили, будто мы такие же, как они, мне придется внести крупный депозит, а потом еще и заняться транжирством. Банк и чайная – места, где собираются солидные люди.

К дверям банка «Годрич и сыновья» ведут широкие каменные ступени. Помещение за дверьми пропахло полиролью и табаком. Я держусь поближе к Элайдже, стараясь не таращить глаза, но о банках на Розвире слыхом не слыхивали – никто из нас не нуждался ни в чем подобном. На Розвире мы храним деньги под матрасами и в щелях дымоходов, а не в таких вот местах, полных мужчин в сшитых на заказ пиджаках и благоухающих дорогими одеколонами – чтобы даже пахнуть богатством.

Вдоль задней стены выстроились высокие столы красного дерева, за которыми восседают суровые клерки в очках. В комнате я замечаю только одну женщину; в до смешного вычурном светло-зеленом платье, с завитыми в крупные локоны волосами цвета воронова крыла, обрамляющими смуглое лицо, она завершает свои дела за столом, принимает у клерка какую-то бумагу, которую кладет в висящую на запястье сумочку, и неторопливо покидает банк.

– А где все остальные женщины? – тихо спрашиваю я. – Эта – первая, кого я вижу.

– В своих загородных поместьях, готовятся к сезону в Хайборне и Моргане или сидят по домам и лавкам, прибираются, готовят, обслуживают...

Я морщу нос.

– Воистину это мужское место.

– Поэтому я и прихватил тебя. Ты отлично отвлечешь внимание.

Повертев головой, я ловлю на себе откровенные взгляды, а клерки переговариваются вполголоса, явно оценивая мою фигуру. Вздергиваю повыше подбородок – чтобы наглец, который пялится особенно откровенно, устыдился и отвел взгляд. Секунду спустя мужчина фыркает и выходит на улицу, но я вовсе не уверена, что победила – скорее уж, породила поток непристойных сплетен. Элайджа заканчивает свои дела, передает клерку кожаную папку – и секунду спустя получает ее обратно с вложенным исписанным листом. Кивнув служащему, Элайджа покидает банк. Вместе со мной, естественно.

– Теперь – чайная, – говорит он. – В банке было несколько коммерсантов, которые, по моим сведениям, владеют горнодобывающими предприятиями на Вальстре. У них можно вызнать кое-что интересное. Не сомневаюсь, что они тоже заглянут на чай.

Я иду за ним – мимо свечной лавки, мимо аптеки и еще одного магазинчика с морскими картами и подзорными трубами. Замедлив шаг, разглядываю свитки, трубы и компасы, выставленные в роскошных серебряных и золотых футлярах. А когда бросаю взгляд за стекло, на бродящих внутри покупателей, вижу уставившуюся на меня пару знакомых широко расставленных глаз под копной не менее знакомых каштановых кудрей...

Я каменею, быстро моргая. Перемещающиеся фигуры посетителей магазина заслоняют обзор. Прижав ладонь к холодному стеклу, всматриваюсь в недра лавки, в лица изучающих полки людей. Нет, наверное, мне показалось. Не могла я видеть парня, предавшего меня, при одной мысли о котором даже сейчас меня скручивает приступ ярости.

Сета Реншоу.

– Что такое, Мира? – спрашивает Элайджа.

– Э... ничего. Просто отражение.

Но когда мы заворачиваем за угол, направляясь к чайной, жажда мести все еще кипит в моем сердце.

За двойными дверями чайной открывается отделанный мрамором вестибюль, благоухающий цветами. Нас встречают швейцары: один осведомляется, как величать Элайджу, второй проводит нас по широкой лестнице в зал, выходящий окнами на море. Я ловлю себя на том, что все еще стискиваю зубы и сжимаю кулаки, а в голове мечутся мысли о Сете Реншоу.

Чайная набита битком; по переполненному залу катятся волны разговоров. Мы садимся за столик у стены и заказываем чай, который подается в изящной посуде бело-голубого фарфора. С пирожными, изысканными, крохотными, украшенными сахарными розочками, – никогда в жизни я не пробовала ничего более сладкого. На Розвире сахар мы используем очень экономно – если вообще используем.

– Джентльмен справа от тебя, Мира, торгует блестками, – шепчет Элайджа, – а мужчина рядом с ним владеет шахтой на Вальстре. Слушай.

Я притворяюсь, что хихикаю, словно Элайджа отмочил самую веселую шутку в мире, и чуть наклоняюсь в сторону группы мужчин, сидящих за соседним столиком.

– ...налоги на Скайлане постоянно растут.

– Но оно того стоило? Теперь Дальние острова под контролем, число столкновений с монстрами сокращается.

– Вот уже какое-то время нет никаких проблем с проходом Проливов. Не считая расходов, конечно. Существуй другой безопасный путь, я бы ходил им.

Элайджа приподнимает брови и наливает себе еще чая.

– Я слышал, на следующей неделе вы выставляете на аукцион несколько жил, Тиминс.

Тиминс громко хохочет и продолжает бахвалиться двумя кораблями, которые доставит с полным грузом через три дня, а его партнер говорит что-то о тайном порте, гарантирующем безопасный проход по водам Арнхема. Я смотрю на Элайджу. Три дня... наверное, это именно тот груз. И если Реншоу, оставив пиратство, действительно договорилась с торговцами, то на кону не просто товары. На карту поставлена ее репутация – и мы уж позаботимся о том, чтобы эту репутацию подорвать. Удовлетворение согревает желудок, и я беру еще одно пирожное, уверенная, что мы все уже уяснили.

Элайджа придвигает свой стул ближе, наклоняется и шепчет мне в ухо:

– Ты думаешь то же, что и я?

Его колено под столом касается моего, я вдыхаю его запах, манящий запах прилива и полуночи со свежей ноткой лимона. Он тянется к сахарнице, кончики наших пальцев встречаются, и сердце мое бешено колотится от внезапного осознания его близости.

– Возможно. Я думаю, что мы получили ответ, – говорю я, не отрывая глаз от серебристой полоски шрама под его ухом, следа какой-то давней битвы.

– Тогда идем? – Элайджа медленно поднимается, и жар его близости резко исчезает.

Я киваю с перехваченным горлом, а он оставляет на столике россыпь монет и отодвигает для меня стул.

Я слишком занята, поздравляя себя, наслаждаясь сытостью и предвкушением победы, чтобы заметить мужчин, следующих за нами по улицам Хейл-Харбора. Но когда мы доходим до уединенного проулка, из которого появились, и я беру Элайджу за руку, я вижу три фигуры, стоящие плечом к плечу, перекрывая и льющийся с улицы свет, и тень, в которую нам предстоит войти. Кровь леденеет в моих жилах. Мы выхватываем клинки.

– У вас есть кое-что, нужное нашему капитану, – хрипло говорит тип справа, переводя взгляд с ножа в моей руке на клинок Элайджи. – Можем решить вопрос по-хорошему, легко и просто. Но можем и по-плохому.

– Легко и просто с этими не получится, – раздается голос за нашими спинами.

Обернувшись, я обнаруживаю еще троих – и у того, кто посередине, широко расставленные глаза, россыпь веснушек и всклокоченные кудри, почти скрывающие лицо.

– Сет, – шиплю я.

Сердце стучит в ушах. Значит, мне не почудилось – там, в лавке. Он и вправду здесь – и теперь он загнал нас в угол.

– Чем обязаны такому удовольствию? – интересуется Элайджа, растягивая слова, и, отступая, прижимается спиной к стене. – Боюсь, Реншоу сейчас у меня не в чести.

– Мы тут не ради вас, лорд Тресильен. – Сет делает шаг к нам, смотрит на меня, и мимолетное облачко туманит его черты. Потом он хмурится. – Отдай карту, Мира, и мы пощадим вас обоих. Если же нет, вы не выйдете из этого переулка живыми.

– Карта не при мне. – Я вздергиваю подбородок. – Еще шаг, и я довершу то, что начала на Пенскало.

Он стискивает зубы – и делает еще шаг.

– Ты лжешь.

– А ты блефуешь, – рычу я на него. – Мы оба знаем, что я нужна вам живой.

– Больше нет, – тихо говорит он. – Мать заключила сделку с ковеном, и теперь карта откликнется и на ее кровь так же, как на твою.

Глаза Элайджи потрясенно расширяются, он смотрит на меня, потом на пиратов. Подсчитывает, взвешивает... и решает, что расклад сил не в нашу пользу.

– Ты лжешь, Сет, – говорит он, пытаясь выиграть время.

Сет пожимает плечами:

– Верьте во что хотите, лорд Тресильен.

Я тоже пячусь от Сета и парочки его приспешников, чувствуя под подошвами все неровности мостовой.

И сразу понимаю свою ошибку.

Меня хватают за руку, дергают назад, и я, охнув, врезаюсь в стену. Спина взрывается болью, дыхание перехватывает, в глазах мутится. Через несколько секунд зрение вновь проясняется, и я вижу перед собой лицо одного из тех, кто держал меня в плену на корабле Реншоу. Жестокие, холодные глаза мужчины полны злобы.

– Из-за тебя погиб мой брат, – рычит этот тип.

– Никаких вольностей, Финч. Бери карту и уходим, – роняет где-то рядом Сет.

– Только прикоснись к ней, и присоединишься к своему брату. – Голос Элайджи подобен грозному затишью перед бурей. – Первое и последнее предупреждение.

Одутловатая рожа Финча расплывается в мерзкой ухмылке, и он оборачивается.

Но Элайджа говорил вовсе не о том, что сделает он. Он предупреждал контрабандистов о том, что сотворю я. И когда по переулку разносится смех Финча, я срываюсь.

Я тоже смеюсь – прямо ему в лицо. К горлу подкатывает желчь. А потом я перехватываю клинок – и всаживаю его разбойнику прямо в брюхо.

Глава 15

Когда Финч сгибается пополам, я, извернувшись, пинаю его в бок. Он валится на своих приятелей, преграждающих нам путь к бегству, и воздух оглашается их криками и проклятьями. Я оборачиваюсь, ища Сета, и вижу, как его потрясенно расширившиеся глаза перебегают с горячей крови на моем клинке на мое лицо.

– Я предупреждала тебя, Сет, – говорю я, и громыхающий в ушах пульс возвращает меня в тот день. – Я говорила, что сделаю, если еще когда-нибудь увижу твою рожу.

Я успеваю сделать три шага к нему, прежде чем Элайджа хватает меня, толкает в густые тени – а сам поворачивается к Сету.

– Иди, расскажи своей мамаше, как позволил нам ускользнуть.

И мы исчезаем, поглощенные тьмой.

После удара о плиты пола в замке Эннор Элайджа вздрагивает и яростно бранится. Несмотря на всю нашу браваду, мы были на волосок от гибели. Буквально на волосок. В дверях появляется Каден, Танит стоит на лестнице, я качаюсь из стороны в сторону рядом с Элайджей, а весь мир неумолимо вращается.

– Что случилось? – спрашивает Каден, мигом лишившийся всей своей жизнерадостности.

Он видит нож в моем кулаке, видит одинокую рубиновую каплю, падающую на пол. А я смотрю на него, ничего не скрывая. Я могла бы сделать еще пару шагов – и вонзить этот нож в бьющееся сердце Сета. Ненависть и горе кипят у меня под кожей.

– Реншоу, – цедит сквозь зубы Элайджа, морщась, словно поспешный прыжок на большое расстояние истощил его. – Они загнали нас в угол, шестеро. Сет заявил, что его мать заключила сделку с ведьмами и может прочитать карту. Как знать? Может, это и правда. Мы с трудом вырвались.

Я делаю глубокий вздох, унимая колотящееся сердце, загоняя поглубже всю свою боль и ярость. Я не убила Сета, но могла убить. Если бы Элайджа не вмешался... Я кошусь на него, удивляясь, почему он остановил меня. А ведь там, в проулке, я не чувствовала себя собой, словно верх взяла иная моя сторона. Отбрасываю эту мысль и, стараясь не обращать внимания на растущий внутри клубок страха, сосредотачиваюсь на том, что говорят другие.

– ...но теперь мы знаем, как нанести ей урон. Если мы перехватим тот груз, о котором шла речь, это причинит ей куда больше вреда, чем мы полагали.

– Тогда – за работу. Утром снова приступим к тренировкам, Мира.

– Еще раз, – приказывает Каден.

Я пытаюсь отдышаться. До сих пор я считала себя здоровой и ловкой. Но сейчас, наблюдая за легкостью и воинской грацией Кадена, мрачно осознаю, что мне еще учиться и учиться.

Сжимаю кулаки, и мы продолжаем.

Час спустя я вся трясусь. Когда мы останавливаемся, чтобы глотнуть воды, я замечаю на стене проведенную мелом вертикальную черту, слева от которой стоит буква «К», справа – «М». И галочка под «К». Я давлюсь водой, тычу пальцем в пометки и поворачиваюсь к Кадену:

– Это что, счет?

Каден лениво смотрит на стену, неторопливо отхлебывает из стакана.

– Да, а что? Тебя что-то беспокоит?

– Я не знала, что мы ведем счет!

– Выглядишь расстроенной.

– Вовсе нет. – Я глубоко вдыхаю, желая, чтобы кровь не кипела так. – Я не расстроена. Но если бы я знала, что ты ведешь счет...

– То старалась бы лучше? Интересно... – Он делает еще глоток, ухмыляется мне и ставит стакан на место. – Можем закончить тренировку. Сходи пообедай или...

Но я уже выскочила на середину двора.

Еще не обернувшись, я слышу, как он усмехается, а когда поворачиваюсь, Каден уже стоит передо мной: ноги на ширине плеч, руки сцеплены за спиной. Но на сей раз меня не проведешь. Я застываю в такой же стойке. И жду.

– Если хочешь, можем поговорить. – Каден не сдвигается ни на дюйм.

– О чем? Обменяемся советами по уходу за волосами?

Каден встряхивает головой, откидывая назад золотистые локоны.

– О, кажется, ты считаешь, что у меня красивые волосы?

Я фыркаю.

– Нет, кажется, так считаешь ты.

Каден улыбается, глаза его блестят. А потом он бросается на меня. Я едва успеваю заметить его движение, а он уже здесь, рядом, обозначает подножку – и мне чудом удается не упасть. Я вскидываю кулаки, но он уже отпрянул.

– Если враг несет чушь, то он явно отвлекает тебя.

– Ладно, поняла, – бормочу я, не опуская рук.

Огибаю Кадена, тянусь к деревянным мечам и бросаю один ему. Он ловко ловит оружие, взмахивает клинком, прочерчивая широкую дугу, и становится в боевую стойку. Я делаю то же самое, и на этот раз улавливаю стремительное движение, когда он замахивается снова. Дерево с громким стуком сталкивается с деревом, и боль пронзает мою руку от запястья до самого локтя. Но я не останавливаюсь – виляю в сторону, обходя противника, и бью его в спину. Успеваю нанести два удара, прежде чем Каден сбивает меня с ног. Лежу на спине, разглядывая приставленный к моему горлу деревянный клинок. Потом, стиснув зубы, принимаю протянутую мне руку.

– Лучше, – говорит Каден. – Элайджа остановил тебя там, в переулке, потому что хочет, чтобы ты научилась себя контролировать. Не поддаваться порывам. Не позволять импульсам превращать тебя в чудовище, каковым ты себя считаешь.

Я на миг зажмуриваюсь и коротко киваю. Каден ждет, и я знаю, что он следит за моей реакцией. Но я молчу, сдерживая ярость, а он неторопливо подходит к стене и ставит под буквой «К» вторую галочку.

– Он старается вывести тебя из себя, – говорит Мирриам за ланчем, пока я жую хлеб, мягкий сыр и ароматный зеленый салат. – Каден всегда так работает. Сперва снимает с тебя стружку, находит, куда надавить, чтобы вызвать нужную эмоциональную реакцию. Потом учит, как сдерживать желание двинуть ему в челюсть. А потом уже оттачивает твои умения. Делает тебя смертоносным бойцом вроде него. Он хочет, чтобы ты дралась с холодной головой, а не с горячим сердцем. – Мирриам подмигивает мне и отламывает корочку исходящего паром теплого хлеба, пахнущего точь-в-точь как в пекарне Агнес. Я сглатываю, и сердце в груди сжимается.

– А ты?

– Что – я?

– Двинула ему хоть раз в челюсть?

Мирриам ухмыляется.

– Неоднократно. Когда я появилась здесь, я была зла, мне было больно, меня предали... Мне потребовалось время, чтобы разобраться, кто я есть, кем хочу стать. Ох уж это его добродушие, жизнерадостность! Как они бесили, когда он бросал меня на лопатки в десятый – двадцатый! – раз, и все, чего мне хотелось, это свернуть ему челюсть. – Продолжая усмехаться, Мирриам качает головой. – Но он лучший, и именно поэтому он нас тренирует. Я жизнь готова отдать за Кадена. Как и любой из нас.

– Почему?

– Потому что он и Эли не жалели времени, помогая мне исцелиться, – тихо говорит она. – Не телом, хотя Реншоу и хорошо меня обработала. Сердцем. Головой.

Слова ее тревожно напоминают слова Элайджи. Именно это я чувствую по отношению к Агнес, к Каю, к Брину и всем остальным жителям моего острова. Они всегда были бальзамом, смягчающим мой горячий нрав, крепкой рукой, унимающей меня. Я доедаю молча, чувствуя каждый синяк, каждый ушиб, но эта дыра, пустота в моей душе отчего-то стянулась еще немного

У выхода из кухни, перед лестницей, барабаня хвостом по полу, меня ждет Мэгги. Я почесываю собаку за ухом, и она молотит хвостом еще сильнее, глядя на меня большущими глазами.

– Пора навестить Танит, да? – тихо бормочу я.

Я почти чувствую присутствие в замке библиотекаря, бдительное, ждущее присутствие. Элайджа сказал, что всегда сам ходит к ней – не наоборот. Похоже, я должна сделать то же самое.

Библиотека занимает два этажа. Я вхожу на первый следом за Мэгги – через двойные двери, ведущие в залитое солнечным светом помещение. Высокие окна выходят на море, у окон стоят удобные банкетки, а винтовая лестница слева от меня тянется к бельэтажу. Все стены – кроме той, что с окнами, – заняты стеллажами с книгами. Тома в тканевых переплетах, и сверкающие золотым тиснением, и вообще лишенные названия, аккуратно расставлены на полках красного дерева. В центре комнаты теснятся солидные потертые кожаные кресла и невысокие столики, заваленные книгами. Пахнет здесь пылью, и бумагой, и еще чем-то острым – словно бы первым снегом.

– Мэгги показала тебе дорогу.

Я вскидываю взгляд и вижу Танит, облокотившуюся на перила бельэтажа. Она кивает собаке, которая уже растянулась в пятне солнечного света.

– Эли утверждает, что эта зверюга больше привязана ко мне, чем к нему. Думает, я ее подкармливаю.

– А может, она любит читать?

Губы Танит растягиваются в удивленной улыбке.

– Полагаю, у тебя ко мне вопросы.

– Вроде того.

Пожав плечами, я направляюсь к ближайшей книжной полке. Достаю наугад книгу, перелистываю страницы и обнаруживаю, что это учебник истории, повествующий о формировании пяти княжеств Мидденвайлда. Танит плавно спускается по винтовой лестнице, останавливается рядом со мной и берет с полки другую книгу.

– Думаю, эта заинтересует тебя больше.

Я беру томик. Темно-зеленая обложка скользкая и холодная на ощупь, в отличие от тканевых переплетов соседних томов. Открываю титульный лист, хмурюсь:

– Колдовство?

– Это гримуар. Принадлежал матери Эли.

Наши взгляды встречаются. Танит забирает у меня книгу о Мидденвайлде и ставит ее обратно на полку. Я открываю гримуар посередине и обнаруживаю, что поля вокруг убористого текста испещрены пометками.

– Родословная ведьм Тресильен длинная и выдающаяся, – добавляет библиотекарь. – Мать Эли была последней, тесно связанной с Эннором.

– Но не последней из всех?

Я листаю книгу к началу. Нахожу иллюстрацию: цветущее поле, а в центре его – дверь. Проем из одной лишь тьмы. Быстро переворачиваю страницу. Там заклинание, позволяющее извлечь имя или тайну из чужого разума.

– Нет, – отвечает Танит. – В Хайборне есть ковен, с которым Эли регулярно встречается. Этот ковен связан с семьей Тресильен.

Я захлопываю гримуар и возвращаю книгу Танит.

– Элайджа привел сюда и тебя? Как и остальных?

Глаза ее изумленно расширяются:

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты же не человек, так ведь? – Я понимаю, что интуиция меня не подводит, и предпринимаю новую попытку: – Ты – магическое создание.

Она заливисто смеется, и я на миг вижу настоящую Танит. Ее янтарные глаза горят, кожа мягко светится, отражая льющийся в окна свет, словно это вовсе не кожа, а тысячи сверкающих чешуек.

– Если бы я приняла свой истинный облик, ты бы с визгом убежала из замка.

Я сглатываю.

– А Элайджа видел?..

– Лишь однажды. – Она моргает, и глаза ее вновь человеческие, хотя в них все равно плещется янтарь, и кожа больше не светится. Фыркнув, Танин ставит гримуар на место. – Меня спас кое-кто из его близких, дал мне повод принять этот человеческий облик, а я в свою очередь дала клятву верности роду Тресильен. Эли. С тех пор я служу тут библиотекарем. Книги куда интереснее большинства людей. И людей, и ведьм, которых я знала на протяжении этих лет... Что ж, скажем так – совсем не много тех, кому я продемонстрировала свой истинный облик. Ему я открылась впервые за век.

– Так ты... – Я моргаю, отмечая, как молодо она выглядит, как грациозно двигается – как вода, как пламя. – Тебе, наверное, сотни лет.

– Я, по сути, ровесница Мирриам и Кадена. – Пожав плечами, Танит идет к полкам, проводит пальцем по корешкам. – Насколько мы можем судить.

– А что будет со мной? Я останусь молода?

Библиотекарь мешкает, оглядывает меня с ног до головы, а потом говорит тихо:

– Знаю, ты пришла, надеясь получить ответы, может, даже узнать о ком-то, подобном тебе, но я нашла мало информации о сиренах, Мира. Очень мало. Некоторые источники утверждают, что ваш вид живет тысячу лет. Некоторые – что сто и век ваш ближе к человеческому. То, что ты отчасти сирена, отчасти человек... – Она вновь пожимает плечами. – Мы многого о тебе не знаем. И многое предстоит узнать.

– Гроза пришла, когда я ее позвала, не один раз, а два...

– Это что-то вроде песни сирен, – бормочет Танит. – Задокументированных сведений крайне мало. В гримуарах ведьм Тресильен строятся предположения, но ни один человек не выжил после того, как его заманила сирена – или после вызванного сиреной шторма.

– Но это же невозможно! Я не жажду человеческой крови. Я люблю море, мне хорошо там, под водой, я там оживаю, но это единственная связь с моим наследием. Во мне нет никаких сил.

– Нет? В твоей крови магия, Мира. Посмотри, на что способен Эли – и никто этого не понимает. Никто не знает, кто он такой, даже он сам. Его мать была ведьмой, а его отец... мы не уверены. В этом мире нет других существ или монстров, способных ходить между тенями или подчинять их своей воле. И все же Эли существует.

– Значит, Элайджа – он как я? Не совсем человек?

– Я бы сказала, что нет, а ты? Не ведьма, но и не совсем такой, как я, – магическое создание в человеческом обличье. – Танит улыбается так, словно я – жутко интересная книга, которую она только что открыла для себя. – Возможно, вас таких только двое в этом мире: чтобы ни то, ни другое. Однако оба вы – полноценные личности.

– Но сирены во мне недостаточно, верно? – Я криво усмехаюсь. – Карта не является частью меня, и я не могу больше рисковать, вынося ее из замка. Придется держать ее под замком. А без карты мы не будем иметь преимущества.

Танит задумчиво мычит:

– «Недостаточно сирены». Гм-м-м, интересное замечание.

– Что бы ты предложила?

– Я... – Она медлит. – Если карта – ключ к успеху и свободе Везучих островов, нам нужно сделать так, чтобы она по-прежнему приносила пользу и чтобы ты оставалась тем оружием, которое нам нужно.

Глава 16

Сумеречный прилив несет «Фантом». Идти до бухты много часов, и маршрут продуман так, чтобы избежать встречи с дозором и флотом Реншоу. Карту я неохотно оставила в замке. Эмма обещала охранять ее. Брать карту с собой слишком рискованно, как бы сильно мы ни нуждались в тех знаниях, что она несет. Но после отплытия я чувствую ее отсутствие как свежую рану.

Когда мы подходим к месту назначения, я вместе с остальными пригибаюсь к палубе. Все стараются не издавать ни звука. Джоби стоит у штурвала; Мирриам, Каден и я ждем сигнала Элайджи. Вновь увидев Джоби – с его копной каштановых волос, с его кротким нравом, – я сразу вспомнила те дни, когда впервые плыла под этими парусами, когда меня густым туманом окутывали слои обмана и тайн... Теперь ничего такого между нами нет, а тепло и доброта Джоби сродни теплу и доброте Кадена. И я понимаю, что Элайджа выбирает людей, ориентируясь не только на их навыки, которые могут оказаться полезны; он окружает себя теми, кто для него как родные.

Кровь шумит в ушах неустанным прибоем – громче, тише, громче, тише. Я готова. Я чувствую себя как никогда живой, и когда щербатая луна показывает свой лик, озаряя проносящиеся мимо тучи зловещим сиянием, на запястье моем вспыхивает знак сделки. Я сжимаю рукоять клинка и смотрю на Кадена. Он тоже смотрит на меня, смотрит с тревогой, особенно на метку. Я поднимаю брови в безмолвном вопросе, а он, поджав губы, отводит глаза. Возможно, он вообще не одобряет то, что его кузен заключил со мной сделку.

Мы подходим к тайной бухте так близко, как только осмеливаемся, под покровом сгустившегося над морем тумана. Голоса и свистки команды Реншоу слышны отчетливо, и мы понимаем, что и они, в свою очередь, услышат нас, если мы будем говорить слишком громко. И тогда нам конец.

– Мира, пойдешь в воду первая, как и планировали, – шепчет Элайджа. – Мирри, ты сразу за ней. Доберетесь до берега и спрячетесь среди ящиков. Не рискуйте. Дождитесь, когда я доставлю Кадена, и мы займемся грузом. Потом двинемся к дому. Джоби, ты остаешься на «Фантоме». Укройтесь.

Все мы киваем, и я проверяю, крепко ли затянуты шнурки моих ботинок. Мы сильно рискуем с таким маленьким экипажем, но судно побольше было бы слишком заметно. А так мы можем нанести беспощадный удар и стремительно скрыться. И первая часть нашей сделки будет выполнена. Мы сделаем первый шаг к отмщению и свободе.

Я на цыпочках крадусь к поручням, перемахиваю через них и ухожу под воду, почти не подернувшуюся рябью. Мирриам следует за мной. Мы медленно плывем, пересекая бухту, и я чувствую, как по венам разливается тепло. Добравшись до берега, я протягиваю руку Мирри, помогая ей вылезти из воды. Мы прячемся за ящиками, наблюдая, как команда Реншоу патрулирует берег, бродит туда-сюда, то скрываясь в доме, похожем на склад и пивную разом, то выходя из него. Внутри горит свет, из открытых дверей в ночь выплескивается смех и время от времени слышится звон стаканов, словно контрабандисты чокаются, отмечая успех.

– Не знала об этом месте, – бормочет Мирриам, прищуриваясь. – Реншоу всегда была скользкой, как угорь. И дьявольски удачливой.

– Ну, теперь удача от нее отвернется.

Вспышка на другой стороне маленькой бухты сообщает нам, что Элайджа и Каден уже на позиции.

– Я займусь патрулем, – шепчет Мирриам. – А ты начинай вскрывать ящики, ладно?

– Как только, так сразу.

Мы обе напряженно вглядываемся во тьму. Потом дом взрывается.

Из окон валят серые клубы, до нас долетают крики. Команда Реншоу выскакивает наружу, кашляя и ругаясь, с клинками в руках. Элайджа подложил под стену созданное ведьмами устройство, которое, детонируя, выплескивает дым и жар. Это сигнал к началу.

Мирриам сжимает мое плечо, потом прыгает на кого-то, пробегающего мимо. Глухой стук и сдавленное оханье говорят о том, что противник вырублен. Я бросаюсь к ящику, поддеваю крышку клинком и запускаю руку в солому, нащупывая груз. Кончики пальцев скользят по чему-то холодному, гладкому, и я хватаю и вытаскиваю... бутылку. Бутылку золотистого сладкого вина, подобного пронизанному солнечными лучами меду, с виноградников княжества Кир. Их единственный предмет экспорта, насколько я помню из наставлений Брина. Вино высшего качества, предназначенное для самых богатых столов Арнхема.

Но теперь оно отправится в море.

Вынимаю бутылку за бутылкой, так быстро, как только могу, откупориваю и выливаю содержимое в воду. Крики становятся громче, приближаются, и я пригибаюсь, вглядываясь во мрак, после чего перехожу к следующему ящику. Пламя, лижущее стену дома, освещает мой путь разрушения, и с каждой опустошенной бутылкой во мне нарастает трепет. Да, этот наш укол причинит Реншоу боль. Но это только предупреждение.

Расплата грядет.

На пятом ящике ко мне присоединяется Мирриам, и мы выливаем последние бутылки вместе.

– Какое расточительство, – весело хмыкает она.

Переходим к шестому ящику – и находим то, за чем пришли. То, что нанесет самый сильный удар.

Слитки.

Множество металлических брусков, каждый с клеймом шахты Вальстры. Соглашение, заключенное Реншоу с владельцем рудников и респектабельным торговцем, будет стоить меньше ломаного гроша, ее репутация будет подорвана, а уже купленный товар – потерян.

Мы с Мирриам вытаскиваем слитки, аккуратно, по одному, и швыряем их в голодное море. Даже если Реншоу отправит свою команду на дно, ей никогда не вернуть всего. О какой уж тут репутации может идти речь. Я вспоминаю, как она мучила меня на борту своего корабля, как отправила на ванты в бальном платье, как страх высоты терзал мне грудь острыми когтями. Как щелок – и ее жестокость – до мяса разъедал руки. Так что все это она заслужила.

Это моя месть.

Когда мы заканчиваем, я чиркаю спичкой, убеждаюсь, что Элайджа с Каденом отвлекают контрабандистов на другой стороне бухты, – и поджигаю сухую солому. Она занимается мгновенно, но сильно дымит, так что у меня слезятся глаза. Огонь перескакивает на второй ящик, потом на третий.

Я хочу, чтобы сгорело все.

Контрабандисты замечают, что что-то не так, и бросаются к нам, потрясая клинками, сквозь клубящийся дым, как мотыльки на пламя. Я вскакиваю, стискиваю зубы – и приступаю к работе. Верчусь, колю, пробиваюсь сквозь толпу, отражаю удар за ударом. Вокруг трещит огонь. Какая-то женщина хватает меня за волосы, сильно дергает, но я почти ничего не чувствую, крутанувшись, чиркаю лезвием по ее руке, и она со стоном оседает на землю. Я – ярость, я – гнев, я – неистовство, в этот момент они поглощают меня целиком.

В ушах звенят наставления Кадена, но сейчас я сражаюсь не так, как он. Я дерусь совсем не с холодной головой, чередуя блоки и выпады, как он меня учил. Я бьюсь с пламенеющим сердцем, жестоко и быстро, получая свою долю толчков и ударов, поскольку не слишком забочусь о защите.

Я дерусь как островитянка.

Я дерусь за то, что принадлежит мне.

Дерусь за то, чтобы выжить.

– Мира! Пора! – кричит Мирриам, и я вижу, как она погружается в море.

Немногие оставшиеся на ногах члены команды Реншоу бегут к дому, расхватывают ведра, пытаются залить пожар соленой водой. Но все уже потеряно. К утру тут не останется ничего, кроме углей. То же самое они сделали с Розвиром. Я разворачиваюсь, чтобы уйти, нырнуть в глубину, уплыть с победой к «Фантому».

И тут я вижу его.

Он стоит у края причала, подбоченившись, и смотрит на меня.

– Сет, – шиплю я.

Между нами огонь, огонь и дым, пересечь которые не так-то просто. Сет ухмыляется, кривя губы, словно зная, что даже здесь и сейчас Реншоу защищает его. А я думаю о Пенрифе и Розвире. Думаю о моем отце, о том мгновении, когда погас свет в его глазах. И о переулке в Хейл-Харборе, когда этот парень собирался отнять у меня мамино наследство, готов был позволить людям Реншоу оставить меня сломленной, истекающей кровью.

Красная пелена застит глаза.

Но вдруг холодная рука стискивает мою руку.

Я поднимаю голову – и вижу глаза Элайджи. Черные звезды, бесконечная ночь. Бесконечная, остужающая ночь.

– Мира, нет. Не сегодня.

Разочарованно рычу, глядя на Сета, на разделяющее нас пламя. Пройти невозможно. Невозможно добраться до него, не обжегшись самой. Но я так близка. Так близка к тому, чтобы выплеснуть весь свой гнев, всю свою боль на этого мерзавца и заполнить наконец зияющую в груди пустоту...

– Мира, – мягко повторяет Элайджа, – когда мы бьем, мы бьем не бездумно. Когда придет время, Сет познает твой гнев. И узнает, каково это – гореть.

Я судорожно выдыхаю, сглатываю подступившую к горлу желчь. Элайджа прав. Сейчас не время. Как бы мне ни хотелось, чтобы Сет почувствовал то, что чувствуя я, узнал, что такое страдание и потеря. Потеря всего. Но сейчас не время.

– Хорошо, – говорю я. – Отнеси меня на «Фантом».

Пальцы Элайджи сжимаются крепче, и я чувствую, как они дрожат, словно он перенапрягся. Однако, тяжко вздохнув, он затаскивает меня в холодное темное ничто.

Когда мы возникаем на палубе, то видим, что Джоби уже поднял паруса. Я поворачиваюсь к бушующему пламени, бывшему недавно тайной бухтой Реншоу, и смотрю на пожар, стиснув поручни так, что руки немеют. Я все еще вижу Сета, глядящего нам вслед: черный силуэт на фоне огня. И заставляю себя отвернуться, оторвать взгляд от полыхающей бухты, окунуться в волны триумфа.

Мирриам предъявляет реквизированные бутылки кирского, откупоривает одну и разливает по кружкам, чтобы выпить за нашу победу, Каден смеется вместе с Элайджей, и Джоби радостно ухает в ночи. И еще часть пустоты в моей груди заполняется светом, и впервые я думаю о том, что у нас может быть будущее на островах. Что Реншоу и дозор не отнимут у нас дом.

– Мира, – обращается ко мне Элайджа, и от его озорной ухмылки у меня замирает сердце. Он чокается со мной, не отрывая взгляда от моего лица, наклоняется и шепчет: – Пускай завтра все горит синим пламенем, но сегодня пламя разжигаем мы.

Я хрипло смеюсь, делаю глоток, и медовый огонь вина согревает меня изнутри – как и близость Элайджи.

– Значит, за нас.

– За нас, – кивает он.

Глава 17

Человеческое имя, человеческая девушка, и все же Бриэлль поручено охотиться на нее. Мира Боскавен, дочь сирены и рыбака – это куда меньше, и одновременно куда больше, чем ожидала Бриэлль. Сначала она отказалась, сказала малефанте: нет, это неправильно, это неестественно, мы не можем принять это задание... но потом услышала еще кое-что: кто именно хочет поймать это чудовище, кем бы она ни была. И с кем она связалась: с Элайджей Тресильеном и его командой. С мальчишкой, обладающим странной магией, с мальчишкой, которого Бриэлль и остальной ковен очень хорошо знали. Равно как и его команду. Охотница прочитала досье, уяснила историю вопроса и всю исходную информацию. Ей нужно было убедиться: она знает все, что нужно знать. Как и со всяким заданием, знание – лучшее оружие.

Сидя на краю обрыва, следя за разворачивающимся в тайной бухте «представлением», Бриэлль изучает существо в облике молодой женщины, оценивает, как та работает с командой Тресильена. Они действуют как стая, они бьют как один, и Бриэлль силится понять, как они общаются, будучи разделенными.

– Умно, – шепчет она, вновь поднося к глазу зачарованную подзорную трубу. Хотя, впрочем, не слишком умно, понимает она, когда появляется парень с медными кудрями, который может быть только сыном печально известной капитана Реншоу, Сетом Реншоу. – Нет. Не слишком.

Пока огонь пожирает дом и склад, Сет отделяется от других контрабандистов и смотрит, как Мира крутится и рубит его людей. Выражение лица парня настораживает. Его не искажает ненависть, как должно бы. Скорее, на нем написано любопытство. И, возможно, чуточку сожаления.

Бриэлль фыркает и быстро моргает, когда появляется Элайджа Тресильен: появляется, исчезает и снова выходит из тени, чтобы перерезать чью-то глотку. Человек падает на колени, заваливается, но Элайджи уже нет. Он вновь возникает рядом с Каденом, который как раз отшвыривает от себя противницу. Бриэлль снова направляет подзорную трубу на Миру, дерущуюся возле Мирриам, следя за каждым ее движением, наблюдая, как отчаянно девчонка сражается. Ни мастерства, ни изящества – эта Мира жестока в своей простоте, она использует все, что подворачивается под руку, только бы одержать победу. Во всяком случае, пока ей везет. Но если ее не обучить должным образом, долго она не протянет.

Бриэлль улыбается. В этом, по крайней мере, у нее преимущество. Охотников тренируют с того момента, как принимают в ковен. Бриэлль было четыре, когда ее взяли, и ее мать, сама охотница, муштровала ее вовсю. Она помнит шрамы на руках матери, помнит ее отрывистые команды, когда они практиковались на заднем дворе ковена Септерн. А потом мать, отправившись в дикие дебри Хребтов, не вернулась с задания, и малефанта, ощутив в Бриэлль силу, решила удочерить девочку и растить ее как свою, вместо того чтобы изгнать из ковена. Одиннадцать лет тренировок потребовалось Бриэлль, чтобы подготовиться к визиту в гнездо виверн, убивших ее мать. И вот, в семнадцать, осушив тварей и оставив вонючие трупы валяться в снегу среди льдов, она наконец обрела подобие покоя.

Она смотрит, как Элайджа переносит Кадена на «Фантом», исчезая в ночи и вновь появляясь на палубе ждущего на мелководье судна. В подзорную трубу видно, как Элайджа дрожит, как Каден кладет руку на плечо кузена, поддерживая его. Перемещение сквозь тени истощает мальчишку. Как истощает магия любую ведьму или охотника, которые прибегают к колдовству. Бриэлль задумывается об этом. Все, что она знает об Элайдже Тресильене, – это что его мать была ведьмой. Но кем был его отец, малефанта не говорит. Возможно, потому что и сама не знает наверняка.

И только когда Джоби выводит корабль из тайной бухты, Бриэлль понимает, что на палубе нет девушки-монстра. Бриэлль направляет подзорную трубу на берег. Наверняка ведь они не уйдут без нее? Но Мира все еще там. И клинка ее капает кровь. Повсюду вокруг нее полыхают ящики. Напротив стоит Сет, а между ними – пекло. Мира, напряженная, готовая к броску, делает шаг. Бриэлль затаивает дыхание, гадая, попытается ли девчонка преодолеть огненную стену. Пойдет ли на этот риск.

Пойдет ли на убийство.

Но тут рядом с ней появляется Элайджа, берет ее за руку, быстро говорит что-то, и тени обволакивают их. Мира отстраняется, глядит на Элайджу Тресильена. И в этот момент сердце Бриэлль подпрыгивает к самому горлу. Глаза Миры – совершенно человеческие. Человеческие – и полны безбрежной, бездонной тоски. У Бриэлль перехватывает дыхание. Это выражение, эта скорбь ей слишком хорошо знакома. Такую же скорбь она лелеяла сама, до того дня, как выследила виверн в мире снега и льда – и убила их. Только после этого ее отпустило. Только после этого она смогла двигаться дальше, позволив измученной душе исцелиться.

Эта тоска – ее собственная.

Бриэлль смотрит, как тени проглатывают Миру с Элайджей и как парочка вновь появляется на палубе «Фантома» через считаные секунды. Охотница крепче сжимает подзорную трубу. Ей нужно увидеть лицо Миры. Увидеть в последний раз человечность в ее чертах. Но «Фантом» идет слишком быстро, несомый каким-то призрачным течением, и Бриэлль опускает трубу. Она не знает, что делать с этой молодой женщиной, убийцей, чудовищем. Но кое-что о ней она узнала. Узнала ее гнев, ее горе.

Узнала в ней – себя.

Бриэлль скачет всю ночь и большую часть следующего дня, возвращаясь в Хайборн после полудня. Ноги затекли и гудят от слишком долгого пребывания в седле, ей ужасно хочется принять ванну и поесть горячего. Но минувшая ночь не отпускает ее. Ей нужно повидаться с приемной матерью, малефантой.

Дотошная помощница мал таращит глаза, замечая шагающую по коридору Бриэлль, и быстро, прежде чем впустить ее внутрь, стучится в дверь кабинета малефанты. Бриэлль опускается в одно из кресел напротив стола мал, вдыхает знакомый запах пергамента. Хиллари Тресильен, миниатюрная ведьма со светлыми, как у ее сына Кадена, и совсем не такими, как у ее дочери Лори, волосами, собранными в тугой пучок, оттягивающий кожу на висках, бесстрастно смотрит на охотницу. На ведьме, как обычно, строгая темно-серая кофта и шерстяная юбка, на которых нет ни единой болтающейся нитки, ни единой морщинки. Бриэлль кажется, что она неподвластна времени, словно хранит все тайны мира, оберегая каждую мелочь, подобно огнедышащему дракону, – лишенная возраста, недосягаемая, непоколебимая и совсем не похожая на мать. Бриэлль же, напротив, существо из плоти и крови, пахнущая лошадью и влажной травой, с волосами, выбивающимися из кое-как заплетенной косы...

Малефанта приподнимает брови:

– Ну?

– Она не такая, как я ожидала, – тихо признается Бриэлль, беспокойно барабаня пальцами по бедрам. Она всегда чувствует себя неуютно рядом с малефантой несмотря на то, что та ее вырастила. Особенно высказывая свое мнение. – Я не думала, что она окажется настолько... человеком.

– Однако она убивала других людей, убивала с безжалостностью, присущей сиренам. Ты не согласна? Наверняка, наблюдая за ней, ты видела тому свидетельства.

– Да, – смущенно соглашается Бриэлль, вспоминая, как Мира кружила и рубила команду Реншоу во время нападения на тайную бухту.

Малефанта поджимает губы.

– Нужно ли напоминать, что это твое задание, Бриэлль? Ты охотник, одна из лучших, что влечет за собой определенные привилегии и ожидания. Нам нужно, чтобы ты занялась этим. Мне нужно. Тебе дана полная свобода действий – я же закрыла глаза, когда ты беспредельничала в Хребтах два года назад, – но эту задачу возложил на нас правящий совет. Мы не можем отказаться и не можем потерпеть неудачу. Наше положение в городе и так достаточно шаткое. Мы не можем позволить себе впасть в немилость в столь непростое время.

Все это Бриэлль известно. Об этом раз за разом говорилось на собраниях, и старшие ведьмы ковена шипели на нее за неопрятность, за своеволие, за то, что в прошлом она позволяла своим эмоциям управлять поступками. А она сидела и терпела.

– Я знаю, но...

– На этот раз – никаких оправданий. Помни, ковен вне политики. Мы ни во что не вмешиваемся. Мы просто поддерживаем магию, традиции и обеспечиваем выживание и процветание ведьм и охотников. А значит, должны ублаготворять власть имущих. – Вздохнув, малефанта массирует кончиками пальцев виски. – Правящий совет требует от меня ежедневных отчетов о проделанной работе, Бриэлль. Ежедневных. Они хотят, чтобы монстр был захвачен, что подразумевает, что они желают изучить и осушить ее. И они щедро заплатили нам за доставку.

По спине Бриэлль бегут мурашки, и она сглатывает, прежде чем продолжить:

– Еще я видела Элайджу и Кадена.

– И?

– Элайджа, похоже, защищает ее.

Мал хмурится, поджимая губы.

– Думаешь, для тебя это будет проблемой?

– Нет. – Бриэлль качает головой. Она ничего не добьется. Ее приемная мать – будто стена, стена из стекла и металла. – Спасибо за то, что уделила мне время.

Бриэлль поднимается, собираясь уйти.

– Еще одно.

Охотница оборачивается, смотрит на мал.

– Да?

– Ничего не говори Лори. – Улыбка едва касается глаз малефанты. – Она еще не понимает, на какие жертвы должен идти ковен, чтобы выжить. Даже когда речь идет о семье.

Бриэлль коротко кивает и выскальзывает в коридор. Закрыв дверь, она тяжело вздыхает. Мысли путаются. Одно дело – осушать кровожадных монстров для своего ковена, и совсем другое – охотиться на существо, слишком похожее на человека.

– Ты вернулась! – восклицает знакомый голос.

Бриэлль поднимает взгляд и видит Лори, раскрасневшуюся, сияющую.

– Ты пропустила Показ, но все прошло нормально. Я сдала. На самом деле... – Она показывает пришпиленный к плечу скромный значок, тонкую золотую полоску на планке черного дереваю —...меня оценили.

– Поздравляю, – Бриэлль улыбается. – А Пеони и остальные?

– Все сдали, все прошли. В этом году никто не покинет ковен, слава богам. – Лори быстро моргает, и по ее лицу пробегает тень. Обе они знают, что значит для молодой ведьмы не завершить обучение. И что бывает с теми, кто остается в одиночестве, без ковена. – А я получила награду! Личную ванную и кабинет!

Бриэлль сжимает руку подруги.

– Я так рада за тебя, ты этого заслуживаешь.

– А ты? – Между бровей Лори залегает морщинка; девушка обращает наконец внимание на растрепанность Бриэлль и оглядывается через плечо. – Что, матушка напрягла тебя?

– Все в порядке. Я... Могу я тебя кое о чем спросить?

– Ну конечно.

– Монстры, на которых я охочусь, которых осушаю, – и магия, которой мы пользуемся... не знаю, я все больше и больше думаю о том, что именно делает чудовищ чудовищными.

Лори хмурится.

– Ну, очевидно, они чудовищны. Они же чудовища. Это твоя роль: охотиться на чудовищ, Бриэлль, и возвращаться с кровью, пронизанной магией, чтобы мы могли изучить ее и творить с помощью этой магии добро.

– Но что, если монстр... что, если он не выглядит таким уж ужасным?

– Лори! – кричит кто-то из стайки появившихся на лестнице ведьм.

Бриэлль оборачивается и видит надутую Элловин, блондинку с ярко накрашенными губами, в глазах которой сверкают льдинки.

– Ты идешь?

– Да! – Лори спешит к лестнице, но, замешкавшись, поворачивается к Бриэлль. – Присоединишься попозже?

– Конечно. Забудь, что я что-то говорила. – Бриэлль силится придать голосу максимум теплоты.

Она смотрит, как Лори уходит с другими ведьмами. У всех девушек безупречно-черные ногти, расчесанные, блестящие чистотой волосы, стопки прижатых к груди учебников и гримуаров. Лори принадлежит к их числу. К числу тех, кто колдует, кто создает для ковена заклинания, к числу ученых, красивых людей, следящих за собой и излучающих силу.

Ей нечего делать рядом с такими, как Бриэлль.

Бриэлль – кто? Простая охотница.

Бриэлль оглядывает себя – свою запыленную одежду, небрежно заплетенную косу – и трет глаза. На какой-то миг ей хочется стать одной из них. Хочется, чтобы ее не выбирали охотником.

А больше всего ей хочется избавиться от этого бремени. От необходимости охотиться на монстра по имени Мира Боскавен.

Глава 18

– Правый бок, Мира! – рявкает Каден, и деревянный клинок проезжается по моим ребрам. – Еще раз.

Я отбрасываю от лица волосы. Выбившиеся пряди мокры от пота и липнут к коже. Мрачно бормоча ругательства, встаю в стойку. Каждая мышца, каждая клеточка моего существа налита свинцом и болит. Во дворе жарко – солнечные лучи нещадно бьют с небес, неся первое с прошлой осени тепло. В обычное время я бы этим наслаждалась; нашла бы на Розвире тихое местечко на солнцепеке и загорала бы всласть. Но не сегодня. Сегодня есть только боль. И желание размозжить Кадену башку, которое я силюсь подавить.

– А можно мне потом воды? – хриплю я, поудобнее перехватывая учебный меч. – Или мне сперва нужно завалить тебя?

Каден ухмыляется, сверкая белоснежными зубами.

– В тот день, когда ты уложишь меня на лопатки, можешь быть свободна от тренировок.

– Ясно.

Дверь, ведущая во двор, открывается, отвлекая меня, и я не замечаю движение Кадена – пока не оказываюсь на земле, с клинком у горла.

– Похоже, ты не собираешься работать ради этого глотка воды.

Но я почти не слышу его, потому что неподалеку от нас останавливаются тоже явившиеся на тренировку Мирриам с Элайджей. Мирри в своей обычной рубахе и бриджах – так она ходит и на борту «Фантома», и завтракает, и даже ужинает. А Элайджа... я сглатываю. На нем почти то же самое, но смотрится это совсем иначе. Белая рубашка, расстегнутая до середины груди, открывает рельефные мускулы. Штаны плотно облегают бедра – и натягиваются еще больше, когда он, улыбаясь Мирриам, принимает боевую стойку. Она бросается на него, бьет, разворачивается, пытается провести подножку – но Элайджа не пропускает ни одного финта.

