Name: Чудовища на Полынной улице
ISBN: 978-5-907962-81-1

Чудовища на Полынной улице. Сборник рассказов

Где обитают чудовища?

На проклятом острове, в холодной морской пучине или в непроходимой чаще, а может, в глубинах человеческой души?

Девять историй, где оживают мифы и легенды из разных уголков Земли. Готовьтесь к приключению, из которого нет возврата.

Каждый рассказ – шаг в неизвестность, где никто не знает, какой финал ждет героев.

Антьешти / Ольга Болдырева. Удача на один день / Татьяна Ван. Море волнуется раз / Анна Кавалли. Жезтырнак / Ксения Левонесова. Со дна / Мария Воробьи. Ворота Венеции / Екатерина Стрингель. Шестое солнце / Виктория Павлова. Эльбрусские девы / Софа Вернер. Лучший выпуск / Анна Сешт, Олег Крамер.

Автор обложки Алина Федина

Леттеринг Полина Соломина

Иллюстрации Ника Шарманка

Антьешти
Ольга Болдырева

Чат^[1], вопреки ожиданиям, не летел – еле полз. Последнее сообщение – «Тухляк» – висело целых две минуты, трансляцию смотрели всего двадцать три человека. Нет, уже девятнадцать.

В прошлый раз, когда они забрались в старую ракетную шахту, было почти три сотни.

Славик поправил балаклаву – новую, с черепом – и мысленно выругался. Дышать в ней теплой летней ночью было нечем, камер и датчиков в заброшенной больнице, конечно, не нашлось, а зрители, те пятнадцать человек, еще оставшиеся онлайн, все – либо однокурсники, либо соседи-друзья и прекрасно знают, как выглядит и Славик, и его компания. Но на видео хотелось смотреться солидно, как настоящий сталкер, поэтому он молчал и терпел.

В воздухе висел сладкий запах гнили с древесным привкусом. Чем-то похожим пахло в лавках со всякой азиатской дичью, куда Славик заглядывал с бывшей. Сложно представить, что кто-то пришел жечь благовония в заброшенную больницу. Скорее уж балаклава ехала в одной коробке с манго и сандаловыми палочками. И с пакетом пряностей – в последний момент Славик перехватил камеру и зажал нос, чтобы не расчихаться от непривычного амбре.

– Давайте сюда! – донеслось с улицы. – Класс!

Луч фонарика в руке дрогнул, пробежав по стенам с облупившейся краской и неприличными рисунками, и Славик поспешил на голос Темы.

«Что там?» – оживился чат.

«Какая-нибудь тупая надпись», – сделали предположение.

«Или пентаграмма... в заброшке. Неожиданно, да?»

Статистика мигнула, зрителей прибавилось. Славик воззвал ко всем богам и высшим силам, чтобы Тема нашел что-то действительно интересное.

Спуск в подвал легко было не заметить вообще: заставленный хламом провал перегораживала поваленная рябина. Луч выхватил из ночного сумрака ее ствол, неровно перебитый, будто обломок кости. Славик кивнул Теме, чтобы тот посветил, и направил камеру вниз, вырывая из густой тьмы фрагменты лестницы, усыпанной битым стеклом. На стенах – очередная порция рисунков. На этот раз вандалы постарались: линии складывались в сложный узор. К душку гнилых фруктов и благовоний добавился запах свежей краски.

Трансляция подвисла и тут же отреагировала новыми комментариями:

«Красивое!»

«В подвале должен быть морг».

«Покажите морг!»

Славик полез первым, морщась от хруста стекла под ногами. Ребята переговаривались за спиной, обрадованные находкой. Только Тема, пропустив всех перед собой, предложил покараулить снаружи.

– Струсил? – небольшой разлад в группе мог оживить трансляцию, поэтому вопрос Славик задал громко и нагло, подначивая приятеля.

– Если... – замялся Тема, но, представив, что напишут в чате, смолк и начал спуск.

Ха! А говорили – тухляк!

Славик увлекся, подбирая лучший ракурс для съемки длинного, уходящего еще глубже под землю туннеля, и не сразу сообразил, что трансляция зависла. Приторно-гнилостная вонь стала невыносимой, конденсат в лучах фонарей казался сгущающимся туманом.

– Черт! – Поводив телефоном и сообразив, что в ближайшее время сети не появится, Славик переключился на обычное видео. – Давайте быстро снимем морг и свалим, а то сейчас стошнит. Наверное, нам сюда...

На следующей развилке Славик замер, не зная, куда идти, и пытаясь соотнести расположение корпусов больницы с катакомбами.

Мигнув, фонарик Темы погас, вырвав у того испуганный вздох.

– Хорошо получилось, – раздались смешки группы. – Точно залетит!

Не успел Славик представить, какой крутой получится ролик, если наложить тревожащую музыку, как свет погас резко и у остальных.

Спустя еще мгновение из темноты раздались крики.

Телефон зазвонил, когда Миша, держа в одной руке банку энергетика и хот-дог, а в другой – большой американо, пытался открыть машину. Чудом не уронив ключ в решетку ливневки, Миша закатил глаза и сделал вид, что ничего не слышит. И вообще, у него уже четыре часа как наступили выходные. Впервые за полтора месяца.

Нет, нет и еще раз нет!

Машина наконец пискнула и открылась. Миша сообразил, что перед тем как ставить новый кофе, нужно было выкинуть стаканчики из-под выпитого. Пришлось пристроить американо на крыше, хот-дог – на пассажирском сиденье, чуть не заляпав то горчицей, собрать мусор и пойти обратно к магазину на заправке. Все это время телефон надрывался саундтреком из недавно нашумевшего по соцсетям сериала.

На шестой или уже седьмой раз Миша ответил.

– Шеф, это наглость. – Он защелкнул ремень безопасности, поставил телефон на магнитный держатель и, вырулив на ночное шоссе, переключился на громкую связь.

Часы на панели показывали половину первого.

– Так подай на меня жалобу, Озеров, – огрызнулся Ник. – Нужно отработать заявку. Ты все равно едешь к своей ведьме, завтра... точнее, сегодня вместе и посмотрите. Судя по карте, это где-то совсем близко к вам. Кто справится лучше моего самого любимого оперативника?

Миша навскидку мог назвать с десяток фамилий.

– У меня вообще-то выходные, – напомнил он, – знаете такое слово, шеф? Дни, когда люди отдыхают от работы.

– То люди, – хохотнул Ник, но тут же посерьезнел. – Свободных оперативников нет. Заявка в любом случае будет ждать тебя в понедельник утром. Решай.

Миша ругнулся и, убедившись, что встречка пуста, пошел на обгон фуры. Сделать в понедельник крюк – не проблема. Бензин все равно оплачивает контора, и дорогу он любит, но люди... Если кто-то попал в беду, уже к утру шансы найти пропавших живыми упадут до минимума. К понедельнику их не останется вовсе. Можно подумать, Миша первый день работает.

В официальной статистике «Пылающего меча» учитывались только убитые монстры. Цифры представлялись ежеквартально, разбирались и ошибки, и удачные кейсы, часть данных выходила даже на международный уровень. Но каждый оперативник вел свою собственную, неофициальную статистику – с неспасенными жизнями.

Если бы Ник захотел – сразу бы отложил заявку. Уж его сопутствующие потери среди населения никогда не волновали. Зато Ник знал: как бы Миша ни устал, все равно не откажется.

– Шеф, вы сволочь. – Завершив обгон, Миша включил дальний свет и прибавил скорость.

– Это не новость. Лови координаты и имеющуюся информацию. – Прощаться, как и желать удачи, Ник не стал.

Варшавское шоссе в столь поздний час было пустым. С особым вниманием, которое после долгого рабочего дня зависло на минусовой отметке, приходилось контролировать обочины. Года три назад Миша на этой же дороге в районе Угрешского заповедника едва успел затормозить, когда из леса выбежал лосенок.

Открыв энергетик, Миша сделал пару жадных глотков, укусил хот-дог и набрал Еву, пока сеть окончательно не пропала.

– Ась, – Ева Зайцева, верховная ведьма областного ковена, откликнулась сразу, будто ждала звонка.

Хотя, зная Еву и ее чуйку, – ждала.

– Я тебе пересылаю сообщение от Ника. С утра поедем. – Миша надеялся, что его голос звучит в должной степени виновато. Все-таки на эти дни у них были иные планы. – Посмотришь? А то я, пока до вас доберусь, соображать перестану.

– И посмотрю, и порчу на Ника наведу, – беззаботно откликнулась Ева. – Тебе еще часа два пути?

Миша сверился с навигатором. Тот как раз отвис и обновил цифры после остановки на заправке.

– Точно. Пробки на выезде были такие, будто завтра из Москвы выпускать перестанут, – хохотнул Миша над своей же шуткой. – И две аварии подряд... дятлы.

– Мы с Рыжиком ждем. Езжай послушно, не обижай гаишников. У Милятино осторожнее – на дороге препятствие.

Запихнув в рот остатки булки, Миша согласно гукнул и, нажав отбой, сделал погромче музыку. Бодрости энергетик не прибавил, кофе еще не остыл, чтобы им отшлифовать бурную смесь, которой Миша наглотался. Пришлось действовать по старинке – громко и немелодично петь.

В мелькающих домах свет давно не горел. Они казались нежилыми. Редкие фонари освещали съезды и перекрестки, остальной же путь пролегал сквозь сгустившийся мрак. В низинах по краям шоссе плескался туман, протянув на дорогу щупальца. Местами он заволакивал все, расползаясь на десятки километров. Миша каждый раз послушно сбрасывал скорость, не желая играться с законом подлости. Раньше, когда он только сел за руль, ночные дороги пугали его, а встречка слепила дальним светом. Теперь Миша набрался опыта, полюбил дорогу в любом ее виде, мечтал поставить на крышу огромный прожектор и врубать по глазам нарушителям, ленящимся переключать рычажок.

Уже свернув с шоссе, Миша ненадолго встал на аварийку и замер рядом с машиной в густом молочном тумане, вдыхая сырой и свежий воздух, наслаждаясь ночью и одиночеством, раскинувшимся вокруг.

Когда Миша добрался до небольшого областного городка, закончились и энергетик, и кофе, а до ачивки «Сутки без сна» оставалось всего два часа. Не рекорд, конечно, но и не самый простой трюк. Спать хотелось ужасно. Припарковавшись в конце панельной пятиэтажки у мусорки, Миша закинул на плечо рюкзак с вещами, взял пакет с подарками и пошел к первому подъезду.

Ева, запахнувшись в халат, открыла тяжелую железную дверь, стоило Мише потянуться к ручке.

– Спасибо за предупреждение. На съезде к водохранилищу упало дерево. Хорошо, только обочину и часть полосы перекрыло. Иначе я бы надолго застрял, – отчитался он, клюнул Еву в щеку и протянул пакет. – На...

Перед дверью в квартиру длинным валиком растянулся пушистый рыжий кот.

– Здорóво! – Почесав приветственно подставленное пузо, Миша разулся и сразу пошел умываться.

– Ехать до места три с половиной часа. Группа сталкеров залезла в заброшенную больницу, а обратно не вылезла. У тебя фонарики заряжены? – Ева, присев на разобранный диван, с любопытством открыла пакет и вытащила пристроенный сверху пучок сушеной полыни. – О, берем. Пригодится.

Строго говоря, это были даже не подарки, поскольку привозились и вручались абсолютно без повода. Просто Миша привык покупать те мелочи, которые у него ассоциировались с Евой. Травы и свечи для ритуалов, колдовская атрибутика, бомбочки для ванны, духи – все это собиралось от одной поездки до другой, и часто Миша уже сам забывал, что успел накидать в пакет.

– По дороге зарядим, – отмахнулся он, пошуршал в ранце и вытащил пижаму.

– Ну-ка повернись, – скомандовала Ева и пару минут придирчиво изучала большую, во всю спину татуировку ангельских крыльев. – Не болит?

Миша, выгнувшись, почесал лопатку и вместо ответа душераздирающе раззевался.

– Поняла. Будильник на девять поставь, если хочешь позавтракать. Добрых снов вам двоим. Рыжик, не терроризируй Мишу.

Дверь в комнату Евы закрылась, и Миша остался наедине со страшным и беспощадным зверем. Судя по взгляду Рыжика, программа мероприятий на остаток ночи у него была обширна. Ему нужно было успеть переиграть во все игрушки, побегать по стенам, шкафам и обязательно по Мише, обмурчать, потыкаться мокрым носом в лицо, а также полежать на груди всеми своими меховыми килограммами. И обязательно, без этого никак, – пару раз куснуть за пятки. Они же так забавно шевелятся под одеялом!

Миша обреченно понадеялся, что этот раунд останется за усталостью.

Река раскинулась так широко, что другую сторону даже не получалось нормально разглядеть. Ее воды были мутными, течение – неспешным, но мощным. Гнилостный трупный запах тянулся по берегу.

Миша стоял на последней, нижней ступени, и волны разбивались о камень совсем близко от его ног. Из-за спины несло жаром, раздавался громкий треск, будто от огромного костра. Пряная тяжелая нота сандала смешивалась с речной вонью и разбавлялась чем-то странным, сернистым, одновременно и металлическим, и сладким, мускусным. Поворачиваться и узнавать, что именно горит, не хотелось.

Лучи бледного утреннего солнца не отражались в грязной реке. Из нее медленно, один за другим поднимались мертвецы. Почти все – обнаженные. Мужчины, женщины и дети в лохмотьях плоти с трудом преодолевали движение вод, но неумолимо, шаг за шагом двигались к берегу.

К Мише.

Будильник он проигнорировал. Все пять штук, расставленных друг за другом с разницей в три минуты. Но вот не обращать внимания на запах горячих бутербродов оказалось сложнее. Тем более, судя по мяуканью, Рыжик уговаривал хозяйку отдать завтрак бедному котеньке, раз дрыхнущий двуногий не собирается вставать.

Кое-как, придерживая раскалывающуюся голову и пытаясь прогнать остатки кошмара, Миша принял вертикальное положение и вытащил из ранца аптечку. Обезболивающее, аж несколько видов, всегда лежало с самого края.

Ева выглянула с кухни, убедилась, что Миша жив, и вместо пожелания доброго утра сообщила:

– Расклад плохой. Третий раз выходит, что победить зло нам не удастся.

Миша потянулся к телефону.

– Звонишь нотариусу? – хмыкнула Ева и снова скрылась на кухне.

– Нику. Хочу напоследок его послать и сказать все, что о нем думаю. Завещание-то я составил давно, – буркнул Миша.

Разблокировать телефон удалось только с третьей попытки. Миша уже приготовился нажать вызов, как представил реакцию Ника. И ладно, если шеф просто поржет или поругается из-за раннего звонка. А если, не приведи Господь, серьезно отнесется к раскладу и примчится спасать своего любимого оперативника?! Ну нафиг! Лучше Миша потом с того света явится и припомнит шефу все его многочисленные грехи.

Пока Миша принимал душ и одевался, Ева успела и перекус собрать, и заварить два термоса: себе с чаем, Мише с кофе. И даже накраситься.

– Рядом фестиваль проходит, – рассказывала она, наглаживая Рыжика, пока Миша шнуровал кроссовки и искал по карманам ключи от машины, – если быстро разберемся, успеем заехать. Там бои на мечах обещают, стрельбу из лука, концерт и выставку народных промыслов.

Рыжик на прощанье мяукнул, боднул Мишу в ногу и, задрав роскошный хвост, убежал на балкон – сторожить птичек.

– Быстро? – хмыкнул Миша, взял подготовленные для поездки сумки и на ходу заглотил уже остывший, но все равно вкусный бутерброд. – Судя по твоему раскладу, быстро нас только зло сожрет.

– Это мы еще посмотрим. – С большей вероятностью Ева сама приготовит на ужин любое зло, решившее встать между ней и выставкой. – А расклад... карты, конечно, не врут, но сам знаешь, как бывает непросто с трактовкой. Поживем – увидим.

Пока Миша закидывал вещи в багажник, пакет с перекусом – на задние сидения, а два налобных фонаря ставил на зарядку, Ева прибрала оставшийся в салоне мусор, расставила термосы в правильном порядке и, забрав у Миши телефон, настроила навигатор. Музыку, загремевшую из динамиков, она выключила.

– Сталкеры вели трансляцию. Я нашла запись в их группе, – объяснила Ева. – Вряд ли монстр позировал в кадре, но, может, по косвенным признакам удастся определить, на кого нарвались ребята.

Миша вздохнул, отпил из своего термоса и сосредоточился на дороге.

Если бы не комментарии Евы, это была бы самая скучная трансляция, которую Миша только видел. Ладно, не видел, а слышал. Смотреть ему нужно было вперед, а не на экран телефона. Зато ехидные замечания Евы отлично разбавляли унылое ничего, которое уже полчаса происходило со сталкерами в заброшенной больнице. И даже скорость воспроизведения, увеличенная вдвое, не спасала.

– Может, это розыгрыш? – предположил Миша, пока они тащились за очередной фурой, а поток на встречке все не заканчивался и не заканчивался. – Ни намека на что-то паранормальное. Ребята поняли, что теряют подписчиков, поэтому устроили шоу. Через пару дней вернутся.

– И Ник купился? – не поверила Ева.

Миша пожал плечами. Шефа развести было нереально, зато он бы не отказал себе в удовольствии испортить кое-кому выходные.

– Вот что меня зацепило. – Ева потянулась назад, вытащила упаковку крекеров и сунула Мише сразу три штуки, чтобы немного облегчить тяжкую долю водителя, оставленного без музыки. – Ребята жалуются на вонь гнилья и благовоний. Помнишь подходящих под описание монстров?

Вариантов он припомнил слишком много. Все монстры, которых Миша встречал, пахли отвратно. Резкий или нетипичный запах, особенно с гнилостными нотами, был поводом обеспокоиться: человек ли перед тобой или же оболочка, занятая кем-то пришлым. Так что единственное, о чем свидетельствовала такая вонь в месте, где давно остались только стены – внутри действительно завелось нечто.

– Это уже интереснее! – Ева подождала, пока они обгонят одну фуру, пристроятся за следующей, и все-таки сунула Мише под нос телефон. – Смотри, какое интересное граффити.

Убедившись, что ближайшую сотню метров у фуры не будет причин резко затормозить, Миша скосил взгляд. Поставленный на паузу кадр показывал переплетение треугольников, которые образовывали что-то похожее на многолучевую звезду, заключенную в несколько кругов с фигурными скобками на ободах. Художник, видимо, не очень дружил с масштабированием. Размахнувшись и детально изобразив вершину звезды, он не рассчитал, и места, чтобы дорисовать низ и завершить внешний круг, не хватило.

– Что за фантазии математика-извращенца? – не понял Миша и снова пошел на обгон.

Субботним утром трасса была забита в обе стороны. Те, кто не успел с вечера мигрировать на дачи, спешили нагнать упущенные часы отдыха и копания на грядках.

Ева несколько долгих мгновений смотрела на Мишу, потом поднесла телефон поближе к глазам, будто проверяла, на правильном ли кадре остановила видео, а затем разразилась громким хохотом:

– Это мандала! Сейчас в поисковик закину и узнаем, какая именно. Черт, сеть висит.

– Кто-то оставил в заброшке антистрессовый рисунок? – Нет, Миша, конечно, знал, что мандалы – что-то из индуизма, но связи с исчезновением сталкеров не находил.

– Монстры. Ходят, понимаешь ли, всякие, видео снимают, мешают монстриными делами заниматься, – саркастично отозвалась Ева, сунув Мише еще пару крекеров.

– Гниль, благовония, мандала... – Он побарабанил пальцами по рулю, пытаясь сформулировать появившиеся сомнения. – Если это что-то из индуизма, подействуют ли наши заговоры и травы? Или без танцующего слона не обойтись?

Ева закатила глаза, щелкнула пальцами и на кончике указательного зажгла небольшое колдовское пламя.

– Не попробуем – не узнаем.

Пока сеть не отвисла и не выдала ответ по граффити, Миша все-таки включил магнитолу. Удачно заиграла песня – победительница недавно прошедшего музыкального конкурса, и на три минуты оперативник «Пылающего меча» вместе с главой областного ковена превратились в двух громких веселых чаек.

Городок, куда их привел навигатор, ничем не напоминал место, где могло бы произойти что-то интереснее скандального развода у соседей или страшнее внепланового приезда проверяющих органов. Над разбитой дорогой висело несколько растяжек со стихами про любимый край. Дома стояли частные и только ближе к центру в окружении пары продуктовых магазинов, одного ларька и точки выдачи заказов выросли панельные трехэтажки.

Миша, сбавив скорость из-за выбоин, чередующихся с лежачими полицейскими, успевал глазеть по сторонам. Ева зачитывала список индийской нечисти. Сеть, отвиснув в районе Угры, сообщила, что нарисованная на лестнице в подвал мандала называлась Шри Янтра или, как вариант, – Шри Чакра. Она состояла из девяти переплетенных треугольников. Четыре, расположенные вершинами вверх, символизировали Шиву и разрушение, а пять, устремленных вниз и как раз таки не дорисованных, – энергию творения Шакти.

– Просто супер. – Миша скорчил рожу и чуть не пропустил поворот к больнице. – Меня сожрут не пресловутые упыри, а ракшасы.

– Или бхуты, – уточнила Ева, – они больше под описание подходят. Души умерших, не нашедшие упокоения, лучше сочетаются и с заброшенным моргом, и с Шивой, которому в том числе посвящен символ. В статье написано, что они вроде как в его свите состоят. И что бхуты не отбрасывают тени, а выглядят чаще всего как небольшие мерцающие огни. Или еще вариант – туманные пятна.

– Не уверен, что в желудке бхута будет удобнее, чем в ракшасе.

– А когда это из наших упырей сделали пятизвездочные отели, чтобы ты жаждал стать их обедом?

– Так они же свои, родные. Выбери упыря – умри патриотом! – фыркнул Миша, развеселившись от своей же дурацкой шутки. – Но я все еще хочу услышать от тебя самое главное: действует ли на этих тварей полынь? – Миша свернул на небольшую парковку и, присмотревшись к больнице, затормозил на въезде. – Она не заброшенная! Мы вообще туда приехали?

Ева тоже с любопытством вытянула шею, рассматривая территорию вполне себе действующей больницы. Об этом свидетельствовали и несколько «буханок» с красными крестами за шлагбаумом, и пациенты, проветривающиеся в халатах у приемного отделения, и охранник, безразличный к перегородившей проезд машине.

– Ник в сговоре со сталкерами? – предположил Миша, но все-таки запарковался на свободном пятачке.

Ева скептично хмыкнула и принялась быстро печатать, проверяя информацию. Отстегнувшись, Миша утащил остаток крекеров и флегматично ими захрустел.

Спустя пару минут выяснилось, что да, больница действующая. Только пару корпусов, расположенных в конце территории, забросили около пяти лет назад. Туда-то и полюбили пробираться местные подростки, а заодно в сети завирусились несколько видео из морга под оставленными зданиями.

Как бы Мишу ни тревожила мысль, хватит ли им умений справиться с чем-то незнакомым, вперед гнал шанс, что пропавшая группа еще жива. Даже один спасенный человек был весомым поводом не тратить время на поиски информации, а просто пойти и попытаться вытащить хоть кого-нибудь. Ева была с этим солидарна.

Свою тактику они называли «безрассудство и логика». За логику отвечала Ева, за остальное – Миша.

– Тебе чего дать? Арматуру или биту? – спросил он, открыв багажник.

Ева сняла с подзарядки фонарики. Свой сразу надела на голову, поправила резинку и пощелкала кнопкой включения, проверяя работу. После чего быстро рассовала по карманам джинсов и ветровки пучки трав. Высушенные полынь, душица, тысячелистник, крапива и зверобой, что по отдельности, что в сочетаниях, отлично работали против нечисти.

– Биту, – подумав, решила Ева и передала Мише в ответ связку тонких, обрезанных прутьев ивы, оставшихся с недавнего Вербного воскресенья. Она знала, что работать с церковным эгрегором ему проще, чем с магическим.

Арматура, оставшаяся Мише, когда-то была металлической штангой из старого одежного шкафа. Миша ее доработал: отделал по краю сплавом железа и серебра, а потом хорошенько заточил. Бита же была самой обычной, для бейсбола, с большим и прикольным стикером посередине, с надписью «Вышибала».

Мимо с громким смехом и орущей музыкальной колонкой проехали подростки на велосипедах.

– Зрители просили сталкеров снять морг, так что, скорее всего, те пошли именно туда, – говорила Ева, пока они заканчивали с экипировкой. – Видео оборвалось за первым же поворотом, и сказать точно, в какой момент произошло нападение, сложно. Но если бы близко к выходу – тот, кто шел последним, успел бы сбежать. Я нашла несколько роликов от других сталкеров, которые были до них, и примерно поняла планировку. Не заблудимся.

Заблокировав машину, Миша и Ева спокойно прошли через центральные ворота, не вызвав у охранника интереса. Точнее, пока они готовились, за ними наблюдали, но на проходе не задали ни единого вопроса. Видимо, мимо регулярно шныряли любители острых ощущений.

– Брали бы уже за проход деньги, – предложила Ева, – неплохо бюджет поправили бы.

– Монстрам пришлось бы покупать абонемент?

Навигатор провел их мимо дневного стационара и детского отделения в сторону покосившегося забора и густого леса.

– Ха! Они вообще должны за аренду платить. И штраф за сожранных сталкеров. Ну... гипотетически сожранных, – поспешно поправила себя Ева и нахмурилась.

Мише не понравилось, с какой уверенностью Ева сказала это. Видимо, чуйка работала в обход еще теплящейся надежды. Парней – судя по видео, студентов, приехавших домой на каникулы, – было жаль.

Первый заброшенный корпус нашелся за инфекционным отделением. Стандартная двухэтажная коробка подслеповато щурилась из-за деревьев провалами окон и дверей. Вокруг валялось огромное количество мусора и битого стекла, а внутри, кроме облезлых стен и неприличных надписей, не нашлось ничего интересного.

В нос ударила густая сладкая вонь, будто в кустах валялись мешки с гнилыми манго или папайей... возможно, еще какими-то фруктами, Миша не был знатоком экзотики. К этому амбре примешивался тяжелый запах благовоний, от которого тут же разболелась голова.

Съеденным крекерам Миша уже не радовался.

Миша и Ева прошли по первому этажу, чутко прислушиваясь и к окружающему миру, и к своим ощущениям. Где-то за забором больницы тревожно залаяла собака. За этим последовал гневный мужской окрик. Кажется, испуганное животное рвалось с поводка и пыталось сбежать с привычного маршрута прогулки. Запах благовоний и фруктов мешал сосредоточиться.

Спуска в подвал у этого здания не нашлось. Миша даже обошел его по кругу, ища приметную сломанную рябину со стоп-кадра. Чуть дальше, в самом конце территории виднелся еще один корпус, точная копия этого.

И у него Миша с Евой оказались не первыми. Сначала они увидели валяющиеся велосипеды, затем услышали звонкие голоса:

– Ну что такое?! Недавно же батарейки меняла! Опять не работает...

– Сдался тебе подвал. Пустых стен хватает!

– Дим, а у тебя нет фонарика?

Ева тяжко вздохнула, Миша закатил глаза. Что бы ни появилось в заброшенном морге, оно рисковало умереть от переедания. Очередной обед прямо-таки рвался скорее оказаться на монстрином столе.

– Детишки. Приехали и на свежем воздухе... – переделал Миша цитату из фильма и опять посмеялся над своей дурацкой шуткой.

Остановившись чуть поодаль, они насчитали троих подростков, судя по виду и поведению – старшеклассников. Один, щуплый и темноволосый, уже самозабвенно разрисовывал стену ближайшего кабинета фаллической символикой. Единственная девчонка в команде переминалась у той самой рябины и щелкала карманным фонариком. За локоть ее придерживал серьезный белобрысый юноша, не пуская в темноту.

– Телефоном подсвечу. – Девчонка дернула рукой, вырвавшись из захвата. – Не придумывай! Я просто закончу рисунок.

– Боевая, – оценил Миша.

– Когда в подобных местах ломается то, что хорошо работало, – нужно уносить ноги, – фыркнула Ева.

– Только в школе этого не преподают. И в соцсетях не рассказывают, – заступился за девицу Миша.

– Зато инстинкт самосохранения – врожденная фича. Но тут эволюция дала сбой.

Так-то Миша был согласен, но вместо этого улыбнулся:

– Не хочешь, кстати, блог завести? Образовывать молодежь...

Ева больно пихнула его локтем в бок.

– Ладно, ладно, не дерись. Я знаю, что самая боевая здесь ты. – На всякий случай Миша сделал шаг в сторону. – Как прогонять будем: харизмой и убедительностью или по старинке?

– Харизмой детей ныне не удивишь, – судя по тону, Ева собиралась добавить что-то в духе «особенно твоей», но пощадила самомнение Миши. – Сейчас. Подержи-ка...

Сунув Мише биту и оглянувшись, она нашла поблизости тонкую, трепещущую на теплом ветру осину и взялась за ее ствол правой рукой, а левой будто нащупала в воздухе что-то большое и невидимое и, растопырив пальцы, попыталась на это надавить. Волосы Евы, до того собранные в аккуратную длинную косу, зашевелились. Вокруг сгустились струйки черного дыма. Удушливая вонь гниения на мгновение отступила, оставив горький полынный запах.

– Земля холодная, гора каменная, – зашептала Ева быстро, но четко, – под землей той мертвец лежит, на горе той огонь горит – кости мертвеца палит. Осина корни в ту землю пустит, огонь выпьет, силу того мертвеца заберет – мне отдаст. Как немые стены молчат, так и вы, дети, молчите. Как осина на ветру дрожит, так и вы, дети, от силы моей дрожите. Как силу мою почувствуете, так идите, дети, гуляйте – себя не потеряйте. Слово мое что гора каменная. Сила моя что огонь на той горе – негасимый.

Первым вздрогнул и замер парень, который разрисовывал стену. Выронив баллончик, он послушно, как шарнирная кукла, пошел к выходу. За ним таким же неровным и неживым шагом направился светловолосый подросток. Девчонка сопротивлялась дольше всех. Что-то тянуло ее вниз, и она почти минуту стояла у темного провала лестницы, застыв на верхней ступени и смотря перед собой. Но затем неловко, едва не напоровшись на ствол рябины, развернулась и пошла следом за друзьями.

– Мощна ты, – оценил Миша.

На него, к счастью, заговоры не действовали, но колдовство пробежало по коже мурашками, приподнимая волоски на руках и спине.

Ева польщенно хмыкнула, стряхнула с пальцев остатки черного дымка и ласково погладила осину. С десяток ее листьев пожелтели и опали, это была невысокая плата за быструю и сильную ворожбу.

– Путь свободен. Пойдем знакомиться с монстрами. – Ева забрала биту обратно и первой направилась в сторону темнеющего зева.

На спуске они задержались. Ева внимательно и придирчиво изучила Шри Янтра, колупнула краску ногтем, шепнула пару слов и почти минуту прислушивалась к замершей тишине заброшки. Миша, к такому привычный, вперед не лез, переминался с ноги на ногу парой ступеней выше и любовался узорами мандалы.

Общение Евы с высшими силами было за пределами его возможностей. Ответного шепота, как он ни старался, никогда не слышал. Зато знал, что высшие силы говорят с Евой охотно, пусть и путано.

– Что бы ни поселилось в подвале, оно просочилось через этот рисунок. Если это работа девчонки, то у нее есть ведьмовской дар, – сообщила Ева. – Мандалу нужно уничтожить. Как именно, еще выясним. Оттого, что мы просто сотрем краску со стен, ситуация не изменится.

Миша потер лоб и поморщился. Бороться с монстрами ему нравилось больше, чем мыть стены в заброшках.

– Нужно – значит, уничтожим, – тяжко вздохнул он.

Подвал, выложенный белым, частью осыпавшимся кафелем, с левой стороны обрывался небольшим закутком с пустой шахтой грузового лифта. Направо уводил длинный ход. Через десяток метров начинался плавный наклон, по которому было удобно возить каталки с телами... Дальше виднелась арка, за ней лучи фонарей выхватывали из плещущейся густой тьмы первый поворот.

Под ногами хрустели осколки стекла. Звук разносился вокруг и отражался от кафеля тревожащим эхом. Наверху было тепло, здесь же с каждым шагом становилось холоднее. За аркой потолок опустился, едва не касаясь макушки высокого Миши, а проход – сузился. Изменился и цвет кафеля. Теперь белые плитки сочетались в геометрическом узоре с темно-красными. От этого и неприятная атмосфера стала совсем гнетущей. Особенно когда, повернув за угол, Миша и Ева поняли: мощные лучи фонарей, купленных специально для таких мест, не дотягиваются до конца коридора. Будто того вообще нет и ход тянется бесконечно. На потолке крупными каплями скапливался конденсат. Дыхание вырывалось седым паром, все сильнее пахло благовониями и гнилью, а свет тонул в сгущающемся тумане.

Миша сжал в руке арматуру, из-за чего острый край впился в ладонь, и обогнал Еву, чтобы пойти на пару шагов впереди. Умом он понимал: та куда сильнее его и в защите не нуждается, но... инстинкт был сильнее здравого смысла.

– Теперь направо, – скомандовала Ева на следующей развилке, сверившись с телефоном. Понимая, что сеть в подвале исчезнет, она успела сделать с десяток скринов из разных роликов для лучшего ориентирования. – Шагов через тридцать будет проход в основное помещение морга. Думаю, на ребят напали именно там. Иначе они бы сделали пару кадров, повернули назад и успели бы спастись – бежать недалеко.

– Понял. – Миша проверил, что под ногами нет опасных провалов и иных препятствий, выдохнул и пошел чуть быстрее, не желая оттягивать неизбежное.

Пока, за исключением душной сладкой вони, ничто не намекало на присутствие в подвале чего-то потустороннего. Нападения не случилось ни на следующем повороте, ни на входе в секционную. Даже лучи фонарей, тонущие в стылом молочном тумане, не мигнули.

В середине небольшой комнаты стояли два металлических стола с бортами, раковинами и стоком для жидкостей. Оба накрененные и погнутые – но скорее из-за вандалов, нежели из-за разгула нечисти. Была бы это просто поездка – а Миша любил и в свободное время полазить по заброшкам, – он бы уже улегся на один из столов и попросил Еву себя сфотографировать – кадр получился бы шикарным. Но, увы, сейчас он отогнал заманчивую идею и напомнил себе, что работа прежде всего.

На кафельном полу между столами какой-то умник нарисовал пентаграмму. Но наметанный глаз быстро определил, что к творящейся чертовщине она отношения не имеет. Камеры для хранения трупов у дальней стены также пострадали. Их разрисовали, у части отломали крышки, и пустые ячейки свободно просматривались. Закрытыми из десятка осталась ровно половина.

Миша обогнул столы и, продолжая держать наготове арматуру, потянул за ручку одной из уцелевших камер.

– Черт! – Он отпрянул в сторону, обнаружив внутри мертвеца.

Луч фонаря прорисовал среди черноты белые глаза, впалые щеки с неровным рисунком темных пятен и смятую у рта и подбородка балаклаву. Судя по одежде, это был один из пропавших сталкеров. К запаху сандала и гнили добавился трупный душок.

Ева, оценив находку, открыла соседнюю камеру. Она оказалась пуста. И еще одна. Осталось всего две ячейки.

– А сколько пропало людей? – Миша попытался припомнить и потянул за ручку предпоследнюю. В ней обнаружился еще один мертвец.

– Пятеро, – отозвалась Ева и отошла к столам, охватив картину целиком. – Либо все оставшиеся сложены друг на дружку, либо нам еще придется их поискать.

Миша придирчиво сравнил тела.

– Не могу понять, что стало причиной смерти. Ни укусов, ни ран... может, удушение? Что там в статьях про этих шараксов было?

– Во-первых, ракшасов. – Ева закатила глаза. – Во-вторых, я все-таки ставлю на бхутов.

– Один фиг. – Миша отмахнулся, склонившись к телу и осторожно оттянув балаклаву, чтобы проверить, есть ли какие-то отметины на горле. – Скажи лучше, как эти монстры убивают своих жертв?

– Они сейчас сами продемонстрируют.

Голос Евы был настолько спокоен, что смысл слов не сразу дошел до Миши. Он вздрогнул и поднял взгляд. Луч фонаря, следуя за движением головы, дернулся и высветил провал входа. Три оставшихся сталкера нашлись сами. На трупное окоченение, которое должно сковывать тела, им было плевать. Они, не отбрасывая теней, прошли в секционную, отрезав путь к спасению.

Ева удобнее перехватила биту и салютовала ею сталкерам.

Мишу пронзило осознание. Задержав дыхание, он снова повернулся к выдвинутому из камеры телу. Монстр атаковал.

Миша дернулся. Бхут, целящийся в горло, промазал, но, извернувшись, схватил Мишу за кисть и потянулся следом. В этот же момент с соседней каталки прыгнул второй. Миша пошатнулся, потерял равновесие, и втроем они рухнули на пол. Арматура, звякнув, отлетела в сторону. Совсем близко мелькнул край стола. Лишь чудом Миша не попал затылком на острую кромку борта. Спину обожгло болью, осколки битого кафеля впились в лопатки. Фонарик слетел с головы, хрустнул, но не сломался и замер, устремив луч света в потолок.

Проверить, как там Ева, возможности не было. Но, судя по сосредоточенному пыхтению и глухим ударам, она отбивалась куда успешнее.

Пока Миша пытался спихнуть одного монстра, второй добрался до его шеи и сжал, перекрыв кислород. Сообразив, что тщетно бороться с мертвой хваткой, Миша, ощущая, как пальцы сводит судорогой, зашарил вокруг. И, схватив осколок кафеля, воткнул в глаз душащему его бхуту. А второго пнул в живот, отбросив обратно к камерам. Раздался дикий вой, едва не заложивший уши и ввинтившийся штопором в звенящую голову.

Короткой передышки Мише хватило, чтобы подняться на ноги и подобрать арматуру. На фонарик времени не осталось. Что-то вокруг изменилось. Возможно, из-за недостатка кислорода, но Миша стал хуже видеть. Перед глазами все смазывалось.

Бита Евы с хрустом врезалась в бок одного из бхутов. А когда он согнулся, следующий удар, по спине, заставил его прилечь. Одновременно коса Евы змеей обвилась вокруг шеи второго и резко дернула в сторону, ломая позвонки. Третий встретил прямой удар в грудь.

Увы, переломы, как и повреждения мозга, бхутам не мешали.

Вытащив и едва не выронив связку ивовых прутьев, Миша воткнул парочку в шею одному, а другому, с осколком кафеля, во вторую глазницу. Для симметрии.

Ева зажгла на ладони пламя и кинула несколько сгустков в бхутов. Они отшатнулись, но не испугались так, как это сделала бы знакомая нечисть. Ева попыталась повторить трюк и подожгла пару пучков травы, но это произвело меньший эффект.

– Чтоб вас!

Миша сделал рывок, уйдя от атаки монстра в балаклаве. И, выставив арматуру, остановил ею прыжок второго. Железо с серебром на заостренном наконечнике, впившись в брюхо бхута, не причинили тому неудобства. Наоборот, перехватив за конец штанги, он дернул Мишу на себя.

Теперь Миша понял, что в плохой видимости виновато было вовсе не зрение. Это сгущался туман. Свет фонарей почти не разгонял его.

– Отступаем! – крикнул Миша, кое-как тесня своих противников обратно к камерам. – Нужно больше огня! Я выиграю секунд десять-пятнадцать.

Следующим ударом Ева размозжила бхуту голову и резко пригнулась.

– Давай!

Миша выдохнул и выставил руки вперед, словно бросая что-то тяжелое и горячее. На мгновение время остановилось. Вспыхнул яркий свет, разгоняя туман. Спину обожгло болью, и, порвав ветровку и футболку, с плеч Миши сорвались белые перья. Они лезвиями рассекли плотное марево и пришпилили бхутов к кафелю. Яростный крик отразился от стен и эхом рухнул на Еву и Мишу.

Туман всколыхнулся.

В этот же миг Ева специально поранила ладонь о борт стола. Бросившись к выходу, она кровью размашисто начертила на кафеле руну Турисаз и поспешила повторить ее с другой стороны дверного проема.

Миша, прикрывая Еву, следил, чтобы ни один из бхутов не освободился раньше времени. Еще несколько раз с его плеч яркими вспышками срывались перья, сменяя те, что монстрам удавалось вытаскивать из своих конечностей. Густое марево реагировало на каждое перо, пытаясь увернуться или раздаться в стороны, будто живое.

– Они в тумане! – сообразил Миша, вспомнив, что Ева читала о бхутах. – Черт, они и есть туман!

– Готово, – отчиталась Ева и, схватив растерявшегося от озарения Мишу за шкирку, вытолкнула из секционной. И сама кинулась прочь. – Гори!

От ее приказа яростное гудящее пламя встало двойной стеной, отрезав монстров от выхода. Ева и Миша бежали со всех ног. А мерцающий туман цеплялся за их одежду, хватал за ноги, пытаясь опрокинуть и замедлить.

– Налево! – скомандовала Ева на развилке, когда оставшийся без фонаря Миша едва не врезался в стену.

Развернувшись, она выпустила еще несколько сгустков пламени в туман, заставив отступить и выиграв необходимые секунды.

Вырвавшись на поверхность, Миша едва не стек по сломанной рябине на землю. Ева замерла на верхней ступеньке, наблюдая, как молочные щупальца тянутся вверх и замирают.

– Неужели солнца боятся? – Ева посмотрела на светило, которое клонилось к закату. – Не... бред.

– Фонарик жаль. Совсем новый.

– Можешь сходить за ним. Я подожду, – щедро разрешила Ева. – Ты как?

Миша сделал несколько глубоких вдохов и скосил взгляд на руки, по которым стекала кровь так, будто от спины и плеч остались одни ошметки. Впрочем... по ощущениям, так оно и было. Ветровка и футболка, порванные в местах, где появились перья, восстановлению не подлежали.

– Жить буду, – буркнул Миша, перестал цепляться за рябину и подошел к Еве, тоже посмотрев вниз. – В отличие от сталкеров. А ты?

– Хочу в душ. И есть. И завтра уничтожить эту хрень так, чтобы даже клочка не осталось. – Порез на ладони Евы с тихим шипением затянулся.

– Аналогично. Ищем отель?

– Да. На фестиваль мы уже опоздали.

Сорвав с себя остатки одежды, Миша скомкал ее, не решаясь выбросить тут, и повернулся спиной к Еве.

– Как там?

Она поцокала языком.

– Сойдет. На ночь намажу – утром как новый будешь. Вести сможешь?

Миша только глаза закатил. Управлять машиной ему доводилось в самых скверных состояниях.

Пока они брели к парковке, Ева нашла, что отель в городе один и звезд у него нет. Также настораживал единственный имеющийся комментарий: «Уехали живыми, и на том спасибо». Но до следующего, аж с двумя отзывами, тащиться пришлось бы почти сорок минут. Вот и решили рискнуть. Хуже, чем в морге с бхутами, точно уже не будет. Миша вытащил из сумки запасную кофту с длинными рукавами, попросил Еву вытереть со спины и плеч кровь влажными салфетками и, следуя командам навигатора, вырулил с парковки.

По дороге они заехали в супермаркет. От съеденных утром крекеров давно осталась светлая память. К колбасе, сыру, хлебу, пачке чипсов и маленькому медовику добавилась пара банок газировки. Сталкеров хотелось помянуть, а бегство запить, но Мишу с утра снова ждал руль, а Ева проявила солидарность. Не бог весть что, но сил искать кафе не осталось, а ларек с шаурмой, стоящий недалеко от магазина, к этому времени уже закрылся, оставив чувство неудовлетворенности.

Пока Миша заполнял анкету гостя и оплачивал ночь, Ева позвонила домой и попросила зайти в квартиру – покормить Рыжика. Схема была отработанная, поскольку дела регулярно задерживали их в самых разных уголках области.

Доставшийся двухместный номер вполне соответствовал невысокой цене и таким же требованиям. Что до одной кровати – Миша и Ева давно решили: проще смириться. Не в первый раз и явно не в последний.

Пропустив Еву в душ, Миша сел на край постели, подтащил ранец, принявшись ворошить вещи, а заодно набрал шефа, ткнув в кнопку громкой связи.

– Что пошло не по плану? – деловито уточнил Ник вместо приветствия.

Провидцем он не был, зато понимал, что в случае быстрой победы его лучший оперативник ограничился бы сообщением.

– Все, – сознался Миша и обрисовал ситуацию.

Почти минуту на том конце провода царила сосредоточенная тишина.

– Шеф... вы там что, гуглите бхутов? – Вытащив аптечку, Миша проглотил обезболивающее.

– Озеров... – передразнивая его, отозвался Ник, – то, что последнюю сотню лет я торчу здесь в ссылке, не значит, что я растерял все знания и навыки. Думаю, как до вас быстрее добраться.

– У нас двуспальная кровать. Третий не поместится, – неловко отшутился Миша.

– Значит, кто-то поспит на полу.

Вода в душе смолкла, громко заработал фен.

– Зная Еву, спать на полу мы будем оба. Шеф, не так все страшно, не нагнетайте. Сейчас разберемся, как бороться с этими монстрами, и завтра зачистим больницу.

– А если явится их господин? – Ника преувеличенно бодрый тон Миши не убедил.

– Не знала про ваше умение побеждать богов... – вступила в беседу Ева, выйдя из душа в клубах пара и ероша подсушенные волосы, свернувшиеся крупными кольцами. – Уверена, что с Шивой можно договориться. Добрый вечер, Николас.

– Не взаимно, Зайцева, – ворчливо отозвался Ник. – Как ты допустила, чтобы моего любимого оперативника чуть не сожрали какие-то паршивые бхуты?!

– Я?! – переспросила Ева, ее глаза гневно сверкнули. Скорее всего, только что Ник получил если не проклятье, то сильную порчу. – Вы здесь не сдались, как прошлогодний снег. Либо отпускайте нас домой и решайте все самостоятельно, либо не мешайте работать. Пока остается шанс спасти хотя бы одного человека, спешка за ошибку не считается.

– Так, шеф, хватит. Вы неправы, – не дав тому придумать ответную колкость, Миша поспешил обозначить и свою позицию. – Мы устали. Либо даете дельный совет, либо я отключаюсь.

Из трубки донесся красноречивый вздох. Миша представил, как Ник закатывает глаза и корчит рожу.

– Чего там советовать? Бхуты боятся куркумы... поправка – жженой куркумы. И не могут ходить по земле.

Не успел Миша подумать, продается ли вообще в такой глуши куркума и столько необходимо натащить в подвал земли, чтобы напугать бхута, как Ева перешла к конкретике:

– Обжечь куркуму нужно по правилам? Земля какая-то специальная? Кладбищенская, освященная, тоже обожженная?

Вытащив из пакета продукты, она принялась строгать бутерброды.

– Твое пламя вполне сойдет, – подумав, решил Ник. – И сандал найдите. Он тоже понадобится. А еще посмотрите несложный, который можно провести прямо на месте, погребальный обряд. Бхуты все-таки – неупокоившиеся души. Чем с ними драться, проще помочь отправиться дальше по кругу перерождений... ну или во что они верят. Гляньте Антьешти. За простоту не поручусь, но он точно сработает.

– Шеф, вы – золото! – поблагодарил Миша, обрадованный тем, сколько времени скучного поиска информации они сэкономили.

– Мягкий и инертный? – с подозрением уточнил Ник, не оценив комплимент.

Миша завис, припоминая уроки химии, по которой у него была дрожащая тройка с огромным минусом.

– А какой драгоценный металл вам подходит?

– Ой, Озеров, забей, – хохотнул Ник. – Золото так золото. Моему любимому оперативнику разрешено называть меня как хочется. В любом случае это лучше, чем «сволочь», на которой мы остановились в прошлый раз. Лечи крылышки, отдыхай. Зайцева, рассчитываю на тебя!

Ева показала телефону средний палец, и на этой ноте Миша отключился.

Закончив резать колбасу и разлив по стаканам газировку, Ева деловито закопалась в Мишину аптечку и вытащила тюбик с мазью.

– Дуй мыться, и сразу обработаем тебя. Пока поедим, пока, если хватит сил, какой-нибудь фильм глянем, как раз впитается.

Вытащив из стопки большое полотенце и захватив пижамные штаны, Миша еще целую минуту, встав спиной к зеркалу в ванной комнате и чуть не свернув шею, рассматривал, во что превратилась татуировка с крыльями. Вроде выглядело не так страшно, как ощущалось. Тонкие порезы, из которых появились перья, уже стянулись, оставив покрасневшие полосы, похожие на следы от ножа для бумаг.

Засиделись Миша и Ева далеко за полночь. Сначала нашли описание нужного обряда. Потом соображали, как его провести в реалиях заброшенной больницы. В итоге, отложив оставшиеся вопросы на утро, включили сериал, который давно собирались посмотреть. Для одиночного просмотра он был слишком скучен и нелогичен, а под совместные ехидные комментарии пошел на ура. За первой серией последовала вторая, потом и третья, пока глаза не начали слипаться.

Миша почти не удивился, снова оказавшись на берегу огромной и грязной реки. Теперь он понимал, что перед ним раскинулся великий Ганг, но сегодня тот выглядел иначе. Вода искрилась на солнце серебряными и темно-коричневыми оттенками. Вместо ожидаемой вони ветер нес запахи влажной земли, благовоний и дыма. Горечь от костров смешивалась со специями, пряностью сандала, сладостью жасмина, а также свежей, только выловленной рыбой.

Чуть дальше от массивных ступеней покачивались и стукались бортами ряды обшарпанных лодок. Женщины стирали белье, плескались дети, проверяли снасти рыбаки. Множество людей спускались к Гангу, совершали омовение и пили священную воду, не замечая проплывающих мимо раздувшихся мертвецов.

Раздавались ритмичные удары барабанов и протяжные молитвенные песнопения.

Вдохнув чуть глубже, Миша все-таки уловил уже знакомые сернистые, мускусные ноты с металлическим привкусом. Почему-то теперь, понимая, что так пахнет от костров-крематориев, он не боялся.

– Добро пожаловать в Варанаси, Подобный богу, – раздался низкий приятный голос.

Рядом с Мишей на ступени, на которую наползали волны, замер статный мужчина, одетый в подвязанную на плече шкуру тигра. Кожа мужчины была светло-голубой, присыпанной пеплом, темные волосы – спутанными, их украшал гребень-полумесяц, на лбу – третий глаз.

Сначала Миша опешил от обращения, а затем сообразил, что так переводится его имя.

– Приветствую Шиву Разрушителя. – Миша вообще не представлял, как нужно к тому обращаться! В статье, которую они перед сном читали с Евой, встречалась парочка правильных вариантов, но, конечно же, Миша не подумал их запомнить. Поэтому уповал на смиренный и уважительный тон. Но, не удержавшись, все-таки добавил: – Странно слышать от вас про... другого бога.

Шива, продолжая смотреть на Ганг, безмятежно улыбнулся.

– Было бы страннее, считай я себя единственным богом. Творение и разрушение, жизнь и смерть есть и будут вне зависимости от того, к кому ты выбираешь взывать в краткий миг своего существования. Как тебе, Подобный богу, мой священный город Варанаси – тот, что видел расцвет и падение ненавидимого в ваших книгах Вавилона? Оглянись, оцени его великолепие.

Миша сомневался, что горящие на кострах мертвецы вызовут у него восхищение, но послушно повернулся.

– Ступени, что ты, Подобный богу, видишь, называются гхатами, – неспешно говорил Шива, пока Миша, вообще-то повидавший всякое, боролся с дурнотой. – Мы с тобой стоим на самом великом и важном. Он называется Маникарника-гхат. Погребальные костры не гаснут уже тысячи лет. Я сделал это место таким, – наконец в ровном тоне проскользнули ноты довольства и гордости. – Человек, сожженный здесь, получает свободу от всех земных страстей и привязанностей, его душа наконец вырывается из колеса Сансары и достигает Мокши... тебе понятнее слово – Нирвана. Хотя все-таки это не одно и то же.

Мише было плевать и на Нирвану, и на Сансару, но он послушно внимал.

На платформах из сандаловых дров догорали тела, пока другие, ждущие своей очереди и обернутые яркими тканями, подготавливали к кремации, омывая священной водой Ганга. Поодаль сидели в медитации высохшие, будто выточенные из дерева монахи с лицами, покрытыми пеплом. Со всех концов города, распевая мантры, шли процессии, несущие на носилках покойников. Родственники, повторяющие «Рама Нама Сатья Хаи»^[2], вовсе не выглядели горюющими, что было бы привычнее Мишиному взгляду.

– Что, и убитые в морге парни теперь достигли Мокши? – уточнил Миша. – Не думаю, что они верили в тебя или в Раму.

– Разве погребение прошло по правилам? – вопросом на вопрос ответил Шива. – Неважно, кому они молились. Дверь между нашими мирами приоткрылась, и несколько несчастных душ стали заложниками сил, более могущественных, чем слабая смертная вера. Все, что ты, Подобный богу, можешь сделать для них, – завершить обряд, позволив уйти. И, конечно же, не забыть закрыть дверь. Вот, возьми...

Подойдя к ближайшему костру, Шива отщипнул лепесток огня. Затем зачерпнул воду из Ганга. У Шивы появились еще две руки, в одну из них он стряхнул пепел со своего лица, а последней сорвал пару листков с небольшого кустарника, растущего здесь же на берегу. Миша, сложив ладони, принял дары с опаской, особенно боясь обжечься, но священный огонь лишь приятно согревал.

– Спасибо, – поблагодарил он с запинкой.

– Устанешь от своих забот, Подобный богу, – улыбнулся Шива, – знай, что я всегда буду рад встретить тебя по ту сторону пламени.

Продрав глаза после третьего будильника, Миша даже не удивился, когда узнал, что разговор с Шивой приснился и Еве. Его дары лежали рядом на тумбочке.

– Нет, раз уж есть выбор, – рассуждала она, пока собирала вещи, – я бы лучше к Одину в Вальхаллу заглянула.

Завтрак в отеле не полагался, так что перед вторым раундом разборок Миша и Ева проехали через ларек с шаурмой. Миша взял сырную, Ева с беконом, взбодриться помог неплохой кофе.

Чуть дальше панельных домов они обнаружили местный автовокзал, а рядом с ним – скромные торговые ряды, на которых нашелся павильон с орехами, сухофруктами и специями. Городок был маленький, все друг друга знали, поэтому появление двух новых лиц, которые жаждали скупить всю куркуму, привело продавца в замешательство. Он даже сделал скидку. Затем, покатавшись по улицам, Миша и Ева отыскали магазин с эзотерикой, где колоды таро лежали в одной куче с книгами по нумерологии и астрологии, а пара пузатых Хотэев стояла на полке с Манеки-неко и маленькой металлической фигуркой какого-то святого. Заодно там же завалялась и пачка сандаловых благовоний.

Для Антьешти все необходимое им дал Шива. Не хватало только масляных ламп, которые полагалось ставить рядом с телами. Вместо них решено было купить лампадки. За ними Миша и Ева заехали на кладбище. Все равно Ева настояла, что земля нужна именно местная, с могилы. Пока Миша покупал лампадки и, воровато оглядываясь, копал, Ева колдовала над куркумой, превращая из обычной в жженую. Также, порывшись в сети, она нашла индуистскую книгу заклинаний – Атхарваведу. Во всяком случае, Миша понял так и вдаваться в подробности не стал.

– Какие монстры – такие и заговоры, – пояснила Ева, быстро пролистывая страницы в сети. – Здесь обязательно должно быть что-то полезное. Это что-то вроде «Книги Мертвых».

– Думаешь, за десять минут успеешь выучить? – Плотно завязав большой пакет с могильной землей и поставив его в багажник, Миша склонился над плечом Евы и скривился при виде длинного непонятного текста.

– Верования разные, принципы те же, – отмахнулась она и, вчитавшись в описание следующей статьи, кровожадно улыбнулась: – Нашла! Ну держитесь, бхуты.

На месте бхутов Миша, завидев такой оскал, устроил бы торжественное самосожжение, чтобы не попасть под горячую руку разозленной Евы.

У больницы их ждал неприятный сюрприз: недалеко от сломанной рябины валялись три велосипеда. Только спора о необходимости спускаться в подвал слышно не было.

Вокруг заброшенных корпусов царила пугающая тишина.

– Чтоб вас!

Арматуру пришлось оставить в машине. Рук у Миши, в отличие от некоторых, было только две. В левой он нес пакет с землей, в правой держал кулек с жженой куркумой. Еще один лежал в кармане, а основной запас Ева оставила себе. «Вышибалу» Ева взяла. На всякий. Если Ник ошибся и куркума не сработает, придется снова отбиваться.

– Сразу не нападаем, – предложил Миша, – нужно, чтобы бхуты пропустили нас. Пусть думают, будто глупая добыча вернулась умереть. Найдем детей. А там уже... разберемся.

– Хорошо. – Ева включила оставшийся фонарик и устремилась вниз.

Туман был повсюду. Теперь он начинался на лестнице и если первые метры лишь облизывал кроссовки, то через десяток ступеней поднялся до колен. Внизу пелена обволакивала весь коридор, стирая очертания стен и потолка. Туман двигался и дышал, а когда луч фонаря попадал на него, мерцал, будто с той стороны пелены кто-то зажигал крошечные огни. В темноте среди мути, казалось, прорисовываются фигуры, провалы ртов и глазниц, жадно следящих за живыми.

Сладкая вонь была невыносимой. Влажный воздух становился тяжелее и тяжелее. Чем дальше – тем труднее дышать. Миша все крепче сжимал кулек с куркумой, борясь с соблазном швырнуть горсть прямо перед собой.

Подросткам сказочно повезло. Во-первых, они прошли мимо поворота к моргу, где точно бы не выжили. А во-вторых, чуть дальше по коридору нашелся небольшой островок, на котором весь кафель разбили и раскидали по сторонам, видимо, в поисках кабеля. Благодаря этому обнажилось немного земли. Когда бхуты, занявшие тела сталкеров, напали, подростки как раз стояли на ней. И, несмотря на смертельный испуг, все-таки сообразили, что мертвецы со сломанными шеями и выколотыми глазами почему-то не могут дотянуться до них. Троица сбилась на островке в дрожащий всхлипывающий комок. Когда Миша и Ева вывернули из-за угла, осветив и монстров, и детей, последние заголосили.