Я осознаю, что задержала дыхание и не отрываю взгляда от гибкой фигуры Элайджи, и тут Каден легонько шлепает меня учебным клинком по скуле:

– Не зевай.

С тихим рычанием вскакиваю, отвожу одну ногу назад, готовая к бою. Но Каден смотрит мимо меня, смотрит и улыбается. И я понимаю, что поединок на другой стороне двора завершился. Я открываю рот, чтобы поддеть Кадена – пусть он сосредоточится, и я смогу наконец покончить с этим, – а он вдруг отступает.

– Моя очередь, – говорит Элайджа.

Я оборачиваюсь – и вижу его рядом с собой. Заставляю себя смотреть только ему в лицо, меж тем как его взгляд скользит вниз по моей шее, а потом медленно возвращается, чтобы встретиться с моим взглядом.

– Посмотрим, научил ли Каден тебя чему-нибудь стоящему.

Я приподнимаю брови и перевожу взгляд с Элайджи на Кадена, который пожимает плечами и со словами:

– Удачи, яростная ты наша, – отходит к Мирриам.

– Будешь со мной помягче? – цежу я сквозь зубы.

Если Каден сражается, будто танцует, то Элайджа – я знаю – куда более беспощаден. С первой нашей встречи я понимала, что он из себя представляет. Он опасен. Он смертоносен. Он – хищник. Снова сглатываю. По венам разливается предвкушение, и сердце бешено колотится в груди.

– А ты этого хочешь? – Он поднимает учебный клинок, и глаза его сверкают.

– Полагаю, нет, – бормочу я, собираясь.

И мы начинаем.

Кажется, что он почти не двигается, но я обезоружена в считаные секунды. Признавая поражение, наклоняюсь, чтобы подобрать деревянный клинок, отступаю на шаг для новой схватки. Но, как бы быстро я ни перемещалась, как бы гладко ни проводила приемы, которым обучил меня Каден, Элайджа обезоруживает меня снова и снова – точными, экономными, отработанными движениями. Он предугадывает каждый мой шаг.

Щурюсь под лучами полуденного солнца. Казалось бы, я должна бояться этого парня или ненавидеть каждый миг, каждый свой проигрыш. Но я ловлю себя на том, что наслаждаюсь происходящим. И когда он бьет слева, я уклоняюсь и проношусь мимо, чиркая клинком по его руке и оказываясь в результате за его спиной. Элайджа, смеясь, поворачивается ко мне, и я тоже улыбаюсь ему.

– Думаю, этот раунд за мной.

– Что, один из семи? – Элайджа перебрасывает меч из руки в руку. – Давай-ка поднимем ставки. Кто первый уложит другого на лопатки?

Меня обдает жаром, когда я представляю, как сижу на нем верхом, прижимая его к плитам двора, но голос мой звучит ровно:

– Отлично.

Он не ждет, когда я буду готова. Одно стремительное движение, и, не успеваю я ахнуть, клинок вылетает из моего кулака. Обезоружена я молниеносно. Нырком ухожу в сторону, но он, оказавшись рядом в мгновение ока, стискивает мои запястья и валит меня на землю. Солнце обжигает глаза, и я зажмуриваюсь. Потом розовое свечение под веками сменяется темнотой. Открываю глаза – и вижу, что Элайджа завис надо мной, почти накрывая меня своим телом, каждый дюйм которого я сейчас чувствую: и бедра, сжимающие мои бока, и грудь, едва касающуюся моей груди, и сердце его, бьющееся в такт с моим. У меня перехватывает дыхание, и я цепенею, хотя нервные окончания разве что не искрят.

– Они не станут ждать, когда ты подготовишься, Мира, – тихо говорит Элайджа, почти касаясь губами моих губ. – Команда Реншоу, дозор. Они обезоружат и захватят тебя, готова ты или нет. Они не будут ни добры, ни нежны.

Я едва дышу, ловя его запах, запах моря и шторма, запах чарующей звездной ночи. Я растекаюсь, плавлюсь от жара и, глядя в его глаза, вдруг вспоминаю сон, что приходит ко мне много лет. Сон, где я держу чью-то руку – кого-то незнакомого, но одновременно того, кому доверяю всем своим существом, и мы плывем сквозь вихрящийся звездный свет. Я не видела этого сна с того дня на Пенскало, когда умер мой отец, и забыла, что значит летать. Но теперь я думаю лишь об этом.

Взгляд Элайджи соскальзывает на мои губы, и глаза его делаются еще темнее.

Не успеваю я хоть что-то сказать, он резко отстраняется и вскакивает, оставляя меня лежать на земле одну. Я приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как он подбирает наши клинки.

– На сегодня все, – бросает он, не оборачиваясь, глядя только на Кадена.

Видимо, они заключают безмолвное соглашение, потому что Каден кивает, морщится и отходит. А Элайджа наконец поворачивается ко мне.

– С этого дня тренировать тебя буду я. Начнем завтра на рассвете.

– Что? – Я тоже поднимаюсь.

Замешательство борется во мне с доводами рассудка; я жажду, чтобы его тело прижималось ко мне, – и в то же время хочу оттолкнуть его, закричать, завизжать, пока горячая кровь густеет в моих жилах. Ясно: Каден только что передал мое обучение Элайдже, ведь я продвигаюсь недостаточно быстро, ведь я все еще обуза. Разочарование нарастает во мне, и все, что я могу сделать, это выплеснуть свою досаду на того, кто ближе всего. На него.

– Ты говоришь, что я недостаточно хороша, что я не готова, что Реншоу и прочие не станут со мной церемониться... и все, что я могу, – это тренироваться?

Вздохнув, он скрещивает на груди руки.

– Ты делаешь достаточно, Мира. Более чем достаточно – без твоей карты мы не узнали бы о тайной бухте. Но я не могу позволить, чтобы в моей команде было слабое звено, я не могу...

– Не можешь допустить, чтобы я подвергала вас всех опасности? Да, я знаю!

Вытираю рукавом лицо и понимаю, что кричу. Мирриам и Каден делают вид, будто не слышат нас, но я понимаю, что они ловят каждое слово.

– Я знаю свою пределы. Отлично знаю, что всех и каждого на этих островах подвергаю опасности – одним своим присутствием! Нас загнали в угол в Хейл-Харборе только из-за меня, из-за того, что от меня хотели. Дозор угрожал моему дому – и они не отступятся. Если я не сдамся в течение трех недель, к следующему полнолунию, их угроза нависнет над всеми нами...

Элайджа делает шаг ко мне.

– Так борись. Тренируйся. Стань лучше и одолей их, а с остальным мы разберемся.

– Но что, если это не сработает? – Кровь постепенно остывает. Я обхватываю себя руками. – Я была бессильна. Они подожгли мой остров, мой дом, а я была бессильна.

Резко разворачиваюсь и покидаю двор, бреду незнамо куда, как в тот день, когда только-только появилась здесь. И все же... теперь пустоту в моей душе что-то заполняет. Гнев. Разочарование. Ощущение надвигающейся неотвратимой погибели. Получается, я миновала стадию свинцовой скорби.

Теперь я хочу спалить их мир дотла.

– Ты вернулась. – Голос Танит подобен язычку пламени. – Дай-ка угадаю. Тренировки идут не слишком хорошо.

– Скажем так, я прекрасно осознаю свои человеческие пределы, – выдавливаю я, направляясь к выходящим на море окнам.

Глядя на нескончаемый, неутомимый бег белопенных волн, я осознаю, что с тех пор как прибыла на Эннор, не плавала ради удовольствия.

– Я думала, что смогу найти тут ответы. Не просто выполнить сделку, которую заключила с Элайджей, но узнать, что я такое. На что я способна.

– Надо задавать правильные вопросы, – отвечает Танит. – Любой дурак может махать клинком. Но ты – нечто большее. Элайджа и Каден тренируют и проверяют тебя. Они пытаются научить тебя контролю. Пытаются довести тебя до предела, чтобы ты осознала этот предел. Чтобы смогла дать отпор и не испугалась. И оставалась сосредоточенной.

– Они меня провоцируют.

Танит улыбается.

– Элайджа был совсем мал, когда понял, насколько он отличается от других. Ковен его матери Елены не принял бы его, не помог бы ему понять, какой странной магией он обладает. А на Энноре не осталось никого, кроме Эммы, привязанной к замку остатками сил Елены. Эмма была создана, чтобы охранять замок и мальчика. Без Кадена Элайджа был бы совсем один. Эмма вырастила их обоих, а островитяне помогли ему стать молодым лордом, правителем, каковым он сейчас и является.

Я думаю о них, одних-одинешеньких, бродящих по огромному замку, – о двух мальчишках, которым пришлось самим прокладывать себе дорогу в этом мире, становясь лидерами Эннора, лидерами, в которых так нуждался остров.

– Значит, он хочет, чтобы я научилась давать отпор.

– Да. Это единственный известный ему способ достучаться до тебя, разжечь в тебе огонь. Испытывая тебя, подталкивая. Он злился, когда был молод. Он тоже чувствовал себя бессильным, пока не научился контролировать свою силу – и владеть ею. Схватки с деревянными клинками служат двум целям. Ты оттачиваешь свои боевые навыки и выплескиваешь эмоции здесь, во внутреннем дворе замка, сдерживающем любую магию. Элайджа добивается твоей реакции. Он не может допустить, чтобы ты, пока спишь, обрушила на остров грозу. Пока что ты продемонстрировала эту сторону своей магии дважды, а я не нашла никаких новых исследований, оставленных ведьмами Тресильен. И если он сумеет извлечь из тебя что-то там, во дворе, ты начнешь узнавать себя. – Танит пожимает плечами. – Но, конечно, он мужчина, и он Эли, так что все свои планы он держит при себе.

Я медленно киваю и отворачиваюсь от окна. Сирена во мне... я не понимаю ее. Я призвала бурю той ночью на Розвире, когда была в отчаянии, и когда видела кошмарный сон на Энноре, но могу ли я обещать, что не сделаю этого снова, случайно, если не узнаю свои пределы и провоцирующие факторы? Если не научусь себя контролировать?

– Что случилось с его родителями?

– Не мне тебе рассказывать, – бормочет Танит и поправляет какую-то книгу. – Пусть сам. Но ты уже должна знать, что можешь доверять ему. Он поможет тебе. В тебе он видит частицу себя, своего пути, своих разочарований.

– Но я не могу получить все ответы здесь, на Энноре. Как бы я ни доверяла ему и как бы он ни хотел помочь мне... – И внезапно я осознаю, что должна делать. Кого – и что – должна найти. Думаю о письме матери, о той строчке, которую перечитывала несколько ночей назад. Смотрю на Танит – и встречаю ее взгляд. – У ведьм, возможно, и есть магия, которая нам нужна, но не ответы. Мне нужно вернуться к сиренам. В мамином письме были кое-какие намеки, но звучали они больше как загадки. Мне нужно, чтобы мне прямо и четко сказали, на что я способна – и как это контролировать.

Танит улыбается. Глаза ее сияют.

– Тогда приготовься к тому, что они скажут.

Глава 19

«Наше положение в городе и так достаточно шаткое»...

«Ты охотник, одна из лучших»...

«Она убивала других людей»...

Бриэлль залезает в ванну, погружается в горячую воду, больше всего на свете желая остановить поток мыслей в сознании. Просторное помещение на третьем этаже, где стоят рядком разделенные занавесками ванны, сейчас, к счастью, пустует – в нем витают лишь клубы пахнущего цитрусом пара. Бриэлль, задержав дыхание, остается под водой так долго, как только может, отсчитывая секунды и наслаждаясь глухой тишиной. Потом выныривает, жадно глотает воздух и слышит голоса в дальнем конце комнаты. Голоса еще двух охотников, постарше нее, Хиры и Шейли. А через несколько секунд понимает, кого они обсуждают. Ее.

– У мал она на привилегированном положении. Когда в последний раз ей приходилось лезть в чертовы шахты? У меня все пальцы в ожогах от этих огненных духов.

– Думаешь, это плохо? Я три месяца провела в Моргане, кланяясь и заискивая перед жеманными придурками с острыми языками.

– О нет! – Хира охает. – Хобгоблины?

– Они там кишмя кишат. Этой орде, похоже, особенно нравятся тамошние рубины. Они буквально поселились на королевском дворе Лицины и за каждую мнимую помощь получают подарочек. Это уже становится проблемой. – Шейли вздыхает. – Хитрые воришки.

– У моего дяди, на севере, был хобгоблин. Обычно он готовил дяде завтрак.

– И?

– Чтобы приготовить этот завтрак, хобгоблин резал соседских кур, одну за другой. Возмещение убытков обошлось дяде в кругленькую сумму, а потом он нанял охотника из местного ковена, чтобы тот убрал мелкого ублюдка.

Шейли фыркает.

– Ну да, без подвохов у них не бывает. Но, так или иначе, ты опять отправляешься на Вальстру, я в Моргану, а Бриэлль тем временем водит за нос малефанту и правящий совет, не торопясь выполнять то чрезвычайно важное задание, которое ей поручили...

Плеск полившейся из крана воды заглушает их разговор, а Бриэлль, глубоко вдохнув, вновь погружается в пузырящуюся, исходящую паром воду. Шейли и Хира не понимают, а она не может им сказать, что не задумываясь поменялась бы с ними местами. Она бы отдала что угодно, лишь бы охотиться на огненных духов или подставиться под острые языки лицинского двора, проводя облаву на озорных хобгоблинов. Все что угодно, лишь бы избежать порученного ей задания, охоты на монстра, выглядящего человеком. Это совсем не походило на честь – скорее уж, на проверку. Если она откажется или провалит дело, гнев правящего совета обрушится на них всех.

– Ты не должна встречаться с ними взглядом, – шепчет малефанта, когда они торопливо идут по широким коридорам, выложенным сверкающим мрамором. – Говори, только когда к тебе обратятся. Остальное беру на себя я.

– Как скажешь, – напряженно отвечает Бриэлль.

Двор Арнхема, величественный дворец в самом сердце Хайборна, когда-то принадлежал верховной королевской семье. Корона, передававшаяся от отца к сыну, от брата к племяннику, все еще покоится в недрах дворца на бархатной подушке. Но последняя голова, которую эта корона венчала, скатилась с плахи в результате кровавого переворота, свершившегося сто лет назад. Теперь дворец занимает самопровозглашенный правящий совет из трех человек. Один представляет Хайборн, другой – дикий север, а третий – материк и острова Арнхема. И каждый ковен, будь он древним учреждением, как они, или собранием молодых ведьм, должен отдавать пятую часть крови, добываемой охотниками, в качестве налога.

Здесь не устраивают ежегодные балы, как при дворах Лицины или Скайлана. Эти широкие мраморные коридоры заполнены командирами дозора, видными деятелями континента, стражей – о, стража тут повсюду, наблюдает за всеми с каменным отвращением. Бриэлль поджимает губы, отмечая отсутствие женщин. Шаги ее отдаются эхом от беломраморного, в прожилках, пола. Отсутствие женщин, произведений искусства, радости, смеха, шепота. Дворы по всему континенту живут сплетнями и интригами. Но здесь царит холодная мрачная тишина. Бриэлль уже не терпится отсюда уйти.

Они подходят в внушительным глянцево-черным двойным дверям. Взгляд Бриэлль останавливается на паре стражников, застывших по обе стороны входа. У стражников пустые глаза, алая форма отглажена и накрахмалена, а на каждой золотой пуговице вычеканен знак правящего совета: ревущий арнхемский лев. Потом стражники распахивают двери, и специальный человек объявляет о прибытии гостей:

– Малефанта Хиллари Тресильен и охотник Бриэлль Тресильен из ковена Септерн.

Затем слуга отступает, шаркая, предоставляя им возможность войти зал без сопровождения. Рука Бриэлль инстинктивно тянется к клинку – прежде чем она вспоминает, что сдала оружие еще у входа во дворец. Ладони вспотели; она часто моргает, стараясь дышать ровно. Страх – ее враг. Он порождает панику, а паника проявляется в глупых решениях. Прямо сейчас она должна сохранять собранность и хладнокровие. И все же каждая клеточка ее тела тревожно подрагивает.

Три члена правящего совета расположились как на картине. Один смотрит в окно. Второй сидит на диванчике, попивая чай. Третий стоит позади, положив руку на спинку софы. Все они в безупречных черных костюмах, сшитых так, чтобы подчеркнуть рост, ширину плеч и изящество силуэта. У всех бледные лица и светлые волосы, разного, впрочем, оттенка, а глаза такие, что, кажется, видят тебя насквозь со всеми твоими тайнами.

Только рассмотрев эту троицу, Бриэлль замечает еще троих, присутствующих в покоях. Одна сидит в кресле у дивана, величественная, словно королева; рыжие волосы волнами ниспадают на плечи. Второй, высокий юноша с такими же широко посаженными глазами, переминается за женщиной, поглядывая на остальных с беспокойством не меньшим, чем испытывает Бриэлль. Этого паренька она видела в тайной бухте, на которую напала команда Тресильена. Значит, женщина – его мать, печально известная капитан Реншоу. А третий... третий прислонился к дальней стене, скрестив на груди руки, гнусно ухмыляясь. Этого человека Бриэлль надеялась больше никогда не увидеть.

Капитан Спенсер Легган.

Бриэлль едва сдерживает клокочущее в горле рычание.

– Малефанта Тресильен. Бриэлль Тресильен. Пожалуйста, входите, присаживайтесь, – произносит мужчина на диване глубоким звучным голосом, указывая на свободную софу напротив себя и расставленный перед ней на столике чайный сервиз. – Надеюсь, вы любите чай. Этот сорт с дымком, импортируется из Хиндельмаха. Чудесный вкус.

Малефанта откашливается, присаживается на краешек софы. Сидит она словно аршин проглотила; Бриэлль опускается на диванчик с другой стороны и чинно кладет руки на колени. Воздух разве что не потрескивает от напряжения, пока гости и хозяева присматриваются друг к другу. Мужчина на софе невозмутимо наливает две чашки чая. Глаза у него темно-зеленые, пронзительные и почти красивые, в то время как у того, кто стоит за диваном, глаза карие. Лица того, кто смотрит в окно, Бриэлль пока не разглядела.

– Благодарим, что приняли наше приглашение, малефанта Тресильен. Мы уже много раз имели удовольствие приветствовать вас. Но для тебя, Бриэлль, представлюсь. Я Тиберий. Стоящий позади меня – Отто, а там, у окна, наш брат Нерон.

Бриэлль почтительно склоняет голову.

Тиберий же продолжает:

– Кроме того, здесь присутствуют наши друзья, капитан Реншоу и ее сын, Сет. А вон тот, хмуро взирающий на всех нас, – капитан Спенсер...

– Мы знаем, кто он! – рявкает Бриэлль.

– Бриэлль, – мягко упрекает ее мал, и та мысленно ругает себя за то, что не сдержала эмоций, хотя и продолжает сверлить ненавидящим взглядом жестокого капитана, в чьих недостойных руках было некогда ее сердце.

– Отлично. – Тиберий улыбается, демонстрируя неестественно-белые сверкающие зубы. – Конечно, ты, Бриэлль, занималась вместе с Легганом Дальними островами. Прекрасная работа. А теперь нам всем не терпится узнать, как продвигается твое новое задание.

Не успевает Бриэлль открыть рот, как чувствует на своем плече руку мал, – и крепко сжимает губы, понимая, что это означает. Предостережение. Она и так нарушила приказ.

– Ваша светлость, – начинает малефанта и делает маленький глоток чая. – Бриэлль наблюдает за указанным созданием и уже выявила ее сообщников и текущее местонахождение. Она отслеживает передвижения объекта и нанесет удар в наиболее подходящий момент. Все под контролем.

– Ее сообщников? – Нерон наконец отворачивается от окна.

Теперь Бриэлль видит его лицо, его глаза цвета пепла – странные, почти белые. Подавив дрожь, она выпрямляется и отводит взгляд.

Мал медлит, прежде чем продолжить:

– Элайджа Тресильен и его команда.

Капитан Реншоу фыркает.

– И что, это не будет для вас проблемой? Твой племянник, твоя кровь, приютил чудовище?

– Конечно нет. – Мал аккуратно ставит опустевшую чашку на блюдце. – Когда придет время, Бриэлль будет действовать. Естественно, сам ковен – место святое. Если мой племянник посетит нас, Бриэлль сможет лишь наблюдать. Но как ведьмы, мы не храним верность никому, кроме своего ковена. Семейные узы вторичны.

– Мы знаем ваши правила и обычаи. – Нерон пренебрежительно машет рукой и вновь принимается разглядывать раскинувшийся внизу за окном Хайборн.

– А Бриэлль знает свое дело. Она наш лучший охотник, верный и преданный член ковена. Она не подведет.

Бриэлль поднимает глаза, встречается взглядом с капитаном Легганом, и на миг усмешка его исчезает, сменяясь чем-то вроде сожаления. Охотница обводит взглядом всех присутствующих, останавливаясь на сидящем напротив Тиберии. Он кажется менее пренебрежительным, менее нетерпеливым, чем тот, кто стоит у окна. Отто, его брат, все еще не сказал ни слова. Он только смотрит – смотрит так, что волоски на руках встают дыбом.

Бриэлль прочищает горло.

– Мира Боскавен забирала человеческие жизни. Я видела, как она сражается, видела, как она непостоянна, неуравновешенна и опасна. В какой-то момент кровь сирены даст о себе знать, и если ее мать была такой, как вы описывали мал...

– Ее мать одним штормом уничтожила весь флот Арнхема несколько лет назад, – говорит Отто, хмурясь, и Бриэлль видит, как его тонкие пальцы внезапно впиваются в спинку дивана. – Если в крови ее дочери есть хотя бы частица этой силы...

– Что подводит нас к тому, почему мы пригласили вас сегодня сюда, – перебивает Тиберий, все такой же внешне невозмутимый и улыбающийся, словно ведет задушевную беседу с друзьями за послеобеденным чаем. – Задание... изменилось. Мы больше не хотим, чтобы ты поймала и осушила это создание. Мы хотим, чтобы ее доставили нам живой. И невредимой, если получится.

– Живой? – повторяет Бриэлль в замешательстве. – Но если она так опасна и смертоносна, как все мы считаем...

– Живой, – настаивает Тиберий. – Надеюсь, это не станет проблемой?

– Вовсе нет, – торопливо вставляет мал. – Мы рады этому заданию.

Бриэлль ничего не говорит, только вдыхает принесенные ветром запахи Хайборна, древнего камня и тайн. Еще некоторое время они обсуждают разные мелочи, а чай в чашке Бриэлль совсем остывает.

Она никогда не доставляла монстров живыми. Охотники так не делают.

Глядя на этих людей, Бриэлль невольно задается вопросом, а действительно ли Мира Боскавен такое чудовище, каковым они ее считают. Или же Мира служит какой-то необъяснимой цели, рассказать о которой охотнице правящий совет не соизволил.

Когда разговор завершается, Бриэлль немного задерживается, чтобы капитан Легган вышел первым. Стражники говорят ей подождать малефанту снаружи, во дворе, полном весенних цветов и ароматов нектара, и эта пестрота и теплые медовые запахи успокаивают ее.

Неожиданно ход мыслей Бриэлль прерывают глухие шаги, и она видит молодого человека чуть выше ее ростом, пристально глядящего на нее. Потом он с улыбкой поворачивается и наклоняется, чтобы понюхать роскошную кремовую розу.

– Ты охотник, верно? – Голос его глубок и напевен. – Та, которой поручили поймать человека, владеющего магией.

Бриэлль мешкает, потом резко кивает головой.

– И что меня выдало?

– Ты выглядишь встревоженной. – Юноша указывает на россыпь крохотных упорных цветочков, теснящихся вокруг розы. – Если садовник заметит их, то сразу выполет. Выдернет из земли и выбросит.

Заинтригованная, Бриэлль делает шаг к нему. Он не похож на стражника, а его акцент не указывает ни на одну из стран обширного континента. Волосы у парня короткие, светло-русые, нос крючковатый, словно был сломан и плохо сросся, а глаза какого-то не запоминающегося оттенка, то ли карие, то ли зеленые. Однако есть в нем какая-то неуловимая мягкость, спокойствие. Как будто он отовсюду – и ниоткуда разом. Бриэлль останавливается рядом с молодым человеком, смотрит на цветы.

– Они не похожи на сорняки.

– Полагаю, это вопрос мнения. – Парень присаживается на корточки и осторожно гладит листики барвинок. – Кому решать, кто заслуживает жить, что ценно? Чужие решения надо отсекать, чтобы освободить место чему-то другому.

– Не все в этом мире может жить. Что-то должно умереть, что-то опасно.

Юноша выпрямляется. Его спокойный взгляд, словно солнечный луч, останавливается на лице охотницы.

– И кто же опаснее? Живое существо, на которое охотятся и которое убивают, или охотник, совершающий сей благородный поступок?

– Я думаю... – Бриэлль колеблется, потом с грустной улыбкой качает головой. – Не каждое существо – барвинок. Некоторые твари злобны и существуют лишь для того, чтобы губить других.

– А стала бы ты охотиться на тех, кто, по-твоему, не представляет угрозы? Стала бы играть в завоевателя?

– Я и раньше, бывало, ставила под сомнение задания, если ты об этом.

– Гм-м, – тянет он. – Ты первая ведьма, от которой я слышу такое, Бриэлль Тресильен.

Бриэлль смотрит ему в глаза.

– Мое имя тебе известно.

Парень улыбается.

– Я Рут. Э... посланник правящего совета. Теперь и ты знаешь мое.

– Бриэлль?

Она оборачивается на резкий голос, к ожидающей мал.

– Пора идти.

Бриэлль хочет попрощаться с Рутом, но обнаруживает, что рядом никого нет. Нахмурившись, она смотрит на цветы, крохотные барвинки среди ухоженных кремовых роз.

– Бриэлль, пора!

Бриэлль следует за малефантой через двор, потом они шагают по зябким мраморным коридорам. Уже покинув дворец, она оглядывается на некогда роскошное, а теперь строгое и холодное здание и видит в воротах наблюдающего за ней Рута.

Глава 20

Кладбище сирен осталось в точности таким, как я его помню, – полоска настороженного моря, придавленная угрюмым серым небом. Я плыву сквозь тонкую завесу тумана, дрейфующего над океанской гладью, и мне кажется, что верхушки зазубренных рифов впились в воздух, точно скрюченные пальцы.

«Фантом» шел сюда два дня. Холодная настойчивость Танит одержала верх над нежеланием Элайджи. Путешествие сквозь тени – не вариант, перемещения на большие расстояния слишком истощают его, и, как заметила Эмма перед нашим отплытием, он еще только-только изучает свои возможности без проводника во тьме. А он должен быть сильным и готовым, если в ближайшие недели нам потребуется его магия.

Джоби отправляется со мной, Мирриам стоит у штурвала. Я замечаю, что ее взгляд то и дело останавливается на том месте палубы, под которым в кубрике находится койка Перл. А если она берет ее кружку, то держит пару секунд, прежде чем аккуратно поставить на полку. Вот еще одна причина, почему мы должны добиться успеха, почему должны изгнать дозор и разбить Реншоу. Перл сейчас скрывается вместе с Брином, а Мирриам нужна на Энноре. Пока мы не победим, подруги будут в разлуке, а разлука эта дорого обходится Мирри.

Я делаю глубокий вдох и ухожу под воду. Я больше не слышу маминой песни, однако ее присутствие ощущается здесь повсюду. В волнующемся море, в течениях между рифами, в бледном песке морского дна. Проплывая мимо скалы, я задеваю ее, но скрежет гранита смягчают крошечные морские ежи, облепившие камень. Море под затянутыми тучами небом сплошь темно-синих и сине-зеленых оттенков, но в толще вод все равно мелькают проблески света, маленькие морские звезды, стайки серебристых рыбок. Все здесь имеет для меня смысл. Я чувствую себя как дома. Сердце успокаивается, тело расслабляется, и я плыву тайными подводными тропами туда, где, я знаю, меня ждут сирены.

Добравшись до скального выступа, где я в прошлый раз нашла мамин сундучок, я ловлю краем глаза какое-то движение. Это они.

Улыбаюсь и говорю, не шевеля губами, надеясь, что они, как и прежде, слышат слова, складывающиеся в моей голове.

«Мне нужно кое о чем спросить. Я пришла одна».

Сначала море затихает, как будто вся жизнь, что окружает меня, эти юркие рыбки и блуждающие звезды, вдруг исчезают. А потом я чувствую.... Перемену. И чье-то присутствие. Оборачиваюсь и вижу сирену, с которой я беседовала в прошлый раз, – эфемерный силуэт, написанный в воде голубыми мазками.

«Мы должны были убедиться».

«Конечно».

Она жестом приглашает меня следовать за ней и ныряет к узкому входу в подземную пещеру. Раньше мы там не были, и я мешкаю. Сирена поворачивается, манит меня, демонстрируя зубы – надеюсь, в улыбке. В прошлый раз они признали меня своей, но что, если то было лишь данью скорби по моей матери, символическим жестом, знаком выполнения данного обещания? Насколько они верны памяти мамы? Достаточно, чтобы ответить на мои вопросы и не сожрать потом мое человеческое сердце? В конце концов, именно так они выживают. Утаскивают моряков на дно и съедают.

Они обещали помочь мне, если потребуется, но долго ли живут обещания сирен? Годы, недели? Секунды?

Впрочем, я зашла уже слишком далеко, чтобы идти на попятный. Проглатываю страх и плыву в глубину, к темному проходу между гладкими скалами. Над головой изредка мелькает свет. По воде разносится песня, навязчивая, незнакомая, и когда я оказываюсь у входа в подводную пещеру, то тихо охаю.

Она похожа на ту пещеру с сокровищами, в которой я была раньше, но много больше. Свод над головой, похоже, создан выступающими над волнами рифами, а в центре этого свода зияет отверстие, в котором мерцает множество далеких крохотных огоньков. Видимо, небеса прояснились: яркие созвездия сплетаются в сияющий гобелен, и когда я опускаю взгляд на стены пещеры, то вижу на них тот же узор ночи, те же звезды. Слюдяные вкрапления в темных скалах поблескивают, отражая небесный свет. Еще тут плавают какие-то фосфоресцирующие шары – и сирены. Повсюду сирены.

Они лежат на камнях, похожих на троны, свернулись калачиком на полу, стоят группками, и все их нечеловеческие лица обращены ко мне. Сердце в груди замирает, и я медленно выдыхаю, успокаивая нервы. Сирен куда больше, чем я ожидала, – сотни и сотни, и все они собрались здесь, в этом тайном месте. Наверное, это какой-то церемониальный зал, священное место встреч. И мое сердце здесь – единственное человеческое.

– Галлена, представь свою спутницу, – говорит сирена со светлыми сияющими волосами ниже пояса, с огромными льдисто-голубыми глазами. – Я так понимаю, это она?

– Она, – отвечает сирена, которая привела меня, грациозно поднимаясь из воды.

Я тоже выбираюсь на сушу, осознавая, как нелепо выгляжу в мокрых насквозь рубашке и бриджах, с которых каскадами стекает вода, как я неуклюжа в сравнении с их диким изяществом. Интересно, долго я продержусь, если все эти голодные сирены набросятся на меня?

– Ее человеческое имя – Мира Боскавен, – продолжает Галлена, – и она – живущая на суше дочь нашей сестры Ловенвы. Ей дана была карта на зачарованном ведьмами пергаменте, знания, передающиеся от матери к дочери, и мы обещали ей свою помощь, если наша помощь ей когда-либо понадобится.

Я немного расслабляюсь, когда Галлена заканчивает говорить и по пещере прокатывается зыбь шепота. Это так похоже на собрания на Розвире. Единственное отличие в том, что мы на нашем острове не едим человеческие сердца.

– Ты здесь, чтобы напомнить об обещании, данном тебе моими сестрами? – спрашивает сирена.

Она властна и холодна, и когда она приближается ко мне, я замечаю, что другие сирены расступаются перед ней, почтительно склоняя головы. Наверное, она их предводительница.

– Не совсем, – отвечаю я, вздернув подбородок, хотя сердце мое бьется слишком громко, слишком быстро, и я уверена, что все они ловят каждый его удар. – Моя мать оставила мне вместе с картой письмо. Там есть кое-что, чего я не понимаю. Насчет того, что я могу делать, кем могу стать. И мне кажется – ну, я так думаю, – что я призвала бурю. Дважды.

Воцаряется тишина.

– Ты призвала бурю? Сама? На суше? – спрашивает предводительница сирен неожиданно резко.

– На моем острове, на Розвире, дозор поджег наши дома, и нужен был дождь. Я пожелала этого, и началась гроза. Я не осознавала, что это я ее призвала, но несколько дней спустя я проснулась в замке Эннор у разбитого окна, за которым бушевала буря...

Сирены начинает перешептываться, громче и громче, я поворачиваю голову и вижу множество глаз, устремленных на меня. Я не чувствую враждебности – скорее это что-то сродни благоговению.

Галлена протягивает тонкую руку, берет мою – и через мгновение отпускает.

– Ловенва умела вызывать шторм, – тихо говорит она. – Это отнимало у нее много сил, и проделывала она это всего дважды. Но умение это в твоей крови сирены. Призывающих бури почитают, ведь сирены, обладающие этой способностью, приманивают нам пищу. Корабли, сердца. Если ты – призывающая бури... Других ныне живущих мы не знаем.

Волна жара накрывает меня, когда я осознаю, что она сказала.

– Мама написала в письме: «Стань бурей, что изменит мир к лучшему».

Галлена улыбается.

– Ах, Ловенва. Ей нравились человеческие игры словами. Стихи и загадки приводили ее в восторг. Возможно, она поняла, что ты обладаешь такими же способностями, как у нее.

Я киваю и смотрю на свои руки, просоленные, растрескавшиеся, красные от холода, и думаю о том, на что эти руки способны. И о том, какой хаос я могла учинить, не зная, как его укротить.

– Кто-то из вас может обучить меня? Показать, как мне себя контролировать?

Предводительница сирен качает головой.

– Ловенва была последней призывающей бури. После нее таких не рождалось. Если в тебе те же силы, что и в ней, ты всему научишься сама. Иногда Ловенва описывала это как лихорадку, и мы пытались помочь ей, но сведений о сиренах, обладающих подобными способностями, очень мало. Первая буря, вызванная ею, принесла нам обильный урожай. Шторм поглотил флотилию, мы получили много сердец. Но вторая...

– Вторая?

Галлена морщится.

– Вторая погубила нескольких наших, потому что Ловенва потеряла контроль. После этого она на время покинула нас, обратилась к ведьмам, пробиралась на человеческие корабли, нашла ваш остров. Человеком она захотела стать не только из любви к твоему отцу. Она хотела изменить свою природу – из-за того, что натворила. Ее слова в письме к тебе могут быть предупреждением или надеждой на то, что ты сможешь контролировать способности, чего не сумела сделать она.

Ужас накрывает меня – ужас от того, что сказала Галлена. Если мама не умела контролировать это, если никто из сирен не знает, как это делать, – как же я научусь? И кому могу навредить?

– Почему сейчас? Почему вдруг – сейчас? – бормочу я, терзаемая разочарованием.

– Способности сирен обычно проявляются после сильных душевных потрясений, таких, как смерть например, – осторожно говорит Галлена. – Возможно, когда умер твой отец, его гибель разожгла в тебе не только ярость. Его смерть пробудила в тебе сирену. Когда умерла твоя мать, ты была еще мала и, наверное, не испытывала еще столь же сильного гнева.

Я сглатываю. После смерти папы я не чувствовала себя собой. Значит, дело было не только в горе, не только в боли. Чувство было всепоглощающим, словно внутри меня бушевала буря. И теперь я другая. Что, если тот взрыв гнева и ужаса действительно что-то высвободил? Когда тело мамы выбросило на берег, все было по-другому. У меня оставался папа, он был моим утешением. Но когда у меня отняли и его, когда его не стало на моих глазах, я вдруг потеряла все.

Подавляю панику, потому что мне нужны и другие ответы.

– Еще я пришла спросить о карте. Может ли она стать частью меня? Поместиться в моей голове? Если пергамент попадет не в те руки, если какой-то враг расшифрует его, если я потеряю...

– Дозор и капитан Реншоу усиливают хватку, – говорит предводительница сирен. – Мы видели, что случилось с Дальними островами. Ты хочешь использовать карту, чтобы помочь своим землякам, людям. Низвергнуть дозор, узнать их секреты. Но, Мира, ты же знаешь, что создали эту карту не мы.

– Это сделали ведьмы, – добавляет Галлена.

Среди сирен поднимается ропот, кто-то раздраженно шипит.

– Может, Ловевна и обратилась к ним за помощью, но мы стараемся избегать их. Не в последнюю очередь из-за их охотников. Однако твоя мать была в отчаянии. Вопреки нашему совету она заключила сделку с ковеном. Ведьмы – жадные, ненадежные существа. Могущественные, да, но эгоистичные. Они нам не союзники.

– А если я пойду в этот ковен, к этим ведьмам, они мне помогут?

Галлена и предводительница переглядываются, а я замечаю, что некоторые сирены ускользают, отступают в тени. Встреча явно подходит к концу.

– Пожалуйста, вы предложили помощь, и я прошу вас о ней. Мне нужно спасти свой остров, спасти людей, которые мне небезразличны. Иначе многих повесят, а многие просто умрут зимой от голода.

– Ответ может тебе не понравиться, – предупреждает Галлена.

К этому моменту нас осталось всего три, три сирены во тьме. Тучи заслонили звезды, и слюда больше не блестит. Ежась, обхватываю себя руками.

Наконец предводительница говорит:

– Спроси лорда Тресильена. Это его тетя, глава своего ковена, заключила сделку с твоей матерью. Это она взяла кровь Ловенвы в качестве платы. Он по-прежнему ведет дела с ковеном. И там есть кое-что, чего он страстно желает. Элайджа Тресильен занимается сделками и секретами, Мира. Ты когда-нибудь задумывалась, почему он решил заключить сделку с тобой?

– Я не...

Я запинаюсь, вспоминая свою первую встречу с Элайджей и то, как он пообещал мне помочь выбраться с корабля Реншоу. И как следил за мной на Энноре, когда хотел, чтобы его команда лучше узнала меня. Он знал, что я иная, подозревал, возможно, что во мне течет кровь магического создания.

– Чего Элайджа хочет от ведьм?

– В ковене хранится запертая шкатулка, принадлежащая ему. Это наследство его матери, которое должно было перейти к нему после ее смерти. Но ее сестра зачаровала замок шкатулки кровью сирены. Кровью твоей матери. Элайджа умолял тетку дать ему ключ. А та одурачила его, использовала его желание, чтобы привязать мальчишку к себе. Она взяла с него обещание всегда быть верным ей и только ей, а когда он согласился, скрепила клятву связующим заклятьем. Она дала ему ключ. Только ключ оказался зачарован. Ведьма сказала, что если ключа коснется тот, в ком нет крови сирен, он сойдет с ума и погибнет. – Сирена грустно улыбается. – В обмен на ключ Элайджа Тресильен пообещал работать на ковен, поставляя аптекарям кровь магических созданий. Стал курьером, навеки преданным мальчиком на побегушках, хотя наверняка презирает тетку за обман и ее власть над ним. Но он никогда не переставал искать сирену, существо нашей крови, которое сможет войти в ковен, повернуть ключ в замке шкатулки и открыть ему хранящиеся там секреты. Мы знаем, что он ищет, но ни у кого из нас нет причин подвергать свою жизнь опасности ради него.

Что ж, вот все и встало на свои места. Элайджа хочет, чтобы я работала на него, была при нем. Все было ради этого. Пальцы касаются отметины на запястье, вдавливают знак в кожу. Я пытаюсь унять бешеное биение сердца.

– А что в этой шкатулке?

– Ответ, который он ищет всю жизнь, – тихо говорит сирена. – Ответ на вопрос, кто он такой. Откуда на самом деле исходит его магия.

Глава 21

– И когда именно ты планировал рассказать мне правду? – рявкаю я, едва ворвавшись в замок Эннор.

Элайджа ждет в вестибюле, прищурившись, скрестив на груди руки. Как я и ожидала. Я зеркалом повторяю его позу.

– Хватит пожимать плечами и отправлять меня заниматься с Каденом. Выкладывай все.

Мимо меня проскальзывают Мирриам и Джоби. Тихо насвистывая, они направляются к кухне.

– Ну?

Элайджа вздыхает.

– Пойдем.

Мы молча выходим в город. Легкий ветерок, приправленный морской солью и теплой пыльцой, ерошит наши волосы и одежду. Я изо всех сил сдерживаюсь, стискиваю челюсти, чтобы не выпустить поток вопросов и обвинений, жгущих язык, подобно яду. Но Элайджа ничего не говорит, только кивает встречным островитянам. Наконец мы оказываемся на знакомой площади, перед пыльной лавкой, куда я заглядывала пару месяцев назад.

– Сюда? – Я разглядываю куча заброшенных вещей, стол в глубине, окутанный тенью.

– Сюда.

На этот раз, зайдя внутрь, я чувствую странную тягу – словно кто-то взял меня за руку.

– Подобное взывает к подобному, как кровь взывает к крови, – тихо говорит Элайджа, пристально глядя на меня. – Когда ты впервые переступила этот порог, когда подошла к полкам... Я наблюдал за тобой через окно, и у меня возникло подозрение – назовем это интуицией, – что ты именно та, кого я искал: единственная в своем роде, невозможная и блистательная. Но потом ты замешкалась. Потянулась, но не взяла. И я засомневался... – Он сглатывает. – Я последовал за тобой, заговорил с тобой и понял, что ты не можешь быть тем, кем кажешься. Не можешь быть всецело человеком. Ты была как шторм в облике девушке. Я решил, что должен убедиться. Узнать наверняка. Вот я и попросил Мирри взять тебя на «Фантом», чтобы разобраться в тебе, понять, как ты связана с Сетом. А когда она назвала мне координаты, я понял, что это означает. Куда ты направляешься.

Медленно, осторожно я иду к полкам. Я ведь понятия не имела, кто такой Элайджа, чего он хочет. Но теперь... Смотрю на предмет, заинтересовавший меня еще в тот раз, чернильно-черный, цвета непроглядных океанских глубин, прельщающий обещанием.

Ключ.

Тонкий длинный ключ.

– Он здесь, а не в замке, потому что я хотел, чтобы кто-нибудь нашел его. Хотел, чтобы он был на виду, чтобы взывал к прохожим и привлек того единственного, кто сможет его взять. Того, кто неподвластен проклятью.

Теперь события двухмесячной давности открываются мне совсем под другим углом. Ключ позвал меня уже тогда, позвал с этой пыльной полки. Но я не вняла зову. Я послушалась лавочника, решила, что он прав, что ключ – приманка, ловушка. И что если он действительно проклят, мне лучше держаться подальше. Но теперь я тянусь к нему. Пальцы смыкаются на прохладном стержне, и по комнате проносится вздох. Так вздыхала мама. Я закрываю глаза и слышу ее пение. В этот миг она со мной. Ее кровь, вложенная в этот ключ, взывает к моей крови.

Открываю глаза, поворачиваюсь к Элайдже с ключом на ладони.

– Ты хочешь, чтобы я пошла в ковен твоей тетки и открыла шкатулку, которую она прячет от тебя.

– Да.

– Ты думаешь, там лежит что-то ценное, что-то, способное рассказать тебе, кто ты такой, из чего сотворен.

Он настороженно смотрит на меня и кивает:

– Да.

Я со вздохом кладу ключ в карман. После предательств Сета тайна Элайджи вызывает раздражение. Понятно, почему он сомневался, стоит ли мне идти к сиренам, – он ведь понимал, что они мне расскажут. Впрочем, он не остановил меня. Предоставил корабль и команду, которые доставили меня к погосту. И я заключила с ним сделку, зная, что наши конечные цели совпадают, но предполагая, что он не открылся мне полностью. Я могла бы обвинить его, расценив это как предательство доверия. Но я слишком высоко ценю союз с ним и понимаю отчаянное желание узнать кто ты, где твое место. Понимаю, почему он скрывал это от меня. Возможно, я поступила бы так же.

– Мы с тобой похожи больше, чем я могла себе представить, Элайджа Тресильен.

Он пожимает плечами, и уголки его губ приподнимаются в слабой улыбке.

– Зови меня Эли, Мира. Теперь между нами нет секретов.

– Эли... – Я катаю имя на языке, и злость, не оставлявшая меня всю дорогу от кладбища сирен, улетучивается.

Понимание того, что ищет Эли, приносит облегчение. Он больше не какой-то там привилегированный юный лорд, он цельный реальный человек. Такой же, как я. Я не доверяю людям, утверждающим, что ими движет исключительно бескорыстие, не доверяю благодетелям, желающим спасти мир. Но Элайджа? У него личные мотивы. В них есть смысл. А значит, он человек.

– Ладно. А теперь расскажи мне все, что ты знаешь о ведьмах.

Мы покидаем лавку и извилистым путем идем через город к пляжу с белым песком и ракушками-жемчужницами. Садимся на солнцепеке, и он рассказывает мне о ковене Септерн, о том, что его мать умерла вскоре после его рождения, а его тетя, глава ковена, настаивает на том, что защищает его, привязав к себе. Что это именно то, чего бы хотела ее сестра.

– Но вы с Каденом выросли здесь, без нее и без твоей мамы. – Я качаю головой. – Как это защищает тебя?

– Ей никогда не нравился мой отец, она не доверяла ему. Так что теперь она не хочет рассказывать мне ни о нем, ни о том, откуда взялась моя магия. Но... – Эли нагибается, подбирает ракушку, – ...я уверен, что все это есть в шкатулке. А пока мы можем спросить ее, есть ли способ привязать карту к тебе, чтобы та приносила пользу. И мы оба получим то, чего хотим.

– Ты имеешь в виду – чтобы приносила пользу я.

– Чтобы ты стала тем оружием, которое нам нужно. Чтобы все мы знали, не устроили ли нам засаду. И чтобы Эмме не проходилось держать пергамент под замком.

Хмурясь, подставляю лицо солнцу.

– Я не могу спрашивать главу ковена о своих способностях, даже если мама открылась ведьме или если она вела собственные исследования. Слишком рискованно. Сирены не доверяют ей.

И я рассказываю Эли о том, что умела моя мама, и о том, что она не контролировала свои способности. Рассказываю, что произошло там, на кладбище сирен.

– Тогда мы обратимся к тому в ковене, кому можно довериться. – Эли небрежным взмахом руки отправляет ракушку в воду. – К сестре Кадена. Моей кузине Лори.

Через два дня приходит записка с согласием и приглашением Эли и меня в Хайборн, в ковен Септерн. Эли созывает всех нас. Джоби входит в кухню следом за Мирриам, сжимает мое плечо и разваливается в ближайшем к очагу кресле, где обычно сидит со своей штопкой Эмма: жилистый, просоленный, загорелый после работы на палубе и похода с Мирриам за грузом.

– Что, на «Фантоме» нет провизии? – спрашиваю я, нагружая его тарелку шафрановым хлебом Эммы и бутербродами.

Он благодарно кивает с и волчьей жадностью проглатывает несколько больших кусков, прежде чем ответить:

– После выгрузки и посещения Перл пришлось осторожничать. Воды сейчас небезопасны, не передохнуть и минуты. И никто не знает, куда они делись.

– Кто? – Я беру булочку с маслом.

– Жители Финникина пролива, – отвечает за Джоби Мерриам. – У них хранились кое-какие наши товары. Эли хотел их вернуть. Но люди исчезли. Исчезли бесследно, и в портах об этом ни слуху ни духу.

– Товары для аптекарей? – осторожно уточняю я.

Джоби кивает, запихивает в рот целый бутерброд и делает глоток чая.

– Как там Брин?

Эли появляется в сопровождении Кадена и Танит. Не знаю, может, мне и кажется, но я уверена, что глаза Танит расширяются, а щеки вспыхивают при виде Джоби. Она огибает комнату и выбирает место за столом как можно дальше от него.

Эли садится напротив меня, рядом с Мирриам.

– Он в порядке. По крайней мере, весенняя погода облегчает его хромоту.

Я облегченно вздыхаю.

– Хочешь сказать, что он возмущается, как моряк в море, когда вся выпивка кончилась?

Джоби улыбается.

– Примерно.

– Но позвал ты нас не для этого, Эли. – Танит бросает взгляд на Джоби, который внезапно принимается увлеченно изучать свою опустевшую кружку. – Не так ли?

– Так. – Эли непринужденно откидывается на спинку стула. – Мы с Мирой собираемся навестить мою тетю. Завтра.

– Нас слишком мало, Эли, – ворчит Каден.

Я перевожу взгляд с него на Элайджу, меж тем как Мирриам, не обращая ни на что внимания, намазывает лепешку ежевичным джемом.

– Хайборн не острова. Вам понадобится прикрытие.

– Вот почему я хочу, чтобы ты отправился с нами, – спокойно отвечает Эли. – Мысли? Возражения? Мирри, Танит, Джоби?

– Нет, – говорит Мирриам с набитым ртом. – Все равно я справляюсь с работой лучше, чем Каден. Все мы знаем, что эти его мускулы только для виду.

– Да неужели? – Каден демонстративно поигрывает бицепсами. – Хочешь выйти во двор и проверить?

– Э... нет. Я ем.

Джоби прыскает, тут же делает вид, что просто закашлялся, и бормочет:

– Никаких возражений.

Все мы поворачиваемся к Танит, которая так и не прикоснулась к еде. Она ставит пустую чашку на стол и грациозно поднимается:

– Развлекайтесь, дети. Не досаждай своей тетушке, Элайджа. Мы с Эммой будем охранять Эннор до вашего возвращения. – С этими словами Танит выплывает из кухни в облаке тончайших ароматов жасмина и дыма.

Мы смотрим ей вслед, а потом расправляемся с остатками лепешек и шафранового хлеба.

– Можно задать вопрос? – Я обвожу взглядом всех присутствующих. – А сколько Танит лет?

– Зависит от того, что ты имеешь в виду. – Мирриам смотрит на Джоби. – Тебя интересует ее человеческий облик – или ее истинная форма, которую она давненько не принимала?

– Неважно. – Я быстро впиваюсь зубами в лепешку.

Да, я гадала, кто такая Танит на самом деле. Не огнедышащий ли она дракон. Они, как известно, живут веками, и истории о них передаются из поколения в поколение. Теперь я знаю точно.

– Значит, решено, – говорит Эли. – Каден, Мира и я отправляемся завтра в Хайборн, Мирриам остается здесь. Джоби тоже.

– Отлично. – Эмма, появившись у очага, наклоняется, чтобы потрепать Джоби по щеке. – О, этого нужно откормить. Тощий, как призрак. – Потом она поворачивается к Эли, и на какой-то миг тень страха омрачает ее лицо. – Будь осторожен. Никаких нерушимых сделок на этот раз. Помни, что человеколюбием она не отличается и преданность ковену для нее превыше всего.

– Эмма... – вздыхает Каден.

– Я серьезно, – говорит Эмма так тихо, что я едва слышу. – Она не заслуживает того, чтобы быть твоей родней.

Глава 22

Мы встречаемся в обеденном зале, где теснятся по углам тени. Ключ и карта спрятаны у меня под одеждой, и спрятаны, надеюсь, надежно. Глубоко вздохнув, я протягиваю руку Эли, но он медлит.

– Если... если что-то пойдет не так, Каден доставит тебя обратно.

Я хмурюсь, только теперь понимая, почему Эли хотел, чтобы Каден отправился с нами. Сглатываю, размышляя о том, насколько опасна та часть его семьи – и как безжалостны ведьмы.

– С чего ты взял, что мне понадобится сопровождение?

Каден ухмыляется, да только невесело. Сегодня он не источает жизнерадостность.

– Позволь перефразировать. Если моя мать поругается с ним из-за одного из его многочисленных проступков или если Эли полезет на рожон от того, что она совершенно невыносима, нам с тобой, Мира, предстоит возвращение медленным-медленным путем.

– Ага, – бормочу я, – понятно. А как думаешь ты, твоя мать поможет нам?

– Кто знает. – Каден тоже протягивает руку Эли. – Ведьмы – загадочный народ. Зависит от того, что будет выгодно ей и ее ковену.

– Когда мы перенесемся в Хайборн, правящий совет и все пять главных ковенов Арнхема сразу узнают о нашем появлении. Город опутан защитными чарами, точно паутиной с невидимыми колокольчиками. – Эли поводит плечами. – И повсюду шпионы. Так что держимся вместе.

– А нам обязательно переноситься? Что, нельзя путешествовать по-человечески? – спрашиваю я, думая о цене, которую придется заплатить Эли, о том, как он был истощен, когда перемещался на большое расстояние или пользовался своей магией много раз, как в ту ночь на Розвире. – Ты же вымотаешься раньше, чем мы переступим порог ковена.

– Это демонстрация силы. Малефанта презирает слабость.

– Малефанта?

– Это титул, который присваивается главе любого ковена, – поясняет Каден. – Назови я ее «мамой», и меня вышвырнут в мгновение ока.

– Какие нежности, – бормочу я.

Эли хихикает:

– Нет ничего лучше семейных встреч.

Готовясь к переносу, я жду, когда Эли возьмет меня за руку. Смотрю на него и, кажется, на миг вижу, что скрывается за его невозмутимостью. Мы оба можем многое потерять – и многое приобрести от этого визита. Элайджа отводит взгляд.

А я зажмуриваюсь, делаю шаг – и пустота принимает меня.

Миг – и в ноздри бьет запах древнего камня и дыма. Открываю глаза, оглядываюсь. Я на улице, только вот совершенно незнакомой. Есть в ней что-то он торговых улиц Пенскало или Хейл-Харбора, только эта куда величественнее. Тихо вздыхаю, отпускаю руку Эли и медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, разглядывая высоченные внушительные здания, широкие тротуары, с грохотом проносящиеся мимо черные блестящие экипажи, запряженные лошадьми.

– Добро пожаловать в Хайборн, Мира.

– Ты никогда не говорил, что это будет так... так...

– Громко, вонюче, многолюдно? – Каден морщит нос.

– Грандиозно.

Люди тут повсюду, проталкиваются мимо нас, лавируют между экипажами, торгуют газетами, булочками, цветами – все по медяку. Мужчины в костюмах, только у кого-то они залатанные и потрепанные, а у кого-то элегантные и лоснящиеся, как вороново крыло. Человек в шляпе высотой с его голову и топорщащимися усами с недовольным видом огибает Кадена. А женщины – женщины ходят по две, по три, все в шляпках, все улыбаются, перешептываются, хихикают, прикрываясь руками в перчатках. Мельком вижу даму в карете – на шее ее сверкает драгоценное ожерелье из вожделенных всеми блесток.

Сглатываю, смотрю на Элайджу и Кадена, потом кошусь на себя – на старую рубашку Агнес, мою черную куртку, ножны на поясе, из которых торчит клинок. Волосы мои в беспорядке, просто дикая золотая копна, а у всех женщин и девушек, которых я вижу, прически элегантные, аккуратные: волосы либо безукоризненно прямые и светятся чистотой, либо завиты упругими локонами. Растерянно приглаживаю свою гриву, чувствуя под ладонью въевшуюся в пряди соль.

– Мне тут не место.

– Ты выглядишь именно так, как должна, – говорит Эли тихо, так тихо, что я даже думаю, не вообразила ли это сама.

Еще раз неловко провожу рукой по волосам, размышляя, имел ли он в виду, что я выгляжу чудно и нелепо, в точности так, как я себя чувствую, хотя... это было бы хорошо. Надеюсь, именно это он и подразумевал. Я никогда толком не вписывалась в общество. Потом Эли разворачивается и идет куда-то по тротуару, Каден за ним, и мне ничего не остается, кроме как нагонять их, виляя в толкучке.

Мы сворачиваем направо, на не менее грандиозную улицу; тут толпа редеет. Улица усажена деревьями, стоящими на равном расстоянии друг от друга. Ветви уже подернулись зеленью, намекая на весну. Видеть это как-то странно; город словно бы вознамерился приручить природу. И тут я понимаю, что так и есть. В Хайборне нет ничего дикого. Все, что я вижу, все, чем дышу, не имеет ничего общего с домом, и я задаюсь вопросом, как далеко отсюда до моря, до полей, до холмов. И какие замкнутые, «сухопутные» люди обитают здесь.

Эли и Каден останавливаются перед высоким особняком, еще более внушительным, чем остальные. Окруженный кованой оградой, с несколькими рядами темных окон, отмечающих многочисленные этажи, этот дом, похоже, не слишком-то рад гостям. К передней двери ведет выложенная кирпичом дорожка, разделяющая пополам строгий парк, обрамленная аккуратно подстриженными живыми изгородями. Соседние здания почти такие же – они как мудрые старики, осуждающе взирающие на идущих по улице. Но этот дом... от него веет магией, чем-то темным и диким, он будто силится схватить ни о чем не подозревающих прохожих.

– Ковен Септерн, – мрачно говорит Эли, глядя на закрытую дверь. – Каден, иди-ка ты первым. Мал захочет тебя поприветствовать.

– Полагаю, ты имеешь в виду малефанту? – спрашиваю я, когда мы входим в ворота, которые с громким скрежетом закрываются за нами.

– Да, мал – сокращение от малефанты, – подтверждает Каден. – Она думает, что, удостаивая Эли крови тварей для его аптек, выполняет свой долг по отношению к нам обоим. Я сказал «удостаивая», но, как тебе ныне известно, он связан с ней. Мы оба связаны. Как я уже говорил, материнских чувств в ней нет ни капли.

Каен стучит в дверь и отступает на шаг в ожидании. Я замечаю, что дверной молоток тут в форме глаза с нависшим веком, – и содрогаюсь.

Дверь открывается. В проеме стоит молодая женщина со строгой черной челкой и прямыми гладкими волосами, ниспадающими почти до локтей. Неожиданно ее бледное лицо озаряет широкая блаженная улыбка, девушка с визгом сбегает по ступенькам и бросается обнимать Кадена.

– Ты обещал вернуться два месяца назад! Я все ждала и ждала!

– Прости, Лор. – Каден тоже крепко обнимает ее.

– Матушка закручивает гайки все туже, и, клянусь, еще...

– Тсс, не здесь, – перебивает ее Эли. – Позже. За нами следят.

Ведьма отпускает Кадена, поворачивается к Эли, обнимает его – и я слышу одно тихо слово, которое она выдыхает ему в ухо: «Берегись».

Потом девушка, которая, как я начинаю понимать, должна быть сестрой Кадена и кузиной Эли, поворачивается ко мне, протягивая руку и заразительно улыбаясь:

– Лори Тресильен. Ведьма на обучении. Дочь малефанты, только, пожалуйста, не ставь мне это в вину.

– Мира Боскавен. – Мы обмениваемся рукопожатием. Рука ее холодная, белая-белая, словно кость, со странными черными ногтями. – Всего лишь увязавшаяся за ними островитянка.

– Ну конечно, – не моргнув и глазом, отвечает юная ведьма. – Идем. Она вас ждет.

Из открытой двери выскакивает кошка, вьется вокруг наших ног, а потом тенью следует за Лори вверх по лестнице. Внутри почему-то холоднее, чем снаружи, и пока мы пересекаем вестибюль и поднимаемся на второй этаж, я мельком замечаю наблюдающие за нами из затененных дверных проемов глаза. Горящие на стенах светильники озаряют портреты строгих женщин в черном, индивидуальные и групповые. Иногда у кого-нибудь на коленях или у ног сидит кошка.

– Их фамильяры, – шепчет Каден.

– Фамильяр? Что это? – едва шевелю я губами.

«Существо из ночных кошмаров».

Ошеломленная, озираюсь по сторонам, недоумевая, откуда прилетел голос.

– Вы это слышали?

Лори спотыкается и поворачивается ко мне.

– Ты... ты только что слышала Нову?

Кошка неубедительно мяукает и трется о мою ногу.

«Эта не похожа на прочих».

Едва не подпрыгнув, я пялюсь на фамильяра. Кошка медленно моргает, глядя на меня снизу вверх. Маленькое белое пятнышко на черной-пречерной шерсти подергивается, и я, кажется, улавливаю промельк чего-то хищного и голодного, терпеливого и верного – чего-то, чему много, много лет.

Лори хмурится, но быстро берет себя в руки.

– Только Бриэлль она позволяет иногда слышать себя. Кроме меня, конечно. Ладно, идем. Мы опаздываем.

Не успеваю я задать Лори вопрос, она распахивает дверь в комнату, заставленную книгами и креслами, с огромными окнами, выходящими на улицу. Здесь царит тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на дальней стене. И здесь, на диванчике, чопорная, миниатюрная, какая-то совершенно невзрачная, сидит еще одна ведьма. Волосы у нее русые, темнее, чем у сына, проницательные глаза и такие же черные ногти, как у Лори. И хотя выглядит она совершенно обычной, воздух в комнате словно вибрирует от ее присутствия. Я мигом настораживаюсь.

– Малефанта, – натянуто произносит Каден, склоняя голову, подходит к женщине, наклоняется и целует ее в обе щеки.

Мы с Эли застываем рядом с Лори.

Глаза малефанты, холодные, как зимнее море, останавливаются на мне. Уголки губ приподнимаются, то ли в улыбке, то ли в гримасе, и женщина говорит:

– Проходи, садись. Несмотря на все, что наговорили тебе мои сын и племянник, я не кусаюсь.

Лори с Каденом переглядываются, и все мы рассаживаемся вокруг малефанты. Входят еще две ведьмы, аккуратно расставляют на столике между нами чайный сервиз. Когда чай разлит по чашкам, ведьмы торопливо покидают комнату, а малефанта – мать Кадена и Лори, тетушка Эли – снова устремляет на меня пронзительный взгляд.

– А теперь, дорогая моя, расскажи, почему ты здесь с моим сыном и племянником?

Я мешкаю, и Эли рычит:

– Она здесь, чтобы обсудить созданную ведьмами карту, карту, которую, в чем мы твердо уверены, сотворил этот ковен.

– Интересно... – Малефанта делает изящный глоток, ставит чашку на блюдечко и глядит на меня, прищурившись, – к чему я, увы, уже привыкла. – Почему я должна помогать смертоносному созданию вроде тебя?

Каден давится чаем, выплевывает в чашку то, что было у него во рту:

– Мама!

– Вопрос обоснованный. – Малефанта, усмехаясь, размешивает ложечкой сахар. – Она смертоносна, и она магическое создание. Или ты предпочел бы, чтобы я назвала ее чудовищем?

– Миры вполне достаточно, – выдавливаю я, напоминая себе, что мне нужна помощь этой ведьмы. Но я уже начинаю понимать, почему это крайняя мера, почему мы сразу не отправились в ковен Септерн еще до того, как я побывала у сирен, у настоящей стаи хищных чудовищ. – Пожалуйста, мне нужно, чтобы вы помогли мне с картой.

– Интересно. Продолжай.

– Карта от сирен. – Эли разводит руками. – Знания, которые обычно передаются у них от матери к дочери, вверены пергаменту. Мире нужно, чтобы эти знания стали частью ее, как и у любой другой сирены.

– Привязка – сложная штука и дается высокой ценой, – бормочет малефанта.

– Вы способны помочь мне? – спрашиваю я, ни на миг не отрывая от нее взгляда.

– Возможно. Мне хотелось бы изучить тебя. И карту.

– Нет, – быстро говорит Эли.

Малефанта вздыхает.

– Если делать привязку, от тебя кое-что потребуется. Что-то важное и ценное для тебя. – Она приподнимает брови. – Полагаю, вопрос в том, какую именно жертву потребует заклятье.

Я молчу и, надеюсь, бесстрастно отпиваю чай под пристальным взглядом малефанты.

– Этого мы не узнаем, пока не начнем привязку. Но я обсужу с ковеном цену и дам тебе ответ. А вы пока не болтайтесь по дому и не мешайте нам работать.

– Значит, это возможно? – спрашивает Эли.

– Возможно. – Ведьма фыркает и поднимается с софы. Очевидно, встреча закончена. – Каден, жду тебя на ужин.

Малефанта выплывает из комнаты, оставив нас троих переглядываться. Потом Каден с невеселой улыбкой пожимает плечами.

– По крайней мере, она не сказала нет. Я бы даже сказал, что она была довольно любезна.

– Но она не назвала цену, – осторожно замечает Эли. – И я никогда не слышал, чтобы Хиллари Тресильен делала что-либо, что не было бы ей выгодно.

Глава 23

В другой жизни эта огромная комната могла быть бальным залом, обителью вальсов и полек, флирта и скандалов. Теперь же раз в неделю молодые охотники и заклинатели ковена Септерн собираются здесь на официальную лекцию, и Бриэлль раз за разом напоминает себе, что это вовсе не пустая трата времени.

– Ну, кто мне скажет, как используют амулеты в разных странах континента? – осведомляется ведьма Тейн своим гнусавым голосом, неизменно раздражающим Бриэлль, как промокшие носки в долгой прогулке или не срезанный заусенец.

Пеони вскидывает руку и отвечает (со своей вечной ухмылкой, которую, очевидно, ну никак не может сдержать, потому что, как говорит Лори, «просто у нее такое лицо»):

– Арнхем по большей части использует амулеты силы, Лицина – красоты, Скайлан – убеждения, а Хребты – защиты.

– Отлично. – Тейн обводит взглядом аудиторию, поворачивается к доске и начинает объяснять процесс создания амулета, от добычи крови магического создания и до его применения заклинателями.

Пользуясь возможностью, Бриэлль наклоняется к сидящей рядом Лори и шепчет:

– Ну и какая она?

Лори кривит губы, косится на Бриэлль, потом снова смотрит на доску, у которой Тейн все еще гнусавит что-то. С тех пор как Бриэлль рассказала Лори, на кого ей поручили охотиться, рассказала о человеческом имени, написанном на листке бумаги и о причине вызова пред очи правящего совета, Лори была зловеще молчалива.

– Совершенно обычная. Одевается, как Эли и Каден, выглядит соответственно. В ней нет ничего чудовищного.

– Я бы не была так уверена, – фыркает Бриэлль. – Ты заметила оружие?

– Маленький клинок на поясе. Матушка совершенно не беспокоилась...

– Лори и Бриэлль Тресильен, мы вам не мешаем? – ехидно, не без самодовольного торжества интересуется Тейн, сцепив пальцы в замок. Пепельные волосы обрамляют бледное, практически бесцветное лицо с водянисто-голубыми глазами. – Лори, что я только что говорила?

Лори вздыхает, а Бриэлль морщится, зная, что последует дальше. К Лори никто не придирается. Может, она и выглядит тщедушной, но она – дочь малефанты. Даже старшие охотники не задевают ее.

– Вы говорили об амулетах, в частности, об эволюции амулетов по всему континенту, об их применении и доходе, который они приносят ковену. Вы только что привели в пример королевский двор Моргана и рассказали, как в начале каждого сезона мы отправляем туда трех ведьм работать с самыми взыскательными семьями, желающими подобрать своим отпрыскам достойную пару. Такие амулеты обычно включают в себя пузырек размером с наперсток с зельем или порошком, запертым в кольце или медальоне. Склянка в критический момент разбивается, выплескивая содержимое, и владелец амулета на время становится более привлекательным. Более веселым. Добрым. Очаровательным. Подобные амулеты производят ведьмы, а не аптекари, потому что создать их способен лишь тот, кто обладает магическими способностями. Они – важный источник дохода ковена. – Лори переводит дыхание и позволяет себе понимающе улыбнуться. – Хотите, чтобы я продолжала?

Бриэлль съеживается на своем стуле, хотя Тейн сверлит взглядом лишь Лори. Затем преподаватель вновь резко поворачивается к доске, игнорируя невысказанный вызов. По комнате пробегают шепотки, но Лори невозмутимо смотрит прямо перед собой. А у Бриэлль возникает нехорошее предчувствие насчет того, кем является ее названая сестра – и кем она еще может стать.

– Единственный насущный вопрос, который ты должна себе задать, – негромко говорит юная ведьма, косясь на Бриэлль, – это зачем правящему совету она нужна живой.

Ужин накрыт на четверых, хотя обычно прибора всего три. Накрыт он, как всегда, в личной столовой малефанты, расположенной рядом с ее кабинетом, и, несмотря на то что работает глава ковена в соседней комнате, Лори и Бриэлль всегда приходят и садятся за стол первыми. Лори разворачивает на коленях салфетку, делает глоток вишнево-красного вина и начинает играть с чрезмерно изысканными столовыми приборами. Бриэлль проводит ладонью по лицу, надеясь, что этот ужин не будет похож на остальные семейные трапезы Тресильенов с участием Кадена.

Каден, войдя, наклоняется, чтобы чмокнуть Лори в щеку, потом опускается на стул справа от Бриэлль.

– Матушка обожает уютные семейные ужины. Я и забыл.

– Заглядывал бы почаще, знал бы, что еще она обожает пропускать встречи, присылая с посыльным записку с извинениями, – парирует Лори.

Каден со вздохом откидывается на спинку стула.

– Ну, если не считать отсутствия у нее материнских качеств, как вы тут? Все хорошо? Вы обе счастливы?

– У меня есть Нова и Бриэлль. Мы есть друг у друга. – Лори пожимает плечами. – Я только что заняла первое место на Показе, и теперь у меня лучшие комнаты. У меня есть доступ ко всем магическим книгам, ингредиентам и знаниям нашего ковена. Чего мне еще желать?

Каден задумчиво крутит ножку бокала, смотрит на Бриэлль, а та пожимает плечами, глядя на Лори.

– А подруги?

– Ты вообще встречал других ведьм? Когда-нибудь? – Лори, хихикнув, делает еще глоток вина. – Кроме Бриэлль, все они абсолютно невыносимы. Мини-малефанты на обучении.

– Вообще-то это ты у нас мини-мал. На обучении.

Лори закатывает глаза.

– Не напоминай. Моя жизнь – ковен, и ничего больше.

– А ты? – Каден поворачивается к Бриэлль. – Матушка не оставляет тебя без дела?

– Почему ты спрашиваешь? – Бриэлль напрягается.

Каден переводит взгляд с одной девушки на другую.

– Так, вы обе что-то недоговариваете.

Не успевает Бриэлль возразить, в комнату стремительно входит малефанта и, фыркнув, занимает последний свободный стул. Тут же бросает на колени салфетку, и Лори морщится. Неужели она унаследовала материнские манеры?

– Каден, Лори, Бриэлль, какое удовольствие поесть в полном составе.

– Могла бы пригласить и Элайджу, – ворчит Каден, когда приносят первое блюдо.

Перед каждым ставится большая белая тарелка со сложной конструкцией из кусочков мяса утки, сливового соуса и зелени. Каден берет вилку, в два приема расправляется с кушаньем и снова откидывается на спинку стула.

– Он тоже семья.

Бриэлль принимается за еду, привычная к грызне и шипению Тресильенов. Она знает, что дело вовсе не в ее месте в этом семействе, а исключительно в Хиллари и отсутствии у нее материнских чувств.

Мал откашливается, прочищая горло, и сверлит сына острым взглядом.

– Элайджа не близкий родственник.

– Он твой племянник.

– Но не сын или дочь, как вы трое. – Малефанта кладет вилку на тарелку и улыбается. – Расскажи, что нового на Энноре.

Бриэлль доливает себе вина, чутко прислушиваясь, рассчитывая узнать какие-нибудь подробности о Мире Боскавен, своей жертве. Тресильены обсуждают Эннор, недавно проведенный в замке ремонт, и мал вспоминает дом своего детства и любимую библиотеку. Ее дети выбирают основное блюдо, Каден притихает, осушая еще бокал, но их мать словно ничего не замечает. А Бриэлль видит морщину, пролегшую между бровей Кадена, видит: что-то тревожит его. Он что-то скрывает, как и она. Охотница готова поспорить на что угодно.

Сразу после пудинга Каден отодвигает стул и встает.

– Матушка, Лори, Бриэлль, это было восхитительно. Но у меня болит голова, так что я удаляюсь, оставляя вас допивать вино.

И он уходит прежде, чем Лори или Бриэлль успевают возразить.

– Что ж, все прошло хорошо, насколько это вообще возможно, – говорит мал. – По крайней мере, вашему брату удалось не утратить любезность.

Бриэлль проглатывает смешок, в Лори нетерпеливо вздыхает.

– Почему ты не отменишь правило о мальчиках в ковене? Наверняка ведь то, что тебя сразу после его рождения разлучили с ним и с ребенком твоей сестры...

– Мальчикам не место в ковене. – Малефанта удивленно приподнимает брови. – Они не ведьмы. Все ковены мира следуют этому правилу.

– Но ты же наверняка скучала по нему, злилась, что пришлось отправить его на Эннор, что ничего не знала о нем, что не могла его любить...

Мал снисходительно усмехается и тянется к бокалу. Черные ногти ее поблескивают.

– Ах, Лори, в жизни ведьм нет места такому человеческому чувству, как любовь.

– А как насчет верности? – Вопрос срывается с губ Лори, кажется, неожиданно даже для нее самой.

Ее мать застывает.

– Что ты имеешь в виду?

Бриэлль под столом несильно пинает Лори, но та продолжает гнуть свое даже под холодным оценивающим взглядом матери.

– Мира с ними, здесь, в нашем ковене. Они пришла сюда в поисках помощи. Однако ты приняла задание правящего совета отловить ее, верно? Это задание Бриэлль.

Ноздри малефанты раздуваются, кожа становится мертвенно-бледной.

– Не знаю, откуда тебе это известно, Лори. Бриэлль поделилась с тобой?

Бриэлль потихоньку пятится, размышляя, сумеет ли выскользнуть из комнаты незамеченной.

– Она ничего мне не говорила, – убедительно лжет Лори. – Но это не имеет значения. Это ведь все дела ковена?

Мал выдыхает и откидывается на спинку стула. Бриэлль, сама того не желая, тоже испускает вздох.

– Миру никто не «отловит», пока она в ковене. Этот дом – нейтральная территория, мы держимся в стороне от политики континента. Выполнение задания здесь было бы чревато разрушительными последствиями – для нашей репутации и для отношений с нашим курьером. Бриэлль это известно. Просто...

– Ты имеешь в виду Эли, да? Он не курьер, мама. Не просто какой-то там деловой партнер ковена. Он член нашей семьи.

– Это еще одна причина сохранять нейтралитет во время их визита. Работа наших охотников должна выполняться тихо и незаметно. Это крайне важно. Если пойдут слухи о том, что мы охотимся на наших гостей, нам перестанут доверять.

– А как же верность семье? – тихо и настойчиво спрашивает Лори. – Разве она не важна – тоже?

Когда Лори и Бриэлль уходят, в ушах их все еще звучат слова матери. Но Бриэлль боится, что слова эти вместо того, чтобы успокоить, только разозлили Лори.

– Лори...

– Нет. Не в этот раз. Только не снова, Бри. – Девушка оборачивается и качает головой. – Когда я стану малефантой, первое, что я сделаю, – отменю это проклятое правило.

Бриэлль стонет, стараясь не отставать.

– Ты же знаешь, она чтит традиции. Просто остановить на секунду. Давай поговорим.

– Иди-иди, готовь свои ловушки, Бриэлль, или чем ты там собираешься ловить Миру. Я хочу побыть одна.

Лори быстро уходит по темному коридору, и на этот раз Бриэлль не пытается остановить ее. Тяжело вздохнув, она приваливается к стене. Горящий рядом светильник озаряет мягким светом противоположную стену. Там висит картина. Картина, на которой изображены охотник и ведьма. Мать, родившая ее, и Хиллари Тресильен. Бриэлль прикусывает губу, размышляя. Как ни крути, у нее не получается соединить части воедино. Так или иначе, она оказывается по одну сторону – сторону ковена, а Лори – по другую, рядом с Каденом, рядом с Эли. Рядом с этой девушкой-чудовищем, Мирой.

Бриэлль понимает, почему малефанта выбрала этот путь, почему она ставит нужды ковена превыше семьи, превыше всего на свете. Только поэтому ведьмам Тресильен удалось выживать так долго, только поэтому ковен Септерн все еще процветает. Бриэлль всегда выполняла приказы, благодарная за то, что ее удочерили, за то, что не изгнали после гибели мамы. Но, столкнувшись с этой девушкой, с этим заданием, в тех самых залах и коридорах, которые она зовет домом... впервые в жизни ей захотелось не согласиться.

Впервые в жизни захотелось вести себя, как Лори. Высказывать свое мнение и плевать на последствия.

Глава 24

Чья-то рука зажимает мне рот. Задыхаюсь, вырванная из сна о ночи и звездах, распахиваю веки, смотрю в глаза, укрытые тенью. Пальцы инстинктивно сжимают рукоять спрятанного под подушкой кинжала, готовые нанести удар, но...

– Убивать кого-то за то, что он потревожил твой сон, как-то слишком уж круто, даже для тебя.

Расслабляюсь и отпускаю нож. Эли, ухмыляясь во мраке, отводит ладонь от моего рта.

– Есть способы и получше будить человека, – ворчу я, откидывая от лица волосы и садясь. – Мне снился хороший сон.

– Обо мне?

Я фыркаю.

– Ладно, не говори. Просто одевайся и иди за мной.

Остатки сна мигом улетучиваются.

– Зачем? Что случилось?

Эли направляется к двери.

– Я подожду снаружи. Только поторопись, и тихо.

Раздраженно ворчу, но делаю, как он сказал: натягиваю чистую рубашку, бриджи, куртку, надеваю ботинки. Все в этом ковене тревожит меня, сбивает с толку: начиная от фамильяров, вьющихся вокруг ног своих ведьм, и властных взглядов с портретов и заканчивая самими ведьмами, почти враждебными в своем молчании. И все, о чем я могу думать, это о том, что сказала их малефанта, – о цене, которую надо заплатить за привязку маминой карты ко мне.

Эли я нахожу в коридоре, среди струящихся по стенам серебристых косых лучей лунного света. Вздрагиваю, чувствуя на себе его взгляд, и обхватываю себя руками. Сердце в груди так и трепещет.

– Надеюсь, это стоит потери сна.

– Несомненно, ведь это ночная прогулка со мной. – Эли подмигивает, но прежде чем я успеваю что-либо возразить, прижимает палец к губам, и мы крадучись покидаем гостевое крыло.

В ковене царит тишина. Мы проходим мимо закрытых дверей, спускаемся по узкой черной лестнице. Потолки становятся ниже, и Эли приходится наклонять голову. Он ведет меня через пустую кухню в задней части дома; серебристый свет пляшет на мраморных столешницах, кастрюлях, сковородках и огромной, явно современной духовке, не похожей ни на что из виденного мной дома на острове.

Потом мы выходим из дома и оказываемся в огороде, изобилующем грядками с овощами и травами. Рука Эли находит мою, и меня пробирает дрожь, и искры бегут по венам. Я тихо вздыхаю, умоляя сердце уняться. Он просто взял меня за руку, чтобы провести в темноте по незнакомому месту, ну и что с того? А то, что в последнее время моя кровь воспламеняется, как в море, когда я рядом с ним... это ничего не значит. Просто такова его натура – и моя на нее реакция.

– Все в порядке, Мира? – шепчет Эли, оглядываясь через плечо.

Может, чувствует, как участился мой пульс? Сглатываю, киваю. А он тянет меня к задним воротам.

– Почему мы не перенесемся, если хотим остаться незаметными? – спрашиваю я как можно тише, когда мы сворачиваем от ворот налево в какой-то темный сырой проулок, заваленный мятыми газетами и пустыми бутылками.

Во мраке сверкает множество желтых кошачьих глаз. Ну, по крайней мере, я надеюсь, что кошачьих.

– Если я воспользуюсь магией где-либо в городе, ведьма узнает. Помнишь про паутину городских чар? Моя сила слишком... иная.

– А мы не хотим, чтобы твоя тетушка узнала, что мы покинули ковен?

– Именно.

Дальше мы шагаем в молчании, избегая главных улиц, с которых все еще доносится эхо смеха и скрипучих голосов, редкий цокот копыт лошадей, влекущих запоздалые экипажи, а также запах дыма, навоза и сладких духов женщин, что «работают» ночами. Мы блуждаем по сложному лабиринту переулков, и я понимаю, что без помощи Эли ни за что не найду дорогу обратно в ковен. Наконец мы останавливаемся перед скромной дверью, ничем не отличающейся от всех других дверей, мимо которых проходили. Эли стучит один раз и ждет, не отпуская моей руки, словно... словно собирается перенестись, если потребуется. Даже если всполошит при этом весь этот чертов город, даже если навлечет на себя гнев малефанты и ее ковена – он перенесется, чтобы спасти меня.

Дверь приоткрывается, выпуская полоску света. На нас, вероятно, смотрят, нас оценивают; потом дверь открывается шире, и стоящий за порогом отступает. Эли тянет меня за руку и не отпускает ее, даже когда дверь за нами закрывается и он поворачивается к человеку в комнате. Нет, к двум людям.

Кадену и Лори.

Мы в небольшом опрятном доме, освещенном свечами и мерцающими масляными лампами. В гостиной, куда мы входим, перед холодным пустым камином стоят три кресла. Пахнет полиролью, воском и мылом, но с привкусом затхлости, словно дом давно толком не проветривался. Я смотрю на Лори, поправляющую лампу на низком столике. Руки ее слегка дрожат. Наверное, это место тайных встреч ковена Септерн, только пользуются им редко.

Лори нарушает тишину первой. Она говорит холодно и отрывисто. Совсем как ее мать.

– За вами следили?

– Нет.

– Ты уверен? Потому что если...

– Если он сказал нет, значит – нет, Лор. – Каден скрещивает руки на груди. – А теперь расскажи нам, зачем ты потревожила наш прекрасный сон. Сон, который так нужен Эли.

Лори выглядывает в маленькое окошко у двери, и только теперь я замечаю маленькое существо в облике кошки, ее фамильяра, вьющееся у ног хозяйки, помахивая хвостом. Ведьма что-то бормочет, и нас словно накрывает одеялом. И без того спертый воздух густеет. А Эли все не отпускает моей руки.

– Так надо, – говорит Лори.

И я понимаю, что она боится. Хотя это не просто страх, это еще и решимость. Железная воля. Она напоминает мне Агнес.

– Я должна сказать вам кое-что, чего никто больше не скажет. Особенно мама. Но если я не предупрежу вас... Так вот, мама говорит, всегда есть последствия. Мне кажется, наш ковен дорого заплатит за это.

– Выкладывай, Лор, – торопит сестру Каден. – Что матушка натворила на этот раз?

Лори медлит, борясь с собой.

– Вы должны понять, если кто-то узнает, что я вам рассказала, если кто-то хотя бы заподозрит...

– Можешь нам доверять, – говорит Эли, – мы же родня.

– Верно. Так вот, несколько недель назад ковен получил задание, задание самого правящего совета – изловить монстра, которого они считают очень опасным. Нет, не осушить, только пленить.

Я чувствую, как крепче сжимаются пальцы Эли.

– Мира... Бриэлль, наша сестра, она охотник. И ей дано задание изловить тебя.

Я резко втягиваю воздух. Комната кружится перед глазами. Каден и Эли дружно тянутся к клинкам.

– Лори, если это ловушка, помоги мне, – начинает Каден, озираясь по сторонам.

– Нет! Нет, что ты. – Лори вскидывает руки. – Это предупреждение. Я... я не могу лгать. Больше не могу. Только не когда вы в ковене. Вы мои братья.

Хватка Эли немного ослабевает.

– Спасибо, Лори.

– Это еще не все. То, что я сейчас скажу, нельзя сообщать ни единой живой душе. И я при случае буду отрицать, что этот разговор вообще был. Если меня предадут суду ведьм, мне придется доказывать свою невиновность, а солгать на суде ведьм невозможно, и в лучшем случае меня изгонят. А в худшем...

Она прикусывает губу.

Все мы смотрим на Лори, а Эли придвигается чуть ближе ко мне.

– Мама ничего тебе не скажет, Мира. Она будет отрицать, что знает хоть что-то о сиренах и исследованиях, которые мы проводили веками. Но ковен Септерн действительно проводил исследования. Конкретные, подробные исследования, результаты которых содержатся в книге, которая хранится под замком и чарами и доступна только высшим ведьмам ковена. Завтра она выполнит твою просьбу, осуществит привязку. Это дорого обойдется тебе и ударит по карману Эли. – Лори набирает в грудь побольше воздуха и продолжает: – Но она поклянется, что мы ничего больше не знаем ни о способностях сирен, ни о твоей кровной линии. Хотя на самом деле она многое узнала от твоей матери во время ее визитов. И разговоры предыдущих поколений сирен и ведьм, когда им выпадала редкая возможность побеседовать, тоже записаны в той книге.

– Лори, я... почему ты помогаешь мне? Почему рискуешь своей жизнью, своим местом в ковене – ради меня?

Лори невесело улыбается.

– Может, из духа противоречия?

– Давай-ка называть вещи своими именами, Лор. Это отвага, – говорит Каден.

– Ты знаешь, что, если тебе когда-нибудь понадобится, замок Эннор всегда будет и твоим домом, – тихо добавляет Эли. – Не надо думать, что ковен – все, что у тебя есть, потому что ты – ведьма.

– Спасибо. – Глаза Лори блестят. Неужели от непролитых слез? – Так, теперь – к плану. Мира, завтра ты должна пройти через привязку, как будто ничего не случилось, и принять всю ложь матушки. Она не должна ничего заподозрить. Но потом, ночью, прежде чем вы уйдете...

– Мы украдем книгу. – Я смотрю на Эли и Кадена, и оба они кивают, соглашаясь.

Конечно, я не упоминаю о другом предмете, о шкатулке, запертой заклятым ключом, но поскольку Эли не говорит ни слова, молчу и я. Вполне вероятно, мы только что получили возможность найти и ее. Все, что от меня требуется, это отдать нечто ценное, нечто, чего мне будет очень не хватать. Я стискиваю челюсти и напоминаю себе, ради чего на это пошла. Ради моего дома. Ради моих островов.

– Что ж, ладно. – Лори жестом предлагает нам сесть.

Я занимаю одно кресло, Эли другое, а Каден просто прислоняется к стене. Лори тоже остается стоять. Когда она говорит, ее черные ногти поблескивают, потому что беспокойные руки девушки двигаются в такт с губами.

– Вот что я знаю...

Глава 25

– Что думаешь? – спрашивает Эли по пути обратно в ковен.

Лори и Каден решили пойти другим путем. Если их поймают, они наврут, что отправились за выпивкой. Просто пообщаться по-родственному.

– Я думаю, что нужно на минутку остановиться. Перевести дыхание. Это меняет все. Из-за меня все вы подвергаетесь риску – каждую секунду, что мы остаемся здесь.

Эли тянет меня за руку.

– Я знаю одно место. Пойдем.

И он ведет меня к обнесенному стеной, погруженному во тьму саду. За воротами воздух густ и неподвижен. Я вдыхаю манящий запах земли, новой жизни, дикой природы и чувствую себя почти как дома. Под нависающими ветвями вьются узкие тропки; одна выводит нас на лужайку, окаймленную бордюрами из приветливо кивающих цветов, и я представляю, как днем тут гуляют влюбленные парочки, перед которыми простирается целая жизнь, сверкающая, точно драгоценные камни.

– Спасибо, – говорю я, помолчав, и впитываю спокойствие этого маленького уголка дикой природы, которому позволили цвести в стенах города. – Это прекрасно. Я никогда не видела такого сада, разбитого просто для радости. Наши сады всегда служат какой-то цели: выращивать лекарственные растения, травы, цветы для продажи в базарные дни...

Эли наклоняется над белым цветком в форме слезинки, и в лунном свете я вижу, как он улыбается.

– Я приводил сюда Лори, когда она была помладше. Когда, много лет назад, я только-только начинал работать с ковеном тетки, удержать кузину было совершенно невозможно. Всегда она пыталась сбежать. Полудикая девчонка со следующим за ней по пятам фамильяром. А здесь, по крайней мере, ее окружала природа, и мне не приходилось беспокоиться, что я потеряю ее в городе.

– Ты ее любишь, да?

Эта молодая женщина, эта незнакомая мне ведьма, которая сейчас рискует не меньше, чем мы. Она дорога ему так же, как Каден.

– Если бы я мог, сегодня же забрал бы ее на Эннор. Но ведьма должна научиться контролировать то, что у нее внутри. Если Лори не научится колдовству, ее собственная необузданная сила поглотит ее. Ведьмы не пьют кровь магических созданий, чтобы обрести магию. Она уже в них, ждет. Лори... – Он вздыхает. – Лори очень похожа на свою мать. Она... пугает.

– Такое случалось когда-нибудь? Чтобы ведьму поглотила ее собственная сила?

Эли медлит, словно сомневаясь, чем именно со мной можно поделиться.

– Да. Если ведьма остается не выявленной слишком долго, ее магия проявляется другими способами. Опасными, разрушительными. Ты когда-нибудь слышала о рэйфах?

– Нет.

Я роюсь в памяти, вспоминая все сказки, что мне рассказывали. Нет, ничего о рэйфах в них не было.

– Это создания тоски и печали. Наполовину духи, наполовину чудовища. Души ведьм, поглощенных собственной магией. Рейфы питаются эмоциями, причиняя страдания человеку или семье, к которой привязаны. Иногда ковен отправляет охотника найти рейфа и отвязать его. Рейфа нельзя убить, но можно развеять. Сложнее заданий у охотников не бывает, ведь это все равно что смотреть на себя в зеркало – и видеть, чем ты мог стать, если бы не входил в ковен или если бы тебя изгнали до окончания обучения.

Я вздрагиваю.

– Значит, Лори должна оставаться в ковене?

– Да. – Мы подходим к скамейке. Эли садится, я опускаюсь рядом с ним. – Конечно, с другой стороны, ведьма может использовать чрезмерно много силы. Ты заметила, что у них черные ногти? Так вот, когда ведьма слишком выкладывается, тьма разливается по ее венам, а иногда выплескивается и в глаза. И ведьма сгорает – не потому, что направляет силу не туда, а потому, что задействовала слишком много магии.

– Значит, дело в балансе. Лори учится контролировать себя и сохранять равновесие.

– Было время, когда я боялся, что она становится совсем как другие ведьмы. Она, несмотря на сильную волю, была слишком импульсивна и порывиста. Но потом у нее появился фамильяр, Нова, и это, кажется, успокоило ее.

Я вспоминаю звучавший у меня в голове голос Новы и то, что она казалась мне чем-то гораздо большим, чем просто кошка.

– А что эти фамильяры вообще из себя представляют? И почему они есть не у всех ведьм?

– Ох, не спрашивай меня, что это за существа, что там прячется под их шерстью. Фамильяры стары, как драконы. У них своя магия, свой голод. Они сами выбирают себе ведьм и выбирают обычно самых могущественных. Лори – одна из таких.

Несколько секунд мы сидим молча, и я начинаю понимать, как сильно рискует Лори, рассказав нам о книге секретов сирен и о том, что на меня охотятся. Мне невыносима эта мысль: что с ней станет, если ей придется покинуть ковен, если она не завершит свое обучение?..

– Я должна пройти через это, – говорю я. – Пройти через все. Не только через привязку. Мы должны забрать ту книгу. И не допустить, чтобы на Лори пали подозрения.

– Ты уверена, Мира?

– Лори внесла свою лепту. Теперь дело за мной, правильно? – Я поднимаю взгляд на Эли и вижу, что и он смотрит на меня.

Меня обдает жаром, дыхание застревает в горле. Нас разделяют считаные дюймы, наши тела почти соприкасаются. Мне до боли хочется, чтобы наши пальцы снова переплелись, но я задвигаю это желание подальше и сосредотачиваюсь на том, что пытаюсь сказать. На решении, которое принимаю.

– Если я ничего не сделаю, мы все окажемся в опасности. Ты говоришь, ведьма должна жить с этим, с борьбой за баланс и контроль. Разве это не верно и для меня? Может, магия и не поглотит меня, как ведьму, но случится кое-что похуже, не так ли? Я могу причинить вред кому-то другому. Могу потерять контроль и убить.

Эли с минуту молчит. Я уже почти научилась разбираться в нем и понимаю, что сейчас он обдумывает стратегию.

– А если нас поймают за кражей книги?

– Тогда ты уходишь и забираешь Кадена, а меня оставляешь разбираться...

– Ты знаешь, что я никогда не смогу так поступить, Мира.

Тихо смеюсь, опускаю взгляд и вижу на своем запястье светящийся в лунном свете знак сделки. Компас, пронзенный клинком. Наше обещание работать вместе.

– Тогда нам нельзя провалиться и нельзя дать себя поймать.

– Что ж, бывают варианты и похуже, – произносит он, и я слышу в его голосе улыбку, а когда смотрю на него, то вижу, что глаза Эли, эти темные звезды, блестят. – И карта... ты абсолютно уверена? Цена может быть слишком высока. Когда моя тетушка предупреждает о чем-то, касающемся ее работы, к ней лучше прислушаться. Тем более что все обычно куда страшнее, чем она сообщает.

Киваю, прикусив губу.

– Я готова. Я не могу рисковать. Если мы потеряем карту, без нее у нас вряд ли получится одолеть Реншоу и дозор. Я не смогу защитить свой дом. Карта должна стать частью меня, и мы будем точно знать, что они делают. Это единственный способ.

– Если ты уверена...

– Знаешь, я не забыла. О ключе, о шкатулке. Когда я буду искать книгу, я найду и то, что принадлежит тебе. Подобное взывает к подобному, как кровь взывает к крови. Я услышу песню мамы и найду шкатулку. Я понимаю, что она для тебя значит.

Эли вздыхает.

– Спасибо.

– Мы оба ищем себя, днем с огнем.

Мой взгляд скользит по его лицу, и на лице этом написана только решительность. Только доверие. Смотрю на его губы, такие близкие, и сердце замирает в груди. Встретить человека с загадочной кровью, за которым тянется длинная история, совсем как у меня, – неудивительно, что на борту страшного корабля Реншоу он показался мне якорем. Мы – две неровные половинки какого-то странного, уникального целого.

А что, если я поцелую его? Подамся навстречу, почувствую его губы на своих? Сердце стучит все быстрее и быстрее. Касаюсь костяшками пальцев его руки, и по всему телу разбегаются искры, крохотные благословенные искры, и мне не хочется ничего, кроме как прижаться к нему, почувствовать, как он обнимает меня. Представляю его горячие руки на своих бедрах, его губы, касающиеся моих, жар, омывающий нас. Я почти чувствую его вкус, вкус полуночи и звезд, мрак, сладость, бархат...

– Пора возвращаться, – тихо говорит он, и я моргаю.

Фантазии мигом рассеиваются.

– Пора.

Я спрыгиваю со скамейки и отворачиваюсь, надеясь, что ночной воздух охладит пылающие щеки и распаленное, бешено колотящееся сердце. Как легко было бы податься к нему, потребовать поцелуя, прикосновения. Но что, если Эли не хочет этого? Он здесь, со мной, только чтобы защитить заключенную нами сделку, гарантировать, что мы оба найдем в стенах ковена то, что ищем. Он, несомненно, проявил бы ту же заботу к любому из членов своего ближнего круга. А эти чувства, эти внезапные муки... Я резко выдыхаю и вновь поворачиваюсь к нему. Нужно потушить этот пожар, затоптать огонь прежде, чем я поставлю под угрозу все, что есть между нами.

Он протягивает руку; на губах его, этих восхитительных губах, играет слабая улыбка.

– Просто предосторожность.

Когда его рука накрывает мою, у меня перехватывает дыхание. Нет-нет, это всего лишь на тот случай, если нам придется переноситься, уходить быстро. Не для того, чтобы стать ближе, не ради этих крохотных искр, продолжающих плясать между нами.

На следующее утро я просыпаюсь с его именем на губах и снова проклинаю себя.

– Ты дура, – бормочу я, одеваясь, всовывая ноги в ботинки и заплетая косу.

Ситуация складывается та еще. Сокрушительная, подавляющая природа того, что грядет, связующее заклятье, риск, цена, которую я пока не знаю... Я не имею права влюбиться в Эли. Не имею права привязаться к нему, пусть за последние недели и узнала его больше, увидела, как относится к нему его остров, как он поощряет лучшее в своем народе. Нет, несмотря на все это мысль о потере еще кого-то, кто мне дорог, того, кого я люблю, заставляет меня задыхаться от страха. Я и так уже слишком многое потеряла. Остались только воспоминания.

Смотрю в зеркало – и тычу пальцем в свое отражение.

– Нет у тебя никаких чувств к Элайдже Тресильену. Сосредоточься на привязке карты и краже.

В дверь стучат. За мной пришли. Еще секунду разглядываю себя, собираясь с силами. Потом разворачиваюсь, готовая к встрече с тем, что отнимет у меня связующее заклятье, и с тем, что оно даст взамен.

Глава 26

Мы спускаемся на нижний этаж молча, следуя за Лори по главной лестнице, через вестибюль и, наконец, в покои в задней части дома, отдаленные от улицы и любопытных глаз. Освещают помещение только мерцающие черные свечи, выхватывающие из тьмы фрагменты картин на стенах. Эти холсты совсем не похожи на официальные портреты, развешанные по всему ковену. Все это абстракции, изобилующие резкими линиями и тьмой. На одной я различаю фигуру – какое-то маленькое белесое существо посреди леса.

– Изображения рейфов, – шепчет Эли.

Смотрю на него, но он не отрывает взгляда от своей тетки, которая стоит в другом конце комнаты. Всего здесь присутствует семь ведьм: Лори, малефанта, троица в черном, как и глава ковена, и еще две женщины со множеством ножей на перечеркивающей грудь перевязи, стоящие руки за спину, ноги на ширине плеч.

Охотники.

И я вдруг понимаю, понимаю всем своим существом, кто из них охотится на меня. Вот эта. Бриэлль Тресильен. Она стоит, не шевелясь, когда мал выступает вперед, и смотрит на меня с любопытством. Коса у нее в точности как моя – туго заплетена и переброшена через плечо. Она в кожаных доспехах, подчеркивающих мускулы и отнюдь не тонкую талию. В охотнице нет ни грана мягкости, она угловата и остра, как оружие. Если дойдет до схватки, если она загонит меня в угол, я не сомневаюсь, кто победит. И все же она не кажется угрожающей. Во всяком случае, та, что рядом с ней, выглядит больше готовой нанести смертельный удар. Но если меня поручили той, первой, то почему? Она более коварна? Безжалостна? Замечаю, как она смотрит на меня, потом переводит взгляд на Лори. Мимолетное, почти неуловимое сомнение мелькает на ее лице, но тут же исчезает. А я задаюсь вопросом, знает ли она, что Лори нам рассказала. Знает ли, что я знаю, на кого она охотится.