– На помощь! – заорал любитель фаллической символики.

– Бегите! – перекричал того светловолосый парень.

Бледная до синевы девчонка, кажется, от страха потеряла голос и только беспомощно цеплялась за друзей.

Бхуты забыли про троицу и поковыляли к новым-старым жертвам. Судя по их печальному темпу – бита и арматура вчера свое дело сделали.

– Я уведу бхутов к моргу, – предложила Ева, – ты спасешь детей и присоединишься.

– Долго, – возразил Миша. – Я без света, и этот туман... Лучше еще земли сыпану, постоят подождут, пока мы закончим.

– Вариант.

Миша пригнулся, и над ним взметнулся золотыми крупицами порошок куркумы. Соприкасаясь с туманом, он оставлял в нем длинные прорехи. Раздался дикий истошный рев. Бхуты задвигались активнее.

– Ты очищаешь водой, ты очищаешь медом, ты очищаешь ветром^[3], – нараспев произнесла Ева и бросилась вбок по коридору, уводя монстров за собой.

Миша поспешил к подросткам и, не тратя время на приветствие, принялся сыпать могильную землю вокруг спасительного островка.

– Они не ходят по земле, – пояснил Миша, – если не высунетесь из круга – не пострадаете. Мы с подругой закончим и вернемся.

– Но... – заныли подростки.

– Никто вас сюда не тянул, – припечатал Миша. – Захотели острых ощущений – получите. Нашли смелость влезть в историю, найдите и силы дождаться ее конца. Поняли?

– Что значит... – начал возмущаться светловолосый парень.

– Поняли?! – Миша повысил голос и завершил земляной круг.

Пакет похудел сразу наполовину.

– Да.

– Умнички.

Фонаря остро не хватало. Перевесив пакет на сгиб локтя, Миша сосредоточился, и на вдохе с плеча в ладонь скользнуло белое перо, от которого исходил ровный теплый свет. За спиной раздались вскрики, но Миша, не оборачиваясь и держа перо перед собой, будто свечу, поспешил за Евой сквозь туман.

– ...Кто умер первым из смертных, кто отправился первым в этот мир, сына Вивс...^[4] висва? Вивасва... тьфу! – на очередном заунывном заговоре Ева запнулась и бросила пригоршню куркумы в морды бхутов. – Вот вам!

Куркума действовала. Монстры испуганно шарахнулись в сторону, но тут же снова попытались напасть. Когда искрящиеся в тумане песчинки попадали на кожу, бхуты дергались и выли, будто взаправду ощущали боль.

– Ты вовремя, – обрадовалась Ева, – нужно загнать их в угол и отгородить землей, чтобы я спокойно и правильно прочитала заговор и вытащила бхутов из тел. Иначе до ночи провозимся. Земли хватит?

Миша махнул пакетом.

– Давай в тупик оттесним. Тогда точно хватит.

С правильно подобранными тактикой и оружием, даже если им стала приправа, монстры уже не казались страшными и сильными. Наоборот, глядя на то, как один из бхутов неловко подволакивает сломанную ногу, а из глазницы другого торчат ивовые прутья, Миша испытал приступ жалости. В конце концов, и сами души, ставшие монстрами, не были виноваты, что не получили должного погребения. А сталкеры всего лишь пытались снять прикольное видео... Современные люди, на свою беду, редко верят в паранормальное.

Отогнав бхутов в конец коридора, где на стене черным маркером было выведено кривое «Обернись!», Миша провел широкую линию остатками земли. Монстры переминались у черты и тянулись к такой близкой и вконец обнаглевшей добыче, но переступить преграду не могли.

– Веди сюда наших детишек. – Ева прислонила биту к стене и пролистала галерею в поисках нужного скрина. – Пусть помогают. Вся эта чертовщина началась из-за мандалы – так что будет честно, если они посмотрят на последствия своего вандализма. Я пока прочитаю заговор и подготовлю тела. Антьешти все равно нужно проводить наверху.

Туман еще колыхался вокруг и тянул щупальца, но рассыпанная по подвалу куркума пугала его и мешала. Миша заглянул в секционную и подобрал разрядившийся фонарик, оценив длинную трещину на корпусе, в которой виднелись внутренности. С кого спрашивать за инвентарь – с подростков или с Шивы, – было непонятно, так что счет Миша решил выставить шефу. Впрочем, как и за отель, за бензин, за лампадки и даже за шаурму. С «Пылающего меча» не убудет.

Подростки оказались понятливыми и из круга не вышли. Выглядели они куда бодрее и даже пытались перешучиваться. Завидев Мишу, по-прежнему освещающего дорогу пером, они притихли.

– Можете выходить, – разрешил Миша, перегородив путь к лестнице.

– Вы их убили? Этих монстров? – уточнил белобрысый парень.

– Нет. Нельзя убить то, что уже мертво. Можно только освободить и проводить на другую сторону. Пойдемте со мной – поможете. – Заметив, что троица открыла рты, чтобы возмутиться, Миша жестко одернул: – Мандала на лестнице – ваша работа. А то, что творится вокруг, – последствия ее действия. Так что ответственность за смерть пятерых людей лежит на вас. Вопросы?

Если бы в этот момент с потолка прыгнул какой-нибудь новый монстр, кажется, это и то произвело бы на подростков меньший эффект. Они переглянулись, и девчонка, перестав цепляться за друзей, сделала неуверенный шаг вперед.

– Это я нарисовала. Если вы будете... что-то делать, то виновата только я.

Миша хмыкнул и, убедившись, что сбегать подростки не планируют, повел их к Еве.

– «Что-то делать» – это правильно выжечь со стены мандалу, чтобы закрыть проход. И устроить умершим достойные проводы. Вы теперь, скажем так, в теме, а одна из вас и вовсе ведьма. С этого дня жизнь никогда не будет прежней.

Примерно так новые оперативники и попадали в «Пылающий меч». Сложно было становиться кем-то обычным вроде учителей или бухгалтеров, зная, что рядом существует иной мир.

Ева к их приходу как раз закончила с заговором. Тела теперь были действительно телами. Туман над ними еще мерцал, но уже тускло и редко.

– В курс дела ввел, – отчитался Миша, – теперь ты иди первой и поставь над корпусом морок. Незачем случайным людям видеть, как трупы сжигают. Мы сейчас их вынесем.

– Мы? – хрипло уточнил худощавый подросток и, позеленев, попытался расстаться с обедом.

– Мы. – Миша был неумолим. – Берите за руки и за ноги и тащите. Дама, так уж и быть, может просто сопровождать.

Сам он, подхватив труп в балаклаве под мышки, бодро понес его один. За спиной раздалась возня, нытье и снова характерные звуки, но спорить и обвинять Мишу в произволе и жестокости никто не решился.

Хоть Ева того не показывала, но Миша видел, как она устала. Поставив морок и расплатившись еще десятком пожелтевших на осине листьев, она села на землю, наблюдая, как парни, стараясь лишний раз не дышать и не смотреть на свою ношу, вытаскивают первое тело из подвала.

– Так, ты! – окрикнула Ева девчонку. – Подойди-ка. Друзья сами справятся. Тебя нужно представить ковену и определить наставницу, пока еще больше бед не натворила. Бери телефон и записывай.

Миша чуть послушал, как они звонят старшей ведьме по этому району и девчонка, запинаясь, диктует данные и пытается припомнить, случалось ли с ней еще что-то странное в последнее время.

– Вы тоже ведь... ведьмак? – уточнил белобрысый парень, воспользовавшись перерывом.

– Нет. – Миша подкинул на ладони погасшее перо и отпустил его. Поймав ветер, оно быстро воспарило и унеслось в сторону леса. – «Пылающему мечу» служит много странных существ. Я, скажем так, полукровка. Ева, дай фонарик, а то совсем облысею!

Ева мимикой показала Мише, как тот неправ, окликая ее посередине важного разговора, но фонарь с головы сняла и бросила прямо в руки.

Еще одну ходку Миша сделал вместе с подростками, а последнее тело притащил уже один, пока Ева доставала дары Шивы и объясняла, что такое Антьешти и как правильно проводить обряд.

Лампадки они поставили в головах умерших и зажгли священным огнем Варанаси. Следующим по очереди шло омовение, которое провести полноценно было затруднительно. Ева и Миша ограничились тем, что вытащили осколки кафеля и обломки прутьев, а также протерли лица и ладони мертвецов влажными салфетками. Привлекать к этому процессу подростков рука не поднялась даже у Миши. Поэтому троица снова сбилась в напряженный и печальный клубок и наблюдала со стороны. Сладость гниющих фруктов медленно исчезала, сменяясь густым землистым запахом. Следующим шагом было мазнуть пеплом по лбам умерших, нарисовав метки, капнуть во рты водой Ганга и оставить по маленькому листику с куста священного базилика на правой стороне тела – это все Миша сделал уже сам.

Ева затянула молитву, встав перед телами, выложенными в ряд головами на юг. Ее коса шевелилась в такт словам и отбивала кончиком по бедру ритм, помогая погрузиться в медитацию и не запнуться на сложных оборотах.

Возможности сложить правильные погребальные костры у них также не было. И Миша вложил каждому сталкеру в ладонь палочку сандалового благовония, надеясь, что такой условности хватит.

Голос Евы взвился, и заунывная молитва превратилась в резкое заклинание. Священный огонь, вырвавшись из лампад, обрушился на тела, обхватывая их и обращая в пыль.

– Всё? – осторожно уточнила девица, когда ветер подхватил прах и развеял над больницей.

Миша подошел к лестнице и посветил вниз. От тумана не осталось ни следа.

– Почти.

До самого вечера троица оттирала стену, а также выжигала остатками священного огня незаконченную мандалу.

Миша отписался шефу об успешной зачистке и поставил телефон с маршрутом до дома Евы на магнитный держатель. По ощущениям он достиг стадии выжатого лимона.

– Конечно, после таких выходных нужны дополнительные выходные, – хмыкнул Миша, выруливая в сторону шоссе, – но вообще-то неплохо получилось. Мне понравилось. А главное, мы справились без танцующего слона!

Ева закатила глаза, но возражать не стала.

– Останови на какой-нибудь нормальной заправке. Хочу кофе и хот-дог, – попросила она.

– С удовольствием. За американо я готов убить, но, надеюсь, хватит обычной кредитки. И расклад теперь понятен, – продолжил размышлять Миша, включив музыку. – Мы ведь действительно зло не победили... потому что никакое это было не зло.

Удача на один день
Татьяна Ван

Chamras Saewataporn – «Thai House by the River»^[5]

Удача отвернулась от меня в тот день, когда лесные браконьеры убили отца. Совпадение или нет, но с девяти лет оплошности и опасности стали не просто ходить за мной по пятам – они уселись на мои худощавые плечи и намертво вгрызлись в шею, чтобы, чего доброго, не смахнул.

А смахнуть хотелось всегда. Жить как под прицелом не то что невозможно, скорее некомфортно – не знаешь, когда выстрелит, понял я, повзрослев. Всегда настороже, всегда прислушиваешься и оцениваешь.

Мне приходится сохранять бдительность, даже когда я просто дышу. Если сижу в кафе, готовлюсь в любой момент наклониться, увернуться или привстать – официанты частенько опрокидывают на меня подносы. Если гуляю в парке, то поднимаю глаза к небу, чтобы видеть, где кружат птицы – те так и норовят поставить на мне свою фирменную белую печать. Да и сам я нет-нет да спотыкаюсь, ударяюсь, что-то ломаю.

В девять лет я сломал руку, в десять – ногу, в одиннадцать – ушной хрящ! Моего травматолога особенно удивила последняя ситуация, он даже воскликнул: «Одноклассник просто дернул тебя за ухо, Ниран?! Какой же ты невезучий!» Уверен, он сказал это не со зла и не хотел обидеть, но его слова потом еще долго терзали мою душу.

А однажды, за месяц до пятнадцатилетия, я подумал с яростью и отчаянием: «Интересно, когда я сломаю нос?»

Ответ настиг в день рождения и неожиданно, как это обычно и бывало. Все произошло в школе. Случайно. Я вышел из-за угла ровно в тот момент, когда незнакомый старшеклассник показывал другим мальчишкам, как делать вертушку^[6]. Очнулся я уже в машине скорой помощи. С ощущением гвоздей, вбитых в голову, и мыслью, что вместо лица у меня, кажется, месиво.

В парикмахерских раньше меня стригли так, что потом я неделю не показывался в школе. У мастеров ни с того ни с сего дрожали руки, соскальзывали ножницы, ломались машинки. Ситуации были разные, итог один – стрижка под ноль, лишь бы исправить оплошность. Поэтому я перестал ходить к мастерам. Вместо этого отрастил волосы и начал их время от времени подравнивать самостоятельно.

И если в девять лет мне и маме казалось, что все это случайности, то к шестнадцати годам стало ясно: проклятие. «Отвратительно жить в мире, который априори считает тебя лишним элементом, пытается унизить и в конце концов истребить», – думал я каждый раз, вертясь перед сном в кровати.

Начитавшись книг и насмотревшись фильмов, я стал в шутку считать себя второстепенным персонажем с ролью клоуна. Решил ко всему подходить с юмором, чтобы легче переносить тяготы.

Я – герой.

Герой-неудачник.

Но – герой.

Герои ведь всегда в конце обретают счастье?

Но душой кривить не буду: избавиться от неудач хотелось всегда и навсегда. Как и понять, почему они прицепились; с чего вдруг решили, что беды мира должны достаться мне. Если бы я с раннего детства проваливался в люки, опаздывал на маршрутки, терял ключи, это можно было бы считать судьбой. Однако до смерти отца я даже мысли не допускал, что когда-нибудь ступлю на черную полосу. Такое могло случиться с кем угодно, но только не со мной.

– Ты родился с удачей^[7], – говорила мама часто. Если точнее – каждый день. Поэтому к девяти годам я уже знал, как сложится моя жизнь. Я не планировал прилагать усилия, чтобы стать лучшим. Все происходило само собой.

Отличник не по знаниям, а по везению – учитель не замечал шпаргалок, на проверочных попадались легкие или вызубренные решения. Лучший вратарь не из-за упорства, а потому что соперник не в форме. Умелец среди неумех и гений среди глупцов. Я всегда оказывался там, где выглядел наиболее выигрышно. Но все было в порядке вещей. Просто совпадения, просто удача. Удача, которая в один прекрасный день решила, что нам больше не по пути.

Глава 1

Я родился в тихом и провинциальном городе Пай, расположенном на севере Таиланда. Окруженный горами и зелеными равнинами, с традиционными домиками, он выглядел как декорация к сказке.

Влажность в городе была высокой, а в воздухе неизменно витал сладкий аромат лотосов – цветов Будды. Особенно сильно он ощущался вблизи храмов, поэтому найти величественные дворцы можно было без карты. В детстве я ориентировался по запаху цветов и благовоний. Поднимал подбородок и начинал комично дергать носом. Это забавляло родителей, которые шагали рядом. Мама смеялась, отец цокал языком, трепал меня по волосам, но все же улыбался:

– Ниран, ты как собачка.

Он работал лесничим. Я гордился им. Да и как можно не гордиться тем, кто оберегал нас? Не только семью, но и город. Если на школьном уроке просили рассказать про родителей, я выходил первым и говорил о папе так, будто не было на свете человека важнее.

– Он защищает лес от браконьеров. Благодаря ему наши деревья остаются нетронутыми и вы всегда можете попросить духов о том, что желаете больше всего, – говорил я чуть ли не нараспев от восхищения. Отец был моим козырем с садика. Его уважали все – и взрослые, и мои ровесники.

А все потому, что многие деревья в Таиланде – священные. Испокон веков мы поклоняемся им, приносим подношения, просим о помощи в делах, потому что верим: в них обитают духи. Человеку срубить дерево – это как подписать себе смертный приговор.

Особенно трепетно к этим законам относились северяне, поэтому профессия лесничего была очень почитаемой.

Когда браконьеры убили отца, в это никто не поверил: ни мама, ни я, ни соседи со знакомыми. Произошедшее казалось безумием. Почти все считали, что уж кто-кто, а он точно под защитой высших сил.

Но с ним расправились во время командировки у границ Мьянмы. Застрелили и оставили бездыханное тело рядом с одним из самых сакральных деревьев – тахиан, которое варварски срубили до середины. Отец пытался остановить злодейство, но лишился жизни.

Поговаривают, что это дерево засохло и теперь птицы облетают его стороной. Оно лишилось духа, как я – отца. Наверное, именно поэтому я чувствую с тахиан некое родство. Нас связывает общая трагедия, хотя каждый горюет по-своему.

И, казалось бы, после утраты я должен был чаще посещать храмы, вознося молитвы в память о родителе. Однако реальность оказалась иной: без отца я заглянул туда лишь однажды – перед его кремацией и только на мгновение. Уже на входе я по неосторожности задел плечом вазу с лотосами, и она разбилась прямо на глазах у прихожан. Они тут же принялись отчитывать меня, а я – в оцепенении слушать. Кто-то махал руками, кто-то говорил так эмоционально, что слюна брызгала во все стороны.

В тот момент разбилась не только ваза, но и все мое существо. Впервые за свою недолгую жизнь мне захотелось провалиться сквозь землю или раствориться. «Да хоть что-нибудь, пожалуйста!» – мысленно взывал я, ощущая, как в груди бешено барабанит сердце, как сжимаются легкие, как пылают щеки и как сводит нутро...

Потом начали происходить и другие курьезные случаи, и я решил, что двери в дом Будды закрыты для меня навсегда. Я не мог позволить себе еще раз опозориться там.

Если мне хотелось помолиться, я садился недалеко от входа в храм – рядом со статуями: так было безопаснее всего. Местные жители привыкли ко мне и не задавали лишних вопросов, только время от времени говорили: «Как же ты вымахал! Совсем большой!» Чаще всего такие фразы бросали те, кто отправлялся на заработки в Бангкок и приезжал в родной Пай только пару раз за год. Впрочем, и монахам не было до меня никакого дела. Все знали о моем проклятии и тоже считали героем, при этом не думая помогать.

Но в один день все пошло по другому сценарию. И этот сценарий норовил в корне изменить мою несчастную жизнь. Мне на тот момент было шестнадцать.

Глава 2

– Почему вы никогда не заходите к нам?

Мягкий мужской голос, доносившийся сверху, заставил меня распахнуть глаза. Сколько я в полудреме просидел в храмовом парке, не знаю, но с удивлением заметил, что на Пай опустились сумерки, а цикады уже принялись за вечернюю песнь. Священное место окружали многочисленные кустарники и деревья, поэтому казалось, что нарастающий гул и стрекот звучали отовсюду.

– Вы не похожи на попрошайку, да и денег вам не подают. Почему вы здесь? Что вас тревожит?

Передо мной стоял молодой монах в оранжевых одеждах и смотрел так удивленно, будто от моего слова зависело его душевное состояние. Не ответь я или скажи что-то неожиданное, он мог бы морально зачахнуть.

– Простите, если помешал, – учтиво сказал я и немного склонился перед ним. Отвечать на вопросы я не собирался, но показаться невежливым не имел права. – Вы новый монах? Остальные в храме уже привыкли ко мне.

Меня это не особо интересовало, я лишь пытался перевести тему. Надеялся, что он начнет рассказывать о себе, а я – изображать слушателя.

День выдался сложным – меня бросила первая девушка. Мы встречались только неделю, но за это время она натерпелась. Когда мы были вместе, происходило разное: в первый день машина окатила нас водой из лужи, во второй нам в кафе подали блюда, в которые не по рецепту добавили орехи. Мы так и не поняли, почему повар решил поэкспериментировать, но свидание продолжилось уже у аллерголога – девушка чуть не задохнулась. Последней каплей оказался случай в парке. Сегодня было тепло и солнечно, поэтому мы решили понежиться на траве. Нас так сильно разморило после уроков, что мы уснули. А проснулись от криков: «Нет, нет, нет, нельзя, Филипп!» Когда открыли глаза, наши головы уже окропляла теплая струйка собачьей мочи. Пусть я помылся и сидел сейчас с чистыми волосами, душок никак не хотел уходить, как и слова первой бывшей девушки: «Ты мне сильно нравишься, но мне страшно! Ты проклят!» Потом она заплакала и ушла.

– Да, вы совершенно правы, сегодня только пятнадцатый день моего служения. – Монах сложил руки перед грудью. Немного помолчав и, видимо, заметив, что я не настроен на это реагировать, он продолжил: – И я успел запомнить вас. Приходите часто, но еще ни разу не переступили порог. Почему же?

Я вздохнул, поднялся и, отряхнув шорты от грязи, испытующе посмотрел на него. Хотел было сказать, что не намерен изливать душу, но осекся. Отец бы осудил за неподобающее поведение. Мало того что передо мной монах, так еще и тот, который, кажется, искренне заинтересовался, почему я не захожу в храм. До него на меня почти не обращали внимания.

– Расскажите, в чем причина. Вдруг я смогу помочь, – настаивал монах.

– Я жуткий неудачник, – голос был твердым и лишь слегка уставшим. Я не успел до конца переварить расставание с девушкой, поэтому осознание ситуации еще не схватило меня своими цепкими и ядовитыми лапищами. Апатия, как правило, приходит не сразу. Ее нужно взрастить: поливать слезами, удобрять самобичеванием. Я же пока только посадил семечко. – Если зайду в храм, обязательно что-то пойдет не так. В детстве разбил вазу, сейчас... не знаю, вдруг статуя Будды упадет и проломит пол? Что угодно может произойти, не угадать.

– Как долго вам не везет? Всю жизнь?

Меня удивило, что тон монаха изменился. С каждой секундой он становился все более сочувствующим.

– С девяти лет. Сейчас мне шестнадцать.

– Вы кажетесь довольно смышленым для своих лет. Взгляд умный, и рассуждаете по-взрослому колко.

– Много времени провожу наедине с собой, – грустно улыбнулся я.

– Любите размышлять. – Не вопрос, факт.

– Нет другого выхода. Как показал сегодняшний день, умру я в одиночестве, обложившись книгами.

Монах смотрел на меня еще какое-то время, а потом сказал:

– Идите за мной.

Я хотел было запротестовать и предупредительно рассказать о самых отвратительных вещах, которые со мной происходили, но вместо этого слабо кивнул и двинулся следом. Уверенность монаха подкупала. Хотелось хотя бы раз ощутить нечто подобное. Не сомневаться в своих решениях – это, если подумать, не так уж и мало, как может показаться на первый взгляд.

Каждое движение отдавалось в ногах болью, словно я шагал не по шершавой плитке, а по ковру из острых и длинных гвоздей. Они будто насквозь протыкали сандалии, добирались до кожи и в конце концов до костей.

Прикусив губу, я озирался по сторонам, как вор или преступник, хотя всего лишь пытался заранее предугадать и предотвратить катастрофу. Однако в сердце все же поселилось сладостное томление. Аромат лотосов усиливался, как и головокружение. Хотелось вдыхать, чувствовать, жить.

– Не бойтесь, сейчас ничего не произойдет, – не оборачиваясь, сказал монах у лестницы, ведущей в храм. – Пока я рядом, вы в безопасности.

Его голос был спокойным, а слова – убедительными. Невозможно не поверить, но, если бы о таком диалоге мне рассказал кто-то другой, я бы покрутил пальцем у виска. «Монахи тоже люди, они не всесильны», – зазвенело в голове, но я отогнал мысль, посчитав ее слишком пустой.

Куда важнее был храм – темно-зеленый, с мелкой плиткой, напоминающей змеиную чешую. Его четырехъярусная крыша с позолотой и вовсе навевала мысли о лотосах. Она будто отчаянно стремилась ввысь – к небу и солнцу. Настоящий королевский дворец.

К храму вела широкая невысокая лестница. По обе стороны стояли две позолоченные двухметровые статуи полуженщин-полуптиц Киннари – покровительниц танцев и музыки. По перилам ползли змееподобные Наги – мудрые защитники Будды с тремя головами. Разинув пасти, они будто бы говорили: «Злу здесь не место, оно не пройдет». У дверей храм охраняли Кочаси – мифические животные с телом льва и головой слона.

Стоило мне подняться, как в нос ударили благовония, а слух уловил редкие пошаркивания ног. Храм вот-вот закроется, вспомнил я. Внутри было не так много посетителей.

– Вы когда-нибудь гадали на палочках сиамси? – спросил монах, распахивая передо мной массивную деревянную дверь. Как и все здесь, она была произведением искусства – когда-то, рассказывал мне отец, служители сами вырезали на ней национальные узоры.

– Кажется, в детстве. Лет в семь.

– Помните, что они предсказали?

– Да, очень хорошо.

Монах кивнул и зашел в храм. Я побрел следом, но уже не обращая внимания на красоту, что окружала меня. Мысли и события прошлого поглотили, вырывая из реальности. Я вспоминал день, когда впервые попытался предсказать будущее...

В то субботнее утро мы с отцом гуляли по городу. Вскоре ему предстояла длительная командировка в столицу, и он решил уделить мне время. Мы заходили в небольшие магазинчики, кафе и много разговаривали. Точнее, говорил отец – он делился историями с работы, а я с удовольствием слушал.

Особенно меня впечатлили рассказы о дереве тахиан. Оно одно из самых почитаемых у тайцев. На тот момент я не видел его вживую, только на фотографиях. Из-за массивности и развитой корневой системы тахиан не высаживали около жилых секторов, поэтому встретить его можно было только в лесах. Меня поразила даже мощь: ствол, напоминающий корни, могли одновременно обнять сразу пять или шесть человек.

– К этим деревьям устраивают целые паломничества! – делился отец, активно жестикулируя левой рукой, правой держа мороженое. С таким воодушевлением он говорил только о том, что по-настоящему трогало его сердце. – Считается, что у дерева тахиан есть свой дух – невероятно красивая девушка Нанг-Тахиан. Хороших людей она делает счастливыми, плохим причиняет вред. К ней приходят с просьбами и дарами: атласными ленточками, игрушками, платьями.

– И ты ее видел?!

– Нет, – ответил отец, а я тут же взгрустнул, ведь уже успел нафантазировать себе невесть что. – Она не приходит по первому зову. Ее можно встретить только в двух случаях: либо она сама захочет показаться, либо придет мстить за срубленное дерево. – Он сделал небольшую паузу, а после продолжил уже стальным, нравоучительным тоном: – Ниран, запомни, никогда не причиняй боли тахиан, никогда не ломай ее ветки и тем более не спиливай. Нанг-Тахиан добра только к тем, кто добр к ней. Если лишить ее дома, она навлечет таких бед и горестей, которые и вообразить-то трудно.

«Чтить деревья – это то же самое, что и свой род. Ни в коем случае не причиняй им боли», – это отцовское выражение я мог вспомнить даже в полудреме, так крепко оно отпечаталось.

В детстве меня восхищало отношение отца к природе. Для него каждый кустик и веточка имели такую же неоспоримую ценность, как живой человек. Что и говорить, отец был добрым и отзывчивым, к нему за помощью обращались все кому не лень. Тогда я считал это плюсом и желал вырасти таким же, сейчас – уже нет. Ведь иногда мягкосердечие становится источником боли.

После прогулки мы с отцом зашли в храм, и он отвел меня к пронумерованным палочкам сиамси, которые стояли в высоких деревянных стаканчиках.

– Смотри, – отец взял один из них в руки, обняв пальцами, – нужно сесть на ковер и тихонько потрясти, думая о своем желании или задавая вопрос. Выпавшая палочка станет твоим ответом. Главное – число, которое и заключает в себе предсказание. Всего палочек двадцать восемь, и у всех разное значение – хорошее, нейтральное, плохое. Ну, не бойся, попробуй. Это очень интересное гадание. Как рассказывала мне твоя мама, именно оно напророчило ей нашу встречу.

Как и наставлял отец, я сел на колени и спросил что-то очень детское, наивное. Кажется, про школьную контрольную. Мне нужно было написать ее хорошо, чтобы закончить год отличником.

– У тебя получилось, молодец! – воскликнул отец, как только из стаканчика выпала палочка с номером шестнадцать. – Ну-ка, иди за мной вот к тому столу, сейчас расшифруем ее.

Достав нужный листочек, отец прочитал, улыбаясь: «Вот что предсказывает это число: вы будете сильным, удачливым, счастливым и здоровым. Успех, которого вы желаете, настигнет вас. Если вы больны, то полностью поправитесь. Нет ничего плохого, все прекрасно, как яркое сияние луны».

– Видишь, Ниран, ты родился с удачей. Мама права. – Он потрепал меня по волосам, а я заливисто засмеялся, забывая обо всех правилах поведения в храмах. Счастье наполняло меня до краев.

Листочек я забрал с собой и сохранил. Когда отца убили, а мне перестало везти, я часто перечитывал предсказание, неизменно задавая один и тот же вопрос: «Почему все не так?» Я вызубрил это послание наизусть, но удачу призвать не получилось.

И вот я снова в храме. И мне снова предстояло вытащить палочку, предсказывающую будущее. Я понял намерение монаха сразу же. Он вел меня именно к сиамси.

– Прежде чем гадать, нужно помолиться, – сказал он, сел напротив центральной статуи Будды, сложил руки перед грудью и закрыл глаза.

Я сделал то же самое, только глаза оставил открытыми. Хотелось видеть расписные стены и колонны, вазы со свежими лотосами, маленькие курильницы, словно вручную вышитые коврики. В храме были только мы с монахом и еще пара-тройка посетителей, шуршащих листиками сусального золота – их приклеивали к маленьким фигурам мудреца.

После молитвы я подошел к палочкам сиамси, снова сел на ковер и стал думать о будущем, пытаясь понять, в какой из сфер мне как никогда требуется удача. В этот раз я закрыл глаза, чтобы как можно сильнее сосредоточиться. Монах тем временем продолжал молиться.

Семья, друзья, любовь или карьера?

Любовь и карьера.

Мысленно передо мной возник образ бывшей девушки и мое одинокое безработное будущее. В животе что-то ухнуло. Знак! Я не хотел разделять эти два понятия, пускай и сомневался, можно ли спрашивать сразу про всё.

Размяв шею и глубоко вздохнув, я начал тихонько трясти стаканчик. Палочки, ударяясь друг о друга и о деревянные стенки, создали мелодию, ничем не уступающую той, что включали на праздниках.

«Что ждет меня в учебе? Как я закончу год? Поступлю ли я в университет? Встречу ли любовь? Смогу ли создать крепкую семью?» Вопросы, ставшие мантрой. Я повторял их до тех пор, пока не услышал характерный глухой звук – выпала палочка. Номер двадцать шесть.

Я поднялся и на ватных ногах подошел к столику с расшифровками. Все делал на автомате, мысленно находясь где угодно, только не в храме.

Взяв листочек с номером двадцать шесть, я сглотнул. Когда слюна скатилась в пустой желудок, тот недовольно отозвался, напоминая, что с утра я не ел. Правда, чувства голода не было. Я словно насыщался чем-то другим. Духовной пищей? Быть может. Или пресловутой надеждой, которая пробудилась во мне с новой, ранее незнакомой силой.

– Пожалуйста, – прошептал я и начал читать предсказание.

Сначала вчитывался в каждое предложение, потом – только в словосочетания. Цеплялся за главное, выхватывал самую суть. И каждая строчка становилась раскаленным кинжалом, воткнутым в сердце.

«Удача недосягаема».

«Ваша жизнь полна страданий».

«Вы обречены на одинокую жизнь».

Со злостью смяв и отбросив листок, я вернулся к палочкам сиамси и до хруста сжал стаканчик. Сердце с каждой секундой колотилось все неистовее, словно желая проломить ребра.

– Стойте. – Рука монаха бережно легла мне на плечо. Я и не заметил, как он подошел. – Гадать следует только один раз. В крайнем случае – спустя какое-то время.

– Я не могу ждать, – мой голос походил на скрежет. – Не то положение.

– Но это против правил. Я не ручаюсь за слова, которые выпадут вам во второй раз. Сейчас палочки могут обмануть.

– Неважно! Мне нужна хоть какая-то надежда!

Монах молчал, а я, не оборачиваясь на него, продолжал сжимать стаканчик.

– Хорошо, – наконец сказал он. Тон его голоса изменился – стал тягучим и уставшим. – Однако перед гаданием очистите душу, расслабьтесь. Разочарование и гнев сбивают с пути.

Я вздохнул, пытаясь как можно четче воссоздать по памяти мир, в котором жил. Удача на кончиках пальцев. Успех во всем, к чему прикасаюсь. Счастье. Мир. Гармония.

– Готовы?

– Да.

– Тогда приступайте.

И снова храм наполнила мелодия, которую создавали тонкие деревянные палочки. Глухой звук. Номер десять. И снова – ватные ноги, учащенное сердцебиение.

«Вы словно в трансе».

«Вашу судьбу невозможно предсказать».

«Удача еще не пришла к вам, так что живите осторожно».

Я подошел к палочкам в третий раз. Монах ничего не сказал, но неодобрительно покачал головой. Пока я тряс стаканчик, он стоял рядом и наблюдал.

Номер двадцать восемь. «Ваша жизнь утомляет». «Ваша карма приносит вам трудности и препятствия».

Номер три. «Вы сталкиваетесь со множеством проблем». «Враги следят за вами». «У вас есть место для отдыха, но вы чувствуете себя несчастным».

Номер двадцать пять. «Где бы вы ни были, бедность и проблемы всегда с вами». «Вы будете становиться все более и более несчастным».

Сколько бы я ни гадал, ответ, казалось, не менялся. Палочки вторили одна другой: «Несчастье, несчастье, несчастье». Если среди строк, которые ранили сильнее всего, были те, что внушали надежду, я их не воспринимал всерьез, не запоминал. Садился за новое гадание, все еще прокручивая в голове предыдущее. Трудности, препятствия, бедность, проблемы, несчастья. Каждое слово – яд, каждая попытка – отчаяние.

– Всё. Хватит. Остановитесь. – Монах забрал стаканчик из моих обессиленных и уставших от постоянной тряски рук. Те затекли и стали холодными, почти ледяными. – Вы решили гадать до тех пор, пока не закончатся палочки, предсказывающие несчастья? Это работает не так. Вам не дано вытащить удачу.

– То есть я всю жизнь буду разрушать? Всю жизнь буду попадать в переделки? Мне не нужна удача. Мне нужна... обычная жизнь!

Последняя фраза вырвалась помимо воли. Семь лет я мечтал вернуть былой успех, но сейчас вдруг понял – мне не нужно ничего, кроме спокойствия.

– Раньше все было наоборот? – спросил монах, присаживаясь рядом. – Палочка, которую вы вытащили при первом гадании, прочила успех?

– Да. Наверное, была самой лучшей из всех. Ее номер – шестнадцать.

– Интересно...

– Что тут интересного?

– Вы говорили, что удача отвернулась от вас после смерти отца? Но она не просто отвернулась – она ушла, а ее место заняли вечные неприятности. В ином случае вы бы наслаждались простой жизнью, которую возжелали сейчас.

– И что мне теперь делать? Через два года окончание школы, поступление в университет. Я хочу устроить свою жизнь! Я хочу учиться в хорошем месте, хочу получить образование, хочу любить и быть любимым!

Я даже не заметил, как сорвался на крик. Собственный громкий голос показался чужим в стенах, что знали до меня лишь тишину.

Надежда, недавно вспыхнувшая внутри, погасла. Она оставила после себя лишь дымящийся пепел, что отравляло подобно угарному газу.

– Как... как спастись? – перешел на шепот я. – Помогите.

– Есть только один способ. Вы когда-нибудь занимались национальными танцами?

– Нет, в школе не было обязательных уроков.

– Попробуйте задобрить духов с помощью музыки. Я уверен, если вы отдадитесь творчеству душой и телом, неистово возжелаете избавиться от неудач, высшие силы захотят вам помочь. И помогут. Танец – это именно та молитва, благодаря которой вы сможете поступить в университет и встретить любовь. Другого выхода нет.

Глава 3

Национальные танцы в Таиланде не просто услада для глаз. Это сакральный ритуал и дань уважения почившим родственникам. Во многих школах они входят в основную программу обучения. И прежде чем танцевать, люди молятся.

Мы верим, что танец способен исцелить; что определенные движения в сочетании с подходящей и правильной мелодией могут вызывать духов; что искренние просьбы, произнесенные мысленно под звуки музыки, непременно будут услышаны.

В моей школе танцы были факультативом по желанию. На них в основном записывались девочки, поэтому я, пусть в глубине души и хотел пойти на тренировки, так и не решился. Поначалу стеснялся, потом думал, что уже поздно.

Именно поэтому я удивился, услышав монаха. Танцы?! В шестнадцать лет?! Меня охватили стыд, негодование, даже протест! От одной только мысли, что придется начинать с нуля, становилось зябко.

– Дорогой, если это единственный выход, нельзя его упускать, – сказала мама, снимая силиконовые перчатки. Пока меня не было, она занималась растениями – пересаживала цветы из одних горшков в другие, чуть побольше. На кухонном столе все было в земле и флакончиках с подкормкой.

Услышав историю про монаха и палочки сиамси, мама на минуту застыла, а после – невероятно воодушевилась. Я заметил это по ее порозовевшим щекам, мечущемуся взгляду.

– Если ты сейчас пойдешь на тренировки, то к поступлению сможешь танцевать так, что любой профессионал позавидует. – Отбросив перчатки, мама подошла и сжала мои плечи. – Сынок, это твой шанс!

– Мне все это кажется бредом. – Я посмотрел в ее искрящиеся глаза и подумал, что, наверное, выглядел точно так же при первом гадании на сиамси. В маме горела надежда, тогда как во мне она перестала тлеть. Не было даже пепла. Лишь необъяснимо звенящая пустота. – Я не верю в духов. Не верю в то, что, станцевав, избавлюсь от проблем. Это так не работает.

Мама покачала головой и отпустила меня.

– Ниран, есть причина, по которой ты был удачлив до девяти лет.

Она тяжело вздохнула и отвела грустный, виноватый взгляд. Я с удивлением поднял брови. Только семейных тайн мне не хватало.

– Твоя прошлая удача – это не случайность и не врожденный дар. Ты получил ее благодаря работе отца. Он ведь стал лесничим только для того, чтобы ты был счастлив. Каждый день он молил духов леса, чтобы те оберегали тебя, помогали, делали все возможное, чтобы ты не расстраивался, – сказала мама, не поднимая на меня глаз. – Прости, что не говорила об этом. Твой отец запретил...

Между нами повисло молчание. Не тягостное и неловкое, как обычно бывает в таких случаях, а такое же пустое, как и я.

Я не знал, что ответить маме. Пусть в голове вихрем крутились разные мысли, открой я рот, выдал бы, наверное, невразумительный и бессвязный поток слов. Поэтому продолжал молчать и смотреть на маму, явно ищущую, что еще сказать. Наконец она посмотрела на меня – взгляд все еще был неспокоен.

– И монах прав. Ты не просто лишился удачи со смертью отца, речь о проклятии. Я не понимаю, почему все так плохо. В девять лет ты должен был стать обычным человеком, а твоя жизнь – черно-белой.

– Но она стала беспросветно черной.

– Да. Поэтому тебе следует задобрить духов, попросить помощи, ведь впереди такая долгая жизнь.

– Ладно, я подумаю.

С этими словами я пошел к раковине и прежде, чем мама успела предупредить: «Не трогай левую дверцу!», распахнул шкаф, где хранились чашки. Меня мучала нестерпимая жажда – движения были быстрыми и точными.

– Что ты говоришь? – переспросил я, не оборачиваясь. А через долю секунды уже кричал: – Мой глаз!!!

Я даже не понял, как так вышло. С легкостью открыл обе дверцы, ничего специально не придерживая. И тут одна из них соскочила с петель и полетела вниз, на меня, на мое лицо. Удар был такой силы, что я вдруг подумал: теперь я ослепну.

Я не ослеп и без глаза не остался, но на лице появился фингал, размером и цветом похожий на врачебную печать.

Неуклюжий и будто побитый, но с верой в лучшее – таким я пришел на первый урок танцев.

– Дети, знакомьтесь, это Ниран, теперь он будет учиться с нами, – представила меня тренер – маленькая, коротко стриженная женщина, телосложением и походкой напоминающая пантеру. Ее голос был тверд, как, подумалось мне, и характер. Будто она – учитель боевых искусств, а никак не танцев.

Мы стояли с ней в центре небольшого зала. Зеркал здесь не было, вместо них на стенах развесили много разных цветов и другую растительность. В углу на табуретке стоял старенький магнитофон. Я вскинул брови, потому что и мама, и одноклассницы в школе рассказывали: тренировки проходят без музыки – на счет. А сами выступления – только с живыми инструментами.

Других изысков здесь не было. Да и что ждать от небольшого деревянного домика?

Закончив рассматривать зал, я перевел взгляд на детей. Те, видимо, все это время изучали меня. Худые и удивленные, они смотрели так, будто я великан в стране лилипутов. Хотя так и было: на фоне остальных я казался гигантом. Всего я насчитал около пятнадцати человек не старше девяти лет.

Но не только мой рост бросался в глаза. В отличие ото всех, я напялил на себя национальный костюм. Когда-то – лет тридцать назад – в нем танцевал мой папа. Надеть вещи, пропахшие разнообразными благовониями и орошенные всеми диковинными маслами, – просьба мамы, чтобы «уж наверняка задобрить духов». Когда я заметил, что дети принюхиваются и потирают носы, вдруг подумал: «Главное – никого не отравить гремучей смесью. В том числе и пресловутых духов».

– Что ж, давайте работать? – Тренер тоже потерла нос. От меня не спасали даже цветы. – Ниран, покажите, на что вы способны, – согните руку.

Я выполнил ее просьбу. Левую согнул так, что большой и указательный пальцы, прижатые друг к другу, оказались у солнечного сплетения. Правую вытянул в сторону и приподнял ладонь. Мышцы тут же заныли и пару раз дернулись.

– Плохо, – строго сказала тренер, подходя ко мне ближе. – Вы никогда не занимались растяжкой?

– В детстве... чуть-чуть. – Я потупился, вспоминая, что часто ленился во время упражнений, развивающих гибкость.

– Не заметно, – сказала тренер и согнула мою правую ладонь сильнее.

– Ай! Больно! – закричал я.

– Терпите.

– Но мне больно!

В зале начали смеяться. Краем глаза я заметил, что некоторые дети принялись выполнять то же задание, но без трудностей, которые возникли у меня.

– Ладно. – Тренер отпустила мою ладонь, и я тут же прижал ее к груди, растирая запястье и пытаясь снять напряжение. – Работы предстоит много. Буду честна и скажу сразу: я не уверена, что вы сможете добиться нужной гибкости. Ее нужно было развивать с раннего детства, когда мышцы нежнее, эластичнее и податливее. Вы сильно опоздали.

Пока она говорила, я смотрел в пол. Ее прямолинейность меня уколола. Скажи она это мягче, я бы, возможно, осмелился поднять на нее взгляд.

– Простите, – без нежности в голосе продолжила тренер. – Я не ваша мама, которая будет только хвалить. Вы должны быть готовы к разным ситуациям. И не расстраивайтесь раньше времени. Вы только начали. Танец – это искусство, помноженное несколько раз на трудолюбие и дисциплину. Впрочем, как и любая другая творческая деятельность. Поэтому думайте о результате и работайте. Я помогу.

– Спасибо, учитель, – промямлил я, все же посмотрев на нее. Она улыбнулась, будто бы показав, что бояться ее не стоит.

– Так. – Тренер отошла и громко похлопала в ладоши. – Хватит бездельничать! Давайте помолимся и начнем разминку!

Дважды повторять не пришлось. После ее слов дети, как муравьи, расползлись по залу и сложили руки в молитве. Я один остался на прежнем месте, потирая вспотевшую шею.

– Неумеха, – раздался тихий мальчишеский голос за моей спиной. Стальной, недоброжелательный. – Еще вырядился так! Решил за один урок стать первоклассным танцором?

– Ты это мне? – оглянувшись, удивленно спросил я. Сзади стоял девятилетка и смотрел на меня так, будто готовился вызвать на дуэль. Или, точнее, танцевальный баттл.

– Тебе, бревно! – захихикал другой мальчик, слева от первого. – Никогда не видел настолько неповоротливое тело!

– Приступаем к работе! – прервала нас тренер и включила музыку.

Зал заполнили звуки ударных и струнных инструментов, к ним добавлялись духовые. Особенно сильно выделялся ранат эк, или, как его еще называли, тайский ксилофон. Любимый инструмент отца.

Я отвернулся от шутников и стал разминаться: потряс затекшими ногами и руками, наклонил голову вперед и назад. Сзади снова что-то сказали, но я не расслышал, ведь сконцентрировался на музыке, ее нарастающих переливах, отзывающихся в солнечном сплетении легкой вибрацией. Она заполняла все мое существо, изгоняя склизкое чувство, которое зародилось внутри после пережитого позора.

– Итак, начинаем с рук! Представьте, что они – волны, а пальцы – лодка. Раскачивайте их! Да, вот так! Еще!

Первая музыкальная композиция закончилась, заиграла вторая – зазвенели бубенцы. Ученики стали создавать руками волны, я – повторять за ними. Плавные движения вместе с нарастающей музыкой постепенно превращались в ритмичные.

– Подключайте кисти!

Когда у стоящей передо мной девочки пальцы рук выгнулись так, что почти прижались к тыльной стороне кисти, я втянул носом воздух.

– Что, не получается? – захихикали сбоку. – Как неожиданно! И как ты собираешься участвовать в фестивалях? Ты же всех опозоришь.

Я сделал вид, что не услышал, изо всех сил пытаясь думать только о музыке. Чтобы добиться максимального эффекта, закрыл глаза, продолжая создавать волны.

– Ниран, плавнее, не машите руками так исступленно! – обратилась ко мне тренер.

Я резко распахнул глаза. Она стояла с левой стороны, ровно там, куда я намеревался опустить руку. Мои «волны» были стремительны, а их размах – такой, что невозможно остановить. Стараясь не задеть тренера, я сделал шаг назад, но не подумал о танцоре за спиной. Послышался крик, а после шлепок. Я обернулся и увидел мальчика. Это был тот, что ранее сверлил меня недобрым взглядом и отпускал шуточки. Он лежал на полу и готовился вот-вот заплакать.

– Почему ты подошел ко мне так близко?! – не выдержал я и закричал. То ли от испуга, то ли от злости и на себя, и на него. – Ты стоял не здесь!

– Моя рука! Мне больно! – взвизгнул тот.

Нас тут же обступили со всех сторон. Кто-то из детей начал плакать. Я закатил глаза: «Да не вы же пострадали!»

– Успокойтесь! – громче, чем следовало, попросила тренер и подбежала к упавшему ученику. Я стоял рядом. Когда она посмотрела на меня, я прочитал в ее глазах осуждение. – Ниран, идите в медпункт за врачом! Какая разница, где он стоял? Нужно быть аккуратнее! Я же говорила, не машите руками!

Я стиснул зубы, чтобы подавить рвавшийся наружу вопрос: «А почему вы подошли ко мне так близко?» Все манеры отошли на второй, а то и третий план. Но скандалить я не хотел, поэтому поступил как просили – пошел в медпункт, стараясь не замечать смешки за спиной.

Как позже выяснилось, мальчик просто ударился. Его руку обработали мазью и сказали не напрягать несколько дней. Ничего серьезного, танцевальные способности не пострадали. Однако после того случая ко мне прилипло прозвище Громила. Возможно, в чем-то дети и были правы, но быть «тупоголовым громилой», «неуклюжим громилой», «орущим громилой» я никак не хотел. Оказавшись в младшем классе по танцам, я ожидал непонимания, насмешек, но не подобной жестокости. Стоило ошибиться мне, смеялись все. Если неправильно танцевал кто-то другой, этого даже не замечали.

– Сынок, а что ты хотел? Это дети, – сказала мама в один из вечеров. Ее тон был таким спокойным, будто издевались над незнакомым мальчишкой. Говоря, она продолжала прибираться на кухне.

– Это не дает им права быть жестокими! Почему им прощают то, за что порицают взрослых? Рост и годá ни о чем не говорят! – Ярость закипала во мне, словно вода, в которую постоянно вливается лава.

– Они беззащитны, они не могут за себя постоять.

– Беззащитны?! Посмотри, что они сделали!

Я вытащил из рюкзака национальную одежду – отцовскую одежду – и швырнул ее на стол.

– Посмотри!

Мама не издала ни звука, но ее руки задрожали. Я прекрасно знал, как она переживала, когда я начинал кричать и выходить из себя. Но вести себя иначе попросту не мог. Каждый день, проведенный в страхе за жизнь, ожесточал сердце все сильнее. Противостоять этому не получалось, как бы я ни пытался. Мне хотелось быть добрым и кротким, но вместо этого я становился злым и агрессивным.

Она ахнула, только когда расправила верхнюю одежду. Глаза сначала расширились от ужаса, а потом увлажнились. Да так быстро, будто готовились к этому с минуты моего прихода.

– Ах, Ниран! – воскликнула мама и заплакала, прижав к себе наряд, на спине которого было косо написано красной краской: «Громила». Чуть ниже – смеющаяся рожица. – Твой папа так любил этот костюм... Он надевал его каждый раз, когда хотел произвести на меня впечатление.

Ее боль и слезы смягчили мое сердце. Я начал сильно жалеть о своей несдержанности.

– Прости меня. – Я упал на колени и поклонился ей в ноги. – Прости.

– Что ты, мальчик мой, вставай.

Однако вместо того, чтобы попытаться поднять меня, мама присела рядом и обняла за плечи.

– Они не должны были так поступать с тобой, Ниран. Ты прав. Давай сменим школу?

Я не стал говорить ей, что уже думал об этом, ведь ни к чему утешительному не пришел. По правде говоря, основная проблема была не в детях, а во мне. Они издевались надо мной из-за того, что я давал повод. Неумеха.

«Поэтому нет никакой разницы, где учиться танцевать – в этой школе или другой», – в очередной раз пронеслась мысль. И зародилась идея – натренировать себя так, чтобы через несколько лет выкручивать руки с каменным выражением лица и молча.

Глава 4

Музыка – такая понятная и непостижимая одновременно. Когда папа был жив, она всегда звучала в нашем доме, приумножая свет и тепло. Столько любви в ней, столько нежности. С возрастом я начал забывать об этом и о том, какое волшебство создают инструменты, на которых играют в унисон. И только после того, как начал ходить на танцы, вновь погрузился в мир, влияющий на самую суть души.

Как и папа, я полюбил ранат эк. Стоило мне вне уроков включить на телефоне классическую музыку, созданную ксилофоном, и она сразу меняла мое настроение.

Вскоре я стал спокойнее, хотя это не означало, что я смирился с участью вечного неудачника. Просто начал смотреть на себя не с нежностью и желанием сберечь, а с требованием стать лучше. Я занимался танцами внеурочно и подолгу. И каждый раз – в лесу. Среди деревьев было проще сконцентрироваться, они не хихикали и не издевались. Порой я оставался там до поздней ночи. Первое время мама ругала меня за это, а вскоре прекратила, заметив, как я меняюсь. И не только внутренне, но и внешне. Я перестал хмуриться, и еле заметные морщины на лбу разгладились, перестал шарахаться от каждого звука и убиваться по несколько дней из-за очередного происшествия. Меня не расстраивали ни сложные варианты на контрольных, ни девушки, которые не подходили ко мне из-за слухов о проклятии.

Я всецело отдался искусству и самодисциплине. Прежде чем ложиться спать, держал руки в горячей воде, чтобы разогреть мышцы и сделать их эластичнее. Первое время даже приходилось ходить с ожогами. Но после нескольких волн волдырей кожа стала прочнее. На ночь я подвязывал руки так, чтобы ладони всегда были вывернуты, и это тоже приносило эффект. Я стал танцевать лучше.

В какой-то момент я даже перестал ждать от искусства что-то взамен. Подумал: возможно, духи уже мне помогают. Просто их помощь иная, не та, на которую я рассчитывал изначально. Я желал стать удачливым, а мне подарили упорство. Может быть, это и имел в виду монах, когда говорил про танцы? Пойти в храм и спросить напрямую я не решался. Хотел сначала чего-то добиться, а уже потом задавать вопросы.

В работе над собой прошло два года. До выпускных экзаменов и поступления в университет оставалось не так много времени. Я мечтал освоить профессию отца – стать защитником леса. Однажды поделился этими мыслями со своим тренером, и она обрадовалась так, что чуть не прослезилась. Тогда мы сидели вдвоем на полу в зале и говорили о жизни. Она уже знала о моей боли – о том, почему я начал танцевать, – поэтому восприняла цели как что-то близкое. За два года она стала для меня настоящим наставником.

– Ты волевой человек, мне нравится это, – сказала тренер, а ее глаза заблестели. Я не увидел в них слез, они будто сверкали сами по себе. – Несмотря на то, что тебе сильно не везет, ты успешно закончишь нашу школу.

– Если бы все было так просто, – вздохнул я. – Чтобы успешно закончить школу, мне нужно поучаствовать хотя бы в одном столичном фестивале, но мои навыки по-прежнему не идеальны. И вы знаете это лучше всех, иначе бы я уже ездил с группой в другие города.

– Что, по-твоему, идеал? – поинтересовалась тренер и прищурилась в ожидании ответа.

– Мой идеал имеет конкретную форму. Если духам понравится танец, значит, он идеальный, – вопрос был философским, а мой ответ весьма практичным. Я пришел к нему уже очень давно.

– А что важнее – внешняя красота, то есть выверенные и четкие движения, или внутренняя, когда ты пропускаешь через себя музыку, ее энергию и историю, становясь танцором с высокими душевными вибрациями? Как думаешь, что понравится духам сильнее?

– Тут сложнее, это нужно спрашивать у них. – Я широко и мечтательно улыбнулся. – Самое главное, чтобы им понравилось мое исполнение. Но если бы я был духом, то выбрал бы второе, потому что надеть на себя оранжевые одежды и заступить на службу в храм – не то же самое, что стать истинным монахом.

Тренер кивнула и замолчала, уходя в свои мысли и смотря вдаль, на противоположную стену. Так мы просидели несколько минут. А потом она вновь заговорила:

– Я убедила директора дать тебе шанс. На фестиваль народных танцев в Бангкок ты поедешь с остальной группой. У тебя месяц на подготовку.

Она произнесла это, так и не повернувшись ко мне. Буднично, спокойно. Я на миг застыл, решив, что мне послышалось, но тренер продолжила:

– Ты будешь танцевать соло, но представлять нашу школу. Прости, но я не могу выпустить тебя вместе со всеми, потому что одно неверное движение – и это заметят даже обычные зрители. Будет не очень хорошо. Сольные танцы сложнее, но для тебя – выход. Станцуй так, как сможешь. К окончанию учебы я могу подарить тебе только такую возможность.

– Работает, – сказал я, когда она замолчала. – Кажется, работает.

– Что?

– Духи. Все последние месяцы, танцуя в лесу, я просил их подарить мне шанс выступить на фестивале в столице. Спасибо. – Я сложил руки перед грудью и низко поклонился.

– Вероятно, так оно и есть, потому что еще полгода назад я и не думала куда-то тебя брать. – Тренер похлопала меня по плечу. – Ты правда большой молодец. И я не просто так спрашивала про внешнюю и внутреннюю красоту танца. Ниран, у тебя получилось излечить танцами душу – ты больше не язвительный подросток, а глубоко чувствующий молодой человек, который переживает все тяготы со стойкостью. Поэтому, думаю, с главной задачей ты уже справился. А техника – дело времени. Два года для учебы – это слишком мало. Обязательно продолжай танцевать и после того, как закончишь нашу начальную школу.

– Мне почти восемнадцать, а придется танцевать с тринадцатилетними. Не думаю, что смогу провести еще несколько лет с малышами.

– Малышами, – ухмыльнулась тренер и встала. – Мы с тобой очень мило беседуем, но у меня через десять минут урок. Продолжим потом.

Я поднялся следом и еще раз поклонился:

– Спасибо, учитель.

– Все-все, иди готовься к фестивалю. Я жду от тебя неплохой результат.

Месяц пролетел так же стремительно и незаметно, как и два года. К счастью, обошлось без серьезных травм. Я ежедневно исступленно тренировался, но ничего себе не повредил, поэтому в Бангкок поехал с твердой уверенностью, что жизнь наконец-то налаживается. Не трогали даже шутки, которыми меня осыпали с головы до ног назойливые мальчишки. Несмотря на то что все мы выросли, атмосфера и отношения между нами нисколько не изменились. Я по-прежнему был в глазах младших учеников громилой-неудачником. Слухи о моем проклятии в конце концов достигли и их ушей, хотя я изо всех сил желал обратного.

– О, с нами едет отстающий! Не садитесь рядом с ним, иначе что-то случится, – сказал танцор, которого я случайно повалил на пол в первый день тренировки.

В Бангкок мы отправились на большом автобусе. Группа состояла из пятнадцати человек, но тренер выпросила именно такой, чтобы «можно было дышать». Я занял место в самом конце, пока остальные парочками расселись спереди. На дорогу мы потратили чуть больше двенадцати часов – выехали ночью, приехали утром.

По пути я спал плохо – постоянно думал о фестивале. Но когда мы добрались до столицы, забыл о нем, потому что впервые оказался в Бангкоке в сознательном возрасте. Передо мной предстал город с энергетикой, сильно отличающейся от родного Пая. Скорость, буйство красок, шум, вместо маленьких деревянных домиков – небоскребы.

– Как много мопедов! – крикнул кто-то с первых рядов.

– Хочу на них покататься!

– Смотрите, там еще один!

Дети начали просыпаться, автобус ожил, сотрясся от радостных возгласов. Даже тренер, до этого дремавшая вдали ото всех, не стала прерывать этот поток. Она тоже повернулась к окну и смотрела, как солнце заливает своим светом улицы, на которых ютились магазинчики.

– Ниран, ты как, с нами? – спросила тренер, поворачиваясь ко мне и зевая. Нас разделяло несколько рядов.

– Идите на экскурсию без меня.

– Точно? Все нормально будет?

– Да, я уверен в этом.