– Мира Боскавен, встань в круг. – Звенящий голос малефанты прерывает мои мысли.

Я сжимаю кулаки и, делая три шага вперед, останавливаюсь в центре комнаты.

– Итак, сейчас ты в меловом круге. Не размажь его. Круг нельзя разрывать, ибо только он удержит силу, которую мы вольем в тебя, осуществляя привязку.

– Понятно.

– Мы получили плату от Дома Тресильен. Но ты понимаешь, не так ли, что заклятье, которое свяжет тебя с картой сирен, потребует чего-то и от тебя тоже? Чего-то, ради чего ты отдала бы свою душу.

– Я... да.

Я по-прежнему сжимаю кулаки. Меня бьет дрожь, хотя, казалось бы, чего мне бояться? Какую еще невообразимую ценность можно потребовать от меня, когда все вообразимое уже отнято? Я бесконечно размышляла об этом с тех самых пор, как малефанта уведомила меня о цене, но так и не придумала, что еще у меня можно забрать.

Мал умолкает, глядя на меня. Она и еще три высшие ведьмы берутся за руки, напоминая теперь мерзких ворон, собирающихся разорвать меня в клочья. Они закрывают глаза, и все свечи разом гаснут. Все, кроме одной. Дым, густой, липкий, клубится вокруг, и я силюсь держать зудящие, слезящиеся глаза открытыми.

В этот момент веки ведьм распахиваются. Их взгляды вонзаются в меня, и у меня перехватывает дыхание – словно кто-то стянул мою грудь веревкой и сильно рванул, проверяя трос на прочность. Потом ощущение ослабевает, и я выдыхаю.

– Мира Боскавен, ценой связующего заклятья станут все воспоминания о твоем отце.

И я снова лишаюсь воздуха.

– Ч-что?

– Все воспоминания. Каждый миг. Ты будешь знать, что у тебя был отец, будешь чувствовать любовь к нему. Но ты не вспомнишь ни его голоса, ни его лица, ни его запаха. Ни того, как он держал тебя, маленькую, на руках; ни как вы вместе чинили сети на залитом солнцем крыльце; ни сказок, которые он тебе рассказывал; ни перчаток, которые он давал тебе, когда ты выходила в море в шторм. Заклятье заберет все.

Я задыхаюсь. Дым, кажется, становится все гуще и гуще. Падаю на колени под тяжестью того, что они намерены забрать...

– Это твое решение, только твое. Ты пройдешь через заклятье? Стоит оно того, чтобы заплатить такую цену?

Я вспоминаю отца. Его добрые глаза цвета морской волны. Вспоминаю наш дом, наши ночи, проведенные у очага. Вспоминаю его могилу и гроб, сделанный для него Каем, с резьбой, в которую вложено столько любви...

Щеки мои мокры, и я понимаю, что плачу. Сердце мое разрывается.

Потом я вспоминаю Розвир. Вспоминаю своих соседей, все гулянья с жителями Пенрифа, каждый праздник, каждую свадьбу. Вспоминаю детей, голодных детей. И чувствую, как это гложет меня. Я вспоминаю ту ночь, когда остров горел. Тот ужас, и тела, и крики.

Судорожно втягиваю воздух.

И понимаю, что он бы хотел, чтобы я это сделала. Он и сам бы так поступил, даже если бы это убило его. Отец пошел бы на это, чтобы спасти нас. Он бы отдал все. И еще. И еще.

Я выпрямляюсь. Дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. И смотрю на ведьм, отгороженных от меня стеной дыма и молчания.

– Да. Заплатить эту цену стоит, – произношу я, чувствуя, как вдребезги разбивается сердце.

Но я вздергиваю подбородок, достаю карту, кладу ее у своих ног в меловом круге. Острова, рифы, бурные волны начертаны на пергаменте чуть поплывшими черными чернилами. Это знание – знание, которое я должна хранить и всегда носить с собой. Всегда.

– И – да. Я ее заплачу.

Нахожу в темноте глаза Эли. Две звезды, сверкающие в свете одинокой свечи. И в этих глазах я черпаю силу.

Цель.

Надежду.

Цепляюсь за память о папе. Вот мы идем по пляжу, его огромная рука сжимает мою маленькую ручку, я смотрю на него снизу вверх, солнце озаряет его улыбку, он кажется мне деревом, высоченным, древним, вечным, и я улыбаюсь сквозь слезы, лелея этот миг, стремясь сохранить его так долго, как только смогу. Пока он длится...

Звучит одно-единственное слово, и меня словно пронзает молния.

Я кричу, падаю, охваченная раскаленным добела жаром. Я обхватываю руками голову. Боль невыносима. Я ничего не вижу. Я не могу думать. Пусть это прекратится!

Пусть. Это. Прекратится.

Голос. Голос, зовущий меня по имени. Выкрикивающий снова, и снова, и снова.

Мира, Мира, Мира...

Смех? Мы в доме собраний, жар омывает меня, музыка, танцы, наши люди, жители Пенрифа. Я беру его за руку, он кружит меня, и мама улыбается, глядя на нас...

Суровая зима, я помогаю ему с садками, втаскиваю их в лодку, проверяю, нет ли там омаров, – и снова бросаю за борт. Море вокруг бурлит и пенится, над головой кружат чайки. По носу стекают капли дождя...

Мы вдвоем сидим на нагретой солнцем ступеньке, у меня в руке сети, он рассказывает мне сказку. Пахнет – свежим хлебом? Хороший денек, весенний денек, у нас есть рыба для рынка в Пенскало...

На старой пристани нас окутывает туман. Он в своей поношенной зеленой шерстяной куртке. Я ищу родные голубые глаза, тянусь к нему, зная, что сейчас будет, ожидая крови, но он просто...

И вдруг – пустота.

Я сворачиваюсь клубком. Жар спадает, оставляя за собой холод. Не могу открыть глаза. Яркость невыносима, и свет...

– Свершилось, – произносит малефанта в этом чудовищном свете.

Теплые руки поднимают меня, куда-то несут. Свет тускнеет, и я всхлипываю, видя силуэт того, кого некогда знала. Теперь там пусто. Ничего нет. И вдруг на месте провала появляется что-то новое. Места, люди, море, скалы, прилив – разум не может вместить всего, столько знаний, столько тайн.

Тело конвульсивно содрогается, и крепкие руки обнимают меня.

– Мы уже почти пришли, Мира, держись.

Скрипит дверь, и я наконец разлепляю веки в незнакомой комнате. На меня смотрит пара глаз, полных страха. Глаз ведьмы. Глаз Лори.

– Это шок, – говорит она. – Ее нельзя волновать, ее нужно поддерживать. Потрясение может ее убить.

Закостеневшее, пылающее тело сводит судорога, накатывают одна за другой волны тошноты. Я сползаю на пол. Меня рвет. Падаю на бок. Прохладные руки отводят волосы от моего лица. Вижу, как шевелятся губы Лори, она просит кого-то поторопиться, что-то принести...

В ушах начинает звенеть, сначала тихо, потом громче. Звон зовет меня, надрывается. Я пытаюсь отгородиться от этого кошмарного шума, от звука ненависти и любви, голода и умирания, и жизни, и силы, и спокойствия...

Море.

И я понимаю, что слышу его. Слышу его – все. И знаю его – все.

Прежде море окружало меня, капризное, непостоянное, ненасытное. Но теперь я чувствую его настроение, его размах, и колебания, и рев. Оно настойчиво, оно грандиозно, и если раньше я балансировала на краю, то теперь рухнула в кошмарную пропасть, и та часть меня, что была магическим созданием, монстром, тварью, чудовищем, та часть, что была сиреной, – пробудилась.

Я оглядываюсь по сторонам, вижу Лори и Эли, выпучивших глаза с ужасом и благоговением.

– Я знаю все, – шепчу я, и голос мой кажется странным даже мне самой. – Я вижу, слышу, чувствую... все.

Потом тьма тянется ко мне...

...и накрывает с головой.

Глава 27

Я падаю.

Падаю сквозь вселенную моря и шторма. Кувыркаюсь, подхваченная мощнейшим, не дающим дышать течением. Тянусь в надежде ухватиться за что-нибудь, что остановило бы падение, но море безбрежно, а я так мала. Никто не слышит моих криков.

И никто не спасет меня от меня самой. Кроме меня.

И я сдаюсь. Перестаю бороться, перестаю сопротивляться, позволяю себе падать. Все ниже и ниже, все дальше и дальше, в глубины своей сути. И в конце, на самом дне этого мира, мира моря и прилива, я вижу проблеск. Ключ. Хватаю его, прижимаю к себе, и когда ударяюсь о твердь океанского дна, я понимаю все. Кто я есть. Кем была когда-то.

Кем я стану.

И я отталкиваюсь. Взмываю вверх, все выше и выше, рассекая потоки, сквозь волны, сквозь бесконечный мир. Выныриваю.

Когда я открываю глаза, в моей руке нет ключа. Но откуда-то знаю: я открыла то, что внутри меня. Знаю, кто я, кем могу стать. Знаю, как омывает мир море, как зарождаются черные штормы, не щадящие даже небо. Я знаю все это – и больше. И все же...

И все же есть один пятачок, на котором что-то должно быть. Кто-то, кого я не могу вспомнить, кого не могу представить... Кто-то неотъемлемый. Важный. Но оно ускользает, это чувство потери. Я не могу ухватить его.

Моргая, обвожу взглядом комнату, зная, что она не моя, что за ее стенами – город, не имеющий выхода к морю, за городом – зелень лесов и полей. И только за ними – море.

– Где Эли? – спрашиваю я Лори.

Она вздрагивает, бросается ко мне, проверяет пульс, заглядывает в глаза, осматривает кожу.

– Где Элайджа Тресильен?

Ведьма бледнеет, отступает от меня, смотрит куда-то поверх моей головы, кивает кому-то, стоящему позади, у окна, и вновь останавливает взгляд на мне.

– Связующее заклятье сработало. Теперь в тебе больше сирены, чем человека. Карта – часть тебя, а воспоминания о... о человеке, которого ты потеряла... Их больше нет.

День клонится к вечеру. Мы собираемся. Мы намеревались уйти еще до завтрака, но если ночью все пройдет по плану, то скроемся задолго до того, как рассвет коснется Хайборна. Эли, Каден, даже Лори то и дело украдкой косятся на меня, словно ждут, что я вот-вот кувыркнусь и склею ласты. Или разнесу этот ковен в пух и прах. А я, хотя теперь кровь сирены звонко поет в моих венах, по-прежнему не знаю, как управлять способностями призывающей бури, заложенными в мою сущность. Я стала отчетливее ощущать свою силу, я понимаю, как зарождаются и перерождаются штормы, но если я захочу пробудить таковой, сомневаюсь, что сумею контролировать его буйный восторг или жестокие последствия.

– Может, хватит? – шиплю я на Кадена, который в очередной раз протягивает мне руку на лестнице. – Я подверглась воздействию связующего заклятья, а не превратилась в хрупкую столетнюю старушонку.

– Я знаю, он бесит, но вообще-то всем вам лучше пока помолчать, – шепчет снизу Лори.

Нова согласно мурлычет.

Оглядываюсь через плечо и вижу, как Эли пожимает плечами. Он ни разу не упомянул привязку. Как и остальные. Я все еще не знаю, сколько она отняла у меня. Знаю, что что-то пропало – в сердце моем зияет рваная дыра, – но нащупать края этой дыры никак не получается. Я знаю лишь, что это мой отец. Я не чувствую больше ни былой любви, ни скорби.

Зато чувствую карту – чувствую ее, как живое существо у меня внутри, где каждый риф, каждая полоска песчаного пляжа, каждая потайная бухта ждут своего часа. Это ошеломляющее знание, и я ловлю себя на том, что с каждым вздохом борюсь, чтобы оно не поглотило меня. Мы должны добиться успеха сегодня ночью, потому что если я не узнаю, как обуздать это знание, как стать больше этой новой части меня, боюсь, оно просто раздавит меня. А я дала Эли обещание. Мы оба должны многое получить от этой ночи.

Завтра у нас будут ответы.

А сегодня – мы крадем.

Тяжесть ключа от шкатулки в моем кармане дарит уверенность в нашем плане, в нашей цели.

«Лори хочет, чтобы ты знала: только ты сможешь пойти с ней. Остальным придется подождать. Даже я не всегда могу ходить туда, куда ходят ведьмы».

Я резко опускаю глаза и встречаюсь с неотрывно глядящими на меня сверкающими глазами Новы.

«Понятно. И прекрати лезть в мою голову, животное».

Нова шипит, дергает хвостом и бежит за Лори. В вестибюле ведьма берет меня за руку, а Эли и Кадену указывает на соседнюю комнату. Каден несильно хлопает меня по плечу, Эли коротко кивает, а потом дверь бесшумно закрывается за ними. Никто не должен ничего заподозрить. Мы знаем, что стоит на кону, и если мы с Лори не справимся, им придется уйти. Мы договорились, что они ждут нас час. Если через час нас не будет, значит нас, скорее всего, поймали и я предстану перед судом ковена. Как и Лори.

– Ты уверена? – шепчу я, когда ведьма тихо произносит какое-то слово, отпирая дверь, ведущую к еще одной винтовой лестнице. Бросаю взгляд в темный проем.

– Насчет того, что помогаю тебе? Да. – Она улыбается. – А в том, что делаю? Честно говоря, нет.

Несколько секунд мы обе вглядываемся во мрак внизу, размышляя, не совершаем ли ошибку. Если Лори заставят покинуть ковен, примет ли ее какой-то другой, где она сможет завершить обучение? Или она станет рейфом, обреченным вечно блуждать по краю, полным скорби и сожаления духом замка Эннор, где только Эмма сможет хоть как-то управиться с ней?

«Лучше тебе поторопиться, чудовищная девочка, – мурлычет Нова. – Если уж моя ведьма что-то решила, ее не переубедишь».

«Верно».

Я оглядываюсь, убеждаясь, что в холле никого нет, и начинаю спускаться. Винтовая лестница с узкими, неравномерно расположенными ступенями напоминает мне лестницы-ловушки, ведущие к нашей тайной бухте на Розвире. Иду, стараясь держаться стены, сердце колотится где-то в горле, и мне уже кажется, что шагаем мы много часов. Хотя, наверное, прошло меньше пяти минут. Не знаю.

– Лори?

– Я здесь, – откликается она. – Почти на месте.

Когда моя нога ступает на твердую землю, я судорожно вздыхаю. Лори вновь произносит какое-то непонятное слово, и лицо ее озаряет свет. Она держит фонарь-«летучую мышь», вроде тех, которыми пользуются на кораблях.

– На лестнице рисковать было нельзя. Этаж защищен. Если кто-то спускается со светом, чары сразу призывают ведьму, чтобы проверить, в чем дело. – Лори пожимает плечами. – Средство сдерживания путем устрашения.

– Но не ловушка?

Усмехнувшись, она манит меня за собой.

– Если ведьма захочет устроить ловушку, из этой ловушки не выберешься. Ты смогла спуститься сюда, не подняв по тревоге весь ковен, только потому, что в твоих венах течет магия, как и у нас. А разных видов магии чары не различают.

– Но Эли, он же наверняка...

Лори качает головой.

– Он другой. Его магия не похожа ни на одну из тех, что существуют в нашем мире. Я даже не уверена, что его умение перемещаться в пространстве можно отнести к магии. Скорее уж это редкая способность. Я не могла рисковать. – Она поднимает фонарь повыше, освещая широкий коридор с выложенным каменными плитами полом и деревянными дверями по обе стороны. – Двери постоянно меняются местами, и нужно быть осторожными, потому что здесь, внизу, держат монстров для исследований. Но я почти уверена, что знаю, где спрятано искомое.

– А если ты ошибаешься и мы выберем не ту дверь?

– Тогда окажемся заперты внутри до тех пор, пока нас кто-нибудь не выпустит. Или, хуже того, окажемся во власти монстра.

Я невольно вздрагиваю. А Лори направляется к двери слева, ничем не отличающейся от других. Однако секунду спустя досадливо охает и переходит к соседней.

– Я сама запирала мастерскую, когда уходила на днях, а уж дверь своей мастерской я всегда узнаю. Сейчас она в другом месте, но я уверена, что дверь, которая нам нужна, рядом с ней.

Она поворачивается, и я замечаю, как по ее лицу пробегает тень нерешительности.

– Лори, если ты не уверена...

– Нет, назад дороги нет, – твердо говорит она. – Дай мне только минутку.

Я смотрю, как она переходит от двери к двери, останавливается перед каждой – и идет к следующей. В груди начинает ворочаться колючий страх. Страх растет, раздувается, душит. Воздух тут, внизу, густой, затхлый. Я отбрасываю со лба волосы и расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Жарко, и трудно дышать полной грудью. Словно воздух утекает куда-то... или сам коридор не хочет, чтобы мы находились здесь.

Открываю рот, чтобы спросить Лори, не чувствует ли она, что тут что-то не так. И вдруг слышу тихую песню, пронизанную печалью и любовью. Я застываю. Эта песня, эти ноты...

Я задыхаюсь.

Это песня моей мамы.

Она зовет меня, манит подойти ближе. Я делаю несколько шагов по коридору, ловя модуляции ее голоса, и останавливаюсь перед дверью. Точно такой же, как остальные, совсем простой дверью, только...

– Мира? – шепчет Лори. – Что?

Я поднимаю руку, прижимаю ладонь к створке. Песня – ее голос – становится громче. А ключ нагревается.

– Вот эта дверь. Поверь мне. Я слышу ее пение. Моей мамы.

Лори подходит ко мне, стуча каблучками по каменным плитам, осматривает дверь, поднимает фонарь повыше.

– Это может быть уловкой одного из чудовищ. Ты уверена?

Я сглатываю и смотрю на нее.

– Это та дверь, я знаю.

Лори медлит, но потом лицо ее становится решительным.

– Хорошо. Отойди.

Она касается створки и произносит одно слово не своим голосом. Нам миг я вижу, как на запястье ее пульсирует черная вена, извивается червяком, потом исчезает. Ведьма с усилием втягивает воздух, приваливается к двери, задыхаясь, но мы обе слышим щелчок замка.

– Теперь быстро. – Она сжимает ручку, поворачивает ее, и мы входим внутрь.

Комната маленькая. Вдоль стен тянутся пустые полки. Мы озираемся при свете фонаря. Лори осматривает одну сторону, я – другую. Кажется, что здесь ничего нет, но я все еще слышу ее, слышу песню, даже громче, чем раньше.

– Это должно быть здесь. – Я иду к полкам, провожу по ним рукой...

– Подожди, – тихо говорит Лори. Она стоит неподвижно, вглядываясь в пространство перед собой. – Эта комната пуста, не так ли? Очень необычно для помещения, где должно храниться множество вещей, книг...

Сообразив, в чем загвоздка, я вновь обхожу комнату.

– Думаешь, комната заколдована? И все, что тут есть, скрыто?

– На самом виду. – Лори мрачно кивает, прикусив губу. – Но я не знаю этого заклинания. Это может быть иллюзия или еще что-то, связавшее то, что тут хранится.

И Лори начинает говорить на том странном ведьмином языке, постукивая по стенам и полкам. Борясь с волнением, я подхожу к противоположной стене, трогаю тени, разыскивая источник песни сирены. И вижу в самом дальнем, самом темном углу коробочку. Такую маленькую, что ее очень легко не заметить. Она вовсе не спрятана в сундуке, как полагал Эли. Это шкатулка из бирюзы и жемчуга, вполне способная заинтересовать сирену, наверняка найденная среди обломков потерпевшего крушения корабля. Прикусив губу, я достаю из кармана ключ, вставляю его в скважину, поворачиваю – и поднимаю крышку шкатулки.

Внутри лежит одна-единственная вещь. Серебряный медальон на тонкой цепочке. Амулет в форме восьмиконечной звезды.

– Это... – начинает Лори.

– Это то, что ищет Эли. Звезда. Символ. С ее помощью моя мама направляла меня, и если эта шкатулка зачарована ее магией, каплями ее крови, то это наверняка именно то, что нужно.

Я достаю амулет; цепочка струится между пальцами, как вода. Я никогда не видела такого металла. Это что-то другое. Что-то не от мира сего. Мы смотрим на находку, едва дыша, и внезапно осознаем, как тихо вокруг. Воздух словно загустел.

А потом дверь захлопывается.

Я вздрагиваю, бросаюсь к выходу, но замок уже защелкнулся. Фонарь почти погас, однако в его тусклом свете я различаю, что комната уже не пуста. Нас окружают книги, свитки пергамента, какие-то странные предметы, перья, когти... Связующие чары разорваны.

– Лори?

Ее рука сжимает мою, покрытую мурашками страха.

– Они знают, что мы здесь, – шепчет в ответ ведьма. – Они идут.

Глава 28

– Мы в ловушке, – говорит Лори. – Нас заперли. Наверное, почувствовали, что чары разорваны.

– Лори, думай! – Я прячу медальон с цепочкой в карман и в отчаянии озираюсь, ища книгу. Она должна быть здесь. Веду пальцем по бессчетным корешкам, быстро читаю названия, мысли мечутся в голове, наскакивая друг на друга. – Думай. Должен быть выход. Туннель, потайная дверь или...

– Только не в ковене моей матери. – Лори издает какой-то сдавленный звук. – Ты не знаешь ее, не знаешь, на что она способна.

– Черт. – Я хватаюсь за нож. Мы добыли медальон, но не нашли книгу. – Когда дверь откроется, держись за моей спиной. И когда сможешь – беги.

Точно раскат грома сотрясает комнату, и сердце мое подпрыгивает к самому горлу. Стиснув клинок, я отступаю от двери, другой рукой сжимая в кармане цепочку, цепочку, которая была спрятана в шкатулке, зачарованной шкатулке, пропитанной кровью моей мамы.

И тут я понимаю. Может, малефанта и заперла нас, но мама была в этой комнате.

– Моя мама приложила руку к созданию шкатулки и ключа, верно? – Новый грохот пробирает меня до костей. – Лори, мне нужно знать точно. Она была здесь, внизу, да?

– Я... да, думаю, да. – В голосе Лори звучит страх. Он душит ее. – Она должна была сама запечатывать амулет, чтобы убедиться с надежности заклятья.

– Хорошо. – Я сую нож Лори. – Возьми это, и если в дверь кто-нибудь войдет, бей.

Я бросаюсь в дальний угол, представляю, как мама сидит здесь, вслушиваюсь в успокаивающие звуки ее голоса, внимаю завораживающему тембру ее песни. Лори вскрикивает, но я не обращаю внимания, погружаясь все глубже в себя, впитывая пение, поскольку знаю: мама не могла не оставить здесь что-то на тот случай, если ведьмы попытаются захватить ее. Она должна была обеспечить себе путь к отступлению. Другой выход. Такой, который способна найти лишь сирена. Отступаю на шаг, прижимаю ладони к холодной стене, вдыхаю затхлый воздух, густой, спертый, удушливый.

– Мира! – Лори ахает, и я, открыв глаза, вижу образовавшуюся в двери щель, словно створку рубят топором.

Лори выставила руки перед собой, но глаза ее устремлены на меня, расширившиеся, полные ужаса и отчаяния.

– Мира, я больше не могу их удерживать!

И вдруг я слышу.

Ее голос.

Слабый шепот, точно шелест песка под волной прилива. Поворачиваюсь на звук, к дальней стене, к полкам, на которых, кажется, стоят лишь старые книги.

– Мира! – снова кричит Лори, но я иду к стене, простукиваю ее, прижимаю ухо к камню, вслушиваюсь, пытаясь различить...

Вот.

Глухой звон, словно за стеной – пустота. Старательно ощупываю кирпичи, оглаживаю их кончиками пальцев, и нахожу на угловом едва заметную отметину. Восьмиконечную звезду. Стискиваю зубы и толкаю. Стена отъезжает, а я чуть не падаю в открывшуюся за ней зияющую тьму. Оглядываюсь на Лори:

– Идем.

Ведьма сдавленно охает, глаза ее вдруг расширяются, и она произносит одно-единственное слово. А звучит оно, клянусь, как «сирена». В тот же миг к ногам девушки падает книга, серебристая книга с выгравированными на переплете волнами. Лори удивленно смотрит на меня, подбирает книгу, а потом подталкивает меня к отверстию.

Дверь за нашими спинами трещит, разлетаясь в щепки, но я успеваю закрыть тайный ход прежде, чем в комнату врываются преследователи.

Мы стоим в кромешной тьме, едва дыша, слыша голоса – голоса охотников. Я касаюсь руки Лори, она вздрагивает, но бормочет слово. «Lumiere». На ладони ее вспыхивает бледная искра. Охотники за стеной кричат, топают, зовут других ведьм, а мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

Потом я оглядываюсь по сторонам. Мы в лестничном колодце. Узкие ступени уходят вверх, во мрак. Я тычу туда пальцем, вопросительно подняв брови, и Лори пожимает плечами, словно говоря: «А разве у нас есть выбор?»

Она идет первой, одной рукой прижимая к себе книгу, другой – освещая дорогу. Воздух тут прохладный, чистый, сладкий, нетронутый ведьмиными чарами, в отличие от комнаты внизу. Мы ступаем так тихо, как только можем, поднимаясь все выше и выше, и я не могу не думать о том, не угодили ли мы в новую ловушку.

Под нами сверкает молния. Охнув, я падаю на колени и судорожно хватаюсь за ступеньку, чтобы не полететь вниз.

Лори первой приходит в себя.

– Они нашли ход, – только и говорит она, продолжая подъем.

Я спешу за ней, хотя лестница шатается и, кажется, вот-вот рухнет. Оступаюсь, хватаюсь за что придется, подтягиваюсь, не выпуская из виду свет в руке Лори...

– Скорее! – В ее голосе звучит ужас.

А крики и топот охотников становятся все громче.

На лбу выступает пот. Мы бежим, перепрыгивая через две ступеньки зараз, и наконец вылетаем за дверь.

Я пинком захлопываю створку. Лори приваливается ко мне, и мы, отдуваясь, вглядываемся в предметы, окутанные ночными тенями, пытаясь понять, куда же вывел нас тайный ход.

– Парадная гостиная, – шепчет наконец Лори, и в ответ из тьмы раздается чей-то смешок.

Я резко разворачиваюсь, чтобы укрыть Лори, на случай, если это охотники, чтобы они не увидели, кто помогает нам... но тут из теней выступает Эли, Нова следует за ним по пятам, и я облегченно вздыхаю. Эли улыбается нам, а проницательный взгляд кошки скользит по ее ведьме.

«Ты не торопилась, чудовищная девочка», – говорит Нова, невозмутимо вылизываясь.

– Как? – спрашивает Лори, все еще пытаясь отдышаться. – Откуда ты знал, что мы появимся здесь?

– Твой фамильяр довольно настойчив, – отвечает Эли. – Она перестала орать, только когда я пошел за ней. – Он хмыкает, потом протягивает нам руки. – Но, боюсь, мы уже злоупотребляем гостеприимством. Каден пока отвлекает вашу матушку, Лори. Я заброшу вас, потом вернусь за ним. Нова, брысь. Тебе переноситься ни к чему.

Фамильяр дергает хвостом, шипит и исчезает.

Мы с Лори стискиваем руки Эли, каждая свою, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. Мы пронзаем ночь, так быстро, что я не могу дышать. Миг, другой, и мы приземляемся в спальне Лори – ровно настолько, чтобы убедиться, что она в безопасности. Лори сует мне книгу в свободную руку, и мы снова ныряем туда, где нет ничего кроме тени и полуночи, и воздуха тоже нет...

Эли отпускает меня. Я падаю. Книга отлетает в сторону. Я медленно поднимаюсь, нащупывая клинок, лихорадочно озираясь в поисках ведьм, охотников...

– Все в порядке, тебе ничто не грозит, – раздается за спиной голос, и я резко оборачиваюсь.

Это Джоби. Разом обмякнув, упираюсь руками в колени, сгибаясь пополам. В голове мутится. Джоби тут же оказывает рядом, поддерживает меня, и очень вовремя, потому что ноги мои подгибаются.

– Торопились?

– Никогда больше, – выдыхаю я и кое-как выпрямляюсь.

Но теперь я уже могу стоять без посторонней помощи. И тут появляются Эли с Каденом.

Каден, отряхивая куртку, поворачивается к Эли.

– На этот раз она нас не простит. Она знает, что мы что-то свистнули.

– Получилось? – спрашивает Эли, пристально глядя на меня. Он сильно вымотан – немудрено после такого путешествия.

Я киваю. Цепочка амулета серебристым ручейком течет между моих пальцев и лужицей ложится на ладонь Эли.

Он судорожно вздыхает, закрывает глаза, и на миг по его лицу пробегает тень скорби.

– Спасибо, Мира. Я не могу сказать...

Я улыбаюсь ему, радуясь победе, в которую, честно говоря, не верила до конца. Иду к ускользнувшей в угол книге, поднимаю ее, и серебряные волны на корешке поблескивают. Все ответы, которые мне нужны, все секреты, которые мне помогут, – все это здесь, я уверена.

Каден подхватывает меня и кружит.

– Молодец, яростная ты наша!

Джоби, усмехаясь, прислоняется к стене, чуть горбясь, и это движение... напоминает мне кого-то, кто был мне дорог, кто вот так же много раз прислонялся к стене в доме собраний на Розвире. Я знала его, он был важен. Но я не могу... Как будто я забыла какую-то огромную часть себя.

– Мира? – улыбка Эли блекнет. – Что-то не так?

– Ничего, – качаю я головой, глядя на книгу. – Мы выбрались, правда?

Рассветную тишину разрывает крик.

Мы все застываем. Крик несется отовсюду и ниоткуда, он словно рвется из стен самого замка. Далекий крик, полный боли.

– Эмма, – выдыхает Эли и исчезает в тенях.

Я смотрю на Джоби и Кадена, но на их потрясенных лицах написано такое же, как и у меня, недоумение.

Потом стены начинают стонать и трястись.

– Вот черт, – шепчет Джоби, кидаясь к двери.

– Она добралась до Эммы, – шипит Каден. – Малефанта. Пытается сломить ее, снять защиту Эннора. – И он тоже выскакивает из комнаты.

Я бегу следом, по мучительно корчащемуся коридору.

– Малефанта знает, что мы украли медальон и книгу. Она пытается отомстить!

Глава 29

Мы мчимся по коридорам, разыскивая Эмму, а замок вокруг нас коробится и качается.

– Она снесет стены! – кричит на бегу Каден.

Следом за ним слетаю по главной лестнице. Крик боли звучит все громче. Мы спешим в заднюю часть замка, чувствуя, как усиливаются страдания Эммы. Они пронзают разум, и я сгибаюсь пополам – мне сейчас плохо, очень плохо, точь-в-точь как под действием связующего заклятья. Вся мощь Хиллари Тресильен обрушилась на Эннор. На Эмму. Я чувствовала ее силу и раньше, во время привязки, злую силу ведьмы Тресильен – а теперь эта сила переполняет стены замка.

– Она же ломает ее! – выдыхаю я. – Рвет на части!

Каден врывается в кухню. Я вваливаюсь за ним. Танит держит бьющуюся в нескончаемых конвульсиях Эмму. Тонкие паутинки, из которых сплетено ее тело, бледнеют, тускнеют, пульсируют, почти исчезая. Я падаю на колени, а Джоби спрашивает:

– Пора, Танит?

Прекрасное лицо, полное печали, поворачивается к нему.

– Еще нет.

Джоби съеживается, обхватив голову руками. Я смотрю на Эли, потом на Танит, не понимая, о чем это они. Но Танит снова не отрывает взгляда от Эммы – от последней прядки магии матери Эли, воплотившейся в эту форму. От Эммы, на которой держался весь замок, да и сам Эли, когда его мамы не стало. Танит успокаивает ее, а малефанта пытается сломить. Чары раздирают Эмму, а мы вынуждены смотреть, бессильные против гнева и мести мал. Эмма задыхается, глаза ее выпучены, пальцы впились в горло, она мерцает, то расплываясь, то вновь обретая четкость.

– Ты можешь что-нибудь сделать, Эли? – в отчаянии спрашивает Каден.

Эли сглатывает, глядя на истончившуюся Эмму, смаргивает слезы.

– Я не знаю, как ее спасти.

– Есть способ, – подает голос Танит. – Ты знаешь, что есть, Элайджа.

– Я не могу просить тебя об этом. – Он устремляет на библиотекаря взгляд, полный муки. – Пожалуйста, Танит, не заставляй меня просить. Я не могу пожертвовать одной из вас, чтобы спасти другую.

Танит грустно улыбается.

– Тебе и не надо. Я сделаю это добровольно. Ради Эммы, ради замка. Ради моего дома. – Она смотрит на Джоби. – Есть то, что просто невозможно, как бы нам этого ни хотелось.

Джоби смотрит ей в глаза. Эти двое словно заключают безмолвное соглашение, которого я не понимаю. Потом Джоби кивает, коротко, почти незаметно, и отворачивается.

Танит на миг опускает веки. Волна невыносимой печали омывает ее лицо. Но потом она смотрит на существо, которое сжимает в объятиях, и в глазах ее нет ничего, кроме любви.

– Эмма, я связываю тебя с моим бренным телом. Пусть моя сила станет твоей силой. Если рухнут стены, если падут чары, я верну свой истинный облик и забуду свою жизнь на этом острове.

Джоби вздрагивает, словно от удара. Если замок падет, если Эмма умрет, Танит потеряет свое смертное тело и все воспоминания. Она снова станет драконом, привязанным к небесам, привязанным к дикому северу. Теперь я понимаю, что они с Джоби любят друг друга. А раньше я даже не догадывалась. И если Эмма – и замок – погибнет, эта любовь обречена. Танит хочет укрепить стены, укрепить Эмму, привязав себя к ней. Поддержать остатки сил матери Эли, чтобы защитить его и Эннор.

Танит смотрит на Эмму и произносит слова на древнем-древнем языке, каких я никогда прежде не слышала, странные слова, не человеческие и не ведьмины, они могли бы принадлежать сиренам, только в них меньше моря, меньше соли и бури и больше огня, и земли, и ветра. Вскоре стены перестают шататься. Замок успокаивается. Эмма мягко светится, все еще бесплотная, прозрачная, но теперь она успокаивается в объятьях Танит. А Танит с грустной улыбкой смотрит на Эли.

– Я никогда этого не забуду, – тихо говорит Эли. – Никогда. Я перед тобой в неоплатном долгу. Спасибо.

Танит кивает.

– Я отведу ее в библиотеку, ей нужен отдых. Но теперь она будет жить, как и чары, наложенные твоей матерью на Эннор. Лишь ведьма Тресильен могла так ослабить ее, и видят небеса, твоя мать никогда даже не подумала бы, что твоя тетка... Но в любом случае ее наследие живо, Элайджа. Эмма сегодня не умрет. Эннор не падет.

Эмма слабо бормочет что-то, озирается, видит Эли и манит его пальцем. Он наклоняется, потом просто встает перед ней на колени.

– Найди дверь, – шепчет Эмма едва слышно. – Найди дверь. Я чувствую амулет, я знаю, он у тебя. Найди дверь и войди в нее.

На следующий день я нахожу Эли одного на укреплениях. Окутанный сгустившимися тенями, он опирается на парапет и смотрит на море. Эти крепостные валы строились для обороны, они формируют внешнюю границу замка. Каждый луч звезды венчает башня. Эли глядит в сторону материка, Арнхема, Хайборна. В сторону ковена Септерн.

Я облокачиваюсь на парапет рядом с ним. Ветер треплет волосы. Смотрю на пляску катящихся к берегу волн. Несколько секунд мы ничего не говорим. Тени колеблются, как дым на ветру, потом наконец рассеиваются, и Эли глубоко вздыхает.

– Я должен был предвидеть.

– Что твоя тетка захочет отомстить или что она отыграется на Эмме?

– И то и другое. – Он хмурится. – Наверное, ты уже догадывалась, что Эмма не вполне реальна. Она – охранные чары. Физическое воплощение защиты замка и острова Эннор. Мама создала ее, умирая, вложив в Эмму всю свою магию. Моя мать покинула этот мир, рожая меня. А Эмма меня вырастила. Она выглядит, как мама. Говорит, как мама. Для меня она – мама. Все, что у меня от нее осталось.

У меня перехватывает дыхание.

– Твоя тетка собиралась отнять у тебя то последнее, что осталось от твоей мамы, чтобы наказать тебя?

Он закрывает глаза, и боль на миг искажает его черты.

– Хиллари и Елена, моя мать, были очень близки. Через все они проходили вместе. Влюбившись, они родили в одну ночь. Тетка – Кадена, мама – меня. Тогда Хиллари видела маму в последний раз. А вскоре после она прокляла мое рождение, убившее ее сестру, прокляла моего отца, бросившего Елену, и отослала и меня, и Кадена прочь.

Я думаю о женщине, с которой мы встречались, о женщине, отказавшейся от двух младенцев, проклявшей рождение Эли, и сердце мое сжимается.

– Какая... холодность, – бормочу я, смаргивая слезы.

– Она ведьма. Своего рода магическое создание, не человек, ей нужна связь с другими чудовищами этого мира, чтобы получить доступ к тому, что живет внутри нее. Срок жизни ведьм много больше человеческого, они способны существовать веками. Если живешь так долго и воспитываешься другими ведьмами, то, полагаю, со временем ты теряешь все подобие человечности. И, возможно, не ценишь те жизни, которые считаешь «низшими». – Невидящими глазами он смотрит на море. – Мой отец ушел до моего рождения, надеясь найти способ защитить свою жену и ребенка. Он был не из нашего мира и понимал, что такая беременность едва ли пройдет гладко. Слишком много магии, слишком много силы окружало мою мать и ее нерожденное дитя, и он боялся за наши жизни. Он шагнул в дверь, пообещав вернуться к родам. Только вот так и не вернулся.

– Об этом и говорила Эмма? Об этой двери?

– Да.

Эли наконец переводит взгляд на меня, и скорбь в его глазах пронзает меня насквозь. Все, чего мне сейчас хочется, это потянуться к нему. Но я держусь, не сокращая разделяющее нас расстояние, жду, пока он соберется с мыслями.

– Мой отец оставил письмо, которое Эмма отдала мне, когда увидела, что я готов. В письме он рассказал, что умеет ходить сквозь тени. Он называл это «переносом». А я уже знал, что тоже на это способен. Он шагнул в дверь в его собственном мире, но я так и не разобрался, как ходить между мирами, как умел он. – Элайджа вздыхает, качая головой. – Я знал: то, что хранится в шкатулке, было важным компонентом перемещения, и теперь понял почему. Эти медальон и цепочка из его мира. На них мне нужно сосредоточиться, чтобы перенестись туда. И я обязательно перенесусь, как только пойму, как пользоваться амулетом. Но только после того, как острова и Эннор будут в безопасности. Тогда я отправлюсь в его мир и найду его. – Голос его дрожит. – Найду и спрошу, почему он так и не вернулся к нам.

Я делаю шаг к нему, беру его за руку, кладу голову на его плечо. Такого настоящего, такого уязвимого Эли я еще не видела. Он приоткрыл оконце в свою душу, и тяжесть того, что приходится нести ему, наваливается и на меня. По щеке скатывается слеза. Сердце разрывается от боли за Эли. За маленького брошенного мальчика.

– А что имела в виду Танит, когда сказала, что привязывает свое бренное тело к Эмме?

– Ах, это, – мрачно роняет он. – Танит – огнедышащий дракон. Сейчас она в человеческом облике, который приняла, потому что влюбилась в человека. Пока она остается Танит, он помнит о своей любви к нему. Но она знает, что эта ее форма – лишь мимолетное мгновение в ее огромной жизни. Привязав свою смертную жизнь к Эмме, она также привязала ее и к Эннору. Если чары Эннора падут, если стены замка будут разрушены, Эмма перестанет существовать, а Танит вернет свой истинный облик. И уже не будет помнить ни нас, ни того, кого любит сейчас. Она больше не будет Танит.

Я судорожно глотаю воздух. Все кусочки головоломки встают на свои места. Я осознаю значение решения Танит.

– Это Джоби, да? Она знает, что ничего быть не может, поэтому...

– Она оберегает его, по-своему. Джоби, конечно, так не считает. Вот почему он в последнее время редко остается в Энноре, предпочитая проводить время в море, вспоминая каждый миг своей любви и думая о жизни, которой не будет.

– Как они познакомились?

Эли задумчиво улыбается.

– Джоби освободил Танит от проклятья. Она была прикована к уединенному месту в Хребтах. Я отправил туда Джоби к одному из моих аптекарей, и там он услышал о горном монстре, питающемся храбрецами, которые отправляются убить чудовище. Местные были слишком бедны, чтобы заплатить охотнику из ковена, вот Джоби и предложил, что он пойдет и уничтожит монстра. Он нашел ее едва живой, в ее истинном облике, прикованной к скале проклятьем злой ведьмы. Она не пыталась атаковать, она просто лежала и тихо умирала в одиночестве от голода. Джоби присел рядом, и сидел там, среди льда и снегов, на морозе, и говорил с ней, рассказывал об Энноре – и этим разрушил проклятье.

– Как?

– Он проявил к чудовищу доброту. Оковы пали. После прибытия сюда она приняла свою нынешнюю форму, зная, что все это мимолетно, что это лишь мгновение в ее долгой-предолгой жизни, но желая проводить больше времени с Джоби. Остальную часть истории могут рассказать лишь они сами.

Сколько потерь, сколько тоски по тому, чему никогда не бывать...

– Но ведь должен быть способ, чтобы Танит смогла сохранить свой человеческий облик и не забыть Джоби!

– Нет. Такого способа нет. Сколько исследований она провела, сколько книг прочла – она не нашла ничего. Если она вернет свой истинный вид, то забудет его.

– Библиотека, – озарило меня. – Вот почему она библиотекарь Эннора.

– Да. Ведьмы Тресильен хранят тут обширную коллекцию книг. Танит цепляется за ниточку надежды, ища ответ каждый день. – Он крепче сжимает мою руку, и я смотрю на него.

Сами того не осознавая, мы придвинулись ближе друг к другу. Ветер снова треплет мои волосы, развевает их так, что они словно окутывают нас двоих плащом, отгораживая от остального мира. Его глаза, черные глаза, полные печали и боли, встречаются с моими. Эли поднимает руку, проводит большим пальцем по моей щеке, следуя дорожками слез, и губы его шевелятся, беззвучно произнося мое имя.

Мира.

Как было бы легко сдаться, найти утешения рядом с ним. Мы же две стороны одной монеты. Сходства в нас куда больше, чем я могла себе представить. В нем нет высокомерия, развязности, желания поддразнить. Он добр, и верен, и полон щемящей грусти, которую мне так хочется прогнать прочь.

Но я не могу.

Не могу больше рисковать своим сердцем, не могу потерять еще кого-то. Я этого не вынесу. Потеря Эли, того, кого я вижу сейчас перед собой, вижу по-настоящему, насквозь, сломает меня.

Я отстраняюсь от него, хотя душа выворачивается наизнанку. И, бросив последний взгляд на этого несчастного лорда, мальчишку с сердцем огромным, как остров, человека, которого вновь окутывают дым и тени, я отворачиваюсь.

Сердце стучит громче барабана. Я иду по замку, направляясь к морю. Сбрасываю ботинки, ныряю, и лихорадочный жар мигом разливается по венам. Я плыву, плыву без цели, невесомая, стрелой пронзая глубины. Мне нужно было вернуться в океан, ощутить его дикую свободу, раствориться в бескрайней синеве. Теперь я чувствую все. Знаю все. Ведаю извилистые пути течений, знаю, как набегает и отступает прилив, как качаются на волнах суда. Теперь карта – часть меня, она вплетена в мою душу, я чувствую себя в океане как дома, и это чувство острее, чем когда-либо. Его песня – моя песня. Его кровь – моя кровь.

Только вот, когда я выныриваю, я вижу только его. Его глаза, его улыбку, его большое сердце. Я и горю, я сгораю, хотя и знаю, что ничему не бывать. Я слишком боюсь новой потери. Это слишком больно. Я не выдержу.

Но я все равно горю желанием.

Поэтому я остаюсь в море, пока солнце не клонится к закату, пока тьма не сгущается, превращаясь в ночь, и пока пламя внутри меня не остывает. Я ныряю к самому дну и запускаю пальцы в песок. Я слушаю океан, шторм, рокочущий за много миль отсюда, и начинаю медленно разбираться. Разбираться в мире, окружающем меня, и в том, что у меня внутри.

В том, чем я могу стать.

Глава 30

Влажный туман Хайборна навязчивее проклятья. Бриэлль поднимает воротник, спасаясь от липкой серости, лезущей за шиворот, разгоняющей по коже мурашки. Она ждет на углу Хлебной улицы, под одиноким фонарем. Пятиэтажные дома, высящиеся вокруг, пялятся на нее огромными темными глазами окон.

За четверть часа до полуночи появляется глянцево-черный экипаж без гербов, без всяких знаков различия, и только мягко бьющие копытами по земле призрачно-белые лошади говорят о том, что это не обычная карета Хайборнской знати. Лишь в конюшнях правящего совета содержатся такие белые лошади, чьи лоснящиеся шкуры сияют в лунном свете. Бриэлль, вздохнув, подходит к дверце кареты.

Тоже мне секретность.

Возница не спускается, чтобы помочь ей сесть, так что охотница сама открывает дверь, залезает внутрь и закрывает дверь с тихим щелчком. В экипаже холоднее, чем снаружи, и Бриэлль рада, что надела плащ и кожаные перчатки. Она садится напротив уже находящегося в карете мужчины. Это тот, кто при дворе стоял у окна, взирая на Хайборн, – Нерон, человек с пепельными глазами.

От него веет чем-то металлическим, хотя запах этот и скрывает сладкий аромат роз. Или фиалок? Светлые волосы мужчины, зачесанные назад, открывают тонкое бледное лицо, лишенное морщин. Такое впечатление, что он нечасто прогуливается под солнцем. Подбородок его вял, губы мягкие, розовые, а вот глаза как-то совершенно не подходят к этому лицу. С жестким, как чешуя огнедышащего дракона, взглядом, пронзительно-серые, они не похожи на человеческие.

Несколько секунд он смотрит на Бриэлль в мягком колдовском свете, озаряющем экипаж. Наверное, за этот свет неплохо заплатили ковену. Затем Нерон поднимает трость с серебряным набалдашником, резко стучит в потолок и рявкает:

– Едем!

Карета, дернувшись, трогается с места и катит по Хлебной. Бриэлль облизывает губы, размышляя, с чего бы это член правящего совета лично решил выслушать ее отчет. Обычно они удостаивают встречи лишь малефанту ковена, а вызов охотника – явление редкое. В ушах начинает звенеть: такой звон она, бывает, слышит перед засадой или схваткой. Бриэлль разминает пальцы, касаясь рукояти потайного клинка.

– Я ожидала увидеть кого-то из ваших подчиненных. Рута, возможно, – решает она наконец заговорить.

– Зачем нам вторые руки? – Нерон холодно улыбается, и Бриэлль стискивает зубы. Тревожный звон становится громче. – Интересно, однако, что ты упомянула Рута. Значит, вы с нашим посланником знакомы?

– Мы встречались. То есть перекинулись парой слов, когда я была при дворе.

Мужчина прищуривается.

– И о чем же вы беседовали?

– О цветах, – тихо отвечает Бриэлль.

Сама не зная почему, она часто с тех пор думала об этом парне, надеясь когда-нибудь встретить Рута снова.

– Что ж, приступай, охотник. Докладывай.

Бриэлль моргает, отбрасывает подальше грезы и рассказывает о своей вылазке на юг Арнхема. Коротко описывает засаду у тайной бухты возле Порт-Грейна. Этот отчет гораздо короче, чем тот, что она дала малефанте. Почему-то Бриэлль не может заставить себя выложить представителю правящего совета подробности.

– И ты видела в ней какие-либо черты сирены, что-нибудь чудовищное? – интересуется Нерон, взмахом руки показывая, что закончил слушать.

Бриэлль напрягается.

– Она выглядела просто как девушка с клинком.

Нерон фыркает, поигрывая тростью.

– Уверяю тебя, охотник, она далеко не человек...

– Это еще не все.

Лицо мужчины становится хищным.

– Какие-то признаки магии? Силы?

Бриэлль берет себя в руки, зная, что шпионы все равно скоро ему донесут, и для ковена будет лучше, если она сама поделится информацией.

– Нет, не совсем. Она посетила ковен Септерн с кузенами Дома Тресильен.

– О. Сейчас? – Нерон каменеет. – Зачем?

– Просто родственный визит. И только. Как вам известно, малефанта и ее дочь – ведьмы Тресильен.

– И вы даже не подумали сообщить об этом? Или, что еще лучше, выполнить задание и доставить девчонку нам?

Карета резко поворачивает, и Бриэлль приходится упереться ногами в пол, чтобы удержаться в вертикальном положении. Нерон только усмехается – он по-прежнему сидит неестественно неподвижно.

– Ковены – нейтральная территория, как вам известно. Ни один охотник не работает в доме своего или любого другого ковена. Пять главных ковенов жили, подчиняясь этим правилам, много веков, устраняя причину для междоусобиц и войн, сохраняя репутацию и добрую волю...