– Ну смотри. Если что, на связи. И, пожалуйста, не тренируйся. Сегодня днем мы все ограничимся только разминкой, чтобы вечером выложиться на все сто. Хотелось бы обойтись без разрыва мышц и обмороков.

После заселения в отель дети с тренером отправились на обзорную прогулку по городу, я же решил немного потренироваться в номере. Знал – легкая нагрузка не скажется на выступлении. Вот только, планируя это, я не учел габариты помещения. Они не подходили для танцев. Да и практиковаться лучше всего получалось на воздухе. Для меня самым лучшим местом были леса, но в городе, засеянном высотками, приходилось довольствоваться малым. Я начал гуглить парки в поиске самых крупных. Но выбор пал на парк Саранром. Не масштабный, однако очень известный. Он располагался напротив Большого Дворца – комплекса, в котором раньше жили короли. Как показывала онлайн-карта, я мог добраться до него пешком. И сделал бы это за минут пятнадцать, если бы не дорога, которая проходила через храм Лежащего Будды.

Первое, о чем я подумал, оказавшись на его территории, так это о палочках сиамси, а не о легендарной позолоченной скульптуре мудреца. «Интересно, они изменили свое мнение по поводу моего будущего?»

За последний год моя жизнь стала проще. Спроси меня, когда я травмировался, и вовсе не вспомнил бы. Со мной почти перестали происходить курьезные случаи. Да даже поездка на фестиваль – счастливый билет.

Сердце гулко застучало, руки покрылись легкой испариной. Облизнув губы, я решил: ничего страшного не произойдет, если я еще раз погадаю. Тем более предчувствовал хороший исход. Или даже не предчувствовал, а знал, что все будет хорошо. Мои труды не могли пропасть даром! Не могло выйти, что «пытки» кипятком и подвязку рук духи не заметили.

Я шел к храмовому комплексу, не задерживая на нем взгляд. Сейчас мне было все равно, какие мифические существа его охраняли и сколько уровней у крыши. То, из-за чего трепетало сердце два года назад, утратило значимость. Я нуждался только в палочках. И уже не шел, а бежал к ним.

Отыскать стаканчики не составило труда. Схватив один, я сел на пол и глубоко вздохнул, пытаясь выровнять сбившееся дыхание и успокоить сердце. Руки дрожали, вокруг шумели туристы. Их грубая непонятная речь сбивала с мыслей.

– Пожалуйста, – прошептал я, закрыл глаза и начал трясти стаканчик, думая о будущем.

Щелк-щелк-щелк. Мысли наконец успокоились, и я остался один на один с собой. Казалось, жаждущие зрелищ люди испарились, забрав с собой несусветный и раздражающий гвалт. Я не слышал ничего, кроме палочек, ударявшихся друг об дружку, и своего все еще учащенного сердцебиения.

Щелк-щелк-щелк.

Когда одна из палочек выпала, я замер, словно кто-то нажал на невидимую кнопку и выключил меня, как игрушку.

«Не бойся, все хорошо». Внутренний голос звучал мягко и успокаивающе, будто принадлежал не мне, а человеку, сотканному из нитей тепла и доброты.

Я медленно открыл глаза и взял в руки палочку. Номер двадцать шесть. «Что-то знакомое», – подумал я и пошел к шкафчику с расшифровками. Найдя нужный листочек, помедлил, не стал сразу читать. Снова вдохнул, выдохнул. И только после опустил взгляд.

«Удача недосягаема».

Глава 5

Я бежал в парк, не различая дороги. Голова гудела и кружилась, ноги налились свинцом, а горло царапало.

– Эй, будь осторожнее! – кричали мне вслед люди, которых я чуть ли не сметал со своего пути.

Оказавшись в одиночестве в глубине парка, я упал на колени и зарыдал. Сил сдерживаться больше не было. Все мое нутро содрогалось от муки, сравнимой разве что с пыткой раскаленной киркой.

– За что?! За что?! За что?!

Я бил кулаками по земле яростно и беспощадно. Мне хотелось похоронить в ней всю свою боль, все свои глупые надежды и изначально мертвые мечты.

Одну из рук засаднило, и кое-где выступила кровь. Я даже не заметил, как напоролся на стекло, зарытое в землю.

– За что...

Физическая боль на миг притупила душевную, и я перестал кричать и плакать. Наверное, в этот момент я напоминал ребенка, который резко смолк после неистовой истерики. Прижав руку к груди, я сел и тихо всхлипнул.

Меня окружали деревья. Разные. Высаженные много веков назад и совсем молоденькие. Высокие и низкие. С пышной листвой и редкой растительностью.

Послышалось пение птиц. В остальном – тишина. Парк был намного больше, чем я представлял, разглядывая фотографии. Звуки города не проникали сюда, словно природа-щит не позволяла этому случиться.

И тут вдруг мне захотелось танцевать. Это желание родилось из отчаяния, и противиться ему не было сил.

Встав с земли, я снял обувь и согнул руки, как в первый день тренировок. Только вот теперь они были не деревянными, а гибкими, словно змеи.

Тыльная сторона левой кисти окрасилась в красный. Я не стал вытирать кровь, оставил так. И начал танцевать, прислушиваясь к пению птиц и мелодии, звучавшей лишь в голове. Это были нарастающие переливы ксилофона. Отголоски счастливого детства.

Я выворачивал руки под немыслимыми углами – еще чуть-чуть, и сломались бы. Под кожей горело, каждая мышца натянулась до предела. Танцуя, я молился. И молился неистово. Как никогда прежде. Ноги, которые до этого ощущались точно вата, сейчас казались стальными, остро заточенными ножами. Я рассекал ими воздух, я резал его, хотя это и было невозможно.

Сколько я танцевал, сказать сложно. Секунды складывались в минуты стремительно, а я продолжал истязать себя, разрывая связки на руках и ногах. Мои движения вышли за рамки дозволенного. Будь тут тренер, взревела бы и надавала оплеух.

– А-а-а! – закричал я и упал на землю.

Тело обессилело и застонало от боли. Мышцы на руках подрагивали, ноги отказывались двигаться. Из глаз брызнули слезы, смешиваясь с потом. Уверен, со стороны я напоминал дворнягу, ощущал себя примерно так же – будто меня приманили едой (той самой надеждой), а потом избили.

– И стоило так мучиться? – раздался женский голос сверху. Молодой и мелодичный. Он напомнил мне шелест листьев в ночи.

Говорившая стояла за мной, но подняться и обернуться я не мог – мышцы одеревенели.

– Ч-что? – прокряхтел я. – Кто здесь?

– Кого ты так звал.

Солнце слепило глаза. Когда девушка вышла и встала передо мной, я смог различить только стройный силуэт в легком длинном платье. Лицо оставалось в тени.

– Вставай, – спокойно сказала незнакомка. Заметив, что я не подаю признаков жизни, она протянула руку. – Давай, чего ты ждешь? Я помогу.

Я на миг задумался, сомневаясь в силе девушки. Но все же вложил свою окровавленную и грязную руку в ее мягкую и маленькую ладонь. Хотел было что-то сказать, но не успел. Стоило коснуться прохладной кожи, как меня подбросило. Не я поднялся, меня подняли. Я даже не успел ахнуть. Все произошло стремительно.

Я встал на ноги – колени тут же подкосились. После качнулся и чуть было не упал. Танец искалечил меня почти так же, как если бы я попал под машину.

Не глядя на девушку, я доковылял до ближайшего дерева и прислонился к нему, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

– Признаться, ты меня сейчас сильно удивил. – Незнакомка, как оказалось, шла за мной следом. – Я не думала, что ты способен на такое мастерство.

– Кто ты? – только и спросил я, игнорируя похвалу. Удивительно, но сейчас меня это совершенно не интересовало, хотя еще пару часов назад я бы рассыпался в благодарностях.

– Зови меня Нанг-Тахиан.

Она подошла ближе, и я наконец смог ее как следует рассмотреть. Тут же запахло сырой землей и травой. Аромат был такой, будто только что прошел сильный дождь. Но только будто – взгляни на небо, и столкнешься с ослепительной голубизной.

«Неужели все это правда? Неужели духи существуют в таком виде?» Я еще сам не до конца осознавал направление своих мыслей. Они роем атаковали разум, вытесняя из него все логичные рассуждения и заменяя их тем, что выходило за грани обыденного.

Мы, тайцы, беспрекословно верим в духов и богов. Но чтобы встретить их лично... нет, про такое никто и нигде не рассказывал. Поэтому я стал сомневаться, а не обманывает ли меня незнакомка, представляясь Нанг-Тахиан, духом одного из самых могущественных деревьев.

Но если всмотреться в лицо и тело девушки, сразу становилось понятно – она не человек. Не может быть человеком. Глаза насыщенного зеленого цвета, почти незаметное свечение кожи со множеством бледных шрамов, черные волосы, которые оставались неизменно прямыми даже после редких порывов ветра. Она смотрела на меня лукаво.

И это лицо... нежное и жестокое одновременно. Она улыбалась, а казалось, что вот-вот, и спокойное выражение сменится на разъяренное, чудовищное.

Сердце пропустило несколько ударов, а руки тут же стали липкими. Я не отличался красноречием, но когда смотрел на Нанг-Тахиан, в голове, словно новогодние фейерверки, вспыхивали самые неожиданные сравнения.

Вся она – природа.

Вся она – жизнь.

Вся она – смерть.

– Нанг...

Мысли спутались, язык начал заплетаться. Я хотел обратиться к ней по имени, но не смог. Поэтому продолжал рассматривать, вспоминая, что о ней рассказывал отец и что я позже читал сам.

«Нанг-Тахиан нельзя обижать».

«Нанг-Тахиан хороших людей делает счастливыми, плохим причиняет вред».

«К ней приходят с просьбами и дарами».

«Она не приходит по первому зову».

«Она появится, только если захочет сама либо придет отомстить за срубленное дерево, на котором жила».

Шрамы. Отец никогда не говорил, что у Нанг-Тахиан есть шрамы. Открытые участки рук, шея и грудь. Они были везде. И когда-то из них будто бы сочилась кровь.

– Ты...

– Да, правильно думаешь, я не человек, – перебила она, явно заметив, что у меня совсем отключилась способность ясно выражать мысли. Да и воздуха хватало только на одно слово. – Ну, давай, вдох-выдох. Не надо так переживать.

Она говорила с теплотой, но ее взгляд оставался ледяным. Она смотрела на меня, но будто сквозь. Заглядывала в глубину, рылась в моей душе, как в комоде с кучей хлама.

– Минуту!

Собравшись с силами, я встал ровно, закрыл глаза и начал бить себя по щекам, пытаясь привести в чувство. «Если она – мое воображение, я даже не расстроюсь. Галлюцинации – это не страшно».

Я бил себя до тех пор, пока моего плеча не коснулась холодная рука.

– Хватит.

– То есть я не сошел с ума?

– Нет, не сошел.

– Ладно.

Никогда не думал, что буду вести себя настолько странно при встрече с духом. Не то чтобы я надеялся на такое, но даже если возникали фантазии, они были вполне приемлемыми. Я не выглядел в них как дурак.

– Успокоился, – мягко сказала Нанг-Тахиан то ли мне, то ли себе, то ли кому-то, кого я не видел. – А теперь рассказывай.

– Что?

– Для чего позвал меня.

– Я?!

– Ты видишь здесь кого-то еще?

– Нет.

– Зачем тогда спрашиваешь?

В ее обществе я стал ощущать себя безмозглым ребенком. Она же мне напоминала уставшую от глупых вопросов мать.

– Если честно, я не думал, что мой танец способен вызвать духа. Да, танцуя, я надеялся задобрить кого-нибудь, но не более.

– В этом весь смысл. Ты молился искренне и искренне желал помощи, но, кажется, почти на нее не рассчитывал. Танец плача. Вот что у тебя вышло. Поэтому расскажи: чего ты хочешь? Или от чего страдаешь?

Ее спокойствие и мудрость, звенящие в словах, смягчили мое сердце. Я даже забыл, что еще пару минут назад до изнеможения выкручивал руки и тело, пытаясь создать идеальное искусство. Да что там танец! Казалось, не было и гадания в храме Лежащего Будды. Не было ничего, что хоть как-то могло вывести меня из равновесия, расстроить. Даже ледяного и не совсем доброго взгляда Нанг-Тахиан.

– Человек без надежды – это пустой человек, – не дождавшись ответа, продолжила Нанг-Тахиан. – Сейчас ты теряешь ее. Это страшно.

С чего начать рассказ? Я не знал.

Со смерти отца? Слишком поздно. Все началось раньше, как и говорила мама.

Задумавшись, я сел на землю и прислонился к ближайшему дереву, через футболку ощущая его неровные и жесткие выступы. Хотелось прижаться к коре со всей силы, чтобы она впилась в кожу и вызвала еще более яркие эмоции. Возможно, Нанг-Тахиан была права. Я терял надежду. Но в то же время заполнял образовавшуюся пустоту ненавистью к себе.

– С первых дней жизни мне сопутствовала удача...

Нанг-Тахиан продолжала стоять, поэтому рассказывал я о себе, глядя не на нее, а в сторону, на природу. Говорил я долго и сразу обо всем. Старался вспомнить даже незначительные моменты. Где-то сбивался, смешивал события разных годов в один. До девяти лет я специально ничего не запоминал, поэтому путался. Наверное, как и любой другой ребенок. Одна из прелестей детства – ты просто живешь. Искренне и не пытаясь кому-то угодить, даже если этот кто-то – ты сам.

Но вот все последующее я помнил лучше. Каждую травму, каждую неловкую ситуацию, каждый промах. Это было словно вытатуировано на моей коже. Не ошибиться.

Когда я закончил рассказ и поднял взгляд на Нанг-Тахиан, меня на миг поразило выражение ее лица. Безэмоциональное и неживое. Она смотрела так, будто для нее все услышанное – не неожиданность, а что-то привычное и знакомое. «А ты ждал, что она расплачется? Скривится от горя?» – ухмылка коснулась моих губ и тут же исчезла.

– Вот. И пришла ты как раз в тот момент, когда я танцевал от отчаяния, – добавил я. – Теперь ты знаешь обо мне больше моей мамы.

Между нами повисло молчание. Что говорить дальше, я не представлял. Нанг-Тахиан тоже не стремилась поддержать диалог. Казалось, ей понравилось слушать и она хотела продолжения, хотя его и не существовало. А может, просто думала, что сказать.

– Я не смогу тебе помочь, – наконец произнесла Нанг-Тахиан, а следом воскликнула: – Я не смогу спасти тебя от неудач! Это судьба!

– Но п-почему? – мой голос дрогнул. Не заметив сострадания пару минут назад, я никак не ожидал, что Нанг-Тахиан вдруг станет такой эмоциональной. – Я же хорошо станцевал, как ты говоришь. Я долго и упорно трудился, чтобы научиться этому. И буду работать дальше!

– Изменить предсказание палочек сиамси невозможно.

– Но...

– Прости. Здесь я бессильна.

– Да все нормально. Если честно, уже и не надеялся на что-то, – с наигранной беззаботностью ответил я и в подтверждение слов махнул рукой. Движение отозвалось резкой болью. – Черт, черт, черт!

Я совсем не замечал, в каком состоянии нахожусь. Рассказ о прошлом и надежды на спасение притупили боль, уже давно сковавшую тело. Поврежденные мышцы, разогретые танцем, наконец окончательно застыли.

«Тренер меня убьет, если я не выступлю! Она поручилась за меня перед руководством школы! Она обещала им, что я не опозорю нас... Что... что теперь будет? Как же так...»

– Не-е-ет, как же так?! – уже вслух произнес я. Отчаяние сжало горло, подобно убийце. Не оставалось сомнений – очередная неудача на пути к обратному. Только вот не случайная. Если бы не моя тренировка, все было бы в порядке. – Мне нужно выступить! Нанг-Тахиан, пожалуйста, я прошу уже не ради себя. Мой тренер! Я не должен ее опозорить! Подари мне один день удачи, чтобы станцевать если не идеально, то очень хорошо. Я не могу подвести тренера... Не могу...

Голос, звучавший поначалу громко, к концу стих. Я больше ничего не хотел для себя. Последние крупицы надежды, недавно слабо горевшие во мне, погасли окончательно. Меня окутал мрак. И стало так тихо. Казалось, даже сердце перестало биться.

Все во мне умирало. Даже ненависть... Я ощущал лишь темноту. «Почему я не ненавижу себя? Почему во мне нет даже этого?» Пустота. Наконец я взглянул в нее.

– Хорошо, – сказала Нанг-Тахиан. И слово ее было сравнимо с тем, как если бы она схватила меня за шиворот и оттащила от пропасти. – Будет тебе удача на один день. Но станцуй так, чтобы потомок человека, разрушившего мой дом, был наконец наказан!

Я удивленно ахнул, но не успел ответить – Нанг-Тахиан склонилась и сжала ладонями мою голову. По телу начало разливаться тепло, и я блаженно закрыл глаза. Казалось, будто кто-то вводил в меня целебный раствор. Я даже мог отследить его путь. Сначала перестала болеть шея, потом руки и туловище, следом – ноги. Позвоночник окреп и вытянулся.

Когда я распахнул глаза, Нанг-Тахиан уже не было. Она исчезла.

– Кто срубил твое дерево? И почему ты мстишь потомку, а не преступнику? – вопрос вырвался помимо воли в надежде добраться до той, кому предназначался.

Глава 6

В носу нестерпимо щекотало от ароматических масел и резкого запаха пота, голова раскалывалась от суеты и шума. В гримерке – не продохнуть. Всюду подростки. Они кричали, ели, бегали. Мое выступление было финальным, поэтому я тихо сидел у дальнего зеркала и гримировался, время от времени сжимая виски, чтобы хоть как-то прийти в чувство.

– Ниран, ты как? Все хорошо? – спросила тренер уже, наверное, в десятый раз за вечер.

– Да, не беспокойтесь.

– Ладно. Прости, что достаю, но мне не нравится твоя бледность. Пока мы гуляли, ты, случаем, не тренировался? Скажи честно.

– Нет.

– Отдыхал?

Я прикусил щеку.

– Ниран.

– Я был в парке, – легкая улыбка коснулась губ.

– Что ж, надеюсь, ты не слишком сильно переутомился. – Она похлопала меня по спине, помяла плечи. – Мышцы в порядке. Покажи руки.

Я выполнил ее просьбу, а она удовлетворенно кивнула.

– Все замечательно, тело готово к броску! Молодец. Твой выход через два выступления, готовься.

С этими словами она ушла к другим танцорам. Я же посмотрел на свое отражение в зеркале. Тренер оказалась права – мое лицо выглядело не блистательно: синяки под глазами, сероватого цвета кожа, тусклый взгляд. Несмотря на внутреннюю силу, подаренную духом, по внешности можно было понять: со мной что-то не так, я нездоров.

Я нанес сценический макияж, надел браслеты на ноги и руки, на пальцы неизменный атрибут – когти. И стал походить на принца. Теперь мое состояние можно было считать только по взгляду.

Когда я показался из-за кулис, в зале громко зааплодировали. Я поклонился и приготовился к выступлению, согнув руки. Они были невесомыми, уже не змеи, а веревки – хоть в морской узел вяжи.

«Спасибо», – подумал я, обращаясь к Нанг-Тахиан. Я не сомневался в ее помощи, пусть внутри и зрела тревога, что все пойдет не по плану. Отовсюду ждал подвоха, происшествия, неудачи...

Вдох-выдох. Заиграла живая мелодия ксилофона – ласкающая и проникновенная. Я начал танцевать, представляя, будто малеты^[8] касаются не инструмента, а меня. Хотя, казалось, так оно и было, потому что не я двигался, а что-то двигало мной.

Нечеловеческая сила. Да, это была она. Нанг-Тахиан дергала за веревочки, направляя меня. Я это отчетливо чувствовал, но не препятствовал. Пусть. За один день и миг удачи я готов был отдать все. Лишь бы еще раз насладиться счастьем. Почувствовать себя королем и повелителем жизни.

Наконец я мог признаться себе: отец, сам того не подозревая, безграничной удачей отравил меня. Но я не винил его. Никто не знал. Человеческая сущность жадная, ее нельзя гладить по шерстке. Разбалуется, захочет большего. Ненасытная.

Спустя несколько минут танца по моим щекам потекли слезы, а глаза защипало от потекшего грима. Я думал о детстве, маме, отце, о радостях и печалях, продолжая двигаться так, словно от этого зависело благополучие целого мира.

Вдох-выдох.

А потом невидимая сила ударила меня в солнечное сплетение. От неожиданной боли я согнулся пополам и закашлял. Воцарилась тишина – музыканты прервали игру. Некоторые зрители громко ахнули, а стоявшая за кулисами тренер, я уверен, сжала кулаки. Она всегда делала так, когда переживала.

Мои ноги и руки задрожали. Я попытался вдохнуть полной грудью, но не вышло. В гортани будто застрял булыжник.

– Пожалуйста... – процедил я сквозь зубы. – Пожалуйста.

Как и в парке, я ощутил тепло. Оно распространялось по телу, начиная с головы и заканчивая пальцами ног. Однако теперь это тепло стало медленно перерастать в жар. Он проникал в меня, расщеплял изнутри, но я не чувствовал боли, только покалывание.

Я выпрямился и продолжил танец. Музыканты тут же подхватили ритм.

Уже на первых секундах я понял: что-то не так. Появилось ощущение невесомости. Выкручивая руки, я не чувствовал натяжения мышц. А спустя еще какое-то время глаза застелила пелена. Я больше не видел зрителей и света софитов. Вскоре пропали и звуки. Я оказался в вакууме.

– Сложите оружие по-хорошему! – грозно пробасил смутно знакомый мужской голос.

Я начал вертеть головой, чтобы понять, кто говорит, откуда и что вообще за оружие. Но вокруг по-прежнему ничего не было. Только белое пространство без начала и конца.

– Эй, здесь кто-то есть?

Вопроса, заданного в пустоту, казалось, никто не услышал. Но когда я уже перестал ждать ответа, все в округе начало стремительно меняться. Я очутился в лесу.

– Я не хочу вас калечить. Сейчас приедет полиция и все решит. Если не будете сопротивляться, отделаетесь легким сроком, – сказал все тот же мужской голос.

Меня и его разделял кустарник. Подойдя ближе, я выглянул из-за веток.

«Отец?!»

Он стоял напротив троих браконьеров, наставив на них пистолет. Преступники были иностранцами – со светлой, но измазанной грязью кожей, вооруженные ружьями и с наждачными лицами. Глядя на них, я сразу подумал: «Убивают они так же легко, как другие ходят в магазин за продуктами». Привычное дело, ежедневная или еженедельная рутина.

– Не указывай нам, сыч, – на ломаном тайском прохрипел самый здоровенный мужчина. Его шея была обмотана тряпкой, а выглядел он так, будто только недавно вышел победителем из смертоносного поединка.

Он сказал что-то еще, но уже на незнакомом языке. Обращался мужчина к своим товарищам. Один из них кивнул и выстрелил в левое колено отцу. Я вскрикнул и зажал рот ладонью, испугавшись, что выдал себя. Но нет, они не обратили на звук никакого внимания, словно ничего не произошло.

– А теперь слушай, – сказал все тот же охрипший верзила, сев на раненого отца и обездвижив его. – Сейчас ты пойдешь с нами и срубишь тахиан, понял? И нечего трястись!

Я со злостью втянул носом воздух, вспоминая рассказы о браконьерах-иностранцах, которые относились к культуре и легендам Таиланда так же серьезно, как сами тайцы. Преступники орудовали на границах Мьянмы – рубили деревья чужими руками, чтобы проклятье покарало не их. Отец никогда не нарывался на подобных нелюдей. «Духи берегут», – всегда говорил он, складывая руки в молитве благодарности.

Пока браконьеры тащили отца, я аккуратно шел следом, хотя уже понял: меня не видят, я лишь сгусток энергии. Поэтому не прятался, просто держался чуть сбоку.

– Позвольте мне помолиться, – сказал отец, когда его швырнули к тахиану. Корни дерева были обвиты ленточками, на земле лежали игрушки и другие дары. Видимо, сюда привозили туристов. – Я не могу просто взять и срубить его. Мой сын... я всю жизнь просил духов помогать ему и отплачивал им своим служением. Я... я не могу уничтожить... я... лучше сам умру.

– Шевелись быстрее, или прикончу прям тут! У нас нет времени!

Когда к голове отца приставили ствол, он что-то неразборчиво промычал. Нижняя часть его левой штанины почти насквозь пропиталась кровью.

Трясущимися руками он взял протянутый одним из браконьеров топор.

– У вас нет электрической пилы? Это было бы быстрее, – не своим голосом просипел отец. – Топор причинит дереву больше мучительной боли...

Последняя фраза адресовалась уже не верзилам. Он говорил себе, явно оцепенев от одной только мысли, что ему предстоит сделать.

Я отвернулся.

А потом началось самое ужасное. Первый звонкий удар сотряс все мое существо. Я шикнул и все же нехотя перевел взгляд на дерево, у которого стояли отец и... Нанг-Тахиан. Именно та, которая подарила мне один день удачи! Только сейчас выглядела она иначе – на ее теле не было ран, кожа не светилась, а в глазах вместо холода плескался страх, смешанный с надеждой. Не ощущалось и резкого аромата земли.

– Остановись, – сказала она отцу. – Пока возможно, остановись!

Но он не слышал ее. Он продолжал бить топором по массивному стволу.

Нанг-Тахиан вскрикнула и обессиленно упала, накрыв ладонью предплечье. На нем образовалась глубокая рана. Оттуда потекла прозрачная жидкость.

– В моем мире это то же, что в вашем – кровь, – послышалось рядом со мной. Я резко обернулся и увидел привычную мне Нанг-Тахиан: ту, которая предстала передо мной еще в парке Бангкока. С зарубцевавшимися шрамами, холодным взглядом и совершенно безучастную.

– Что? – глуповато спросил я.

– Каждый скол на дереве порождал на моем теле рану, – все так же буднично сказала она. – Ты сейчас находишься в моих воспоминаниях. Я хочу показать тебе их.

Я вновь повернулся к отцу и молодой Нанг-Тахиан. Она корчилась в мучениях. Сжав зубы, я втянул через них воздух. Вот тут-то и запахло сырой землей.

– Да ты умираешь!

– Я не могу умереть, только обессилеть на какое-то время. А вот лишиться дома – да. И это произойдет совсем скоро. Осталось совсем чуть-чуть.

– То есть потомок того, кто срубил твое дерево, – это...

– Да, ты все правильно понял, Ниран.

– Нет, не может быть... Не может!

Пока отец работал, браконьеры лежали на траве в метре от дерева и о чем-то весело разговаривали. Ружья находились недалеко от них.

– Мой отец не виноват! Его заставили! Он не хотел причинять тебе боли!

– Неважно, кто виноват на самом деле. Он взялся за топор, именно его руки орудуют им.

Картинка резко сменилась. Не знаю, сколько прошло времени, но хрипящий браконьер уснул, остальные продолжали разговор, не обращая внимания на изможденного отца. И тут он резко повернулся к ним и поднял топор над головой.

– Не делай этого! – закричал я, будто он мог меня услышать.

Отец успел сделать только два шага. Миг – и в его сердце попала пуля, выпущенная одним из браконьеров.

– Думал, самый умный?

Аромат сырой земли усилился, а мы с Нанг-Тахиан перенеслись из леса в другое место.

– Моя комната, серьезно? Что мы тут делаем?

– Молчи и смотри.

В этот момент в комнату вошел мальчик. Его лицо было самодовольным, на губах играла тошнотворная ухмылочка. Я помнил этот вечер отчетливо. Тогда я узнал, что выиграл городскую школьную олимпиаду по ненавистной мне математике. И сделал это только по одной причине – удалось списать. За победу присуждалась денежная премия. Я планировал потратить ее на велосипед. Но радовался недолго. Спустя час маме позвонили из школы и сказали, что произошла путаница. Я решил задачи хуже всех и оказался последним. Спустя еще минуту раздался другой звонок. Нам сообщили о гибели отца.

– Неужели я был таким отвратительным? – прошептал я и скривился так, как если бы на язык попал лимонный сок. Хотел было сказать что-то еще, но замолк. В комнате появилась молодая Нанг-Тахиан – она со стоном упала на пол около письменного стола, за которым я сидел и что-то карябал в тетрадке.

Все ее тело было в глубоких ранах, она еле двигалась. И тут я услышал ее шепот:

– Теперь ты никогда не узнаешь, что такое удача.

Щелк. Комната исчезла. Я оказался в храме и снова смотрел на маленького себя. По левую сторону от меня шла израненная Нанг-Тахиан. Ей явно все еще было плохо, но передвигалась она уже более уверенно. Когда я оказался у вазы с лотосами, Нанг-Тахиан невесомо покачнулась, меня тоже повело в сторону, но все выглядело так, будто я сам решил ступить чуть левее.

Я накрыл уши ладонями: «Нет, я не вынесу этого звука во второй раз!»

Щелк. Щелк. Щелк. Я повторно переживал все несчастья. Только теперь – наблюдая со стороны.

Нанг-Тахиан. Все эти годы она была рядом. Моя незримая тень. Проклятие за проступок отца, в котором он не был виновен.

Поговаривают, что дети расплачиваются за грехи родителей. Иногда даже далеких предков. Я всегда считал, что это блеф, красочное выражение, не несущее в себе ничего реалистичного. Как же сильно я ошибался...

– Нам пора возвращаться, – сказала Нанг-Тахиан, и я ощутил боль в солнечном сплетении.

Я снова оказался в зале. Мои ноги и руки плавно двигались. Пока душа блуждала в иных мирах, тело продолжало танцевать в реальном.

Зазвучали последние аккорды, а после все резко смолкло. Я слышал только свое сбивчивое дыхание. Зрители тоже молчали. Но недолго – буквально несколько секунд. Стоило мне согнуться в поклоне, как концертный зал ожил – его заполнили сокрушительные овации. Никогда не слышал, чтобы так аплодировали танцорам. Даже первоклассным.

За кулисами стояла тренер. Повернувшись к ней, я улыбнулся. Она же зажимала рот ладонями и тихо плакала, глядя на меня так, будто во время танца я сменил личину. Хотя, может, так оно и было.

Нанг-Тахиан. Я почувствовал ее присутствие, как только зашел в гримерку. В нос ударил запах сырой земли.

– Покажись.

Она сидела в самом дальнем углу у зеркала, в котором не отражалась, и, без сомнения, ждала меня. В парке я совершил большую ошибку, призвав ее. Пока она была бесплотной, не могла причинить мне боли. У нее получалось только насылать несчастья. Сейчас же оковы спали. А если точнее, я собственноручно уничтожил их.

– Это конец? – только и спросил я.

– Нет, лишь начало.

Перед моими глазами застыло разъяренное, но при этом довольное лицо Нанг-Тахиан. Глаза больше не были холодны. В них плескалось что-то другое. Идея.

Щелчок. Нанг-Тахиан поглотила меня, лишив разом всех воспоминаний.

– Ниран, это было потрясающе! В какой-то момент мне даже показалось, что ты вошел в транс!

В гримерку ворвалась маленькая, коротко стриженная женщина, глаза которой были красными от слез.

– Ниран? Ты тут?

Ей никто не ответил. В помещении царила тишина. Ее нарушали лишь звуки национальной музыки, доносившейся из зала.

– Куда он ушел, там все собрались на закрытие фестиваля... – задумчиво протянула женщина и еще раз осмотрелась. – Ой, а это что такое? Какой малыш. Ты как тут оказался?

На гримерном столике сидел птенец индокитайской сизоворонки. Женщина хотела взять его в руки, но тот неожиданно вспорхнул, что-то прощебетал и вылетел в открытую дверь.

Когда на высохшем тахиане в окрестностях Мьянмы поселилась сизоворонка, это событие тайцы восприняли как настоящее чудо. После того как много лет назад священное дерево погибло из-за браконьеров, птицы старались держаться от него подальше. И вот одна из них вдруг решила сделать тахиан своим домом, тем самым даруя миру надежду на исцеление.

– Хороший знак! Все беды и неудачи навсегда в прошлом, – поговаривали местные и несли к дереву подношения.

Море волнуется раз
Анна Кавалли

I

Семь – несчастливое число. Арина поняла это еще в детстве. С ее седьмого дня рождения и начались все проблемы.

Сначала Арина случайно устроила бурю в доме. Небольшую, не чета морским, но достаточно сильную, чтобы побить все тарелки с чашками и получить подзатыльник от матери. Потом случился ребенок. Конечно, не у Арины и не сам по себе, но именно случился, как шторм или смерть.

Как-то вечером мать пришла с потекшей тушью и стертой помадой, села на продавленный диван у телевизора и долго вглядывалась в черную пустоту тихого дома. А потом спросила у Арины:

– Хочешь братика или сестричку?

– Никого не хочу, – ответила Арина.

Мать выругалась и ушла, хлопнув дверью. Арина села на коврик для ног и принялась ждать. Упорно, тупо, по-собачьи.

Мать всегда возвращалась. Рано или поздно.

Днем дед с бабушкой забрали Арину к себе, в дом на Облачке – так называли переулок, где они жили. Мать заболела, осталась у друзей, объяснили они, хочет подлечиться.

– А братик или сестричка дело теперь решенное, – добавил дед. – Мамка-то твоя беременна.

От кого? Арина так и не узнала. Может, и матери это было неизвестно. В то время она «искала себя». У этих поисков был неприятный запах, кислый, похмельно-папиросный. Запах незнакомых мужчин, незнакомых домов, незнакомой жизни.

После того как стало известно про ребенка, Арина каждую ночь вставала на колени, прямо на холодный пол, вглядывалась в акриловую грусть глаз Николая Чудотворца и просила:

– Не надо братика или сестричку. Не надо братика или сестричку. Не надо, не надо, не надо!

Икона оставалась тиха и темна, за окном шипело Белое море – смеялось, видно, над глупыми просьбами, – но Арина не сдавалась. Раз за разом настойчиво повторяла молитву. Пыталась перевесить звуком своего голоса тяжесть чужого молчания.

А потом появилась Софа. Она родилась быстро и легко, в тихий безветренный день, и дед сразу запричитал, что таким, как сестра Арины, безветренникам, по жизни непросто.

– Коли тишь да гладь в день рождения – ни ветра, ни сквозняка, – быть человеку мягким да слабым, что песок под ногами, беззащитным, – сказал он, а потом улыбнулся. – Ты-то другое дело, Тучка.

Другое, точно другое. Много ли в Онеге девочек, способных обращаться грозовой бурей, стоит им выйти из себя? Много ли семей, где такое в порядке вещей?

Мать первые дни не подходила к сестре. Молока у нее все равно не было, так что с Софой сидели дед с бабушкой. Пеленали, пели, разговаривали.

Арина заставила себя посмотреть на сестру только на третий день. Подошла к кроватке, досчитала до трех, взглянула на Софу, тепло и сладко пахнущую козьим молоком, и пропала.

А лучше сказать – утонула. Утонула в странном, щемящем, пугающе сильном чувстве, неистовом и прекрасном, как юго-западный ветер шелонник, веселый предвестник шторма. В том, что принято, наверное, называть любовью.

С того дня Арина сама занималась сестрой. Кормила, одевала, мыла, качала, просто была рядом. Раз Софа безветренница, Арине стоит стать бурей за двоих.

Знать бы тогда, что это решение приведет к Дню-Который-Нельзя-Вспоминать. И ее собственной, Арининой, смерти.

– Никола-святитель, водный управитель, моли, море, бога о нас. Никола-святитель, водный управитель, моли, море, бога о нас. Николсвятель, воднуправтель, молмре-бга о нас. Ниасвяльводнпрвтелмребгнас, – монотонно бубнил одну и ту же молитву дед. Слова смешивались, слипались, отдавались болью в висках.

Арина зевнула и поежилась. И зачем она только согласилась на просьбу деда поехать с ним на рыбалку? В море Арина не выходила уже пять лет. И еще пятьдесят бы держалась подальше от большой воды – и главным образом ее ветров – после Дня-Который-Нельзя-Вспоминать. Но дед умел уговаривать.

Хитрец. Как и все, впрочем, рожденные под покровительством шелонника. Жаль, Арине с ветром повезло меньше. Обедник, побережник, шелонник, зоревый, зимник, летник. Разве мало на свете ветров-покровителей покладистее того, который достался Арине? Пожалуй, хуже полуночника только падера, да и то лишь потому, что приносит с собой снежную бурю.

Дед, конечно, пытался убедить Арину, что ветер-покровитель надо любить, каким бы он ни был. Что ветряники вроде деда и Арины издревле защищали людей от морских демонов. Сотонов. А демоны, в свою очередь, ветряников боялись.

Арина верила во все это, когда была маленькой. Радовалась, что у нее и деда есть общая тайна. Пока не поняла: секреты лишают возможности завести настоящих друзей. Отгораживают невидимой стеной от мира. Променяла бы Арина дар управлять полуночником на нормальную жизнь?

Да. Тысячу раз да.

– Скучно тебе, Тучка? Видно сразу, давно ты в морюшко не выходила, давно-о-о, – протянул дед. – А мне вот скучать да зевать не хочется, я нутром чую, ждет нас сегодня непогода.

Арина бы возмутилась, если бы не знала, что дед выходил в море при любой погоде. Только очистится Онежский залив от серого льда – все, дед уже натягивает сапоги, ветровку – и вперед, к лодке.

– Знаешь, как отец отца моего говаривал? Кто на море настоящую бурю не видел, тот Богу не молился. – Дед сделал пару мощных гребков веслами. – Бывает, так море разгуляется, что и родных, и знакомых, и рыбьих апостолов, Петрушу с Павлушей, – всех помянешь, у всех защиты попросишь, даже у сотона морского, рогани поганой, тьфу.

В детстве Арина боялась демона из дедовских сказок. Смотрела на мерцающее море – видела жадный блеск глаз сотона. Плыла на лодке – слышала в шуме волн его голос, низкий и воркующий, обманчиво ласковый. Лежала по ночам без сна – представляла, как будет драться с демоном. И как его победит.

Но детство давным-давно кончилось. Ветер-полуночник уснул и больше Арину не слушался – и слава богу, – да и морских демонов она бояться разучилась. Свои куда страшнее.

– Мой ветер дует. – Дед по-кошачьи лукаво зажмурился, вытирая брызги с впалых щек. – Шелонничек, родимый, хулиган и непоседа. Говорят, у него жена красавица, диво дивное да чудо чудное, стоит ей уйти – у-у-у-у, что делается. Шелонник злится, ревнует, а потом...

– Да-да, а потом она возвращается ночью, и он стихает. Ты мне уже это сто раз рассказывал, – не выдержала Арина.

– Характер показываешь, Тучка? – Деда, кажется, все сегодня веселило и радовало, даже ее раздражительность. – Вы, благословленные полуночником, все с крутым норовом!

Сердце забилось яростно, налилось жаром, нет, нет, нет, нельзя, нельзя, нельзя, злиться – нельзя, только не это, только не снова, нет!

– Никакой болтовни про полуночник. – Арина вскочила. – Иначе я прыгну за борт и в Онегу поплыву!

Вокруг сверкали алюминиево волны, берег темнел вдалеке гуашевой черточкой. Доплыть до него было бы непросто – да и первый юношеский по плаванию Арина получила, кажется, вечность назад, – но она не собиралась оставаться на этой дурацкой лодке, если продолжатся разговоры про полуночник. Мало того, что море вокруг напоминало о нем, нашептывало воспоминания, так еще и дед туда же!

– В ночь, когда ты появилась, Тучка, такая буря была, бу-у-у-уря. – Дед будто не расслышал просьбу – просьбу ли? – сменить тему. – Пять лодок потопило, десять человек утонуло. Вот он, полуночник, ветер-ярость, ветер-смерть, ветер-холод морюшка Баренцева, ветер...

– Прекрасно, ты сам напросился. – Молния взвизгнула. Арина сбросила ветровку, стянула свитер и принялась за сапоги.

Шелонник пробирал мурашками до кости, футболка не спасала от холода. Но лучше заболеть, прыгнуть в воду и утонуть, мать вашу, чем снова вспомнить про проклятый полуночник, чем снова этим самым полуночником стать, чем...

– Ладно-ладно, Тучка, успокойся. – Дед выглядел испуганным и таким беспомощным, что Арине стало стыдно. Вина привычно разлилась горечью во рту. – Я же помочь тебе хочу. Нельзя так с собой. – Дед протянул свитер и футболку.

– Как – так? – Арина сама не понимала, почему дрожала: от холода, злости или стыда за неумение держать себя в руках.

– Вот где ты работаешь, а?

– Уборщица – уважаемая профессия. Официантка тоже.

– Так-то оно так, – вздохнул дед. – Да только ты же у нас и умница, и красавица, неужто в двадцать один другой работы нет, поприличней да поинтересней? Ты вон плавала как русалка настоящая...

– Я бросила. – Дед же не забыл про все, что случилось после Дня-Который-Нельзя-Вспоминать?

– ...и рисуешь как, загляденье! Мы с бабкой твоей – царствие ей небесное! – думали, все, художница у нас растет. Учиться-то когда продолжить думаешь?

Никогда. Заработать бы на будущее Софе – и на том спасибо. Но как сказать деду, что Арине деньги не нужны, а работает она ради сестры? Он начнет волноваться, скажет опять, мол, грех хоронить себя заживо, за сердце схватится. С тех пор как бабушки не стало, дед пугающе быстро старел.

Так что лучше промолчать. Дед столько для Арины сделал. Не заслуживал он тревог и проблем, тем более – из-за нее.

– Нельзя от самой себя отрекаться, – не успокаивался тем временем дед. – Вон мамка твоя глупость совершила, от себя сбежать попробовала, и что с ней стало?

Так вот к чему были уговоры выйти в море. Дед уверял, что у него спина болит, одному с сетями сложно справиться будет, вздыхал, рассказывал про утонувшего соседа, и Арина поддалась. Испугалась, вдруг правда что случится. А дед, оказывается, специально ее выманил, чтобы тут провести душеспасительную – или скорее душегубительную – беседу.

Шелонник, хитрец да разбойник, что с него взять.

Арина не умела злиться на деда. По-настоящему, долго, всерьез – не умела. Вспыхивала и сразу остывала. Дед в детстве был ей и отец, и мать, и мир. Самый надежный якорь, особенно после того, как умерла бабушка.

Арине хотелось верить: дед по-прежнему, как в детстве, на ее стороне. Если она решила, что больше никакой магии ветров в ее жизни, значит, так тому и быть.

Почему дед не может просто ее поддержать?

До сетей доплыли молча. Забрали рыбу, отправились обратно к берегу, в Онегу.

Арина задремала. Проснулась от крика деда:

– Ах ты рогань поганая, Ванька Нордкапский!

Прежде чем Арина спросила, что случилось, начался дождь. Море металлически вспыхивало в свете молний, тучи бетонной тяжестью нависли над лодкой, которую шатало туда-сюда. Арину мутило, внутри все сжалось и застыло. Что делать? Как спастись? Дед бормотал что-то, видно, призывал шелонник, но тот явно не слышал.

– Попробуй ты, Тучка!

Дед что, смеется? Арина не знала, как призвать полуночник. Обычно она злилась, и ветер просыпался сам, а страх, наоборот, парализовал и мысли, и сердце. Думать, думать, надо думать, срочно сгенерировать план по спасению – обычный человеческий, не имеющий отношения к ветрам.

– Это сотон! – хрипел дед. – Это он наслал бурю!

– Сотона не существует! – крик Арины потонул в реве моря вокруг.

Она не знала, зачем сказала это. Какая сейчас разница, существует демон или нет? Но Арина цеплялась за будничное, за спор – пусть и неслучившийся – с дедом, уговаривала себя, что все будет хорошо. Они выплывут, Онега, в конце концов, недалеко и...

– А-а-а-а-а-а-а! – Арина закричала, даже не успев толком понять, что произошло.

Сначала был только отупляющий ужас. А потом Арина поняла: лодка перевернулась. Твою мать!

– Дед! – крик растворился в ревущей мгле. – Дед! Де-е-е-е-ед!

Волна накрыла с головой. Арина тонула – по-настоящему, бесповоротно, и все ее юношеские разряды по плаванию были бессильны против соленого дыхания смерти.

– Виновата, виновата, ты виновата! – ветер выл голосом матери, хлестал по щекам невидимыми ладонями, хватал за волосы, а потом издалека послышалось:

– Море волнуется раз!

Это сестра, догадалась Арина. Вдруг показалось, что ревущая темнота моря вокруг – глупая фантазия, а Софа, и только она одна, – реальна.

– Море волнуется два! – лукаво улыбнулась сестра, и буря успокоилась. От внезапной тишины Арина на мгновение оглохла.

– Море волнуется три! Морская фигура, умри!

«Замри, – поправила ее Арина, – надо говорить замри». Но сестра, обычно такая чувствительная ко всему, что связано со смертью, упорно повторяла:

– Умри, умри, умри!

И Арина правда умерла. Не вдруг, отчаянно и испуганно, нет, а спокойно и осознанно, почти буднично, словно сходила в магазин или в аптеку. Ледяная темнота воды залила уши и нос, наполнила легкие, и стало ясно: это конец.

Арина не увидела жизнь, пробежавшую перед глазами, и ни о чем не сожалела. Кроме разве что одного: она не сможет увидеть Софу в самый последний раз.

А потом и сожалений не стало, как и самой Арины.

– Очнулась?

Арина открыла глаза. Перед ней сидел на корточках парень в рубашке в строгую – сине-тетрадную – клеточку, будто разлинованной чьей-то старательной рукой. Круглые очки – совсем как у Гарри Поттера, некстати подумалось Арине, – поблескивали.

– Я Володя, – улыбнулся он. – Володя Седов. А ты?

– Где мы? – прохрипела Арина.

– Гдемы? Редкое имя, – усмехнулся Володя. – Мы на острове.

Острове? Каком еще острове? Арина вскочила и оглянулась. Вокруг посверкивали алым гранитом темные скалы, серый песок влажно мерцал, за спиной – сосны и что-то белое, высокое, с круглой крышей – храм? а крест тогда где? – справа, слева и впереди серебрилось море.

Лодки не было. Деда тоже.

Арина помнила бурю. Смятение. Темноту. Смерть. Как так получилось, что Арина очнулась на острове? Впрочем, это была не единственная странность. Свитер, джинсы, ветровка, сапоги – все было сухим и чистым.

Хватит, сказала себе Арина, ты не в дурацком мистическом детективе. Надо сосредоточиться на главном.

– Как отсюда выбраться? – Она повернулась к новому знакомому. – Мне надо домой, в Онегу. Меня сестра с дедом ждут.

Арина запретила себе думать, что дед мог утонуть. Кто угодно, только не он. Если Арина выбралась, значит, дед тоже.

Володя опустил глаза:

– Вряд ли у тебя выйдет добраться до Онеги. Видишь ли... – Он замялся, снял очки и принялся старательно протирать стекла краешком рубашки. – Во-первых, на острове нет ни одной лодки. А во-вторых... надо было это во-первых сказать...

– Что во-вторых?

– Ты умерла.

Умерла. У-м-е-р-л-а. Черно-зеленое, глухо-болотное слово почему-то показалось куда страшнее смерти как таковой, забралось под кожу, впилось в сердце, зазвенело испуганным «а-а-а-а-а» в голове. Умерла, умерла, уме...

– Эй! – Володя подхватил Арину. – Только не теряй сознание!

– Раз я умерла, как я могу отрубиться? – зачем-то попыталась пошутить Арина.

Вышло так себе. Так себе – буквально слоган ее глупой жизни, не менее глупой смерти и, очевидно, абсурдного посмертия.

Арина хотела рассмеяться, но не смогла. Только села на камень, закрыла лицо руками и замерла. Может, если зажмуриться и просидеть так достаточно долго, остров исчезнет? Вдруг Арина просто заснула в дедовой лодке?

– Я буду вон там, – раздался голос Володи. – Привыкнуть к смерти – задача со звездочкой. Но все рано или поздно справляются. Вот увидишь.

Никто никогда не объяснял Арине, что такое смерть.

Она сама поняла это лет в семь, когда мать впервые не проснулась утром после «тихих посиделок с друзьями». Запрокинутая голова, потекшая тушь, едкий запах немытого тела и чего-то еще, острого и неприятного, как спирт на ватке, которую прикладывают после «укуса комарика» в детской поликлинике.

– Проснись, ма!

Арина кричала.

– Проснись!

Арина выла.

– Проснись, проснись, проснись!

Арина захлебывалась собственным страхом.

Потом пришел дед – всегда чувствовал, когда его Тучка оказывалась в беде, – вызвал скорую, и мать увезли.

– Вернется как новенькая твоя мамка. – Улыбка на губах деда была странной, чужой. Вымученной, как сказала бы взрослая Арина. Обычно, стоило деду улыбнуться, его лицо начинало светиться изнутри, а глаза – блестеть, серебристо и ярко, как море в ясную погоду.

Но в тот день все было иначе. Хоть губы деда растянулись в улыбке, но во взгляде застыла горькая темнота. Мать приехала из больницы вечером, бледная и тихая. Прибитая, как сказала бы бабушка. Арина сидела за столом – только-только вернулась из школы – и шутила, что сможет съесть слона. Но как только мать вошла, аппетит пропал. По их с дедом лицам стало ясно: будет ссора.

Так и вышло.

Дед и мать кричали так, словно хотели оглушить друг друга. Арина не собиралась их слушать, даже ушла в другую комнату – и все равно зачем-то прижалась пылающим ухом к стене. Сначала мать твердила, что никто не понимает, каково ей, что быть такой, как она, – проклятие, что помогает ей только одно – бутылка.

– Зачем вы вообще меня родили, а?! – вопила мать. – Знали же, какой уродкой я могу оказаться!

Дед повторял, что называть дар проклятием негоже, что мать сама свою жизнь превратила в кошмар и все ветры мира тут ни при чем. А потом рявкнул:

– Вы, дети-полуночники, такие, приносите беду всем, кто оказывается рядом!

Сердце в груди остановилось. По-настоящему остановилось – замерло, больно и испуганно, и никак не хотело заводиться снова. В электрическом свете настольной лампы кружились пылинки, на изголовье кровати мерцали блестками потускневшие наклейки с героинями «Сейлор Мун», со шкафа косился единственным глазом-пуговицей плюшевый медведь.

Все вокруг было обычным. Таким, как надо. А вот Арина – нет. Больше нет.

Она – ребенок-полуночник. Совсем как мать. Выходит, и Арина приносит беду? И деду, и бабушке, и всем-всем-всем, даже тем, кого не знает? Сердце снова забилось.

Стук-стук-стук – беду-беду-беду – приносите беду, приносите беду, приносите беду – стук-стук-стук – сердце билось, билось, билось – все громче, все яростнее, все быстрее – стук-стук-стук, а потом

тело

разлетелось

на части

на осколки

на сверкающие

пылинки

и снова

собралось.

Но не телом, нет, не телом, а чем-то бесплотным, могучим, вопящим, гудящим, стонущим, ревущим, чем-то, что распахнуло дверь на кухню, заметалось из угла в угол, из угла в угол. Раздался

звон

звон, блеск, пыль. Звон разбитого стекла, блеск разбитого стекла, пыль от разбитого стекла, сверкнувшая льдисто и снежно на деревянном полу, на котором сидела Арина. Прежняя Арина, не имеющая ничего общего с этим яростным чем-то.

– Уродка! – Затылок обожгло болью.

Дед метнулся, встал между матерью и Ариной:

– Еще раз тронешь, лишу прав. – А потом проговорил ласково: – Пойдем, Тучка, у нас поживешь пока.

Мать ничего не сказала. Только отвернулась и заплакала.

Вечером, ворочаясь на пружинистом диване, пропахшем кошками, Арина спросила у деда:

– Я как мама, да? Приношу всем беды?

– Больно слух у тебя острый, Тучка, – вздохнул дед. – Мамка твоя сама свою судьбу выбрала. Коли живешь с ненавистью в сердце, покоя тебе не будет.

Арина хотела спросить, обречены ли на эту ненависть все дети-полуночники, но не стала. Боялась услышать ответ. Зря она тогда струсила. Может, если бы они с дедом поговорили, в жизни Арины не случился бы День-Который-Нельзя-Вспоминать.

И смерть заодно.

Найти Володю оказалось просто. Он сидел на камне неподалеку и наигрывал что-то на гитаре. Что-то старое, еще советское, кажется Высоцкого. Арину Володя не замечал.

Она постояла рядом, не зная, как начать разговор. Море сверкало тускло серебром рыбьей чешуи, тревожно пахло йодом и солью, нежно дышало зоревым ветром в лицо. Тело налилось тяжестью, глаза болели.

Кто бы мог подумать, что в посмертии тоже можно мучаться от недосыпа.

– Помогимневыбратьсясострова! – наконец выпалила Арина скороговоркой.

Гитара замолчала. Володя заморгал:

– Что?

– Помоги. Мне. Выбраться. С. Острова, – медленно повторила Арина.

– И тебе доброе утро.

– Пожалуйста.

– Я же сказал...

– Что я умерла? Будешь мне при каждой встрече об этом напоминать?

Володя пропустил колкость мимо ушей:

– Я тоже умер, если тебе от этого полегчает.

Арина закатила глаза:

– Прости, Мальчик-Который-Не-Выжил, но...

– Какой-какой мальчик? – Володя нахмурился.

– ...мне надо выбраться отсюда, ясно?

Володя аккуратно отложил гитару и протер очки.

– Все, кого море забрало, оказываются тут, – сказал он. – Но никому еще не удавалось выбраться. Ни вплавь, ни на лодке – никак.

– И кто эти «все»? Они с нами в одной комнате? – Арина всегда шутила, когда хотелось удавиться.

– Какой комнате? – Володя, похоже, не только любил музыкальное старье, но еще и не знал ни одного мема.

Они помолчали.

– Так о каких «всех» ты говорил? – спросила Арина.

– Нас тут человек двадцать, – оживился Володя. – Я обычно встречаю новичков, объясняю им все по-товарищески, ну и...

– Обычно? Сколько ты тут уже?

– С июня.

– Прошлого года? – Арина нахмурилась. В прошлом году пара лодок перевернулась, но, кажется, никто не погиб.

Володя улыбнулся:

– С июня тысяча девятьсот семьдесят четвертого.

Арина замерла:

– Какого года, мать твою?!

Захотелось пошутить про плохой фанфик по «Сумеркам» и удивиться, как давно Володе семнадцать – а вернее, немного за двадцать, судя по внешности, – но он не понял бы отсылки.

– Быть мертвым не так уж плохо. Ну, то есть... – Володя замялся. – Лучше, чем могло бы показаться. Мы устраиваем вечера бардовской песни, играем в шахматы, по грибы ходим... – Оно и видно. Без грибов тут явно не обошлось. – ...и по ягоды, – невозмутимо продолжил Володя. – И в целом существуем как живые. Даже спим и едим. Если хочешь, можешь представить, что ты просто в турпоходе. Я так и делаю, когда совсем невмоготу.

Арина не знала, чего ей хотелось – смеяться, плакать или выть. Пожалуй, на самом деле больше всего – разозлиться. Но когда Арина выходит из себя, ничем хорошим это не заканчивается.

А злость уже разрасталась в груди, сердце громко застучало в ушах, и, кажется, Арина на мгновение почувствовала ее. Бурю, дремлющую внутри.

– Не хочешь помогать, черт с тобой, – сказала Арина. – Сама справлюсь.

– Эй, не уходи, не надо! Надо смириться, понимаешь? – крикнул Володя вслед. Он говорил – а вернее, орал – что-то еще, но Арина заткнула уши и пустилась бегом в сосновый сумрак подлеска.

Надо спрятаться, надо побыть одной, надо успокоиться, успокоиться, успокоиться, мать вашу!

Арина села на землю, зажмурилась и представила лицо сестры. Улыбающееся, светлое, родное. Дышать стало легче, сердце затихло. Арина медленно досчитала до десяти.

Она выберется с этого острова. Так или иначе – выберется. Арина обещала сестре, что никогда ее не бросит. А слово – даже после смерти – надо держать.

II

Когда Арине становилось плохо, почему-то все время вспоминалось одно и то же. Нет, не День-Который-Нельзя-Вспоминать, а то, что случилось за год до него. Мать стала вести себя мягче – как-то вдруг, будто без причины. Даже извинялась после загулов:

– Прости, мамка у вас дура, больше такого не повторится, я обещаю.

Арина с Софой верили. Каждый раз. Можно было бы сказать, что зря, но нет, чудо все-таки произошло: мать внезапно перестала пить. Начала все чаще появляться дома. Спрашивать, как дела. И даже петь. Словом, из матери, чужой и чуждой, превратилась в маму.

Потом стало ясно, что все это случилось благодаря дяде Сереже. Отчимом Арина с Софой никогда его не называли, почти сразу стали говорить «папа» или просто «па». Он был теплым и по-медвежьи большим, а еще обладал даром нравиться всем, абсолютно. Дед с бабушкой – оба сама недоверчивость по отношению к чужакам – недели через две обращались к нему исключительно «сынок». Да и сама Арина не представляла, как жила до появления папы.

Он возил ее на соревнования, нашел нового тренера – куда профессиональнее прежнего, – радовался каждой медали, хвастался всем:

– Моя дочка и Тихий океан переплывет, если нужно будет!

А когда Арина получила наконец первый юношеский, папа закатил такой праздник, что, кажется, гуляла вся Онега. Откуда у него были деньги, мать никогда не рассказывала. Да и Арина не спрашивала. Боялась услышать что-нибудь нехорошее. Знать бы тогда, что на самом деле папа скрывал.

Володя напоминал его. Улыбкой, настойчивой, но не давящей добротой, спокойствием. Вот почему он так бесил, мать его, до пылающих щек. Казалось, рядом с Ариной горел невидимый костер. Лицо пульсировало жаром, сердце билось где-то в районе затылка, горячо и гадко. Душно, душно, невыносимо душно!

Арина заставила себя закрыть глаза. Ей даже удалось уснуть, но во сне она снова стала бурей. Ледяной яростью полуночника, дыханием северного моря, силой, неукротимой и дикой. А потом появилась мать, закричала:

– Что ты наделала?!

А за ней испуганно темнела глазами сестра.

Арина проснулась в поту. Первое правило выживания, если вдруг не повезло родиться ветряницей, – держи эмоции при себе. Второе правило – специально для тех, кто плоть от плоти полуночника, – души в себе гнев, сколько сможешь.

Арина сидела на мху в густой сосновой тени, смотрела на море и проклинала и себя, и деда, и решение поехать на рыбалку, все и всех, даже Володю. Как он там сказал? С острова не выбраться? И лодок тут нет?

– Да и черт с ними, с лодками, – пробормотала Арина, спустилась на берег, скинула сапоги – слишком тяжелые – и ветровку, а затем забежала в воду в джинсах и майке.

Море привычно обожгло тело соленым холодом, словно Арина живая. Может, Володя сумасшедший и придумал не бог весть что про посмертие?

Злость улеглась, а вместе с ней – предчувствие бури. Арина улыбнулась самой себе. Надо просто плыть. Плыть, плыть и плыть. До Онеги, конечно, далеко – даже страшно представить насколько, – но разве был план получше? Да и по дороге могла попасться лодка или...

– Ай! – Арине показалось, что она врезалась в стекло. Голова загудела от боли.

Спокойно, все хорошо, сказала себе Арина и огляделась. Никакого стекла. Может, померещилось? Вдох – выдох – гребок. Снова боль от удара о невидимое стекло.

Вдох – выдох – гребок – удар – черт – вдох – выдох – гребок – удар – черт, черт, черт!

– Тебе не надоело?

Арина уже научилась узнавать Володю по голосу.

– Чего тебе, Мальчик-смирение?

– Я же говорил, отсюда не выбраться. Ни вплавь, ни самолетом, ни пешком по воде.

Похоже, остров правда заколдованный. Вспомнились истории деда про морских демонов, крадущих людей, чтобы завладеть их душами. Арину передернуло. Оставалось надеяться, что детские сказки останутся детскими сказками.

Арина вышла на берег.

– Хочешь на Ночь страшных сказок? – спросил Володя. – Раз в месяц мы собираемся на берегу и по очереди рассказываем страшные истории.

– Смерть вас недостаточно испугала?

Володя рассмеялся как-то по-детски заливисто. Арине стало стыдно за желание его ударить, за сравнение с отцом и собственную злость. Володя помогает абсолютно бескорыстно, а она? Бесконечно огрызается, да и только.

Володя не дядя Сережа (и слава богу). Дед бы, наверное, сказал, что этот парень как зоревой ветер. Золотистое дыхание рассвета, прохладное и убаюкивающее. И, наверное, Арине было бы неплохо иметь такого друга, как Володя. Особенно в посмертии.

– Ладно, черт с тобой, я приду на Ночь страшных сказок, – улыбнулась Арина.

И Володя улыбнулся в ответ.

– А это кто такой? – Арина показала на скалу.

На ней стоял парень. Высокий и стройный, не человек, а летящий росчерк пера, яростный излом острых линий, падера – штормовой ветер со снегом. Лучший друг полуночника, как утверждал дед.

– Это Улисс. Он ни с кем не общается. Типичный индивидуалист, как сказали бы в мое время. – Володя сел на корточки у разожженного костра и принялся настраивать гитару. – Властитель вещих снов и мрачных мыслей Роман Хлудов. – И, поймав взгляд Арины, добавил: – Это из фильма «Бег», там про белогвардейца.

– При чем тут белогвардейцы?

– А Улисс тут со времен революции. Когда я появился на острове, он уже успел забыть свое настоящее имя и всех возненавидеть – и живых и мертвых. Синдром затянувшегося посмертия, видимо.

Улисс будто почувствовал, что его обсуждают, повернулся и встретился взглядом с Ариной. Она махнула рукой. Он кивнул и молча ушел прочь.

Вскоре Арина забыла про «властителя вещих снов и мрачных мыслей». У костра стали собираться островитяне, как их называл Володя. Они улыбались, здоровались, называли наперебой свои имена.

Вернее, прозвища. Оказывается, они тут были у всех, не только у Улисса.

Смешные, странные, пафосные – словом, разные. Арина познакомилась с Венерой – девушка и правда казалась такой красивой, словно фильтры соцсетей начали работать в реальной жизни, – а еще с Чайником, Коршуном, Щербетом и Псом. Приходили все новые и новые островитяне, но их прозвища быстро начали сливаться в бесконечную мешанину звуков и ассоциаций, и Арина хотела только одного: спросить, как же их всех зовут на самом деле.

– Прозвища помогают забыть о прошлом, – шепнул Володя (остальные называли его Филином).

– Значит, мне прозвище не нужно. – Арина пожала плечами.

– Это пока, – улыбнулась ей Венера.

Арина бы поспорила, но Володя слегка толкнул ее в бок. Пожалуй, он прав. Не стоит портить отношения с островитянами в первый же вечер.

А потом началась Ночь страшных сказок. Она пахла можжевельником и соснами, желтела золотом морошки, сверкала луной и переливалась смехом. Арина ахала, ужасалась и хохотала вместе со всеми. Стало так хорошо, что она почти забыла о желании покинуть остров.

Когда пришла очередь Володи рассказывать страшилку, он откашлялся, отложил гитару и спросил:

– Слышали ли вы о демоне, который насылает бури, топит лодки и корабли? О том, кто владеет островом – и всеми нами?

Арина вздрогнула. Магия Ночи закончилась, а вместе с ней и новообретенное и потому такое хрупкое «мы». Арина снова стала собой, отдельной и одинокой. А Володя между тем продолжал:

– Некоторые поморы называют его Ванька Нордкапский. И...

...Морской сотон. В ушах загудело. Вспомнилась буря, голос деда – такой родной и далекий, – собственное нежелание верить в демона. Но вдруг сотон и правда наслал шторм? Нарочно утопил лодку? Специально заманил Арину – и остальных – на остров?

Гул, гул, гул, нестерпимый гул в ушах.

– Простите, – пробормотала Арина и ушла.

Никто не остановил ее. Поначалу Арина обрадовалась: она хотела остаться одна. Но скоро огонь костра исчез за деревьями, и стало ясно, что дорогу назад найти будет непросто, даже если захочется. Лес вокруг ухал темнотой, дышал влажной прохладой в лицо, хватал за ноги невидимыми корнями, царапал щиколотки, обжигал кожу крапивой.

Что-то сверкало и гасло в непроглядной темноте вокруг, и Арине казалось, что это сотон следит за ней. Она побежала – совсем как в сказках, куда глаза глядят. Но темнота становилась гуще, лес – злее, и наконец Арина упала, вскрикнула – кажется, рассекла руку – и поползла.

Это было что-то животное, инстинктивное. Надо уйти отсюда, уйти как можно скорее, найти убежище и...

Чьи-то руки схватили за плечи, Арина закричала.

– Это же я! – прошептала темнота голосом Володи и обняла крепче.

Арина забилась, завизжала:

– Отпусти! – а потом наконец затихла.

– Это я. – Вспыхнул огонек спички, и Арина действительно увидела Володю.

– Ты, – выдохнула она, и глаза ее сами собой закрылись.

Сотон – просто байка, уверял Володя. Говорил, что демонов не существует, что искать сотона бесполезно. Арина возражала. Раз существует посмертие, может, и сотон – тоже.

– Только демон, владеющий островом, может освободить всех, кого заманил туда, – заявила Арина.

– Откуда ты знаешь?

– Да так, прочитала, – соврала Арина.

Она привыкла лгать с детства. Дед всегда говорил, что рассказывать про ветряников, сотонов и магию никому нельзя. В лучшем случае Арину сочтут сумасшедшей, объяснял он, а в худшем – опасной.

Володя выглядел добрым. Но Арина не была готова испытывать новую дружбу на прочность.

В конце концов уговоры подействовали. Володя согласился помочь. Арина тут же предложила наметить план действий:

– Сотон любит прикидываться обычным человеком. Вдруг демон – один из островитян?

Володе явно не понравилась идея. Но Арина заставила его составить «список подозреваемых» – написать имена-прозвища на песке – и сама занялась тем же. Вышло плохо. Арина никого толком еще не знала, а Володе подозрительными казались всего трое.

Пес, Улисс и Капитан.

– Они появились на острове раньше всех, – объяснил Володя. – Если сотон правда прикинулся человеком, то кем-то из этих троих. Еще тут был один человек, Колдун, но...

– Что «но»?

– Безумный парень. Только и делал, что танцевал. Но потом он исчез. – Володя отвел глаза.

Арине не удалось добиться, как и куда исчез Колдун. Но, пожалуй, это сейчас и не было важно. Стоило сосредоточиться на главном: на расследовании и слежке (ее Володя с Ариной проводили, конечно, тайком, прятались за скалы или в лесу и наблюдали).

Первый подозреваемый, Пес, был не просто странным, а пугающе странным. Говорил сам с собой, то и дело разражался коротким, лающим смехом, чертил ромбы, треугольники и круги на песке. Арина поначалу решила, будто в рисунках был смысл, но быстро поняла, что ошиблась.

Пес, кажется, просто сходил с ума от однообразия, как и все остальные. И ничего подозрительного не делал.

На слежку за вторым потенциальным сотоном, Улиссом, Арина с Володей потратили три дня и выяснили, что он – кажется – их ровесник, любит читать и раздражающе драматично стоять на скалах, вглядываясь в морскую даль.

– Главный герой аниме би лайк. – Арина закатывала глаза.

– Типичный тунеядец и антиобщественный элемент, – шутил Володя.

На третий день Улисс их заметил. Усмехнулся и отвесил поклон. А потом смотрел в упор на Арину и Володю, пока они не ушли.

Третий подозреваемый, Капитан, носил матросскую – или капитанскую, черт (или сотон) его знает – бескозырку. По словам Володи, он не помнил своего настоящего имени, совсем как Улисс.

Обычно старик сидел на скале, раскачивался туда-сюда и бубнил себе что-то под нос. Сначала Арина не поняла, что именно, а потом подобралась поближе и услышала:

– Никола-святитель, ветра повелитель, посвисти, покрути, поветерь подари.

Поветерь. Попутный ветер. Радость, удивление, шок, тревога – все смешалось в сердце. Капитан заговаривал ветер. Неужели он тоже ветряник?

Арина вернулась к Володе в дубовую – единственную на всем острове – рощу и продолжила наблюдать за Капитаном издалека. Ветряник ветрянику родня, эта связь сильнее кровных уз, говорил дед.

Что, если Капитан поможет? Как именно, Арина пока не представляла, но идеи одна безумнее другой вспыхивали в голове. Вот Капитан призывает ветер – интересно, какой именно, – и тот подхватывает Арину с Володей и относит в Онегу. Вот Капитан вступает в схватку с сотоном и уничтожает его. Вот придумывает собственный план, до того хитроумный и неожиданный, что Арина не могла даже в фантазиях примерно его представить.

Конечно, рано доверять Капитану, сначала надо за ним понаблюдать и убедиться, что к сотону он не имеет никакого отношения.

Но вдруг Капитан и правда ключ к спасению?

Ночью Арина не заснула, а скорее утонула в воспоминаниях. Они смешивались, оглушали хором голосов, наслаивались одно на другое. Вот Арина маленькая спрашивает:

– А можно ветер-покровитель поменять? На более ласковый, спокойный?

А дед улыбается:

– А душу можно поменять, Тучка?

А вот Арина уже взрослая, идет по улице, а за ней шлейфом – шепотки:

– Ходит, нос задирает, бесстыжая, и не совестно ей.

Воспоминание о жизни после Дня-Который-Нельзя-Вспоминать предсказуемо оказалось самым навязчивым. В этом горьком после никто толком не знал, почему мать ушла. Арина слышала много историй, и все как одна – ложные.

Шептались, что она «заглядывалась» на отчима. Что пыталась соблазнить его «под носом бедной матери».

Что отчим поддался, от стыда запил и спалил дом, а заодно себя вместе с ним.

Что все беды «от баб и вертихвосток» вроде Арины.

И никому, кажется, не пришел в голову самый простой вариант. Мать ушла потому, что Арина отчима – уже не папу, нет, кого угодно, только не папу – убила.

Софе как раз исполнилось семь. Мать устроила праздник. Украсила дом разноцветными шариками, купила торт – сметанник, Софин любимый, – позвала гостей. Но сестра сидела за столом белая и грустная, чужая. А после праздника исчезла.

Арина нашла ее в сарае. Софа сидела на полу, желтеющем соломой, и смотрела перед собой.

– Я попаду в ад? – спросила она.

Арина удивилась:

– Если таких, как ты, туда отправляют, то рай, должно быть, пуст.

Софа вздрогнула и вдруг заплакала. А потом рассказала, как папа просил хранить «их секрет», чтобы не расстраивать мать, как приходил в комнату тайно почти каждую ночь, как просил «приласкать», как сам делал нечто, чему сестра стыдилась дать название.

Стук-стук-стук – сердце стучало, стучало, стучало звонко и больно – стук-стук-стук – секрет-секрет-секрет – папа-папа-папа – отчим-отчим-отчим – ненавижу-ненавижу, ненавижу, ревел проснувшийся полуночник, – стук-стук-стук – надо наказать, надо, надо

перестать

быть

собой

надо

стать ветром

стать бурей

стать злостью

бесплотной

беспощадной

бездумной

надо

наказать

ворваться в дом

морским штормом

подхватить испуганного

отчима

и бить

бить

еще

о потолок

о пол

о стены

– Арина! – завопила где-то вдалеке мать. – Не надо!

отчим

встал на колени

унижался

умолял

смешно

было бы за кого умолять

отчим упал

тихий

покорный

мертвый

не человек

а пластмассовый манекен

дом вздрогнул

стены покачнулись

потолок затрясся

рушиться

дом начал рушиться

кирпич за кирпичом

доска за доской

что ты наделала

что наделала

что

Арина стала собой так быстро, что и буря, и мертвый отчим, и даже рассказ Софы – все казалось сном. Но вот они, руины, прямо перед ней, вот дрожащая сестра, вот мать, задыхающаяся от крика.

Прибежал дед, обнял Софу. А мать все стояла на коленях и ревела – да, не плакала, не рыдала, а ревела – кричала, что пойдет в полицию, найдет управу, что ненавидит ее, Арину.

– Пойдем, Тучка, – позвал дед. – Пойдем со мной.

И Арина пошла. Покорно и спокойно. Ей было все равно, куда идти и с кем.

В полиции не стали расследовать смерть отчима. Сказали, это несчастный случай (кто-то поджег руины после случившегося, и все списали на пожар, даже экспертиз не проводили). А мать исчезла. Она не появлялась в доме на Облачке, не звонила и не писала. Одни говорили, что мать уехала из Онеги на заработки, другие твердили, что «бедная женщина» наложила на себя руки и утонула в море.

Арина не знала, что случилось. Зато очевидным было другое: она, Арина, – чудовище. И ее существование оправдывала только Софа. Вот ради нее и стоило жить. А еще – никогда не думать про День-Который-Нельзя-Вспоминать и не давать ветру-полуночнику проснуться.

Пусть спит, пока сама Арина этот мир не покинет.

Арина не знала, что говорит во сне, пока об этом ей не сказал Володя. Оказалось, почти все сказанное касалось полуночника. И дара Арины (или проклятия).

Слежка за Капитаном оказалась скучным делом – сиди себе в дубовой роще да поглядывай на старика время от времени, – и Володя, кажется, нашел способ не умереть от тоски. Он задавал вопросы про ветряников.

Хранить секрет дальше стало бессмысленно. Но Арина не привыкла обсуждать полуночник с кем-то кроме деда, поэтому отвечала коротко и сухо. Это, впрочем, не помогало. Интерес Володи к ветряникам – и самой Арине – не ослабевал.

Поначалу казалось, что он просто пытается убить время, пока они следят за Капитаном. Но Володя задумал нечто совсем другое.

Тренировки. Да, он прямо так и сказал. Мол, давай, Арина, ты будешь тренироваться контролировать полуночник. Будто это так просто! Арина пыталась объяснить, что у нее никогда не выходило призывать ветер по собственному желанию. Но Володя не отставал.

– Почему ты считаешь свой дар проклятием? Почему не хочешь научиться им владеть? Почему не можешь контролировать?

Бесконечные, назойливые «почему» напоминали Арине рой пчел, то и дело жалящих ее в самые уязвимые места. Все стало еще хуже, когда Володя принялся расспрашивать про Софу. Арина пыталась убедительно соврать, что ее все устраивало в доостровной жизни.

Да, она не добивалась никогда никаких высот ни в карьере, ни в учебе – и не добьется, – но за них двоих это сделает Софа. Однажды сестра вырастет и сможет жить так, как захочет. Так, как не смогла и никогда не сможет Арина. И это сделает счастливыми их обеих.

– Не сделает, – заявил Володя. – Моя мама всегда говорила, что жить надо только свою жизнь.

Арина разозлилась и посоветовала сходить ему туда, где солнце не светит. Володя обиделся:

– Грустно не то, что ты умерла. А то, что ты и не жила толком. – И ушел на целых полдня.

Арина смотрела за Капитаном и злилась. Прежде всего потому, что Володя был прав. Хочет того Арина или нет, она – главная героиня своей жизни. И никто другой, даже Софа, за нее эту роль не сыграет.

Возможно, стоило умереть ради того, чтобы это понять.

Володя добился своего. Во время слежки за Капитаном, когда тот ничего интересного не делал – то есть практически всегда, – они тренировались. Арина пыталась научиться контролировать ветер. Закрывала глаза и представляла, как полуночник пробуждается внутри.

Разбудить бурю ни разу не удалось.

Но ветер, кажется, проснулся. Арина чувствовала его так, словно где-то у сердца есть нетающая льдинка, от которой по всему телу растекается мороз. Но не колючий зимний, нет, а приятный. Даже успокаивающий.

Только вот смысл в тренировках, если сотон не найдется? Встреча с демоном – а может, и схватка, как в дедовых рассказах, – единственный шанс начать жизнь заново. Сотон между тем упорно не показывался. Капитан продолжал бормотать всякое себе под нос, раскачиваться туда-сюда, любоваться на волны.

Через две недели слежки Арина не выдержала.

– С меня хватит, – сказала она. – Завтра следим за этим фриком...

– В двухтысячные изобрели целую кучу странных слов, – пробормотал Володя.

– ...последний день и, если он не выкинет ничего из ряда вон, подыщем другого кандидата. Идет?

– Идет. – Володя кивнул. – Схожу за гитарой, хорошо?

Арина осталась одна. Она посмотрела на Капитана и замерла. Старик, кажется, смотрел прямо на нее. Испуганный стыд мурашками пробежал по коже. Капитан очнулся от сонного ничегонеделанья и наконец осознал, что за ним следят?

Но потом Арина поняла. Капитан смотрел не на нее, а на что-то выше.

Тень скрыла солнце. Арина медленно повернулась. В небе клубился дым, черный и густой, посверкивал сталью, шипел – тихонько-тихонько, по-змеиному. Он был живым, Арина сразу это почувствовала. А еще дым смотрел на нее в упор. Да-да, именно смотрел. Как это возможно, если у дыма не было глаз, Арина не знала, но ощущала себя... под прицелом?

Да, пожалуй, это верное определение.

Страха не было. Арина слишком удивилась, чтобы испугаться. Зато трясущийся Капитан упал на колени. Почему, поразилась Арина, в чем дело, дым же просто висит в воздухе и никого не трога...

Раздался рев, треск дубов, на землю посыпались сломанные ветки и град желудей. Дым злился, ломал черным брюхом кроны деревьев – точно гнев помог ему обрести плоть и кровь, – и Арина вжалась в землю.

А дым между тем метнулся к Капитану.

Старик стоял на коленях, раскрыв рот – то ли от изумления, то ли в немом крике. Все произошло медленно, как в кино в сценах слоумо. Дым подхватил Капитана – старик, кажется, и не думал сопротивляться, – поднял обмякшее тело в воздух и проглотил. Целиком.

А потом исчез.

III

То, что случилось с Капитаном, – в порядке вещей, признался Володя. Нечто – так островитяне прозвали дым – время от времени забирает людей. А куда и зачем – неизвестно.

– И ты не счел нужным мне это рассказать? – прошипела Арина.

А ведь в ее списке подозреваемых был и Володя. Если сотоны и правда хитры и умны, как говорил дед, не рассказать про дым, чтобы заманить Арину в ловушку, вполне в их духе.

Но Володя выглядел таким виноватым, что меньше всего походил на злодея. Он опустил голову:

– Я думал, Нечто чувствует, когда о нем говорят. Что именем его можно призвать или что-то вроде того.

– И поэтому промолчал?

– И пытался отговорить тебя от поисков сотона, да. Мама всегда повторяла: «Не высовывайся, никуда не лезь, и будешь в порядке».

– Нечто и есть сотон, я уверена, – заявила Арина. – И не рассказать мне о нем – предательство. Да, предательство, и не надо изображать из себя побитого щенка.

– Я виноват, знаю. – Володя принялся протирать очки. – Если сможешь простить меня, я буду вон там. – Он отправился к скалам.

Злость разрасталась пожаром внутри, успокоиться не выходило, настоящее путалось с воспоминаниями.

Стук-стук-стук – испуганные глаза сестры, руины дома, крик матери – стук-стук-стук – ветер, ветер, ветер, в груди ветер, в груди буря – стук-стук-стук – сердце, сердце, сердце, так застучало сердце! – стук-стук-стук – тело начало терять границы, растворяться, превращаться в полуно...

Нет. Нет, нет, нет!

Страх остудил злость. Полуночник не заснул, нет, просто свернулся по-собачьи в груди и затих. А ведь у меня получилось, вдруг подумала Арина. Впервые за последние годы получилось – почти – стать бурей. Единым целым с полуночником.

И, что еще важнее, получилось остановиться. Захотелось пойти к Володе, рассказать ему, что тренировки, должно быть, дали результат. Но обида не пускала к нему. Арина бросилась в лес.

Точно нарочно, то тут, то там встречались другие островитяне. Спрашивали, как дела, приглашали посидеть с ними, попеть, поговорить, словом, предлагали что угодно, кроме одиночества, которое было так нужно Арине.

Она бродила по лесу всю ночь, до рассвета. Ноги гудели, голова – тоже. Под утро Арине встретился Улисс. Он сидел у костра и читал. Увидев Арину, Улисс не пустился в расспросы, как другие. Просто кивнул, молча и непринужденно, будто они давние друзья.

Повинуясь порыву, Арина села на землю. Улисс улыбнулся и продолжил читать. Так они просидели рядом до утра. Кажется, в этом Арина и нуждалась. Просто побыть с кем-то рядом в тишине. Дать спокойствию медленно разлиться сонной волной по телу. Подумать наконец обо всем, что произошло.

Володя сидел на скалах, там же, где и вчера.

– Никогда больше не ври мне, – сказала Арина, опустившись рядом.

Володя молча кивнул. Обижаться на него больше не было сил. Да, Володя ошибся, но был ли кто-то на острове ближе Арине, чем он?

Море золотилось в утренних лучах. Вспомнились дед, их последняя рыбалка и шторм. А еще старые сказки про сотона.

– Зачем демону все это нужно, как думаешь? – Володя будто прочел мысли Арины. – В смысле, заманивать на остров и все такое.

– Если верить сказаниям, сотонов в этих краях сотни. А нас они похищают, чтобы... – Арина запнулась. – Словом, возможно, остров – что-то вроде холодильника. Или кладовки.

– Кладовки? – Володя заморгал.

– Да, с едой. Сотон нас заманивает сюда, чтобы съесть наши души или типа того.

Володя поморщился, но ничего не сказал. Арина понимала его. Мысль, будто их души – просто чья-то еда, была... страшной? Гадкой? Унизительной? Пожалуй, все сразу.

Вот бы сотон поссорился с каким-нибудь другим демоном, с соседнего проклятого острова – вдруг их тут целый архипелаг? – и они бы уничтожили друг друга. А Володя с Ариной стали бы свободными. Наивно, конечно, мечтать о таком.

Даже в сказках за свободу надо бороться.

– Почему к посмертию не предлагается бесплатная психотерапия? – пошутила Арина. – Раз теперь впереди целая вечность, самое время поправить ментальное здоровье.

– Психотерапия? – Володя нахмурился.

– Ну да. Знаешь, как говорят? Счастье можно найти даже в темные времена, если не забывать обращаться к психотерапевту. А здесь, на этом долбаном острове, только психи вроде нас с тобой.

Володя рассмеялся.

Они остались сидеть на берегу до полудня, вдвоем, плечо к плечу. Арина не произнесла вслух «прости» или «не хотела тебя обижать», но как будто в этом и не чувствовалось необходимости. Они с Володей улыбались друг другу, и было в этом какое-то тихое, странное, живое счастье.

То, которое мертвецам, казалось, недоступно.

Исчезновение Капитана охладило желание найти сотона и завело поиски демона в тупик. А может, Арина просто смирилась с посмертием, о котором говорил Володя.

Они не расставались. Гуляли, болтали, смотрели на море. Володя учил Арину играть на гитаре, а она пересказывала ему фильмы, сериалы и книги двухтысячных. Они поселились на одном из скалистых пляжей, который в шутку назвали Кровавым. Все дело было в цвете. Скалы тут оказались не серые, как везде, а рыжие, с алыми подпалинами.

Время от времени на пляж приходила Венера. Она собирала ракушки, делала бусы, рассказывала истории из детства – времен Онеги шестидесятых – и выглядела веселой, когда знала, что на нее смотрят.

– Я надеялась, вы с ним справитесь, – сказала Венера как-то раз Арине.

Володя, видимо, рассказал про поиски сотона. Пока Арина думала над ответом, Венера вздохнула:

– Кажется, я на этом проклятом острове навсегда.

И сменила тему. Арина была только рада. Она пыталась избегать уныния как могла. Старалась убедить себя, что Кровавый пляж – «наш пляж», как называл его Володя, – да и остров в целом не худшее место, чтобы провести вечность.

Все было бы совсем хорошо, если бы не Софа, приснившаяся однажды ночью. Сестра стояла на руинах дома. Арина попробовала обнять ее. Та отстранилась:

– Как ты могла меня бросить?

А потом за спиной Софы заклубился черный дым, захохотал, заревел и проглотил сестру, совсем как Капитана. Арина проснулась от собственного крика. Пахло осенью и морем, на горизонте бледнело просыпающееся солнце.

– Володя? – прохрипела Арина. Никто не ответил.

А потом раздалось знакомое шипение. Арина подняла глаза. Над ней клубился черный дым, сверкал металлом, опускался все ниже и ниже, и...

– Нет! – крикнула Арина и бросилась в лес.

Дым следовал за ней. За спиной протяжно скрипели сломанные сосны, Нечто ревело – голодно, по-звериному, в голове стучали крошечные молоточки – Софа, Софа, Софа, жить, жить, жить!

– Ай! – Арина не заметила, как налетела на Венеру. Та стояла и, не шевелясь, смотрела на приближающийся дым. Казалось, Венеру кто-то зачаровал.

– Бежим! – Арина схватила ее за руку, и они бросились прочь от дыма, прочь, прочь, прочь!

Далеко уйти не удалось.

– Ай! – Ногу обожгло болью – кажется, корень поцарапал щиколотку, – и Арина с Венерой упали.

Дым приближался. Венера улыбнулась Арине как-то странно и тоскливо:

– Все равно ничего не изменить. – И встала, раскинув руки.

Дым бросился на нее, мгновение – и Венеры не стало. Арина не успела испугаться – ни за себя, ни за погибшую девушку. Все, что она чувствовала, – это желание спастись. Казалось, теперь дым примется за нее, и потому Арина зажмурилась, закричала:

– Нет! Я не хочу! – и принялась бить кулаками воздух.

Наверняка со стороны это выглядело смешно, но Арина не могла остановиться. Внутри разрасталась буря. Полуночник не спал, ощетинился сторожевым псом.

Когда Арина открыла глаза, над ней было только безмятежно-ясное небо.

И больше ничего.

Арина звала Володю, бродила по лесу и пляжам, но так никого и не встретила. Остров опустел. Лес смеялся над ней – заставлял путать тропы и ставил подножки, море оставалось глухо к крикам и мольбам.

В конце концов Арина упала на серый песок и заплакала.

– Не ушиблась?

Арина подняла глаза. Над ней возвышался Улисс. Хотя бы одно знакомое лицо!

– О, так ты говорящий, – попробовала пошутить Арина.

Воздух пробирал до костей ледяной сыростью, и казалось, что холод из тела уже ничем не вытравишь, – совсем как в детстве, когда мать надолго уходила из дома. Улисс снял куртку – или правильнее было бы назвать это кителем? – и накинул на плечи Арине.

– Когда ты смиришься с мыслью о смерти, холод утратит власть над тобой, – сказал он и добавил: – Смириться и перестать бороться не одно и то же, разумеется. Демон забирает тех, кто сдается.

А ведь в самом начале Володя советовал именно это, вдруг подумалось Арине. Перестать сопротивляться.

– Откуда ты знаешь, кого забирает демон?

– Я наблюдательный. И о том, что дым – это демон, догадался раньше твоего Володи. Сам.

– Почему ты не общаешься с остальными? – спросила Арина, чтобы сменить тему.

– Не в моих правилах водить знакомство с неудачниками. Сидеть у костра, петь глупые песенки и ждать, кого сотон съест следующим, – может, ты и находишь это веселым, а меня увольте от таких забав.

Улисс был раздражающе высокомерен. Если бы Арине было куда уйти, она так бы и сделала. Но усталость и отчаяние взяли свое. Арина осталась сидеть на песке. А Улисс расположился рядом.

Арину всегда раздражало, когда в книгах или фильмах только что познакомившиеся герои уверяли, что им кажется, будто они знают друг друга вечность. Это странно, дико, смешно, неправдоподобно, наконец. До смерти Арина не могла себе представить, что с кем-то сблизится по щелчку пальцев, буквально ни с того ни с сего.

Но на острове мертвецов – или полумертвецов – это происходило уже второй раз. Сначала с Володей, а теперь – с Улиссом.

После встречи с сотоном Арина не заметила, как уснула. А когда открыла глаза, поняла, что лежит прямо на земле, заботливо укрытая кителем. Улисс сидел рядом, сложив ноги по-турецки, и читал. Утро было ясным и свежим, воздух хрустел морозом, трескался обжигающе-холодной корочкой во рту, но Арина поняла, что больше не мерзнет, как раньше.

Может, Улисс был прав насчет холода?

– Что читаешь? – спросила Арина.

Улисс молча показал обложку.

– Гумилев? Что-то на школьно-литературном, – зевнула Арина.

– Вы проходите его в школе? Любопытно, – усмехнулся Улисс.

– Откуда у тебя книги?

– В заброшенном монастыре есть – или, вернее, была – библиотека. Неплохая, как ни странно.

Улисс ничего особенного не делал и не говорил, но Арину не покидало ощущение, что он не человек, а сплошная зона турбулентности. Казалось, они давно знакомы, но в то же время задать ему вопрос, самый простой и банальный, – сложно. С Володей все было иначе.

Но воспоминания о нем отзывались болью, заставляли полуночник внутри обвивать сердце змеей, не давали дышать. Кто бы мог подумать, что в посмертии будет столько драмы.

– Куда пропал твой верный спутник? – Улисс будто прочитал мысли Арины.

Он захлопнул книгу и спросил:

– И зачем вы за мной следили?

– Думали, что ты – сотон. – Арина слишком устала, чтобы врать.

Улисс усмехнулся:

– Вот как? И кого вы с господином Седовым подозреваете теперь? – И, не дожидаясь ответа, заметил: – Любопытно, что в круг подозреваемых входят все, кроме вас самих.

Вспоминать о расследовании не хотелось. Арина решила сменить тему:

– Как ты попал сюда? Ты офицер?

– Моряк. Моя история довольно скучная: полярная экспедиция, затертая во льдах шхуна, единственный выживший – я. Хотел добраться до Большой земли, но шлюпка попала в шторм. Разбушевавшееся море злее голодного волка. Если решило тебя забрать, то все, поминай как звали. Так что я закрыл глаза, а потом открыл – уже здесь, на острове. Конец. – Встретившись взглядом с Ариной, Улисс добавил: – Я давно бросил считать, сколько я тут, так что не спрашивай.

– И что ты планируешь делать?

– Выбраться.

Улисс сказал это так решительно, что Арина невольно улыбнулась. Ей не хватало этого. Чужой уверенности в том, что выбраться – возможно. Собственная у Арины иссякла, но теперь снова начало казаться, что план покинуть остров вполне реалистичный.

– Давай искать сотона вместе? – прозвучало по-детски, как вопрос «давай дружить?», который малыши задают друг другу в песочнице, но Улисс не скривился и не рассмеялся. Просто улыбнулся и сказал:

– Почему бы нет?

Поиски Володи Арина тоже не бросила. Они с Улиссом еще раз обошли остров и снова никого не нашли. Ни Володи, ни других островитян.

– Обойдем еще раз, – упрямо предложила Арина.

После ночного отдыха она снова была в форме. Улисс вздохнул:

– Ты не сдашься, пока не найдешь своего рыцаря, так ведь?

– Так. – Арина кивнула.

А потом случилось чудо, иначе это не назвать. Во время нового обхода Арина заметила других островитян – они жгли костер как ни в чем не бывало. А на пляже Девичьи Слезы сидел Володя и играл на гитаре. Живой – или почти живой – и невредимый.

Володя поднял глаза и, заметив Арину, прекратил петь и вскочил на ноги.

– О, это ты! А я искал тебя везде! – Гитара с жалобным звоном упала на песок. Володя бросился к Арине и обнял ее.

– Ага, искал, ну конечно. Это я тебя искала, – хмыкнула она в родное плечо.

Размышлять, как так вышло, что Володя исчез – вместе с остальными, – а потом появился, не хотелось. Чудеса на то и чудеса, что принимаются на веру без всяких сомнений.

– Ты как сквозь землю провалилась! – сказал Володя. – Я думал, тебя забрал...

– Какое трогательное воссоединение, – зевнул Улисс.

Улыбка погасла на лице Володи:

– А он что тут делает?

Прозвучало так недружелюбно, что Арине стало неловко.

– Мы теперь золотое трио, Гарри, Рон и Гермиона, – пошутила она. – Вернее, скорее Гарри, Драко и Гермиона, но...

– Кто? – в один голос спросили Володя и Улисс, переглянулись и отвернулись в разные стороны.

Конечно, Арина догадывалась об их взаимной нелюбви. Но, кажется, так яростно не переносить друг друга могут только люди, которых связывает знакомство – как минимум.

– Только не говорите, что у вас в прошлом была драматичная дружба, ладно? – сказала Арина.

Улисс закатил глаза, Володя принялся старательно протирать очки:

– Мы общались первое время после того, как я попал сюда, а потом разошлись во взглядах. Не люблю просыпаться под «Боже, царя храни» по утрам, предпочитаю «Интернационал».

Улисс открыл было рот, но Арина не дала ему сказать:

– Так, новое правило! Никаких политических споров в посмертии. Ясно?

– Ясно-ясно, – лучезарно улыбнулся Улисс и пошел к морю, наступив на гитару Володи. Треск – и корпус лопнул.

– Эй! – вскрикнули Арина и Володя одновременно. Но прежде чем они оба решили, что сказать, гитара снова стала целой.

В посмертии определенно есть свои плюсы.

IV

– Море волнуется раз! – засмеялась темнота голосом Софы.

Сестра тут, где-то тут, но как ее отыскать?

– Софа! – позвала Арина, налегая на весла.

Лодка скользила по морю в беззвездной черноте.

– Софа!

Арина оглянулась. Но в морской мгле ничего нельзя было разглядеть, даже собственные руки.

– Море волнуется два! – прошептал кто-то на ухо.

– Софа? – Арина оглянулась, но снова – никого.

– Море волнуется три! Морская фигура, замри!

– Хватит глупых игр! – Арина разозлилась. – Может, ты покаже...

Договорить не удалось. Темнота вокруг завыла, заревела, захохотала, обняла Арину холодом за плечи и прошипела голосом Володи:

– Моя, моя, ты теперь моя!

Нет, не Володи. Сотона. Откуда-то Арина точно знала, что демон и есть Володя.

Она беспомощно хватала ртом черный воздух. Лодку подбросило, закрутило на высоте, внизу голодно заурчало невидимое море. Темнота была повсюду, она залила уши и рот, заполнила собой легкие.

– Помогите! – беззвучно прошептала Арина и проснулась.

Это всего лишь сон, твердила Арина себе все утро. Но «всего лишь сон» никак не шел из головы.

Погода стояла облачно-мглистая, серый воздух обжигал соленым дыханием ветра. Заброшенный монастырь тревожно белел сквозь черноту сосен. Арина поежилась – сегодня ей было особенно холодно – и села к костру.

– Ты какая-то вялая. Не заболела? – забеспокоился Володя, готовя в походном котелке чай (вернее, отвар из листьев и ягод, который тут так называли).

– Какой кошмар! – притворно ужаснулся Улисс. – Простуда для мертвеца хуже смерти!

Арина поморщилась: огонь казался слишком ярким.

– Просто вставать в такую рань не люблю, – соврала она. – У меня из утренней магии есть только умение убивать взглядом.

Володя усмехнулся и продолжил возиться с кофе. Улисс поинтересовался, не умрут ли они с Ариной еще раз, если «отведают это пойло». Кажется, он нарочно выводил Володю из себя. И преуспел. У них с Володей завязалась перепалка.

В другой бы день, возможно, Арину это разозлило. Но не сегодня. Не будь Улисса, Володя наверняка бы заметил неладное.

Например, то, как она на него смотрела. В книгах часто пишут, мол, «он почувствовал на себе тяжелый взгляд». Арина не верила, что так бывает. Она вот никогда ничей взгляд не чувствовала. Но сегодня могла поклясться: Володя бы ощутил, как она на него смотрит, не будь он так занят.

Может ли сон оказаться пророческим? Вдруг Володя и правда сотон? Поначалу Арине казалось, что эта мысль безумна, а она сошла с ума. Но тревога росла, подозрительность – тоже.

– Пойду наберу морошки к завтраку, пока вы, господин, изволите почивать, – съязвил раскрасневшийся Володя и ушел. Улисс хмыкнул и перевернул страницу.

Арина закусила губу. Спросить у Улисса, что он думает? Стоит или не стоит? Стоит или не стоит? Стоит или...

– Чего ты от меня хочешь? – спросил Улисс, не поднимая глаз от книги.

Арина выдохнула и проговорила:

– Кактыдумаешьсотонможетбытьволодей?

– У вас в двухтысячные принято общаться скороговорками? – усмехнулся Улисс.

Арина досчитала до трех и повторила медленнее:

– Как ты думаешь, сотон может быть Володей?

– Да, – просто ответил Улисс, захлопнув книгу.

Он не задумался ни на одну секунду. Странно, еще несколько минут назад Арина и сама ответила бы «да», но теперь, когда то же самое сказал Улисс, хотелось поспорить. Это же Володя, ее Володя, их Володя, какой, мать вашу, из него сотон?

Но неприятный голосок внутри прошептал: «Отключи сердце и подумай головой».

Будь Арина демоном, она бы тоже прикинулась другом, чтобы втереться в доверие и подобраться поближе. В конце концов, разве не Володя говорил, что надо смириться с посмертием? Разве не он умолчал про Нечто, а потом пытался побольше разузнать про дар ветряников и полуночник? Разве не его Арина первого встретила на острове?

Что, если эта встреча не была случайной?

– Ничего нельзя утверждать наверняка, если нет доказательств. – Улисс оказался неожиданно непреклонен для того, кто не входил в фан-клуб Володи Седова. Да, он признал, что «друг Арины» ему не по душе. Но никого нельзя обвинять голословно, уверял Улисс.

Арина согласилась и придумала план. Простой, даже глупый, но другого все равно не было. Когда Володя вернулся с корзинкой морошки, Арина предложила:

– Прогуляемся? Без этого сноба. – Она кивнула на Улисса.

Тот довольно правдоподобно сделал оскорбленный вид. Володя повеселел и предложил:

– Сходим на наше место?

Шли молча. Желуди густо хрустели под ногами, сверкали – тускло, коричнево и округло – на тропинках. Воздух по-птичьи трепетал золотом опадающих листьев, и Арина подумала: как странно, что даже в посмертии осень приходит на смену лету, будто есть в этом мире что-то вечное, неподвластное даже гибели.

– Вот мы и пришли, – улыбнулся Володя.

Море шипело серой мутью волн, кричали чайки, ржавые скалы мерцали вкраплениями граната. Володя попробовал взять Арину за руку, но та отдернула пальцы. Это вышло само собой, но Володя вдруг стал серьезным:

– Ты же не просто так позвала меня сюда, правда?

– Правда, – выдохнула Арина.

Сердце забилось быстро и больно.

– Кажется, я знаю, кто такой сотон, – прошептала Арина.

– Я тоже, – неожиданно оживился Володя. Для того, кого поймали с поличным, он выглядел чересчур веселым.

Они с Ариной переглянулись и сказали одновременно:

– Улисс!

– Ты!

– Я?! – Володя заморгал. Он снял очки и тут же уронил их в песок. Опустился на корточки и, подслеповато щурясь, принялся искать.

Арину передернуло. Казалось, Володя специально разыграл сцену с очками, нарочно решил показать себя вот с этой беззащитной и невинной стороны. Ну уж нет, такая дешевая манипуляция не пройдет, подумала Арина, подняла очки и сунула другу – другу ли? – в руку.

– Спасибо. – Володя принялся протирать стекла краем рубашки.

– Ты – сотон, – сказала Арина уверенно и громко, пробуя слова обвинения на вкус. Каждое отдавало горечью, каждое ранило. Но Арина повторила еще громче и резче: – Ты – сотон!

Вспомнились сон, и темнота, говорящая знакомым голосом, и ощущение, что нечем дышать, а еще – собственное исчезновение. Чем больше Володя молчал, тем больше Арина верила в свою правоту.

– А этот Драко Малфой, про которого ты все время твердишь, – хороший человек? – спросил Володя и пояснил: – Ты сама говорила, что Улисс – Драко. Про Гарри я уже понял, он – как ты сказала? – краш. А Драко?

Арине стало смешно и жутко одновременно. Смешно – оттого, как поттериана завладела даже посмертием, жутко – от будничного тона Володи, такого спокойного и ровного, будто они болтали о ничего не значащих вещах и никто никого ни в чем не обвинял.

– Драко так себе человек, – наконец сказала Арина. – Но он тут ни при че...

– Выходит, ты поверила так себе человеку...

– Может, я сама догадалась, кто ты? Думаешь, я тупая? – Арина, впрочем, правда начала чувствовать себя глупо.

– ...обвинившему меня, и не подумала, что он это может делать, чтобы выгородить себя?

Арина открыла рот и тут же закрыла. Улисс не мог быть сотоном. Они уже подозревали его и ничего странного не заметили. А высокомерие не повод обвинять Улисса.

– У меня нет доказательств, – признался Володя. – Как, предполагаю, и у тебя против меня. Но я убежден, что Улисс – сотон. Подумай сама, – он принялся расхаживать туда-сюда, то и дело поправляя очки, – мы ни разу не видели одновременно Улисса и сотона...

– Как и тебя.

– Справедливо, – согласился Володя. – Но! Еще у твоего любимчика...

– Он не мой любимчик.

– ...провалы в памяти. Да-да, он сам мне рассказывал, когда мы дружили. Улисс не помнил ни одного нападения, и я уверен, что и сейчас дела обстоят так же.

– Прекрасно, почему же ты не рассказал мне об этих загадочных провалах в памяти, когда мы его подозревали?

– Я сказал, что он не помнит свое настоящее имя.

– Да, но про нюанс с нападениями ты умолчал.

– Я подумал, что моя неприязнь может тебя сбить. Хотел, чтобы у тебя остался беспристрастный взгляд.

Усталость – единственное, что ощущала Арина. Пора было признать: сыщик из нее никакой.

– Ты должна сделать вид, что по-прежнему меня подозреваешь, – сказал Володя.

– Кто тебе сказал, что это не так? – огрызнулась Арина.

– Скажи Улиссу, что ничего от меня не добилась. И хочешь еще выждать. А сама следи за ним. Если сотон я, то ты наверняка это скоро поймешь. А если он, то нам нельзя терять его из виду. Согласна?

Арина кивнула. А что еще оставалось?

«Если чувствуешь, что запуталась, Тучка, попробуй вернуться к началу», – говорил дед. Арина так и сделала. Представила, что ничего не знает об Улиссе, что не было ни слежки, ни разговоров, ни внезапно возникшего чувства близости. Володя держался в стороне, и оттого было сложнее сосредоточиться. Казалось, случилась ссора или хуже, что-то непоправимое, и теперь прежней дружбы не видать, – но Арина заставила себя думать только об одном.

Об Улиссе.

Тот и правда страдал от провалов в памяти – и не скрывал этого, впрочем. Улисс не помнил ни свое имя, ни с кем попал на остров – и был ли тут кто-то вообще, – ни нападения. Просто знал, что они были.

Арина понимала: все это подозрительно. Но полуночник внутри нее тянулся к Улиссу, будто чувствовал в нем нечто родное, беспокойное и яростное. И оттого обвинить его оказалось куда сложнее.

– Ты слишком его жалеешь, – сказал однажды Володя, когда они остались одни.

– Неправда, я беспощадная мразь, – попыталась пошутить Арина, но Володя остался серьезен:

– Ты не побоялась сказать мне в лицо, что я – сотон, а с Улиссом носишься так, будто его хрупкая дворянская честь не выдержит обвинений.

– Предлагаешь мне вызвать его на дуэль? Или привязать к дереву и заставить признаться? – прошипела Арина.

Остров окутала сиреневая нежность сумерек, песок на пляже Девичьи Слезы мерцал в свете луны мелко и радостно, будто кто-то рассыпал волшебную пыльцу фей. Неправдоподобная красота вокруг раздражала. Арина бы предпочла, чтобы прямо сейчас бушевал шторм – такой же, как внутри нее.

– Ты знаешь про ванну Архимеда? – спросил Володя.

– Да, – соврала Арина. Володя принялся протирать очки:

– Архимед доказал, что объем вытесненной воды всегда равен объему тела, которое в эту самую воду погружено.

– Это рубрика «Занимательный факт недели?» – Арина закатила глаза.

– Что, если провалы в памяти напрямую связаны с сотоном? – спросил Володя. – Вдруг он сидит внутри Улисса и занимает так много места, что некоторые воспоминания просто-напросто вытесняются? Выливаются за пределы личности, так сказать, как вода из архимедовой ванны?

Звучало глупо. Слишком заумно и оттого – глупо.

– Предположим, ты прав, – сказала Арина. – Что тогда?

Володя оглянулся – видимо, боялся, что их могут подслушать, – и заметил:

– Тогда ты должна предложить Улиссу помощь. С возвращением воспоминаний.

– Не понимаю, как это поможет выйти на сотона.

– Очень просто: чтобы вернуть воспоминания, Улиссу придется, образно выражаясь, вытащить демона из ванны и...

– Еще раз скажешь «ванна», и я тебя придушу.

Володя рассмеялся, будто Арина пошутила – она не была уверена, что это так, – и примирительно поднял руки. Наверное, он сказал бы что-то еще, но тут на берегу возник Улисс. Возник – лучшее слово, чтобы описать внезапное появление из ниоткуда.

Так, пожалуй, мог бы вести себя призрак. Или демон.

V

– Нет. – Улисс перевернул страницу – кажется, он читал Блока.

– Нет? Просто нет, и все?

– Мне не требуется помощь барышни из будущего, которая при каждом удобном случае упоминает некоего господина с фамилией Поттер. Одержимые натуры всегда вызывают у меня подозрения.

Улисс ни в какую не соглашался на эксперимент. Кажется, ему не хотелось возвращать утраченные воспоминания. Значит, придется изменить план.

– Я соврала, – сказала Арина. – На самом деле мне плевать на твои воспоминания.

– Вот как? – Улисс приподнял бровь.

– Да, представь себе, я могу быть жуткой эгоисткой. Дело в том, что, – Арина сделала вид, что подбирает слова, – это не тебе нужна моя помощь, а мне – твоя. Просто я подумала, что надо что-то предложить взамен.

– Если помощь нужна для того, чтобы утопить Седова в море, я готов.

Арина выдавила из себя улыбку, досчитала до трех и рассказала про полуночник. До этого о даре она говорила вот так, открыто, только с дедом и Володей. Использовать собственную боль как приманку казалось неправильным – и даже предательским по отношению к себе, – но если сотону нужен полуночник, рассудила Арина, его может заинтересовать ее рассказ.

Улисс действительно слушал очень внимательно, а потом спросил:

– Значит, тебе нужна помощь, чтобы...

– ...вернуть власть над моим ветром, да, – прозвучало глупо, будто Арина – одна из феечек Винкс, но Улисс кивнул.

– Кажется, я знаю место, где нас не потревожат.

– Мне стоит бояться? – пошутила Арина.

– О, вряд ли, – улыбнулся Улисс. – Самое страшное уже случилось. Ты мертва.

Арина не верила в ауру, карму и прочий мистический бред. По крайней мере до того, как мистический бред стал ее единственной реальностью. Но заброшенный монастырь на острове с самого начала вызывал у нее озноб. Улисс рассказывал, что после революции всех монахов тут перерезали, а тела бросили в море (откуда он это узнал, Арина понятия не имела). Может, поэтому остров и облюбовал сотон? Зачаровал его, спрятал от глаз живых так, чтобы никто сюда не смог добраться по своей воле?

Стены монастыря обрушились частично и к тому же неровно, поэтому создавалось впечатление, что руины скалятся и все это распахнутая пасть неведомого чудовища. Одно неосторожное движение – и Арину проглотят и даже не подавятся.

Совсем как Капитана.

– С чего же мы начнем? – Улисс прислонился к стене.

Он не сводил с Арины глаз. Странных, чужих и потемневших глаз.

– Я хотела попробовать медитации. Слышал про них? – Арина решила импровизировать.

– Я слышал кое-что другое, – неестественно ровные зубы Улисса блеснули в улыбке. – Историю о девочке, которая родилась в семье ветряников и всю жизнь боялась своего дара. А еще очень любила совать нос куда не надо.

Можно было не спрашивать, правда ли Улисс – сотон. Арина всматривалась в его искаженное усмешкой лицо, пыталась найти что-то знакомое в черноте глаз – но тщетно. Она попятилась к выходу, но быстро уперлась спиной в нечто твердое. Арина повернулась. Позади на первый взгляд ничего не было. Но, протянув руку, она наткнулась на невидимое стекло.

– Почему ты сразу меня не поглотил? – Арина развернулась к Улиссу. Надо было выиграть время, а самой тайком подумать про план спасения. – Значит, все это время тебе было плевать на меня, да? – продолжила Арина. – Притворялся другом, а сам...

– Улисс не притворялся, а я – да. Ты еще не поняла? Это тело – всего лишь сосуд. А твой друг – просто жалкий сосед, вот и все.

– Жалкий сосед? – Что-то внутри сжалось от ярости и боли. Арина вспомнила, что Володя рассказывал про принцип ванны, и ей вдруг стало жаль Улисса. Он не заслуживал делить собственное тело – или душу – с сотоном.

Демон между тем продолжал говорить. По его словам, настоящее имя Улисса – Иван Каверин. Умирая, он заключил сделку с демоном, чтобы тот его спас. Так сотон и заполучил его тело.

– Только не говори, что привязалась к нему, – улыбнулся сотон. – Улисс, Иван – называй как хочешь – того не стоит.

– Я бы подарила тебе мозги и сердце, – прошипела Арина, смотря в черные глаза. – Но я не волшебница Изумрудного города.

– Зато я в некотором смысле – да, – сказал сотон и обратился дымом.

Арина замерла. Страха не было, но тело оцепенело, будто обратилось в камень. Теперь, когда Арина стояла перед сотоном, смотрела на хохочущую черноту, клубящуюся над ее головой, она поняла: наивно было надеяться, что его поиски помогут спастись. Вот он, висит в воздухе, и совершенно ясно, что никто никого отпускать не собирается.

Но и сдаваться – тоже. Арина сжала зубы. Улисс хотел выбраться. Она надеялась, что он говорил об этом сам, без подсказки сотона. Что в нем еще остался человек, заключивший глупую сделку.

Потом вспомнились Володя, дед и, наконец, Софа. Арина будет бороться. Не даст дыму себя проглотить.

Сотон, кажется, умел читать мысли. Как только Арина подумала о нем, он бросился на нее, и свет померк. Остров, монастырь, собственное тело – казалось, все исчезло, обратилось в горько пахнущую небытием черноту. Арина билась, кричала, махала кулаками, а потом раздался голос сестры:

– Море волнуется раз! – И глаза обожгло светом.

Если это смерть, настоящая, бесповоротная смерть, то почему Арине все еще больно?

– Вы, дети-полуночники, такие, приносите беду всем, кто оказывается рядом! – кричал дед на рыдающую мать.

Арина сидела на полу. Она была ребенком и одновременно – собой, взрослой, успевшей понять, что дед прав.

Пылинки кружились в свете настольной лампы, поблескивали полуоблезшие наклейки с героинями «Сейлор Мун», плюшевый медведь свисал с покосившегося шкафа. Стены чернели трещинами.

Дом разваливался. И Арина, кажется, вместе с ним.

Хлопнула дверь. Мать ушла. Дед повернулся к Арине:

– Мне жаль, Тучка, что ты услышала все это.

– Значит, я всем приношу беду? Как мать? – прошептала Арина.

– Да, – просто ответил дед, опустился на корточки и погладил ее по щеке.

Стук-стук-стук – беду-беду-беду – приносишь беду, приносишь беду, приносишь беду – стук-стук-стук – сердце билось, билось, билось – ненавидела, ненавидела, ненавидела – как же Арина себя ненавидела заранее за все, что придется пережить окружающим из-за нее.

Дед смотрел ласково и печально.

– Ты убьешь меня, да? – вдруг спросила Арина. По щекам катились слезы, а она чувствовала себя такой маленькой и беззащитной, словом, кем угодно, только не собой.

– Ну почему же сразу убью? – голос деда звучал мягко, убаюкивал лучше любой колыбельной. – Я хочу помочь тебе, Тучка. Зачем ждать, кому ты и твой полуночник причинят боль? Вдруг этим кем-то станет Софа?

– Нет, не станет, – прошептала Арина и поняла, что сама себе не верит.

– Мы оба знаем правду. – Дед смотрел с грустной добротой. – Позволь мне помочь тебе, Тучка. Иди сюда. – Он распахнул объятья.

Арина всхлипнула и хотела дать себя обнять, но вдруг сознание обожгла мысль: дед всегда верил в нее и ее дар. Он бы никогда не сказал, что его Тучка может навредить кому-то. А значит...

– Кто ты такой? – Арина подалась назад и вжалась в стенку.

Улыбка слетела с губ деда, глаза потемнели.

– Ты не можешь получить человека, пока он сам тебе не сдастся, так? – улыбнулась Арина. Пальцы начало покалывать от ощущения собственной силы, внутри проснулся полуночник. Но прежде, чем дед – а вернее, сотон – успел ответить, раздался звонкий голос:

– Море волнуется два!

В ту же секунду стены, потолок и пол поплыли, смешались в бурлящее месиво, Арина зажмурилась. Только бы сотон не выбрал День-Который-Нельзя-Вспоминать, только бы не выбрал День-Который-Нельзя-Вспоминать, только бы...

Не осталось никаких цветов, кроме серого. Руины тускло дымились, пахло пылью, зимой и жизнью, которой больше никогда уже не будет.

– Что ты наделала? – Мать встряхнула Арину за плечи, в выцветших глазах – ничего, только боль.

– Я не хотела... – пробормотала Арина. – Если бы ты знала, что он делал с Софой, если бы...

– Разве преступление одного снимает ответственность с другого? – Папа – нет, какой он папа, дядя Сережа, всего лишь дядя Сережа – встал из-под завалов так легко, словно поднялся с дивана. Его лоб был пробит, кровь стекала черными струями по побелевшему лицу, капала на порванную полосатую рубашку – подарок Арины на Новый год.

Мать исчезла. Арина смотрела на дядю Сережу, не в силах ничего сказать. Она забыла про все – и про сотона, и про остров. Реальными были только руины дома и призрак того, кого Арина хотела называть папой.

Дядя Сережа приблизился:

– Теперь ты понимаешь, почему должна исчезнуть? – Потрескавшиеся губы тронула грустная улыбка. – Ты убийца, Арина. Думаешь, Софе нужна такая сестра?

Он провел рукой по щеке, совсем как дед, и Арина рухнула на колени. Дядя Сережа был прав. Арина могла сколько угодно говорить, что хотела защитить Софу, что все это – ради нее, но она – убийца. И всегда ею была, это заложено в ней с рождения, с того самого момента, когда полуночник стал ее ветром.

– Исчезнуть – не то же самое, что умереть. – Дядя Сережа погладил Арину по голове. – Это как выздороветь после долгой болезни. Не будет ни боли, ни сожалений. Не будет ничего. Просто скажи «да» – и все закончится.

Арина прижалась к коленям дяди Сережи. На одно короткое, отчаянное мгновение она хотела сказать «да», а потом в голове раздался голос деда: «Такие, как мы, Тучка, раньше боролись с сотонами, заставляли их держаться подальше от людей».

И Арина поняла, что должна делать. Она отпрянула от дяди Сережи и посмотрела на него снизу вверх:

– Оставь остров. Дай свободу всем, кто тут находится. И нам не придется драться.

– Драться? – рассмеялся дядя Сережа. – Ты хочешь драться? – И вдруг начал уменьшаться в размерах, пока не превратился в Софу. Сестра весело посмотрела Арине в глаза и прошептала: – Ты собираешься драться со мной?

– Да, – выдавила Арина. Сестра засмеялась звонко и светло, приблизила лицо к уху Арины и прошептала:

– Море волнуется три.

И наступила темнота.

Арина тонула. Она заставила себя вынырнуть и вдохнула – так глубоко, как могла. Вокруг ревела морская мгла, заливала нос и рот ледяной яростью, хохотала голосом сестры. Арина схватилась за перевернутую лодку, прижалась к пропахшему солью дереву и зажмурилась. Полуночник, сейчас имел значение только он, он один.