– Ох уж эти ведьмы и ведьмины правила! – перебивает ее Нерон, отводит взгляд, отдергивает занавеску и глядит в окно на улицы Хайборна. – Она была здесь, в ваших руках, под самым вашим носом, а вы отказались действовать. Нужно ли напоминать, что ваш ковен был выбран для выполнения этого задания? И он все еще может впасть в немилость. Возможно, я подыщу другую малефанту, другого охотника. Как ты сама сказала, есть еще четыре ковена. Сильные, преданные, возможно, больше, чем ковен Септерн.

– Вам решать. Если предпочитаете другого охотника...

– Ну-ну, – он лукаво косится на нее, – в конце концов, это твой шанс доказать свою силу, хитрость и верность правящему совету. Могу я на тебя положиться, Бриэлль Тресильен?

Ее имя, слетающее с его языка, режет, как кромки сотен листов бумаги. Бриэлль подавляет дрожь.

– Конечно. Я иду туда, куда приказывает моя малефанта.

– Отлично. – Нерон потирает руки – так, словно пытается избавиться от какой-то дряни. – С нетерпением буду ждать возможности отпраздновать победу на нашей следующей встрече. Возница!

Бриэлль вздрагивает – последнее слово больно бьет по ушам. Экипаж со скрипом останавливается, и Бриэлль бросает вперед, едва ли не на колени мужчине. Охотница поспешно распахивает дверь, выпрыгивает из кареты, а Нерон хмыкает.

– До новых встреч, – бросает он, захлопывает дверцу, и лошади трогаются мерной трусцой.

Бриэлль жадно пьет ночной воздух, глядя вслед исчезающей в серой пелене карете. Туман сгустился, так что ей требуется несколько минут, чтобы сориентироваться. И когда она понимает, где находится, то глухо ругается.

– Ублюдок, – шипит она себе под нос. Конечно, он высадил ее хоть и в черте города, но в самом отдаленном от ковена месте. – Противоестественно бледный самодовольный ублюдок.

Только полтора часа спустя Бриэлль добирается до ковена – насквозь промокшая, пропитанная туманом, с пересохшим горлом и мыслями лишь о жарком камине, горячем чае и кровати.

Но едва Бриэлль подходит к двери, та распахивается, являя раскрасневшуюся Пеони.

– Что?

Из проема льется свет, и Бриэлль хмурится. Уже второй час ночи. Она собиралась украдкой пробраться наверх, закрыться в спальне и проваляться в постели до полудня.

Но перед ней стоит Пеони – трясущаяся, стучащая зубами, всхлипывающая, теребящая черные рукава.

– Лори. Она...

Охваченная ледяным ужасом, Бриэлль переступает порог, закрывает дверь и поворачивается к Пеони.

– Что с ней? Она ранена?

Пеони сглатывает и переводит взгляд на дверь, ведущую на нижние уровни. Дверь зловеще распахнута. Мурашки бегут по спине Бриэлль. Мурашки осознания.

– Что-то украли. Тресильены и та девушка ночью исчезли, а Лори...

Бриэлль не ждет окончания фразы. Она уже бежит по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, несется по коридору прямиком к кабинету мал. Повсюду горят огни, сбившиеся кучками ведьмы и охотники перешептываются, холодно глядя на нее, когда она пробегает мимо. Наконец Бриэлль подлетает к двери, распахивает ее, в панике озирается и обнаруживает малефанту, погруженную в беседу с двумя высшими ведьмами.

– Лори? Где она? Что случилось...

Малефанта предостерегающе поднимает палец.

– О ней позаботились. Тебе не о чем беспокоиться, Бриэлль, все под контролем.

– Что? Где Лори?

– Ожидает суда, как и подобает в данных обстоятельствах, – торжественно провозглашает одна из ведьм. – Лори Тресильен обвиняется в заговоре и краже. Она предстанет перед судом с первым лучом солнца.

Глава 31

Ведьмин суд.

Редкость для ковена, особенно такого почтенного, как Септерн. И суд будет над Лори, ее сестрой, ее подругой... Последние ночные часы Бриэлль проводит без сна, пялясь в потолок собственной спальни, лихорадочно ища хоть какой-то выход из ситуации. Ведьмы нечасто переживают суд. А тем, кто переживает, не избежать позора. Теперь Бриэлль знает, в чем обвиняют Лори. В воровстве. В краже книги и какого-то ценного предмета, в помощи в организации побега воров. Любое предательство, даже обвинение в предательстве является основанием для немедленного изгнания из ковена – или смертной казни, если обвинения подтвердятся.

На рассвете она трет воспаленные, точно засыпанные песком глаза и медленно бредет вниз. Она пыталась пробиться к Лори, умоляла мал разрешить им встретиться хотя бы на пару минут, но ей, конечно, было отказано. Однако когда Нова начинает бешено виться вокруг ног, описывая восьмерки, и в голове звучит кошачий голос, требующий найти ее ведьму, Бриэлль решает в последний раз попробовать увидеться с сестрой.

– Оставайся здесь, – шипит она фамильяру Лори.

Нова дергает хвостом, царапает когтями паркетный пол холла. Бриэлль скрывается за дверью раньше, чем успевает среагировать кошка. Она быстро спускается в недра тьмы и магии. На страже стоит лишь одна охотница, и Бриэлль чуть не плачет от облегчения, видя знакомое лицо.

– Думала, ты явишься раньше, Бри, – говорит Ниама, отпирая дверь. – Пять минут. Скоро старухи придут за ней.

– Я твоя должница. – Бриэлль коротко касается плеча охотницы и протискивается в щель.

Проникающая из коридора короткая полоса света очерчивает силуэт Лори в углу маленькой квадратной комнаты. Она сидит, подтянув колени к подбородку, съежившись в кромешной тьме. Бриэлль вздыхает, шепчет одно слово, и вокруг настенных ламп разливаются лужицы света, расчерчивая крохотную камеру резкими линиями теней и бледного света.

– Тебе что-нибудь нужно? Еда, вода? – тихо спрашивает Бриэлль, протягивая флягу с водой и сверток с печеньем, извлеченные из кармана куртки.

Лори отмахивается:

– Я в порядке. Я знала, что это возможно.

– Возможно? Лор, о чем ты думала?

– О том, что матушка не запрет меня, как преступницу. О том, что мне сойдет с рук помощь людям, которых я люблю. – Лори хрипло смеется, так желчно и горько, что Бриэлль отшатывается от нее – она ее просто не узнает. – Я знаю, какое создание они используют. С кем мне придется сражаться, чтобы доказать свою невиновность.

– Есть только два исхода, Лори. Ты выживешь и будешь изгнана, а потом станешь умолять другой ковен взять тебя завершить обучение. Или ты погибнешь.

– Нет, есть еще третий. – Гладкие волосы Лори чернильными реками обрамляют ее лицо. – Я одержу победу, я выживу, я доучусь. Я докажу, что я полноценная ведьма, столь же могущественная, как и они. С меня снимут все обвинения.

– Лори... – Бриэлль нервно сглатывает. Страх пробирает ее до костей. – Извинись перед ней, умоляй ее, если нужно. Убеди матушку. Тебе не победить. Ни одной ведьме нашего ковена это никогда не удавалось.

Лори улыбается и встает, наконец поднимая глаза на Бриэлль. И Бриэлль невольно пятится. Потому что эти глаза – не глаза ее сестры, ее подруги. Это чистый обсидиан, горящий тьмой. И когда Лори протягивает руку, указывая на охотницу, ее рукав задирается, обнажая извилистые выпуклые черные вены. Бриэлль вздрагивает. Она знает, что это значит. Лори не просто балуется со своей силой, исследуя ее, как любая обучающаяся ведьма. Она погрузилась в самые глубины магии, вытягивая силу наружу, позволяя ей наполнять – и поглощать – себя.

– Тогда, возможно, я буду первой.

Дверь со скрипом приоткрывается, и в камеру заглядывает Ниама.

– Бриэлль, тебе пора. Они идут.

Бриэлль отступает, бормоча, мол, так можно сгореть, мол, Лори не думает, что с собой делает, но Лори уже не Лори. Она – ведьма. Настоящая ведьма.

Ведьма Тресильен.

Впервые Бриэлль боится не за Лори. Она боится ее.

Покинув камеру, Бриэлль спешит на тренировочный двор, заполненный ведьмами и охотниками. Она пробивается сквозь толпу, не обращая внимания на перешептывания вокруг, и добирается наконец до малефанты и других высших ведьм.

– Молю тебя, не надо! Добром это не кончится, – взывает охотница к приемной матери. – Малефанта, матушка, пожалуйста, передумай!

– Твоя преданность достойна похвалы, Бриэлль, – говорит малефанта, обводя собравшихся властным взглядом. – Но то, что сделала Лори, не может остаться безнаказанным.

В этот момент вводят Лори. Темные волосы скрывают ее изменившееся лицо. Ковен взрывается ревом; ведьмы и охотники шипят и клекочут, расступаясь, когда в центр двора выволакивают грязное существо в цепях. Бриэлль сама едва сдерживает рычание. Это чудовище держали на нижних уровнях слишком долго.

Это фурия.

Охотница вновь ныряет в толпу, расталкивает ведьм, пробиваясь к Лори, хотя одна из высших ведьм пытается удержать ее.

– Просто помни, кто ты, Лори. Помни, – шепчет Бриэлль торопливо, касаясь пальцами руки сестры, черных вен, уже набухших и извивающихся под кожей. – Помни, что я твоя подруга, твоя сестра. Помни, что ты не одна. Я с тобой. Помни, как мы показали себя на Кларе. Помни, как мы дрались бок о бок, и ты пришла в себя...

Тут Бриэлль оттаскивают. Безжалостные пальцы впиваются в плоть, лица предвкушающей зрелище толпы сливаются, и остается лишь Лори. Только сестра – и чудовище, с которым она должна сразиться.

Малефанта, облаченная в длинную алую мантию, которая, по-видимому, должна напоминать обвиняемой о крови, начинает говорить абсолютно бесстрастным голосом:

– Лори Тресильен, ты предстала сегодня перед судом за кражу двух важных предметов, принадлежащих ковену Септерн, и за содействие побегу своих сообщников. Суд начнется, едва взойдет солнце. Сознайся, тогда все закончится и ты будешь ждать приговора.

Бриэлль, затаив дыхание, безмолвно молит Лори признаться, согласиться на изгнание, но остаться живой, целой и невредимой.

Лори словно и не замечает всеобщего презрения, не замечает, как другие ведьмы жаждут ее падения. Она встречает холодный взгляд матери и кивает.

– Я готова к суду.

Глаза малефанты чуть расширяются.

– Это твой выбор. Шейли, Хира? Отпускайте создание.

Температура во дворе резко падает. Лори неслышно повторяет что-то снова и снова. Пальцы ее дрожат. «Я не боюсь, я не боюсь». Вот что она твердит. Черные ногти молодой ведьмы блестят в тусклом свете.

Магическое создание массирует освобожденные от цепей запястья, потом поднимает голову. Сердце Бриэлль бешено колотится. Фурия, создание, захваченное Хирой и Шейли по заданию шесть месяцев назад, – монстр-манипулятор. Это она иногда плакала как ребенок, и Бриэлль, проходящую мимо ее камеры, бросало в дрожь.

Но фурия не жертва и не беспомощное существо. Вся она – чистейшее отвращение. Темные пряди скрывают черты, тонкие руки неестественно длинны и оканчиваются когтями. У Бриэлль перехватывает дыхание, когда эта тварь ползет по двору, обратив к Лори белесую угловатую морду.

– Подчини фурию, свяжи ее своей волей, докажи, что ты достойна ковена! – восклицает мал. – Победив чудовище, ты докажешь, что сердце твое чисто, что нет в нем коварства и недовольства ковеном, взрастившим тебя. Лори Тресильен, твой суд начался.

Лори ищет глаза матери. Но Бриэлль знает, что́ она найдет. Властный взор малефанты. Не матери. Не родного человека. Сердце Бриэлль обливается кровью, когда она видит, как сестра сжимает кулаки, коротко кивает, и только пролегшая между бровями складка – единственный признак рвущей ее боли. Потом Лори встречается взглядом с Бриэлль, черты ее смягчаются, губы шепчут: «Я люблю тебя», и Бриэлль понимает, что Лори делает это для себя, для своего брата, для своего кузена, для людей, которые никогда бы не подвергли ее такому испытанию, не обрекли бы на борьбу с фурией. Одинокая слезинка скатывается по щеке Бриэлль, и она безмолвно отвечает: «Я тоже люблю тебя, сестра».

А Лори уже смотрит на фурию.

– Я принимаю суд и свою судьбу.

Малефанта сводит руки, и мощный удар грома, прокатившись по двору, отгораживает Лори с фурией, стоящих в центре, от остального ковена, толпящегося по периметру.

– Начинаем.

Лори сплетает пальцы, потом разводит их, произносит одно-единственное слово, и золотистые пряди света окутывают ее.

– Protegere.

Но фурия быстра. Она рассекает когтистым пальцем воздух, разрывая заклятье. Лори пятится, ее губы уже складывают новое слово, и тут в ее сознании – и отчего-то в сознании Бриэлль тоже – скрежещет голос.

«Ты – ничто и никто».

Бриэлль отшатывается. Гнев фурии проникает даже сквозь защитные чары, окружившие площадку суда. И гнев этот находит охотника. В голове эхом отдается крик Лори, боль приковывает ее к месту, а фурия меж тем подкрадывается к ведьме, растопырив конечности. Бриэлль знает, на что способна фурия. Знает, что она может разодрать в клочья разум, а потом, когда ты беспомощен, сожрать твою душу. Но все это она узнала из книг. Из подслушанных разговоров других охотников. Сама она никогда с фуриями не сталкивалась. До сих пор. До того момента, когда жизнь ее сестры повисла на волоске, завися от того, сумеет ли Лори найти способ одолеть противника. И отчего-то фурии удалось захватить также и ее, Бриэлль, разум. И ее судьба тоже теперь в руках Лори.

– Protegere, – пробует Лори еще раз, отчаянно раскручивая заклинание. – Защити нас. Protegere. Protegere.

Но чудовище лишь хихикает. Звук этот, омерзительный, резкий, вновь рвет заклятье.

«Ты меньше чем ничто. Пади на колени. Сдайся. Сдайся, зачем бороться? Ты ничто. Никто не любит тебя. Никому до тебя нет дела. На колени».

Бриэлль падает на колени под тяжестью этой невыносимой дряни – и беспомощно смотрит, как Лори пошатывается. Тяжесть давит и на нее, она в тисках силы фурии.

«На колени, или я заберу и твою сестру. Ее разум в моих руках, я обратила ее в рабство. Ваши души хрупки, как яичные скорлупки. На колени!»

Лори, охнув, падает на колени. Бриэлль знает, что фурия связала их судьбы, соединила души в одно непрочное целое. Они видит то, что видит Лори, чувствует то же, что и сестра, но бессильна защитить ее. Сердце бешено колотится, страх ядом разливается по телу.

«Ты моя».

Фурия хватает Лори, пальцы смыкаются на ее горле. Бриэлль ощущает каждый укол, каждый коготь, пронзающий нежное горло. Но Лори не шевелится, не сопротивляется. Она поднимает голову...

И улыбается.

Бриэлль не дышит, окаменев, и тут Лори делает невозможное. Она черпает из глубокого колодца своей души, черпает вязкое, холодное и поднимает все выше, и выше, и выше, пока вены ее не наливаются обсидиановой чернотой. В голове Бриэлль проносятся образы, и она знает, что принадлежат они Лори. Фурия захватила их обеих, поэтому разумы их слиты воедино. Бриэлль видит, как они проявляют себя на Кларе, как обнимаются и плачут, радуясь, что пережили ту ночь. Видит, как Каден подмигивает своей младшей сестре. Видит Элайджу глазами Лори – в парке Хайборна; сидя прямо на траве, он плетет вместе с ней венок из маргариток. Потом снова видит себя, измученную, истощенную путешествием, но ставшую сильней и храбрей – после похода к Хребтам, когда она уничтожила монстров, убивших ее мать, давшую ей жизнь.

Все эти воспоминания. Все эти моменты. Лори черпает из них. Черпает из любви.

– Я Лори Тресильен. – Голос девушки разносится по всему двору. – Я не ничто и не никто. Меня любят. Я человек. И я не боюсь тебя.

Тут руки ее взлетают и сжимают горло фурии.

Бриэлль вздрагивает, когда оглушительный звон – точно разбились тысячи зеркал разом – бросает ведьм и охотников на колени. Чары рухнули, заклятье разлетелось на куски. Подобная вулкану сейчас, сестра извергает истинную силу ведьмы Тресильен. Лори лишь смеется, когда хватка фурии на ее горле ослабевает – и сворачивает твари шею руками с вздувшимися черными венами. Всю свою силу, всю тьму она вкладывает в одно-единственное смертоносное слово, слово огня, и пепла, и славы:

– Incendere.

Испепелить.

Глаза фурии в ужасе расширяются...

И она взрывается, расплескиваясь жгучим светом.

Связь рвется. Бриэлль падает. Дым наполняет двор, заслоняя все. Малефанта выдыхает слово, и часть дыма взмывает к небу. Ведьмы моргают и кашляют, по щекам их катятся слезы.

Когда остатки дыма рассеиваются, становится видна Лори. Она стоит одна посреди двора, в круге белого пепла, и в глазах ее горит недвусмысленный вызов. Она делает несколько шагов к матери, которая настороженно смотрит на дочь. Остальные высшие ведьмы отшатываются, съежившись. А Лори, стряхнув с сорочки белесые крупицы золы, спрашивает негромко:

– Я оправдана?

И, не дожидаясь ответа, резко разворачивается и идет в дом.

Бриэлль заставляет себя встать и бредет за сестрой, отталкивая попадающихся на пути ведьм и охотников. Малефанта и высшие ведьмы пытаются навести порядок, но в ковене уже царит хаос. Оставив позади крики, Бриэлль взбирается по лестнице. Лори она находит на полу спальни, скорчившуюся, без сознания. Тьма сочится из нее туманом. Бриэлль запирает дверь и падает на колени возле сестры.

– Лори, очнись, – осторожно тормошит она ее. – Ты должна справиться, ты не можешь перегореть...

Веки Лори распахиваются. Глаза ее – по-прежнему сверкающий оникс.

– Никому не позволено причинять тебе боль. Никому не позволено причинять боль тем, кого я люблю.

Бриэлль всхлипывает, а Лори вновь закрывает глаза. Бриэлль поднимает сестру, укладывает на кровать, убирает упавшие на лицо волосы. Теперь она понимает, что давало Лори силу, что позволило ей черпать из самых глубин колодца. Фурия сделала ошибку, когда, обойдя защиту, вторглась в разум Бриэлль. Это и стало для Лори поводом для борьбы.

– Я бы тоже сделала это, чтобы спасти тебя.

Лори Тресильен – ведьма, воровка, выжившая – совершенно беспомощна. Она истощена до предела. И пока Лори пребывает в забытьи (и можно только надеяться, что она из него выйдет), Бриэлль думает о семье Тресильен: о матери, готовой изгнать собственную дочь из своего ковена; о кузене, который подбил Лори на воровство и ложь; о брате, оставившем сестру на произвол судьбы. О людях, которым Лори была так предана, но которые использовали ее и бросили, словно она ничего для них не значит. И Бриэлль наполняет холодный неизбывный гнев. И уверенность. Уверенность в том, что эти люди недостойны Лори.

Она наклоняется к девушке и яростно шепчет:

– Отдыхай, сестра. Я отомщу за тебя.

Глава 32

Теперь, когда карта стала частью меня, я все больше и больше времени провожу в море, исследуя сокрытые от людей водные пути. Танит внимательно изучает книгу, вчитывается в каждое предложение. Книга написана на языке, расшифровать который не может никто из нас. Это язык сирен, древний, как сам мир, я и не знаю его. Он не был частью тех знаний, что я впитала вместе с картой. И я совсем не уверена, стоит ли передавать томик сиренам, чтобы они помогли разобраться. Куда надежнее хранить книгу в библиотеке Эннора, где Танит с удовольствием разгадывает ее секреты.

С тех пор как мы украли амулет и книгу, от Лори ничего не слышно. Единственным «сообщением» из ковена Септерн стало заклятье, намеревавшееся уничтожить Эмму и охрану Эннора. Эмма все еще слаба, подобна обтрепанной истончившейся нити, но под присмотром Танит она медленно возвращается к жизни. Джоби проявил себя настоящим знатоком кухни: он печет хлеб, покупает на рынке мясо и сыр, накрывает на стол и обязательно относит любое приготовленное блюдо в библиотеку. И мы знаем, что дело не только в заботе об Эмме. Это предлог, чтобы повидаться с Танит.

Каден все время тренируется. Утренние тренировки превратились в тренировки-дни-напролет, а всегдашнюю жизнерадостность Кадена сменила угрюмость. Сначала я думала, это пройдет. Но осознание, какой злобной оказалась ведьма, давшая ему жизнь – настолько, что она собиралась лишить его всякой защиты, – омрачило его дух, и теперь в Кадене угольком тлеет неугасимая ярость.

– Он спалил бы ковен дотла, если бы Лори не нужен был тот дом, – говорит Мирриам однажды утром, наблюдая, как Каден сражается с Эли.

Скрестив на груди руки, я прислоняюсь к стене.

– Когда он будет готов, я сама чиркну спичкой.

– Мы бы все чиркнули. Тем более что теперь мы не привязаны к ковену, и Эли может обращаться за припасами для своих аптекарей к кому сам пожелает.

В этот момент Эли поворачивается к нам, и меня пробирает дрожь. Нет, это трепет. Он идет к нам – тяжело дыша, раскрасневшийся после тренировки, волосы взъерошены, глаза блестят. У меня перехватывает дыхание, и приходится это скрывать, ловя брошенный им мне учебный клинок.

– Твоя очередь. У Кадена встреча с нашими разведчиками.

Я смотрю на Кадена, потом вновь перевожу взгляд на Эли.

– Ждешь чего-то?

– Флот Реншоу маневрирует вокруг островов, как ты нам и говорила. Мы следим за ними. Но дозор разместил на Пенскало лишь небольшой гарнизон. Это нервирует. Я хочу, чтобы Каден встретился с Каем – для начала.

Пытаюсь не обращать внимания на то, как кишки завязываются узлом при упоминании имени Кая. Как же мне скверно от того, что я не могу вернуться домой, повидаться с ним и Агнес. Но я должна соблюдать дистанцию. Я ведь не хочу, чтобы дозор снова свалился им на головы. А если дозор хотя бы заподозрит, что я побывала там, последствия намного перевесят удовольствие от нескольких проведенных с друзьями часов. До полнолуния осталось совсем немного, и мы не можем быть уверены в том, что дозор не выполнит своих угроз. Нам нужно разбить их прежде, чем они успеют что-либо сделать.

– Хороший план. Я чувствую, что в воде стало больше кораблей. Но они не идут в боевом порядке. Кажется, они ждут.

– Ждут?

Я киваю. Эли молча трет затылок. Но думаем мы об одном и том же. Чего они ждут?

Каден хлопает меня по плечу.

– Я скажу им, что ты нашла красавчика для тренировок.

Мирриам усмехается.

– Он отправится на «Фантоме». Джоби берет его. Страшно подумать, как два эти эгоиста уживутся на борту.

Каден подмигивает.

– Ага, очень смешно, но я ухожу, а ты остаешься пялиться на мою задницу.

Хихикнув, кошусь на Эли, который переводит взгляд с меня на Кадена. Румянец на его щеках слегка поблек и блеск в глазах потускнел, как будто он напряженно прокручивает что-то в уме. Потом он смотрит мне в глаза, и вся его жесткость вдруг смягчается. Я вновь вижу мальчишку, которого встретила на крепостном валу. Эли наклоняет голову к плечу:

– Идем. Не расслабляйся.

Мы расходимся на десять шагов. Отрабатываем упражнения, выпады, защиту, и я рада, что все это стало для меня привычным делом, что руки и ноги двигаются сами раньше, чем я успеваю об этом подумать.

Муштра продолжается. Солнце уже высоко, когда я, вытерев пот со лба, иду за водой. Эли, отложив учебное оружие, присоединяется ко мне.

– Ты снова плавала.

– Да. После нашего визита в ковен мне хочется этого все больше и больше. Во мне словно что-то изменилось. Море снова кажется мне домом.

Клянусь, в этот миг Эли выглядит встревоженным, но секунду спустя вновь улыбается.

– Как насчет того, чтобы отправиться куда-нибудь, где ты сможешь проверить, на что способна как призывающая бури?

– Вооружившись знаниями, вытянутыми Танит из книги?

– Если мы будем вдали от людей, может, ты сумеешь расслабиться, понять, как управлять своей силой, а не переживать из-за того, что она вырвется на свободу, как раньше, и обрушит грозу на нас.

– Я пыталась, – признаюсь я. – Заплыла так далеко, как только смогла. Но ничего не получилось. Я просто не знаю, как выпустить силу. Как будто я подхожу – а она уворачивается. Я по-прежнему понятия не имею, как делала это раньше, что вызывало бурю.

Эли прищуривается:

– Наверное, ты просто была слишком близко к островам, хотя и отплыла. Так что, может, тебе будет лучше, если ты не будешь тревожиться о том, что навредишь кому-то. Где-нибудь подальше от Везучих островов.

– У тебя есть что-то на примете?

– Есть. – Он пристально смотрит на меня. – Встретимся на закате у основного входа.

Я спускаюсь по главной лестнице – в кожаных доспехах, сапогах, с клинком на поясе. Волосы заплетены в тугую косу, болтающуюся между лопатками. Эли, одетый так же, наблюдает за моим приближением. Взгляд его медленно скользит по мне, и легкая улыбка приподнимает уголки его рта. Он выглядит лихо – совсем как тот смертельно опасный незнакомец, которого я встретила впервые на Энноре. Такие парни сначала целуют тебя, а потом приставляют к груди нож.

Наши взгляды встречаются, и кровь закипает в моих жилах. Что довольно приятно. Щеки вспыхивают, пульс учащается, но я не отвожу взгляда. И даже не пытаюсь ничего скрыть. С тех пор как он столько выложил там, на укреплениях, наш танец словно замедлился. Даже если все это ни к чему не ведет, я могу наслаждаться его близостью, тем, что осталась наедине с ним.

– Мы перенесемся куда дальше, чем ты привыкла, – негромко говорит он. – Ты готова?

– Конечно, – отвечаю я. И сглатываю.

Потом я протягиваю ему руку. Перемещения для меня – хаос, я не могу дышать, не понимаю где я, кто я в этой тьме. Но в этом хаосе есть нечто неизменное, за что я цепляюсь. Он. Я знаю, что не одна, что он будет направлять меня, пока ноги вновь не коснутся твердой земли.

– Я доверяю тебе.

Улыбка Эли становится шире, и он берет меня за руку. В тот же миг искры пускаются в пляс по моим венам, а внутри все шипит и напрягается, но мне это даже нравится.

– Хорошо, – говорит он.

Поднимаю брови.

– Ты готов?

Эли пожимает плечами.

– За все приходится платить. Но ради тебя стоит вымотаться.

Я улыбаюсь, и его ответная улыбка воспламеняет меня – так что хочется, чтобы это не кончалось никогда. А потом он делает шаг в ждущие тени и падает в мир ночи.

Дым окутывает меня, земля уходит из-под ног, я делаюсь невесомой. Его рука – мой единственный якорь, пока мы падаем...

Нет.

Летим.

Вокруг зажигаются звезды. Моргая, я делаю вдох. Прохладная темень наполняет легкие. Удивленно озираю ночное небо, безбрежный мир звездного света. Смеюсь, глядя на наши сомкнутые руки, и вдруг меня словно что-то толкает. Я уже была здесь с ним, тысячу раз. Кажется, будто я нашла дом, который долго искала. Шепчу во тьму его имя, и он улыбается. Глаза его жгучи, бездонны, бархатны. Глаза его – две черные звезды.

Потом улыбка Эли превращается в волчий оскал, он стискивает мою руку и дергает, вырывая из этого мира, из этой идеальной полуночи. Крик раздирает горло; мы падаем. Вокруг свищет ветер, рвет волосы, режет кожу – мы выходим из междумирья, царства теней, в мир, который я знаю.

Мы приземляемся, и Эли тут же, развернувшись, шагает обратно в складку глубокой тени, чтобы сразу появиться вновь.

Только теперь он отпускает мою руку, и я, задыхаясь и кашляя, чувствую под пальцами песок. Отталкиваюсь от земли, встаю, оглядываюсь. Мы на каком-то островке: полоска обнаженного песка, теснящиеся друг к другу скальные выступы. А за ними ничего, кроме океана. Я проверяю свою связь с морем и убеждаюсь, что вокруг вода и только вода.

– Мы одни? – спрашиваю я, чтобы обрести полную уверенность. – По-настоящему совершенно одни?

Эли кивает.

– Никого на многие мили вокруг. Дикий север Арнхема там, – он указывает в одну сторону, – а Хребты – вот там. Здесь ты никому не причинишь вреда. Даже если поднимешь шторм, который заслонит небо. Здесь только мы.

Выдохнув, поворачиваюсь к волнам. Потом закрываю глаза и погружаюсь в себя, глубоко-глубоко, в то место, которое так долго было пустым, а теперь наполняется светом и желанием. Там нет больше ни пустоты, ни холода. Я открываю глаза и улыбаюсь.

А затем, словно что-то открылось во мне, я вскидываю руку и маню ветер. Несколько воздушных потоков, сплетаясь праздничными лентами, направляются к берегу. Я сосредотачиваюсь, пытаясь вспомнить и воспроизвести то отчаяние, которое чувствовала на Розвире, когда зародился тот первый шторм; и еще тот сон на Энноре. Я представляю вихрящийся вокруг ветер, концентрируюсь на жаре и свете, набухающих в моей груди. Ветер покорно обвивает меня, я смеюсь, и ветер тут же унимается, падает к моим ногам, укладывая песок ровным кругом вокруг ботинок.

Впервые я чувствую, что обрела хоть какой-то контроль над ситуацией. Впервые я не ощущаю себя абсолютно беспомощной. Танит сказала, мол, в книге говорится о том, что призывающий бурю может подчинить себе потоки шторма, ветер и тучи и научиться направлять их силу. Знать, что могу поднять ураган, – одно. А мне нужно уметь вызвать бурю – а потом ее контролировать. Как только у меня это получится, я смогу разбить флот. Смогу остановить дозор и правящий совет. Я позабочусь о том, чтобы мы на своих островах пребывали в безопасности – вовеки.

Поворачиваюсь к Эли.

– Думаю, пора приниматься за работу.

Я тренируюсь всю ночь, учась чувствовать силу, вслушиваясь в то, как она, словно огонь, потрескивает в венах. И когда небо начинает светлеть и сияние солнца тонкой полоской растягивается над горизонтом, я уже могу одним щелчком пальцев согнать стадо тяжелых туч и накинуть на берег завесу тумана. Пока я не хочу рисковать, призывая что-то более серьезное, опасаясь, что усилия истощат меня. Мне еще многому предстоит научиться.

Опускаюсь на песок рядом с Эли. Он передает мне фляжку, я делаю маленький глоток, и янтарный дым обжигает горло.

– Нам пора, – говорит Эли. – Мне нужна тень, достаточно большая, чтобы мы прошли вдвоем.

Откидываюсь назад, опираюсь на локти и смотрю, как плавится подернутое дымкой море. Солнце медленно поднимается.

– Еще секундочку. Жизнь уже никогда не будет такой. Это напоминает мне Розвир.

– Ты скучаешь по своему острову?

– Всегда.

Я вздыхаю, думая об Агнес и Кае, о зарослях дрока и вереска, о мягком песке под ногами. И где-то в самой глубине сознания мелькает какое-то место у скал с резной деревянной плитой, место, где я оставила частицу себя. Но когда я пытаюсь воскресить это воспоминание, оно ускользает от меня. Я знаю, что это должно быть как-то связано с моим отцом, но ничего больше не чувствую.

– Я знаю, он будет ждать меня, когда мы победим Реншоу и прогоним дозор с наших берегов, – бормочу я. – И больше не будет голода. И тревог. Лишь будущее.

Смотрю на Эли. Он тоже смотрит на меня. Потом опускает взгляд.

– Мира, мне нужно тебе сказать...

И тут клинок, вылетевший из ниоткуда, вонзается ему в грудь.

Глава 33

Тень расцветает вокруг лезвия в груди Эли. Я резко разворачиваюсь, вскакиваю – и вижу стоящую на песке девушку в боевых доспехах.

Это та охотница из ковена.

Бриэлль.

– Ты! – охаю я, выхватывая клинок. – Ты на меня охотишься.

Она мрачно вздергивает подбородок.

– Это за Лори. Вы использовали ее, а потом бросили одну, отвечать за последствия. А это? Это – за меня.

Я едва успеваю дернуться, когда второй клинок летит мне в лицо. Царапает скулу, но я уже кидаюсь на противницу. Горячая кровь бешено пульсирует в жилах. Добираюсь до нее в три прыжка, бью, но она уворачивается. Бью еще раз, задеваю ее бок, отпрыгиваю. Она выше, крупнее, она сложена для боя. А я тренировалась всего несколько недель.

Однако... в руках у нее не острый клинок. Нож, извлеченный ею из перевязи на груди, тупой и короткий. Если бы она хотела, то уже убила бы меня. Еще один кинжал висит у охотницы на поясе, и, могу поспорить, немало еще припрятано в кожаных доспехах. Сегодня убийство не входит в ее планы.

Она собирается захватить меня живьем.

– На кого ты работаешь? – кричу я, отступая еще на шаг к морю.

Мне нужно заманить ее к воде, подальше от Эли. Взгляд невольно скользит к нему. Он не шевелится, и тень, словно дым, сочится из его груди, смешиваясь с кровью. Похоже, его вены, как и мои, налиты магией. Если он потеряет ее слишком много, то не сможет переноситься. Пытаюсь подавить панику. Нужно доставить его в какое-нибудь безопасное место. Я не могу позволить пленить себя, не могу бросить его на произвол судьбы. Пятки уже касаются воды. Охотница косится на мои ноги, потом вновь поднимает взгляд, но в эту долю секунды я бросаю нож. И крик боли говорит, что я попала в цель.

– Чудовище, – выдыхает охотница, а потом произносит какое-то незнакомое слово. Заклинание. И исчезает.

Трясясь, я бегу к Эли. Сжимаю его руку, приподнимаю его голову. Он бледный, очень бледный. И холодный.

– Эли, тебя надо доставить в безопасное место. Нужен аптекарь. Нужно...

– Я... перенесу, – напряженно хрипит он. – Помоги найти тень. Я проведу.

Закидываю его руку себе на плечо, обнимаю его за талию, помогаю встать. Эхо разносит по пляжу крик его боли, но он не падает. Шаркая, медленно-медленно, мы добираемся до тени у скал в нескольких футах от нас. И на этот раз все, что я могу, – это держать и надеяться.

Мы врезаемся в тьму, несемся сквозь воющую полночь. Я обнимаю Эли. Ловлю какие-то промельки разных уголков нашего мира, леса, горы, города, но все это жутко разрознено. Я не могу дышать в вихрящемся хаосе, в нагромождении теней, таких глубоких, таких непроницаемых...

И тут мы падаем.

Приземляемся клубком переплетенных конечностей. Я со стоном перекатываюсь. Болит все. Голова, легкие, руки, ноги. Поворачиваюсь к Эли. Он лежит на боку, не шевелясь, глаза его закрыты.

Нет-нет-нет, только не так, только не это...

Поднимаю взгляд, и сердце спотыкается. Он перенес нас к аптеке Порт-Тренна. Той самой, куда я заходила с экипажем «Фантома» каких-то пару месяцев назад. Пошатываясь, бреду ко входу, поднимаю руку, чтобы постучать, но тут дверь распахивается сама. Аптекарь, Хауден, резко втягивает воздух, обернувшись, зовет кого-то и выскакивает из лавки. Следом выбегает его помощница, ее я тоже видела в тот раз. Они поднимают Эли на ноги. Я помогаю им завести его внутрь. Сапоги его волочатся по земле. Прежде чем закрыть дверь и задвинуть засов, аптекарь пристально оглядывает улицу.

– В мастерскую его, Стас. Потом горячую воду, тряпки и все мои инструменты.

Мы кладем Эли на стол в мастерской, и он безвольно растягивается на нем, почти белый, и тень больше не сочится из раны.

Только кровь.

– Клинок был отравлен? – спрашивает Хауден.

Проворные пальцы аптекаря пляшут над рубашкой Эли, разрезая ее.

– Я не знаю. На нас напала охотница из ковена Септерн.

Аптекарь, ругаясь, сгребает с полок снадобья.

– Тоник, чтобы усыпить его, и экстракт, чтобы восстановить потерянную кровь. Милорд, – он смотрит на бледное лицо Эли, – это будет не очень приятно.

Веки Эли трепещут, он почти улыбается, потом морщится.

– Ничего. Бывало и хуже, Хауден.

Аптекарь кивает, сжимает руку Эли – и подносит экстракт к его рту. Я придерживаю голову раненого, пытаясь не смотреть на торчащий из его груди нож, на кровь...

Он с трудом делает три глотка. Потом Хауден вливает в рот пациента несколько капель тоника.

– Спите спокойно, милорд.

На миг глаза Эли встречаются с моими, и я могу думать только одно: «Не умирай, пожалуйста, не умирай». Сердце в моей груди сейчас – рваная рана, я не могу дышать, видя перед собой не просто изворотливого симпатичного парня, с которым заключила сделку, но его, Эли, мою безопасную гавань. И я не могу, не могу смотреть, как теряю его. Губы его шепчут мое имя, я тянусь к его пальцам, но тут черты его лица смягчаются, тело расслабляется – Эли засыпает.

Аптекарь заканчивает работу уже ночью. Он оставляет нас вдвоем в комнате рядом с мастерской. Эли лежит на большой кровати, на чистых простынях. Помешкав, я пристраиваюсь рядом с его неподвижным телом, сворачиваюсь калачиком поверх одеяла. Эли спит. Он жив, кровь его восстановлена, рана затянута. Слезы текут по лицу, когда я думаю о том, что могло случиться. И все потому, что он пытался помочь мне.

Стараясь дышать ровно, я кладу руку поверх его руки, лежащей на животе. Грудь Эли мерно поднимается и опускается, лицо спящего спокойно, и я гадаю, что ему снится, куда он путешествует в своих грезах. Поворачиваю кисть, ловя в тусклом свете блеск метки нашей сделки на запястье. Что было бы, если бы я не согласилась? Если бы не пошла с ним? Внезапно это кажется совершенно невообразимым. Крепче сжимаю его руку и подаюсь ближе к его теплу, к его запаху, такому теперь знакомому. Он как дом, как та точка, на которую указывает мой компас каждый раз, когда мы в разлуке. Он стал кем-то гораздо большим, чем тот парень, с которым я заключила сделку. Я верю ему, я забочусь о нем. И когда нож охотника вонзился в его грудь, этот клинок вспорол и мою душу, словно и я истекала кровью рядом с Эли.

Клянусь, он знает, что я здесь, клянусь, я слышу, как он шепчет мое имя, словно обещание, парящее в воздухе между нами.

Мира...

Я хочу, чтобы нас связало нечто большее, чем сделка. Я хочу большего от него. Хочу чувствовать его губы, прижимающиеся к моим, его руки на моей талии, его запах, окутывающий меня.

Но.

Сегодня я подвергла его опасности. За мной охотятся. Я украла из ковена медальон и книгу. И что имела в виду охотница, сказав «это за Лори»? И еще что-то насчет того, что она столкнулась с последствиями? Нужно было раньше додуматься отправить кого-то проверить, как там молодая ведьма. Слишком уж странно, что мы ничего не слышали о ковене после попытки малефанты отомстить.

Вытираю безустанно текущие по щекам слезы. Потом медленно, чтобы не разбудить Эли, сползаю с кровати и, завернувшись в одеяло, пристраиваюсь на стуле в углу. Наши жизни слишком переплелись друг с другом, мы разделили одно дыхание, и сердца наши сделались уязвимы – и процесс шел так медленно, что мы даже не заметили, как это случилось. Нескончаемая череда «что, если?» мучит меня, и я вздрагиваю от того, как близка была к тому, чтобы потерять его.

Мы с Эли никогда не сможем быть вместе. Я понимаю это, понимаю острее, чем когда-либо. Я не имею права ставить его под удар. То, что случилось сегодня, – клинок, кровь, его затихающее дыхание...

Трясу головой. Я трусиха, не освободившая его от нашей сделки. Трусиха, заключившая с ним союз ради Розвира, скрепившая договор меткой, снять которую не в силах ни один из нас. Ради него я не могу влюбиться в него, как и он не может влюбиться в меня. Я никогда больше не подвергну его опасности.

Не сразу я вспоминаю, что охотница колебалась. Она могла захватить меня, могла доставить правящему совету и бросить Эли в одиночестве истекать кровью на берегу. Но она, кажется, хотела лишь причинить Эли боль, выплеснуть свою ярость. Я долго ломаю над этим голову и в конце концов засыпаю.

Глава 34

– Мира, пора уходить. – Чья-то рука трясет меня, вырывая из сна.

Моргаю, открываю глаза и вижу перед собой лицо Эли. Он улыбается, но напряжен и бледен; глаза ввалились.

– Нужно возвращаться.

– Ты в порядке? Ты справишься? Эли, насчет того, что произошло...

– Ты не виновата, – говорит он. – Это все я. Я подверг тебя риску. Мне следовало знать, что она будет следить за тобой. Может, в том связующем заклятье был дополнительный компонент. Может, именно поэтому охотница присутствовала при проведении теткой ритуала.

Я смотрю на него, и взгляд невольно останавливается на груди, из которой всего несколько часов назад струились тень и кровь – и торчал клинок, пробивший сердце.

– Почему ты все еще жив? – спрашиваю я тихо. – Почему рана не убила тебя?

Эли пожимает плечами.

– Считай это прощальным отцовским подарком. Благодаря его крови – его магии – меня очень трудно убить. Я как бы превратил оружие в нечто иное, почти нематериальное, пока оно летело в меня. В нечто почти не смертельное.

– Но тебя же не невозможно убить. Если твоя магия не защитит...

– Тсс. Всем когда-нибудь да приходится умирать, даже таким чудовищам, как я.

– Ты кто угодно, только не чудовище, – тихо говорю я, потрясенная тем, что он так о себе думает.

– И все же я подверг тебя опасности. Невольно, неосознанно. Тебя и Лори. – Он смотрит мне в глаза, и у меня перехватывает дыхание.

Даже раненый, даже на грани смерти, он все равно... губителен. С этими темными, взъерошенными, падающими на лоб волосами, мускулистыми предплечьями, подчеркнутыми белой рубашкой, полоской загорелой кожи, что видна в расстегнутом вороте... И его глаза. Пронзительные, смертоносные. Даже сейчас, когда все в нем кричит об опасности, о готовом вырваться на свободу хищнике, мне только и хочется, что прикоснуться к нему, провести рукой по тому месту, куда вонзился клинок охотника, убедиться, что Эли исцелен.

Но тут я вспоминаю. И давлю в себе чувства, укрощаю их, заставляю себя видеть в нем только союзника – и ничего больше.

Встаю со стула, тщательно пряча мешанину своих мыслей и желаний, и как бы ненамеренно отступаю от него. Потягиваюсь, ощущая каждый синяк, оставленный вчерашним падением, чувствуя усталость и боль во всем теле.

– Готова? – спрашивает Эли тихо.

«Да, – думаю я, – он знает, что я чувствую на самом деле». Как я борюсь с этими чувствами всеми фибрами своей души. Ради него, ради себя. Киваю, не доверяя собственному языку, стискиваю протянутую мне руку, и мы шагаем в тень.

Первой нас находит Танит. Мы приземляемся в холле замка Эннор. Я спотыкаюсь, пытаясь удержаться на ногах. Эли оседает, но успевает вскинуть руку и ухватиться за перила. В этот момент Танит со двора входит. С ее волос и одежды струится вода.

– Дождик? – спрашиваю я ее.

Она мигом оценивает обстановку – и встревоженно спешит к Эли.

– Где вас носило? – Она помогает ему пройти в большой зал, где мы пили чай в то первое утро.

Лежащая у камина Мэгги тяжело поднимается и тычется носом в Эли, инстинктивно понимая, что он ранен. Танит вздыхает и продолжает:

– Мы пытались найти вас. Мирри вне себя. Мы едва не отправились в ковен, чтобы выяснить, не захватили ли они вас.

– Я в порядке, – слабо говорит Эли. – Всего лишь царапина. А для Миры хорошая практика. Просто устал и слегка потрепан.

– Хорошая практика? – Это торопится к нам Каден. – Бриэлль?

Эли мрачно кивает.

Каден, ругаясь, обшаривает меня с ног до головы беспокойным взглядом.

– Нет, все в порядке. Я цела. – Я отталкиваю его. – Только проголодалась. Уже одиннадцать?

– Далеко за.

Разворачиваюсь и вижу стоящую в дверях зала Эмму. Эли – в сопровождении Танит – идет прямо к ней, и Эмма лучезарно улыбается ему.

– Доставляете хлопоты, юный лорд?

– Конечно, – хрипло выдыхает он и почти прижимается лбом к ее лбу. – Но только приятные.

Она тоже подается к нему, кладет бесплотную руку на щеку Эли.

– Твоя мать гордилась бы тобой. – Потом Эмма обводит взглядом нас всех. – Ну-ну-ну. Нужно что-то посерьезней проклятья ведьмы Тресильен, чтобы отправить меня в иной мир. Лепешки стынут. Хлеб только что испечен, есть свежее масло, яблоки и сыр.

Я следую за остальными и падаю в кресло у камина на кухне, как и была, в боевых кожаных доспехах, усталая и измученная. Но когда вбегает Мирриам, видит нас с Эли и, скрывая слезы облегчения, хлопает его по плечу, я понимаю, что должна кое-что сделать. Прямо сейчас.

Каден наполняет тарелку и сует ее в мои еле шевелящиеся руки.

– Ешь, потом поговорим. Ты как, вспомнила приемы, которые мы отрабатывали, встретившись с ней?

Сую в рот лепешку и едва не стону от наслаждения скольжением по горлу маслянистой мякоти.

– Скажем так – видел бы ты ее.

Он усмехается.

– Ха! Приятно слышать!

Съедаю еще две лепешки, с маслом и джемом, запиваю все это горячим чаем и наконец снова чувствую себя человеком. Краем глаза наблюдаю за Эли, которого кормит Танит – с рук, вкладывая в рот малюсенькие кусочки, и заставляет пить, хотя он и морщится. С каждой секундой он вроде бы все больше и больше приходит в себя. Наши взгляды встречаются, и он вопросительно приподнимает бровь. Но я отвожу глаза и наливаю себе еще чая. После того что случилось, я заперла свои чувства на замок. Не могу видеть, как он снова страдает из-за меня.

Когда с едой закончено, я делаю глубокий вдох, запечатлевая в памяти каждого из присутствующих. Ближний круг Эли, его доверенные люди. А теперь и мои люди тоже. Я никогда не думала, что сближусь еще хоть с кем-то, кроме тех, с кем выросла, тех, кого я знаю с рождения. Но вот я здесь. И мысль о том, что кто-то из них может пострадать или того хуже... Я с содроганием отметаю ее. Нужно немедленно приводить наши планы в действие, пока еще не стало слишком поздно.

– Я хочу атаковать главные силы флота Реншоу, – говорю я, отодвигая тарелку. – Мы тренировались, мы готовы. И, полагаю, выжидать больше не стоит. Я чувствую ее корабли. В их передвижении есть определенная схема, они скоро встанут на якорь. Я хотела подождать и убедиться. Знаю, мы не можем позволить себе ошибку. Мы должны быть быстры и точны. Осталось всего две недели до того, как дозор осуществит свою угрозу в отношении Розвира, если меня не выдадут. Мне нужно обескровить Реншоу. У дозора не должно быть союзников в наших водах.

Каден кивает:

– Сколько у нас времени?

– Если схема движения останется прежней – три дня, – отвечаю я. – Реншоу пришвартует большую часть кораблей к востоку отсюда, у кладбища сирен. Это достаточно далеко от островов, чтобы дозор не смог собраться и прийти ей на помощь. Нужно устроить засаду. Пора вывести ее из игры, показать дозору, на что мы способны. Пора разрушить их союз и ликвидировать их власть над островами. Пора...

Я делаю паузу, остановив взгляд на лице Эли. Я помню про медальон, про его планы найти отца, найти дверь и шагнуть в нее, чтобы понять, кто он такой и кем может стать, когда Эннор и остальные острова будут в безопасности. Я хочу, чтобы он понял, что он не чудовище.

– Пора всем нам обрести свободу.

Эли закрывает глаза, и между бровей его пролегает складка. Он знает, что я имею в виду. Пора мне – нам – освободиться от нашей сделки, вернуться к тому, что было раньше. Пора навсегда закрыть дверь к моим чувствам к молодому правителю с его смертоносной грацией и вечной ухмылкой. Надеюсь, он понимает, что я делаю это, чтобы спасти его. Чтобы спасти их всех. Что я готова разорвать мир в клочья, лишь бы они были в безопасности, даже если для этого мне придется уйти.

После долгой паузы Эли открывает глаза и вздыхает.

– Хорошо. Ударим через три дня и покончим с Реншоу.