Арина просила ветер прилететь к ней, умоляла, угрожала, но ничего не происходило. Молния вспыхнула в небе раскаленным металлом. Волна обрушилась на Арину, и что-то ухватило ее за ногу, потащило на дно.

«Прости меня, – подумала Арина, обращаясь к полуночнику. – Я предала себя и тебя. Я предала нас. Я должна была...»

Была

Какая разница

Какой Арина была

Тело распалось

На осколки

И собралось

Снова

Бесплотной

Свободой

Ветром

Бурей

Яростным счастьем

Арина-не-Арина

Взмыла под грохочущий свод облаков

И увидела сгусток темноты

Чернее ночи вокруг

Сотон был тут

Сотон наблюдал

Сотон ждал конца

Как бы не так

Арина-не-Арина

с визгом понеслась к нему

и две черноты столкнулись

сшиблись намертво

сплелись воедино

ветер-полуночник

и сотон

Арина-не-Арина

рвала на части

черный дым

выжигала из него

жизнь

ледяным гневом

пока наконец

все

не

закончилось так же внезапно, как и началось.

Арина лежала на досках монастыря, над ней серело небо и лицо перепуганного Улисса.

Только сейчас она поняла, что на самом деле волновалась за парня – что с ним будет, если сотон его оставит? Что демона больше нет, Арина знала наверняка. Чувствовала.

– Ты жива! – выдохнул Улисс.

– Мы все живы, – прошептала Арина и закрыла глаза.

Никто не знал, куда подевался сотон. Умер? Затаился? Впрочем, какая разница, если теперь невидимое стекло, ограждающее остров от живых, исчезло. Островитяне были свободны.

Свобода пахла дымом, солью и скорой зимой. Арина, Володя и Улисс плыли на лодке – подарок, сделанный островитянами.

Все трое молчали. Арина догадывалась, что Володя и Улисс волнуются – найдется ли им место в нынешнем мире? – но они ее семья. И уплывать без них она не хотела.

Море сонно сверкало зеркалом в розовой утренней дымке. А потом показались берег, дома, Онега, и щеки обожгло влажной прохладой. Арина улыбалась. Скоро она сойдет на родной песок, пойдет – нет, побежит – в дом на Облачке, обнимет деда и Софу.

Конечно, они удивятся. А может, и не сразу ее узнают. Арина изменилась, это очевидно. Но было что-то успокаивающее, правильное и почти сказочное в том, что дом при этом остался прежним. Да и вообще просто-напросто – был. Ждал Арину все эти – дни? недели? месяцы? – и дождался.

Скоро она – они! – будут дома.

Наконец-то дома.

Жезтырнак
Ксения Левонесова

В объектив телефонной камеры Амир попытался уместить как можно больше всего. Тридцать секунд видео – ролики длиннее в соцсети загружать бесполезно, смотреть не будут.

Десятки белых юрт с цветными узорами выстроились вдоль площадки фестиваля, будто широкоплечие пузаны, которые держались за руки – это вышитые и выкрашенные национальные орнаменты перекидывались с одной тканевой стены на другую. Где-то вдалеке кричали птицы, чуя близкую охоту. Люди – сколько их здесь, пара тысяч? – перемещались между торговыми лавками, выбирая, какой сувенир взять на память. Конечно же, в объектив должна попасть и природа, это красиво, особенно для тех, кто никогда не видел настоящую степь: бескрайнюю, осенне-желтую, под покрывалом золотой травы.

Амир поспешил вперед с вытянутыми руками – в одной держа телефон, а на второй неся беркутицу^[9]. Успеть бы заснять самое главное...

Вот они! Мужчины и женщины, молодые и старые, но все одинаково крепкие – слабаки не могли бы удерживать крупных птиц. Беркутица Амира весила почти шесть килограммов.

Стоп. Видео получилось что надо! Амир убрал телефон и погладил Инкар. Она, почуяв, что хозяин о ней вспомнил, встрепенулась, потянулась, как кошка, подставляясь под ласку. Когти заскребли по толстой коже биялая^[10].

– Не ревнуй, маленькая. Ты красивее всех. И увестистее. Давно мы с тобой никуда не выбирались, да? Ну ничего, сегодня разомнемся. Поймаешь для меня зайца? Или лису?

Инкар резко наклонила голову. Глаза, как и положено, накрывала томага^[11], но Амир все равно представил, что беркутица сверлит его нетерпеливым взглядом. С началом осени ее вернули к строгой диете: полкило мяса вместо обычных полутора. За время каникул Инкар поднабрала и, будто стесняясь этого, активней других птиц тренировалась с любимым хозяином.

– Амир, вот ты где! – Отец подбежал с легкой одышкой. Как и другие беркутчи, в национальном костюме, особенно выделялась огромная пушистая шапка, которая была ему велика и все время чуть сползала на глаза. Это новая, более узкую и удобную сегодня отдали Амиру. Светлый, чуть желтоватый мех внизу шапки почти незаметно переходил в аксакальскую^[12] густую бороду. – Я же говорил, чтобы ты не отходил далеко!

– Да я просто... – Амир обернулся. Неподалеку кто-то из беркутчи давал детям сфотографироваться с птицей, и Амир тоже надеялся немного подзаработать таким способом. Теперь-то не выйдет, отец не разрешит. – Смотрел на других участников. Там и из Европы приехали, видел? Из Венеции... или откуда?

– Из Венгрии. – Отец недовольно сплюнул и пошел к машине, жестом приглашая Амира последовать за ним. – Второй раз приезжает. Для соревнований берет птиц у Данияра. Через границу птицу сложно перевозить. Ну и зачем тогда вообще приезжать?

– А сам Данияр-ага^[13] не участвует? – удивился Амир. Кажется, он его видел среди посетителей фестиваля.

– Решил, что лучше подзаработает на аренде. – Отец добавил несколько ругательных слов, показывая, что об этом думает.

«И чего ворчит? – размышлял Амир. – Какой толк от победы? Выиграешь, не выиграешь – это еще как пойдет. А европеец платит сразу и наверняка много. Хотя если бы кто-то захотел взять мою Инкар...»

Рука в биялае сжалась от неприятной мысли. Инкар коротко вскрикнула, будто отвечая мыслям хозяина: «Кому это ты собрался меня отдавать?»

– Не таскай ее на руке до соревнований, устанешь, – напомнил отец, поправляя шапку, вновь съехавшую на глаза. – И тебе тоже пора переодеться.

Инкар переместилась на подставку, вбитую в землю рядом с машиной. Там же, рядом, сидел и беркут отца – хоть и более взрослый, но в размерах явно уступающий молодой беркутице. Особенно заметно это было, когда птицы расправляли крылья. Иногда Амиру казалось, что Инкар может закрыть все небо, если еще подрастет.

На тело легла грубая ткань – после привычной современной синтетики даже немного неприятная, промерзшая в машине за время поездки. День выдался не очень теплый. Соревнования, как и обычно, устраивали за городом, среди степи. К счастью, в выходной – иначе бы никто не отпустил Амира даже посмотреть. Школа же! Каждый раз он мчался домой сразу после учебы, отказываясь от прогулок с друзьями. Они поначалу и не понимали: куда спешит? Потом Амир показал одну фотографию с тренировочной охоты, другую – в полном обмундировании, с величественной Инкар на руке. Тут-то приятели все поняли, восхитились. Кое-кто даже просился в гости, поиграть с беркутицей, но Амир отказал. Отец такого не одобрял. «У беркута один друг и хозяин», – часто повторял он. Потому так и ворчал на гостя из Венгрии, приехавшего в одиночку.

Национальный костюм с завивающимися черными узорами по коричневой ткани, пояс с металлическими вставками. На голове – такая же шапка, как у отца, с мехом наружу. Амиру нравилось так наряжаться: будто настоящий джигит! Еще года два назад, когда он был поменьше, вещи болтались на нем, как на вешалке. Постоянные тренировки сделали свое дело, теперь и на уроках физкультуры Амир не стеснялся своей фигуры. Покрепче, чем у других одноклассников, да и с ростом повезло. К десятому классу вытянулся выше отца.

На поясе Амир закрепил кормовую сумку, сунул туда несколько кусков мяса и кое-что себе на перекус. Биялай – более нарядный, чем обычно, и, к сожалению, более тяжелый. К нему привязан костяной катыр^[14], хотя сегодня он вряд ли понадобится. Кажется, «охотиться» опять будут на муляжи.

– Готов? – нетерпеливо спросил отец, и Амир выбрался из машины, где, скрючившись, переодевался.

– Как я выгляжу? Сфотографируешь?

Отец устало вздохнул и махнул рукой: давай. К тому, что Амир постоянно красуется для соцсетей, он почти привык. Инкар слепо запрыгнула на биялай и повернулась к телефону, будто понимала, куда нужно смотреть для кадра, чтобы порадовать хозяина.

– Давай, джигит, иди подтверждай регистрацию. Не удивлюсь, если все только тебя ждут, – усмехнулся в бороду отец и махнул в нужном направлении.

Претендентов выстроили возле железной ограды, сразу за ней стояли зрители с телефонами наизготовку. Амир выпрямил спину. Вдруг попадет к кому-нибудь на снимок? Но это теперь было не так важно, к нему уже подходили журналисты с областного канала, попросили дать интервью. «Вы такой юный беркутчи, вам всего шестнадцать!» – восхищались они, протягивая микрофон. Амир, оглянувшись на отца, пообещал обязательно поговорить с ними, но только когда они с Инкар выступят.

– Это мои первые соревнования, я еще ничего не понял, – неловко ответил он. Журналисты закивали и пообещали подойти позже.

Теперь же Амир ловил странное волнение. Охота давно стала для него привычным делом, но тут совсем другое. Столько людей смотрело! А вдруг Инкар подведет? Или он сам что-то сделает не так?

Некоторые птицы дергали головами, пытаясь понять, что за шум вокруг. Поднялся неприятный холодный ветер, оперение Инкар вздернулось, показались белые пуховые перья. Она тоже переминалась с ноги на ногу, сильнее цепляясь когтями за биялай, но больше от нетерпения, чем от волнения.

У участника рядом с Амиром, высокого сурового мужчины с густыми бровями, почти сросшимися на переносице, птица совсем разволновалась, хлопала крыльями, пытаясь взлететь.

– Волнуется, ага? – добродушно спросил Амир.

– Молодая еще, – бросил мужчина. – Не привыкла к такому вниманию. А твоя? Опытная?

– Скорее, бесстрашная, – усмехнулся Амир и чуть не пропустил, как назвали его имя:

– Амир Бейсеканов и Инкар.

«Надо же, нас первыми вызвали!» – занервничал Амир, вышел дальше за заграждение. Люди остались позади, разговоры чуть стихли. Инкар подмахивала крыльями, чтобы не потерять равновесие от ставших вдруг неровными шагов хозяина.

Впереди виднелся лишь один человек, всадник, как и все участники мероприятия, в национальном костюме. Метрах в двухстах от Амира. Всадник махнул рукой – «Готов?» – и его лошадь неторопливо поскакала вперед. За ней, едва различимая человеческому глазу, волочилась тушка на веревке. Кусок мяса, привязанный к шкуре лисы, – чтобы не шокировать современных гостей традиционной охотой на живых зверей.

– Готова, Инкар? – шепотом спросил Амир. Обернулся на зрителей, понял, что они слишком далеко, чтобы его услышать, и заговорил уже в полный голос: – Давай, как мы с тобой учили. Быстро, четко. И не вздумай развалиться среди травы, как ты любишь! Сегодня без баловства.

Инкар молча ждала, когда ей откроют глаза. Амир легким движением отвязал веревочку от ее лапы, погладил по перьям, снимая томагу. Инкар встрепенулась, мотнула головой, взглянула вниз – точно ли ее отпустили? Можно лететь? Тут же уловила движение вдалеке. Карие глаза блеснули охотничьим азартом.

«Цель увидела», – мысленно отметил Амир.

– Готова?

Инкар расправила крылья. Амир подкинул ее и опустил руку, птица вспорола воздух и рванула вперед.

Шкурка лисы, привязанная к лошади, недолго волочилась по земле. Амир видел, как бывает у других: беркуты могли промахнуться, распластаться рядом, запутавшись в крыльях, потом неловко прыгать до добычи, будто от лени забывая, что они умеют летать. Инкар не совершила ни единой ошибки: поднабрала высоту, огибая всадника по широкой дуге, потом, сложив крылья, ушла в пике. Лишь у самой земли выправила полет, когти мгновенно крепко вцепились в шкуру. Всадник остановился и подал сигнал: охота завершилась быстро и грациозно.

«Такими темпами мы и победить сможем!» – загорелась у Амира мысль, которую он прежде гнал от себя, боясь облажаться.

Со стороны зрителей раздались аплодисменты и даже крик отца: «Жарайсың!»^[15]

Оставалось только приманить Инкар обратно. По-хорошему, надо было дойти до нее, убедиться, что она поймала добычу, похвалить, дав в награду кусочек мяса. Приманивание птицы – другая дисциплина, отдельный конкурс, демонстрирующий связь между охотником и беркутом. Но Амир загорелся идеей сразу показать, на что способна их пара. Он свистнул, поднял руку. Инкар, отпустив добычу, взлетела.

«Если еще и подлетит ко мне идеально, считай, победа в кармане», – предвкушал он.

Но Инкар не спешила к нему, повернула в полете, сделала круг.

«Красуется, что ли?» – растерялся Амир. На тренировках такого не было, Инкар всегда возвращалась по первому же свистку.

Почетный круг над зрителями. Они подняли головы, наблюдая величественный полет, и только беркутчи с пониманием и даже сочувствием смотрели на Амира. Птица не слушалась его, хотя со стороны казалось, что так и задумано.

Еще один свисток, мах рукой. Инкар как будто отреагировала – чуть снизилась, приближаясь к Амиру, коротко вскрикнула и... улетела прочь, быстро взмахивая крыльями. Минуту спустя ее уже не было видно – даже точки от нее на небосводе не осталось.

Амир почувствовал, что все смотрят на него. Если бы Инкар промахнулась, отказалась взлетать, не смогла бы ровно сесть на биялай – это можно было бы объяснить. Но она сбежала от хозяина! Позор!

– Амир! – услышал он строгий голос отца.

Напоследок еще раз попытался найти знакомые крылья в посмурневшем небе. Ничего.

– Рано было ее выпускать. Я же предупреждал, рано! – взволнованно говорил отец. – Молодая еще.

– Ей три года, – напомнил Амир. – Сюда приезжают и с годовалыми.

– И ты видел, чтобы они просто так улетали? – прикрикнул отец, но тут же сбавил тон: – Извини. Ты все сделал правильно. Инкар просто переволновалась, испугалась шума толпы. Так бывает.

Амир шел вперед, понурив голову. Люди не оборачивались на него – оказалось, большинство даже не дошло до места охоты, осели вокруг сувенирных лавок и юрт с национальными блюдами. Зато среди посетителей фестиваля Амир заметил уже знакомых журналистов. Они не подходили – выжидали, как охотничьи птицы, когда можно броситься на добычу. И расспросить об улетевшей Инкар – наверняка эта новость для них даже интереснее, чем результаты соревнований.

– Я найду ее, – сказал вдруг Амир. Сам не понял, как это из него вырвалось, словно и не его губы говорили.

– Где? В степи? – жестко оборвал его отец.

– Нужно же хотя бы попытаться...

– Подождем до вечера. Когда люди уедут, останемся, попробуешь призвать ее свистом. Насколько позволит машина, проедем вперед.

«Ага, конечно. За это время Инкар на Северный полюс улететь успеет», – размышлял Амир. Повернул голову – за ним охотились! Камеру уже почти направили на него, вот-вот подскочит недавно улыбавшийся ему журналист и будет со скорбным лицом выспрашивать об улетевшей птице. Нет уж!

– Ни за что! – вслух повторил Амир свои мысли.

Отец обернулся на него. Они почти дошли до машины, как раз проходили один из аттракционов фестиваля – прогулки верхом. Конь, лениво обмахивающий хвостом бока, ждал, когда его хозяин найдет очередного малыша, чтобы покатать его за скромные пару тысяч тенге^[16].

– Ни за что! – чувствуя, что журналисты за спиной уже спешат к нему с камерой, Амир выкрикнул эти слова и бросился к коню.

«Пусть берут интервью у конокрада, чего мелочиться?» – пролетела мысль. Амир хотел бы схватиться за голову, чувствуя, как стремительно сходит с ума, но руки привычно схватили поводья.

– Эй, куда без оплаты? – подскочил хозяин коня.

– А ну спускайся! – грозился отец.

– Можно вас на минуту? – кричали журналисты.

– Но! – бросил Амир и пришпорил коня. Тот, почувствовав, что им управляет не новичок и не ребенок, встал на дыбы, проверяя наездника.

«Какой резвый! – возмутился Амир и привычно подался вперед, перенося вес тела, чтобы не упасть. – Ничего, у отца и построптивей лошади есть».

От копыт, перебирающих по воздуху, отпрыгнул даже хозяин коня. Спустя пару секунд Амир уже мчался к юртам, проскочил в зазор между ними и поспешил вперед, в степь. Искать свою птицу.

«Размах крыльев беркута достигает двух с половиной метров», – читал когда-то реферат один из одноклассников. Амир в то время лениво смотрел в окно. Про беркутов он и сам мог рассказать без подготовки, отец был профессиональным беркутчи, даже входил в какие-то там государственные и международные ассоциации и объединения.

До какого-то момента Амир мало этим интересовался. Отец редко подпускал его к птицам, сам кормил их и, конечно же, не брал сына на охоту, даже на тренировочную. Амиру оставалось издалека наблюдать, как отец крутит в воздухе веревкой с привязанным куском мяса и учит беркутов правильно пикировать и ловить его на лету. На вопрос «А можно я попробую?» Амир слышал неизменный ответ: «У птицы должен быть один хозяин».

Так было всегда. Пока однажды Амир сам не нашел птицу. Отец до сих пор не верил его истории, но Амир не врал. Да, он действительно просто возвращался из школы. Чтобы добраться до частного дома, нужно было доехать до конечной остановки и полчаса идти пешком, дальше – за небольшой поселок с многоэтажками, в частный сектор. И да, Амир действительно случайно увидел маленький пушистый комочек, который почти невозможно было различить среди дороги. Не белый, а уже черный от грязи пушок, зачатки крыльев, больше похожие на куриные. Если бы не желтый клюв с лапками, Амир бы просто прошел мимо. Беркут – это он определил сразу. Отец когда-то привозил таких же малышей из питомника, только они были чистые и крикливые. А этот молчал и лишь следил за Амиром.

Комочек перекочевал домой. Амир пережил непростой разговор с отцом, где тот рассказывал о браконьерстве и Красной книге. «Если ты вытащил его из гнезда, говори честно! Это уголовное дело, ты ставишь под угрозу всю нашу семью!» Но Амир упрямо рассказывал, как нашел птенца. Он и вправду иногда задумывался о том, чтобы найти где-нибудь гнездо беркутов, забрать одного, воспитать. Раньше беркутчи делали именно так, никаких питомников. Но Амир птенца не украл, да и вообще беркуты не стали бы вить гнездо так близко к людям. Обвинения отца просто разбивались о его непрошибаемую уверенность.

Наконец отец сдался. «Хорошо. Будем считать, что птица выбрала тебя сама».

Началось обучение. Инкар – Амир так и не научился отличать самок от самцов, но отец был уверен, что это девочка, – оказалась смышленой. Она ела, когда кормили, легко мирилась с урезанием рациона в сезон охоты. К рукам привыкла быстро, летать научилась сразу, как окрепли крылья. Амир был уверен, что и томага не нужна, – Инкар беспрекословно выполняла приказы хозяина. А может, помог совет отца: разговаривать с птицей постоянно. Так она привыкнет к голосу, к человеку, сможет слышать даже его мысли. Амир даже «познакомился» с ней официально, когда отец разрешил оставить беркутицу. «Ну что же, похоже, ты моя птица, а я – твой человек», – сказал тогда Амир. Он болтал с Инкар буквально обо всем: об охоте, об оценках, даже делился впечатлениями о сериалах и фильмах. Если бы беркуты могли понимать людей, Инкар знала бы Амира лучше, чем кто-либо еще на свете.

И как после всего этого она могла улететь?

Амир уже не мчался галопом, перешел на рысь, чтобы незнакомый конь не вымотался слишком быстро. От фестиваля отъехал достаточно далеко, за несколько холмов. Это издалека они казались невысокими, но, чтобы их преодолеть, ушло не меньше получаса. Никто за ним не выехал, хотя Амир боялся преследования. Зачем украл коня? На что надеялся, бросившись в степь?

Иногда свист разрезал воздух, но Инкар не отзывалась, не взлетала из высокой травы на зов хозяина.

«Ну и где же ты?»

Амир уже всерьез начал задумываться о том, чтобы вернуться и принять наказание за украденного коня. Надежда найти Инкар постепенно растворялась, пока вдруг...

– Давай-ка побыстрее. – Он коснулся пятками крупа коня, и тот недовольно прибавил ходу.

Впереди, в сухой траве, Амир увидел что-то темное. Издалека ему показалось, что ветром с города принесло черную куртку – а иначе что это, такое большое, размером с человека? Тушка шакала? Так она светлее должна быть...

Приблизившись, Амир спрыгнул и, различив в темном пятне человека, бросился к нему. На земле лежала девушка! Темные прямые волосы разметались по траве, спутались. Черное платье напоминало те, в которых на фестивалях разгуливали артистки и танцовщицы. Только вот вязь узора на рукавах, обычно золотая, у нее почему-то красная...

– Апай^[17], вы в порядке? – Амир повернул лежащую и присвистнул. – Какая же ты апай? Мы ровесники!

Высокие скулы, как у многих казашек, красивые длинные ресницы на сомкнутых веках. Девушка будто спала. Но стоило Амиру попытаться поднять ее, как она поморщилась и схватилась за бок. Амир только сейчас понял, почему узоры на ее одежде были красными.

– Ты ранена! Что случилось? Кто-то напал? Звери?

– Да... – выдохнула она и с трудом села. Амир придерживал ее, чтобы не упала. – Жезты... Жез...

Девушка будто задыхалась и не могла договорить.

– У меня нет с собой аптечки. Но мы можем доехать до людей, тут недалеко, – затараторил Амир, но девушка покачала головой.

– Быстро не доедем. Мы потерялись...

– С чего ты взяла? Нет, я точно понимаю, где мы. Смотри, вон в той стороне фестиваль. Приедем за полчаса, – слукавил Амир, понимая, что вдвоем на лошади они будут добираться гораздо дольше.

– Ну, если ты так уверен... Тогда давай поспешим.

«Попросить ее показать рану? А толку? У меня с собой даже бинта нет, да еще и место такое, что не каждая девушка покажет...»

– Ты сможешь идти? – наконец выбрал он главный вопрос из сотен бесполезных. – А ехать верхом?

– Давай попробую.

Девушка поднялась, придерживая бок. Амир все-таки смог различить: справа на талии одежда чуть разорвана, из раны сочилась кровь, но не так быстро и сильно, как он боялся. Скорее, глубокая царапина – будто от когтей.

– На тебя случайно не птица напала? – со страхом уточнил Амир. А вдруг это его беркутица...

Девушка засмеялась, да так сильно, что показалось – она держится за бок из-за смеха, а не из-за боли.

– Думаешь, на меня напал беркут? – широко улыбаясь, хохотнула она. – Нет! Это след от когтей, но не птичьих.

Они уже подошли к коню, который безмятежно жевал сухую осеннюю траву.

– Шакалы? Волки? Кто еще тут водится? – вспоминал Амир.

– Нет, Амир, – вдруг повернулась к нему незнакомка, положив руку на седло. Он замер, услышав свое имя. – На меня напала Жезтырнак. Слышал о такой?

– Ч-что... Я же не представлялся!

Во внимательных карих глазах он уловил знакомый блеск.

– Представлялся. В самый первый день, помнишь? «Ну что ж, похоже, теперь ты моя птица, а я твой человек. Давай знакомиться? Меня зовут Амир. А ты, пожалуй, будешь Инкар!» – сказав это, девушка подмигнула.

– Не может быть!

– Может, Амир. Но ты прав, нам срочно нужно уезжать. Если она вернется, то будет беда...

– Как же так получилось? – Амир не мог поверить. Он, будто в тумане, помог Инкар подняться в седло, сел сзади. Ширины платья хватило, чтобы Инкар свободно сидела верхом. – Ты не можешь быть моей птицей!

– Тогда откуда я знаю, что ты нашел меня еще птенцом? Что тайком подкармливал даже в сезон охоты? Что прятал от отца тройки по казахской литературе, пока не мог их исправить?

– Ну, об этом я точно никому не рассказывал. – Амир почесал лоб, не выпуская поводья. – Чудеса! Почему ты улетела? – тут же спросил он, вспомнив, зачем пустился за Инкар в погоню.

– Прости... Я знала, что эти соревнования важны для тебя. Но... Не могу объяснить... Хотя погоди-ка, придумала! – Инкар повернула голову, чтобы Амир мог расслышать ее слова, пока конь вез их дальше. – Ты же знаешь, что беркуты видят лучше людей? Помимо тушки, за которой ты отправил меня охотиться, я видела еще несколько сочных пухлых мышек... – Инкар хищно облизнулась. – Но потом заметила кое-что более важное! То, что люди пока не увидели. Это как будто самая огромная и вкусная мышка, ее невозможно было пропустить. От нее веяло злом и металлом, как от твоего поясного кинжала. Я бросилась в ее сторону. Только не сразу поняла, что это настолько опасно. И вот, как видишь... – Инкар вместо слов убрала руку от бока.

– Серьезная рана?

– Не страшнее переломанного крыла. Главное – побыстрее уехать отсюда.

– Сейчас поднимемся на холм, и оттуда уже видно фестиваль, – пообещал Амир.

Но когда они поднялись, он задумчиво остановил коня.

– Неужели ошибся? Я ведь точно помню, что ехал отсюда. Мы уже должны быть рядом с людьми!

С холма открывался вид на степь: бескрайняя во все стороны. Подул прохладный ветер, Инкар поежилась и прижалась спиной к Амиру.

– В перьях теплее, чем в платье.

– Возьми это. – Амир надел на Инкар свою меховую шапку и напомнил: – Ты вроде говорила, что мы потерялись?

– Конечно. Я сразу об этом сказала, – легко согласилась Инкар. – Можно ехать в любую сторону, до людей не добраться.

– Почему?

– Очевидно, – фыркнула она. – У тебя в сумке не осталось кусочка мяса?

– Подожди ты, – нетерпеливо прервал ее Амир. – Где мы? С кем ты сражалась?

Инкар вздохнула.

– Ты так и не исправил ту тройку по казахской литературе, да?

– При чем тут...

– Я же говорила! На меня напала Жезтырнак. Она дух. Очевидно, мы в мире духов.

Амир спешился, осматривая степь: ни намека на человеческое присутствие и праздник. Этого просто не могло быть. Не так уж далеко он уехал.

– И чего там с ней? С Жезтырнак?

– Расскажу за кусочек мяса, – улыбнулась Инкар.

Амир решил, что наблюдать за девушкой, поедающей сырое мясо, – это слишком. В поясной сумке нашлось несколько протеиновых батончиков. Инкар принялась за один из них с недовольством, но вскоре увлеклась и проглотила весь.

– Ты вроде торопилась уехать поскорее? – нетерпеливо напомнил он.

– Я надеялась, что ты правда выведешь нас к людям. Но, как видишь, не вышло. – Инкар сунула Амиру скомканные пустые упаковки от батончиков. – А значит, бежать некуда. Так зачем торопиться?

– Понял. Так что там про духа?

– Жезтырнак, – напомнила Инкар, – это злой дух. Выглядит как молодая женщина, ну... чуть страшнее меня.

– Всего полчаса как девушка, а уже флиртуешь, – заметил Амир с улыбкой.

– Так вот, – не замечая подкола, продолжила Инкар. – У нее медные когти и медный нос. Она охотится на людей, обычно на заплутавших путников. Когтями рвет плоть и высасывает кровь.

– Вампир, что ли? – со знанием дела уточнил Амир. – Я про них столько фильмов видел. И смотри, что у меня есть! Кинжал. Он сам не серебряный, конечно, но на навершии, ради красоты...

– Бесполезно, – серьезно прервала Инкар и коснулась руки Амира, не давая вытащить кинжал из ножен на поясе. – Жезтырнак обожает металлические штуки. Она и сама вся в серебряных и золотых украшениях.

– Чеснок? Кол в грудь? – предположил Амир.

– Ни чеснока, ни кола у нас все равно нет. Если увидишь ее – бойся взгляда, иначе забудешь собственные мысли. Лучше всего – просто бежать.

– Куда? Сама же говоришь, мы в другом мире.

Инкар пожала плечами. Амир заметил, что царапины от когтей у нее на боку совсем перестали кровоточить, а под распоротой тканью будто бы уже и не видно раны.

– Наверное, у нее была причина появиться именно здесь. Именно сейчас, – прошептала Инкар. – Может, все-таки дашь мне мяска? Если нам все равно не выбраться...

– Выберемся! – твердо сказал Амир и силой потащил Инкар к седлу. – Будем скакать, пока не найдем дорогу.

– Но в мире духов нет дорог.

– Что-нибудь же тут есть кроме бесконечной степи? Вот это «что-нибудь» и найдем.

– Все что угодно, лишь бы не дать мне говядинки, – обиделась Инкар.

Отец никогда не любил фестивали и соревнования. Участвовал, конечно, отправлял туда своих немногочисленных учеников. Они появились со временем: соседские мальчишки из поселка напрашивались заниматься с птицами, заметив, что юный Амир тренируется с Инкар. Кого-то отец брал на обучение, кого-то сразу отсылал прочь.

– А почему этого не взял, который сегодня приходил? – спросил как-то Амир.

– У него нет охотничьего взгляда. Охотничьей выдержки.

– А у меня есть? – засомневался Амир и вытащил телефон, чтобы разглядеть свой взгляд и выдержку через фронтальную камеру.

– Сейчас ты выглядишь как любопытная обезьянка, – беззлобно заметил отец. – Не могу я брать каждого желающего. Сегодня придут поиграться, завтра. А через неделю забросят. И охоту, и птиц. Охотник не может оставить свое ремесло. Мне казалось, ты тоже быстро остынешь. Но когда ты рассказывал про Инкар, ты был крепче стены. Не знаю, где ты взял птенца на самом деле...

– Я рассказал все как было!

– Ладно, ладно. – Отец примирительно поднял руки. – По крайней мере я увидел, что ты готов биться за нее. Это важно. Это первый шаг на пути настоящего мужчины – следовать своему выбору.

Конь, за компанию оказавшийся в мире духов, шел уже не так бодро, как час назад. Амир даже слез с него и повел под уздцы – получалось медленнее, но двоих он все равно долго не провез бы.

– Мы точно идем куда нужно? – несколько раз переспрашивала Инкар.

У Амира не было ответа, он молчал и хмурился. Конечно, он не знал. Для него все стороны казались одинаково правильными и неправильными, а если так, какая разница, куда идти? Все лучше, чем стоять на месте. К тому же ветер приятно подталкивал в спину, морозя уши, но не трогая лицо.

– Повинуешься ветру? – удивилась Инкар, когда Амир поделился с ней мыслями. Но вместо издевки она задумчиво произнесла: – Тенгри – бог ветра. Может быть, он нас ведет?

– А ты сама, случаем, не из богов или духов? В птицу умеешь превращаться, рана на боку затянулась так быстро...

Инкар посмотрела на место, где порвалось платье, будто только это заметила.

– И вправду. Не знаю, никогда об этом не думала. Я всегда была птицей, это удобно и привычно. Если бы я могла взлететь сейчас, то мигом бы узнала, есть ли что-то вокруг... Но увы. – Она всплеснула руками. Широкие черные рукава лишь на секунду напомнили крылья. – Быть человеком так скучно и медленно.

– Ты останешься человеком? Или это только в мире духов? – спросил Амир. От мысли, что Инкар может снова стать беркутом, неприятно заныло в груди. Как когда прощаешься в поезде с попутчиком, с которым очень интересно говорить, но с которым больше никогда не встретишься.

– Не знаю. Надеюсь, ко мне вернутся крылья.

Они шли долго, потеряв счет времени. Только когда солнце начало клониться к горизонту, Амир по-настоящему забеспокоился. Птица-человек, дух-вампир Жезтырнак, мир духов – это все, конечно, замечательно, но пока что не очень-то страшно. Амир принял слова Инкар как игру, до конца не веря ей. А вот замерзнуть осенней ночью, продержаться без воды еще шайтан знает сколько... это реальные проблемы, которые им предстояло решить. В карманах, как назло, не было даже спичек, чтобы разжечь огонь.

– Ты точно не богиня и не дух? – переспросил Амир. – Может, умеешь дышать огнем? Нам бы сейчас пригодилось.

Инкар послушно дыхнула – изо рта вырвалось облачко пара. Холодало быстро, с каждой минутой все сильнее.

– Похоже, не умею, – сказала она таким голосом, будто и сама разочаровалась.

– Я видел в одном фильме, как мужик грелся в туше коня...

Не успел он договорить шутку, как их конь встал, возмущенно повернулся к Амиру крупом и больше не реагировал на его приказы. Когда Амир потянулся к поводьям, конь громко клацнул зубами рядом с пальцами.

– Эй!

– Зря ты с ним так. – Инкар покачала головой. – Забыл, где мы? Души есть даже у растений, что уж говорить про животных.

– Ну, если еще и конь превратится в человека, я точно пойму, что сошел с ума. Наверняка он будет ворчливым дедом.

Инкар тоже спешилась, придерживая меховую шапку. Платье вряд ли защищало от холода, но Инкар не жаловалась.

– Я все думаю над тем, что ты сказала. Что Жезтырнак появилась не просто так, что-то ее привлекло... Может, в этом дело? Мы будто в ловушке, но, когда разгадаем загадку, выберемся. Инкар? – позвал Амир, заметив, что она пристально смотрит мимо него. Карие глаза прищурились, зрачки сузились, как у кошки. Такой же взгляд, как когда она замечала добычу. – Может быть...

– Отойди! – Инкар вдруг шагнула к Амиру и неожиданно сильно оттолкнула его. Тот не удержался на ногах, запнулся и упал назад, едва успев подставить руки.

Инкар побежала мимо. Порыв ветра поднял пыль, Амир зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, увидел: черные рукава Инкар уменьшились, как и она сама. Она прыгнула, взмахнула уже не рукавами – крыльями! – и взлетела, обратившись птицей.

– Инкар!

Амир подскочил и побежал за ней. Инкар летела низко, в паре метров над землей. Он никак не мог догнать, но все же пытался. Вдруг Инкар нырнула в траву, повалилась кубарем, вскидывая крылья, как утопающий руку. Раздался скулеж, похожий на визг. Но то впереди, а сзади – непонятный звон. Амир остановился и обернулся.

«А это еще кто?»

Перед ним, метрах в пяти, возвышалась женщина с черными волосами до пояса. Амир узнал ее сразу: оранжевый крючковатый нос. Медный – как и предупреждала Инкар. Из-под длинных рукавов голубого платья выглядывали такие же медные лезвия. Будто демонстрируя силу, женщина рубанула перед собой, и несколько слишком высоких травинок упали на землю.

На голубом платье висели металлические кольца, монеты, цепи. От резкого движения женщины все они зашевелились, зазвенели. Да так громко, что звук проникал прямо в мозг. Женщина шагнула вперед, Амир схватился за кинжал на поясе.

«Жезтырнак не боится серебра! – тут же вспомнил он. – Ну и пусть не боится. Я тоже не боюсь кухонного ножа, но это же не значит, что я не могу им порезаться?»

Амир поймал взгляд женщины – бездонные черные глаза, различимые даже на таком расстоянии. От шагов Жезтырнак украшения звенели громче, быстрее, как миллиарды маленьких колокольчиков. Как первый звонок в школе. Или как будильник. «А может, это все сон? Я облажался на соревнованиях, вернулся домой расстроенный... Упал спать. И сейчас мне просто нужно лечь, чтобы проснуться. Тогда все исчезнет...»

Амир спокойно убрал руку от кинжала. Да, лечь сейчас на землю – лучший вариант. Так он быстрее проснется. «Очень логично. Очень... логично...»

Он уже наклонился, чтобы коснуться земли, устроиться поудобнее, как что-то больно ударило под дых. На мгновение у Амира выбило весь воздух из легких, он судорожно вздохнул. Наваждение отступило, как и сон.

«Вот идиот... Не смотреть ей в глаза, Инкар же предупреждала!» – вспомнил он.

Инкар, ударившая хозяина в полете, вернулась к битве – позади рычал еще живой и, кажется, злой шакал.

Амир опустил взгляд, чтобы случайно не посмотреть на Жезтырнак. Вытащил кинжал, перехватил его поудобнее. Подол голубого платья был уже в двух метрах от него. Чуть ли не до колен свисали лезвия-ногти, разрезая каждую травинку, которой касались. Звон украшений не прекращался – Жезтырнак двигалась к своей добыче.

– Чего тебе надо, страшилище? – крикнул Амир сорвавшимся голосом. Дерзить духу он не хотел, крикнул, больше чтобы ободрить себя, окончательно проснуться.

– Это ты, мальчик? – раздался вкрадчивый голос. – Один из тех, кто забыл о своих корнях?

«Сейчас будет злодейский монолог», – приготовился Амир, но ошибся. Голубое платье бросилось на него так быстро, что он едва успел поднять кинжал. Куда целился? Сам не понял, только почувствовал, что руке стало слишком легко. Лезвие кинжала, рассеченное когтями Жезтырнак, упало перед ним и воткнулось в землю в сантиметре от ноги.

Ветер подул сбоку, справа. Сам не понимая почему, Амир нырнул в противоположную сторону, пригнулся – и очень вовремя. Над ухом просвистели длинные когти, но разрезали только воздух. Амир бросился на Жезтырнак, все еще не поднимая головы. Схватил ее руку, не давая замахнуться, попытался увести вбок. Запыхтел. «Все равно что со стенкой бороться!»

Жезтырнак не сдвинулась ни на сантиметр, но и убивать не спешила, будто игралась. Позади раздался вой – похоже, Инкар взяла верх над шакалом. Амир, пыхтя, не отпускал руку духа, но вторая у нее была свободна. Что-то аккуратно почесало его спину. Теплое потекло под рубашкой вниз, к пояснице.

Взмахи крыльев рядом – внезапные, спасительные. Инкар попыталась вцепиться Жезтырнак в волосы, но тут же взвизгнула – уже не по-птичьи, по-девичьи. Рядом с Амиром упало ее человеческое тело. Жезтырнак подняла руку. Боковым зрением Амир заметил, как кровь на когтях-лезвиях исчезает, впитывается.

– Вкусный мальчик.

– Ведьма! – разозлился он. С невероятным усилием удерживая ее запястье, он дотянулся до лезвия на земле, воткнул Жезтырнак под ребра.

Она засмеялась, забулькала, закряхтела... и исчезла, будто ветер унес ее бесплотный дух. Звон металла наконец смолк.

– Инкар! – Амир бросился к девушке.

Она лежала без движения, не отвечая. Солнце заходило за горизонт, слишком быстро приближая сумрак. Амир разглядел руку в порезах – глубоких, кровоточащих. «Похоже, Жезтырнак успела задеть ее крыло. Нужно остановить кровь!» Амир скинул пояс, перевязал им раны Инкар. Затянуть плотную ткань получилось туго, почти настоящий жгут, но это временная мера. Вдруг в этот раз раны не затянутся так быстро? Амир чувствовал, что и ему досталось – одежда начала прилипать к спине из-за крови. Но по сравнению с ранением Инкар все казалось пустяком.

– Не отключайся, слышишь?

Он схватил ее на руки и побежал к коню. Тот безмятежно жевал траву, словно ничего не произошло.

Куда бежать? В какую сторону? Где искать спасения? Амир, уже не жалея коня, забрался на него, удерживая Инкар в сидячем положении. Она не приходила в себя, лишь иногда постанывала на кочках. Поводья пришлось отпустить, чтобы крепче держать Инкар и не дать ей свалиться. Конь, будто чуя опасность, забыл обиду и терпеливо вез их вперед.

– Приди в себя, пожалуйста. Прошлые раны быстро затянулись, может, и эти?.. – не особо надеясь, говорил Амир. – Представь: мы доедем до медиков, и они так удивятся, когда у тебя исчезнут раны! Ты так умеешь, да, Инкар?

Он говорил все, что приходило на ум. Будучи птицей, Инкар никогда не отвечала, могла только склонить голову или проклекотать что-нибудь. Сейчас она тоже молчала, но теперь это пугало.

Наступала тьма, но ветер, на удивление, больше не обдувал ледяными порывами. Амир почувствовал, что, если взять чуть правее, воздух станет теплее.

«Это что-нибудь физическое? Воздушные потоки, восходящие, нисходящие... Или Инкар была права, кто-то подсказывает нам нужное направление?»

Не давая себе сомневаться, Амир поворачивал коня туда, где было теплее. В какой-то момент стало настолько темно, что пришлось достать телефон с фонариком. Если конь оступится и переломает ноги, им точно не выбраться.

Амир то и дело проверял руку Инкар. Раны не затягивались, но кровь перестала литься так сильно, словно в теле ее совсем не осталось. Да и Инкар уже даже не стонала, держать ее в сидячем положении было все сложнее.

– Братец, что это там? – Амир сам не заметил, что начал говорить еще и с конем. Но тот послушно нес их, несмотря на усталость и темноту, и заслуживал уважения. – Как будто дерево среди степи. Но таких огромных не бывает!

Нечто заслоняло беззвездное небо. Огромный, с настоящий небоскреб, столб поднимался так высоко, что кроны почти не было видно. От него отходили редкие ветви с густой листвой, ближе к верху они сплетались в нечто вроде кокона или гнезда. Телефон не светил так далеко, пришлось подъехать. Это был их первый ориентир в бесконечной степи.

– Так, Инкар, помоги мне. – Амир слез с коня. Спешиться и при этом не уронить девушку было сложно, он едва успел перехватить ее завалившееся набок тело и уложить на землю. Проверил пульс. Слабый, но есть.

Амир поспешил к дереву, осветил его фонариком. Черная кора с глубокими бороздами. Издалека казалось, что дерево тонкое, но теперь стало видно: его и десять джигитов, взявшись за руки, не обхватят. Амир коснулся его. Голову разорвало, будто сотни людей сразу кричали что-то – не просто громко, до боли! Амир отдернул руку и схватился за виски.

«Что это было? Как будто со мной попытались говорить... Ничего не понял».

Обернулся на Инкар. Она не двигалась, словно мертвец со сложенными на груди руками. «А вдруг умрет прямо здесь, рядом со мной? Что же делать... – судорожно думал Амир. Касаться дерева опять не хотелось, голова гудела, словно колокол, в который ударили огромным молотом. – Инкар верила, что ветер может отвести нас в нужную сторону. Про Тенгри говорила вроде? В этого бога я не верю. Но Инкар – доверюсь».

Амир протянул руку и вцепился в кору посильнее, чтобы не дать себе отдернуться от страха. Голова опять взорвалась шумом, Амир застонал. Но вскоре разрозненные голоса начали сплетаться в один.

– Мир расколот трещиной... – неразборчивые слова мешали услышать суть. Пришлось сосредоточиться на самом громком, женском голосе: – Связь между человеком и природой разорвана. Баланс нарушен. Не осталось охотников – лишь торговцы...

Теперь к голосам добавились и образы, Амир увидел их, словно ролик в интернете, склеенный из множества разных видео. Вот беркутчи принимают деньги за фотографии с птицами. Вот в юрту набиваются люди, торгуясь за домбры и кобызы^[18], на которых никто никогда не будет играть. Камеры следят за охотой на чучело лисы вместо погони за настоящим зверем. Вот и сам Амир красуется, горделиво поправляя костюм. Он отпускает птицу не за добычей, не за мясом – а просто чтобы порисоваться перед толпой.

– Я понял, понял! – крикнул Амир, и образы схлынули. Он вновь стоял в темноте перед деревом. И уже начал догадываться, что это за место. – Это типа Байтерека^[19], да? Как в Астане.

– Дерево жизни, – уже гораздо спокойнее и тише ответили голоса. – Баланс нарушен, человек и природа больше не едины. В расколе рождается мрак.

– Жезтырнак? – догадался Амир.

– Дух боли и хаоса.

– А как... – «Как нам выбраться?» – хотел спросить Амир, но вместо этого спросил другое: – Как мне спасти Инкар?

– Баланс между человеком и природой разорван... – твердили голоса.

Он убрал руку от дерева, понимая, что больше ему ничего полезного не скажут.

«И что мне делать? Байтерек... что-то нам про него рассказывали в школе. И отец в детстве... Подробностей не помню. Вроде как оно соединяет несколько миров: подземный, земной и небесный. А наверху птица какая-то жила. Вроде так».

Амир с сомнением вскинул голову, листья мешали рассмотреть верхушку дерева.

Амир вернулся к Инкар, встал перед ней на колени, еще раз проверил пульс. Еле бьется.

Ему вспомнилось, как часто-часто билось сердечко у Инкар, когда она была птенцом. Амир держал ее в руках, пока не приучил сидеть на биялае и не окрепли ее крылья.

– И чего это дерево нудит? Да, мы теперь больше развлекаемся, чем охотимся. И с беркутами даем сфотографироваться, кто-то еще как-то зарабатывает. Какая разница? Наша-то с тобой связь, Инкар, от этого не разрывалась. – Амир заботливо погладил ее по волосам. Потом, собравшись с силами, поднял ее, уверенно понес к стволу Байтерека. – Вот именно. Ну да, деньги. И что? Они чем нашу связь разрывают, а?

«Тупая деревяшка», – хотелось добавить, но Амир не рискнул дерзить Древу жизни.

Он положил Инкар рядом со стволом, протянул ее руку, коснулся вместе с ней коры.

– Давай, скажи этим... кто там с нами общается, что мы с тобой связаны! Я твой человек, а ты моя птица. И где тут разрыв, а? – распалялся Амир.

Дерево молчало. Амир чувствовал, что слабеет, – ноги подкосились, пришлось сесть рядом с лежащей Инкар. Ее руку от ствола он не убирал, как и свою. Надеялся услышать голоса. К тому же теплый ветерок подул слишком уж целенаправленно, не трогая волосы и одежду, но зато пригвождая их к коре.

– Я твой человек, понятно?! – из последних сил выкрикнул Амир и отпустил руку Инкар. В глазах потемнело, не спасал даже телефонный фонарик. «Наверное, это из-за потери крови. Меня Жезтырнак не сильно задела, но все же прошлась когтями по спине. На адреналине сюда дополз, и вот...»

– А я твоя птица, – вдруг раздалось внизу. Амир проморгался, опустил взгляд. Инкар лежала рядом с открытыми глазами. Живая.

– Вот именно! – обрадовался он и быстро пересел, чтобы было удобнее смотреть на Инкар. Помог ей приподняться. – Как ты?

– Лучше... У меня не хватало сил, даже чтобы говорить, а тут... будто в пустой кувшин перелили воды. Где мы?

– Похоже на Байтерек. Видишь? – Амир подмигнул. – Кое-что из уроков казахской литературы я запомнил. Даже договориться смог. Не уверен, но я вроде бы передал часть своей силы тебе... По крайней мере, чувствую себя не очень хорошо. Как ты выразилась? Будто из моего кувшина половину вылили.

– Перелили, – поправила Инкар и встала. Правая рука безвольно висела вдоль тела, но левой она вполне могла шевелить. – Жезтырнак задела мое крыло. Похоже, не летать мне больше.

– Ничего страшного. Как в сказке про Царевну-Лягушку – сбросишь шкурку и останешься девушкой навсегда, – попытался ободрить Амир, но, увидев, что Инкар этого не оценила, стал серьезней. – Нам нужно как-то выбраться. Похоже, Байтерек намекал, что мы должны расправиться со злом.

– С медными когтями? – Инкар приложила пальцы к губам. – Ты же видел, что она может. Как мы справимся?

– Пока не знаю. Но я точно понял, что рубить ее металлическим кинжалом бесполезно. Она сбежала, когда я ударил ее, но, видимо, не умерла.

– И ей нельзя смотреть в глаза, – напомнила Инкар. – Подожди-ка.

Она без разрешения протянула руку, вытащила из ножен Амира то, что осталось от кинжала, – рукоятку и сантиметр лезвия. Инкар отрезала немного от подола своего платья – получилась повязка.

– Это тебе на глаза.

– Думаешь, я смогу биться с Жезтырнак с завязанными глазами? Я, конечно, сильный и храбрый, но не дурак!

– Жезтырнак играла с нами. Хотела бы убить сразу – она бы просто крикнула. Ты знал, что от ее крика погибают птицы? Но ей хотелось почувствовать твою кровь, или насладиться боем, или... не знаю. Но она точно не билась всерьез. Хоть раз случайно взглянешь ей в глаза, и я уже не смогу вернуть тебя обратно.

– Ладно... – Амир принял повязку, но все еще сомневался, что воспользуется ею. – А как ее победить?

– Не знаю, Амир. Пока не знаю. У нас есть время, можем придумать план...

Но времени не было. По степи разнесся звон металла. Жезтырнак приближалась.

Звон, напоминающий звук колокольчиков, разлился над землей. Инкар вцепилась здоровой рукой в Амира.

– Я еще могу превратиться в птицу. Крыло подрезано, но на одном... Я хотя бы смогу ее отвлекать.

– Еще чего! – Амир перехватил покалеченный кинжал.

«Таким даже колбасу не порезать, а я на духа собрался охотиться», – промелькнула мысль, но на сомнения не осталось времени.

– Повязка! – вспомнила Инкар и набросила Амиру на глаза.

Ничего особо не поменялось – и так было темно, но в пространстве он потерялся мгновенно. Пара шагов вперед, в сторону – просто чтобы почувствовать, насколько свободно он может перемещаться без зрения. Пару секунд спустя Амир уже запутался, с какой стороны дерево.

– Подними руку, – попросила Инкар.

Звон приближался. Амир повернулся на звук, вскинул левую руку. Инкар тут же набросила на нее биялай, а потом предплечье приятно потянуло вниз. И вот уже беркутица заняла привычное место.

– Подсказывать ты мне больше не сможешь, так? – риторически спросил Амир. Слева раздалось утвердительное клекотание. – Понял. Тогда кричи, когда Жезтырнак будет рядом.

Крик раздался мгновенно. Предплечье ушло вниз – Инкар оттолкнулась и бросилась на духа. Амир наугад ударил кинжалом и тут же испугался – вдруг попадет по птице? Следом другая пугающая мысль – а вдруг Жезтырнак зацепит его когтями? Нужно уклоняться.

«Инстинкты охотника, вы где?!»

Совсем рядом крыло било по воздуху, металлический звон стал уже не мелодичным, а беспорядочным, суетливым. Амир шагнул вперед, ударил. Никакого сопротивления – просто воздух.

Порывы ветра дули то с одной стороны, то с другой, словно кто-то включал кондиционеры – спереди, сзади, сбоку.

– Инкар! Отлетай! – скомандовал Амир. Он опять бросился на шум. Что-то ударилось о землю рядом, зашелестело. «Инкар откинули! Или она послушала меня и отлетела? Она жива? Как же хочется снять повязку...»

Внезапный порыв ветра. Сверху. Не успев подумать, Амир наклонился. Над головой прозвенели украшения Жезтырнак! Неужели ветер действительно подсказывал, как двигаться?

– Иди ко мне, мальчик, – раздался неприятный, будто шипящий голос Жезтырнак. И сразу после этого шум крыльев, женский вскрик.

«Она может убивать птиц криком!» – в панике подумал Амир и прыгнул на голос. Не было времени думать, сомневаться, уворачиваться. Заткнуть ей пасть, пока не закричала снова и не убила Инкар!

Он врезался в Жезтырнак, но не сдвинул ее и на сантиметр. Сдернул биялай, нащупал лицо духа и воткнул его в пасть. Крик так и не вырвался из ее груди, Жезтырнак закашлялась. По бокам пробежали мурашки.

«Какие еще мурашки? Больно... Меня опять задели», – понял Амир. Рубашка мгновенно пропиталась кровью. Ему бы оттолкнуть Жезтырнак, увернуться, но тогда она сможет закричать.

Вновь шум крыльев за спиной. Неловко ударившись о плечо Амира, Инкар зацепилась за его одежду когтями, вскарабкалась, помогая себе здоровым крылом. На руки, державшие биялай в пасти духа, полилось что-то противно-влажное, стон Жезтырнак перешел в сдавленный визг. Пинок в грудь – Амир отлетел, задыхаясь. Инкар, судя по звуку, упала неподалеку. Звон металла заглушил громкий крик.

– Я выклевала ей глаза, Амир! Снимай повязку!

Он мгновенно сдернул ткань. Инкар лежала рядом, лицо в кровавых полосах. «Останутся шрамы», – мельком подумал он.

В паре метрах от них корчилась от боли женщина, ее голубое платье пропиталось красным и стало будто грязным – в темноте выглядело именно так. Вцепившись в свое лицо, она не заметила, что ранит себя когтями. Биялай валялся рядом, как и выпавший из руки кинжал – и когда только упустил его?

– Ее не убить металлом, Амир, – прошептала Инкар. Встать она уже не могла, руки не слушались, лицо скрывалось за кровоточащими ранами. – Придумай что-нибудь.

Он побежал к Жезтырнак. Она, услышав шаги, подскочила, начала махать перед собой руками. Еле успел отступить – когти-лезвия почти ударили по груди, задели только ткань.

Ветер толкнул в спину и сверху, будто приказывая наклониться. «Зачем?» – успел подумать Амир, но повиновался. Проскочил мимо очередного удара. Биялай лежал рядом с Жезтырнак, Амир успел его схватить. «Если он еще тут... Будет шанс!»

Амир отпрыгнул от беснующегося духа. Хотелось зажать уши от сводящего с ума, невообразимо громкого звона украшений. Руки нащупали идущую от биялая острую косточку. Катыр. Шило, которым добивают зайца, если он не погиб от когтей беркута. И главное – не металлический! Костяной.

Амир рывком сорвал катыр с биялая, удобно перехватил его. Как теперь подобраться к Жезтырнак? Она, размахивая когтями, как мельница, кидалась в случайные стороны. Глаз у нее не осталось, только черные, будто гниющие раны. Амир обернулся на Инкар – она уже не поможет. «Охотник я или нет?»

Он аккуратно, ступая как можно тише, зашагал к Жезтырнак. Понадеялся, что она не определит источник звука, но голубое платье со звоном прыгнуло к нему, еле успел отступить на шаг, чтобы не задела. Сердце забилось чаще, да так громко, что Жезтырнак наверняка его слышала. Она шла к Амиру, ощупывая когтями пространство перед собой, а он отступал.

«Нужен один рывок. Один рывок, – твердил про себя Амир. – Одна ее ошибка, и я смогу ударить».

Звон прервался громким криком беркута. Инкар, будто услышав его мысли, обернулась птицей, подала голос. Она лежала на земле, крылья обвисли и не шевелились, только голова поднялась, из клюва раздавался крик боли.

Жезтырнак лишь слегка повернулась, перестала взмахивать когтями. Открыла рот...

«Сейчас закричит!» – испугался Амир и, подгоняемый ветром, бросился к Жезтырнак. Катыр вошел в горло легко, прервав зарождающийся звук. Амир тут же отпустил его, схватил Жезтырнак за запястья. Ее когти скрежетали возле его головы, но она быстро теряла силы. Теперь Амир мог ее удержать. На лицо старался не смотреть – медный нос и до того делал ее страшной, а уж без глаз и вовсе стало отвратительно. Когда Жезтырнак осела на землю и безвольно опустила руки, Амир наконец отпустил ее и бросился к своей беркутице.

– Инкар! Ты как?

Инкар беспомощно и молча смотрела на него. Как три года назад, когда он нашел ее маленьким грязным птенчиком. Сейчас, уже взрослая, сильная птица, она не могла шевелиться. Крылья перебиты, разрезанные перья валялись вокруг. Карие, почти человеческие глаза преданно смотрели на хозяина.

Амир бережно поднял Инкар. Крылья повисли по бокам от его рук.

– Мы победили медные когти. Теперь мы сможем вернуться? – спросил Амир. Инкар коротко вскрикнула, но он не смог понять, что это значит. Она опустила голову, уткнувшись клювом в его руки. Глаза закрылись. – А может... Получится еще раз, как думаешь?

«Не летать мне больше...» – вспомнились слова Инкар. Тогда у нее было подбито лишь одно крыло, теперь же – оба. «Но в теле человека она сможет исцелиться, ведь так? Лишь бы у меня хватило сил на двоих...» – размышлял Амир.

Он понес Инкар к Байтереку, молясь всем на свете, чтобы удалось передать свои силы беркутице. Ведь он ее человек, а она – его птица.

Фестиваль переполошился, когда юный беркутчи сначала потерял свою птицу, а потом украл коня и бросился в степь. Его отец ругался с хозяином коня, мерялся количеством знакомых и родственников, проклинал всех до седьмого колена. Но Амир вернулся удивительно быстро – и десяти минут не прошло, как он въехал между юртами на территорию фестиваля.

– Ну и где ты!.. – хотел было наброситься на него отец, но Амир спешился, показал, что прижимал к груди. Мелькнули черные и коричневые перья, красные пальцы. Вся его одежда была разорвана, будто он сражался с целой стаей шакалов, на лице кровавые разводы.

Отец молча сунул хозяину коня денег, увел Амира к машине. Лишнего не спрашивал. Остальные люди вокруг, даже хозяин украденного коня, замолчали и уставились на юного беркутчи.

– Расскажешь, что случилось?

Амир покачал головой.

– Хорошо. Тогда нам лучше уехать.

– Подожди... Давай дождемся, когда закончится фестиваль.

– Зачем? – Отец нахмурился. – Хочешь посмотреть на соревнования?

Амир поморщился, будто ему предложили что-то противное. Осмотрелся. Отец увидел в глазах сына нечто необычное: Амир всегда с удовольствием посещал подобные фестивали и праздники, даже сам хотел подрабатывать на таких. Сейчас же его сын почему-то смотрел на торгашей с пренебрежением, недовольно морща нос. Потом достал телефон, бросил взгляд на время.