Глава 35

Единственное, что презирает Бриэлль, – это неудачи. С тех самых пор, как несколько лет назад стала охотником, она никогда не теряла ни одного магического создания и никогда не возвращалась с пустыми руками. А сегодня она лишь шипит, когда ведьма, исцеляющая ее бедро, завершает читать заклинание. Ведьма выдергивает клинок, тот со звоном падает на пол, и кровь Бриэлль быстро сворачивается, а рассеченная мышца срастается сама собой. Это даже не больно, только зудит сильно и почесаться невозможно. Охотница вздрагивает под руками ведьмы, сжимая кулаки.

Больше всего ее раздражает не то, что она ранена, а то, что потерпела неудачу. Она вернулась в ковен без девчонки-чудовища, не отомстив за Лори, и продемонстрировать может только клинок Миры, засевший в бедре и обездвиживший ее. Бриэлль рычит, пока работает заклинание, зажмурившись и терпя распространяющийся под кожей зуд, усиливающийся, превращающийся в пламя, жгущий так, что она скрежещет зубами.

– Готово. – Ведьма шмыгает носом. – Теперь можешь докладывать мал. Она ждет.

– Ну конечно, – бормочет Бриэлль, убирает ноги с белоснежной хрустящей простыни и ставит их на пол. Поднимает нож Миры, смотрит на кровь, замаравшую лезвие. Ее кровь. – Проклятая сирена, – выплевывает она, выходя из комнаты.

Малефанта действительно ждет Бриэлль, барабаня по столу обсидиановыми ногтями. Бриэлль проскальзывает в комнату, опускается в кресло напротив приемной матери и вздергивает подбородок под холодным взглядом мал.

– Докладывай, охотница.

– При помощи заклинания, которое мы вложили в привязку, я выследила ее на изолированном островке к северу от побережья Арнхема.

– И?

Бриэлль впивается ногтями в подлокотники кресла, напоминая себе, что нужно сохранять сдержанность.

– Она ушла. Оставив прощальный подарок. – Охотница кладет нож на стол, с трепетом отмечая, что лицо мал на миг кривится от отвращения.

Малефанта не вдается в подробности. Она предпочитает давать задания, выслушивать отчеты и сохранять руки в безупречной чистоте.

– Вещественное доказательство можешь убрать, – бросает ведьма. – И назови хотя бы одну вескую причину, по которой мне не следует отправить тебя на ближайшие десять лет на Вальстру, охотиться на огненных духов.

У Бриэлль кровь стынет в жилах. Что, если мал так и сделает? Охотница вовсе не уверена, что это пустая угроза. Пускай мал и удочерила ее после смерти настоящей матери, но малефанта может быть и жестокой, и холодной, а теперь еще, похоже, и злобной. Прокляла же она Эмму, духа, защищающего остров Эннор и его обитателей – включая собственного сына мал, – в отместку за кражу книги и амулета. И обвинила дочь, подвергнув ее ведьминому суду, заставляя доказать невиновность. В глазах Бриэлль все это... непоправимо.

Во рту пересыхает, словно туда песку насыпали. Да, ведьма, сидящая перед ней, может отправить ее на Вальстру и сделает это, если Бриэлль вновь не сумеет захватить Миру. В этом нет никаких сомнений. Потеря завидного положения в уважаемом ковене этого города, несомненно, катастрофа в глазах мал. Репутация ей куда важнее жизней ее дочерей. Она, не раздумывая ни секунды, разлучит Бриэлль и Лори.

– Задание еще не выполнено. Я никогда прежде не подводила тебя. Дай мне еще попытку, последний шанс, и я притащу сюда тварь. Мы по-прежнему будем самым привилегированным ковеном Арнхема, и правящий совет будет благоволить нам. – Она произносит все это напористо, торопливо, но между фразами безошибочно угадывается то, что хочется сказать на самом деле: «Я сделаю все что угодно. Все что угодно. Только не разлучай меня с сестрой».

Бриэлль выбрала правильные слова. Лицо малефанты расслабляется, она откидывается на спинку кресла, оценивающе глядя на приемную дочь темными бусинами глаз.

– Не подведи меня снова, охотница.

Бриэлль встает и хромает к двери. Ногу, в которую Мира вонзила клинок, невыносимо колет, и охотнице требуется все ее самообладание, чтобы не рухнуть на пол.

– И еще, – бросает ей в спину малефанта. – Ни слова об этом Лори. Пускай она победила в суде и ее больше не обвиняют. Но последнее, что мне нужно, это непокорная ведьма в моем ковене.

Бриэлль, кряхтя, преодолевает два лестничных пролета, ругаясь себе под нос, когда проходящие мимо обучающиеся ведьмы хихикают. Внешне все они милы и жеманны, но Бриэлль-то знает, на что способна ведьма. Хиллари Тресильен сама когда-то была «ведьмой на обучении» и сама поставила ковен превыше семьи. Но Лори другая. И поэтому, хотя нога все еще плохо действует, Бриэлль пойдет и навестит ее, как делала при каждой возможности после суда. Она совершенно уверена, что ее мать ни разу даже не поинтересовалась здоровьем дочери, не говоря уже о том, чтобы проведать.

Наконец Бриэлль добирается до последнего пролета. Ухватившись за перила, она готовится подняться – и одновременно обдумывает, как бы ей выманить сирену. Хорошо бы дождаться, когда тварь останется одна. Охотница останавливается за несколько ступенек до верха лестницы, переводя дыхание, и разминает мышцы ноги. Зуд прошел, осталась лишь слабость. Кровообращение еще не наладилось. Возобновить тренировки она сможет только через день-два. Бесценные часы отдыха, которых у нее нет.

Она продолжает восхождение. Одно можно сказать наверняка: ей не захватить сирену на Энноре. Остров слишком защищен чарами Эммы. Бриэлль не уйти оттуда живой. Нет. Чтобы добиться успеха, надо выждать подходящий момент. И быть готовой ударить в мгновение ока. Только... у нее ведь была возможность, не так ли? А она заколебалась. Нет, Бриэлль отбрасывает предательскую мысль. Нерешительность – слабость. Сострадание – тоже слабость, когда дело касается работы. Она не может позволить им омрачать свои мысли и, конечно, не станет пересматривать свои действия на островке. Вперед и только вперед. И тогда ее ждет успех.

– Наконец-то, – выдыхает Бриэлль, преодолев лестницу.

Она вытирает выступивший на лбу пот и направляется к пользующимся самым большим спросом комнатам на этом этаже. Лори честно выиграла их на Показе, но сие вовсе не значит, что другие ведьмы этому рады. Бриэлль уже приходилось вмешиваться, когда кто-то громко возмущался. «Почему Лори остается там после такого позора?» Нет, все-таки ведьмы очень своекорыстные существа.

Она тихо стучит в дверь, прежде чем войти, зная, что чары Лори впустят ее. Лори сидит в постели. Нова устроилась у нее на коленях, и Лори, глядя в окно, рассеянно гладит спинку своего фамильяра. Беспокойство Бриэлль усиливается. После суда Лори словно превратилась в пустую оболочку себя прежней. Как будто фурии удалось все-таки проглотить ее душу.

– Мне принесли суп – прежде чем ты спросишь, – глухо говорит Лори. – Овощной. Переперченный.

– А ты его съела?

Лори вздыхает:

– До капли, как и обещала.

– Хорошо.

Бриэлль садится в кресло у окна и морщится от тупой боли в ноге, вгрызающейся теперь в саму кость.

Несколько секунд Лори наблюдает за ней, потом спрашивает:

– Ты была на задании, верно?

– Мне же нужно охотиться.

– Сейчас у тебя только одно задание. То, что дала тебе матушка.

Бриэлль настороженно смотрит на сестру.

– Правильно.

– Так кто тебя ранил? – Лори морщит нос. – Мира?

– Да. – Бриэлль старается, чтобы это прозвучало небрежно. – Скоро пройдет.

– Ты должна отказаться от задания. Это... неправильно. Ты же наверняка теперь понимаешь? Я помогла ей, помогла им всем, добровольно, и...

– И посмотри сейчас на себя! – рявкает Бриэлль. – Тень, прикованная к постели. А они целы, невредимы, не запятнаны и даже не удосужились осведомиться, как ты тут.

Глаза Лори расширяются.

– Ты им не сказала...

– Возможности не было.

Лори умолкает. Потом принюхивается.

– Я чувствую на тебе кровь. И магию. Но не магического создания и не ведьмы, – она охает. – Ты ранила Эли, да?

– Ну и что, если так? – взрывается Бриэлль. – Ты должна была понимать, чем может обернуться суд! Ты ведь понимала, а? Что, если бы ты не выжила? Что, если фурия одолела бы тебя? Что, если тебя бы изгнали?

– Решение матушки не вина семьи. Ей не следовало прятать медальон от Эли все эти годы, лишая его знания о себе самом. Или книгу от Миры – книгу, которую помогала составлять ее мать. И ты не должна была... – Лори сглатывает и отводит глаза. – Я почти завершила обучение. Я это чувствую. Когда я победила фурию, все изменилось. Я словно переродилась, словно разорвались те нити и узлы, что удерживали меня здесь. Когда я восстановлюсь, начну работать, мы увидим, действительно ли обучение завершено, действительно ли мои силы отделились от паутины ковена. И когда я получу от ковена Септерн все, что мне нужно, мое место будет там, с ними. На Энноре, с людьми, которые любят меня. А не здесь, с ней.

– А как же я? – тихо спрашивает Бриэлль. – Я не включена в твои планы?

Решительный взгляд Лори смягчается.

– Откажись от задания и присоединяйся ко мне на Энноре. Твое обучение завершилось, ты не нуждаешься в ковене. Оставь Септерн, оставь это все.

– А что будет в это время с тобой? Что, если ты ошибаешься и твое обучение не завершено – а я брошу тебя тут? – Бриэлль подается вперед. – Не думай, будто я не сомневаюсь в задании или не жалею, что его не поручили кому-то другому. Если мне придется покинуть ковен, я стану мишенью – для родни любого создания, которое осушила. Я сделаюсь охотницей по найму, буду жить от задания к заданию, отправляясь туда, где хорошо платят. Я не смогу остаться на Энноре, это не мой путь, это противоречит моей природе. – Она откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. – Вот что происходит с изгнанными охотниками, Лори. Не только ведьмы-ученицы, охотники тоже обречены бродить по свету, пока кто-то не одолеет нас. Я встречала других охотников, слышала разные истории – и предостережения. Твоя мать, может, та еще штучка, но все-таки у тебя есть семья, как ты сказала. А у меня – никого. Только ковен. Ничего больше у меня никогда не было.

– Значит, ты приняла решение.

Бриэлль с силой проводит рукой по лицу.

– Я приняла решение в тот момент, когда твоя мать, моя малефанта, попросила меня взяться за это задание. Я знаю, что меня ждет, если я откажусь или потерплю неудачу. Мы разные, Лори. И, полагаю, с этим придется жить. – Она встает и идет к двери. – Поднимайся, Лори. Поднимайся и приступай к работе. Сама увидишь, готова ли ты, завершено ли твое обучение. Думай о себе, а я буду думать о своем будущем. Мы должны помнить: ты ведьма, я охотник. Может, именно поэтому и не сочетаемся. – И прежде, чем Лори успевает что-то ответить, прежде, чем сама Бриэлль успевает пожалеть о сорвавшейся с ее губ горечи, она рывком открывает дверь и переступает порог.

Глава 36

Я сжимаю поручни так, что ногти впиваются в дерево. «Фантом» призраком рассекает волны, не оставляя за собой следа, разве что еле слышный шепот. Мы идем к Реншоу.

Я чувствую, где собираются ее суда. Чувствую, как бьют в их борта волны, как высок прилив, как мало там рифов. Они встали на якорь у острова, не отмеченного ни на одной карте, неподалеку от Порт-Грейна. Там восемь кораблей, включая ее собственный корабль-призрак. У нас – шесть, но мы голоднее.

Смертоноснее.

За минувшие три дня мы собрали все наши ресурсы для этого удара. Наши бойцы – люди Эннора, Розвира, Пенрифа. Те, кто не смирился с тем, что дозор и Реншоу сжигают дома и забирают принадлежащее нам. Я знаю, Реншоу хочет заполучить меня; возможно, она уже слышала, что карта привязана ко мне. Я – приманка. Но теперь я знаю гораздо больше. Я чувствую в воде каждый из ее кораблей, чувствую их вес, удерживаемый океаном. Мы идем за ней – а потом разорвем хватку дозора. Я могущественна, и я не одна. Это наши воды, наши жизни, и мы будем сражаться за них. Мы покончим с властью Реншоу на островах.

В темноте сверкают зубы, я протягиваю руку – и ловлю руку Агнес. То, что она рядом, придает мне сил и уверенности. Сжимаю ее пальцы, и тлеющие в груди угли на миг вспыхивают жарким пламенем. Это война. Это месть. Остальная семерка тоже с нами. Кай на корабле с Феоком из Пенрифа. Они готовы к засаде. Готовы к крови. Сегодня мы в море не для того, чтобы искать выживших. Мы действуем как единое целое.

Мы – буря.

– Берегись головорезов Реншоу, они жестоки, – шепчу я Агнес.

– Я выпотрошу их, как рыбу, – шипит она в ответ. – Они сожгли наши дома. Убили наших людей и людей Пенрифа. Знахарка, она уже не та, что прежде, после того как ее братья... после того как мы предали их земле. Я сведу счеты с этими гадами.

Прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Наши будут гордиться тобой.

Подходит Эли. Ночь вокруг него кажется еще темнее, еще глубже. Он смотрит поверх волн туда, где, как мы знаем, расположился флот врага.

– Мои корабли-призраки займут правый фланг. Пройдем по правому борту, бросим абордажные крючья, потом перепрыгнем на палубу. Мира, ты будешь в воде. Кружи возле корабля Реншоу, будь готова атаковать, когда мои суда получат преимущество. Агнес, вы с Каем идете слева. Каден за главного, как мы и планировали.

– А ты?

Я нащупываю рукоять висящего на поясе клинка. Этот нож я выбрала в оружейной замка – черный, острый, слегка изогнутый, идеально ложащийся в руку. Он поблескивает в тусклом свете, точно сама ночь подмигивает мне. Но я все равно хочу найти ту охотницу и вернуть нож Агнес. Завтра, говорю я себе. Сегодня – ломаем, завтра – исправляем.

– Я буду искать Реншоу. – Эли холодно улыбается. – Конечно, если Мирри не найдет ее первой. Она очень долго этого ждала.

Я смотрю на стоящую в нескольких шагах от нас Мирриам: плечи ее расправлены, ноги в высоких сапогах широко расставлены. Она смотрит на воду, и лицо ее непроницаемо. Перл сейчас за много миль отсюда, скрывается с Брином на Лицине. Уверена, она тоскует по Мирри, по жизни на борту «Фантома». А еще есть Сет. После того как он обманул нас, Мирри отказывается даже произносить его имя, словно кузен уже мертв для нее. Она поняла, что он никогда не покинет Реншоу. Не найдет в себе ни силы, ни мужества изменить все, как сделала она, и это разбивает ее сердце.

– Ты готова? – спрашивает меня Эли.

Сердце глухо бьется в груди, раз, другой, и по всему телу разливается тепло. Я вглядываюсь в его встревоженное лицо.

– Более чем. Когда приблизимся, я нырну и буду кружить. Думаю, что мне не следует пока пытаться вызвать шторм...

– Это слишком опасно, – мягко говорит он. – Я не могу рисковать тобой...

– Ладно. – Помешкав, я касаюсь его руки. Он ищет мои глаза – и сжимает мою ладонь. – Это слишком непредсказуемо. Я понимаю.

Эли кивает, отпускает руку, но на миг его ладонь ложится на мою талию, и по венам бегут искры.

– Я не могу рисковать тобой, – повторяет он, роняет руку и сглатывает. – Увидимся по ту сторону.

Улыбаюсь, усмиряя настойчивый стук сердца, и отрываю от него взгляд. Смотрю на Агнес, в последний раз запечатлевая в сознании ее образ, потом на других, стоящих вокруг, и дальше, дальше, впитывая ночь и ее мимолетные звезды. А потом перелезаю через поручни и бесшумно соскальзываю в манящее море.

Океан во мне воспламеняется мгновенно. Я скольжу, рассекая воду, удаляясь от «Фантома», чувствую над головой очертания кораблей Реншоу – и, погружаясь глубже, касаюсь кончиками пальцев морского дна. Здесь почти нет течения и, как ни странно, жизни. Ни рыб, ни суетливой морской мелочи – как будто все обитатели глубин попрятались. Хмурясь, я разворачиваюсь, всем своим существом «ощупывая» дно, ощущая прилив, корабли, легкий ветерок, танцующий над водой. Но есть тут что-то странное. Что-то, чего я раньше не видела и не чувствовала в море вокруг островов. Какое-то необъятное, настороженное присутствие. Что-то... ждущее.

Но вижу я только корабли. Наши корабли и корабли Реншоу. Корабли-призраки занимают позиции. Карта во мне, знания сирен – все это ново для меня. Возможно, я еще не до конца разобралась, возможно, эта странность, которую я ощущаю, ничего не значит, просто я на взводе. Ухожу под воду в тот момент, когда первый абордажный крюк впивается в борт корабля Реншоу. До меня доносится приглушенный морем гул голосов, и я улыбаюсь. Все идет по плану. Скоро я понадоблюсь по правому борту. Устремляясь вперед, на позицию...

И чувствую это снова.

Что-то затаившееся, что-то, чего просто не может быть... что-то высотой с самый большой из кораблей над моей головой, и вдвое шире. Разворачиваюсь лицом к неведомому. Весь океан словно бы содрогается, а потом замирает. А в воду начинают падать тела. Они погружаются, истекая кровью. Наверху вспыхивают огни, окрашивая море золотым и алым. Удар нанесен, как планировалось. Я скоро понадоблюсь. Мне нужно избавиться от странного ощущения, это всего лишь нервы, мое беспокойство, отраженное морем. Прищурившись, я медленно кружусь на месте – и застываю. В воде маячит какая-то фигура. Океан темнеет, словно сгущается ночь, чернота устремляется ко мне...

И я вижу.

Пытаюсь нащупать клинок, когда существо из тьмы тянется ко мне, скручивается, обвивает меня, точно змея, выбивая из легких воздух. Дергаюсь, корчусь – и убеждаюсь, что крепко связана чем-то, напоминающим канат толщиной с мужскую руку. Вскидываю голову, кричу, но изо рта вырывается лишь поток пузырьков, и только они нарушают безмолвную тьму. Спасти меня некому. Никто не остановит эту тварь, этого гигантского монстра, скользящего все ближе и ближе. В воду продолжают сыпаться тела, крики и лязг клинков несутся сверху глухим колокольным звоном, и я вдруг осознаю, что подходят новые корабли, отчего-то до сих пор скрытые от меня. Но я бессильна, я поймана в ловушку, сдавлена чем-то вроде чудовищного щупальца, скользкого и маслянистого. А корабли, которые я сейчас чувствую, идут на подмогу флота Реншоу...

Дозор.

Это ловушка. Их, наверное, заслоняло заклятье. И их так много, дюжина... слишком много.

И ведь никто из наших – Агнес, Каден, Эли, Мирриам, Кай – понятия не имеет о том, что прячется в толще вод, намереваясь поглотить всех. Щупальце сдавливает меня крепче, и я задыхаюсь. В глазах темнеет.

Но я наконец различаю отвратительную тварь. Какое же оно огромное, какое кошмарное, это глубоководное морское создание, подошедшее ближе, чем когда-либо, к Везучим островам, привлеченное запахом крови, биением стольких сердец в воде. И оно схватило меня, свое первое сердце, и это начало конца...

Дозор прибыл, чтобы сокрушить нас.

А кракен, чьи щупальца ловят тонущие тела, будет пировать.

Я снова беззвучно кричу, охваченная паникой, не в силах вырваться, предупредить тех, кто наверху, – потому что кракен тянется к кораблю слева от меня.

К «Фантому».

Глава 37

Ударные волны катятся по ковену. Бриэлль ковыляет к двери Лори, чувствуя, как растет, укрепляется, сгущается, превращаясь в широкий плащ, заклятье. Дом ковена замирает, как за миг до раската грома, а потом стены содрогаются, словно сбрасывая этот плащ, пуская его по ветру, дующему в сторону Везучих островов. К кораблям дозора.

Бриэлль тянется к дверной ручке, но дверь распахивается сама. На пороге стоит Лори – в ночной рубашке, босиком. Вены чернильными полосами прорезают ее обнаженные запястья. Она еще не оправилась до конца, спит большую часть дня и ночи, но сейчас стоит здесь, дрожа, бормоча что-то о зубах, и треске, и реве разверзшихся небес.

– А ну-ка в постель, все в порядке, ты ела? – выпаливает Бриэлль суетливо, она и сама знает, что суетится, но Лори все еще так бледна.

Нужно было подождать снаружи, сделать так, как ей велено, не дать Лори покинуть комнату. Но Лори почувствовала заклинание, отправленное ковеном к Везучим островам, и от ее вида у Бриэлль сжимается сердце. Лори все же ее сестра. Они могут цапаться, могут спорить, но это ничего не значит, когда одной из них больно.

Игнорируя вопросы, Лори отступает ровно настолько, чтобы пропустить Бриэлль в комнату, и застывает, скрестив на груди руки. Длинные прямые пряди волос падают на ее лицо.

– Это заклятье, заклятье маскировки – и не ври мне. Что затеяла матушка? Что она делает?

Бриэлль вздыхает, тихо закрывает дверь и встает перед ней, как ей и было сказано.

– Работает на правящий совет, заслоняет флот у Везучих островов. – Все равно Лори скоро узнала бы об этом. Поскольку большая часть ковена участвовала в создании заклятья, едва ли от Бриэлль ожидают, что она утаит это от Лори. Все, о чем просила ее мал, – это не дать Лори вмешаться.

– Засада?

– Мы не ввязываемся в политику...

– Не выкладывай мне официальную позицию! – рявкает Лори, сжав кулаки. – Она отправила тебя сюда, верно? Чтобы не дать мне уйти. Или помешать. – Глаза ее расширяются. – Это Эли, да? И Каден тоже там? Они сражаются с дозором?

Бриэлль открывает рот – и хмурится.

– Мне жаль.

– Матушка работает на правящий совет. Она все равно что на их стороне. – Изо рта Лори вырывается невеселый смешок. – Можно сказать, она собственноручно топит корабли моей семьи.

– Лори, пожалуйста...

– Ты отправишься туда, да? – Лори вновь застывает. – Прекрасная возможность захватить ее, верно? Идеальные условия для охоты – со всеми этими смертями и хаосом. Кто хватится одной-единственной чудовищной девочки?

Бриэлль проглатывает резкий ответ. Она и сама так думает, но не позволяет себе высказать это вслух. В голове бешено крутятся мысли – о том, за что выступает ковен, за что выступает она сама, о ее месте в приемной семье, о границах, которые она не желает переступать даже ради малефанты.

– Я присмотрю за Каденом. Он будет в безопасности, обещаю. И Эли тоже, как бы я ни злилась из-за того, что они бросили тебя. Но это наша работа, Лори. Задания, которые берет малефанта, мы выполняем – без вопросов.

Лори закрывает глаза, и вдруг волосы, лежащие на ее скулах, приподнимаются, окружая ее ореолом.

– Я пыталась. Боролась с яростью. Тренировалась. Оставалась покорной. Следовала всем правилам... Довольно. Возможно, сейчас нам следует задать кое-какие вопросы.

– Лори, не надо! – Глаза Бриэлль расширяются от ужаса. – Если ты сейчас ослушаешься, если покинешь дом ковена, она не позволит тебе вернуться. Твое обучение...

– Завершено.

Веки Лори распахиваются, открывая не глаза – осколки обсидиана. И комната резко сжимается. Бриэлль хватается за стену, чтобы удержаться на ногах, задыхаясь от неимоверного давления.

– На этот раз она слишком далеко зашла, Бриэлль. Она не причинит вреда моей семье.

И Лори выдыхает одно, только одно слово:

– Traversa.

И исчезает.

Воздух со свистом вырывается из легких Бриэлль. Комната застывает, становясь прежней.

Лори ушла. Она ослушалась, она...

– Успокойся, взвесь все, потом действуй, – быстро бормочет себе под нос охотница, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Она проверяет, на месте ли оружие, закреплены ли клинки на перевязи, на поясе, на лодыжке. Лори при помощи магии отправилась туда, где сейчас Каден, Бриэлль в этом уверена. И сейчас у нее есть выбор: защищать Лори или охотиться. И она знает, что сделает. На самом деле это вовсе не выбор. Выбора никогда и не было. Она встанет на сторону сестры, будет биться за нее и погибнет за нее, если придется. Пускай ковен и взрастил Бриэлль, но Лори – ее дом. Лори права. Стоило задавать больше вопросов. Бриэлль зажмуривается, произносит то же ведьмино слово, что и Лори, и сосредотачивается на сестре, кувыркаясь сквозь время и пространство.

Она приземляется на палубе корабля, среди огня и смерти, среди криков умирающих и рева сражения. Делает шаг, другой, и видит Лори. Подол белой сорочки обвивает щиколотки ведьмы, черные волосы струятся по спине. Лори поворачивается к дозорному, который поспешно перезаряжает винтовку, не отрывая от нее взгляда. Сочувственно улыбаясь, она переплетает пальцы и негромко произносит что-то. Винтовка выворачивается из рук мужчины и улетает за борт.

А потом ноги человека отрываются от палубы. Лори вскидывает руки – и человека поднимает все выше и выше; он кричит, глаза его полны паники. Ведьма сжимает кулак. Мужчина падает. Тело с глухим хрустом ударяется о палубу. Бриэлль морщится. Кровь стучит у нее в ушах. Упавший не поднимается. Лори переступает через труп. Черные вены змеятся по ее запястьям, исчезая под рукавами ночной рубашки.

– Лори! – кричит Бриэлль.

Та поворачивает голову, вздергивает подбородок, и у Бриэлль кровь стынет в жилах. Сестра так похожа на малефанту, и в то же время... на фурию, которую уничтожила. На каждую злобную тварь, на которую охотилась – и которую убила – Бриэлль.

– Лори, мы найдем их. Просто помни, кто ты. Не позволяй ей выиграть. Если сгоришь – она победила!

– Они здесь, чтобы убить мою семью! Я не могу просто стоять и наблюдать из тени, как послушная маленькая ведьмочка, приятно проводящая время!

Бриэлль сглатывает и идет к Лори, перешагивая через тела, винтовки, пламя. Море вокруг кишит кораблями, ветер несет запахи гари, и крови, и металлический привкус магии. Маскирующее заклятье развеивается. Здесь сошлись в битве три флота. Корабль, на котором они очутились, дрейфует, покинутый, вода вокруг бурлит, словно, изголодавшись, желает затащить судно на дно. Охотница сжимает руку сестры. Здесь небезопасно. Нужно уходить, здесь небезопасно.

– Не меняйся из-за нее, Лори.

Ведьма медлит, и что-то мелькает в ее глазах, что-то мягкое почти прорывается сквозь кремень и ярость...

Потом взгляд Лори снова твердеет, перескакивая на море. Инстинкты Бриэлль криком кричат, надрываясь, – инстинкты охотника. Океан перед ними расступается, и вынырнувшее из глубин щупальце обхватом со ствол могучего дуба, пятнистое, фиолетовое, хлещет по грот-мачте одного из судов. Матросы стреляют в воду, кричат, зовут друг друга, но к первому щупальцу присоединяется второе, потом третье, четвертое...

– Небеса... – выдыхает Бриэлль, осознавая, что это – и что это значит.

Щупальца сжимают корабль, словно игрушку, трясут, переворачивают, люди скользят по палубе, не в силах удержаться, не в состоянии остановиться – и все, один за другим, падают в воду.

И никто не появляется на поверхности.

– Лори, нам нужно уйти, вернуться в ковен, это же...

Но Лори уже спешит к другому борту, и теперь Бриэлль слышит – слышит голос, слабый, заглушаемый выстрелами и криками, голос, зовущий Лори.

– Каден!

Огибая груды обломков, оступаясь, падая, Лори бежит к брату. Взбирается на поручни, смотрит на корабль, с которого зовет ее Каден, на абордажный крюк и веревку, соединяющие корабли. Потом вскидывает руки, произносит короткое резкое слово – и колдовской ветер, подняв ее, перебрасывает на палубу другого судна. Бриэлль следует за ведьмой. Сердце ее сжимается, когда она шепчет то же самое слово, чувствует тот же ветер – и тьму, огнем разливающуюся по венам. Слишком много магии она использовала, слишком быстро. Перенос сюда, управление стихиями... Она добирается до Лори и Кадена. Эта палуба не походит на покинутую, здесь нет ни тел, ни крови, и она понимает, что они на корабле-призраке Элайджи.

Каден держит Лори за плечи, смотрит сестре в глаза, а она торопливо говорит:

– Это засада, засада дозора и матери...

– Она наложила заклятье, – говорит Бриэлль, приближаясь.

Взгляд Кадена перескакивает на охотницу.

– Мы поняли. – Он крепче прижимает сестру к груди. – Что вы обе тут делаете? Лори – твои глаза, твои вены... ты слишком выкладываешься.

– Оно того стоит, – яростно отвечает та, глядя на брата, и сердце Бриэлль щемит от беспокойства. – Я не вернусь.

– Но твое обучение...

– Я готова. Обучение завершено. После суда и победы над фурией...

– Какого суда?

– Неважно. – Лори качает головой. – Просто знай, что мне больше не нужен ни ковен, ни мать. Скажи, что мне делать. Скажи, что вам нужно.

Каден хмурится. Бриэлль знает, о чем он думает. Он всегда стремился оберегать Лори, но здесь, сейчас, они нуждаются в ней. Они попали в засаду, они в меньшинстве. И им нужна ведьма. И она отбрасывает покуда свое разочарование в нем, во всех Тресильенах, которые столь безрассудно использовали Лори. Которые не видят того, что видит она. Не видят, как близко подошла ведьма к пределу своих сил.

– Оставайся в укрытии, – говорит он. – Но нам нужно найти Миру. Мы думаем, ее схватил кракен и ей не вырваться. – Каден смотрит на охотницу. – И, Бриэлль, ты должна пообещать, что не причинишь ей вреда. Только не здесь и не сейчас. Пожалуйста.

– Я найду ее, – обещает Лори, отступая. – А теперь иди! Сражайся за Эннор!

Каден бросает на девушек последний взгляд и перепрыгивает на соседний корабль. Теперь корабль-призрак Эли пуст, они остались одни в этом море войны.

– Ты не станешь. Не станешь охотиться, – выдыхает Лори.

– Я не стану охотиться на Миру, – подтверждает Бриэлль, глядя, как щупальца утаскивают под воду остатки одного из кораблей. – Ты важнее любого задания. А вот на кракена я поохочусь...

Лицо Лори озаряется, и Бриэлль вдруг понимает, что не помнит, когда она в последний раз видела сестру улыбающейся. Неужели она никогда раньше не говорила вслух, что ставит Лори выше ковена? Неужели Лори и впрямь сомневалась в ее преданности? Да, раньше ничто не подвергало проверке ее чувства. Но в глубине души она всегда знала, что для нее важнее. Сестра. Дом. Единственный человек, который всегда был рядом.

– Я колдую, ты охотишься, – говорит Лори. – Давай избавимся хотя бы от одного врага нашей семьи. – Ухватившись за штурвал, она вглядывается в воду. – Пора, давно пора матушке узнать, на что я способна.

Заклинание, брошенное Лори, падает на воду, словно паутина, и исчезает. Это поисковые чары. Закрыв глаза, почти вонзая в штурвал черные ногти, с развевающимися ониксовыми волосами, ведьма ощупывает нити, каждый стежок, каждую петельку заброшенной в море сети, и ищет, ищет сирену, чудовищную девчонку, схваченную морским монстром.

– Там, Бриэлль, – показывает она пальцем. – Кракен притаился там.

Бриэлль стискивает плечо Лори.

– Делай, что сказал твой брат: оставайся в укрытии. Не геройствуй. – Она взбирается на поручни и, с дико колотящимся в предвкушении охоты сердцем, прыгает в ждущую пасть океана.

Глава 38

Я извиваюсь, борясь с неуклонно усиливающейся хваткой кракена. На секунду давление ослабевает, я пытаюсь вывернуться, но пульсирующее щупальце вновь сжимает меня, да так, что кажется, вот-вот захрустят кости. Я не могу вздохнуть, не могу крикнуть...

Внезапно вспыхивает яркий свет, и я чувствую, как кракен, раненный или оглушенный, сворачивается. В этот миг я умудряюсь выхватить клинок и ударить. Кракен ревет где-то справа, а я вырываюсь на свободу.

Несусь стрелой, огибая умирающий корабль. Щепки всплывают, мачта погружается в воду. Повсюду тела. Тела, и огонь, и отчаяние. Рвусь на поверхность, наполняю легкие воздухом и лихорадочно озираюсь.

Хаос. Отличить наши корабли от кораблей дозора или Реншоу невозможно. Щупальца хлещут по воде, хватают суда, рвут их на части, гремят винтовочные выстрелы, кричат люди. Я кружусь, высматривая Эли, Кадена, Агнес...

И вижу Лори – окутанную черным саваном собственных волос, с глазами цвета эбенового дерева и обсидиановыми венами; трескучие черные молнии бегают по ее коже. Подобная носовой фигуре корабля, она смотрит на меня, и у меня перехватывает дыхание.

Потом она улыбается и поворачивается к флотилии. Лори облачена в магию, в черноту, в мощь.

Я судорожно вдыхаю, осознавая, что это значит. Она покинула ковен. Бросила вызов своей матери, своей малефанте.

Она выбрала нас.

Теперь она защитит остальных, сражающихся наверху.

А мой бой – внизу.

Крепче сжимаю в кулаке изогнутый клинок. Невдалеке кто-то ахает, я оборачиваюсь... моя охотница, Бриэлль Тресильен, идет ко мне, прямо по воде, тоже с клинком в руке.

– Я здесь не для того, чтобы охотиться на тебя. Не сегодня. Я должна защитить Лори.

– А кракен? – выдавливаю я.

– О, охота на него была бы наградой... – вздохнув, она переводит взгляд с меня на Лори и обратно, – ...и очень заманчивой. Но я здесь ради Лори, не ради славы. А ты? Сможешь одолеть его?

Ухмыляюсь, и пламя в моей груди разгорается ярче прежнего.

– Ты оберегаешь Лори, помогаешь ей защитить наших людей, а кракена оставляешь мне. Он сейчас ранен, и я понимаю, как он убивает. Я сумею победить монстра. Море – мое поле боя. Корабли – твое.

– Да будет так, Мира. Славной охоты. – Губы ее растягивает слабая улыбка. – Когда мы встретимся в следующий раз, мне придется захватить тебя. В другой жизни, возможно, мы были бы союзниками. Может, даже друзьями.

– Возможно, – я уже готова нырнуть, – возможно, даже в этой.

Оставив охотницу на поверхности, я ухожу под волну, нащупывая самую непроглядную черноту – там прячется монстр. Воистину – «Славной охоты». Я лечу вниз, вниз, вниз, пронзая глубины брошенным в цель клинком, стремясь в самое сердце тьмы, к пасти раненого, но продолжающего жрать кракена. Он чует меня, тянет щупальце. Я стискиваю зубы – и бью. Тварь дергается, сердится, взлетает второе щупальце, а я пинаю его и плыву вверх, рассчитывая, что чудовище бросится в погоню.

Так оно и делает.

Я жду кракена на поверхности. И вот чудовище появляется – груда древней плоти. Я смотрю снизу вверх на высящегося надо мной гиганта, мифического монстра, кошмарный сон каждого моряка. Кракен бросается на меня...

Но я быстрее. С налету всаживаю клинок ему в бок, подтягиваюсь, разворачиваюсь и отскакиваю, выдергивая нож. Приземляюсь на щупальце и бегу по нему со всех ног и прыгаю, перескакивая с одного щупальца на другое. О, теперь я полностью завладела вниманием твари. Я вижу глаза монстра, два шара, полных ненависти и голода. Чудовище ждет, когда я поскользнусь. Ждет, когда я упаду. Я делаю вид, что сверну сейчас направо, но это ложный маневр. Уходя от падающего сверху щупальца, я несусь прямо, выставив перед собой клинок.

Лезвие входит глубоко в правый глаз монстр. Кракен ревет, ревет оглушительно, а я упираюсь ногами и дергаю клинок вниз. Из раны хлещет кровь, горячая, вонючая, густая, как патока.

Чудовище мучительно воет, и взметнувшееся щупальце бьет меня по спине. Задохнувшись, срываюсь, падаю, погружаюсь в море, глубже, глубже, щупальца обвивают меня, сжимают, тащат...

Подстегиваемая отчаянием, я тянусь к небесам, к тучам, к рокочущему грому...

Молния вспарывает небо. Магия и обжигающий свет бьют прямо в кракена. Чудовище дергается в конвульсиях, и щупальца обмякают. Я выскальзываю, ошарашенная, и смотрю на это пятно тьмы в окружении зыблющейся чернильно-черной крови. Монстр оглушен, он вял сейчас, как слизняк, но я внимательно слежу за ним, стараясь держаться вне досягаемости. Внизу рифы, острые скалы, которых тварь не видит, а я чувствую. И если я смогу направить кракена, заманить в глубину, к этим зазубренным гранитным выступам...

Сжимая клинок, верчусь рядом с чудовищем, дразню его, привлекаю к себе внимание. Кракен поворачивает голову. Из одного его глаза льется кровь, но другой видит меня.

И сужается, превращаясь в щелку.

Противник вновь бросается на меня, но я готова к атаке. Ухожу вниз, плыву к самому дну, к ждущим клыкам зловещих скал. Море за моей спиной содрогается – это рев монстра колеблет воды. Но это не крик боли, это боевой клич перед последним рывком к желанной цели. Я скольжу, изгибаюсь, виляю между камней и, обернувшись, вижу, как чудовище погружается.

Теперь оно видит рифы, видит их острые вершины – но слишком поздно, курс уже не изменить. Тварь хрипло визжит, и в звуке этом нет ничего, кроме чистейшего страха. Несущийся кракен врезается в жуткие скалы, пронзающие его насквозь, – и застывает, обмякнув.

Кракен, мифическое чудовище, властелин приливов, ужас глубин, делает последний судорожный вздох и умирает.

Закрыв глаза, я медленно опускаюсь на дно. Течение относит меня от зазубренных скал, несет над светлым песком цвета выбеленной солнцем кости, и я не сопротивляюсь. Я слишком устала, слишком измотана, чтобы подняться на поверхность и найти остальных. Раскидываю руки; вода обволакивает, вода согревает. И в этом состояние между сном и бодрствованием я позволяю себе немного отдохнуть в тени.

А потом рука, знакомая, теплая, сильная, накрывает мою. Размыкаю веки и вижу глаза, глаза, которые узнаю где угодно, глаза из мягкого бархата и глубочайшей полуночи. Какое-то мгновение мы смотрим друг на друга в этой безмолвной тьме, и он притягивает меня к себе, и рука его ложится на мою поясницу, и я прижимаюсь к его груди. Он увлекает меня в сторону, в дымную тьму.

И мы падаем на палубу «Фантома». Я лежу на боку, тяжело дыша. Я вся заледенела, меня трясет, но теплые руки массируют мне спину.

– Ты в безопасности. Ты жива.

Поднимаю глаза на глядящего на меня Эли. Рубашка его забрызгана кровью, на лице печать изнеможения, волосы и кожа просолены и пахнут дымом, но он цел.

– Эли, – хриплю я, – где Агнес? Кай?

– С ними все в порядке. Я перенес их на Эннор. Агнес ранена, но знахарка занимается ею.

Я резко выпрямляюсь:

– Ранена? Серьезно? Куда?

– В бок. Клянусь, Мира, завтра это будет просто неприятный синяк. Кай с ней.

– А остальные? Я видела Лори и Бриэлль...

– Я здесь. Мы обе здесь. – Голос Лори глубже прежнего и очень напряжен.

Вытягиваю шею и вижу, что ведьма прижимается к своей сестре, прислонившейся к грот-мачте. Лори поднимает бледную руку, демонстрируя две черные вены, дотянувшиеся почти до локтя.

– Я зашла слишком далеко. Но ты это сделала. Ты победила кракена.

Прижимаю ладонь к сердцу:

– Спасибо, Лори, спасибо за все.

Ее бескровные губы растягиваются в улыбке.

– Та молния из туч – целиком твоя заслуга.

Стоящий рядом Эли вдруг коротко вскрикивает: «Нет!» – и тут же в поручни с глухим стуком вонзаются абордажные крючья. Три крюка с привязанными к ним толстыми веревками, брошенные с другого судна. С корабля-призрака Реншоу. Кренящийся «Фантом» подтягивают к могучему врагу.

И тут появляется она. Темно-рыжие волосы, дикие глаза, два клинка в сжатых кулаках. Капитан Реншоу усмехается, глядя на нас, свою добычу.

Своих пленников.

Глава 39

– Так-так, неплохой улов, – говорит Реншоу, подзывая своих головорезов. – Спускайтесь. Мне нужна сирена. – Потом она видит Лори, и глаза капитана расширяются. – Кстати, приведите и ведьму.

Только теперь я осознаю, что Эли рядом нет. Он исчез, растворился в ночи. Стиснув зубы, встаю, стараясь не шататься от изнеможения. Клинок, пронзивший глаз кракена, я потеряла где-то в океанских глубинах.

– Хочешь меня, Реншоу? – кричу я. – Ну так иди и возьми сама – или слухи правдивы и ты попросту трусиха?

Она поджимает губы.

– Говори что хочешь, маленькое чудовище. Но ты не первая сирена, которую я ловлю.

Сердце мое сжимается.

– Вот-вот, подумай, погадай. Какую еще сирену я могла знать, а, Мира?

Нет.

Нет-нет-нет...

– О да, – шипит она. – В тот день я вытащила ее из океана своими собственными руками, и когда она не согласилась отдать свою кровь, я взяла сама. Я выпотрошила твою мать и швырнула ее обратно, чтобы ты нашла. А теперь я выпотрошу и тебя.

Палуба словно накреняется под ногами, но Реншоу еще не закончила. Она подается вперед, глядя на меня сверху вниз.

– Да, Мира. Я убила ее. Я убила твою мамашу.

Кровь грохочет в ушах, море ревет в венах. Я задыхаюсь, согнувшись пополам. Все, что я вижу сейчас, – это ее тело, ее изломанное тело на бледном песке... И красное пятно в воде. Красное пятно цвета крови, цвета глаз сирены... но не совсем. То был цвет волос Реншоу.

– Я тебя видела, – шепчу я, и весь ужас последних мгновений моей непокорной мамы обрушивается на меня. – Убийца!

Лихорадочно обшариваю взглядом палубу в поисках ножа или еще чего-нибудь, любого оружия, которым можно бы было ее зарезать, покрошить на кусочки. Мне хочется переломать ей все кости, чтобы она орала от боли...

Молния вспарывает небо за ее спиной. Через пару секунд рокочет гром. Но мне плевать. Плевать, сделала ли это я, плевать, прокляла ли я их всех, налетит ли буря, смоет ли нас всех в океан. Она убила мою маму.

– А теперь ты избавилась от всех воспоминаний о своем драгоценном папочке. И каково это, Мира? Каково чувствовать себя совершенно одной? Нужно было тебе пойти со мной в тот день, на причале. Может, теперь ты понимаешь, кто правит этими островами, – говорит она с жестоким смешком.

– Мой... папа? – выдавливаю я.

В глубинах памяти мелькает тень, пустота, связующее заклятье, цена помещенных в мою голову знаний сирен. Мой папа. Я потеряла его. Всего. Как я... как я могла забыть?

– Ты не помнишь его, не так ли? – ухмыляется Реншоу. – Не помнишь, сколько отдала за привязку. – Она фыркает. – Надеюсь, оно того стоило – принять свою сирену и навеки потерять всю семью.

Тучи затягивают небо над головой, тучи самых мрачных оттенков серого. Ливень, рвущий их, барабанит по палубе, капли вонзаются в доски маленькими острыми ножами. А я в отчаянии. Какой во всем этом смысл? Я ведь даже не хочу. Эта буря, этот шторм, он повсюду, в моем сердце, в моей голове, в моей душе. Пусть льет.

И пусть океан хоть сгорит.

Наконец я нахожу на палубе клинок. Трясясь от ярости и горя, поворачиваюсь к Реншоу, ухмыляющейся со своего корабля, и прицеливаюсь ей в грудь.

– Это за мою маму! – кричу я. – За всех нас!

Заношу руку для броска...

Чей-то нож, просвистев мимо моего уха, вонзается в живот Реншоу. Она булькает, зажимая рану. Кровь алым облаком расползается по ее рубашке.

А рядом со мной встает Мирриам, спокойная и хладнокровная.

– А это, дражайшая тетушка, за меня.

Глаза Реншоу удивленно расширяются. Она кое-как вытаскивает из-за пояса пистолет, прицеливается в голову Мирриам...

– Гнилому яблоку не быть сладким, его нужно раздавить...

Но спустить курок Реншоу не успевает. Оружие вылетает из ее руки. Мальчишка, выбивший пистолет, удерживает капитана, устремив на Мирриам полный отчаяния взгляд.

Сет Реншоу.

– Нет, мама. Только не ее. Только не Мирри. – Он оттаскивает мать.

Реншоу шатается, оступается. Лицо ее искажено болью и ненавистью. Каден и Джоби спешно кидаются отцеплять абордажные крюки от «Фантома».

Рядом появляется Эли, согнувшись чуть ли не вдвое, и я вижу, как посерела его кожа.

– Должен... был... увести... Лори.... В безопасность... На Эннор... Охотница помогла... потом вернулась в ковен... успокоить мал.

Я бросаю клинок, кладу руку на его плечо и жду, когда он отдышится. Перемещение взяло свою дань. К нам подходит Мирриам, не отрывающая взгляда от того места, где несколько секунд назад стоял Сет. Я всхлипываю, и она косится на меня.

– Она убила мою маму. Все это время... я думала, это океан, а это была она!

Лицо Мирри искажается. Наклонившись, она крепко обнимает меня.

– Все кончено, Мира. Все кончено.

Так мы и стоим, цепляясь друг за друга, пока мрачный Эли помогает Кадену убрать последние крючья. А потом мы направляемся к Эннору под проливным дождем. Мир плачет вместе со мной.

Дрожащая, измотанная, я как в тумане бреду в свою комнату, через весь замок, держась за перила, подтягиваясь, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, одна, вторая, третья, четвертая...

– Мира, подожди. – На мою руку ложится рука Эли.

– Эли, я не могу, не сейчас.

Он отводит руку, и я поворачиваюсь к нему. Под глазами его лежат темные круги, одежда разорвана и окровавлена. Нерешительно потянувшись, он касается моей щеки.

Слезы. Я и не знала, что все еще плачу. Он стирает вторую слезинку, и я закрываю глаза.

– Она рассказала, что сделала с моей мамой. И воспоминания... папа... я совсем не помню его. Не могу вспомнить.

Эли обнимает меня одной рукой, я опускаю голову на его плечо, и по телу моему пробегает дрожь.

– Тише, Мира. Тише.

Сжав мои пальцы, он тянет меня вверх по лестнице. Шаг, другой... Мы идем по замку, который как будто сжимается, стремясь уменьшить наш путь. Вот мы уже перед дверью, а вот и в моей комнате, окутанной тьмой. Руки Эли поглаживают мою спину, вверх-вниз, вверх-вниз, утешая меня. Я всхлипываю на его груди, но его близость действительно успокаивает рвущееся сердце. Он подводит меня к кровати, и я ложусь, свернувшись клубочком. Эли не уходит, он продолжает обнимать меня, и мы лежим, прижавшись друг к другу, закрыв глаза. Я отдаюсь царящей в моей душе ночи, но какая-то частица меня все-таки отмечает, каково это – быть с ним. Он стал для меня чем-то неизменным, неотъемлемым. И я, почувствовав себя наконец в безопасности в его объятиях, позволяю себе погрузиться в забытье.

На следующий день я просыпаюсь в уже сгущающихся сумерках. За окном сияет вечернее небо, отражаясь в расплавленном золоте моря. Эли рядом нет. Я встаю с кровати, все в той же одежде, в которой сражалась с кракеном, измятой, просоленной, и смотрю, как солнце опускается в море. Я ужасно голодна, но сначала нужно привести себя в порядок. Хромаю в умывальную комнату, борясь с болью в затекшем теле, и обнаруживаю там горячую бурлящую ванну. С благодарностью погружаюсь в нее, соскребаю смерть с тела и волос.

Умывшаяся, освеженная, достаю из гардероба рубашку Агнес, облегающие бриджи, ботинки. У двери задерживаюсь. Я не хочу никого видеть. Пока – не хочу. В животе урчит, и я прижимаю к нему ладонь, словно испытывая неловкость, что замок может услышать столь неприличный звук. Может, он и слышит – он или Эмма, вернувшая свои силы, защищающая меня, как защищает Эли и его дом, потому что за спиной раздается дребезжание, я оборачиваюсь и обнаруживаю еду, появившуюся на низеньком столике у камина. Бокал красного вина, густой суп, свежие, теплые, хрустящие булочки. Шмыгаю носом, шепчу в никуда слова благодарности, плюхаюсь в кресло – и ем. После супа получаю пирог, сладкий, мягкий, сытный, и горячий чай. Откидываюсь на спинку кресла, пью, жую, смотрю, как танцует в камине пламя.