– Мне это теперь неинтересно. Когда все закончится и люди разъедутся, нужно проехать в степь. Забрать кое-кого... Сначала я вас познакомлю, а потом все объясню. Договорились?

Отец узнал этот голос. Так же твердо и спокойно Амир когда-то рассказывал, как подобрал Инкар.

– Договорились.

Со дна
Мария Воробьи

Они называют меня Арнаркуагссак, Нулиаюк, Самной. Они называют меня Той-Что-Внизу, Большой морской коровой, Злой Женщиной Глубин.

Когда-то давно у меня было человеческое имя, данное мне отцом: его знали только семь членов моей семьи. И один человек-пес. Они давно умерли, и тела их завалены камнями.

Сейчас нет никого, кто помнил бы мое имя. Я и сама его не помню.

Я знаю, что родилась в самую середину зимы, в разгар злой метели. Но я не могу сказать, как я росла до двадцати лет. Память размывается холодными водами моря, что колышутся надо мною, такая хрупкая и легкая, как дыхание человека в мороз.

Я помню, что жили мы в мире, где было так мало цвета. Белыми были: снег, кости китов, лица людей. Черными были: море, земля под снегом, волосы и шкуры. Зелеными были: трава, ягель и глаза человека-пса. Красной была только кровь.

Моя история началась с пира.

Его приближение почуяли наши собаки: они раздували тонкие черные ноздри и жадно глотали запах. Младший из моих братьев прижал ладонь к земле: тогда стояло лето и была видна земля. Он сказал:

– Что-то огромное потрясло землю и океан.

Отец послушал его, и мы отправились в путь. Мы шли целый день, но наконец пришли к месту пира, где увидели две семьи наших соседей, их санки и их собак. Огромная туша синего кита высилась над нами. Должно быть, три дня назад, когда бушевал шторм, он случайно выбросился на берег.

Пьяными были собаки, обезумевшими птицы, шальными люди.

Я никогда прежде не видела столько людей, как во время того пира. Мы выдолбили дверь в чрево кита, и жили там, и жгли костры, и жарили его изнутри. Нужно было только поднять руку, чтобы срезать печеное мясо. Китовый жир мы наливали в чаши и лежали возле них, глядя на то, какие тени пляшут на внутренностях.

Нас было много, три семьи. Мы знали друг друга, но младшие, такие, как я, не называли своего имени. Меня называли по имени отца: дочь Ангуты.

Со временем мы проделали в ките множество ходов и жили в нем несколько месяцев. Это было самое счастливое время моей жизни, хоть и закончилось оно горем, потому что там умерла моя мать. Обнажившееся сердце кита долго висело над нами, и в конце концов жилы и вены, на которых оно держалось, истончились, оно оторвалось и раздавило ее. Мы погрузили ее тело в сани и отволокли подальше от стоянки-кита. Там мы завалили мать камнями, разделили над ее могилой кусок оленьего мяса, и каждый из нас забрал с кургана по маленькому камушку: то были наши тени, которые не следовало оставлять рядом с мертвецом.

На обратном пути мы остановились возле хрусткой кромки моря и побросали камушки в него. Так нас никто не найдет. Мой камень – белый и легкий – не хотел сперва тонуть, и братья покосились на меня. Но потом он пропал из виду, и вода снова стала холодной, черной и гладкой.

Когда мы вернулись, оказалось, что соседи проделали в ките еще несколько ходов и помещений, а также разделали сердце и по кускам зажарили его на кострах.

Нам предложили, и мы ели, и я ела тоже, хоть и горевала о матери. Сердце было такое огромное, что мы лежали возле него три дня подряд, пока оно не закончилось. Смотрели, как мечутся тени по внутренностям кита, и рассказывали друг другу сказки. Так рассказывали мы о Катуаке, что сошел с ума, отведав человеческого мяса. Про девушку, которая стала женой птицы-глупыша и рожала птенцов и человеческих детей пополам. Про зайца, добывшего плененное солнце.

Последним заговорил старый шаман. У него все зубы на верхней челюсти были ровные и белые, а на нижней их не было совсем. Он мелко нарезал мясо ножом и глотал не жуя. Он говорил, так всегда случается со скелетами: нижняя челюсть отпадает, ее утаскивают песцы или птицы, а верхняя остается. А ведь любой человек немного умирает, чтобы стать шаманом.

Он должен был рассказать сказку, но он, на мою беду, рассказал быль:

– В глубинах океана живет прозрачная рыба, сквозь которую можно смотреть на солнце, когда оно в зените, и на снег, который отражает свет солнца, – и в глазах не потемнеет. Ею можно поймать столько солнечного света, что она потом легко разведет огонь прямо на снегу. Ее так и называют – рыба-солнце. Но главное в ней другое. Тот, кто отведает ее сырой до заката, узнает великую истину, которой прежде не знавал никто, но заплатит за это великую цену.

– Зачем ты рассказываешь такую сказку? – спросил отец и прикрыл глаза, чтобы не видеть теней на плоти кита. – Она не развеселит и не утешит. Она только разбередит душу.

Мужчины затеяли долгий спор о том, каковы должны быть сказки, а я закрыла глаза и постаралась уснуть.

И снилась мне прозрачная рыба.

Время шло. Мы стали толстыми и медлительными, и даже собаки наши округлились и повеселели. Но кит утончался, и однажды нож моего отца прорезал его кожу насквозь. В прореху скользнули холод и солнечный свет. Отец нахмурился и махнул мне, чтобы я зашила дыру нитками, сделанными из жил. Я так и сделала, но на следующий день нож нашего соседа проткнул другой бок кита.

Мы поняли, что пир заканчивается.

Мы принялись за работу: отделили оставшееся мясо, выдолбили и разделили кожу, чтобы как следует обработать и сделать из нее лодку. От кита остался только остов, но даже кости его мы разделили. Из них мы делали гарпуны для рыбы, стойки для юрт и полозья для саней.

Наконец с китом было покончено. Мы потерлись носами с соседями и уговорились встретиться через год. На прощание сосед сказал отцу:

– Моему младшему сыну скоро будет нужна жена, Ангута. Через год он станет мужчиной, и, может быть, ты согласишься отдать ему свою дочь.

– Посмотрим, – ворчливо ответил отец. Братья мои еще не женились, и всю женскую работу могла выполнять только я, потому он не хотел отдавать меня до того, как получит себе невесток. Но у этих соседей не было дочерей подходящего возраста, которых они могли бы сменять на меня.

Мы долго смотрели, как соседи превращаются в черные точки на горизонте, потом и сами снялись с места.

Мы долго ехали, пока не пришли в долину, где часто проводили зиму. Ее окружали горы, в нее попадало не так много ветра и снега, как обычно бывало на равнине, и олени могли легче добывать себе еду. Одним краем долина уходила в черный океан, в котором мы ловили рыбу. Мне на руку играла близость воды: я часто уходила на рыбалку одна, потому что мне хотелось поймать рыбу-солнце. Но у меня никак не получалось, хотя я была хорошей рыбачкой.

Мы пришли вовремя: осень заканчивалась, подходили морозы. Мимо нас дважды проезжали другие люди, и в одной бедной семье было трое дочерей. Двоих отец взял в жены братьям, а третью – себе. Так я получила двух сестер и мачеху, чему обрадовалась: они разделили работу со мной. Мачехой стала младшая из сестер, и если братья слушались отца, то сестры посмеивались над младшенькой, которая пыталась подражать властному поведению мужа.

Во второй раз нас посетили гости, когда было уже совсем темно.

Сначала нам показалось, что это стая волков. Отец и братья выбежали с ножами. Но наши собаки не щерились и не лаяли, а радостно махали хвостами.

Тогда отец с облегчением сказал:

– Это не волки. Это люди-псы.

Он велел старшему из братьев запереть и скрыть всех наших сук в загоне. Ходили слухи, что после встреч с людьми-псами они рождают чудовищ. Отец не верил в это, но запереть их все-таки велел.

Люди-псы приблизились к нам. Они бежали на четырех ногах, как собаки, но к спине каждого из них был привязан гарпун и кусок китовьей шкуры: летом они складывали их и составляли низкую ярангу. Зимой же строили себе жилище из снега.

Подойдя к нам ближе, они распрямились и встали на ноги, как люди. Так они двигались куда медленнее и более неуклюже. Их было пятеро, и выяснилось, что среди них нет ни одной женщины.

Их вожак сказал отцу:

– Ангута, близится большая буря. Разреши нам встать лагерем тут, в твоей долине, мы не причиним тебе неудобств, а в благодарность будем отдавать вам половину нашего улова. Ты ведь знаешь, Ангута, что люди-псы хорошие рыбаки.

Отец позволил. Они расположились недалеко от нас и начали строить снежный дом. Работали они молча и споро, и скоро он был готов. На следующее утро они вышли к морю. Я стояла на берегу и смотрела на них: у них не было лодки, как же они собрались рыбачить? И тут один из них, одетый в черную шерсть, прыгнул прямо в воду. Я ахнула, но вскоре за ним последовал и второй, и третий. Только вожак остался на берегу.

Я схватила веревку и побежала к нему, чтобы помочь вытянуть упавших в воду, но он неожиданно схватил меня за руки и сказал:

– Тихо.

Так застыли мы, пока из воды один за другим не выпрыгнули люди-псы. Они стояли на берегу и отряхивались, а на их гарпунах было полным-полно рыбы. Вождь пошел к их зимнику, и они последовали за ним. Последним на сушу выскочил черный человек-пес. На его гарпуне не было свободного места, и он еле держал его. Он отряхнулся, потом оглянулся на меня, с неожиданной силой бросил мне под ноги гарпун. Сказал:

– Передай Ангуте. Это ваша доля.

Усмехнулся и ушел, не глядя больше на меня. Я же не смогла поднять гарпун, пришлось бежать за невесткой.

Отец с братьями тоже были на рыбалке – они вышли в море на лодке, но когда вернулись, оказалось, они ничего не поймали, и угощение соседей пришлось кстати. Брат проворчал по поводу того, что люди-псы распугали всю рыбу. Но отец сказал:

– Вечером пусть приходят в нашу ярангу, съедим этот улов вместе, будем рассказывать сказки и петь песни.

Так и сделали. Люди-псы сидели на коленях возле самого входа, отказываясь проходить вглубь яранги. Их песни были длинными и заунывными, больше похожими на вой. Я искала черного человека-пса, но его нигде не было. Отец тоже это заметил и сказал мне:

– Он остался в их зимнике. Иди, отнеси ему рыбу, дочь.

– Ты щедр, Ангута! – сказал вожак людей-псов, а я надела обувь, вторую куртку, рукавицы, взяла рыбу и вышла наружу. Было уже темно, но я хорошо видела в темноте, к тому же светила луна.

Наклонившись, я пролезла в низкий проход зимника. В нем было куда холоднее, чем в яранге, поэтому я сняла и заткнула за пояс только рукавицы. Зимник освещался одной тусклой лампой-жирником. Черный человек-пес сидел в углу. Когда я выпрямилась, он спросил:

– Как зовут тебя, красавица?

Я помедлила, а потом сказала:

– Седна. Отец послал меня отнести тебе приготовленной рыбы. Ты болен? Как страшно вы рыбачите!

– Я не болен, – сказал он, принимая из моих рук рыбу и ставя ее рядом с собой на пол, – я сам захотел остаться.

– Почему? – спросила я. – И как вы рыбачите в одежде? В ней же тяжело плавать.

– Иди сюда, – сказал он и притянул меня к себе.

Я никогда не была так близко к людям-псам и поняла, что, в отличие от моего отца и братьев, он весь зарос волосами и шерстью, и глаза у него с широкими зрачками, черные, собачьи. Он усадил меня к себе на колено и, держа меня одной рукой, другой раздвинул шкуру на груди:

– Смотри.

Я смотрела. Местами шерсть словно прилипла к его коже, а местами отходила. Я спросила:

– Как это?

– Шкура, – сказал он, немигающе глядя на меня, – моя шкура. Прежде она была песья, а теперь – моя. Я ношу ее три зимы, а надо носить семь, и тогда она окончательно прирастет. Тогда я обращусь зверем и буду бегать как пес еще семь лет. А после этого я стану небесной собакой и буду среди звезд гнаться за прозрачными оленями. В это верят люди-псы.

Он склонился ко мне и облизал мою щеку. Язык у него был шершавый, как у собаки. Я сказала, не делая попытки освободиться:

– Ты мне не нравишься.

– Нравлюсь, – сказал он. – Зачем еще я остался здесь, когда остальные пошли к вам? Зачем еще твой отец послал тебя ко мне? Зачем еще ты принесла эту рыбу?

Я подняла руку и погладила его по лицу. Человек или пес – он крепкий и умелый рыбак. От него будут сильные дети. Но я сказала другое:

– Сперва подари мне подарок.

– Что тебе подарить, красавица?

– Завтра утром, на рассвете, я возьму лодку, и мы выйдем в море.

– Люди-псы не плавают в лодках.

– Но ты поплывешь. Я буду грести. Мы отойдем далеко от берега, и там ты возьмешь свой гарпун и поймаешь мне рыбу-солнце. Это будет моим подарком, и за него я буду с тобой. Ты не женишься на мне: люди-псы не имеют семей. Но я буду с тобой столько, сколько тебе захочется, пока вы останетесь тут.

Шерсть на его загривке встала дыбом, и он оскалился. Я смотрела на эту шерсть, и мне казалось, что она волчья, а не собачья. Тяжело ему живется, черному среди белых и серых. Трудно охотиться. И нигде он не будет своим.

– Хорошо, – наконец сказал он. – На рассвете я буду ждать тебя у воды.

Утром мы встретились. День был ясный и безветренный. Человек-пес недоверчиво устроился в лодке. Кем он был, прежде чем стать человеком-псом? Почему такие, как он, боятся отплывать далеко от берега? Я взяла весло и с силой оттолкнула лодку от земли. Мы двинулись вперед. Вода вокруг нас была черна и прозрачна. Казалось, что мы плывем в пустоте. Шерсть на загривке человека-пса снова поднялась.

– Ты знаешь, что поймать рыбу-солнце очень сложно?

– Знаю, – сказала я. – Я долго пыталась поймать ее сама, но у меня ничего не выходило. Может, выйдет у тебя.

– Зачем тебе прозрачная рыба, Седна? – спросил он.

– Говорят, она приносит знания.

– Зачем тебе знания, Седна?

На этот раз я промолчала. Он не требовал ответа. Когда мы отплыли на достаточно далекое расстояние от берега, человек-пес перехватил гарпун и сам пересел к борту так, чтобы видеть все, что происходит под водой. Он был напряжен, как наши собаки перед дракой. Он сказал мне:

– Однажды, когда я был еще человеческим ребенком, а не псом, старая бабка рассказала мне секрет о том, как ловится рыба-солнце. Секрет этот в том, что в одиночку ее не поймать, для ловли нужны двое. Когда я уйду в глубину и настигну рыбу, от воды пойдет наверх золотой пар. Это будет ее душа. Ты должна будешь поймать ее шапкой. Если ты ее упустишь, то и там, в глубине, я упущу ее тело. Но если ты поймаешь ее, а я поймаю ее плоть, то здесь, в лодке, мы соединим одно с другим, и рыба-солнце снова станет целая. И тогда она никуда не денется.

Мы продолжали плыть, но гребки мои сделались медленными и осторожными. Напряженная неподвижность человека-пса вдруг нарушилась: он резко метнулся в пучину, оттолкнувшись от лодки. Я ахнула и постаралась удержать ее, мне это удалось. Я отложила весло и взяла шапку.

Я усиленно вглядывалась в воду, боясь пропустить всплывшую душу рыбы-солнца. Но мне повезло: золотой свет возник прямо рядом со мной. Он был так хорошо виден! Почему я не замечала его раньше, когда сама охотилась на рыбу?

Я ловко махнула шапкой и поймала с первого раза. Я быстро свернула ее и прижала левой рукой к груди.

Человек-пес вынырнул, на его гарпуне висела прозрачная рыба. Он ухватился за лодку, и я втащила его правой рукой. Он отряхнулся, как собака. Брызги летели на меня, но я не отстранялась. Я смотрела на прозрачную рыбу. По гарпуну не текла ее кровь. Рыба была бескровна, прозрачна – и мертва. Мне хотелось протянуть ладонь и взять ее, но я сдержала себя и ждала.

Человек-пес сам снял ее с гарпуна и протянул мне. Я раскрыла шапку, и золотой свет потек к рыбе. Тогда я села, положила ее себе на колени и направила лодку обратно к берегу. Сначала мы ехали спокойно, но потом я начала ускоряться. Рыба, лежащая на моих коленях, притягивала взгляд. Она сверкала, как снег в солнечный день, только ярче. У нее было много граней, свет отражался от них, и казалось, что она сама сияет. Жар ее был таков, что я чувствовала его через куртку и двойные штаны. Мне страшно хотелось попробовать ее. Отломить хотя бы кусочек. От кусочка же ничего не будет, верно? Рот наполнился слюной.

– Это опасная рыба, – сказал кто-то впереди. Ах да, это был черный человек-пес, о котором я успела позабыть. – Я уже почти жалею, что согласился добыть ее для тебя.

Я хотела посмотреть на него и даже почти подняла голову, но не могла отвести глаз от рыбы. Может, я попробую чуть-чуть? Должно быть, она так холодна, что от нее сводит зубы.

Я цепко взяла ее: почему-то казалось, что если держать ее недостаточно крепко, то она ускользнет обратно в океан и там оживет. Я попробовала ее.

Я ждала чего угодно, но не этого: по вкусу как обычная сырая рыба. Я откусила еще. Может, я чего-то не поняла? Но нет, все как всегда. Тогда я положила весло в лодку и продолжила кусать. Что-то негромко и встревоженно сказал человек-пес. Надо быстрее доесть, чтобы он не отнял у меня рыбу. Я вгрызалась в ее плоть. Нет, я ошибалась: рыба была вкусная! Дает она что-то или нет, непонятно, но она очень вкусная. Я грызла ее, как собака. Мне попалась кость. Ее надо было выплюнуть, но я не смогла. Я жевала все сильнее, пока не съела рыбу вместе с костями и плавниками.

Облизнулась. Почему она закончилась так быстро? Некоторое время я сидела неподвижно, а потом взялась за весло.

Ничего не изменилось. Небо было такое же ясное. Вода – такая же черная. Снег – такой же белый. Ничего не меняла эта рыба.

Я продолжала грести, и тогда человек-пес спросил:

– Где рыба? Она светилась над твоими коленями, а теперь не светится.

– Я съела ее, – сказала я, – прости, что не поделилась. Но хочешь, как только мы пристанем к берегу, ты оближешь мое лицо? Ее сок размазался по моим губам и подбородку. Тебе хватит попробовать.

– Нет, – ответил он испуганно. – Там, на глубине, я видел много страшного, и эта рыба мне тоже кажется страшной. Поторопись, пожалуйста, Седна. Я думал, что отряхнусь и согреюсь, как делал всегда, но понимаю, что не смог смахнуть всю воду. Теперь она застыла, и кристаллы льда ранят и жгут меня, особенно тот, что возле сердца.

Я подобралась и ударила веслом по воде. Я активно гребла, и мне было даже жарко, но бедному человеку-псу явно стало хуже: глаза его закрылись, и он весь как-то обмяк.

Я привязала лодку и хотела позвать кого-то на помощь, но не увидела никого на берегу, только собаки брехали. Я напряглась и сама вытащила его из лодки. Он был не такой уж и тяжелый. Я потащила его в ярангу. Я проволокла его сквозь первый полог, а потом и через второй – в самое теплое место, где можно ходить голым. Я уложила его возле очага и стала растирать его ноги и руки. Вскоре его конечности согрелись, и он пришел в себя. Он сказал тихо:

– У тебя глаза золотые. Или нет, прозрачные.

– Что ты говоришь? – спросила я, наклоняясь к его лицу. Мне казалось, что он бредит.

– Твои глаза, – простонал он, – они раньше были черные.

Я отвернулась. Мне казалось это глупостью.

Довольно скоро он отогрелся и сел возле огня. Шерсть его встала дыбом. Он смотрел на меня, но в его глазах больше не было желания. В них поселилось что-то новое. Он сказал:

– Можешь не ходить ко мне.

Он встал, вышел из яранги и ушел в зимник людей-псов. Там спали они на полу, как настоящие собаки, переплетясь и вповалку, и грели друг друга своими шкурами.

Утром один из людей-псов подошел к нам с двумя гарпунами, полными рыбы, и сказал, что это плата за постой, на который мы их пустили, но сейчас они уходят. Отец удивился:

– Но буря еще бушует, куда вы пойдете? Смотрите, как летит злой снег с гор, слушайте, как воют ветра над долиной.

Люди-псы посмотрели на меня. Я пошла мурашками от их немигающих взглядов.

– Она чудовище, твоя дочь, Ангута, не заставляй нас оставаться рядом с чудовищем.

– Нет, – сказал отец. – Это не чудовище, это моя дочь. Я ее знаю – и я ей верю. Ступайте прочь и больше не бормочите чушь своими длинными языками, которые только и годятся, чтобы лаять, а не говорить.

Слова были злы, но вожак людей-псов не оскорбился. Он сказал вкрадчиво и с непонятным состраданием:

– Твоей семье лучше идти с нами, оставив ее одну на берегу. А еще лучше – вывезти ее на середину моря и выбросить в воду, вот только на это ты вряд ли решишься, пока не станет слишком поздно. Но это единственный способ избавиться от того, чем она стала, – другого нет.

Он повернулся и пошел прочь, и остальные пошли за ним.

Черный человек-пес смотрел на меня с тоской и страхом. Он, кажется, хотел что-то сказать, но не решался. Я отвела от него глаза, а потом все-таки взглянула им вслед: немного отходя от нашего лагеря, они опускались на четыре конечности и проворно бежали прочь, словно настоящие псы.

Отец долго стоял молча, а потом с силой плюнул им вслед. После этого мы вернулись домой и зажили обычной жизнью.

Мы делали все как всегда. Мы ловили рыбу и пасли оленей, а когда они съели все, что было в области, мы снялись с места. В один из погожих дней мы отправились на дневной перегон прочь. Там было далековато до воды, но место подходило для стада: под снегом укрылся большой запас мха. Братья с утра брали лодку, ставили ее на сани и ехали на собаках за рыбой, а возвращались к самому вечеру. Две мои невестки, одновременно ставшие женами братьев, так же одновременно и забеременели и теперь были огромны, как два сугроба.

Почему человек-пес не позвал меня с собой? А я бы пошла?

Я тяготилась жизнью в семье. Что-то не давало мне покоя. Наверно, стоило выйти за сына того соседа, с которым мы ели кита. Ну подумаешь, что еще не дорос, через год был бы мне впору.

Беременные невестки родили с разницей в два дня. Старшая обошлась легко и просто, а вот с младшей были проблемы. Она стала горяча, как пламя, металась по шкурам и выла, точно собака. Через день впала в забытье, через еще один – умерла. Отец и братья пришли, чтобы убить вслед за ней ее ребенка: без матери он все равно не выжил бы. Но когда они подняли полог, увидели, как старшая сестра держит обоих детей на руках.

– Я родила близнецов, – сказала она, прижимая к груди второго. – Вы видели все, я родила двойню, и я их смогу выкормить.

– Не выкормишь, – сказал отец так, будто очень четко это знал. – Двоих – зимой – не выкормишь. И этого погубишь, и того.

– Выкормлю, – упрямо ответила она. – Оставьте мне второго.

– Оставляй, если хочешь. Но ты не выкормишь.

Мы отвезли покойную невестку подальше от нашей стоянки и похоронили, завалив ее камнями. Мы проделали все то же самое, что делали, когда умерла мать. А старшая невестка стала кормить двоих.

Этот случай тронул меня, но не так сильно, как я ожидала. Другая вещь занимала меня. Мне снились сны. В них мне являлись не рыба, не олени, не белая гладь снежной земли, не черная гладь моря. Мне снилось то, чего я прежде не могла себе представить.

В одном сне я шла по обжигающей желтой земле. Она сыпалась под моими ногами, и я откуда-то знала, что это называется песок. В горле моем пересохло, и мне очень хотелось пить. Я никогда не испытывала такой жажды. Я шла, пошатываясь, вперед – там, вдалеке, виднелось что-то темное и зеленое, непохожее на песок. Я шла, а надо мною плыла белая рыба, и солнечные лучи проходили сквозь нее и еще сильнее нагревали мое тело. Сон заканчивался тем, что я в беспамятстве падала.

Мы снова перекочевали. Зима стояла в зените, и найти ягель под снегом стало тяжело даже опытным оленям нашего стада. Мы забили двух слабых и устроили пир. Но пир этот был невеселый: казалось, нам не хватит мяса, чтобы дожить до лета. Наутро пали еще двое. Не все наши собаки пережили зиму. Но мне не было дела до этого: я спала и видела сны.

В другом сне я была где-то среди людей. Я стояла возле каменного подсвечника, в углу. На мне было длинное алое платье с вырезами, сквозь которое проглядывали кружева рубашки. Звучала музыка, певучая и веселая. Десять человек играли ее на неизвестных мне инструментах. В круг вышли несколько мужчин – ну и странная у них мода! – и женщин и стали танцевать друг вокруг друга. А я все рассматривала мое платье. Зачем же эти вырезы? В них будет задувать ветер. Но мне не было холодно. Видимо, тут не бывает холодно и можно носить так? Мои пальцы побежали по рукаву. Я понимала, как такое сшить, но какая же тонкая работа! А кружево моей рубашки, что проглядывало под платьем? Да как они это делали?

Время шло. Отец был прав, пусть и не хотел быть правым: один из детей невестки захирел и умер. Мы его похоронили. У нее остался второй. Я не знала, который умер: ее или сестрин. Никто не знал, никто не спрашивал, потому что спрашивать было нельзя. Это была злая зима, но все зимы рано или поздно заканчиваются.

Но даже это меня не тронуло, ведь у меня были мои сны.

В третьем сне мне казалось, что я иду по базару. На мне белая струящаяся туника, а в ушах крупные серьги. В городе тепло, но еще не жарко. В руках я несла корзинку и складывала туда покупки. Я брала персики, золотые, наполненные солнцем, с такой тонкой кожурой, что она отходила от одного прикосновения пальца. Я облизывала их. Сок тек по подбородку и шее, я вытирала его белой тканью. Я брала хлеб. Он – дышащий, пышущий жаром, с каким-то невероятным запахом – волновал и дразнил меня больше всего. Но потом пришел черед засахаренных фруктов, и я плакала, клянусь, я плакала, пока они таяли на моем языке. Я не хотела просыпаться. Мне наливали красное вино – и я сперва кашляла от него, а потом смеялась. Я желала остаться в этом сне навсегда. Я запомнила все: тунику, персики, хлеб, вино. И запомню еще больше. Мне подали очищенный апельсин, и я вонзила в него зубы, дрожа от предвкушения и содрогаясь всем телом.

Я проснулась, чувствуя, как мой рот наполнился слюной.

Почему я родилась здесь? В этом глухом краю, где красной бывает только кровь, но никак не платье? В месте, где нет не то что хлеба – самой мечты о нем? Здесь, в конце мира, где только холод и смерть?

За что это мне?

Я так не хочу.

Я не хочу.

Время шло, и крепла моя решимость. Я сказала отцу:

– Я не хочу здесь больше жить.

Сначала он не понял меня и спросил:

– Думаешь, нам стоит опять перекочевать? Куда? К белой горе?

– Нет, нет, – сказала я. – Я хочу жить там, где растут высокие кусты – представь ягель величиной в человеческий рост. Я хочу жить там, где плоды растут на этих кустах и их можно есть. Я хочу жить там, где тепло и морская вода горяча. Если мы пойдем в сторону солнца, рано или поздно мы придем в эти земли, я знаю. Если мы будем идти достаточно долго...

– Мой дед ходил на юг. Давно. – Повисла пауза, но я терпеливо ждала, и он продолжил: – Он и несколько его братьев. Но там тоже жили люди. Дед и его братья выбрали себе невест там, но оказалось, что местным мужчинам это не понравилось, и назад дед вернулся один. Мир не благ здесь, но в другом месте он тоже не благ, Седна.

– Мне все равно, – сказала я. – Если вы не пойдете со мной, я уйду одна. Я не могу больше видеть это все. Я больше не могу здесь жить.

Отец промолчал. Он не дал никакого ответа, но в его глазах я прочла сомнение. И поняла: он будет долго думать и надеяться, что я забуду, но, если придется решать, он все-таки останется. Он не видел высоких деревьев и золотых плодов в своих снах. Он не мог мне поверить.

Умнее было бы дождаться весны, а то и лета, но меня вело что-то, что не позволяло мне все обдумать. Что-то, что было сильнее меня, – оно вошло в мой дух и мою кровь, когда я вонзила зубы в тело прозрачной рыбы.

Я выбрала легкие сани и двух оленей. Это были общие олени. В стаде нашлись бы и сильнее, и быстрее, но то отцовские или братьины, поэтому я не стала брать их. Однажды утром я встала раньше всех, запрягла их и, захватив суму с вяленой рыбой, отправилась в путь. Первое время мы ехали быстро, я подгоняла их, опасаясь преследования. Но потом мы перешли на шаг. Я дремала, держа в руках поводья.

Я пропустила начало бури. Я была всегда так внимательна, так осторожна, но в тот день почему-то не разглядела очевидного. Я поняла, что пришла беда, только когда метель обрушилась со всей своей злой силы. Я ничего не видела и правила оленями наугад, смутно надеясь достичь холма, который прежде заметила впереди, и у его изножья укрыться от ветра.

Но пурга оказалась быстрее и пала на меня со всей своей яростью. Некоторое время мы боролись, а потом все стало белым и страшным. Что-то кружилось, и ломалось, и переворачивалось.

Олени ревели, и ветер выл, и снег летел, и мне казалось, что там, в пурге, кто-то идет мне навстречу. Прозрачные рыбы плыли надо мною, и каждая светилась, как солнце. Кто может идти мне навстречу?

Мама, это моя мама, убитая сердцем кита и заваленная камнями.

– Мама, – сказала я, но никто не мог бы услышать, потому что снег бил мне прямо в лицо. А больше я ничего не сказала.

Очнулась я в яранге. Оказалось, что братья последовали за мной и нашли сразу после того, как прекратилась пурга. Они чудом отыскали меня.

Перевернувшиеся сани укрыли меня и торчали из-под снега. Братья разрыли и достали меня живой. Оба оленя погибли, а мне повезло. Братья примчали меня обратно в ярангу, где женщины растерли меня снегом. Все удивлялись, как я не умерла, а еще больше удивлялись, как я даже не отморозила пальцы. Я лежала возле огня и смотрела в потолок. По щекам текли ледяные слезы. Их утирали невестка и братья.

Говорили:

– Я слышала, что слезы холодные. Так пурга из человека выходит. Пусть плачет больше, будет здоровее.

Еще говорили:

– Что за безумие на тебя нашло?

За пропажу оленей и переломанные сани не винили.

Но они ошибались. Я не была безумна. После того как я отведала плоти прозрачной рыбы-солнца, я стала самая разумная в семье.

А плакала я потому, что поняла: мне никогда не увидеть зеленых лесов и горячего песка, не услышать песен чужих народов и не попробовать фруктов, брызжущих сладким соком, не вкусить теплого хлеба.

Я рождена среди этих снегов – здесь мне придется прожить всю мою жизнь, здесь же мне суждено умереть. Мысль эта давила на мои глаза изнутри и заставляла их лить бессмысленные холодные слезы, прозрачные, как плоть диковинной рыбы.

Через пару дней я встала, внешне все осталось таким же, как было. Только теперь я чувствовала такое горе, что внутри меня словно открылась черная бездна. Я не смотрела внутрь, но чувствовала ее при каждом движении. Я научилась дышать так, чтобы не задевать ее, я почти научилась мыслить так, чтобы не подходить к ней, но в ней полыхало отчаяние, и в этом отчаянии я жила и сгорала.

Оно требовало выхода, мое отчаяние. Знания, что дала мне рыба-солнце, принесли мне только горе.

Я теперь все время чувствовала голод. Я ела копченое мясо оленей, вяленую рыбу, жареных подстреленных зайцев. Я варила похлебку и не могла насытиться обычной порцией. Я незаметно раскапывала ягель и ела его – жадно припадая к земле, словно важенка. Я находила заначки, запасы, отложенные прозорливым отцом на случай голодного времени. Я ела, ела, ела.

Родичи сперва кормили меня, а после начали ворчать. Говорили друг другу:

– Что останется нам, если она все съест? Как нам кормить наших детей, собак и оленей? Как нам выжить самим? Из-за ее прожорливости нам всем грозит страшная голодная смерть.

Я слышала это и думала, что они правы. Но голод заглушал все. Одной ночью я убила любимого отцовского оленя, и пила его кровь, и ела его сырого.

Нашли меня утром, замаранную кровью, завернутую в его шкуру. Брат за руку вытащил меня и подвел к отцу. Ноги мои подгибались, я упала на снег и села прямо перед родичами.

Это был олень отца, его любимый олень, самый сильный из нашего стада, которое теперь разбрелось, разбежалось по окрестностям, потому что слышало предсмертный крик своего вожака. Отец спросил:

– Седна, что ты наделала? Что ты делаешь, Седна?

– Я хочу есть, – сказала я.

– Когда это началось, дочка? С людей-псов? Тот человек-пес тебя проклял?

Я не отвечала. Я принюхивалась к тому, что сейчас варилось в котелке в яранге. Отец положил тяжелую руку мне на голову и снова спросил:

– Как это началось?

Его рука отвлекла меня, и я, подумав, сказала:

– Я съела прозрачную рыбу, рыбу-солнце. Она была такая вкусная! Я ела ее сырой и пила сок, что у нее вместо крови. Хорошо бы поймать еще одну. Я бы хотела съесть ее еще раз.

Отец убрал руку. Некоторое время он стоял, глядя на меня. Я уже оправилась после ночи на улице. Я думала о том, что именно готовит моя невестка. Да, рыбу, конечно, вкусный рыбный бульон, а еще она туда побросала корешков. Она наварила много, но я съем это одна. Я опять голодна.

Я слышала, как отец сказал брату:

– Бери сани, самых быстрых оленей и отправляйся к замерзшему озеру-слезе. Там в это время года стоит семья Касарюка. Прошлым летом с ними жил старик-шаман, что рассказывал нам о рыбе-солнце, помнишь? Пусть он поведает, как вылечить твою сестру. Езжай быстрее и быстрее возвращайся, если хочешь спасти ее.

Брат проворно побежал к саням. Он торопился, потому что любил меня. Они все любили меня. Только я больше не обращала на это внимания.

Отец спросил меня:

– А люди-псы – они знали о том, что ты съела прозрачную рыбу?

– А ты дашь мне рыбную похлебку?

– Дам. Ответь мне.

– Целиком?

– Нет, это на всю семью. Целиком не дам.

– Дай тогда двойную порцию, и я отвечу.

– Хорошо.

– Ты обещал, отец! Да, люди-псы знали. Черный человек-пес помог мне ее поймать.

Тут я поднялась и пошла в ярангу. Запах дразнил меня, меня влекло к нему, но что-то заставило оглянуться на тех, кто стоял за спиной.

Отец смотрел мне вслед. Его глаза, обычно черные, сейчас казались какими-то голубыми. Так бывает от горя. Я так подумала, но тут же забыла эту мысль.

Брат вернулся через четыре дня. Они о чем-то говорили с отцом, возбужденно, напряженно, но тихо, чтобы я не заметила. Я заметила, но мне было все равно. Мне улыбнулась удача. Я поймала утром зайчиху, удивительно жирную для конца зимы. Мои мысли занимала она одна. Я свернула ей голову и прикопала ее в ста шагах от яранги. Мне теперь казалось, что собаки ее разроют и съедят вместо меня. Мне было не до ссоры отца и братьев.

Так прошла еще неделя. Голод мой только усиливался. Я убила собаку. Я ела снег и землю. Я грызла кожаные ремни. Я жевала шерсть. Только проснувшись, я начинала плакать ледяными слезами. Я была голодна, даже когда ела, и голод мой все усиливался. Ночами мне снилось, что я велика, как гора, стою по пояс в воде и отламываю огромные куски суши. Я съедаю их вместе с находящимися на них оленями, зайцами, песцами и людьми. Вместе с санками и ярангами. Я ем и ем, ем и ем, и в конце концов не остается ничего, только бескрайный океан.

Я проснулась ночью. В яранге не было еды. Мирно спала семья. Никакой еды. Что же мне делать? Я умру. Я не могу не есть. Я, не вставая, поползла к лежанкам. Вот невестка с младенцем. Наверно, выжил все-таки чужой ребенок, потому что она была молода, а на ее голове уже появились белые волосы. Так тоже бывает от горя.

Она и младенец как-то странно пахли. Как-то... непривычно. Больше как зайцы, чем как люди. Только вот шерсти на них нет. Это удобно, что шерсти нет.

Эта мысль напугала меня, я поскорее отвернулась и подползла к отцу. Он лежал ровно, только левая рука его, как лапа птицы, откинулась далеко за границы лежанки. Я устроилась рядом. Мне мерещилось, что рука его будто валялась отдельно. Она такая мягкая и тоже без шерсти. Она теплая, и на ней царапина. Кровь уже не сочится, но я же знаю, что там, под кожей, она пульсирует и течет.

В конце концов, рука отделена от отца. Как сложно этому противиться!

Не помня себя, я вцепилась зубами в его мизинец.

Я сидела на дне лодки и чувствовала на губах кровь своего отца. Он правил. Левая рука его была перевязана, а сверху он надел рукавицу. Работал он в основном правой. Я смогла отгрызть палец, прежде чем остальные очнулись и оттащили меня. Теперь мы куда-то плыли. Я не знала куда. В голове немного прояснилось. Мне было страшно, но больше не от того, что мы уплываем, а от того, что я сотворила. Мне было так страшно, даже голод отступил. Но я молчала. Я ничего не смела говорить, после того как в своем великом голоде сделала калекой собственного отца.

Отец не смотрел на меня. Я жалась к борту лодки. Наконец он отложил весло. Вокруг ничего не было, только черная вода. Птицы не летали над нами. Рыбы не плескались рядом.

Отец приподнялся и приблизился ко мне. Я искала его взгляда, но он смотрел на меня так, как смотрят мертвые, – не видя. Или это я была уже мертва для него. Я спросила его:

– Что ты хочешь делать, отец?

Он вздрогнул, словно от пощечины. По его лицу прошла судорога, губы искривились, и я неожиданно поняла, что он хотел молча совершить задуманное. Но теперь ему придется говорить. И он сказал, глядя сквозь меня:

– И шаман, и вождь людей-псов сошлись в том, что человек, съевший рыбу-солнце, так или иначе становится чудовищем. Надежды на спасение нет. Поэтому прости меня, если можешь. Я лишь делаю то, что должен.

С этими словами он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были прозрачные и отчаянные. В них стояли слезы, потому что он любил меня. Эти слезы застывали, и казалось, будто зрачки его покрыты ледяной коркой. Это было единственное, что я заметила, когда он резко схватил меня, поднял и бросил в воду рядом с лодкой.

Каким-то чудом я сумела ухватиться за борт – сначала одной рукой, потом другой. Ледяная вода обступила, обхватила, выжимая из меня хриплые вдохи, и я чувствовала, что сейчас одежда, сшитая из шкур, намокнет и утащит меня на дно. Пальцы свело от напряжения, и ужасное предчувствие захлестнуло меня: им больше не суждено разогнуться.

Я взмолилась:

– Помилуй меня. Вытащи меня из глубины. Не губи свою единственную дочь. Ночь кончилась, сумерки кончаются тоже, скоро рассвет. Неужели Седна не увидит рассвета, убитая своим отцом Ангутой?

Отец лихорадочно шарил по дну лодки. Я попыталась подтянуться и поняла, что сделать это сама не смогу. Я не думала, что он ответит, но он ответил:

– Тогда ты убьешь всех нас. Ладно бы я – я умер бы за тебя с охотой, дитя, – но ты убьешь и братьев, и невестку, и мачеху, и младенца. Твой голод нельзя утолить. Ты будешь это отрицать? Ты загрызешь нас в ночи, а потом всех наших соседей и весь род людской. Я любил мою Седну, но не то чудовище, которое заняло ее место. Скажешь нам, что тебя можно не бояться и ты не убьешь никого?

– Убью, – щурясь, спокойно ответила я. – Я теперь знаю, что ты не оставишь меня жить, но видишь – я честна с тобой. Но разве я виновата в том, кем стала, о отец? Я всего лишь хотела знать, и знания эти отравили меня, лишили покоя и сделали меня чудовищем. Что же, мне теперь умирать из-за этого?

Отец нашарил что-то в глубине лодки. Он поднял на меня глаза и сказал:

– Прощай, Седна.

Он резко замахнулся правой рукой – в ней был нож, широкий охотничий нож. И этим подлым ножом отец ударил меня по пальцам, отчаянно цеплявшимся за борт.

Он был силен, мой отец, – он перерубил их все одним-единственным ударом.

Я пошла ко дну и все смотрела, смотрела вверх, надеясь увидеть последний рассвет, прежде чем черные холодные воды поглотят меня навсегда.

Но мне не суждено было застать его.

Я видела только, как надо мною плывут десять пальцев, похожие на маленьких белых рыб. Кровь с них смыла вода.

Я смотрела наверх столько, сколько могла.

А потом я умерла.

Я была всегда. Я вечно буду. Голову мою венчает тяжелая корона из китовых костей. На шее моей – ожерелье из черепов. У меня рыбий хвост и рыбьи же глаза.

В ночи, когда моя тень поднимается на поверхность, она так велика, что затмевает звезды и луну. В такие ночи собаки скулят, а дети жмутся ближе к матерям. В такие ночи мужчины садятся у входа в ярангу и точат гарпуны, готовые дать отпор всему, что пройдет через дверь, но сами выходить не торопятся.

Меня чтут. По весне мне режут оленя и всю его кровь выпускают в океан. Когда кто-то плывет в лодке, я снизу поддерживаю его. Но иногда я вижу, что этому человеку суждено умереть, и тогда я глубоко вздыхаю. От моего дыхания образуются ветра, которые волнуют море и топят лодки. Люди умирают так, как когда-то умерла я: в агонии и отчаянии, задыхаясь в ледяной воде. Я ловлю их тела, я оплетаю их водорослями, а после силой раскрываю их глаза. Целый год они лежат на дне морском и глядят вверх, как когда-то глядела мертвая я. Через год я отпускаю их и сажаю на спину большого черного кита. Кит этот плывет через все моря и океаны и достигает земли, в которой нет снега, холода и смерти. Там пасутся бесконечные оленьи стада, что подбегают к людям по первому зову. Там мертвые находят покой.

Души погибших на земле тоже попадают ко мне, но только когда какая-либо кость станет полностью белой. Живые знают об этом и поэтому всегда отсекают у мертвецов мизинец левой руки – тот самый палец, который я отгрызла у своего отца Ангуты. Живые обдирают плоть с пальца и обнажают кость, и тогда я прихожу за телом.

Я всегда жалею людей – и живых и мертвых. Я знаю, как им трудно. Слишком занятая своим горем, я не знала этого, пока была человеком сама. Но когда я опустилась на дно, я долго смотрела на их жизнь, и горевала их бедами, и радовалась их счастьем.

Десять лет я, убитая отцом, лежала на дне, и отрубленные пальцы мои покоились на моей груди. Кровь моя вытекла, и ее заменила ледяная морская вода. Я знала все, что будет, и все, что было, но теперь это меня не терзало. В конце концов я все поняла.

Тогда отрубленные пальцы мои ожили и превратились в тюленей. Я оттолкнулась от дна, я плыла выше, все выше, и наконец преодолела границу воды и воздуха, и вырвалась наверх. То был единственный раз, когда я смогла подняться из глубин, после того как умерла.

Я поднялась, высокая, словно гора, и видела, как от голода страдают люди, потому что год был неурожайный и рыба ушла в глубину, а на оленей напал мор.

Я видела мою семью, моих братьев, моего отца – уже старого, седого и слепого. Узловатыми пальцами он лепил из снега фигурки для внуков и грелся, сидя на солнце. Братья были уже совсем взрослые, в том возрасте, в каком был отец, когда убил меня. Они голодали. Я видела это. А еще я видела людей-псов. Их из пяти осталось только двое, и один из них – черный. Шерсть его поседела и почти полностью приросла, но он так и не стал собакой. Он был совсем тощий, не такой, каким он меня оставил.

Я долго-долго смотрела на них. Я думала о том, что могло бы укротить мой голод тогда, но, хотя я получила знания, они не дали мне чуткости сердца, благодаря которой я могла бы угадать, что нужно сделать, чтобы избавиться от наваждения. Сейчас было уже поздно – для меня. Но не поздно – для них.

Потом я сказала одно слово, и тюлени – мои пальцы, – ставшие к тому времени бесчисленными, широкой рекой поплыли к тем местам, где была моя семья, где был человек-пес, где были другие люди. Некоторое время я смотрела на то, как ослабевшими руками люди поднимали гарпуны, как на лицах появилась серая, недоверчивая надежда. Но тюленей было так много, что люди уже перестали бояться промаха.

Их ждал пир.

Я отвернулась от них. Золотое солнце, яркое, словно на юге, слепило даже мои бессмертные глаза. Я долго смотрела на него. Слезы текли по моим щекам, но я не утирала их. Потом я оглянулась в последний раз на живых и дорогих мне когда-то людей.

И навеки ушла в глубину.

Ворота Венеции
Екатерина Стрингель

И каждый раз, стоя на краю, он проваливался в бездну: тени оказывались сильнее.

Италия, 2023 год.

Поезд ехал почти бесшумно, уши слегка закладывало от скорости, как при взлете самолета. Заказчик оплатил Сальвато́ре место в вагоне бизнес-класса с широкими кожаными креслами, розетками и ланчем, который принесла симпатичная проводница в красной униформе. Правда, лазанья в пластиковом контейнере осталась нетронутой: аппетит провалился примерно туда же, куда и сам Сальваторе ночью во сне. В бездну. Внутри нарастало странное волнение, а мысли пролетали так же быстро, как оливковые деревья за окном. Глаза щурились из-за света беспощадного июльского солнца, волосы слегка завились от пота, клетчатая рубашка с коротким рукавом липла к телу.

Сальваторе крутил в голове сон, который мучал его стабильно раз в год: часовня, винтовая лестница, ведущая на вершину башни, грубые высокие ступени, неровная каменная кладка, узкие окна без стекол и ощущение животного страха под лопатками. Гнетущее чувство торопило его выше и выше, точно кто-то преследовал, но стоило обернуться – никого. В тенях на стене скрывалось нечто мрачное, злое, он ощущал это нутром и бежал как можно быстрее. Забравшись на самый верх, он протягивал руки к морскому соленому ветру, пытался разбежаться, прицелиться поточнее, чтобы миновать кусок берега и нырнуть в темную воду. Но каждый раз тени оказывались сильнее. Мучали, изводили его, не давали разбежаться как следует, и вместо прохладного моря он летел в пустоту. А затем просыпался. В холодном поту, среди мокрых простыней, с липким ощущением ужаса и соленым привкусом во рту.

Заказ на архитектурный проект особняка на острове Пове́лья пришел Сальваторе в июле – самом глухом и жарком месяце, когда итальянцы старались не уходить далеко от кондиционера. Название места сразу показалось знакомым, и он тут же полез в интернет изучать базы данных и электронные архивы с документацией. Остров оказался небольшим, забытым и располагался в Венецианском заливе. Несмотря на близость к Венеции и достаточно приличную площадь в семьдесят тысяч квадратных метров, там не проживало ни одного человека и туристических объектов тоже не значилось. Зато на острове находилось здание заброшенной больницы, которое числилось исторической ценностью и сносу не подлежало. Чтобы построить что-то рядом, придется знатно повозиться с документами и всевозможными разрешениями.

Неприятный зуд под ребрами подсказывал, что не надо браться за этот проект. При мысли о нем кружилась голова и слегка подташнивало. Сальваторе решил довериться интуиции и продолжил изучение архива с данными по острову. Оказалось, что в этом месте уже несколько раз пытались возвести отель, виллу и даже парк развлечений. И каждый проект обрывался на начальной стадии. Причины не указывались, но с островом точно что-то было не так. Сальваторе сказал своему руководителю Армандо, что не готов заниматься этим заказом, и в доказательство своей правоты пояснил возможные риски. Работа в крупной организации под началом матерого архитектора старой школы стала вынужденной мерой после того, как собственная фирма разорилась во времена локдауна, оставив его без денег. Банкротство компании Сальваторе держал в строгом секрете от родственников, чтобы избежать причитаний на тему «А мы ведь говорили, что нужно было учиться на врача, как принято в нашей семье!». Покойный отец всегда говорил, что строительство – дело нестабильное, а вот болеть люди никогда не перестанут.

Через пару часов Армандо вызвал Сальваторе к себе в кабинет. Босс выглядел встревоженным. Вертел в руке карандаш, постукивал ступней по полу, взгляд бегал по ровной бежевой стене напротив. Он сбивчиво начал объяснять, что заказчик, Габриэль Феоре, очень влиятельный человек во Флоренции и с большими связями в Риме. Узнав об отказе, он сильно разозлился и пообещал сделать так, чтобы их компания не смогла согласовать больше ни одного проекта. Феоре назвал очень влиятельные фамилии и ниточки, за которые может потянуть. Более того, он настоял на том, чтобы проект вел именно Сальваторе – и никто другой, за это он удвоил сумму сделки. Озвученная цифра заставила заткнуть интуицию и подчиниться. К тому же синьор Феоре не оставил выбора.

На следующий день Сальваторе собрал рюкзак и отправился на поезде в Венецию. Ему предстояло осмотреть остров, сделать обмерочные чертежи и вычисления, согласовать строительство с местными властями. Он молился, чтобы бумажная волокита не затянулась на годы и удалось быстро покончить с этим проектом.

Поезд замедлился, показались величественные здания с бежевыми колоннами, резными фронтонами, выдающимися барельефами, утонченными скульптурами и красивыми сводчатыми крышами. Уставшие гондольеры везли по воде довольных пассажиров, мосты кишели туристами с камерами, летние террасы пестрели навесами. Кто знает, вдруг повезет прогуляться по городу. Матушка рассказывала, что несколько поколений их предков из уважаемого рода Манчини жили в Венеции. Не терпелось побродить по мостовым и узким улицам в надежде почувствовать, в каком из домов они обитали. Сальваторе поправил рубашку, прижал к себе рюкзак с ценным оборудованием и пошел навстречу открывающимся дверям вагона.

Двухэтажный семейный отель «Вилла Ванесса» находился на первой береговой линии Ли́до, типичного курортного острова с пляжами, кафе вдоль набережной и множеством туристов. Оттуда открывался вид на залив и Повелью, куда Сальваторе предстояло отправиться. В холле пахло вялеными томатами, сухим деревом и старой тканью, прямо как на вилле матушки. Играла симфония Людовико Эйнауди, сопровождаемая ритмичными постукиваниями указательного пальца по стойке ресепшена. За ней стоял смуглый сухой мужчина с угловатыми усами. Увидев гостя, он расплылся в улыбке, представился Паскалем Каравелло и принялся проверять бронь, медленно двигая компьютерной мышкой по коврику.

Паскаль тихо ругнулся и громко вскрикнул: «Франческа!» Через пару секунд на пороге появилась невысокая девушка в легком оливковом сарафане, с темными тугими локонами до пояса и садовыми ножницами в руках.

– Что, пап, опять не справляешься с компьютером? – На округлых румяных щеках проявились ямочки, повеяло ароматом лемонграсса.

Паскаль театрально взмахнул руками, цокнул языком и отошел в сторону. Франческа вручила ему садовые ножницы, сделала пару кликов и объявила, что все готово.

– Эта техника меня доведет. – Паскаль покачал головой и отдал садовый инвентарь обратно.

Франческа испарилась так же быстро, как и появилась. Через окно Сальваторе видел, как она энергично подстригает живую изгородь. По пути в номер он попытался расспросить Паскаля об острове Повелья, но тот резко замолчал, улыбка сползла с морщинистого лица. Он довел Сальваторе до номера и пропал так же молниеносно, как и Франческа. «Красивое имя», – отметил Сальваторе.

Следующие пару часов Сальваторе потратил на раскладывание вещей, легкий обед в ресторане при отеле и попытки найти способ добраться до острова Повелья. Почему-то при его упоминании местные шарахались, а владельцы пришвартованных катеров не соглашались везти ни за какие деньги. Внутри нарастало сильное волнение. Сальваторе, конечно же, навел справки про сам остров и вычитал, что больница была психиатрической, а еще это место – родина слова «карантин»^[20]. Термин резанул воспоминания, вскрыв неприятный рубец пережитой эпидемии ковида.

Сальваторе рухнул на скамейку недалеко от отеля и принялся рассматривать снующих по песку чаек. На Лидо, одном из островов Венеции, они крупнее и светлее, чем в Риме. Даже кричат иначе. Рядом кашлянули и опустились на деревянное сидение, повеяло тонким ароматом лемонграсса.

– Я слышала, что вы хотите попасть на остров Повелья, – за высоким уверенным голосом перестали слышаться крики чаек.

– Вам отец рассказал?

– Нет, моряки. Лидо очень маленький, все друг друга знают, – грустно улыбнулась уголками губ Франческа. – Зачем вам на остров?

– Я – архитектор, приехал делать замеры для проекта. – Сальваторе постарался придать голосу солидности, но после холодного лимонада он слегка осип.

– Там что-то собираются строить? – настороженно спросила она.

– Пока это только проект, но, если поможете мне туда добраться, я с удовольствием все расскажу. – Он хитро прищурился и с вызовом посмотрел на Франческу.

– Я помогу вам. – Она выдержала взгляд. – Но пообещайте, что возьмете меня с собой и прикроете перед отцом. Он не должен знать, что я поехала на остров.

– Идет. – Сальваторе протянул руку в знак закрепления сделки, Франческа улыбнулась и аккуратно пожала ее в ответ. Ладонь оказалась теплой, нежной и хрупкой. По его телу побежали мурашки.

Сальваторе сказал Паскалю, что Франческа любезно предложила провести ему экскурсию по Лидо, а затем они отправились к дальней части берега, где уже ждал катер. Кузен Франчески Флавио, низкорослый коренастый моряк, согласился довезти их до острова. До захода солнца оставалось еще несколько часов, и Сальваторе хотел успеть сделать замеры, вооружившись рулеткой, планшетом и портативным лазерным дальномером. Франческа, выглядевшая напряженной, молчала всю дорогу, пока катер бодро рассекал соленую воду залива. Задумчивой она казалась еще прекраснее: волнистые волосы разлетались по ветру, на дне ореховых глаз плескалась необъятная грусть. Захотелось обнять ее, но Сальваторе быстро отогнал эту мысль.

Остров Повелья выглядел заброшенным, грубым, совсем не дружелюбным. Вдалеке виднелись чернеющие окна психбольницы, нижние этажи которой утопали в кустах и траве. Вдоль берега простирались неровная кромка бетона, в которую был одет весь остров, густая полоса леса и прохудившийся деревянный причал. Как давно на нем никто не высаживался?

Над кронами деревьев возвышалась светлая башня часовни: она протыкала острым пиком синее небо и смотрела пустым окном прямо на них. Сальваторе вздрогнул. Часовня казалась до боли знакомой.

По пути он рассказал о странном заказчике и его желании построить особняк именно там. Флавио сильно удивился.

– Не хотел бы я жить в таком месте, – протянул он. – Повелья – очень злой и мрачный остров, здесь...

Франческа шикнула на Флавио, не дав закончить. Он виновато замолчал.

– Здесь что? – Сальваторе с любопытством уставился на Флавио, но тот упорно делал вид, что очень увлечен швартовкой катера.

– Сестренка, ты уверена, что хочешь туда идти? – тихо спросил он.

– Да. – Франческа спрыгнула с белого отполированного борта катера на обветшалый деревянный причал. Раздался глухой треск.

Сальваторе повторил за ней, но чуть аккуратнее: не хотелось бы утопить рюкзак с оборудованием. Флавио предпочел остаться на катере.

Чем дальше они шли, тем сильнее Сальваторе сомневался в затее со строительством в этом месте. И дело даже не в интуиции, а в заброшенности острова: почва гуляла под ногами, высокие деревья росли неприступной стеной, не говоря уже о том, что придется сильно помучаться с канализацией и электричеством.

Шли молча. Франческа ловко переступала поваленные ветки и трещины в каменной тропинке. Когда они приблизились к старой часовне, виски Сальваторе сдавило неведомой силой, казалось, что длинная тонкая спица проткнула голову и теперь пытается почесать черепную коробку. Он скорчился от боли и чуть не упал. Франческа подбежала к нему и помогла подняться. Резкая боль отпустила и уступила место дробной, ноющей. Сальваторе взял себя в руки, поправил сползшую лямку рюкзака и пошел дальше.

– С тобой все хорошо? – Она обеспокоенно косилась на него, пока Сальваторе боролся с диким желанием развернуться, отправиться обратно и никогда не возвращаться.

На острове пахло тиной, хвоей и пеплом. Правда, совсем непонятно, откуда там запах костра, если Повелья давно необитаем. То и дело между деревьями мелькали размытые тени, которые Сальваторе предпочел принимать за затейливую игру лучей и веток. Здание бывшей психбольницы разрушалось на глазах: стоит подуть – и отвалится добротный кусок штукатурки. Стены покрылись мхом и подтеками от дождей, кусты загородили двери, а если заглянуть в разбитые окна, то можно было увидеть ржавые одиночные кровати с кучами пожелтевших сухих листьев вместо матрасов.

Когда они дошли до места, которое заказчик отметил на карте как площадку для строительства, Сальваторе присвистнул и прикинул, сколько будет стоить вырубка столетних дубов. Он вздохнул и принялся орудовать лазерным измерителем, делать пометки на планшете, фотографировать местность и ходить с рулеткой, то и дело натыкаясь на упавшие ветки и рискуя повалиться на пропитанную пеплом землю. Франческа в это время со скучающим видом меряла шагами территорию и расспрашивала о заказчике. С каждой минутой Сальваторе и сам все больше удивлялся: «Человек с его влиянием и финансами может купить любую землю, а ему зачем-то понадобился этот жуткий остров».

Когда Сальваторе уже почти закончил и собирался напоследок сделать еще один замер до здания психбольницы, неподалеку послышался шорох. Среди дубов и буков снова прошмыгнула тень. Неужели на острове есть кто-то еще? Повелья светилась заревом от персикового заката, приходилось сильно вглядываться, чтобы увидеть, что же там. Еще шорох, треск ветки. Сальваторе вздрогнул, Франческа подалась вперед и стала аккуратно пробираться между деревьев в направлении шума. Снова шорох, уже чуть подальше.

– Кто здесь? – выкрикнула она.

Медленные шаги ускорились, Франческа ринулась в сторону шума, Сальваторе чертыхнулся и рванул за ней, оставив планшет и дальномер лежать на траве. Франческа резво лавировала между стволами деревьев и поваленными на землю ветками, пожухлые листья разлетались в стороны, Сальваторе старался не отставать. Через пару минут погони он смог разглядеть, кого они преследуют, и тут же захотелось протереть глаза. Существо обернулось и они увидели нечто, метр в высоту, покрытое густой коричневой шерстью, с острой мордой, как у хорька. На существе болтался серый балахон, оборванный лохмотьями внизу, на голове сидел черный колпак.

– Что?.. Что это за чертовщина? – ошалело выкрикнул Сальваторе, продолжая бежать.

Тварь словно услышала и ускорилась. Франческа не ответила и постаралась не отставать. Впереди виднелось заброшенное одноэтажное здание в строительных лесах и бетонный забор. Твари было некуда деваться. Она растеряно заметалась вдоль постройки, затем разогналась, перепрыгнула через ограждение и скрылась. Франческа выругалась и остановилась. Сальваторе жадно глотал воздух: горячий и влажный, с солоноватым привкусом. Хотелось его запить.

Франческа выпрямилась и принялась усиленно всматриваться в лес. Между деревьев проскользнул силуэт женщины с длинными темными волосами и тут же скрылся. Побелевшая Франческа направилась в ту сторону. Рядом зашевелились кусты, раздалось недовольное рычание, зловещий шепот и треск веток, запах пепла дополнился серой и гниением. В темноте скрывался кто-то точно покрупнее неведомой твари в рясе. И не один.

– Бежим! – Франческа вскрикнула и понеслась в обратную сторону.

Покинувшие силы неожиданно вернулись и приумножились. Виски пульсировали, сердце сжималось в бешеном ритме, мимо пролетали деревья, кусты и стены больницы. Преследовавшие тени и не думали отступать, бежали следом, вонь стояла невыносимая. Впереди уже виднелся причал, они выскочили на набережную, лес остался позади, звуки погони стихли, но Сальваторе и Франческа останавливаться не собирались. Завидев их, Флавио прыгнул в катер, завел мотор и, не задавая лишних вопросов, рванул вперед, как только Франческа и Сальваторе оказались на борту.

– Что это за тварь такая была? – выдавил из себя Сальваторе, немного отдышавшись.

– Это было похоже на моначьелло.

– Сестренка, опять ты за свое. – Флавио закатил глаза и прибавил хода.

– Как? – переспросил Сальваторе.

– Моначьелло – это низшая нечисть, дух, – терпеливо пояснила Франческа. – Появляется в виде зверя и ходит в монашеском одеянии. Колпак на его голове обычно красный, но этот был в черном. Это очень и очень плохой знак. Что-то произойдет.

– Чушь какая-то. – Сальваторе помотал головой. – Наверняка кто-то просто пробрался на остров и разыгрывает туристов. Я оставил там оборудование для замеров – вот что по-настоящему плохо.

– Можем вернуться, – подал голос Флавио.

– Нет! – хором выкрикнули Франческа и Сальваторе и переглянулись.

Остаток пути плыли молча. Сальваторе трясло от раздирающего душу страха и непонимания, что произошло. Раньше он снисходительно улыбался, когда кто-то начинал рассказывать о сверхъестественном, а теперь сам стал свидетелем подобного. Сальваторе честно старался убедить себя в обратном, но не выходило. Сердце бешено билось, в мыслях царил хаос, пальцы подрагивали, майка прилипла к спине, мокрая от пота. Очень хотелось в душ, смыть с себя грязь Повельи. И воспоминания желательно.

Катер бодро разрезал волны, соленая вода брызгала в лицо, закат цвета спелых абрикосов ложился на воду и подсвечивал остров мягким рассеянным светом, словно там санаторий, а не жуткие развалины психбольницы; будто бы там в лесу не водится нечто страшное и непонятное. Дыхание выровнялось, и сознание принялось саботировать попытки признать существование чего-то необъяснимого. Наверняка это всего лишь переодетый карлик, а тени в лесу – это стая бродячих собак или волков. Встретить таких на глухом острове тоже страшно, но, во всяком случае, реалистично.

Франческа предложила поужинать в ресторане при отеле, Сальваторе согласился, Флавио же предпочел отправиться спать. Круглые столики с накрахмаленными клетчатыми скатертями располагались на террасе второго этажа «Виллы Ванесса», каждый украшала стеклянная вазочка с миниатюрной розой, а стулья из ротанга были повернуты в сторону ускользающего заката. Паскаль разместил Франческу и Сальваторе возле размашистого лимонного дерева в массивном горшке, поставил перед ними бокалы с водой и долькой лайма. На ужин подали каннелло́ни^[21] в грибном соусе и по просьбе Сальваторе – до неприличия крепкий кофе. Очень хотелось, чтобы обжигающий напиток помог снять морок.

Кофе оказался действительно хорошим: крепким, терпким и горячим. Но прогнать им навязчивые мысли не удалось: измерительные приборы остались лежать на траве Повельи.

Сальваторе старался отвлечься и сосредоточиться на чем-то реальном: по небу слоями расползались закатные оттенки от нырнувшего под воду солнца, а в воздухе витали запахи лимона, оливок, гортензий, которые дополнял тонкий аромат духов Франчески. Она держала спину ровно, ела, не касалась кистями стола. Каннеллони оказались до безумия вкусными, тающими во рту. После пробежки страсть как хотелось поесть, хоть до этого из-за жары и кусок в горло не лез. Следом принесли аппетитный тирамису: желтый крем, приправленный какао-порошком, окутывал печенье савоярди облаком и быстро исчезал с тарелок.

Говорить о случившемся не хотелось, да и место было неподходящим: рядом сидела дама с коляской, а чуть дальше – два пожилых итальянца, которые оживленно обсуждали былые путешествия по миру до локдауна.

Сальваторе невольно вслушивался в их беседу: один из них рассказывал про дельфинов, которые пару лет назад вернулись в каналы Венеции, пока город пустовал. Совсем рядом раздалось негромкое копошение и злобная брань. Речь немного отличалась от привычного итальянского языка. Он знал, что существует венецианский диалект, но до этого ни разу его не слышал. Говорят, в нем сохранились некоторые греческие слова и звуки.

– Ehi! Vaca spaventosa^[22], – низкий пронзительный голос доносился из белой тряпичной коляски с рюшами. – Nutrime presto!^[23]

Сальваторе отложил вилку с кусочком тирамису и растерянно заозирался, пытаясь понять, на кого бранятся, а главное – кто. За соседним столом сидела только миловидная шатенка в пурпурном сарафане. Она медленно ковыряла ложкой десерт и покачивала ногой, не замечая ругани. Сальваторе заметил в ее ушах белые палочки беспроводных наушников. Не слышит, наверное. Затем она достала из коляски младенца, вынула из сумки бутылочку с соской, засыпала белый порошок из пакетика, развела водой. Взболтнула бутылочку, нагрела под мышкой, достала ребенка из коляски и принялась кормить.

– Uffa! Che tipo di spazzatura? Profuma come un vecio can^[24], – снова раздалось причитание, сопровождаемое неохотным причмокиванием.

С каких пор младенцы бранятся, как старые фермеры? Сальваторе оторопело смотрел на происходящее и не знал, как реагировать. Франческа тоже начала разглядывать ребенка. Из-за пеленок показалось пухлое румяное лицо, но, когда его голубые глаза встретились со взглядом Сальваторе, на миг оно превратилось в сморщенную нахмуренную морду с красным носом.

Франческа вскочила со стула и ринулась к соседнему столику. Быстрым движением она выхватила младенца из рук матери и побежала в подсобку. Девушка в сарафане вскрикнула и помчалась за ней, Сальваторе отправился следом, чуть не сбив Паскаля с тарелками в руках. На кухне он застал немую сцену, достойную театра абсурда: Франческа держала ребенка за ногу над пустой кастрюлей, шатенка истошно вопила и пыталась ее остановить. На крики прибежал Паскаль и, увидев происходящее, вопросительно посмотрел на дочь, требуя объяснений.

– Папа, это барабао, я видела! – заорала Франческа, пытаясь удержать брыкающегося младенца.

– Вы с ума сошли?! – выкрикнула шатенка. – Это мой сын!

Паскаль с небывалой ловкостью схватил из ящика соль, смешал щепотку с водой, обмакнул пальцы и окропил младенца раствором. Тот начал дергаться еще сильнее, шипеть и ругаться, лицо покрылось морщинами, вместо белого с мелкими узорами подгузника проявились миниатюрные красные штаны, как у гнома.

– Vecchio schifoso!^[25] – заверещало существо.

Шатенка отшатнулась и чуть не упала, Сальваторе вовремя ее поймал. Паскаль выхватил нечисть из рук Франчески, бросил в кастрюлю и прикрыл крышкой, перемотал пищевой пленкой в несколько оборотов и убежал с ней на первый этаж.

– Что это, черт подери, было?! – выпалил Сальваторе, обмахивая полотенцем шатенку, пока та глотала воздух бледными губами. Наушники выпали и теперь валялись на полу.

– К ней в коляску пробрался барабао, – выдохнула Франческа, промывая в раковине руки после контакта с существом. – Они иногда так делают, чтобы полакомиться грудным молоком, но ему подсунули сухую смесь.

– Кто-о-о? – непонимающе протянула шатенка.

– Это зловредная нечисть, которая может принимать обличие младенцев, чтобы их покормили грудью. Они обитают только в Венеции, я читала о них в книгах отца. Но о барабао уже сотню лет никто не слышал... – задумчиво ответила Франческа. – Интересно, как он здесь оказался?

– Чушь какая-то, – фыркнул Сальваторе.

– Где тогда мой сын?! – не унималась шатенка и принялась метаться по кухне, переворачивая миски и заглядывая в ящики.

Со стороны лестницы раздались крики горничной:

– Синьоре Паскаль! Синьорита Франческа! Есть кто-нибудь? Идите сюда, срочно!

Сальваторе и Франческа переглянулись и рванули на первый этаж, шатенка побежала за ними следом. На пороге открытого номера стояла пожилая итальянка и в руках держала младенца, завернутого в покрывало.

– Я убиралась в номере и нашла под кроватью дитя, – растерянно затараторила горничная.

Шатенка выхватила ребенка из ее рук, прижала к себе и заплакала, приговаривая:

– Мой Даниэль, мой милый Даниэль! – Она прижимала его так сильно, что, казалось, вот-вот задушит.

Франческа на всякий случай принесла из кухни соленую воду, слегка оросила розовую кожу младенца, но он только недовольно отвернулся к маме и громко заплакал. Шатенка пошла в номер, Франческа проследовала за ней. Из-за двери доносился эмоциональный разговор, суть которого уловить не удавалось. Спустя пару минут Франческа вышла с победным выражением лица, но улыбка быстро сползла, когда вернулся Паскаль. Он выглядел таким злым и уставшим, что горничная тут же убежала.

– Живо в кабинет, – зло прошептал он и указал пальцем на неприметную дверь в коридоре.

Рассеянный свет зеленой лампы озарял комнату с кожаными диванами, массивным письменным столом и картотечным шкафом, заставленным доверху папками учета посетителей. Судя по их количеству, отель работал уже много лет. Паскаль жестом пригласил Сальваторе и Франческу сесть на деревянные стулья перед столом, а сам разместился в директорском кресле, обтянутом гладкой черной кожей. Франческа поежилась, как нашкодившая кошка, и сжалась на стуле.

– Ты ездила туда? – тихо – и оттого грозно – спросил Паскаль.

Вместо ответа она зарделась и впилась побелевшими пальцами в свои колени.

– Что в словах «не приближаться к Повелье» тебе непонятно? – все так же глухо и напряженно произнес он.

– Извините, это я виноват. Это я попросил сопроводить меня на остров. Я должен был сделать замеры для проекта, – попытался выгородить Франческу Сальваторе.

Паскаль опустил уставшее лицо на сухую ладонь, подперев морщинистую щеку.

– Замеры ему надо было сделать... – проворчал он. – Вы хоть знаете, что этот остров наполнен тварями, которых и во сне страшно встретить?

– Какими? – сглотнув слюну, спросил Сальваторе.

– Вот такими, как этот мелкий чертеныш барабао! – Паскаль повысил голос и грозно посмотрел в глаза; стало не по себе. Все еще не хотелось верить в существование нечисти, сознание требовало найти объяснение происходящему. Сальваторе ждал момента, когда Франческа рассмеется, ущипнет его и скажет, что это все шутка, розыгрыш и проверка на доверчивость. – Надеюсь, вы больше никого не притащили вслед за собой. Еще раз узнаю, что ты ездила в Повелью, – и отправлю тебя жить к тетушке в Неаполь! Подальше от этого чертового острова.

Паскаль показал жестом, чтобы они выметались из кабинета.

– Папа, я видела ее, – Франческа говорила спокойно, смотрела пристально, но глаза наполнялись слезами.

– Милая, это невозможно, – смягчился Паскаль. – Ее давно нет в живых.

Франческа вскочила с кресла и направилась к выходу. Сальваторе пошел вслед за ней. Она выбежала через главный вход во двор, громко всхлипывая, он постарался догнать ее. Темные изящные брови хмурились, аккуратный нос сжался, а бездонные, миндального цвета глаза залило слезами. Очень захотелось прижать ее к себе за тонкую талию, обнять, успокоить и сказать, что все будет хорошо. Но Сальваторе не решился, и они молча пошли в сторону набережной. Над заливом светили яркие звезды, луна отражалась дорожкой на воде, соленый воздух щекотал ноздри и ерошил волосы.

– Извини, я чувствую себя полным идиотом, совершенно не понимаю, что происходит, – растерянно пробормотал Сальваторе. – Всю жизнь я считал, что нечисти не существует, это выдумки стариков, чтобы пугать непослушных детей.

Франческа слегка улыбнулась сквозь слезы и мягко сказала:

– Я тоже когда-то так думала. И очень хотела бы, чтобы это было лишь бабушкиными сказками, но мир гораздо сложнее.

– Я видел эту тварь своими глазами, – выдохнул он. – Я не смогу больше спокойно жить, зная, что она существует. Откуда она вообще взялась в отеле?

Франческа вытерла тонкой ладонью слезы и заговорила. Она рассказала то, что Сальваторе уже и так знал: Повелья раньше была карантинным островом, где размещали моряков после долгого плаванья. Но позже, во времена чумы, туда ссылали зараженных из Венеции, потом уничтожали их трупы, а иногда и не дожидались смерти – сжигали заживо. Несколько столетий спустя там построили психбольницу. По слухам, ею руководил безумный доктор и проводил ужасные эксперименты над пациентами, делая им лоботомию и трепанацию черепа^[26]. И все это наживую, пациенты находились в сознании. С трудом верилось, что люди бывают настолько жестокими, но, к сожалению, это оказалось правдой. Духи умерших под скальпелем людей однажды пришли за доктором и заставили выброситься из окна башни.

Холодные мурашки пробежали по коже, а в горле застрял колючий ком. Вспомнились кошмары, мучающие не первый десяток лет: башня, тени, винтовая лестница и полет из окна. Тошнота подступила к горлу, захотелось сменить тему, отрезать ее, затоптать и забыть, не желая проводить параллели.

– За столько лет на острове накопилось слишком много неприкаянных душ, – спокойно продолжила Франческа, медленно шагая вдоль берега и периодически теребя юбку сарафана от волнения. – Отец считает, что из-за скопления зла в Повелье духи начали превращаться в нечисть. Они восстают из пепла и золы, становятся теми самыми проказниками, как барабао. Помимо них, есть еще и другие. Например, линчетто – это мелкая нечисть, похожая на гремлинов с большими ушами. Они душат человека во сне; чтобы их отогнать, нужно рассыпать крупу на пол. Тогда линчетто отвлекутся и начнут собирать ее. Или гианы – лесные монстры в образе женщин, которые пением заманивают мужчин в пещеру и съедают. Возможно, это мы принесли нечисть на подошвах обуви, пока бежали от теней по земле, полной пепла и костей.

Франческа подошла к самому краю берега, разулась и опустила босоножки в воду, вычищая подошвы. Сальваторе тоже снял кроссовки и, присев на корточки рядом, принялся смывать пепел.

– Возможно, мне показалось, что твой отец скорее расстроился, чем испугался появления барабао, – Сальваторе оставил кроссовки в воде и заглянул в мокрые глаза Франчески.

– Ты прав. – Она отвела взгляд, натянула босоножки и села на песок так, чтобы омывающая берег вода не доставала до нее. – Мои родители когда-то были учеными и изучали итальянский фольклор. Однажды они поехали на остров, чтобы подтвердить существование одной из тварей, и с мамой произошел несчастный случай. Отец так и не смог простить себе этого. С тех пор он зарекся появляться на острове – и мне запретил. А мне же хочется узнать, что именно там случилось.

Сальваторе обдало жаром, он поежился, слезы снова полились по лицу Франчески. Он аккуратно и неуверенно приобнял ее. Она же вместо того, чтобы отстраниться, прижалась к нему и уткнулась лицом в пульсирующую от волнения артерию на шее. Сальваторе обхватил Франческу крепче, ощутил, как она дрожит и бесшумно плачет, майка впитывала в себя грусть и помогала освободить ее мысли. Успокоившись, Франческа положила голову ему на плечо, и они молча смотрели на звезды.

Ночью на кухню пробралась еще одна зловредная нечисть: фолетти. Франческа пояснила, что это мелкое худощавое существо, похожее на эльфа. Оно разбило почти все тарелки и погнуло вилки. Паскаль застукал фолетти в момент, когда тот упорно пытался уничтожить пластиковую чашку. Раз за разом кидал ее об пол, усыпанный осколками керамики, раздосадованно поднимал и бросал снова. Паскаль схватил нечисть за холку, как провинившуюся кошку, и куда-то унес. Франческа потом рассказала, что он выбрасывает существ в залив. Соприкасаясь с соленой водой, они превращаются в пепел и оседают на дно.

В наказание за проступок Паскаль отправил Франческу и Флавио драить полы по всей вилле, вымывать каждый сантиметр, чтобы не пропустить даже частицу пепла с Повельи. Сальваторе решил помочь и в знак солидарности тоже принялся орудовать шваброй в коридоре. Когда он в третий раз сметал пыль с коврика у входа, в кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение от заказчика: он спрашивал, как продвигается его работа. Сальваторе ответил, что все под контролем, а сам покрылся холодным потом: нужно каким-то образом вернуть оборудование и сделать расчеты. Он унес швабру в подсобку и отправился искать Франческу.

К большому удивлению, долго уговаривать ее не пришлось. Правда, она попросила взять с собой сменную обувь. Нельзя, чтобы нечисть снова пробралась в отель. При упоминании пепла и зловредных тварей Сальваторе поморщился, по спине пробежал холодок.

– Не могу не спросить, – шепотом заговорил Сальваторе, вглядываясь в грустные, но решительные глаза Франчески. – Ты помогаешь мне назло отцу?

– Я всего лишь пытаюсь понять, что произошло с мамой. – По румяной загорелой щеке поползла слеза.

Сальваторе тут же пожалел о вопросе. И, пока никто не видит, обнял ее. Волосы пахли жасмином и апельсиновыми корками, по телу растекалось приятное тепло, сердце трепетно сжималось.

Переобувшись, они втроем отправились к развалинам санатория, чтобы забрать оборудование. Шли медленно, аккуратно ступая по раскаленным от солнца дорожкам и залитому предзакатным светом берегу.

Планшет и лазерный дальномер лежали в траве нетронутыми, лишь покрылись пылью. Или пеплом? Сальваторе протер их салфеткой, проверил, сохранились ли на планшете данные с замерами, сунул оборудование в рюкзак и показал жестом, что можно возвращаться. Они медленно двигались по сероватой земле, стараясь не наступать на ветки. Когда здание психбольницы осталось позади и они уже почти вышли на берег, со стороны леса раздалось красивое женское пение, как у оперной дивы. Оно набирало силу, переливалось разными оттенками, хотелось слушать бесконечно. Нежный голос манил в гущу леса, не терпелось увидеть его владелицу. Фантазия рисовала изящную, тонкую фигуру лесной нимфы, юной соблазнительницы с длинными косами. Представлялось, как спелые, словно вишни, губы широко растягиваются, чтобы взять новую ноту.

Сальваторе и Флавио шли на зов вглубь леса, захваченные в плен ангельским пением. Франческа пыталась их остановить, преграждала путь, но все было тщетно Зов оказался сильнее: Флавио толкнул сестру, та упала на землю, громко вскрикнув. Сальваторе на мгновение вынырнул из забвения, сердце пропустило удар, он захотел помочь ей подняться, но снова услышал чарующий голос и отправился на него. Франческа вскочила на ноги и побежала за ними.

Впереди из-за верхушек деревьев выглядывал высокий холм, посреди которого виднелась глубокая пещера. Франческа преградила вход и истошно, что есть силы закричала. Громкий звук заставил Сальваторе и Флавио выйти из морока. Они встряхнулись и уставились на нее. Голова раскалывалась, в нее словно вонзились тысячи мелких иголок и проворачивались внутри. Франческу кто-то толкнул, она чуть не упала, но Сальваторе подхватил ее. Из темноты показалась низкая старуха со взлохмаченными волосами, одетая в разноцветный, сшитый из лоскутов вязаный свитер. На нем виднелись потеки запекшейся крови.

– Это гиана! Срочно закройте уши! – скомандовала Франческа. Сальваторе и Флавио послушались.

Она снова закричала, да так сильно, что звуки доносились сквозь прикрытые уши. Гиана отступила и спряталась в пещеру. Они побежали к причалу, стараясь не оборачиваться. Уже в катере переобулись, выкинули кроссовки за борт и поплыли обратно в Лидо. Франческа отрывисто дышала, обхватив шею ладонью. При каждом вздохе раздавался сдавленный хрип надорванного голоса.

Адреналин пульсировал в теле Сальваторе, руки дрожали. Он придерживал рюкзак с оборудованием и думал о том, что ноги его больше не будет на этом чертовом острове. Закончит проект и тут же уедет обратно в Рим, в свою уютную квартиру на мансардном этаже с видом на вокзал Термини и мандариновыми деревьями, растущими во дворе дома. И больше никогда не будет игнорировать интуицию. Даже за огромную премию. Внезапно сердце сжалось колючим комом – ведь в таком случае он больше никогда не увидит Франческу.

Несколько дней после этого Сальваторе провел за планшетом, расчетами и программой AutoCAD, прорисовывая двухэтажный особняк по заказу Феоре. Он постарался нырнуть в работу с головой, чтобы забыть все происходившее на острове. Из номера он выходил только к ужину, уплетал пасту или лазанью, глядя на залив, а затем они с Франческой отправлялись на вечернюю прогулку вдоль берега, нежно сжимали ладони друг друга, обсуждали чаек и архитектуру, обходя стороной опасную тему. Но далекая верхушка башни выглядывала из зеленых зарослей, врезалась в облака и напоминала о существовании Повельи. Франческа очень грустила из-за того, что ей не удалось ничего узнать о маме. Не нашлось ни одной, даже крошечной зацепки.

О второй вылазке Паскаль так и не узнал, Флавио каждый день уплывал куда-то на катере, в отеле было тихо и спокойно. Начало даже казаться, что произошедшее – лишь страшный сон, яркий и нереальный. Чем больше времени проходило, тем сильнее все стиралось из памяти, эмоции притуплялись, и только легкая хрипотца в голосе Франчески напоминала о прекрасном пении из пещеры, громком крике и засаленном лоскутном свитере на лохматом существе.

В один из дней они с Франческой даже съездили в Венецию. Гуляли по многочисленным мостам, по широкой площади Святого Марко, полюбовались готическим дворцом Дожей, палаццо Контарини дель Боволо с многоярусными лоджиями и стрельчатыми арками. Франческа провела Сальваторе по самым потаенным местам города и нетуристическим тропам. Но ничего особенного, родного, он так и не ощутил к помпезным домам, стоящим на воде.

Спустя неделю раздался звонок с незнакомого номера. Мужчина представился низким голосом, и у Сальваторе похолодели руки: звонил Габриэль Феоре, сказал, что он приехал в Венецию и хотел бы лично посмотреть на место для строительства особняка, а заодно узнать, как продвигается проект. В шесть вечера Сальваторе надо быть на причале Лидо, они отправятся на остров вместе. Феоре не спрашивал, он ставил перед фактом, не терпя возражений. Сальваторе понял, почему даже Армандо не смог сопротивляться. В динамике раздались гудки, он кивнул пустоте, сглотнул и принялся судорожно заканчивать эскизный проект особняка, чтобы было что показать.

Закат опускался над заливом, персиково-малиновым желе ложился на воду и растекался по волнам. У причала ждал катер с незнакомым водителем, кучерявый грузный мужчина надраивал палубу и насвистывал въедливый мотив популярной песни. Сальваторе теребил лямку рюкзака, куда на всякий случай положил еще одни сменные кроссовки, купленные в единственном на весь Лидо обувном магазине. Он хотел сходить туда вместе с Франческой, но она куда-то пропала.

К причалу приближался тяжелой поступью высокий худощавый мужчина в черном костюме, шляпе и лакированных туфлях. Длинные седые волосы были собраны в хвост и свисали на чуть сгорбленную спину. Глаза и половина сухого лица со впалыми щеками прятались под темными стеклами очков, в руке он держал объемный чемодан. Неужели не успел заселиться в отель? Он совсем не походил на бизнесмена, скорее на странноватого наследника, которому посчастливилось завладеть богатствами почившей бабушки-миллионерши.

– Синьор Манчини, рад с вами познакомиться. – Феоре говорил сдержанно, нехотя. Протянул руку Сальваторе, тот пожал ее: ладонь Габриэля оказалась ледяной, несмотря на тридцатиградусную жару.

Они обменялись парочкой дежурных фраз о погоде и проекте, погрузились на катер и отправились в сторону острова Повелья. Плыли в тишине, Феоре застыл как статуя, смотря на уходящее солнце. Вода в этот день вела себя неспокойно: большие волны поднимались и опускались, катер то и дело подкидывало и с брызгами бросало вниз. У Сальваторе тряслись руки, он решался заговорить первым, остров стремительно приближался.

– Послушайте, я тут кое-что узнал о Повелье... – выдавил он.

– Что же? – Феоре развернулся с поразительной бодростью и темными стеклами очков уставился на Сальваторе.

– Дело в том, что... – Мысли сбивались, он не знал, как подобрать слова. – У меня есть ощущение, что остров проклят. В лесу бродят странные тени, а в пещере живет жуткое существо, я не знаю, как это объяснить. Повелья усеяна пеплом людей.

Феоре усмехнулся и снял очки. Под ними оказались черные глаза с нависшими веками и широкими густыми бровями. Радужки заблестели, губы растянулись в улыбке, но взгляд остался сосредоточенным и острым.

– Какое такое существо? – с насмешкой спросил Габриэль.

На щеках Сальваторе проступил румянец, в груди что-то надломилось. После всего увиденного на острове ему жуть как не хотелось ехать туда снова. Но и доказывать этому типу что-то бесполезно. Габриэль выглядел невозмутимо, рядом с ним было очень некомфортно.

– Извините, наверное, мне показалось, – протянул Сальваторе и отвернулся, не выдержав тяжелого взгляда Феоре.

Тот хмыкнул и вернул очки обратно на переносицу. Когда они причалили к берегу, водитель остался в катере, Габриэль с чемоданом в руке поднялся вслед за Сальваторе на хлипкий деревянный причал, спрыгнул на рыхлый сероватый песок и пошел в сторону психбольницы, утопая лакированными туфлями в пыли и пепле.

Когда они добрались до места, Сальваторе достал планшет, начал показывать проект особняка и объяснять, где и что он запланировал. Габриэль слушал с задумчивым видом и периодически кивал. Сальваторе чувствовал себя как на сдаче сложного экзамена в университете, когда нужно впечатлить строгого преподавателя. Вот только Феоре совсем не походил на работника сферы образования, скорее на сотрудника агентства ритуальных услуг или мрачного персонажа, сошедшего со страниц книг Брэма Стокера.

Солнце нырнуло за горизонт, от залива повеяло прохладным соленым ветром. Пахло хвоей, пеплом и терпким парфюмом Феоре. В катере Сальваторе не сильно его чувствовал, но здесь, в лесу, шлейф аромата добрался до ноздрей. Различались ноты табака, сандала и горькой полыни. Мышцы на лице Габриэля застыли в напряжении, он стоял, не выпуская чемодан из рук.

– Если вас все устраивает, завтра приступлю к согласованию с администрацией города, – подытожил Сальваторе и остановился, ожидая реакции. Повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь шелестом листьев и далеким криком чаек.

Между деревьями в отдалении мелькнула тень, хрустнула ветка, запахло серой. По спине Сальваторе пробежали противный холодок и вереница мурашек, ладони вспотели, планшет чуть не выпал из рук. Феоре снял очки и впился холодным взглядом в лицо Сальваторе. Еще одна тень пришла в движение, уже с другой стороны, но Габриэль не стал отвлекаться. Свет меркнул на глазах. То ли черные глаза Феоре поглотили сознание, то ли остров накрыло тучей, то ли тени не оставили просветов между деревьями. В лесу кто-то копошился, тут и там хрустели ветки, доносился противный писк, перешептывания и хрипы, виднелись большие мохнатые уши, костлявые тельца, острые колпаки и растопыренные лапы с длинными коготками. Пульс бешено стучал, руки дрожали, в сознании мелькали воспоминания о прошлых визитах на Повелью. Хотелось схватить рюкзак и бежать что есть сил, запрыгнуть на катер и плыть как можно дальше от проклятого острова, ненормального заказчика и теней, которые приближались, зажимая в круг.

– Кое-чего не хватает для фундамента особняка, – раздался холодный сухой голос Феоре.

– Чего же? – Сальваторе сглотнул соленую слюну.

– Твоего праха.

Феоре размахнулся чемоданом. Прозвучал глухой удар. Из глаз посыпались звезды. Темнота окончательно поглотила пространство: тени снова оказались сильнее.

Сальваторе очнулся от сильного жара, исходившего от костра: пекло лицо и шею. Голова раскалывалась, запястья были туго перетянуты и сильно болели. Деревья, подсвеченные языками пламени, отбрасывали плотные тени. Шум листвы, писк, копошение, треск веток, нестерпимый смрад и перешептывание усилились десятикратно и раздавались совсем рядом. Сальваторе присмотрелся: лес кишел ушастыми линчетто, эльфовидными фолетти, мохнатыми моначьелло, пухлыми барабао и бесплотными духами, сотканными из густого голубоватого дыма. На некоторых из них виднелись белые маски с острыми клювами и круглыми отверстиями для глаз. Они походили на жутких птиц-переростков.

От непонимания происходящего было совсем тошно. Кто такой этот Феоре? Маньяк? Но тогда зачем так усложнять задачу, действуя через компанию и проект? И почему именно он, Сальваторе, ему понадобился? Для чего нужно было ждать, пока он спроектирует модель особняка? Бред какой-то.

Рядом горел большой костер, Габриэль суетился вокруг него, доставая предметы из чемодана. Он нарисовал баллончиком белую линию вокруг огня, расставил черные ритуальные свечи, убрал подальше от пламени ветхую книгу в потрепанной кожаной обложке с изображением перевернутой пентаграммы и неразборчивыми символами. Рядом лежало большое зеркало с нарисованными кровью рунами. Правое запястье отозвалось ноющей болью, как бы намекая, чья это кровь. Сознание прояснялось, туман в голове рассеивался, уступая место неуместному любопытству.

– Праха одного архитектора будет маловато для строительства целого особняка, – съязвил Сальваторе и закашлялся от попавшего в горло дыма.

– Ты прав, – ответил Феоре, не отвлекаясь от зажжения ритуальных свечей. – Как же нам повезло, что остров усыпан прахом десятков тысяч людей. Вот только особняка не будет. Мы сделаем кое-что куда более ценное.

– Очень жаль, синьор Феоре, – делано расстроенным голосом протянул Сальваторе и снова закашлялся. Горло горело огнем и требовало хотя бы капельку воды. – А я так старался, жизнью рисковал, делая обмеры на этом чудесном острове.

– За это не переживай, твоя жертва точно будет не напрасной, – совсем буднично парировал Габриэль, поправив шляпу, которая так и норовила упасть в огонь.

– Позвольте все же узнать, ради чего мне предстоит оставить после себя лишь горстку пепла? – Сальваторе пытался заглянуть в глаза Феоре, понять, не розыгрыш ли это.

Габриэль захохотал каркающим хриплым смехом, похожим больше на скрежет металла по кафельной плитке. Даже нечисть, суетившаяся в лесу, содрогнулась. Воздух пропах костром и заставлял глаза слезиться. Сальваторе трясло.

– Всему твоему роду отребьев следовало бы превратиться в пепел. – Феоре сплюнул в костер. Сальваторе начал судорожно перебирать в голове, кто же мог так сильно насолить ему. – И как удачно, что на тебе ваша гнусная фамилия прервется.

Габриэль снова покопался в чемодане, извлек оттуда пожелтевшую папку и бросил к ногам Сальваторе. Там было написано: «Результаты эксперимента по трепанации черепа № 143», ниже значилась подпись: «Доктор К. Манчини». Он затрясся, словно током ударило. Теперь стало понятно, что за дальние предки обитали когда-то в Венеции. Сальваторе пришел в дикий ужас: сто сорок три... Минимум столько душ загубил его прадед по линии отца, и сейчас они смотрят из леса, желая крови.

Голову пронзило внезапной болью, как тогда, при первом визите на остров. В сознании вертелась чудовищная догадка, соглашаться с которой не хотелось. Башня, тени на стенах, неровные ступени, соленый воздух и нечеловеческий страх, свербящий внутри. Раз за разом, много лет Сальваторе видел этот сон, который оказался воспоминанием. Последние жуткие образы в сознании обезумевшего доктора перед гибелью. Тени оставили след, и Сальваторе, как потомку, достались видения. Снилось ли то же самое отцу и деду? Но это неважно – их давно нет в живых. Но теперь причина их смерти не казалась такой уж понятной: инсульт мог произойти и из-за сильного испуга.

– Чего вы хотите от меня? – уже серьезно, без тени иронии спросил Сальваторе Манчини, раздираемый сожалением. Хотелось смыть с себя эту фамилию, как налипшую грязь.

– Тебе предстоит сделать благородное дело. – Феоре развернулся к нему и посмотрел холодными глазами глубоко внутрь. – Ты поможешь спасти несчастную душу девушки, которая погибла от рук такого же выродка, как твой прадед. Это случилось прямо в палате психбольницы во Флоренции. Он посчитал ее сумасшедшей, пичкал лекарствами, на которые у нее оказалась сильнейшая аллергия. А она всего лишь владела магией, сила переполняла ее, но она совсем не умела ею управлять и случайно прикончила горничную, когда та решила украсть фамильное украшение. Моя милая бедная Паола. Скоро мы снова встретимся.

– Но при чем здесь Повелья?! – не унимался Сальваторе.

– Оглянись. – Габриэль обвел взглядом деревья, духов и существ. – Остров усыпан пеплом человеческих тел, наполнен нечистью, неупокоенными душами – и при этом совершенно пустой. Это же идеальное место для создания алхимических ворот! Но есть один нюанс: мне нужна сила местных духов. И только месть может заставить их помогать мне. Отмщение за утраченные жизни, за все пережитые страдания, за то, что они вынуждены скитаться целую вечность по забытому острову, за то, что боль и обида так сильно завладели ими, что некоторые превратились в мелких монстров, которые делают гадости людям. И теперь их утешит только показательная казнь единственного наследника рода Манчини.

Договаривая последнюю фразу, Феоре зло ухмыльнулся и достал пластиковую бутылку с мутной жидкостью. Судя по запаху – бензином. Он начал поливать Сальваторе.

– Это бесполезно, – выдохнул Сальваторе из последних сил, вспомнив все, что ему рассказывала Франческа о призраках и колдунах, пока они гуляли вдоль набережной. – Возвращенная душа превратится в такого же бесплотного духа, как и те, что скитаются по острову.

– Неужели ты думаешь, что я этого не предусмотрел? – Габриэль сверкнул глазами и щелкнул пальцами, из-за деревьев появился водитель катера. Он вел перед собой связанную стройную девушку в оливковом сарафане и с длинными вьющимися волосами. Она мычала из-за кляпа во рту и плакала, водитель толкнул ее вперед, а потом усадил на траву возле костра.

– Франческа! – хрип раздался прямо из груди Сальваторе, страх смерти отступил, уступая новому испепеляющему чувству – переживаниям за Франческу. Она лишь промычала в ответ и зажмурилась от дыма и слез.

Феоре провел ножом по запястью Франчески, в свете костра проступили бурые капельки крови, он собрал их в небольшую стеклянную колбу, в которой уже плескалась зеленоватая жидкость, опустил туда длинный рыжий волос, закрыл крышкой с цепочкой и повесил на шею Франческе. Затем он взял в руки книгу и начал зачитывать на латыни:

– Spiritus Povegliae insulae vos appello!^[27] – Громкость голоса нарастала с каждым словом, он двоился, разваливался на куски и снова собирался в зловещем созвучии. – Da mihi fortitudinem tuam, et accipe animam prolis tortoris ex familia Mancini!^[28]

Лес зажегся сотней тусклых голубоватых огней, свет струился, медленно тянулся в сторону зеркала с рунами. Он вился прозрачными нитями, исходящими от духов острова: от силуэтов мужчин и женщин в старомодных одеждах, от линчетто, фолетти, барабао и другой нечисти. Он впивался в рябящую зеркальную гладь, круги расходились волнами от центра к краям, кровавые руны горели. Феоре зажег факел и начал медленно приближаться к Сальваторе.

Он сжался от страха, задергался, пытаясь высвободиться, майка и штаны, насквозь мокрые от бензина, липли к коже, еще мгновение, и они загорятся, сжираемые огнем. Сальваторе отвел взгляд к лесу, чтобы не видеть момент, когда тела коснутся языки пламени. Среди бесплотных духов и мелких монстров появилась еще одна фигура. Из плоти и крови. В широком низком силуэте он узнал Флавио: тот активно махал руками над головой, закрывал уши и тыкал куда-то в сторону. Сальваторе быстро сообразил, что нужно делать: он оттолкнулся со всей силы от земли, повалился, одно ухо прижал к траве, а второе прикрыл плечом.

Спустя мгновение он увидел, как Феоре остановился, развернулся и вместе с факелом медленно направился в сторону леса, словно завороженный. Водитель катера с блаженным выражением лица последовал за ним. Так вот как они с Флавио выглядели, когда поддались пению гианы! Сальваторе, судорожно глотая воздух, смотрел на удаляющиеся фигуры, пока не подбежал Флавио и не начал развязывать веревки. Сначала освободил Франческу, затем Сальваторе. Из глубины леса раздались страшные мужские крики, полные ужаса. И быстро стихли.

– Buon appetito, dolce Giane^[29], – Флавио растянул фразу на манер дядюшки, когда тот подавал блюда гостям.

– Но как?! – Франческа достала кляп изо рта и теперь потирала красные запястья. – Как тебе удалось заставить гиану прийти сюда и запеть?!

– Это не я. – Флавио развернулся в сторону леса.

Из-за ствола массивного дуба вышел Паскаль Каравелло, впервые за долгое время он улыбался. Франческа подошла к нему и обняла.

– Есть причина, по которой я оберегал тебя от этого острова, – Паскаль говорил тихо, словно извиняясь. Затем отстранился от Франчески и развернул ее в сторону леса.

Из-за дерева появился силуэт невысокой женщины в штанах и футболке. Ее кудрявые волосы спадали на плечи, доброе лицо светилось от радости. Она сильно напоминала Франческу, только старше.

– Мама?! – Франческа вскрикнула и ринулась в ее сторону. Она попыталась обнять женщину, но та растворилась в воздухе, а потом собралась обратно в призрачный силуэт.

– Ванессы больше нет, это ее дух, застрявший на острове... – пояснил Паскаль. – Это она смогла уговорить гиану помочь нам. За столько лет на острове она успела понять, как можно воздействовать на нечисть. Гиана охотнее всего пошла на контакт.

– Почему? Почему ты не сказал мне? – Франческа с укоризной посмотрела на отца.

– Иначе ты бы не вылезала с этого острова, – сконфуженно пробубнил Паскаль. – А это, между прочим, опасно! Смотри, сколько здесь нечисти!

Линчетто жалобно запищали, прикрывая большими ушами мордочки, фолетти заскребли коготками по деревьям, барабао возмущенно зафыркали, словно поняли, что речь о них.

– Мама, я так скучала по тебе! Мне столько всего нужно рассказать тебе! – Слезы текли ручьями по щекам Франчески.

– Милая, я тоже, тоже соскучилась! – Ванесса прижала руки к полупрозрачной груди, словно где-то там внутри все еще билось горячее материнское сердце.

– Гмм... Не хотелось бы вас прерывать, но что мы будем делать вот с этим? – Флавио кашлянул и показал на поверхность зеркала, которое теперь представляло светло-голубую светящуюся массу, переливающуюся и вибрирующую.

Поняв, что казни и расправы над врагом не будет, духи и нечисть пришли в движение. Монстры грозно фыркали и надвигались на них, призраки плыли по воздуху с отразившейся на лице жаждой крови.

– Я знаю, что с этим делать. – Сальваторе подошел к Франческе, снял с ее шеи колбу, разбил ее о землю, а осколки бросил в костер. Затем твердой поступью пошел навстречу нечисти и духам. – Я знаю: вы все собрались сегодня, чтобы увидеть, как умирает наследник рода Манчини. Потомок того, кто причинил вам боль и страдания. Вами движет желание отмщения, но моя смерть ничего не изменит. О, поверьте, как бы я хотел предотвратить все то, что с вами сделал мой давний предок. Простите меня за то, что я не в силах исправить прошлое. Но у меня есть идея, как освободить ваши души! Если я правильно понял, алхимические ворота – это портал на ту сторону. Через него могут пройти как оттуда, так и отсюда.

– А это идея! – подхватил Паскаль. – Гениально, синьор Манчини.

– Да, это действительно может сработать, – задумчиво сказала Ванесса.

– Вам всего лишь нужно пройти через портал, и вы окажетесь на той стороне, вы будете свободны! – поддержала Франческа и показала на лежащее на траве светящееся нечто.

Нечисть и духи остановились, замерли и недоуменно посмотрели на портал.

– Ну же, это ваш шанс обрести покой! – взмолился Сальваторе, вглядываясь в пустые глаза призраков.

Они продолжали стоять. Никто даже не шелохнулся.

К зеркалу робко подошел линчетто, а потом с разбега прыгнул в него, издав пронзительный писк. Горстка пепла осыпалась на землю, его дух затянуло в поток света. Вслед за ним отправились барабао, фолетти, моначьелло и призраки. Они один за одним ныряли в портал, превращались в серый пепел и испарялись. Когда поток уже почти закончился, из леса появилась еще одна фигура. Знакомый лоскутный свитер нацеплял на себя листвы и веток, виднелись свежие пятна крови. Гиана молча прошла к порталу и тоже юркнула в яркий свет. Вязаные лоскутки обуглились и разлетелись пеплом.

В лесу воцарилась умиротворяющая тишина. Ванесса окинула взглядом Франческу, Паскаля, Флавио.

– Настала моя очередь. – Ванесса подошла к зеркалу и остановилась.

– Мама! – Франческа подошла к ней и снова попыталась коснуться, но быстро отдернула руку. – Я ведь так и не успела сказать, как сильно я тебя люблю...

– Для этого не нужны слова, милая, я всегда это знала. – По прозрачной щеке призрака поползла слеза. – Прощайте, мои дорогие, берегите друг друга. И помните, что я люблю вас!

– Всегда и навеки... – прошептал Паскаль. – Встретимся с тобой на той стороне.

Ванесса пролетела по воздуху и нырнула в портал, спустя мгновение кудрявая макушка скрылась в потоке света. Она растворилась, отправилась дальше.

Сальваторе, больше не в силах сдерживаться, решил подойти к Франческе и крепко ее обнять, наплевав на то, что подумают Паскаль и Флавио, но остановился. В ее сторону ползла коричневая змея. Паскаль тоже заметил ее и оторопел, Франческа вскрикнула и застыла. Адреналин подскочил в крови, но никто не решался шевельнуться. Змея шипела, извивалась, пробиралась сквозь сухую листву и сероватую от пепла землю. Сальваторе схватил бутылку с остатками бензина, вылил ей на голову. Змея зашипела сильнее, заворочалась: бензин попал в глаза, и она потеряла ориентацию в пространстве. Сальваторе схватил ее за хвост и бросил в костер. Она вспыхнула и загорелась, запахло жареным.

Все выдохнули, ошарашенный Паскаль пожал руку Сальваторе. На нем лица не было: видимо, очень испугался за Франческу. Она же подошла и крепко обняла Сальваторе. Паскаль и Флавио одобрительно кивнули. Затем все вместе взяли зеркало с четырех сторон и бросили в разгоревшийся костер. Пламя сожгло руны, нанесенные кровью, портал исчез, поверхность снова отражала реальность. По отражению пошла глубокая трещина, и оно разлетелось на множество мелких кусочков.

– Покойтесь с миром, – прошептал Паскаль и опустил голову.

Пока они плыли на катере в Лидо, Паскаль рассказал, что произошло с Ванессой. Много лет назад, когда Франческа была еще маленькой, они с женой были учеными и занимались изучением итальянских мифов и фольклора. В тот день они решили тайком исследовать остров Повелья, вокруг которого витало множество легенд.

Когда они с Паскалем шли вглубь острова, им действительно попался один из представителей мифологии: перед ними мелькнул черный колпак мохнатого существа, и они погнались за ним. Нечисть оказалась очень прыткой и скрылась за густой растительностью. Пока Ванесса высматривала, куда же она побежала, ее укусила змея. Ванесса скончалась почти сразу, яд оказался слишком сильным. Паскаль ничего не успел предпринять.

После этого Паскаль забросил науку. Он понял, что теперь должен стать для Франчески не только отцом, но еще и взять на себя обязанности матери. Поэтому на накопленные деньги он решил создать семейное дело: построил виллу, организовал там отель и назвал его «Вилла Ванесса», в честь жены. Место он выбрал такое, чтобы открывался вид на Повелью. Ванесса часто снилась ему: она бежала по лесу и просила спасти. Однажды он все же вернулся на остров и встретил там ее дух. С тех пор он периодически наведывался на Повелью, виделся с ней. Ванесса даже после смерти продолжила изучать мифических существ и делилась наблюдениями с Паскалем. А он держал все в строгом секрете. В остальные дни Паскаль устраивался на крыльце виллы на закате и смотрел вдаль, мысленно посылая привет духу Ванессы на остров.

А когда недавно он заметил пропажу Франчески, то начал звонить ей, но телефон был недоступен. Тогда он начал набирать Сальваторе, но и тот пропал. Позже с ним связался Флавио и рассказал, что рыбаки видели, как Франческу везут на катере в сторону Повельи. Паскаль понял: что-то не так – и вместе с Флавио отправился на помощь.

Франческа заплакала и крепко обняла отца, он сложил на ее спине морщинистые руки и заплакал тоже.

Когда они вернулись на виллу и уже собирались разойтись по комнатам, чтобы принять душ перед ужином, в гостевом холле скользнула странная тень и спряталась за диваном. Франческа пошла за ней, но существо выбежало и направилось в сторону кухни. Сальваторе узнал его: это был тот самый моначьелло в сером балахоне. Только теперь у него на голове был не черный, а красный колпак. К удаче. Нечисть снова прыгнула за диван и притаилась. Сальваторе заглянул туда и удивленно хмыкнул. Остальные подошли к нему и увидели серо-коричневого упитанного кота с игрушечной красной шапочкой между ушей. Он выставил лапу вверх и как ни в чем не бывало начал вылизывать ее. Затем вскочил и принялся тереться о ноги Паскаля.

– Пап, кажется, у нас завелся домовой, и он выбрал себе хозяина! – заулыбалась Франческа.

– Видимо, он посчитал нас бедняками. – Паскаль озадаченно почесал затылок, опустился на корточки и погладил кота. – Потому что в богатых домах моначьелло ведут себя как полтергейсты.

Кот довольно замурчал, словно подтверждая слова, и продолжил тереться о ноги хозяина, чтобы тот не вздумал его прогонять.

– Что ж, зато теперь зловредной нечисти сюда путь заказан, – улыбнулся Флавио и тоже погладил кота.

– Па-а-ап... Нас стало больше, и туристы вернулись после карантина, – издалека начала Франческа, наматывая кудрявую прядь на палец. – Может, нам пора расширяться и строить еще одну виллу? Знаю я одного хорошего архитектора...

Сальваторе приобнял ее за талию, кот сбросил с головы шапочку и закатил под диван. Теперь он походил на самого обычного домашнего кота.

– А черт с вами, построим! – Паскаль махнул рукой.

– По счастливой случайности у меня и проект дома уже готов, – улыбнулся Сальваторе и крепче прижал к себе Франческу. – Но без личного контроля здесь никак не обойтись. А то знаете, как бывает с заказчиками... Так что, пожалуй, я останусь в Лидо.

Франческа радостно вскрикнула и обняла Сальваторе.

На этот раз тени оказались слабее... любви.

Шестое солнце
Виктория Павлова

С каждым годом^[30], сидя в каморке, выделенной приходской общиной, дон Ренато все больше забывал, что значит быть живым. С каждым днем ветер тянул из него последние капли жизни и уносил в раскрытое окно, оставляя взамен черноту на коже. Ветер никогда не подарит ему покоя. Друг и враг, он будет преследовать дона Ренато до последнего вздоха и успокоится, только когда уничтожит.

Иногда казалось, что ветер вот-вот заговорит с ним, но он молчал. Молчал так давно, что дон Ренато почти потерял надежду.

Из окна потянуло резким, навязчивым ароматом жареной курицы с соседнего рынка, смесью приправ и кукурузными лепешками. Дон Ренато скривился и отбросил носок, который не удавалось надеть уже несколько минут: не гнулась спина, не слушались пальцы. Он собрался закрыть ставни, но стоило только дернуться, как поясницу прострелило. Невозможно это терпеть! И боль в спине, и ароматы человеческих грехов – чревоугодия и жадности. Дон Ренато сдержал стон, но злость сдержать не удалось. Махнул рукой, и ставни с треском захлопнулись.

Сосед через стенку сразу завопил, мол, нечего пугать людей, и дон Ренато поморщился. Пойти бы сейчас, унять этого осла да как следует вразумить! Но он остался в кресле: от резкого движения рукой и потраченных усилий спина заболела сильнее. Тело одеревенело, а в наступившей тишине мучительно не хватало шепота ветра.

Дон Ренато переводил взгляд с ноги в носке на второй носок, который валялся рядом с босой ступней, и с ненавистью переживал очередной прилив злости, ощущая, как в висках пульсирует кровь. Кто он теперь? Просто жалкий старик, чье прошлое больше не имеет значения, а будущее так и вовсе безрадостно. Могущество обернулось пшиком. Горечь осознания была уже не такой яркой, как раньше, но по-прежнему вызывала ярость.

Запахи с улицы висели в комнате, подпитывая раздражение. Кресло под доном Ренато скрипнуло, но это успокоило: привычный звук повседневности, да и ароматы от кресла исходили свои, родные – затхлости, перемешанной с застарелым табаком и кукурузной мукой. Дон Ренато слегка покачивался под скрип и ждал, пока вернется привычный дух прелой древесины от ветхого потемневшего шкафа и сладковатый запах свечей на сундуке.

Он осторожно вытянул ноги и, боясь потревожить спину, пошевелил пальцами. Надо же! Двигаются – и даже без боли. Хотя до пяток уже не дотянуться. Придется ходить в одном носке, пока не отпустит. Проклятие на это тело! Жалкий сосуд, медленно превращающий его в развалину.

– И ты будь проклят! – проворчал дон Ренато, потрясая в воздухе кулаком. Он обращался к тому, чье имя запретил себе произносить даже в мыслях; к тому, кого ненавидел всей силой несломленного духа. – Будь проклят, обманщик! Мерзкий червяк! Собака, поклоняющаяся грязи! Думаешь, поборол меня? Нет, еще посмотрим, кто кого! Не веришь, что я могу все? А я могу! Могу все! Погоди... доберусь до тебя! Найду способ!

Кресло под ним жалобно скрипнуло и, словно обиженное его вспышкой, перевернулось. Дон Ренато рухнул на пол, покрытый слоем грязи, на который он старался не смотреть вот уже несколько лет.

– Дон Ренато, мы знаем, что вы еще сами ходите в туалет! – заорал сосед и постучал в стену. – Не надо каждый раз сообщать об этом всем в доме.

– Чтоб ты сдох, собака колченогая! – прорычал дон Ренато, глотая слезы унижения.

Может, сдаться? Остаться лежать, недвижимо и безучастно. Его не хватятся, только обрадуются, что он замолчал. Никто не зайдет справиться о его здоровье. Дон Ренато уткнулся носом в свой шлепанец и расплакался. Он не выбирал такой путь. Его выбрали за него, запихнув в это немощное тело, которое словно застыло на границе между жизнью и смертью, обрекли на пытку страшнее всех известных человечеству – медленное и вечное угасание. Даже капитуляция ничего не изменит, ведь это тело не хотело умирать.

Нет уж, такого удовольствия он им не доставит. К тому же осталось невыполненное дельце: он должен вернуть себе законное место в семье. Поэтому надо ждать. Ждать, сколько придется. Он выгрызет у судьбы шанс отомстить. Месть должна быть выверенной, безупречной. И в этот момент дон Ренато понял: ничто не может быть слаще, чем хладнокровный триумф над теми, кто бросил его.

Он нащупал кресло и рывком подтянул себя ближе к нему. Отплевываясь от пыли и цепляясь за подлокотники, встал сначала на колени, потом на ноги и в конце концов тяжело бухнулся на промятую подушку. Выдохнул и долго с мрачным отвращением изучал тощие костлявые пальцы на правой ноге. С каждой секундой смотреть на них хотелось все меньше. Как до этого дошло? Как он докатился до такой жалкой жизни?! Было время, когда перед ним падал ниц сам губернатор Толуки. Да что губернатор, сам президент!..

Дон Ренато осознал, что мысли начинают ходить по кругу. Хотя чем еще заниматься, когда заняться решительно нечем? Нет, все-таки кое-что у него осталось. Дон Ренато поразмышлял над последствиями: боль в спине, перерастающая в многодневные мучения, когда не можешь встать, сесть, даже повернуть голову, а ноги приходится подволакивать, потому что они будто потеряли связь с телом. Поразмышлял о черноте, обволакивающей тело и сердце и...

А если?.. Нужно совсем немного. Чуть-чуть! Взять капельку силы. Ничего страшного. Капельку-то можно. А иначе голый уродливый большой палец на ноге и огромная мерзкая шишка будут донимать его весь день. Он шевельнул рукой. Носок подлетел в воздух и сам напялился на торчащие костлявые пальцы. Маленький фокус, да.

Дон Ренато вытер вспотевший лоб и снова погрозил в воздухе кулаком:

– Из-за тебя у меня такая никчемная жизнь! Да разве это жизнь? Одурачил меня! Сделал подарочек! Жизнь ветром просвистела, а что в итоге?

Над головой, на втором этаже, что-то гулко бухнуло.

– Да чтоб вас там сгребло в одну кучу! – заорал он. Игнорируя острую боль в пояснице, схватил клюку, стоявшую у стены, и постучал в потолок. – Пропадите вы пропадом! Замолчите, дьяволы!

Сверху затихли.

Квартира над ним долго пустовала, но вчера, похоже, кто-то туда въехал. Весь вечер они шумели: звонкий голос женщины терзал слух, и целая толпа детей топала, как стадо бродячих мулов. Еще и двигали что-то до полуночи, будь они прокляты! Еще одни бесполезные неудачники будут жить своей пустой беспечной жизнью. Ему от их неверия сил не прибавится и легче не станет.

Хлопнула дверь, топот ног на лестнице разнесся по всему дому, а потом сверху крикнул тот самый звонкий голос:

– Хорхе, сынок, не задерживайся после школы, сразу домой – делать уроки. Обед будет на столе. Я вернусь поздно.

– Хорошо, мам, – пискляво ответили под окном. Топот пронесся по двору и затих. Мальчишка убежал.

Дон Ренато успел заметить только тень от быстро мелькнувшего силуэта, подождал еще, но тишину больше ничто не нарушало. Неужели все братья и сестры этого мальца остались дома, прямо над головой, чтобы шуметь и портить жизнь в самые неподходящие моменты?

– Вечно от людей шум и суета, будто жизнь их пройдет впустую, если они не пошумят как следует, – ворчал дон Ренато. – Как саранча. Толкаются, бегают, от них только разрушения и гам...

Дон Ренато глубоко вздохнул, набираясь сил, и встал. Посмотрелся в мутное зеркало над умывальником, в очередной раз скривившись от того, что видит, а потом, захватив клюку и черствую кукурузную лепешку с комода, поплелся к двери: предстоял долгий путь во двор. К обеду как раз доберется.

Как только он устроился в тени, сразу же глубоко вдохнул. Ветер сменился и теперь приносил запахи цветущих вдоль асфальтовой дороги деревьев – пряный терпкий аромат весны и жизни. Пушистые желтые кроны акации и фиолетовые цветки табебуйи делали это местечко сносным. Дону Ренато нравилась их улица с разноцветными фасадами, по сути тупик, зато тихий и спокойный. Дорога уводила куда-то, где, возможно, было лучше, чем здесь, но дон Ренато не мог туда попасть – спина не позволяла. Он снова принюхался, пробуя сладковато-терпкий аромат акаций и табебуйи на вкус.