И когда стучат в дверь, я чувствую себя полностью обновленной. Открываю. На пороге стоит Эли с неуверенной улыбкой на губах. Он бросает взгляд поверх моего плеча на столик с опустевшими тарелками и усмехается:

– Кажется, ты нравишься Эмме больше, чем я. Мне пришлось идти и самому добывать себе пищу, а заодно дать Эмме полный отчет о битве и убедить, что я определенно не мертв.

– Ревнуешь?

– У нее на все свои причины. – Он потирает затылок. – Как ты, после...

– Всего? – уточняю я. – Я в порядке. В тепле, безопасности, чистая, накормленная...

– Ты будто о лошади говоришь.

Я хихикаю, и он тоже улыбается. Мягко, тепло, ласково: эту сторону он показывает лишь тем, кому доверяет, о ком заботится.

– А остальные? Агнес, Кай, Лори?

– Живы. Мы лишились двух кораблей, но дозор и Реншоу потеряли больше. Есть и погибшие, – тихо говорит он. – Бриэлль будет пока занята в своем ковене, подбивая счета. У нас есть время перевести дыхание.

И осознать реальность. Нет, это не поражение, но победа в лучшем случае лишь частичная.

– Отнеси меня куда-нибудь, – неожиданно для себя самой прошу я. – Все равно куда, лишь бы там было безопасно. Просто побыть там немного. Мы тоже можем подбить счета – если ты, конечно, достаточно оправился для перемещения.

А что, если он откажется? Придумает какой-нибудь предлог, отступит, оставив погаснуть то, что зародилось между нами. Может, я в нем ошиблась, может, он такой с любой девушкой. Но он смотрит мне в глаза, спокойно, уверенно, и кивает. Потом протягивает руку:

– На короткое путешествие меня хватит. Я отнесу тебя, Мира. Куда угодно.

– Тогда давай посмотрим закат.

Я сжимаю его руку, и меня омывает тепло его прикосновения, его близости, ставшей для меня сейчас, после битвы, после встречи со смертью, куда важнее. И после того, как я узнала правду о судьбе мамы. Эли притягивает меня к себе, улыбаясь мягко и нежно, совсем не так, как ухмылялся тот лихой парень во время нашей первой встречи. Кровь закипает, мы падаем в складку тьмы...

...и выходим в сумеречный мир. Слева от нас – укрытый туманом клочок суши, очень похожий на облако. Справа – ничего, кроме открытого моря и неба. Песок на пляже мягкий, как пудра, и белый-белый. У меня даже перехватывает дыхание, когда я ступаю на него, и набираю в горсть крохотные искрящиеся песчинки, и пропускаю их между пальцами. Как же это похоже на Розвир. Небеса и море перед нами в огне. Горизонт залит золотым и алым. Это так прекрасно, так тихо и мирно, что я просто сижу, молча и неподвижно, впитывая величественную картину. Эли опускается на корточки рядом, глядя на мир вместе со мной.

На наш мир.

Я вздыхаю, когда солнце опускается ниже, окрашивая небеса в более глубокие оттенки багрянца. Смотрю на Эли, и внутри у меня все сжимается. Приятно. Он не отрывает пристального, спокойного взгляда от горизонта. После многих часов, проведенных на тренировочном дворе и в море, кожа его загорела и словно сияет. Как и я, он смыл все следы битвы и, как и я, облачился в белую рубашку и короткие бриджи. Босые ноги его погружены в мягкий песок, ветер ерошит волосы, и я ловлю его запах. Запах полуночи и цитруса. Вдыхаю его, поворачиваясь к нему, и он поворачивается ко мне. Глаза Эли темны и бездонны. В такие глаза можно упасть – и потеряться навеки.

– Недавно, когда мы тренировались, – начинаю я, – а потом перенеслись, мы шли сквозь звездный свет. Я посмотрела на твою руку в моей руке и вспомнила...

– Сон?

Я ахаю:

– Откуда ты знаешь?

Он усмехается и придвигается ближе. Его лицо, его губы – в считаных дюймах от моих.

– Потому что я тоже вижу этот сон, Мира. Уже много лет. Сперва я не знал, что это ты, что это твоя рука в моей руке. Но когда мы познакомились, когда я понял... – Он бережно берет мою руку, переворачивает ее так, чтобы стал виден знак сделки на запястье, наша нерушимая связь. – ...я не смог тебя отпустить. Мне нужно было знать, значит ли это что-то и для тебя. Помогает ли это тебе чувствовать себя менее одинокой.

– Я... Эли...

Сердце бешено колотится в груди. Медленно поднимаю руку, касаюсь его щеки. Глаза его прожигают мои. Этот сон так долго был со мной. Он дарил мне надежду. Ощущение полета, невесомости, свободы... Он обещал нечто большее. Лучший мир.

– Я так долго искала тебя...

Губы его прижимаются к моим, и мир вокруг нас словно взрывается. Его прикосновения, его запах, его губы на моих губах, его пальцы, отводящие от моего лица пряди волос. Его поцелуи нежны, он словно постигает меня, исследует мой рот, подбородок, спускается к ямочке у основания шеи. Я со стоном запрокидываю голову, запускаю пальцы в его волосы, желая, чтобы он стал еще ближе. Желая его всего.

– Может, вернемся на Эннор? – шепчет он, целуя мое ухо, гладя его дыханием, заставляя бутон моего желания, моей страсти стремительно распускаться.

– В мою спальню, – отвечаю я.

Он тихо смеется, сжимает мою руку и поднимает меня. Другую руку я кладу ему на грудь и срываю еще один поцелуй.

Эли слегка отстраняется, смотрит на меня в сгущающемся мраке.

– Что происходит, когда море встречается с небом?

– Не знаю.

– Хочешь узнать?

Я крепко сжимаю его руку, и мы падаем в глубочайшую тень, где нет ничего, кроме звезд и ночи.

Глава 40

Совсем как в моем сне. Мы плывем в небесах, полных звезд, расплавленного золота, сверкающего в глубочайшей бархатной тьме. Я парю, пронзая мир, наполнявший мои сны, преследовавший меня ночью и днем, неизменно присутствуя на краю сознания. И теперь, теперь я опускаю глаза и вижу руку, его руку, руку Эли, сжимающую мою. Сердце неистово колотится, и жар, восхитительный жар разливается по всему телу.

Потом я поднимаю взгляд и вижу его.

Вижу Эли.

Он улыбается, и у меня перехватывает дыхание – от вида его губ, его глаз, от всего. А потом мы падаем. Медленно, медленно опускаемся сквозь пласты теней. Моргаю – и мы уже в моей комнате в замке Эннор, а его рука все еще сжимает мою.

– Сон, – бормочу я.

– Сон, – соглашается он.

Я делаю шаг к нему, его руки ложатся на мою талию, и мы сливаемся. У его губ вкус соли и звезд, мои пальцы скользят по его груди, тянутся к волосам.

– Мира, – шепчет он. – Можно?..

Я знаю, о чем он спрашивает. Знаю, что это значит. И, словно мы все еще падаем, падаем сквозь звезды и бескрайнюю ночь, я обвиваю руками его шею, продлевая поцелуй. И знаю, что была не права, совсем не права, когда боялась. Я потеряла маму, отца и все воспоминания о нем. Но теперь я знаю. Лучше любить, доверять, открывать свое сердце, лучше рисковать потерять все, чем замкнуться, заледенеть и никогда не любить. И все из-за нашего общего сна. Сна о полете. Сна о надежде.

– Да, – говорю я от всей своей измученной души. – Тысячу раз – да.

Его руки перемещаются с моей талии на бедра, и он приподнимает меня, поддерживая, а я обвиваю его ногами, и мы целуемся. Жар разливается меж наших прижатых друг к другу тел. Он опускает меня на кровать, а я притягиваю его к себе.

На миг Эли замирает, глядя на меня, потом нежно убирает снова упавшие мне на лицо волосы.

– Ты прекрасна.

Внутри все переворачивается и пляшут жгучие искры. Я запускаю пальцы в его шевелюру. Потом целую его, целую сильнее, глубже, заставляя опуститься на меня, выгибаясь навстречу, а его рука скользит вверх, нежно поглаживая мои ребра. С этого момента пути назад нет. Только не после этого сна, нашего общего сна, только не после того, как я поняла, что все это время это был он, что я сжимала его руку. Он входил в мои сны, избавляя меня от ночных кошмаров. И он всегда был здесь, за морем. А теперь... теперь, сейчас, в этот миг, есть мы – вместе.

– Дай мне больше, – выдыхаю я.

Мы сплетаемся – руками, ногами, сердцами, мы – сон, в который я возвращаюсь ночь за ночью. Мы – две души, созданные из одного целого. Два существа, всю свою жизнь стремившиеся почувствовать себя полноценными. Мы нашли друг друга среди звезд, во мраке далекой ночи. Он – дом. Мой якорь, моя гавань, моя половинка. С ним я понимаю, что значит любить всей душой, всем телом.

– Мира, я должен сказать тебе кое-что, – нерешительно начинает он, когда мы отдаемся друг другу. – После рождения я был проклят. Проклят нелюбовью. Полюбить меня мог лишь тот, кто столь же чудовищен, как я. Кто-то, кто не совсем человек. Я думал, что всегда буду один. Но потом, в этом сне, я увидел тебя. Увидел твою руку в моей руке и понял, что ты существуешь. И я начал думать – осмелился надеяться, – что я проклят не навеки.

– Эли, – шепчу я, глядя на него, кладу ладони на его щеки и привлекаю его к себе для поцелуя.

Я целую его так, чтобы он почувствовал. Почувствовал то, что чувствую я. Это глубокое ощущение дома. Чтобы узнал, что он – тот самый, что наши души воссоединились. Потом отстраняюсь, глядя ему в глаза.

– Ты нашел меня. Ты не одинок.

Мы проводим эту ночь вместе. И когда в окно проникает утренний свет, он обнимает меня, и в этом теплом коконе, в клубке простыней, рук и ног, мы засыпаем. И видим во сне небо, полное звезд.

– Пора вставать. Сходить за едой, найти остальных, – говорит Эли.

Судя по солнечному свету, пробивающемуся сквозь щели в занавесках, сейчас уже около полудня. Я потягиваюсь, прижимаясь к нему, и он со стоном утыкается лицом в мою шею.

– Или можем остаться здесь.

Смеясь, уворачиваюсь и бреду в умывальную комнату.

– Если замок согласен с тем, что нам пора вставать, он приготовит мне ванну.

Прикрываю дверь – и улыбаюсь, обнаружив, что меня ждет горячая, исходящая сладким паром ванна. Погружаюсь в нее, медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как гудит и ноет все тело, и вздыхаю. Кожа все еще хранит ощущение его ласк, его поцелуев. Как здорово было бы снова забраться к нему под одеяло.

Но остальные и все, что случилось, – Лори, слишком глубоко погрузившаяся в свою магию, раненая Агнес... нет, он прав. Нам всем нужен отдых, отдых и покой, чтобы прийти в себя. Тянусь к мылу, взбиваю пену.

– Увидимся внизу через полчаса! – кричу ему, и секунду спустя слышу, как он закрывает дверь спальни.

Вымывшись, одевшись, заплетя косу, я спускаюсь и вижу растянувшуюся у входа в большой зал Мэгги, словно бы поджидающую меня. Хвост собаки стучит по плитам пола, я чешу ее за ухом и говорю, что она хорошая девочка. Мэгги зевает, демонстрируя пасть, полную огромных зубов, и идет за мной в столовую. Мирриам и Каден уже сидят за столом. Я быстро окидываю их взглядом, оценивая ущерб: несколько порезов, у Кадена забинтована рука, но в остальном разве что синяки и небольшие ссадины. Каден улыбается мне, откидываясь на спинку стула.

– Хорошо поспала? – интересуется он, и Мирриам фыркает, поспешно пряча ухмылку за бокалом.

Я неторопливо усаживаюсь на стул напротив Кадена, тянусь за рогаликом и подмигиваю, не обращая внимания на поддразнивание.

– Да, спасибо. Видела сладчайшие сны.

Глаза Кадена удивленно расширяются, и он хохочет.

В этот момент в зал входит Танит, как всегда элегантная, садится рядом со мной и, наклонившись, шепчется:

– Что-то не похоже, что тебе удалось выспаться.

Покачав головой, закатываю глаза, а она, хихикнув, берет бокал.

Эли появляется через пару секунд. Он садится во главе стола, улыбается – и улыбка эта предназначена только мне. Он расслаблен, он сбросил маску молодого правителя, это снова мальчишка, которого я знаю. Потом Эли обводит взглядом собравшихся, отмечает, кто отсутствует, и вся его непринужденность исчезает.

– А Лори? Кто-нибудь ее видел?

– Я здесь, – раздается голос от двери.

Лори входит, я смотрю на нее и едва не охаю. Она выглядит прежней... и одновременно не похожей на себя. Коже ее все такая же фарфоровая, волосы – черная гладь водопада, но теперь вены на запястьях тоже совсем черные. Обычно после работы с магией они вновь становятся бледно-голубыми, но эти чернильные линии, кажется, теперь с ней навсегда. Лори одергивает рукава, сутулится и спешит к столу, а когда замечает, что мы все смотрим на нее, робко улыбается.

– Я использовала много силы. Это сказывается. – Внезапно она взвизгивает – появившаяся словно из ниоткуда кошка приземляется на стол рядом с ней. – Нова!

Нет, это не обычная кошка. Фамильяр мурлычет, трется о свою хозяйку, позволяет Лори подхватить себя и с довольным видом устраивается на плечах ведьмы пушистой шалью. И, клянусь, в присутствии Новы тьма в венах Лори немного бледнеет.

– Ты же знаешь, что не можешь вернуться в ковен, да? – спрашивает Каден. – Матушка будет дергаться.

– Пускай. – Лори улыбается брату. – Я тренировалась тайно. Не уверена, но, кажется, я способна контролировать свою силу настолько, чтобы не превратиться в рйэфа. После победы над фурией я поняла, что не нуждаюсь больше ни в мал, ни в ковене.

Положив сцепленные руки на стол, Эли подается вперед. Сердце мое трепещет, и я, торопливо схватив еще ломтик хлеба, крошу его между пальцами.

– Так оставайся, – говорит он. – Оставайся с нами, входи в мой круг. Если хочешь, Эннор станет и твоим тоже, как для нас с Каденом.

Лори прикусывает губу и кивает. Слабый румянец заливает ее щеки.

– Спасибо. Да, мне бы хотелось этого. Я так давно не была со своей настоящей семьей, если не считать Бриэлль. Здесь я чувствую себя дома – больше, чем когда-либо в ковене.

– Что ж, вот и договорились. Эмма, не возражаешь? – Эли смотрит на стоящую в дверях хранительницу.

– Ни в коем случае, буду только рада. – Она тепло улыбается Лори, и тарелки перед нами вновь начинают наполняться едой.

Конечно, мы обсуждаем сражение. Когда я рассказываю о кракене, о том, как убила его, Мирриам сначала молчит, а потом вздыхает и говорит то, чего мы все избегали:

– Очевидно, мы победили, но Реншоу все еще жива. Возможно, выведена из строя на какое-то время из-за ранения, но и только. Однако ее флот рассеян, ее маршруты не контролируются – бери кто хочешь, – а Сет недостаточно властен, чтобы сплотить ее людей, пока она выздоравливает.

– И как ты к этому относишься? – деликатно осведомляется Каден.

Мы все понимаем, что он имеет в виду: Сет остановил Реншоу, не дав застрелить Мирриам. Он спас ей жизнь, не думая о собственной. Мы считали, что он неисправим, но теперь я не уверена и знаю, что Мирриам чувствует то же самое.

– Гм-м, противоречиво. – Она пожимает плечами. – К Реншоу – никак. Но битва и ее исход? Я не чувствую, что победила, одни сплошные... противоречия. Сет спас мне жизнь, и теперь на него наверняка обрушится ее гнев. Мне следовало бы его ненавидеть, но я не могу себя заставить. Словно открылись старые раны. Мне хочется встряхнуть его еще разок – за все, через что мы прошли из-за него.

– Дай время. – Я протягиваю ей руку, она сжимает мои пальцы и кивает. А я оглядываюсь на Эли. – Не знаешь, как там Агнес?

– Еще нет, но Джоби уже на пути туда. Утром он взял «Фантом» с небольшой командой и припасы для Розвира. Я видел его перед отплытием.

Благодарно улыбаюсь ему:

– Спасибо.

– Но... – Каден откашливается. – ...возвращаясь к самому важному из того, что нужно обсудить... Кто-нибудь выскажется или это сделать мне? – Он водит пальцем, указывая поочередно то на меня, то на Эли. – Это что-то новенькое.

Я вспыхиваю, опускаю взгляд на стол, потом смотрю в окно. Теперь, когда мы обрели друг друга, я хочу, чтобы это осталось между нами. Только для нас – и ни для кого больше. На Розвире трудно было сохранить что-либо в секрете. А то, что я нашла Эли и отдала ему свое сердце, кажется мне слишком важным, чтобы обсуждать это за обедом.

– Каден, – предостерегающе роняет Эли.

Танит скрещивает на груди руки и лукаво улыбается.

– Нет, продолжай, мне нравится.

Эли проводит рукой по лицу, смотрит на меня, прикусившую губу, потом снова на Кадена.

– Ты привыкнешь.

Я краснею еще пуще.

– Нам нужно перегруппироваться, – выдавливаю я. – Спланировать ответ на действия дозора. Каден?

– Да-да. – Он закидывает руки за голову и ухмыляется. – Обязательно нужно двигаться дальше и обсудить стратегию.

– Не обращай внимания на моего братца. – Лори закатывает глаза.

– Однако Мира права. – Мирриам покусывает зубцы вилки, потом задумчиво кладет ее на стол. – Хватка Реншоу и дозора слабеет. Реншоу не станет рисковать своим флотом так скоро после разгрома. Но дозор все еще здесь и представляет угрозу для островов. Нам нужен план – и нужны шпионы.

– Уже, – говорит Эли. – Но, Мирри, мне нужно, чтобы ты присоединилась к Джоби, как только он вернется с Розвира. Каден, тренируй команды для ближнего боя на суше. И еще, Мирри, дашь отчет о состоянии наших кораблей: полученные повреждения, требующийся ремонт и так далее. Лори?

– Да?

– Мне нужно, чтобы ты рассказала все, что можешь, о ковене и его участии в этом деле.

– Ну, начнем с того, – Лори гладит Нову по голове, – что Бриэлль, может, и охотится на Миру, но, как нам известно, это задание нам спустили неожиданно, сверху. – Она смотрит на меня. – Правящий совет очень хочет заполучить тебя, Мира. Причем живой. Вот почему Бриэлль так осторожна. Они хотят, чтобы ты была захвачена целой и невредимой и доставлена им, а для чего – не знаю.

Я вновь холодею.

– Ясно. Значит, дозор все еще хочет усилить свою власть на островах, в этом теперь можно быть уверенными. Угроза Розвиру сохраняется, если они меня не выдадут. Я по-прежнему остаюсь главной мишенью, и правящий совет делает все, чтобы поймать меня. – Тру переносицу и откидываюсь на спинку стула.

Ну вот. Все всегда сводится именно к этому. Ко мне.

– Мне нужно потренироваться. Одной. – Я встаю и иду к двери.

Еще мне надо многое обдумать, а прямо сейчас – сосредоточиться. Я не оглядываюсь. Потому что, если я это сделаю, я знаю, чей взгляд встречу. Но сейчас мне нужно лишь море.

Глава 41

Бриэлль сидит на собрании охотников. Сидит, не снимая руки с клинка на поясе. Не то что бы она не любила своих сестер-охотниц или не доверяла им – просто она в смятении. В смятении из-за ультиматума, выдвинутого только что малефантой. Она сглатывает. В животе ворочается страх. Еще она в смятении из-за отсутствия Лори.

Утром она вообще не могла держать себя в руках, особенно когда по ковену поползли слухи о том, что сделала Лори, – в то время как Бриэлль знала правду. Знала, как глубоко погрузилась Лори и сколько отдала в битве. А теперь Лори изгнана, исключена из ковена, и Бриэлль отчаянно надеется, что ведьма достаточно овладела собой, чтобы сдерживать магию в своей крови.

Охотница шмыгает носом, едва сдерживаясь, чтобы не сжать рукоять клинка. Все что угодно, только бы удержаться, обрести покой в бушующем море ковена, плыть по которому ей придется теперь в одиночку.

Она смотрит на собравшихся за столом и встречает лишь ледяные стальные взгляды. Они закалены, эти охотницы ковена Септерн. Их учили быть безжалостными, чтобы выживать. В них почти не осталось места теплоте и добру. И Бриэлль не винит их. Если бы не Лори, она знала бы лишь суровую любовь своей приемной матери и холодный интерес малефанты к ее навыкам охотницы, что, наверное, на самом деле вовсе и не любовь.

– ...и, конечно, Бриэлль вскоре поручат новое задание.

Бриэлль вздрагивает и смотрит на главную охотницу, Лессифар. Женщина вздергивает подбородок, указывая на сидящую напротив Бриэлль.

– До поимки ведь остались считаные дни. Не так ли?

– Да, – бормочет Бриэлль и тянется к стоящему перед ней стакану с водой. В горле внезапно пересохло. – Считаные дни. Она достаточно доверяет мне, чтобы ослабить бдительность. Я подберусь ближе, как и планировала.

Лессифар сверлит ее оценивающим взглядом, и Бриэлль поднимает глаза, принимая вызов. Лессифар кивает, удовлетворенная, и переходит к следующей охотнице. А у Бриэлль все внутри падает, хотя она и не показывает виду, просто отпивает немного воды и, скрывая дрожь пальцев, ставит стакан на стол и с грацией хищника откидывается на спинку стула. В голове бушует буря разрозненных мыслей о Лори, о том, куда она исчезла, что сделала. О ее дезертирстве. Так это называют ведьмы. Лори никогда не позволят вернуться в этот ковен – или вступить в любой другой.

После собрания – опять тренировки. Но Бриэлль не до того, она рассеянна и зарабатывает несколько синяков и резкий выговор, причиняющий больше боли, чем полученные ушибы. Волочась в умывальную, она слышит мужской голос. Отчетливый гнусавый голос, от которого желчь подступает к горлу. Завернув за угол, в вестибюль, она видит его. Капитана Спенсера Леггана. На лице его, как всегда, маска безупречной вежливости. Форма отглажена и идеально чиста. Плечи расправлены, руки сцеплены за спиной. Единственное, что указывает на его истинную натуру, на того холодного жестокого монстра, которого Бриэлль теперь знает, – это легкая ухмылка, кривящая уголок рта.

– Бриэлль. – Он отворачивается от встретившей его ведьмы, которая уже спешит в кабинет мал сообщить о посетителе. – Какая неожиданная радость.

– Ох, хватит вежливой чуши, Спенс, – отвечает Бриэлль со вздохом. – Я не в настроении. Мы оба знаем, что я – последняя, с кем бы тебе хотелось столкнуться.

Он усмехается.

– Ты ничуть не изменилась. Это бодрит. Скажи-ка, как там продвигается твое задание? Маленькое чудовище оказалось трудно поймать, да?

– Не твое дело.

– Нет, это очень даже мое дело. – Его серо-стальные глаза неумолимо сверкают. – После исключительного успеха на Дальних островах я занялся Везучими. А Мира Боскавен доставляет мне немало хлопот.

– Ты хочешь убрать ее с дороги, чтобы подчинить себе острова, превратить их обитателей в жалких рабов и...

– Ты так и не поняла, да? – мягко перебивает он, качая головой. – И все еще, спустя столько времени, не видишь правды.

Бриэлль стискивает зубы.

– Я вижу только разбойника.

Капитан подается к ней и режет короткие жесткие фразы:

– Эти острова мои. Не Миры, не Дома Тресильен. Мои. Как глава дозора Везучих островов, назначенный правящим советом, я наведу порядок. Принесу процветание Арнхему. Полагаешь, это правильно – то, что вытворяет каждую зиму крохотное сообщество воров и мародеров? А? – Он выпрямляется, фыркает. – Я сровняю Розвир с землей. От него не останется ничего, мы сотрем это название из всех учебников, со всех карт. Между портами Арнхема и столицей Лицины будет налажена беспрепятственная изобильная торговля, а меня прославят. И предоставят выбор будущих должностей.

– Но остров – часть Арнхема. Об этом ты не подумал? Не подумал о том, что они голодают каждую зиму? О том, что они в отчаянии? Что эти люди нуждаются в помощи, а не в истреблении?

– Подобным типам не поможешь. – Он фыркает, сдерживая смех. – Ох, Бриэлль, порой ты такая забавная. Я и забыл. Как ты любила их на Дальних островах.

Бриэлль вздрагивает и впервые за все время беседы смотрит ему прямо в глаза.

– Где твоя человечность?

Она не может и вспомнить, как могла любить это безжалостное лицо, эти светлые волосы, сияющие, как ей казалось когда-то, подобно солнечным лучам. Там, где она некогда видела страсть, теперь лишь жестокость и шкурный интерес. И если она что и чувствует, то только жгучую ненависть.

– Я соблюдаю закон, – холодно говорит Легган. – Закон, принятый правящим советом, закон, которому все мы должны подчиняться. Знаешь, совет слишком долго позволял всем этим ковенам существовать такими, какие они есть. – Капитан оглядывается по сторонам. – Но магия в любой форме – мерзость, Бриэлль. Она порождает жадность, порождает монстров.

– Это ты – монстр, – начинает охотница, но видит спешащую назад ведьму, жестами зовущую капитана, и поэтому, улыбнувшись, склоняет голову. – Приятно было повидаться, капитан Легган, как всегда.

Легган смотрит на нее.

– Жаль. Нам понадобятся охотники с твоими способностями. Чтобы обезопасить Арнхем, чтобы он процветал. Но ты, Бриэлль, слишком упряма. И слишком чувствительна. Воистину жаль. Такие перспективы пропадают впустую.

Досадливо цыкнув, он отворачивается от нее и следует за ведьмой в сторону кабинета малефанты.

А Бриэлль остается с целым миром чувств – и гневом, который некуда выплеснуть. С минуту походив взад-вперед по вестибюлю, она с рычанием покидает ковен, решив, что лучше уж топтать сапогами тротуары Хайборна. Если то, что говорит капитан Легган, – правда, то Розвира скоро не станет. А Лори сейчас там, на Везучих островах. Новые страдания – и ей опять придется держаться поодаль, сложа руки. Ковен Септерн никогда не вмешается в планы дозора, никогда не рискнет потерять благосклонность правящего совета. На языке Бриэлль остается горький привкус; ее опять терзают сомнения. Неужели ее ковен и вправду останется в стороне, когда будут уничтожать Розвир? Она уже не уверена.

Ни в чем не уверена.

Глава 42

Мира.

Твой остров окружен.

Мира.

Мира.

Я резко вдыхаю и рывком сажусь. Комнату заливает лунный свет. Между нами – скомканная простыня. Выскальзываю из кровати, и комната вдруг накреняется, швыряя меня на пол. Уши наполняются криками.

– Что, Мира? Что случилось? – Эли уже сидит на корточках рядом, приподнимает мою голову.

Я моргаю, с трудом фокусируя взгляд, слыша лишь крики, вопли, плач, нескончаемую боль.

– Сирены. Они предупреждают меня. Думаю, Розвир в опасности. Надо проверить, надо пойти туда.

Я ничего не вижу за пределами берегов Эннора, словно карту – и знания, вложенные в меня, – кто-то свернул, не давая заглянуть в нее. Может, ведьмы нашли способ затуманить мои чувства? Я пытаюсь вновь уловить голос сирены, пытаюсь позвать ее, но нить разорвана. Что, если это единственное сообщение, которое им удалось отправить прежде, чем их чувства тоже отсекли?

– Ведьмы, – выдавливаю я. – Они сделали что-то ужасное.

Эли стремительно – я даже не думала, что такое возможно, – натягивает рубашку, штаны, хватает клинок.

– Подожди, – бросает он, прежде чем шагнуть в тень.

Поднимаюсь, подхожу к окну, потом быстро одеваюсь – в круговороте вертящихся в голове панических мыслей.

Эли появляется мрачный, с диким взглядом.

– Дозор атаковал Розвир. Я только что видел Джоби на борту «Фантома». Они все еще в открытом море. Готовься к бою.

Он напрягается, словно ныряя еще глубже в колодец своей магии, чтобы перенестись снова, и опять исчезает, растворяясь в тени.

Из груди моей рвется стон. Я натягиваю ботинки, быстро собираю в хвост волосы и мчусь в оружейную. Это ловушка? Или наказание за засаду, устроенную нами Реншоу и ее команде, за то, что мы разорвали ее хватку и повредили корабли дозора?

И тут я понимаю. Полнолуние. Прошел ровно месяц после вынесенного дозором предупреждения, а Розвир не выдал меня. И они не просто сгонят людей. Они вернулись, чтобы окончательно уничтожить мой остров.

Каден уже в оружейной, оснащается. Хмурясь, он оглядывает меня с головы до ног.

– Боевые доспехи. По меньшей мере четыре клинка. Найди на Розвире Агнес, потренируйся с ней. Пройди все позиции, как мы с тобой. И, Мира?

– Да?

Он стискивает мои плечи.

– Ты мне нравишься. Не умирай.

На миг прижимаюсь лбом к его лбу. Потом он поворачивается к двум влетевшим в оружейную ребятам из команды Эли и рявкает на них, приказывая скорее собираться. Я тоже поспешно переодеваюсь, вешаю на пояс два клинка, два ножа поменьше закрепляю на предплечьях и пытаюсь унять колотящееся сердце. Зажмурившись, ищу в душе ту грань себя, что является частью семерки. Ту бесстрашную, яростную часть, которая смотрит в лицо штормам, не дрожа и не отступая. Сжимаю кулаки, зная, что время пришло. Мы балансируем сейчас на лезвии ножа, и Розвир может упасть.

Потом я открываю глаза. Я готова.

Эли появляется, когда вбегает Мирриам, уже в кожаных доспехах, с шестью клинками на поясе, бедрах и руках. Она кивает мне:

– Попляшем, Мира?

– О да.

Эли протягивает нам руки, вновь собирается для переноса, и волна тьмы подхватывает нас.

Розвир. Эли опустился на вершине утеса, по ту сторону жилища знахарки. Все дома охвачены пламенем, удушливый дым клубится вокруг ядовитыми облаками. Я, поворачиваясь, смотрю Эли в глаза, запечатлеваю в памяти каждый дюйм его лица. Он сжимает мои пальцы, и я чувствую, что его рука дрожит – значит, перенос уже дал о себе знать, слишком уж часто Эли использует свою силу. Мы молчим, потому что для таких моментов просто нет слов, но он наклоняется и яростно целует меня. А потом мгновенно исчезает.

Мирриам достает два клинка и вертит их, почти жонглируя.

– В первую очередь Эли начнет переносить на Эннор детей. Славной охоты, Мира. Заставь дозор заплатить.

Я тоже обнажаю клинок, точно такой же, как тот, который потеряла, сражаясь с кракеном. Изогнутый обсидиан поблескивает в ночи. А я чувствую, как во мне разгорается гнев. Над головой собирается гроза, и я чувствую ее в себе, каждую вспышку молнии, каждую тяжелую тучу. Я пока не знаю, что смогу сделать с бурей, не знаю, ответит ли она мне, как отвечала маме. Но я зову сюда эту грозу, этот шторм, зову к себе от всего своего переполненного яростью сердца.

И теперь я прошу бурю вырваться на свободу.

– Славной охоты, Мирри, – отвечаю я, и пылающий во мне гнев окатывает странная прохлада. – Без пленных, без пощады.

И мы, сбежав с утеса, бросаемся на троицу дозорных с факелами. Я рублю, чувствуя, как сталь рассекает плоть, царапает кость – и вот уже у моих ног лежат два тела. Мирриам убирает третьего. Он захлебывается булькающим криком, и упавшие факелы гаснут в растекающейся луже крови. Умирающее пламя шипит, оставляя в воздухе медный привкус, а я уже перепрыгиваю через трупы, а мой черный клинок жадно ищет следующую жертву.

Вижу, как двое дозорных валят на землю островитянку. Я бью одного по шее и ломаю ему руку, резко завернув ее за спину. Второго, оскалившись, лягаю, сбивая с ног. Он падает в колючие заросли дрока и вереска, и глаза его выпучиваются, потому что свой клинок я бросаю женщине. Это мать семейства, моя соседка, Ровена, женщина, которую я знаю всю свою жизнь. Она уже не рыдает, она поднимается в полный рост и с диким боевым кличем вонзает лезвие в живот врага. А когда она выдергивает оружие, я отпускаю первого противника и крепко обнимаю Ровену. Она вся трясется, привалившись ко мне.

– Где дети, Ровена?

– В безопасности, – выдыхает она, откидывает с лица волосы и встречается со мной взглядом. Взгляд ее тверд, и я радуюсь: дух борьбы жив в ней, его не выбили. – Юный лорд из тени, он забрал их.

Облегченно выдохнув, сжимаю ее пальцы на рукояти клинка:

– Найди других женщин, скажи им, пусть берут ножи для потрошения рыбы, пусть вооружаются. Эли вытащит вас, как только сможет. Не щадите никого. Сегодня не будет ни пленных, ни выживших.

Она кивает, еще раз крепко обнимает меня и исчезает во тьме. Надеюсь, я еще увижу ее на Энноре. Надеюсь, она сохранит пылающий в ней огонь и переживет эту ночь.

Мирриам хватает меня за руку, указывая на девушку с огненно-рыжими волосами, накинувшую веревочную петлю на шею мужчины и с диким криком затягивающую ее что есть силы.

– Агнес! – узнаю я подругу и бегу к ней.

Дозорный меж тем брыкается, багровеет, мерцающее племя освещает его искаженное ужасом и отчаянием лицо. Я вонзаю клинок ему в грудь, вырываю лезвие, кропя землю красным, и враг оседает.

Агнес смотрит на меня – бешеная, залитая кровью, и мучительно кривится.

– Кай считает, их человек пятьдесят. Я не видела его с тех пор... с тех пор...

– Мы найдем его. – Я привлекаю ее к себе. – Мы найдем его.

Она дрожит в моих объятьях, потом тянется и достает клинок из ножен на моем левом предплечье.

– Я не подумала захватить нож, когда бежала. Пекарня горит...

Из ближайшего дома выплескивается огонь. Жар так силен, что я прикрываю ладонью глаза, кашляя. Агнес вцепляется в мою руку, тянет меня прочь. Глаза слезятся, весь мир в дыму и пламени. А Агнес, половчее перехватив нож, уже бросается на очередного дозорного. Тот пытается перезарядить винтовку. Мы подбегаем к нему, Агнес отпускает мою руку, чтобы нанести удар. Но враг успевает первым. Вскинув винтовку, он бьет ее прикладом в грудь, и Агнес падает, скорчившись. Мужчина достает нож, хватает ее за волосы... и в этот миг время словно останавливается. Я вижу, как он медленно-медленно запрокидывает ее голову, вижу, как расширяются ее глаза, как нож опускается по дуге...

И вдруг дозорный дергается. Длинное лезвие пронзило его грудь. Человек смотрит в никуда, роняет нож – и сам падает наземь. Мертвый. Позади него стоит наша знахарка, мрачная, яростная, в темном облаке собственных растрепанных волос. Я кидаюсь к ней, крепко обнимаю, потом смотрю, как там Агнес, убеждаюсь, что с ними обеими все в порядке. Знахарка сжимает мою руку и улыбается.

– Я не собираюсь покидать свой остров, Мира, – заявляет она. – Дай мне еще клинок, девочка.

Кивнув, дрожащей рукой протягиваю ей нож. Знахарка свирепо хватает его. Потом целует меня в лоб. И Агнес тоже.

– Я привела в этот мир вас обеих, а хоронить совсем не хочу. Если будет шанс – бегите. Слышишь меня, Мира? Это не твой последний бой. Не твой конец. Мы отказались выдать тебя. Так не дай им себя схватить. – С этими словами – и диким воем осиротевшей волчицы – она устремляется к центру деревни.

Агнес сдавленно всхлипывает и поворачивается ко мне. На лице ее, озаренном мерцающим светом пожаров и вспышками пронзающих небо молний, скорбь и боль. Она – тьма и свет, огонь и лед. Как и все мы.

– Они хотят убить нас всех, Мира. Хотят не оставить никого и ничего после себя.

– Знахарка права. – Я проглатываю свою боль, свое горе. – Ты должна выжить. Мы должны выжить. Розвир не просто остров, это наш народ. Дозору не убить остров, если мы уйдем от их пламени. Собирай всех, кого сможешь найти. Нужно отступать.

Агнес кивает, моргая.

– Я начну с дома собраний, а потом пойду по окраинам.

– Хорошо-хорошо. Я за вами. Помоги всем, кто уцелел. Нам нужно добраться до бухты, усадить в гички как можно больше людей и покинуть эти берега.

Мы бежим, то ныряя в тени, то вырываясь из них. Повсюду вокруг царит хаос. Дозор затопил наш остров. Нам не справиться со всеми. Их слишком много. Слишком много. Агнес огибает тлеющий дом собраний, разыскивая тех, кого можно спасти. Я открываю рот, чтобы крикнуть, что кого-то нашла – на земле лежит мужчина, и дыхание еще трепещет в его легких, – но тут воздух слева странно колеблется...

...и кулак врезается мне в лицо.

Глава 43

Перед глазами взрываются звезды. Я падаю. Мир кренится, плывет, туманится. Затем следует острая, жгучая боль.

– Вставай, – рычит охотница. – Так или иначе, но ты отправишься со мной, тварь. Не усложняй ситуацию. Они здесь из-за тебя. С твоей поимкой все завершится.

Тварь?

Я поворачиваюсь, смотрю на нависающую надо мной Бриэлль. Снова сверкает молния, рассекая небо, тут же рокочет гром. И обрушивается дождь. Ливень гасит огонь, пляшущий меж домами. Клубы дыма и пепла обволакивают остров, скрывая его из вида. Остаемся только мы. Я и она. Дичь и охотник, ведьма, преследовавшая меня, вонзившая клинок в грудь Эли, желающая передать меня правящему совету...

Сестры Лори в этот миг я не вижу. Передо мной – охотница, выполняющая задание, охотница, работающая на ковен. Я не хочу идти с ней. Я не стану облегчать ей задачу.

Вскочив, я выхватываю последний клинок. Короткий, острый, опасный, он предназначен скорее для метания, чем для ближнего боя. Но это все, что у меня есть. Сплевываю, ощущая во рту медный вкус крови, и ухмыляюсь.

– Ты правда думаешь, что дозор остановится, как только ты схватишь меня, охотница? Правда думаешь, что в этой ночи есть место хоть для капли чести? Они сожгут здесь все и всех. – Замечаю ее замешательство, секундное колебание, и смеюсь, вытирая с подбородка кровь, марая пальцы. – Это все, на что ты способна?

Рыча, она принимает боевую стойку. И бросается в атаку. Я пригибаюсь, падаю, перекатываюсь. Земля уже скользкая от дождя. Гром вновь сотрясает остров, а у меня перехватывает дыхание: Бриэлль, споткнувшись, промахивается. Я пинаю ее в поясницу. Если она схватит меня – это конец. Одно ее слово, одно заклинание, и ее магия перенесет нас. Я стану пленницей ковена Септерн, а они передадут меня правящему совету. А Розвир продолжит гореть.

Бриэлль резко разворачивается, прищуривается, шипит – и, не успеваю я пошевелиться, в руку мне вонзается крошечный клинок. Кричу, опускаю взгляд, вижу струйку крови и сталь. Сжимаю рукоять, вырываю лезвие, давясь тошнотой. А потом прицеливаюсь и с диким криком отправляю нож в полет. Он входит в бедро охотницы, и та стонет.

Рука пульсирует, кровь пачкает доспехи, но я вскидываю подбородок и вытираю с лица капли дождя. Гроза нависает над нами, и я понимаю, что не контролирую ее. Теперь все зависит от случая.

– Хочешь еще, охотник? Хочешь истечь кровью?

– Чудовище, – выдыхает она, выдергивая из бедра нож.

Клинок с глухим стуком падает на землю, а охотница, передернувшись, смотрит на меня. С удовлетворением понимаю, что ранила я ее в то же бедро, что и в прошлый раз – там, на островке, когда она устроила засаду на нас с Эли. Бриэлль морщится, но встает, выпрямляется во весь рост и идет на меня.

– Я связана со своим ковеном и должна привести тебя. Значит, пойдем по трудному пути.

Я собираюсь. Я знаю, мне не победить. Но ее задание не убийство. И я действительно могу усложнить ей задачу, могу лягаться, могу плясать вокруг нее, пока не выбьюсь из сил. Она захватит меня – она сильна, быстра, смертоносна, – но я не сдамся без боя. Я могу нанести пару ударов по этому хорошенькому суровому личику. А если буду целиться в раненое бедро, может, она никогда больше не сможет охотиться.

Она собирается кинуться на меня, но вдруг застывает. Глаза ее расширяются, рот открывается, и она выдыхает одно-единственное слово. Имя.

– Лори.

Я оборачиваюсь и тоже каменею.

Ведьма, как и мы, окружена дозором и горящими домами, в ночи, озаренной колеблющимся пламенем, среди островитян, дерущихся или спасающихся бегством. Пряди силы вьются вокруг нее, совсем как тогда на корабле. Она словно плетет нити света. Глаза Лори черны как смоль, черные вены змеятся на горле. Я невольно зажимаю ладонью рот. Это жуткое зрелище, потрясающее, великолепное – и ужасающее одновременно.

Она черпает слишком много, и она одна, одна ведьма, один человек...

– Она сгорит! – ахает Бриэлль.

Лори поднимает правую руку, сжимает кулак, и сердце мое замирает, когда она произносит какое-то слово – слово, которое я не могу расслышать из-за бури.

Хлысты света и силы взмывают, поражая цели. Пятеро дозорных падают на землю. Лори хихикает, а черные вены проступают уже на ее скулах.

– Ей не справиться с такой мощью! – кричит мне Бриэлль. – Она погибнет. Лори, нет...

Лори оборачивается, словно услышав охотницу. Но смотрит она мимо нас, на дома. Я прослеживаю за ее взглядом и вижу то, что видит она. Дуло винтовки. Алую куртку. Целящегося дозорного. Целящегося в Бриэлль.

Бриэлль застывает с искаженным ужасом лицом, понимая, что сейчас будет, зная, что сделает Лори, готовая на все, чтобы спасти сестру...

Выстрел.

Лори кидается заслонить Бриэлль. Быстрее звука. Быстрее света. И пуля попадает ей в грудь.

Лори падает.

Бриэлль подхватывает ее прежде, чем она ударяется о землю. Задыхаясь, я бегу к ним. Но тот, кто стрелял, рядом – и я бросаю свой последний, смертоносный клинок, и нож вонзается убийце в горло.

А потом я падаю на колени в размытую дождем грязь, прижимаю руки к груди Лори, пытаясь остановить вытекающую из раны кровь и силу, как тогда, с Эли, когда он был так близок к смерти...

– Эли! – кричу я в ночь. – Эли!

И внезапно он появляется рядом с нами. Бережно высвобождает Лори из рук охотницы, поднимает ее, осторожно прижимает к себе. На миг наши взгляды встречаются, и я вижу на его лице боль, и страх, и изнеможение. Потом он, пошатываясь, уходит в тень, переносясь вместе с Лори. И остаемся лишь мы с Бриэлль посреди безумного хаоса.

Охотница стоит на коленях под ливнем, глядя в никуда. В пространство. А перед ней – разоренный остров. Секунда, другая, и она поворачивается ко мне. Волосы прилипли к ее щекам, глаза пусты. Бриэлль протягивает мне свой клинок.

– Я выбрала не ту сторону, – говорит она просто. – Мне всегда говорили, я всегда думала... Но я все же заняла сторону. И ошиблась. И теперь она, Лори, моя сестра, моя единственная...

Я провожу рукой по лицу, смахивая капли дождя. Хочется плакать. Хочется выть. Розвир, мой дом, мое сердце, пал. И здесь, в этой пустоте, осталась лишь я.

И та, кто охотится на меня.

Я протягиваю руку.

– Еще не поздно, – говорю я. – Присоединяйся к нам. Оставь свой ковен. Помоги спасти тех, кого можно спасти.

Она подавляет всхлип. Подавляет невообразимую, пробирающую до костей скорбь по знакомому ей миру, рассыпающемуся пеплом, обнажая суровую правду. Люди, отвечающие за наши жизни, дозор и правящий совет – вот кто настоящие чудовища, монстры, на которых работает ее ковен.

Потом она сжимает мою руку и поднимается.

– Вместе, – говорит Бриэлль.

Я киваю:

– Вместе.

Глава 44

Мы спасаем кого можем, но этого все равно слишком мало. Эли появляется и исчезает, снова и снова, шатаясь, спотыкаясь, неуклонно приближаясь к выгоранию. Охотница убивает любого оказавшегося рядом врага. Мы продолжаем спасать оставшихся. Но с Пенскало на кораблях прибывают новые дозорные, заполоняя наш остров. И когда небеса, с которых все еще льет дождь, светлеют, мы понимаем, что проиграли. В последний раз, еле передвигая ноги, прохожу по своей деревне, проверяю пульс у лежащих на земле, прикрываю тела. В горле клокочет желчь, желудок сжимается от горя и ярости. Из тьмы выступает Эли с бледным искаженным лицом и вскидывает руку, хватаясь за меня, чтобы не упасть. Немногие уцелевшие после первого нападения здания горят, даже дом собраний тлеет. Мой остров, мой дом, полностью превращен в руины. От него остался лишь пепел.

– Пора.

Киваю и пригибаюсь, спасаясь от выстрела. Бриэлль выглядит неуверенной, ей не по нраву такой уход, но потом она собирается, решаясь довериться ему, и протягивает руку. Эли на миг закрывает глаза, собирая остатки сил, последние капли магии в своей крови. И мы шагаем в тень и падаем сквозь тьму.

Приземляемся со стуком в вестибюле замка Эннор. Я сажусь на пол и просто сижу, обхватив голову руками. Я слишком устала, чтобы плакать. Слишком устала, чтобы делать что-либо. Усталость проникла в самую душу, и никакой сон не исцелит ее, потому что это изнеможение порождено глубочайшим горем. Я горюю о своем острове, о своем доме, о своих людях. Погибли целые поколения. В замке теснятся семьи, лишившиеся всего. Но этого все равно недостаточно для дозора, для правящего совета, которые будут брать и брать, пока не уничтожат все острова – или не возьмут их под свой контроль.

Эли, едва дыша, валится рядом со мной. Тяжесть нашего провала – и его почти полное выгорание – давят на него. Я держу его за руку. Это наша связь друг с другом. У нас нет слов.

– Лори? – спрашивает охотница, и голос ее подобен хриплому шелесту ветра в камышах.

А я смотрю на нее, крепкую, воинственную ведьму-охотницу, и вижу израненную, избитую, окровавленную девушку. Она пошатывается и медленно моргает. Она вымотана не меньше, чем все мы, и тоже чувствует себя побежденной.

– Отведите меня к ней, пожалуйста. Пожалуйста.

– Танит и мой лучший аптекарь занимаются ею. Второй этаж, третья дверь в восточном крыле. – Эли вздыхает. – Помоги им спасти ее, если можешь.

Охотница, кивнув, трет ладонью лицо – и направляется к лестнице. Поднимаясь, она с усилием цепляется за перила.

А Эли, сглотнув, обращается ко мне:

– Я не могу больше переноситься. Извини.

Собираюсь, встаю. Из раны, нанесенной охотницей, снова течет кровь. Я шатаюсь, голова кружится, в глазах туманится, в ушах звенит. Но я поддерживаю Эли, помогая подняться и ему.

– Никогда не извиняйся, никогда. Ты ослаб, потому что сражался за мой остров, за мой народ. Не извиняйся за это никогда.

Подняться по лестнице мы ни за что не сможем. Поэтому, цепляясь друг за друга, почти ползем в большой зал и падаем там на диванчики у камина. Перед нами сразу появляются тарелки с хлебом, сыром, лепешками, и чай, и высокие стаканы с чем-то крепким, горячим. Я глубоко вздыхаю. Эмма подготовилась к этому моменту – где бы она ни находилась сейчас, а сейчас она, скорее всего, с Танит, ухаживает за Лори или присматривает за людьми с Розвира. Благодарность подступает к горлу вместе с тугим комом рыданий, и я делаю глубокий вдох, проглатывая всхлип. Глаза щиплет. Сидящий напротив Эли слабо улыбается, а меня всю трясет. Наклонившись, беру исходящие паром стаканы и передаю один ему. Мы чокаемся, сжимая стекло дрожащими пальцами.

– За Розвир, – хрипло говорит он.

– За Розвир, – повторяю я эхом, и мы пьем, пьем медовую сладость, и дым, и огонь, и я кашляю, со стуком ставя стакан на столик. А потом откидываюсь назад, на спинку дивана. Разливающееся по телу тепло напитка и пронизывающая до костей усталость уносят меня куда-то далеко-далеко.

Где-то час спустя, немного восстановившись, я проверяю, как там Агнес и Кай, и нахожу их занятыми обустройством наших людей и заботой о них. Эли оставляю с Лори, которая все еще лежит без сознания под присмотром аптекаря Хаудена. Охотница неотрывно сидит рядом с ней. А я спускаюсь к морю. Вхожу в воду, чувствуя, как она воспламеняет меня, омывает бедра, тянет за руку. Я плыву, удаляюсь от берегов Эннора, уносимая в глубокую синь успокаивающим ровным течением. Океан – мир покоя, глубины, тишины – исцеляет. Не только тело, но и израненную душу. Соль лечит раны, а прилив – сердце. Глубоко вдыхаю, наполняю легкие пряным бризом и ныряю. Блики на морском дне завораживают, и я теряюсь в этом свете, бездумно перебирая розовые и зеленые пряди водорослей.

Мы немало сделали, и все же они загнали нас. Загнали на Эннор, последний оставшийся остров, и ждут возможности разорвать нас на части. Растоптать. Всякий раз, когда я думаю, что мы победили наших врагов, они множатся и меняются, демонстрируя другую свою сторону, объединяясь против нас. И за всем этим, за пределами видимости, но дергая за ниточки всех: дозор, Реншоу, ведьм, охотников, ковены, всех своих марионеток, – стоит правящий совет. Именно они заключили союз с Реншоу, именно они хотят заполучить меня живой и подчинить своей власти. Я вздрагиваю, все еще не понимая, зачем они охотятся на меня, почему послали за мной Бриэлль.

Глубоко вздыхаю. Из носа вылетают веселые пузырьки. Смотрю вверх, на сияющую чашу солнца над головой. Я чувствую их – корабли, сгрудившиеся вокруг Пенскало, стоящие на якоре возле Эннора, не утруждаясь ни прятаться, ни прикрыться какими-нибудь ведьмиными чарами. Дозор выжидает подходящий момент, чтобы нанести удар и уничтожить нас. И Розвир – я моргаю, и мои слезы сливаются с морем, – Розвир, пустая скорлупка, покрытая рубцами ракушка. Моего острова, моего дома больше нет.

Итак, перед нами два варианта. Мы подчиняемся дозору, и я сдаюсь, жертвуя собой ради общей безопасности. Или мы сражаемся. Бьемся за наши острова. Не ждем, когда они будут готовы атаковать. Мы нападаем первыми – и уничтожаем их оплот.

Захватываем Пенскало и сжигаем их.

Глава 45

– Вы правда ей доверяете? – Агнес упрямо смотрит на сидящую напротив Бриэлль.

Бриэлль не отрывает взгляда от стола, и Агнес откидывается на спинку стула, скрестив на груди руки.

– Она может шпионить, собирать информацию, а потом побежит прямиком в свой ковен и донесет правящему совету.

– Лори верит ей, значит, и мы тоже, – отвечает Эли со слабой улыбкой. – Она ушла из ковена. И сражалась за нас бок о бок с Мирой на Розвире.

Мы в парадном обеденном зале. Мэгги лежит у моих ног, постукивая хвостом, разгоняя пляшущие в косых солнечных лучах пылинки. Агнес, надувшись, смотрит на Кая, а тот поднимает брови. Я приглаживаю косу, оглядываю наше довольно странное сборище. Ближний круг расширился. Каден, Мирриам, Джоби и Перл сидят с одной стороны. Справа от меня Брин задумчиво пожевывает мундштук своей трубки, потом расположились Бриэлль, Эли, Танит и Феок. Агнес и Кай напротив меня, так что всего нас двенадцать. С Лори – тринадцать. Тринадцать чудовищ, ведьм, островитян, контрабандистов и мародеров, объединившихся против правящего совета и их дозора, чтобы вернуть Везучие острова.

– На Дальних островах дозор использовал ту же тактику, – замечает Бриэлль.

– Тоже под командованием капитана Спенсера Леггана? – спрашивает Мирриам.

Услышав это имя, Бриэлль передергивается и медленно кивает.

– Я была там. Была там до того, как они пали, и после тоже. Теперь там обитают лишь призраки. Никому не пожелаю подобной участи.

– Значит, история повторяется, – шипит Агнес. – И когда правящий совет приберет нас к рукам, что тогда? Возможно ли вообще для нас будущее?

Мы все умолкаем, размышляя. Представляя Везучие острова, тоже ставшие пристанищем призраков, с Розвиром, превращенным в груду камней и щебня.

Я сглатываю.

– Мы должны бороться, и бороться с умом. – Обвожу взглядом всех собравшихся здесь, друзей из моего прошлого, настоящего и – надеюсь – будущего. – Если мы захватим Пенскало, то уничтожим дозор на корню. Перережем пути снабжения островов. Разрушим их тюрьму, их оплот и отправим послание правящему совету.

Глаза Кадена вспыхивают:

– Мне нравится ход твоих мыслей.

– Я останусь на Энноре, – говорит Танит, – с Лори и Эммой, на тот случай, если ковен Септерн решит снова попытаться ослабить наши защитные чары, пока все вы отвлечены другим. Но я согласна с сиреной.

Благодарно киваю ей.

– Куда бы ни пошла Мира, я с ней, – тихо заявляет Агнес. Я протягиваю руку и сжимаю ее пальцы. – Но если ты задумала самопожертвование, если выкинешь хоть что-то подобное...

Я вскидываю руки, ухмыляясь:

– Что ты, как я посмею!

– Тогда ладно, – говорит Кай. – Розвир с тобой.

– Как и Пенриф, – добавляет Феок.

– И Эннор. – Эли встречается со мной взглядом и подмигивает. – Устроим хорошую заварушку.

– Лучшую, – соглашается Каден.

– Воистину, – хмыкает Мирриам.

– И даже не думайте оставить меня... – начинает Перл, и мы все смеемся, а Каден говорит:

– Даже не мечтай, привиденьице. Если все согласны, давайте обсудим таланты Перл в работе с ядами...

Вены Лори – как чернильные завитки, змеящиеся под алебастровой кожей. Бриэлль снова сидит рядом с ней, следя за каждым вздохом, каждым подрагиванием ресниц. Ведьма спит, напоенная приготовленным аптекарем снадобьем.

– Она должна была уже исцелиться, – бормочет Танит.

– Но не исцелилась, – завершает Эли.

Нечасто он теряет самообладание, нечасто выглядит неуверенным. Но у постели Лори я вижу в нем того сироту, юного лорда, мальчишку, вдруг оказавшегося на острове в качестве главы семьи, уязвимого, одинокого, если не считать Эмму и Кадена, и совершенно не представляющего, что ему делать.

– А не поможет ли что-то, сделанное ведьмами? Заклинание, или чары, или еще что-нибудь? – спрашиваю я, и Бриэлль вяло пожимает плечами.

Я быстро примирилась с ней – видя, как она предана сестре, зная, на какой риск пошла охотница, отвернувшись от своего ковена. Она выбрала Лори, а не их – не умом, но душой. Если они найдут Бриэлль, ей конец. Они не позволят ей жить со всеми ее знаниями о закулисье ковена Септерн.

Танит качает головой:

– Я ничего не нашла. Ведьмы Тресильен много чего оставили после себя, но ни одно из их зелий не действует. Ей нужно что-то другое. Магия вытекает из нее, и ничто, даже... – она косится на меня и слегка морщится, – ...даже кровь магических созданий, не укрепляет ее. В книге сирен, добытой тобой в ковене, Мира, тоже ничего нет. Не думаю, что что-либо в этом мире может сейчас ей помочь. Все зависит от удачи и терпения.

Я поворачиваюсь к Эли:

– Ты должен сказать Кадену, чтобы он прекратил тренировки с командами. Ему надо быть здесь, с ней, на случай...

Эли с печалью смотрит на меня. А я не могу завершить фразу. Не могу представить, какой станет жизнь Кадена – солнечного, жизнерадостного, полного энергии, – если он потеряет сестру. Но такова наша реальность. Это война, и выживем мы не все, если только не найдем в ближайшее время решение. Эли стискивает мои пальцы и кивком благодарит Танит.

– Ты права. Его место здесь.

Этой ночью мы лежим, переплетенные друг с другом. Губы мои припухли от нежных поцелуев. Тела наши утомлены и опустошены. Он прижимается ко мне еще теснее, проводит пальцем по моему лбу.

– Мира, а что, если я скажу тебе, что нашел способ? Что-то, что могло бы все изменить?

– Скажи.

– Ты знаешь, что мой отец оставил для меня письмо, которое потом передала мне Эмма, – о нашей магии, о том амулете, да?

Я киваю, молча прося его продолжать.

– Этот перенос, перемещение между мирами... отец писал, что миры лежат слоями, один над другим, и, чтобы войти в какой-то, тебе должно быть что-то от этого мира нужно. Так вот, я пытался, как раз перед тем... что случилось на Розвире.

Сердце бешено колотится в груди.

– И?

– Думаю, лучше тебе показать.

Я сажусь, а он тянется к медальону, сжимает цепочку в кулаке. И смотрит на меня. На лице его дрожат тени и серебристый лунный свет, разлившийся по морю и сочащийся в окно. Эли встает, натягивает штаны и под моим взглядом пересекает комнату.

– Я представил мир, как этот амулет, – говорит он. – Представил своего отца с этим медальоном на шее. А потом представил, как прорезаю проем между этими двумя точками, от амулета – в его мир.

Эли пристально смотрит в пространство между кроватью и дверью, и в зыбких тенях вдруг появляется проем. Сначала там лишь дым, и звезды, и полночь – мир, сквозь который мы пролетаем, когда Эли перемещается. Потом чернота подергивается рябью. Разглаживается. И я вижу густой темный лес. В спальню врывается запах перегноя и сосен, и я, ахнув, спрыгиваю с кровати. Эли дрожит, и я замечаю капельки пота, выступившие на его лбу, и слишком яркий румянец.

– Эли, не надо. Будь осторожен.

Проем снова рябит, сменяется дымом и звездами – и исчезает. А Эли, задыхаясь, сгибается пополам.

– Это... это мир моего отца.

Зажав рукой рот, я смотрю на скользящие тени, секунду назад бывшие чем-то совсем другим. Целым иным миром.

– Эли! Ты это сделал!

– Да. Сделал.

Несколько минут мы молчим, пока он приходит в себя. Эли сидит на краю кровати, цепочка, словно вода, течет сквозь его пальцы, поблескивая серебром. Он кладет амулет рядом с собой, а я пристраиваюсь с другой стороны от этого парня, который только что совершил нечто невообразимое, который, возможно, сумеет переходить из мира в мир...

– Это... что-то запредельное, Эли. Это новая магия. Сомневаюсь, что даже ведьмы способны на такое.

– Я думал, может, в том мире есть что-то, что помогло бы Лори. Что, если мой отец нашел что-то? Он ведь уходил, чтобы спасти маму. Вдруг он нашел то, что способно исцелить любую ведьму или, может, только ведьм Тресильен? Если бы я мог отыскать его, если бы мог перенести к нему Лори, может, я мог бы ее спасти.

Сжимаю его руку:

– Значит, ты должен найти для нее помощь.

– Но не раньше, чем Эннор будет в безопасности. Мира, в письме было кое-что, чего я до недавнего времени не понимал, но, думаю, это связано с тобой. – Он мешкает. – Отец назвал правящий совет завоевателями. Написал, что они намерены использовать магию для порабощения.

Я хмурюсь.

– Правящий совет? Не понимаю.

– Вот и я не понимал, очень долго. Но когда Бриэлль отправили захватить тебя, а не осушить, я начал задаваться вопросами.

Холодок пробегает у меня по спине.

– Думаешь, они хотят использовать меня как-то иначе, использовать мою магию...

– Да. И я никогда раньше не задумывался, почему ковены обязаны отдавать часть крови, которую они добывают, правящему совету, как налог. Я полагал, что дело в контроле, получении прибыли от нашей работы, но теперь, кажется, начинаю понимать. Фабрики на севере, скупка серебра, винтовки... – Он притягивает меня к себе. – Но я должен знать. Единственный способ защитить тебя – понимать, с каким врагом мы имеем дело и что они замышляют.

– Думаешь, они пошлют другого охотника?

– Да. – Эли пристально смотрит на меня. – Вот почему сперва нужно обеспечить безопасность Эннора. Ради всех вас. Эмма и Танит могут отчасти защитить остров, выиграть нам время. Но если нас ждет осада, им не выстоять. Слишком много невинных, живущих здесь, погибнет, а я не могу этим рисковать.

Судорожно вздыхаю. План, который только-только формировался в наших головах, похоже, прочно утвердился.

– Мы захватываем Пенскало, обеспечиваем безопасность Везучих островов, а потом ты уходишь. Вместе с Лори. Находишь мир своего отца и спасаешь ее. И выясняешь, кто ты, Эли. И отыскиваешь ответы на вопросы о правящем совете и их планах.

– И возвращаюсь за тобой. – Он поворачивает мое лицо к себе, смотрит мне в глаза. – Я вернусь. Я найду тебя на Розвире, восстанавливающей остров вместе с твоими людьми.

Мы снова ложимся, и я утыкаюсь носом в ямочку между его ключицами.

– Путешественник, покоритель миров, принеси мне частичку другого мира, – шепчу я, целуя его шею, подбородок и думая об открывшемся проеме, о лесе, о том невозможном, чему я только что была свидетелем. – Но, главное, принеси мне себя.

Глава 46

Мы готовы мстить. «Фантом» идет под покровом ночи. Я стою на палубе, с клинком на поясе, рядом с Агнес. Все так, как должно быть перед последним боем, перед решающей высадкой. Дозор уничтожил мой дом, убил моего отца, а я все еще не могу отыскать в сознании никаких воспоминаний о нем. После заключенной с ведьмами сделки они ускользают от меня. Этими бесценными, невосполнимыми сокровищами я расплатилась за привязку карты.

Мы встаем у старого причала Пенскало, в тишине и тумане. Обвожу взглядом команду – это семерка, с которой я плавала на кораблекрушения, и экипаж «Фантома». У каждого из этих людей есть свое место в моем сердце. И каждый из них готов вернуть то, что принадлежит нам. Острова. Дом.

– Двигаемся прямиком к тюрьме. Убиваем всех дозорных, кого увидим, – говорю я. – Кай – замыкающий. Все остальные, занимайте свои места. Жителей Пенскало должны были предупредить, чтобы они держались подальше от ближайших к тюрьме улиц. Если кто-то из островитян захочет взять в руки оружие и присоединиться к восстанию, добро пожаловать.

Кай кивает мне, серьезный и собранный, и я киваю в ответ, отключая ту часть сознания, которая тревожится, увижу ли я его снова. Вернемся ли мы. Не могу думать об этом – только не в шторм, только не сейчас. На миг сжимаю руку Агнес – и спрыгиваю на набережную.

В эти предрассветные часы городок погружен в сон. Мы призраками скользим по пустым улицам. Никто не осмеливается нарушить установленный дозором комендантский час. Мы уже приближаемся к тюрьме, когда я вижу плакаты. Приговоренные к повешению: пятеро мужчин, две женщины. Сглатываю. В горле стоит комок. Все это островитяне, и повесить их должны сегодня. Я показываю плакаты Каю, и он мрачнеет, понимая. Моя роль при любом кораблекрушении – поиск выживших. И эти люди, наши люди, жители Пенскало, выживут. Ужас власти дозора кончится. Они больше не будут отбирать ничьи жизни.

Мы ждем сигнала в тени ближайшего к тюрьме переулка. Мирриам стоит рядом, сжимая клинок, серебрящийся в рассеянном лунном свете. Раздаются три крика. Я делаю глубокий вдох, собираясь, и следую за Каем, двинувшимся к главному входу. Дверь открывается. На пороге стоит Эли, и я улыбаюсь ему, проходя мимо. Он молча показывает нам, где дозор. Мы разбиваемся на пары. Я в паре с Агнес. Киваю на винтовую лестницу, ведущую вниз, туда, где томятся пленные, и мы вместе ныряем во тьму.

Когда я была здесь в последний раз, я так боялась. Робела, нервничала. Но сейчас... сейчас я в ярости – и полна решимости. Дозор уже забрал все. Что ж, теперь они почувствуют на себе мой гнев. Прижимаю пальцы к метке сделки на запястье, пульсирующей боем военного барабана. Кровь кипит, я чувствую струящуюся по венам искрящую силу, силу настоящей сирены – и хватаюсь за нее, и леплю, превращая в то, что смогу удержать. В то, что смогу направить. Я еще не контролирую ее в полной мере, но у меня есть ярость. Ярость, которую я могу отточить, превратить в оружие. Я стою перед рядом запертых дверей – толстых, деревянных, на старых железных петлях, и представляю отчаяние, и голод, и страх, что скрыты за ними. Это подпитывает мою внутреннюю силу. Я лелею ее, вливаю в нее все, что имею, а потом вскидываю руки, как тренировалась на пляже, и высвобождаю энергию.

Сила вырывается из меня, точно молния, точно ураган настоящей бури, и петли разбиваются вдребезги, а двери распахиваются. Тяжело дыша, согнувшись, уперев руки в бедра, озираю учиненные мною разрушения. Больше у меня ничего нет, это все, что я могу вылепить и выпустить со своим жалким контролем. Но и этого достаточно, чтобы освободить наших земляков, пленных островитян. И когда они начинают выползать из камер, истощенные, шатающиеся, с дикими глазами, сердце мое едва не разрывается.

– Вы свободны! – кричит им Агнес. – Грядут перемены! Идите к выходу, возвращайтесь домой и прячьтесь. Скажите своим семьям, чтобы не высовывались. А если явится дозор, не открывайте!

Я выпрямляюсь, переводя дыхание. Такое ощущение, словно я плавала ночь напролет. Одно дело – призвать бурю, которая уже бушует где-то, и совсем другое – сотворить молнию из искры в твоих собственных венах.

Пленники покидают камеры, проскальзывают мимо меня – мужчины, женщины, даже те, кто только-только переступил порог детства. Мне больно от вида их изможденных лиц, заострившихся скул, пустых запавших глаз. Мы проверяем камеры, убеждаясь, что вышли все.

– Помни о Брине, – поворачивается ко мне Агнес. – И о своем отце.

Больше она ничего не говорит, но мы обе думаем: Брин уже не тот, что прежде, после времени, проведенного в этой тюрьме. Сырость гранитного пола и стен, скудная пища, страх и неуверенность так и не покинули его. Он стал тенью того лидера, которым был раньше. Я сжимаю кулаки. Хватит. Никогда больше.

Мы спешим обратно вверх по лестнице. Идем по крепости, выслеживая выскочивших из постелей дозорных, забивая крики обратно в их гнусные рты. Я указываю на кабинет капитана, и Агнес кивает. Мы обе хотим найти его. Капитана Спенсера Леггана. Я бесшумно поднимаюсь по лестнице, Агнес не отстает. На площадке никого. Обнажаю клинок, зная, что во мне не осталось больше силы сирены. Сердце в груди колотится, готовое к бою. Я распахиваю дверь кабинета...

Пусто.

Со вздохом захожу внутрь. Вот стул, на котором я сидела, умоляя пощадить папу и Брина. Вот его стол, его кресло, окна, выходящие на побережье Пенскало. Обхожу комнату, разглядывая мелочи, свидетельствующие о богатстве и власти: портреты на стенах, тикающие на каминной полке часы, медали в рамках и хрустальные графины, наполненные дымчатой янтарной жидкостью. Хочется спалить это все.

– Он ведь не на Пенскало, верно? – Агнес поднимает миниатюрный портрет, рассматривает его и тут же роняет. – Здесь только дозор. Его подчиненные.

– Мы доберемся до него, Агнес, – отвечаю я ей. – Может, не сегодня, но мы обязательно...

Я замолкаю, прислушиваясь. Потом указываю на дверь, и мы обе прячемся за створкой. Шаги – медленные, приглушенные – направляются сюда. Вошедший озирается в темноте, потом крадется к столу. Открывает ящик, шарит в бумагах, откладывает пару листов и продолжает поиски. Меня раздирает ярость. Эти плечи, эти курчавые волосы мне хорошо знакомы. Кончиками пальцев толкаю ручку, закрывая дверь. Парень поднимает глаза – и видит меня, окутанную тенями, со сверкающим в тусклом лунном свете клинком.

– Привет, Сет.

Глаза его в ужасе расширяются, но прежде, чем он успевает вскрикнуть, я оказываюсь возле него – и приставляю к горлу подлеца клинок, вынуждая его бухнуться на колени. Агнес идет к нам с хищной ухмылкой на губах, а я чуть сильнее вдавливаю острие ножа в податливую кожу. Сет сглатывает, глядя на нас снизу вверх, и я чувствую, как вертятся шестеренки в его мозгу, прикидывая, как бы ему выкрутиться. Но на этот раз уйти ему – парню, обманувшему и предавшему меня, разбившему мое сердце, – не удастся. Я долго ждала этого момента. Ждала, когда он узнает страх – настоящий страх. Ждала, когда его жизнь повиснет на острие моего клинка, и он будет молить о пощаде.

– Назови мне хоть одну причину, почему я не должна перерезать тебе глотку, – шиплю я.

Сет глупо моргает. Лицо его искажено паникой.

– Если ты убьешь меня сейчас, они узнают, что ты здесь. Они хотят заполучить тебя, Мира. Они идут за тобой.

Глава 47

– Они идут за всеми вами.

В комнате воцаряется тишина. Мы с Агнес переглядываемся. Снаружи внезапно гремит боевая песня, и я борюсь с искушением отдернуть занавеску и выглянуть в окно. Бой за Пенскало начался.

– Мы уже знаем, что они хотят уничтожить нас, – рычит Агнес. – Старая новость, предатель.

– Я имел в виду не островитян. – Взгляд Сета мечется, перескакивая с меня на Агнес и обратно. – Правящий совет охотится за такими чудовищами, как она, – монстрами с магией в венах. За людьми с магией. Им нужно не то, что ты думаешь, они...

Внезапно в коридоре раздаются шаги. Я оттаскиваю Сета за тяжелую портьеру, не отрывая клинка от его горла, а Агнес, обогнув стол, скрючивается рядом и задергивает штору, укрывая нас. Шаги останавливаются, дверь медленно, со скрипом открывается. У меня перехватывает дыхание: в комнату входят двое. Мы слышим, как они откашливаются, как отодвигают стул. Они устраиваются так, словно их совершенно не волнует хаос, царящий внизу и снаружи. Лязгает металл о металл, гремят выстрелы, трещит голодный огонь, волны шума битвы то накатывают, то отступают, словно прилив, но людей по ту сторону занавески явно не беспокоит гибель дозорных.

– Полагаю, этот кабинет защищен? – рокочет мужской голос.

– Даю слово. Никто из них не ворвется в эту дверь, пока вы здесь, а как только мои люди расчистят путь, мы отправим вас обратно.

– Отлично, Легган. Как всегда.

– Выпьете что-нибудь, ваша светлость?

Раздается тихий хлопок – это откупорили бутылку. Потом булькает наливаемая в бокал жидкость, звенит хрусталь, затем следует секундная пауза: бокалы подносятся к губам, и я замираю. Они чокаются! Как будто пьют за победу! Пальцы Агнес стискивают мое запястье. Я прикусываю язык, сосредоточившись на боли, которую причиняют мне ее впившиеся в кожу ногти, и мечущиеся по венам искры, скапливаясь, сливаясь, постепенно начинают успокаиваться. Я бесшумно выдыхаю и киваю подруге. Но руку она не убирает.

– Где девчонка? Я думал, она возглавит атаку.

– Мы полагаем, она выпустила пленных. Мою люди найдут ее, она не могла уйти далеко.

– Хорошо, хорошо. – Мужчина вздыхает, и скрипит стул, словно сидящий привольно откинулся на спинку. – Сам знаешь, она нам нужна. Когда я издам закон, поднимется волна недовольства. Вся эта магия, вся эта сила должна быть в наших руках, а не в руках ведьм, аптекарей и этих тварей. Они будут приходить и молить нас. Надеюсь, ты готов к следующему этапу. Нужно продемонстрировать им, кто тут главный.

– Всегда, ваша светлость. – Капитан прочищает горло. – А островитяне?

– Острова сожгите. Сожгите их все, как по мне. Слишком долго они блокировали торговые пути. Как с Дальними островами – и отреза ткани не доставишь из наших портов в Лицину без эскорта. Торговцам это не нравится. Ничуть.

– Об этом позаботятся.

– Отлично. Что это за вино? Превосходное.

– Это вино подарили мне вы, после того как мы установили вашу власть на Дальних островах.

– Я? Гм-м, у меня, несомненно, хороший вкус. – Мужчина хмыкает, и у меня скручивает желудок.

– Вы заберете сирену в Хайборн, ваша светлость?

– У нас на нее большие планы. Охотница ковена Септерн провалилась, так что мы взяли дело в свои руки. Этим ведьмам нельзя доверять, ни одной из них. Слишком они связаны с Домом Тресильен. Дурная кровь. Очень, очень дурная кровь.

Раздается осторожный стук в дверь. Судя по скрипу стульев, мужчины оборачиваются. Потом один из них встает и пересекает комнату; слышится приглушенный разговор.

– Ваша светлость, путь чист. Вы можете спокойно продолжить свой путь.

– Отлично.

– Могу ли я спросить, что будет с командой Реншоу? С ее сыном?

– О, Реншоу пока полезна. А на мальчишку мне наплевать. – Сет рядом со мной напрягается. – Вечно он шныряет поблизости. Если поймаешь его с поличным, выпори и посади в тюрьму. А потом повесь вместе с мародерами. Держу пари, Реншоу и не заметит. Ее больше заботит, как бы сохранить нашу благосклонность.

Шаги удаляются, дверь закрывается, и я облегченно выдыхаю. Агнес отодвигает штору и смотрит, прищурившись, на два пустых бокала и хрустальный графин с янтарной жидкостью.

– Ублюдки, – бормочет она, обходя комнату, точно кошка в клетке. – Говорили о нас так, будто мы ничто. Что-то, что можно походя раздавить сапожищами.

Я отвожу клинок от горла Сета. Он, трясясь, отшатывается и наваливается на стол.

– Теперь ты мне веришь? – спрашивает он с горечью. – Мать считает себя очень умной, равняет себя с ними, но она – всего лишь одна из их пешек. Как и все мы.

– Ты за этим и пришел? За информацией? – осведомляется Агнес.

Сет пожимает плечами.

– Если я хочу сбежать от них всех, мне потребуется что-то на них. Что-то, чем их можно шантажировать – ну, просто пригрозить, чтобы они не стали искать меня, когда я уйду.

– Так ты дезертируешь? Правда? – Я прищуриваюсь. – Долго же ты ждал.

– Когда она наставила пистолет на Мирри, там, на корабле, все изменилось. Она бы убила ее, не раздумывая, – мою кузину, дочь собственной сестры. Мы для нее ничто. – Сет сглатывает. – Ты знала, что всегда есть черта, о существовании которой и не подозреваешь, пока не пересечешь ее? Ну, вот так и со мной.

Я вспоминаю тот момент, когда Реншоу призналась в убийстве моей мамы. Реншоу – убийца. Холодная, расчетливая, бесчеловечная. Я все еще не могу заставить себя верить Сету, но слишком многим обязана Мирриам: шансом поговорить с ним, сделать свой собственный выбор. Я ненавижу этого парня с неистовством опустошающего землю шторма, но, глядя на него сейчас, понимаю, что не стоит терять собственную человечность, убивая его. Как он сказал, все мы пешки в чужой игре.

– Правящий совет хочет заполучить всю магию, – мрачно говорю я, прокручивая в голове разговор мужчин, и смотрю на свои руки.

Дело не только в Везучих островах. Мы – всего лишь небольшое неудобство, пятно на морском пейзаже. Это вопрос власти на континенте, вопрос денег и контроля.

– Мне нужно рассказать Эли. Все должны об этом узнать.

– Но почему ты, Мира? – спрашивает Агнес. – Зачем им нужна ты?

– Из-за магии, полагаю. Магию они ценят превыше всего. – Я качаю головой. – Нам нужно идти. Вернуться на «Фантом», вывести всех. Найти другие команды. Пусть все тут сгорит. А народ Пенскало заберет то, что принадлежит им.

– А я? – неуверенно подает голос Сет. – Я пойду с вами?

Смотрю на него, потом на Агнес.

– Ты их слышала, они его выпорют, если поймают. А потом, скорее всего, повесят.

Агнес пожимает плечами, изображая безразличие.

– Он этого заслуживает.

Приподнимаю брови – и тоже пожимаю плечами. Я знаю, что отведу его к Мирри, я уже решила. И Агнес на самом деле так не думает. Никто не заслуживает того, чтобы его оставили на милость капитана Леггана. И когда Сет съеживается, робко глядя на нас, я понимаю, что уже не злюсь на него так, как раньше. А что я чувствую? Он предал меня, использовал... но я не чувствую ненависти, я больше не хочу видеть, как он страдает.

Что я чувствую к Сету, так это жалость.

– Мы доставим тебя Мирриам, – говорю я тихо. – Ты ее родственник, ей и решать.

Плечи Сета поникают.

– Спасибо.

Агнес закатывает глаза, и я знаю, что она думает. Я слишком мягка. Нужно было бросить его, чтобы он достался дозору. Но смертей и так было достаточно. Достаточно ненависти. Я не хочу, чтобы еще одна душа была на моей совести, даже душа Реншоу. У нас есть проблемы и посерьезнее.

Мы проверяем, чисто ли в коридоре, выскальзываем из кабинета и спускаемся по лестнице. Дым клубится грозовыми тучами, по тюрьме разносятся надсадные крики. Прикрыв ладонью рот, спешу за рыжими волосами Агнес, надеясь, что и Сет не отстает. Мы возвращаемся к старому причалу той же дорогой, что и пришли сюда, встречая по пути других, ухмыляющихся, измазанных сажей, забрызганных вражеской кровью.

В какой-то момент к нам присоединяется Мирриам.

– Ничего беспорядочки, а?

Я киваю на Сета:

– Что думаешь? – И Мирриам, охнув, бьет его кулаком по плечу.

– Ой, – скулит он. – Это обязательно?

– Собираешься бежать к дозору?

– Нет, – бормочет он, потирая руку. – Я только что сбежал от них.

Мирриам снова замахивается, и на сей раз удар приходится в челюсть.

– Мирри! Что за?..

– Это за ту засаду. За то, что пошел против нас.

Сет сплевывает кровь.

– Я это заслужил.

– Вот уж точно.

– Теперь он твоя проблема, Мирри, – говорю я, огибая угол таверны – пустующей, ведь еще не снят комендантский час. – Предоставляю тебе решать, что с ним делать.

Она молча смотрит на кузена – с печалью, гневом, разочарованием, к которым примешивается еще что-то. Любовь? Да, и облегчение.

– Не обещаю, что не вышвырну тебя за борт, – грубо бросает она. – Но можешь бежать с нами на «Фантоме». А потом уж я придумаю, как с тобой поступить.

Сет выдавливает улыбку.

– Вышвыривание за борт я тоже заслужил. Прости меня, Мирриам. Мне так жаль.

– Знаю, – тихо говорит она и берет его за руку. – Поверь, знаю. Но ты еще не снят с крючка. Я не верю, что ты больше не разобьешь мне сердце, братец.

Мы добираемся до старой пристани. Команды уже суетятся на кораблях и лодках, поднимая паруса, чтобы уходить от Пенскало. «Фантом» ждет. Облокотившийся на перила Джоби замечает Сета – и закатывает глаза. Эли и Каден уже на борту. Взгляд Эли скользит по Сету, останавливается на Мирриам, и та приподнимает брови, пожимая плечами. Эли, поджав губы, отводит взгляд. Обсуждение отложено на потом. Он достаточно доверяет Мирри, чтобы пока оставить все как есть.

Я почти ожидаю, что на причал вот-вот выскочит дозор. Что появится Реншоу со своей командой и клинками. Смотрю поверх старой пристани на город, на клубы дыма, валящие из горящей тюрьмы, и сердце подпрыгивает к самому горлу, когда я представляю, как островитяне выходят на улицы, видят разрушения – и возвращают себе контроль над своим островом. Без крепости дозора на Пенскало больше нет. Остров свободен.

Мы отчаливаем. Паруса наполняются морским ветром, я облокачиваюсь на поручни, вижу первый поднявшийся над тюрьмой красный язык пламени – и такое же пламя вспыхивает в моем сердце. Оплот дозора горит.

Глава 48

– Дозор уже разбегается по своим кораблям, – говорит Эли, подходя ко мне.

Я приникаю к нему, вдыхая запахи дыма и пепла.

– Брин, Феок, Перл и еще несколько человек остаются восстанавливать порядок вместе с лидерами Пенскало. Следующие несколько дней будут в лучшем случае суматошными.

– Но мы это сделали.

– Пока да. Островитяне в безопасности.

Я перевожу дух; слишком долго я сдерживалась, еще с тех пор, как дозор впервые высадился на пляж Розвира и забрал Брина и моего отца. Боль от того, что я никак не могу уловить его образ, вспомнить его лицо, его голос, острее ножа. Но я знаю, что любила его. Знаю, что он бы гордился мной. У жителей Пенскало не будет больше комендантского часа. Не будет страха и возмездия, не будет виселиц и по́рок, и смрад смерти перестанет окутывать их берега. И нет больше крепости, где мог бы собраться дозор, чтобы снова разорить наши острова, которые мы начнем восстанавливать. Еще столько всего нужно сделать, исправить и оплакать, но перемены все-таки начались. Прилив развернулся.

Я обвиваю руками талию Эли, запрокидываю голову и целую его, целую по-настоящему. Кровь кипит, голова кружится, я прижимаюсь к нему, полностью отдаваясь моменту. Его запах, его кожа – все в нем пьянит. Я вбираю в себя биение его сердца, зная, что очень скоро ему придется уйти.

Отстраняюсь, глядя на него снизу вверх. На его черные, как сажа, ресницы, загорелую кожу, глаза цвета океана. Если бы могла, я бы затащила его в тень, украла бы у судьбы еще одну ночь с ним, но я не могу.

– Тебе пора. Возвращайся на Эннор, бери Лори и переносись. Найди помощь, найди своего отца. – Я сглатываю. – Спаси ее. А потом возвращайся ко мне.

Он стонет, прижимаясь губами к моим губам, целуя мои щеки, глаза, лоб, крепко-крепко обнимая меня, обволакивая меня своим теплом. Я не хочу его отпускать. Не хочу.

Но иначе никак.

– Помни, кусочек другого мира. – Отвернувшись, я смахиваю слезу – и улыбаюсь ему. – Принеси мне что-нибудь. А если не будет ничего... просто возвращайся. Возвращайся живой, в целости и сохранности.

Глаза его темнеют, теперь он сам утирает мне слезы.

– Мира, ради тебя я прошел бы даже сквозь пламя. Я принесу тебе целый мир на ладони.

Смеюсь сквозь слезы. Я не могу пока выразить словами то, что чувствую. То, что наполняет, поглощает меня, вместе с теплом, энергией, светом. Но я чувствую, чувствую каждой клеточкой своего тела, каждой частицей души. Этот молодой правитель, путешественник, скиталец по мирам – он мой, а я – его. Мы – два создания мира, называющего нас чудовищами. И я буду ждать его возвращения до конца своих дней.

Взяв себя в руки, поворачиваюсь к команде. Эли замечает Сета, притаившегося за плечом Мирриам, и указывает на него.

– Пока меня нет, ты будешь проблемой Мирри! – кричит он. – Смотри не облажайся.

Мирриам вспыхивает. Подбегает к Эли, обнимает его, а он сжимает ее в медвежьих объятьях, шепча на ухо, чтобы она была осторожна и что он доверяет ей. Потом поворачивается к Джоби, и они стукаются кулаками; потом Эли целует в щеку Перл; Кая хлопает по плечу, а Агнес, рыдая, как никто из нас, бросается ему на шею. Я шмыгаю носом, размазывая по щекам слезы, и поворачиваюсь к Пенскало, маленькому далекому острову на горизонте. Небеса полыхают багрянцем, и розовым, и алым; солнце поднимается все выше, а наши острова снова принадлежат нам.

Эли обнимает меня сзади, и мы еще несколько секунд наблюдаем за бегом волн – вместе. Я готова вытатуировать этот миг в своем сердце, нанести его иглой и чернилами, чтобы он остался со мной навеки. Пришла пора восстанавливать и сплачивать наше сообщество. Пришла пора возвращаться на Розвир.

– Я должен идти, – шепчет Эли, щекоча губами кожу на моей шее. – Представь, что это всего лишь один долгий поцелуй, и когда ты вновь обернешься, я буду стоять здесь. Ожидая тебя.

– Эли, – выдыхаю я из самого сердца.

Я должна сказать, что люблю его, – прежде, чем он перейдет в другой мир, прежде, чем мы расстанемся. Мне вдруг отчаянно хочется сказать ему это. Все сомнения и нерешительность улетучились.

Руки его разжимаются, я поворачиваюсь, заветное слово готово скатиться с языка бесценной жемчужиной, и сердце мое принадлежит ему...

...его нет.

Подавляя всхлип, вспоминаю, ради чего он это делает: ради меня, ради нас, ради Лори. Ради нашего будущего. Но какая-то часть меня, эгоистичная часть, все равно хочет, чтобы он остался, чтобы не мог никуда переноситься и искать своего отца по разным мирам. Потому что – а вдруг с ним случится то же самое, и он не вернется? Никогда? Агнес притягивает меня к себе, а я борюсь со слезами. Она гладит меня по голове. Зажмуриваюсь на миг, собираюсь... А когда открываю глаза, виду Мирриам, тихо беседующую с Сетом, Кая, обсуждающего что-то с Джоби, и Перл за штурвалом. Останавливаю взгляд на Сете.

– Боги любят троицу, да, Сет?

– Обещаю. Я усвоил урок. Никаких больше гонок за тем, чего не существует. Никакой больше лжи.

– Посмотрим. – Я скрещиваю руки на груди. Бедный Сет, все это время он тщетно гонялся за любовью своей матери. И это, несмотря ни на что, смягчает мое сердце. Это, по крайней мере, мне понятно. – Никаких уловок...

Гремит выстрел. Сет пошатывается, опускает взгляд, смотрит на свой живот. На рубахе его стремительно расплывается алое пятно. Он поднимает голову. Расширившиеся глаза полны замешательства. А потом он падает на палубу.

– Сет!

Мирриам кидается к кузену, приподнимает его, пытается зажать рану. Кровь повсюду, красная, красная кровь, Сет бледнеет, обмякает...

Появляются ведьмы. Много ведьм, ведьм и охотниц, их становится все больше и больше. Я пытаюсь найти руку Агнес, оборачиваюсь – и вижу ведьму, приставившую клинок к горлу моей подруги. Глаза Агнес расширены от страха, я беззвучно шепчу ее имя, а ведьма произносит какое-то слово, наклонившись к ее уху...

Она кричит – и я, задохнувшись, тянусь к клинку, но тут чьи-то пальцы стискивают мое запястье.

Ведьма с ярко-голубыми глазами, с резкими, точно стальными чертами лица, ведьма, которую я не узнаю, кладет ладонь мне на лоб.

– Inferna.

Разум охватывает ревущее пламя.

Я горю.

Последнее лицо, которое я вижу, – жестокое лицо мужчины со светлыми волосами и пронизывающим взглядом, в котором скрыто нечто большее, чем простое торжество. И я с ужасом понимаю, что это голод. Он произносит всего два слова:

– Ты моя.

И огонь поглощает мое сознание.

Горение бесконечно.

«Inferna».

Одно-единственное тихое слово. Прикосновение ко лбу. Ведьма с льдисто-голубыми глазами.

Я горю...

Заблудилась в огненном лабиринте, тону в пламени, кричу, корчусь, плачу от жара. Но вокруг ничего. И никого. Только я, застрявшая в мире, который начинается и кончается одним тихим словом, которое выдохнула ведьма с ледяными глазами.

«Inferna».

Вот на что похож конец света. Небо, земля, воздух – все огонь.

Вот что значит – гореть.

И вот, когда я уже уверена, что я ничто, что моя личность стерта, истреблена полностью, все прекращается. Открываю глаза – и тут же сворачиваюсь клубком, прячась от тусклого света лампы.

– Ты очнулась, – произносит голос, мальчишеский голос. Прохладные пальцы ложатся на мой лоб, к губам кто-то подносит стакан. – Пей. Это вода, она поможет.

Я пью, глотаю жадно, вода струится по пересохшему горлу. Такое ощущение, что весь рот в волдырях, словно обожжен изнутри, но когда я, моргая, смотрю сначала на мальчика, потом окидываю взглядом себя, то убеждаюсь, что я невредима – и ничуть не изменилась. На мне все та же одежда, что и во время штурма Пенскало, одежда, которую я носила, когда... когда...

Отталкиваю стакан. Немного воды выплескивается, течет по стенкам.

– Где я?

Мальчишка медлит, потом отступает на несколько шагов, присаживается на корточки, и я замечаю наконец, что меня окружает: вижу беленые стены, узкую кровать, на которой лежу, свернувшись, графин с водой на столе. И все.

– Где я? – повторяю я, кашляя.

– В Хайборне. Нас привезли в Хайборн. Я Келл. Меня схватили, когда увидели, что я умею делать. Я с Дальних островов. Я не высовывался, сидел тихо, как мне говорила охотник... Бриэлль. Но меня все равно нашли и доставили сюда.

Хмурюсь, пытаясь разобраться, найти смысл. Ведьмы, Хайборн... и тут я понимаю, что это значит.

– Нет!

Сползаю с кровати. Перед глазами все плывет и качается, но я добираюсь до маленького оконца. Сердце в груди трепещет. Далеко внизу – двор. Высокие стены. И дозор. Патрульные в алых куртках, с винтовками за плечами.

– Правящий совет предает нас суду. Мы – их чемпионы против соперников с континента. – Келл сглатывает. – Испытания начнутся через три дня.

Эпилог

Она качается на волнах беспамятства. Дребезжащий яд струится по венам. Порой раздается рев – то ли водопада, то ли моря. Но в основном царит тишина. Мучительная, бесконечная тишина. Она не может пошевелиться, она едва дышит, но каким-то образом еще цепляется за жизнь. Магия сочится из нее, она слабеет. И вдруг слышит голос, и голос этот – мостик, выводящий из этого холодного усталого мира к знакомому добру и теплу.

Бриэлль.

Она слышит Бриэлль, и хватается за эту ниточку, и следует по ней, пока не пробуждается.

– Лори? Ты отправишься с Эли. Он поможет тебе. Лори? – Это голос Кадена.

– Все в порядке, я слышу тебя, не нужно кричать, – бормочет она, сжимая большую, покрытую шрамами руку брата.

Он тоже стискивает ее ладонь. Дважды, совсем как тогда, когда они были маленькими, и он являлся в ковен на один из семейных ужинов, и они отправлялись в обнесенный стеной городской сад, полный дикой зелени и запаха перегноя, и один драгоценный день она была свободна. Она улыбается, пытаясь открыть глаза, желая спросить, действительно ли Бриэлль рядом или ей только показалось...

– Она может стоять? – спрашивает Эли. – Она вообще двигается?

– Она ненадолго приходит в себя, потом опять засыпает, – в голосе Кадена звучит неприкрытое беспокойство. – Ты уверен? Что, если ты не найдешь его или заблудишься не в том мире?

– У нас нет выбора, – мягко отвечает Эли. – Попрощайся пока, Каден. Я понесу ее.

– Иди скорее, используй амулет как мост, как мы тренировались... – Еще один голос... может, библиотекаря, Танит? Она странная. Лори уверена, что видит чешую, когда Танит двигается.

Нова забирается на колени хозяйки, наклоняет голову, подрагивает хвостом.

«Я пойду с охотницей. Береги себя, ведьма. Я не хочу выбирать другую».

– Я тоже тебя люблю, Нова, – хрипло выдыхает Лори, уже охваченная слабостью, мешающей думать. Она поднимает глаза и видит Бриэлль, лучащуюся свирепой любовью. – Пригляди за моей сестрой. Не позволяй ей геройствовать.

– Мы собираемся найти рэйфов, Лор, – говорит Бриэлль. – Это идея Новы. Всех, кого изгнали. Мы хотим помочь им, привести сюда и создать новый ковен. Настоящий ковен Тресильен. Танит думает, мы можем спасти их.

Лори вздыхает. Веки ее слипаются.

– Прибереги и для меня местечко в новом ковене.

– Она слабеет.

Сильные руки подхватываю ее, поднимают. Она открывает глаза ровно настолько, чтобы понять, что это Эли, увидеть его спокойные понимающие глаза, глядящие на нее.

– Спи, малышка, – говорит он. – Не волнуйся, я с тобой.

И они входят в тень, которая вовсе не тень, а дверной проем, и по ту сторону его – лес. Лес и запах дикой природы. Но чаща искажается, превращается в тень, потом в снег, потом в горный хребет.

– Эли, – шепчет Лори, но голос ее слишком слаб.

Она цепляется за кузена, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, а он делает шаг, и еще шаг, и еще. Это совсем не похоже на путешествие по теням. Это не чары, не колдовство, это...

Это что-то другое.

– Держись, Лори. Я должен найти нужный проход.

Сначала она оказываются в библиотеке, за окнами которой – заснеженный лес, и перед девочкой с каштановыми волосами лежит книга, книга о феях, и глаза девочки расширяются, когда они проходят мимо...

Миг – и они под искрящимися инеем деревьями, над головой сверкают звезды, и Лори, чуть повернувшись, видит старуху, порезавшую палец, и кровь капает на землю, залитую лунным светом. За женщиной раскинулся гобелен огней – город, и Лори понимает, что они где-то высоко-высоко в горах. Старуха качает головой, машет рукой, как бы говоря: «Это не тот мир, не то место», и Эли снова шагает куда-то.

Теперь небо над головой серое, моросит дождь, и взвесь капель туманом окутывает сад, окруженный высокими деревьями. Это тот лес, который мелькнул перед ними на входе. Нет, не лес – с резными мраморными плитами, с букетами аккуратно срезанных цветов...

Кладбище.

Лори чувствует, как сильно стучит сердце в груди Элайджи. Он крепко сжимает в кулаке медальон, восьмиконечную звезду, и цепочка струится между его пальцев, тускло поблескивая. Лори озирается, ищет, куда он смотрит, и видит стоящую у могилы фигуру в черном. Морось переходит в дождь, капли бегут по щекам, но Лори все равно заставляет себя не смыкать век. Она борется со сном. Эли несет ее к человеку у черного надгробия. На блестящей плите с белыми вкраплениями вырезано имя.

«Исайя Келлиник».

– Прощу прощения, – говорит Эли, и стоящий поворачивается к нему.

У Лори перехватывает дыхание. Она словно видит отраженного в зеркале Элайджу. Такие же темные волосы, такие же глубокие глаза, скорее зеленые, чем голубые, под густыми бровями, такие же широкие плечи. Это девушка, и она младше Эли, пожалуй, ровесница Лори. Незнакомка потрясенно моргает, видя то же, что видит Лори. Разительное сходство перевешивает все различия между ними.

– Боюсь, ты разминулся с ним. Он ждал. Он всегда надеялся... – Взгляд девушки скользит по амулету в руке Эли, останавливается на обсидиановых глазах Лори, и она вздергивает подбородок. Нижняя губа ее дрожит. – Ты опоздал на пять дней. Твой отец умер.

Благодарности

Во-первых, спасибо моим замечательным читателям за то, что полюбили этот мир и этих героев так же, как люблю их я. Любовь, завоеванная этим циклом, воистину умопомрачительна. Спасибо.

Спасибо моему великолепному агенту, Мэдс, за то, что она первоклассная напарница и всегда борется за мои истории. Ты лучшая. И спасибо всей команде DHA за их невидимую работу – я очень ценю все, что вы делаете.

Меган Рид, мы уже на второй книге серии, как тебе? Работать с тобой – одно удовольствие, ты делаешь мои истории много сильнее, и, в сущности, работа с тобой никогда не ощущается как работа. Спасибо всем сотрудникам Harper Fire, особенно Шарлотте Уинстон, Саре Лоу, Изабель Кунджа, Мэттью Келли, Келли Поплак, Нику Лейку, Джейн Болдок, Саре Холл и Мэри О’Риордан – за то, что вы делаете издательский бизнес интересным и искренне заботитесь о книгах, которые публикуете. До сих пор считаю, что мне повезло работать с вами.

Спасибо моей команде издателей в США, Карен Чаплин, Камилле Каррерас Перейре, Ро Романелло, Одри Дистелкамп, Эллисон Вайнтрауб, Ханне Нефф и многим другим людям, вдумчиво и обстоятельно публикующим эту серию по всей Атлантике, – спасибо за все, что вы делаете.

Спасибо Джиму Тирни, иллюстрации, созданные тобой для американских обложек, великолепны. Спасибо Нико Делорту – я просто ахнула, увидев первый набросок для «Тени и прилива». А теперь это полноценная обложка, произведение искусства, которым я всегда буду дорожить. Твой талант не знает границ. Спасибо Дейзи Дэвис, выдающемуся картографу, – я бесконечно благодарна тебе за создание карты мира Миры.

И, наконец, спасибо Джо, Рози и Иззи. Всему моему миру. Джо, спасибо тебе за то, что ты самый лучший папа и самый лучший партнер, благодаря чему я смогла написать эту книгу. Рози и Иззи, вся эта серия – для вас. Будьте всегда такими же решительными, как Мира, такими же любящими, как Агнес, такими же сильными, как Мирриам, такими же умными, как Перл, и такими же преданными, как Бриэлль. Мои островные девочки. И, Из, Мэгги создана специально для тебя.