Солнце перевалило зенит, а потом поползло дальше, еще сильнее раскаляя горячий асфальт. Сухой песок дымкой плясал у самой земли, пробуждая жажду. Дон Ренато долго смотрел на небо, но не удержался и украдкой бросил взгляд на правую руку. Так и есть: черное пятно расползлось по ладони. Он с досадой сплюнул. Вот цена его мелким фокусам – мертвая плоть. Это люди виноваты, все из-за людей и их скудных умишек, несовершенной памяти и склонности к глупому веселью. Но в первую очередь из-за их короткой памяти.

Если смириться и не поддаваться соблазну, то пятно рассосется. Нескоро, но рассосется.

Однажды в порыве злости он перевернул машину прежнего соседа Иохелио. Хватило одного движения пальцем. Иохелио был торговцем и болваном, считал себя большим человеком, хотя его магазинчик и стоил-то не дороже старого сомбреро. Он вечно газовал на грузовике прямо под окном и заслужил то, что получил: искореженную машину и потерю магазинчика – ведь возить товар стало не на чем. Он ужасно разозлил дона Ренато тем, что умер. Просто умер, будто не боролся за жизнь, не хотел вернуть магазин, а лег и сдался.

Дон Ренато скрипнул зубами. Дьявол его побери, он бы так тоже хотел. Хотя кого он обманывает? Не хотел бы.

Так вот тогда дону Ренато пришлось всего лишь пару месяцев прятать правую ладонь, на которой плоть почернела и отвалилась до самой кости. Но все же оно того стоило! Проклятие рано или поздно заберет его целиком, он знал это, но уходить в одиночестве не собирался. Когда-нибудь он доберется до того, кто заточил его в этом теле, и покончит с ним раз и навсегда.

Соседка с третьего этажа, донья Лусия, вернулась с работы. Дон Ренато заметил, как она идет по дороге. Вчера при выходе из дома она споткнулась о его клюку и уронила таз с чистым бельем, за что обозвала его индюком. Дон Ренато не остался в долгу, назвав ее клушей. На вспыхнувший скандал сбежалась вся улица. Дон Ренато подробно объяснил всем, что таким неаккуратным, грубым и несимпатичным женщинам, как донья Лусия, в их общине не место, но почему-то его никто не поддержал. Наоборот, обозвали злым грубияном. Идиоты! Улица-то ему нравилась, а вот людишки тут жили мерзкие.

Еще издалека, видимо, заприметив дона Ренато на стуле у входа, донья Лусия подбоченилась, нахмурилась, а подойдя ближе, демонстративно обогнула клюку.

– Опять сидите на дороге у занятых людей, дон Ренато, – неодобрительно заметила она. – Нашли бы уж себе дело.

– Пошла прочь, дьяволица! Не тебе со своим куриным умом соваться в мои дела!

Донья Лусия только фыркнула:

– Да уж, кто бы говорил. Сами без меня и дня не протянете! Но кукурузных лепешек и тепаче^[31] с рынка больше не ждите. Сначала извинитесь!

В дом она ушла, продолжая недовольно бормотать.

К этой почтенной даме он относился неоднозначно: да, она иногда помогала ему по дому, но от нее всегда пахло карамелью, которую дон Ренато не любил. Карамель прилипает к нёбу, языку, а иногда и к зубам, превращает жизнь в мучительную борьбу с обстоятельствами, челюсти устало напрягаются, и в голове свербит мысль: «Может, не стоило начинать?» Каждая встреча с доньей Лусией напоминала ему такую борьбу и будила глухую злость.

– И это современный мир! – обратился дон Ренато к пустому пространству перед собой. – Вот вам и двадцатый век. Где уважение? Где почет старшим? Вон только и знают, что глупости свои болтать, а я вот, я-то... Я-то знаю, как мир устроен, в отличие от всяких недалеких прошмандовок...

Тут он заметил мальчика лет восьми-девяти, который стоял сбоку, на краю дорожки, ведущей к дому, и внимательно слушал. И как он так незаметно подкрался? Мальчик – худенький и невысокий – казался жалким, словно ощипанный цыпленок. Волосенки у него торчали в разные стороны, на щеке темнела ссадина, одежда была коротковата: брюки не прятали исцарапанных лодыжек, а рукава куртки оканчивались чуть ниже локтей. Рот он приоткрыл, словно удивляясь, глаза же его сияли. Дон Ренато прищурился: обычно дети не особенно интересовались его словами.

– А ты чего стоишь? Не подслушивай, – проворчал он.

Мальчик не тронулся с места, а продолжал смотреть с явным любопытством.

– А что значит «прошмандовка»? – спросил он.

– Кхм, ну это значит... Хм, глупая женщина, – ответил дон Ренато, слегка приосаниваясь. – Ты, значит, наш новый сосед? В школу ходишь, так? Ну, чему вас там учат? Вот разве что глупостям, а не тому, что в жизни важно.

– Мы математику учим, и про звезды, и про океаны... – замялся мальчик, но не отводил глаз. – А что важно?

Дон Ренато замолчал. Оглядывая мальчишку с ног до головы, он пытался найти ответ. Посмотрел вдаль, на разноцветные фасады домов, на растущие по краям дороги акации и копошащихся в траве кур.

– Важно не дать другим решать за тебя, как жить, кем быть. Ты должен сам стать хозяином своей жизни, а не болтаться, словно лист на ветру. И не позволять никому о тебе судачить.

Мальчик задумался.

– А если кто-то обижает, что тогда делать? – спросил он серьезно.

– Обижает? – Дон Ренато фыркнул и стукнул клюкой по земле для пущего эффекта. – Тогда, парень, ты должен показать, что тебя обидеть не так уж и просто. Сдачи дай.

– Видите синяк? – Мальчуган подскочил поближе и ткнул ему в нос худой исцарапанный локоть. – Педро Нуньес меня толкнул. Было больно.

– Ну и ты его толкни! – возмутился дон Ренато. – Никому не позволяй себя обижать. Все вокруг только и думают, как тебе навредить, а ты не позволяй. Не будь простаком! Ты их первый толкай.

Мальчик вскинул брови и собрался задать еще один вопрос, но дон Ренато, устав от него, помахал клюкой в воздухе:

– Тебя твои братья и сестры заждались.

– У меня нет братьев и сестер. – Мальчишка нахмурился. – Только мама и я.

Дон Ренато удивился. Вот так сюрприз! Выходит, один мальчик создавал столько шума?

– Ну иди отсюда! К маме. Не мешай отдыхать.

Оглядываясь, мальчишка ушел в дом, а следом за ним тянулись ароматы свежевыпеченного хлеба и грецкого ореха.

«Иди за мной, иди за мной», – прошептал ветер и словно провел по щеке дона Ренато теплой ладонью.

Дон Ренато замер, боясь спугнуть восторг от долгожданного приглашения, а потом представил, как ковыляет вдоль дороги, стуча клюкой, и остался сидеть. «Скоро», – подумал он.

С того дня жизнь дона Ренато изменилась: у него появилась надежда.

Портили предвкушение только новые соседи сверху. Мальчишка носился по лестнице так, что дрожали тонкие стены, топал над головой и все время мелькал под окном, а громкий голос его матери каждое утро терзал слух:

– Хорхе, ты забыл тетради... Хорхе, я сегодня приду поздно... Хорхе, после школы сразу домой...

Мальчишка звонко отвечал, каждый раз выводя дона Ренато из себя. Он стучал клюкой в потолок, а потом долго успокаивался, качаясь в скрипучем кресле. «Шуми, шуми, – думал дон Ренато, – недолго тебе шуметь осталось».

– Донья Лусия, а кто живет у самого входа? – спросил как-то утром звонкий женский голос под окном.

– Ах, да дон Ренато Гонсалес, чудной старик, – ответила донья Лусия. – Такой древний, что даже мой отец не помнил, когда он тут появился. Настоящее стихийное бедствие. Стоит только ему выйти из своей каморки, так обязательно какие-нибудь напасти случаются.

– Ой, а что за напасти?

– Да всякое. Чашки падают, двери хлопают. Все у всех из рук валится, улетает да переворачивается, прямо беда. Так что ты поосторожнее. Лучше совсем с ним дел не имей. Тебе и своих забот хватает.

– Он такой чудной...

– Да уж, это точно! Ходит, как важный петух, рассказывает всем, что знаком лично с самим губернатором и кто там еще знает с кем. Но ты не ведись, Лупе. У бедняги не все дома...

Дон Ренато слушал эти разговоры и представлял, что он сделает с доньей Лусией. Тут и руки по локоть не пожалеешь, лишь бы эта склочная сплетница получила по заслугам.

Когда запасы лепешек и тепаче совсем подошли к концу, дон Ренато решился: пора мириться с доньей Лусией. Как-то раз после обеда, состоявшего из последней горбушки, он пересчитал оставшиеся песо, взял клюку и добрел до двери. Мутное зеркало над умывальником его раздражало. Он сердито протер его рукавом, подышал на него и еще потер. Поймав в отражении кусочек улицы, виднеющейся через распахнутую ставню, он удовлетворенно кивнул и открыл дверь своей комнатки. Вздохнул, добрел до стула у входа в дом, присел на него отдохнуть и задумался, глядя на уходящую вдаль дорогу.

А потом вдруг, словно неожиданно прилетевший ветерок, перед глазами возник мальчишка и принес запах хлеба и грецких орехов. Дон Ренато вздрогнул и проворчал:

– Чего тебе?

– Я сделал все уроки, мама придет не скоро, мне скучно! – выпалил он на одном дыхании.

– А я тебе не нянька, – проворчал дон Ренато.

Но мальчишка не уходил. Стоял и хлопал глазенками, будто ждал чего-то. Дон Ренато попытался игнорировать его, но все косился на сорванца: на подвижное тело, будто состоящее из одних шарниров. У него-то наверняка ничего не болит.

– Сходи-ка на рынок. Купи мне лепешек и тепаче, – нашелся дон Ренато в конце концов. – Держи три песо. И не разлей тепаче по дороге! – крикнул он уже в спину убегающему сорванцу.

Мальчишка обернулся стремительно, как ураган, – дон Ренато опомниться не успел. Отнес все в его комнату, а потом и самому дону Ренато помог добрести до кресла. Мальчишке было все интересно: и потемневший шкаф с единственным пончо, и металлическая кровать с набалдашниками, и облупившийся комод, который служил и обеденным столом, и полкой. Малец все пощупал, обследовал, проверил, крутясь вихрем по каморке, и замер рядом с креслом, снова вылупив круглые темные глаза.

Дон Ренато озадаченно изучал его из-под полуприкрытых век. И как в этот уголок тления занесло такой легкий ветерок?

– Скрип, скрип, – говорило его кресло, помогая думать.

А ветер молчал. Затих, будто вместе с доном Ренато оценивал гостя.

– Ах! – рассмеялся мальчишка. – Мама говорила, что у нас в доме завелся злобный лесной дух каипора^[32] и скрипит корнями с утра до вечера. А это всего лишь вы, дон Ренато!

– Что за каипора? Да этот ваш каипора жалкий неудачник! – фыркнул дон Ренато, при этом важно поправив воротник и выпрямив спину. – Просто сказочка для детской забавы. А вот я в свое время не одно важное дело вел. Был депутатом, принимал решения, в советниках у шерифа числился!

– А у каипора и правда ступни обращены назад, чтобы сбить с толку охотников? – спросил мальчишка, совершенно не впечатленный тирадой.

– Да плевать мне на твоего каипора! Слушай, что тебе серьезные люди говорят! – рявкнул дон Ренато и стукнул клюкой о пол.

У мальчишки от обиды вытянулось лицо, и это не понравилось дону Ренато. Когда на тебя смотрят с интересом – это хорошо, а когда разочарованно – это неприятно. Ветер залетел в окно и будто провел теплой ладонью по щеке. Дону Ренато мучительно захотелось снова услышать его шепот, который скажет: «Вот твой шанс. Вот решение твоих проблем. Удержи его».

Кукурузная мука, просыпанная в углу еще позапрошлой зимой, медленно взвилась белым тайфунчиком. Он затанцевал по каморке, подрагивая и переваливаясь с боку на бок.

Мальчишка быстро обернулся и уставился на тайфунчик, открыв от удивления рот и округлив глаза.

– Ой, у вас в комнате живет чанекес?^[33] – воскликнул он. – А вы не боитесь?

– Чтобы мне да бояться каких-то мелких духов? – возмутился дон Ренато. – Да они пустое место! Я вот в свое время был важным человеком, со мной сам губернатор советовался. – Осознав, что мальчишка его не слушает, дон Ренато сердито ударил тростью по полу. – Никакого уважения к старшим! Чанекес так не умеют. Бездари!

Мальчишка переводил удивленно-озадаченный взгляд с тайфунчика на дона Ренато, и в глазах его зрело понимание.

– Так это вы сделали, дон Ренато? – изумился он. – Вы брухо? Колдун?

Предположение мальца восхитило, хотя дон Ренато думал, что испугает. Взрослые-то обычно в этот момент уже либо убегали, либо нападали, а этот шкет вон глаза таращит и от переизбытка чувств подпрыгивает. Отличный материал для истинно верующего.

– Что-то вроде того, – усмехнулся дон Ренато, подбоченясь. Он почти решил сказать правду, но передумал: зачем? Лучше уж то, что этот неуч поймет. – Скорее нагваль^[34].

– Ух ты! А еще покажете?

Этот искренний интерес оживил в доне Ренато что-то очень глубоко спрятанное, пробудил воспоминания о почти утраченном прошлом. Его сила, его маленький секрет предназначен для людей, для их подобострастного поклонения.

Впервые за очень долгое время его не прогоняли, а напротив – просили быть собой. Наконец нашелся тот, кто способен оценить его по достоинству.

Он выпрямил спину, не ощутив ни капли боли, и в голове будто тоже прояснилось.

Дон Ренато взмахнул рукой, заставляя ветерок маленьким вихрем кружить в середине комнаты. Ветерок ворошил растрепанные волосы мальчонки, трепал его рубашку и ласково гладил дона Ренато по щекам. Но стоит ли все это того? Воспоминания о гниющей руке после истории с грузовиком Иохелио были слишком свежи. Полгода страданий ради минутного удовольствия.

«Давай еще. Смелее. Еще. Ты же хочешь этого», – шептал ветерок, набирая силу, и вот уже от сквозняка начала постукивать дверца шкафа, а пакет с лепешками стал съезжать с комода, рискуя свалиться на грязный пол.

Мальчишка восхищенно смеялся и косился на свою челку, которая танцевала на ветру сальсу все живее и живее, на разрастающийся тайфунчик, а потом...

– Хорхе, домой! – прозвучало на всю улицу.

Мальчишка охнул и убежал, оставив дона Ренато в облаке оседающей мучной пыли со слабым ароматом грецких орехов, и почему-то казалось, что с уходом сорванца места в каморке стало меньше.

Ночью ему снились мраморные ступени и резная каменная маска, курящая трубку, из которой вырывался, казалось, самый настоящий ветер; снился алтарь, усыпанный свежими лепестками белых и красных цветов. На нем покоились подношения – пряные травы, яркие перья, плоды. Только что вырванное сердце добровольца еще билось, орошая кровью дары для бога. Барабан отбивал ритм – «Хочу! Хочу! Дай! Хочу! Хочу! Дай!», – ветер жадно подхватывал дары и забирал с собой. Вокруг босые танцоры в украшениях из перьев пели и качали тканями, моля бога принять жертву.

Дон Ренато проснулся с ощущением, будто держит в руках дымящееся сердце, отстукивающее последний ритм, и горячие капли крови стекают по его руке. Слушая, как гудит сквозняк между дверью и ставнями, он посмаковал блаженство, такое сильное, что кружилась голова. В послевкусии сна казалось, что именно на мраморных ступенях у алтаря была настоящая жизнь – полная, горячая, а каморка – лишь бесконечный замерший кошмар, пустая тень бытия. Впрочем, так оно и было, просто сейчас все перепуталось. Вот-вот, еще немного, и вернется прежний порядок... Нужно лишь сердце истинно верующего, и тогда наконец ему, дону Ренато Гонсалесу, воздадут необходимые почести и он займет положенное ему место.

Люди забыли его. Раньше его имя шептали с первым дыханием новорожденного, с дуновением свежего бриза в полуденный зной, а теперь они заперли ветер в тесных коридорах высоких домов и назвали сквозняком.

Безверие засоряет его сущность, как ржавчина точит металл. Безверие – как болезнь – портит его тело. Дон Ренато презрительно сплюнул на пол: «Вы дышите мною и даже не замечаете. Даже не поднимаете глаза к небу». Именно поэтому он теперь сидит в этой затхлой каморке и глотает пыль вместо свежего ветра. Но ничего! Еще не все потеряно. Пока это тело существует, шанс вернуть правильный порядок остается.

На улице противно защебетали утренние птицы и окончательно разбудили дона Ренато. Воспоминания, будто чуть сильнее проступившие в мутной воде, вновь померкли. Яркие краски прошлого подхватил и унес ветер.

Но все же они вернулись. Спустя столько времени и безнадежных попыток то ли забыть прошлую жизнь, то ли запомнить каждую секунду воспоминания вспыхнули без отвращения и сожалений о прошлом. Они просто порадовали. Дон Ренато перевернул правую руку и посмотрел на ладонь. Черноты как не бывало.

На следующий день Хорхе пришел снова. Под мышкой он принес тетрадь, а в глазах – предвкушение чуда. Усевшись на пол, он аккуратно порвал страницы на мелкие кусочки и подбросил их. Вихрь подхватил бумажки, закружил их по комнате. Хорхе, затаив дыхание, следил за их танцем, а дон Ренато втайне наслаждался его восторгом.

– Как вы это делаете?

– Секрет.

– А другие так умеют?

– Так умею только я.

– А я смогу?

– Попробуй.

Хорхе уставился на бумажки. Они не шелохнулись. Дон Ренато насладился его разочарованием, а потом восхищением, когда сам воскресил вихрь.

– А научите?

Дон Ренато знал, что такому научить невозможно. Таким можно только родиться. Но Хорхе ему нужен. Нужен, чтобы вернуть силу.

– Конечно научу! Приходи завтра.

На следующее утро дон Ренато надел носки и ботинки, открыл ставни и глубоко вдохнул. Спина не болела. Совсем. Черных пятен на руке не появилось. Совсем. Его маленький секрет предназначен для людей, для их восхищения, веры и поклонения. Это – да и, что греха таить, их жертва – придает сил.

Дон Ренато вышел во двор и уселся на стул терпеливо ждать Хорхе. Только раздражал запах специй с рынка.

– Ох, ох, – причитая, мимо него промчалась донья Лусия, – какой ветер поднялся. Белье! Мое белье!

Дон Ренато улыбнулся.

Из школы малец вернулся не один. Рядом с ним шла понурая и злая женщина в простом ситцевом платье. В одной руке она несла сумку, из которой выглядывал хлеб, другой тащила недовольного Хорхе. Завидев на пороге дона Ренато, они оба напряглись. Малец так и вовсе сник, будто плакать собрался. Когда они подошли ближе, дон Ренато заметил у Хорхе огромный синяк на полскулы, наливающийся фиолетово-радужным.

– Синьор Гонсалес, – звонко и весьма раздраженно начала женщина, – это вы посоветовали моему сыну бить первым? Это безответственно! Он устроил в школе драку! Меня вызвали в середине смены. Так, чего доброго, я лишусь работы!

– Ма-ам, – заныл Хорхе.

– Молчи! – Она тряхнула его так сильно, что у него безвольно дернулась голова. – Ты еще и обзывался. Как ты смел сказать учительнице такое слово? Дон Гонсалес, без вас тут тоже не обошлось?

– Ай, сеньора, – прицыкнул дон Ренато, спокойно глядя на разъяренную мать, – не кипятись. Мальчишка у тебя растет, мужиком становится. Разве плохо, что за себя постоять умеет?

– Постоять за себя?! – Она вскинула руки. – Он сломал однокласснику нос!

– Ну и что? – Дон Ренато пожал плечами. – Настоящий мужчина всегда первым удар нанесет, если нужно. А вырастет – защищать тебя будет, как положено. Все я правильно сказал.

– Ах так?! – Сеньора разозлилась, хватая сына. – Хорхе, ты наказан! После школы будешь сидеть дома до моего возвращения. До выпускного класса!

– Ай, мама, ухо, ухо! – запричитал Хорхе.

– А вы, сеньора, ведите себя потише, а то я пожалуюсь главе общины и вас выселят! – крикнул ей вслед дон Ренато. – Вы над моей головой топчетесь, как пека́ри^[35].

Сеньора только хлопнула дверью в ответ.

Дон Ренато сердито потер ладонь, с сожалением отмечая, что теперь будет не так просто достать Хорхе. А ему нужно еще веры. Да, он старик, всего лишь жадный старик, но лучше сидеть в скрипучем кресле целым, чем усыхать и терять истлевающую плоть. Шанс сам шел в руки.

Пришлось дождаться следующего дня, когда Хорхе вернется из школы. Но тот прошмыгнул мимо, даже не посмотрев на него.

Дон Ренато всерьез обеспокоился: нужен план получше. С помощью восхищения и веры он сможет наконец покинуть это затхлое место, найти виновника всех своих бед и сделать миру одолжение, стерев с лица земли своего братца, это крысиное отродье. Без него, без этой вонючей собаки, в мире станет больше справедливости и порядка, это уж точно. Но если медлить, враг нападет первым. А это будет хуже. Намного хуже.

– Скоро я приду за тобой, – выплюнул он с гадливым привкусом зависти и ненависти.

Мешала только Лупе – мать Хорхе.

Дон Ренато вернулся в свою комнату, но дверь оставил открытой. Развернул кресло так, чтобы видеть лестницу, и сел лицом к выходу. Спина почти не ныла, хотя после того, как Хорхе не приходил к нему три дня, болезненная точка где-то чуть ниже и правее поясницы начала стрелять болью в обе ноги до самых пальцев. Но с этим можно было жить. Главное – выждать момент.

Из коридора тянуло пряностями – кто-то готовил ужин – и влажной штукатуркой. Сквозняк гладил ноги и танцевал по полу, а ветер шептал: «Хочу! Хочу! Дай!»

Лупе вернулась под вечер. Ее шаги были мягкими, но слегка замедленными, как у очень уставшего человека. На плече висела тяжелая сумка, вероятно, с продуктами. Лупе добралась до лестницы, на секунду оперлась на перила и поправила ремешок сумки. Половицы под ее шагами отозвались негромким тягучим скрипом, словно вторя сквозняку, который принес в каморку ее запахи – хлеба, шоколада и дешевых цветочных духов. Лупе почти добралась до конца пролета, но покачнулась, будто встретилась с невидимой преградой, взмахнула руками и молча полетела вниз. Глухие удары тела о ступени перемежались со стуком продуктовой сумки. Та исторгла из себя россыпь зеленой фасоли, которая с дробным звуком окружила Лупе у самого подножья лестницы, и дону Ренато на миг показалось, что это мраморные ступени, ведущие к жертвенному алтарю.

Первая жертва принесена.

Донья Лусия причитала на весь дом, пока остальные соседи поднимали Лупе, чтобы отвезти в больницу. Дон Ренато тоже вышел в коридор и даже помогал держать двери, пытаясь не выдать своего разочарования. Побледневшая Лупе все время охала, указывая на искривленную под неестественным углом лодыжку. Похоже, она всего лишь сломала ногу и заработала легкое сотрясение мозга.

– Хорхе, Хорхе, – растерянно повторяла она, указывая рукой вверх на лестницу.

– Не волнуйся, милая, мы позаботимся о твоем сынишке, – утешала ее донья Лусия.

Лупе увезли в больницу, а дон Ренато подошел к донье Лусии, которая глотала слезы, глядя вслед уезжающей машине. Он рассудил так: возможно, даже лучше, что Лупе не умерла. Жертвоприношение нужно совершать по обряду, а сейчас вышло не так. Ну и тогда бы забрали Хорхе. Община или родственники, но кто-нибудь вмешался бы и все испортил. Он совсем забыл про человеческие законы, но удача все еще на его стороне, надо ей немного помочь.

– Вы по поводу мальца не волнуйтесь, донья, я послежу. А вы ходите на работу как обычно. Мы же все-таки соседи, в одной общине живем. Должны помогать друг другу.

Она бросила на него лишь один озадаченный взгляд, словно удивляясь его доброте, и осторожно сообщила:

– Я поищу его родственников, дон Ренато. Ребенку лучше быть с родными в такой момент.

Она побежала наверх утешать Хорхе, а дон Ренато начал мрачно обдумывать, скольких родственников придется спустить с лестницы.

Хвала всем богам, у Хорхе не нашлось родственника в городе. Вообще ни единого! Дон Ренато испытал невероятное облегчение и целый день обхаживал донью Лусию, уговаривая отдать мальчика ему на попечение. В конце концов она согласилась.

Теперь у дона Ренато началась настоящая жизнь. Хорхе возвращался из школы, обедал у доньи Лусии и приходил в его тесную каморку. Они рвали бумагу или наметали мусор из углов, а потом Хорхе лежал на полу и наблюдал искрящимися от восхищения глазами за вихрями, которые носились по комнате.

День на третий дон Ренато отставил клюку в сторону. Пальцы снова двигались без боли, ноги держали уверенно, но он уговорил себя не торопиться. Нельзя действовать опрометчиво и спугнуть удачу. Хорхе уже в его распоряжении. Он верит.

– Мама говорит, что чудеса бывают только в сказках, но вот же чудо. Я его вижу, – рассмеялся Хорхе, но тут же погрустнел. – Ей нужно лежать целый месяц. Ее уволили, сказали, что не будут ждать так долго.

– Ничего, ничего, пусть отдохнет. Все образуется, – ответил дон Ренато, потирая розовые ладони.

– Вам сходить на рынок за лепешками? Наверное, уже закончились.

Дон Ренато прислушался к себе. Голода не было. Это тело больше не нуждалось в лепешках. Ему требовалась вера.

– Нет. Нет, не волнуйся.

– А почему вы не показываете чудеса всем?

– Что ты, эти чудеса только для тебя! И для твоих друзей. У тебя же есть друзья в школе? Приведи их. Им тоже будет интересно.

– Я подрался с Педро Нуньесом. Меня ругали перед всем классом, и теперь со мной никто не хочет дружить.

Дон Ренато хмуро поразмышлял над этим и покосился на ладонь. Может быть, и одного Хорхе хватит, чтобы выбраться на свободу, ведь вера бывает безгранична.

Вихрь увеличился и заполнил всю комнату. Восхищенный Хорхе ахнул от восторга, а дон Ренато улыбнулся. Давненько он не ощущал легкости в мыслях и теле – такой, что хотелось вскочить и выбежать на улицу, сбегать наперегонки с ветром, испытать себя на прочность. Это тело быстро сдастся, нужно другое. Помоложе. Главное – снять заклятие, чтобы сбросить старческое одеяние.

«Мы снова будем вместе», – шептал ветер.

Перед доном Ренато как наяву возникли мраморные колонны храма Кетцалькоатля, ступени, ведущие к жертвенному алтарю, зазвучали ритуальные песни, смешанные с ритмом барабанов, повеяло травами, которыми задабривали его, великого бога, чтобы заручиться поддержкой. В день Тринадцати Ветров жители Теночтитлана приходили поклониться его величию.

Теперь мир идет ко дну. Раньше, давным-давно, мир был упорядочен, имел смысл. Люди молились и верили, действовали вместе. Почитали богов и поклонялись им. Теперь только пустота, бездушие и каждый за себя. Вот если бы вернуть прежний порядок вещей. Но для этого нужно выбраться из опротивевшей темницы – дома и тела – и показать людишкам истину. И Хорхе узрит ее первым.

– А теперь ты попробуй! – предложил дон Ренато Хорхе и успокоил вихрь.

– Да разве я смогу? – засмущался Хорхе.

«Ты сможешь, – прошептал ветер. – Пришло время. Твое время».

Дон Ренато легко поднялся на ноги, прикинул, что́ нужно захватить в дорогу, и кивнул.

– Ты прав, здесь слишком мало места. Как насчет поездки на автобусе?

Во дворе дон Ренато почти с удивлением посмотрел на свои ноги, которые бодро шагали, и приосанился. Возмездие приближалось.

– Дон Ренато, куда это вы с Хорхе собрались? – крикнула донья Лусия. Она как раз снимала с веревки белье и настороженно смотрела, как они покидают двор и выходят на дорогу.

– Некогда нам болтать, донья Лусия. – Дон Ренато отмахнулся. Он был слишком занят, наслаждаясь тем, как нетерпеливый ветер подталкивает его в спину.

Но донья Лусия не сдавалась. Она сощурилась, как кошка, почуявшая неладное, и шагнула вперед, предприняв еще одну попытку:

– А куда вы собрались? Что собираетесь делать?

Дон Ренато возмутился: какое право она имеет лезть в его дела?

– Хорхе задание в школе задали. Траву собрать. Камни. И прочие природные материалы, – сухо ответил он, обозвав ее про себя старой шваброй, подмигнул мальцу и решительно потащил его к дороге.

Хорхе подмигнул ему в ответ.

– Не втяните ребенка в неприятности! – закричала вслед донья Лусия. – Осторожней!

– Не волнуйтесь, донья Лусия! – крикнул Хорхе, оборачиваясь. – Я буду следить за ним! Мы скоро вернемся, – еще раз крикнул он уже на дороге и помахал донье, которая продолжала что-то недовольно ворчать им вслед.

«А вот это вряд ли», – шепнул ветер, вторя мыслям дона Ренато.

Клюка осталась в каморке, но дон Ренато вспомнил о ней только через три улицы, когда запнулся о выбитый булыжник и кончик ножа, скрытого под пончо, больно кольнул в бедро. Хорхе тут же поддержал его под локоть.

– Все в порядке, сеньор?

– В полном, мальчик. – Дон Ренато отмахнулся, хотя сердце его учащенно билось, предвкушая изменения.

Вокруг кипела жизнь. Пели мексиканские торговцы: один рекламировал свежие тамале^[36], другой звал попробовать сладкий атоле^[37]. Воздух пах кукурузной мукой и жареными чуррос^[38].

Хорхе шел рядом и все время трещал то о школе, то о прежней жизни в деревне. Рассказывал, что его отец умер и пришлось переехать в Толуку, чтобы мать нашла работу. Он весело болтал, а потом внезапно умолк, продолжая шагать рядом. Дон Ренато нахмурился, оглядываясь в поисках причины: по другой стороне улицы им навстречу шла стайка мальчишек. Они прыгали, толкались, перешептывались, хихикали, а потом, заметив Хорхе, начали показывать на него пальцем.

– Эй, это твои одноклассники? – оживился дон Ренато. – Позовем их с собой?

Много истинно верующих не бывает. Дон Ренато поманил мальчишек, и те подбежали стайкой.

– Ой, дон Ренато, – прошептал Хорхе и спрятался ему за спину.

– Разве так встречают друзей? – удивился он. – Чего стесняешься?

– Вонючий ишак! – выкрикнул мальчишка с птичьим пером в волосах. – С дедулей гуляешь? Мамка одного не пускает?

– Малыш! Малыш! – подхватил другой, повыше ростом. – Малышок с дедушкой!

– Малышок! Малышок! – заверещали они на все лады, бегая вокруг.

– Замолчите, бесовские отродья! – прикрикнул дон Ренато, глядя на мальчишек исподлобья. – С ног собьете!

Мальчишки только расхохотались, обступив их плотным кольцом. Один из них – в рваной футболке – замер перед доном Ренато и дерзко уставился прямо в глаза.

– А сколько вам лет, дон? – дерзко спросил он. – Старый, как пирамида Солнца?

Дон Ренато окинул наглеца взглядом. Ничего особенного, просто грубиян и нахал. Даже пах он неприятно: прогорклым маслом и перебродившим арбузным напитком.

– Не грубите ему! – заявил Хорхе, выйдя вперед. – Вы не понимаете, кто перед вами. Это брухо, и он проклянет вас за нечестивое поведение.

Мальчишки залились звонким смехом, и дон Ренато тоже им улыбнулся. В ту же секунду ветер поднялся словно из ниоткуда, закрутился вокруг мальчишек, подталкивая их в спины и путаясь под ногами. Они грохнулись на землю, наперебой бранясь и выясняя, кто кого сбил и кто кого ударил.

Хорхе захихикал и обошел их по дуге, прячась за дона Ренато, который ощутил резкий подъем сил и воодушевление. Да, он старик, но все еще может менять мир. И снова будет!

Они свернули за угол на тихую, вымощенную неровной брусчаткой улочку, и Хорхе вновь взял дона Ренато под локоть. Вдалеке слышался звон церковных колоколов, пахло штукатуркой, дорожной пылью и затхлыми подвалами.

– Они просто дураки, – проворчал дон Ренато. – Никто из них никогда не будет достоин того, чего удостоишься ты. Понял?

– Понял, дон Ренато! – Хорхе восхищенно кивнул.

Старенький камьон^[39] дребезжал на ухабах, будто пытался вытрясти из пассажиров последние песо. Внутри стояла невыносимая духота и пахло потом. Изнывая от жары на узком сиденье, дон Ренато обмахивался соломенной шляпой и ловил себя на том, что смотрит по сторонам с не меньшим любопытством, чем Хорхе. Долго, слишком долго он изнемогал от немощи, но скоро вернет силы, и все узнают, какой он на самом деле.

Стараясь отвлечься от неприятных запахов, дон Ренато рассматривал рисунки ярких цветов на стенах, икону Девы Гваделупской на лобовом стекле и пестрые бахромчатые украшения сиденья водителя. На потолке подрагивала на ухабах табличка с надписью «Дай Бог здоровья этому автобусу!». Тут дон Ренато фыркнул: не тем богам поклоняются люди, не тем, поэтому и живут так плохо. Сквозь заляпанные пылью окна мелькали горы с сизыми вершинами, поля агавы расстилались вдоль дороги, а у обочин жались худые собаки и торговцы с плетеными корзинами.

Дон Ренато покосился на Хорхе. Тот сидел, прижавшись носом к стеклу, и жадно следил за мелькающими пейзажами: вот у дороги замаячил человек с осликом, там вдалеке показалась хижина. Дон Ренато смотрел на мальчишку с тихой завистью. Тот, такой живой, словно напитанный солнечным светом с запахом хлеба и грецких орехов, напоминал о том времени, когда ветер подчинялся ему с первым взмахом руки, когда одно его пожелание гнуло деревья, рассеивало облака и разрушало города. Тогда он был не просто силой – он господствовал над стихией, перед которой склонялись человеческие правители. Он помогал тем, кто достойно ему поклонялся, – вздымал моря и менял русла рек, рушил стены неприступных городов и разгонял вражеские армии. Люди поднимали глаза к небу, молясь о его милости – чтобы не сорвал крыши с домов, не унес урожай с полей.

Теперь он был лишь тенью себя прежнего. Тело болело от усталости, легкий ветерок приносил не блаженство, а напоминание о слабости. С каким удовольствием он сейчас пробудил бы бурю и поднял этот автобус, чтобы обрушить с высоты на землю! Пусть бы люди вспомнили страх перед стихией. «Я бы снова стал тем, кто правит, а не терпит», – подумал он с горечью.

«Ты знаешь, что для этого нужно, – прошептал ветер, прокравшийся с душным сквозняком. – Ты знаешь».

Дон Ренато ощупал в кармане нож. Да, он знал.

После камьона они с Хорхе долго шли через лес по петляющим тропинкам, и дон Ренато дышал свежестью впервые за многие годы. Запахи влажной листвы и хвои вернули покой и ясность. Скоро все встанет на свои места. Под ногами пружинила земля, устланная ковром из иголок и трав. Осмелевший ветер теперь позволял себе то мазнуть по лицу, то пробраться под рубашку. Он будто заигрывал, но все еще не слушался, лишь шуршал листвой и клонил ветки вдоль тропы.

«Да, я тоже скучаю», – прошептал ему дон Ренато. Но ветер молчал, вряд ли он понял. Не так-то просто говорить на его языке, когда ты изгнан, ущербен и заперт в бестолковом теле. После жертвы истинно верующего заклятие спадет, ветер снова станет его частью, и тогда они поговорят. Дон Ренато ждал этого с нетерпением. Он хотел спросить у ветра: «Почему ты оставил меня?»

Хорхе то и дело указывал на что-то: на птицу с ярким оперением, причудливо изогнутые корни или блестящих насекомых, ползающих по траве. Его восторг был так заразителен, что дон Ренато невольно смеялся вместе с ним и предвкушал.

Когда они поднялись выше, лес поредел. Впереди раскинулась долина с вулканом, утопающим в облаках. Невадо-де-Толука возвышался исполином, спящим под снежным покрывалом. Белая вершина блестела на солнце, словно седая голова старого бога. Хорхе ахнул, а дон Ренато замер рядом. Он чувствовал, как его душа поднимается к этим вершинам. Там его дом, там – в вышине. Каждая мелочь – игра теней на склоне, свист ветра, шелест листвы – говорила с ним на языке, который он когда-то знал. Воспоминания всплывали на поверхность, но не спешили вырываться наружу. Нет, они не боялись. Они ждали. Ждали жертву.

Хорхе скакал по тропинке, то и дело срывая листики или подбирая под ногами что-то интересное, а дон Ренато начал высматривать травы – крапиву, календулу и белену. Смолу и табак здесь не найти, но можно обойтись и без воскурений. Нож тем временем терпеливо дожидался в кармане.

– Дон Ренато, а мы идем к озеру? – спросил подбежавший Хорхе. Глаза его сияли, на щеке откуда-то успела появиться свежая царапина, а карманы оттопыривались из-за лесных «сокровищ».

– Да, покажу тебе фокусы с водой.

– О-о-о! – обрадовался Хорхе. – И меня научите?

– Конечно. Скоро поймешь, что это несложно.

Фокусы с водой всегда сильнее впечатляют людей. Вода видима, ощутима, ее можно коснуться. Чудеса с ветром тоньше, едва уловимы и редко вызывают восхищение.

– Ты веришь мне, Хорхе?

– Конечно верю!

– А в меня веришь?

– Верю!

Озеро открылось внезапно, едва они вышли из-за деревьев, – плоское зеленое блюдце до самого вулкана вдали. Подходящий валун – не острый, не слишком большой – нашелся в нескольких метрах. Как специально ждал своего часа. Проходя мимо него, дон Ренато обронил собранные травы, а потом осторожно поднял руку, и легкий ветерок, словно невидимый конькобежец, проскользил по поверхности озера, оставляя за собой рябь. Незаметное движение пальцами – и он закружился над водой, превращая мелкие брызги в тайфун.

Хорхе уселся на землю у самой кромки, зачарованно рассматривая чудеса.

– Я всегда знал, – пробормотал он.

– Что знал? – Дон Ренато нахмурился.

– Что чудеса повсюду. Взрослые их не видят, не замечают. Не хотят замечать. В школе нам рассказывают о свойствах предметов, но это скучно. Взрослые говорят: «Это просто свет, вода, предметы». Но я думаю, что наука и чудеса – это одно и то же, просто с разных сторон. Наука объясняет, как все работает, а чудо – говорит, зачем это нужно. Чудо – это душа мира, то, из-за чего этот мир все еще существует. Ведь если бы не было чудес, то в жизни не было бы смысла.

Дон Ренато покосился на него. Странные речи для мелкого смертного, который еще и жизни-то по-настоящему не видел. Что он может знать о чудесах?

– Вы слышите, дон Ренато? – прошептал Хорхе.

– Что?

– Кто-то шепчет. Не пойму только что. Слышите?

Дон Ренато и возмутился, и разозлился, и испугался одновременно. Что это значит? Это его ветер! Только его! Он даже обернулся, чтобы удостовериться: нет, рядом никого. Хорхе выдумывает. Ветер слушает только его, дона Ренато!

Он взмахнул рукой, и прямо перед ними из воды поднялись капли, они тянулись выше и выше, пока не обернулись стеной, а потом обрушились. Не достигая поверхности, они взмывали обратно и превращались в бесконечный поток. Солнечные лучи, проникая через водопад, создавали радугу, такую близкую, что казалось, протяни руку, и дотронешься. Хорхе и протянул. Его пальцы прошли сквозь капли и скрылись в водяной дымке.

– Это... это магия! – прошептал он.

Дон Ренато с облегчением выдохнул. Конечно, это его ветер. Только его.

– Ну давай, попробуй.

Хорхе опустил руку, замер и долго сидел не шевелясь, а потом повернулся и тихо произнес:

– Вы не брухо и не нагваль. Вы – бог.

– Почему ты так думаешь? – Дон Ренато прищурился, вглядываясь в Хорхе. Возможно, он сам согласится на жертву, потому что поймет, зачем это нужно. Послужить своему богу – великая честь, и удостаиваются ее только избранные. – Вдруг я всего лишь старик с палкой, которая, кстати, осталась дома. И какой же я бог без своего жезла?

Хорхе задумался, но затем решительно мотнул головой:

– Настоящему богу не нужна палка, чтобы быть богом. А вы похожи на ветер, будто куда-то тянете меня. Будто мне надо идти за вами.

Дон Ренато усмехнулся, пытаясь игнорировать холодок, пробежавший по рукам. Кое-кто слишком серьезен для своих восьми лет.

– А если я все-таки не бог? Тогда что?

Хорхе пожал плечами и пробормотал:

– Тогда вы все равно хороший. Лучше, чем многие боги, о которых я читал.

Дон Ренато уставился на водопад, не зная, что сказать. Слова Хорхе оставили горький осадок в душе. В конце концов он буркнул:

– Так ты будешь пробовать?

Хорхе молчал, задумавшись. Наклонился над водой и замер, будто увидел там что-то интересное. Дон Ренато тоже заглянул: вода как вода – прозрачная, чистая, спокойная. Лишь песчинки шевелились на дне, создавая рябь и искажая лица. Казалось, отражения знают больше о том, что происходит. Хорхе провел по воде пальцами, и она всколыхнулась, словно стирая границу между их отражениями.

– Что мне делать?

– Представь, что вода в твоих ладонях и ты собираешь из нее невидимый шар, а потом лепишь из этого шара, например, рыбу. Просто представь.

– Нет, дон Ренато. – Хорхе помотал головой. – Ничего не выйдет. Бог – вы. Я верю в вас.

Впервые за долгое время дон Ренато почувствовал, как легко и естественно управлять стихией, когда в тебя верят. Он подумал и сплел из капель фигуру рыбы, и Хорхе, вскочив от воодушевления, радостно закричал:

– Смотрите, рыба! Рыба!

Это было даже забавно. Хорхе прыгал от радости и хлопал в ладоши, его восторг будто передавался дону Ренато по воздуху и заряжал силой.

– Рыба, – согласился дон Ренато.

– А теперь давайте птицу.

Над озером поплыла водная птица с огромными крыльями.

– О-о-о! – восхитился Хорхе.

Дон Ренато встал. Ветер снова слушался его. Не так, как раньше, не так, как когда они были единым целым, но все же слушался, превращая птицу в огромного кита, а потом в спрута, перебирая капли воды, словно песчинки на пляже.

– Вы великий бог, дон Ренато! – заявил Хорхе, перекрикивая шум воды.

Пока нет, но после жертвы Хорхе все это станет лишь мелкими, никому не нужными фокусами. Ветер существует для большего. Он наказывает, разрушает, восстанавливает справедливость.

Интересно, что сказал бы Хорхе, если бы узрел полную силу ветра?

Может быть, привести сюда того грубияна в рваной футболке? За ним придут его друзья. Четыре сердца лучше, чем одно.

Грянул гром, и позади раздался голос, в котором сквозила издевка:

– Ну что, техуле^[40], так устал от своей жалкой жизни, что решил развлекать детишек вместо того, чтобы приносить их в жертву?

Дон Ренато быстро обернулся и зашипел, отчаяние пронзило его холодной иглой. Ненавистный враг явился по его голову, видимо, учуяв силу. Дон Ренато призвал ветер, попытался сбить врага с ног, разорвать на части, унести прочь, но враг стоял, будто ничего и не происходило, лишь усмехался прямо в лицо. Дон Ренато усилил вихрь, превратил его в подобие невидимой стрелы, но враг словно врос в землю, даже не пошатнулся, лишь усмешка скользнула по его лицу. Мелкие фокусы сейчас не помогут, для настоящей битвы нужна истинная вера. Дон Ренато сжал воздух вокруг врага в плотное кольцо, но оно распалось, как тонкий дым. Он дернулся, чтобы вырвать сердце Хорхе, но внезапный порыв ветра ударил его в плечо. Может, еще не время? Ветер знает лучше, он направит.

– Кто это, дон Ренато? – спросил ошарашенный Хорхе.

Наверняка он видел всего лишь обычного человека – невысокого, но крепко сложенного мужчину с глубоким бронзовым оттенком кожи, строгим лицом, в темно-зеленой куртке и плотных штанах, с амулетом-жемчужиной на шее. Но дон Ренато знал гнилую натуру этого мерзкого типа.

– Тлалок, – выплюнул он имя, которое долго запрещал себе называть, и ощутил на губах привкус затхлой воды и гнилых трав. Впрочем, пахло от незваного гостя так же.

– Люди больше не склоняются перед тобой, брат? – продолжал Тлалок. – Парусам они предпочитают моторы. Ты ищешь силу, пытаешься вернуть былое. И как? Унижаешься перед смертными? Показываешь им дешевые фокусы?

– Делаю что могу, брат. Делаю что могу, – проворчал дон Ренато, пытаясь пережить унижение. – Ты оставил мне мало вариантов, заперев в этом теле.

– Ты обижен на меня? – почти искренне удивился Тлалок и рассмеялся. – Думаешь, я изгнал тебя из семьи и сверг с пьедестала? Я заставил страдать? Люди виноваты во всем. Сначала они нас сотворили, а потом забыли. И вот мы, их творения, никому не нужные, бродим по миру и даже не можем умереть.

– Я и не хочу умирать. Я хочу вернуть свою силу.

– Благодари, что тебе хотя бы дали смертное тело, а не отправили в Митклан^[41] без права перерождения.

– Но тело чахнет. Я не могу это остановить!

– Может, и не надо? – рассмеялся Тлалок. – Безверие заразно. Тебя никто не ждет в пантеоне. Или, думаешь, Шипе-Тотек, Тескатлипока, Тонатиу будут рады забвению? Покорись и исчезни!

Снова прогрохотал гром, пошел дождь, сначала несмелый, но с каждой секундой его ярость нарастала – Тлалок говорил с небом.

Забвение сразило множество братьев и сестер по пантеону, и излечить их сможет вера. Боги всегда жадны до веры. Без нее у них нет будущего. У всех, кроме проклятого Тлалока, который по-прежнему питается силой от утонувших детей.

Разве это не смешно? Заразный бог. Если сейчас он принесет в жертву Хорхе, то снимет заклятье и вернется в пантеон, но, возможно, так и не вылечится. Но разве у него есть выбор? Нужно довести дело до конца.

Дон Ренато схватил Хорхе и повел его к валуну. Как только нож разорвет грудь и сердце окажется в его руке, он сбросит оковы немощи и найдет сосуд помоложе и посильнее. А потом сам сможет выбирать новые тела.

Хорхе и не думал сопротивляться, послушно шел следом. Это хорошо, значит, его сердце готово.

– Глупец! Думаешь, это поможет? – захохотал Тлалок, указывая на Хорхе. – Ты все еще цепляешься за их веру. Надеешься, что они способны вернуть нам силу, но они даже не помнят, кто ты. Но знаешь, техуле, правда в том, что бог существует ради себя.

– Нет. Бог существует ради людей! – выкрикнул Хорхе, и они оба посмотрели на него.

– Я знаю, что ты задумал, брат, – усмехнулся Тлалок, вышагивая рядом, – но ты упускаешь самое важное: ты изгнан, потому что слаб. Всегда был слаб. Но у тебя еще есть шанс. Впрочем, если ты принесешь жертву не себе, а мне, то я, возможно, буду великодушен. Оставь сердце этого ребенка в груди. Утопи его, техуле.

– Тогда я стану таким, как ты, – хищником, потребляющим страх. Но я не хочу.

– Да, дети нынче все еще часто тонут, в этом ты прав. Что ж, мне повезло, – улыбнулся Тлалок и презрительно добавил: – Бог, который не хочет существовать ради себя, жалок. Посмотри, как низко ты пал. Ты даже не помнишь, зачем ты здесь, за что тебя изгнали.

– Дон Ренато не злой бог, – снова вмешался Хорхе, еле успевая следом. – Дон Ренато – мой друг...

– Молчи! – крикнул дон Ренато. Жертвам не положено разговаривать. Их дело – послушно взойти на алтарь.

Ненависть к брату-предателю рвала дона Ренато на части. Он посмотрел на Хорхе, и тот ответил отчаянным взглядом, в котором читался страх не за себя, а за него – падшего и забытого бога, бога, в которого больше никто не верил. Дон Ренато пихнул мальца к валуну, но тут ветер толкнул его в грудь, будто останавливая, будто желая предложить что-то еще. Что? Может, Хорхе нужен для другого? Ведь именно он пробудил в доне Ренато, казалось, утраченное чувство свободы и силы. Но Тлалоку он его не отдаст. У этой мерзкой собаки и так хватает сил.

Дождь зарядил сильнее, теперь уже ливень изливался на их головы. Гром грохотал непрерывно, а молнии сыпались со всех сторон. В ответ ветер поднимал листья и песок, рвал одежду Тлалока, нагибал верхушки вековых сосен и крутил барашки на озере.

Дон Ренато не давал воде мочить их с Хорхе, отводя ее в сторону. Рано или поздно Тлалок выдохнется, потому что он редко доводил начатое до конца. Такой уж он был. Главное – не отдавать ему мальца.

– Ты слаб, – прорычал Тлалок, и его голос раскатом разнесся над озером. – Слишком долго бродил среди людей, забыв, что значит быть богом. Теперь ты ничто.

Подняв воду из озера, он с ее помощью с легкостью вывернул из земли массивный валун и метнул в их сторону. Дон Ренато направил навстречу ветер, но ему не хватало мощи. Валун ударил о землю в нескольких шагах и разлетелся на куски. Один из осколков вспорол кожу на его плече, оставив тонкую алую линию.

Хорхе забежал ему за спину, а дон Ренато поднял руку и собрал последние силы. С земли поднялись мелкие камни, ветки, песок, и все вихрем полетело в Тлалока. Но тот лишь рассмеялся. Вихрь разбился о его грудь и рассыпался небрежным фонтаном.

– Ты был силой, брат, а теперь лишь дуновение.

Тлалок вырвал дерево и бросил его в воздух. Дон Ренато смог лишь замедлить его падение. Дерево ударило его в грудь, сбив с ног. Он упал на колени, кашляя и цепляясь за землю. Тлалок приблизился, наклонился над ним и прошептал:

– Уступи. Твои дни закончены. Люди больше не молятся ветру. Теперь они зовут дождь и гром. Даже если ты принесешь жертву, для тебя мало что изменится. А отдашь жертву мне – обещаю, я замолвлю за тебя словечко.

Дон Ренато поискал глазами Хорхе. Мальчишка с новой царапиной на щеке испуганно выглядывал из-за валяющегося дерева, но глаза у него горели тем же огнем, что когда-то горел в нем самом.

– Ты ошибаешься, Тлалок, – прошептал дон Ренато. – Ветер не исчезает. Он просто меняет направление.

Но его слова утонули в раскате грома, который разорвал небо, отмечая победу бога дождя.

– Так я и знал. Жалкий спектакль! – выплюнул Тлалок. – Мальчишка мой! – прокричал он одновременно с громом и выхватил Хорхе под дождь.

– Сеньор, прошу, отпустите! – испуганно закричал тот.

– Он мой! – воспротивился дон Ренато.

Тлалок швырнул Хорхе в озеро, и крупные капли тут же скрыли место, где над ним сомкнулась вода. Дон Ренато откинул Тлалока и отправил ветер за Хорхе, но не успел. Оглушительный гром разорвал небеса – Тлалок сказал свое слово.

– Ты не заберешь его, Тлалок! – закричал дон Ренато, собирая внутри всю свою ущербную силу. Он хотел начать с начала, значит, так и будет, он не даст врагу себя победить.

– Думаешь, мальчишка тебя спасет? – ответил ему гром. – Смертные не умеют хранить веру. Он забудет тебя, как ему подобные забыли всех нас.

Дон Ренато взмахнул руками, поднимая смерч, который врезался в озеро, разорвал воду и выхватил Хорхе, потом дон Ренато сложил его к своим ногам. Мальчик был едва жив и не открывал глаз. Волосы закрыли его лоб, кожа побледнела, одежда липла к телу, он дрожал от холода, а пальцы судорожно сжимались, будто хватались за воздух. Но грудь прерывисто вздымалась.

Гнев закипал в доне Ренато, потому что сейчас, глядя на Хорхе, он видел собственное бессилие.

Боль пронзила дона Ренато от затылка до самых пяток, он закричал, а тело его выгнулось дугой. Все, что прежде мучило его неделями, собралось одновременно и добралось до каждого уголка. Руки начали чернеть. Человеческая оболочка не выдержала божественной силы, и тело рухнуло на землю.

– Ты отдал все ради него, и что теперь? – сказал гром. – Он все равно не выживет. А ты... тебе конец, брат.

Ветер молчал, поглаживая дона Ренато по щеке, а тот чувствовал себя наконец-то свободным. К нему возвращалась легкость. Заточение окончено? Заклятие снято?

Нет, это забвение. Полное, окончательное забвение!

Осознание накрыло его, заставив желудок болезненно сжаться. От страха дона Ренато затошнило, но страх лишь всколыхнул упрямство. Неужели все закончится простым исчезновением? Нет, он не сдастся. Не уступит врагу. Не растворится в тишине, как простой смертный.

Внутри поднялось колкое несогласие, колеблющееся между отчаянием и решимостью. Он искал выход – цеплялся за любую возможность спастись. Дон Ренато перевел взгляд на Хорхе. Мальчик сипел. Он уже посинел. Он умирал. Ветер, этот неуловимый союзник, все это время словно подталкивал его к одному: спасти человеческого детеныша.

Но почему? Почему разговаривал не с ним, своим старым носителем, а с этим мальчишкой? Может быть, это его единственный путь к спасению? Взять то, что потеряно, и вернуть себе силу, переселившись в него.

«Зачем ты пришел ко мне, ветер? Почему не помог?»

Над ухом прошелестело: «Начни с начала». Дон Ренато последний раз взглянул на Хорхе, а затем разорвал свою грудь порывом урагана. Ветер вырвался из него и вошел в мальчишку.

Тот закашлялся и открыл глаза.

– Что вы сделали? – с ужасом воскликнул Хорхе.

– Может, бог существует, чтобы умереть? – прошептал дон Ренато.

– Мне страшно, дон Ренато, мне страшно! Не умирайте!

– Страх – глупое чувство. Теперь я верю в тебя, – добавил дон Ренато.

Пришло опустошение, а еще – свобода. Ветер снова играл вокруг него, вздымаясь и успокаиваясь, словно благодарил за правильный выбор. Он закрыл глаза, и тело рассыпалось в пыль, которую тут же унесло.

Тлалок взревел от ярости и обрушил на землю ливень такой силы, что он поломал деревья в лесу.

– Ты отдал свою силу ребенку?! Это безумие! Он не сможет ею управлять! Предрекаю этому миру скорый конец!

Хорхе начал медленно вставать, все еще пытаясь отдышаться, и ветер подхватил его, защищая от разъяренного Тлалока. Ливень огибал мальчишку так же, как только что огибал их с доном Ренато, а сам Хорхе, широко расставив руки, растерянно оглядывал себя, будто видел впервые.

– Возможно, не смогу, – заявил он. – Но попробую. Дон Ренато поможет.

Тлалок усмехнулся, усмиряя гром, и оценивающим взглядом окинул Хорхе.

– Сила бога у несмышленыша? Но знаешь что? Я заинтригован. Может, мальчишка – это то, что нам нужно, чтобы все изменить. Боги еще могут выздороветь, – бросил он, уходя в тень. – Но ты всегда будешь слабым звеном, техуле. Запомни это.

Новый бог ветра поднялся над землей, готовый пуститься в погоню, но с дуновением прозвучал шепот: «Не сейчас. Ты еще не научился. Позже», – и унес его домой.

Жара даже после захода солнца наполняла комнаты липким воздухом. Лай собак и редкий скрип калиток едва доносились с улицы через плотные ставни. В глубине дома, в комнате Хорхе раздался сначала легкий свист, а затем завыл ветер.

Лупе плакала, сидя за кухонным столом с не убранными после ужина тарелками, плакала, потому что уже месяц не могла прийти в себя. Ее сын, ее мальчик однажды вернулся домой и сказал, что он теперь ветер, якобы это дар их соседа. Она бы и не поверила, если бы не начала замечать, как меняется ее сын: как иногда он застывает, глядя в одну точку и будто прислушиваясь к чему-то в своей голове, как тянет руки к листкам бумаги и к листьям деревьев, а они поднимаются и начинают кружить в воздухе. Пугали ее и глаза сына, в которых теперь отражалась непонятная ей пустота, а порой будто распахивалась бездна. Пугали ее взгляды соседей, ведь они боялись, когда ее сын смотрел на них. Он творил не просто шалости, а нечто неподвластное пониманию. То, что начиналось легким порывом ветра, могло перерасти в шторм, который сбивал с ног и тут же успокаивался. По их улице постоянно кружили листья, пыль и сорванная с крыш черепица. Иногда вещи вырывало прямо из рук, а однажды у соседей и вовсе унесло крышу с амбара. У их дома постоянно завывал ветер, даже в ясные дни, стучал ставнями и дверьми, а кошки и собаки поджимали хвосты и убегали, едва видели Хорхе. Теперь она не отпускала сына в школу – боялась пересудов родителей и того, что его изобьют одноклассники, а еще боялась, что однажды эта сила разрушит все вокруг – их дом, их улицу, их жизнь.

Хлопнула дверь на кухню, и Лупе вздрогнула, а потом хлопнули двери где-то еще. Лупе не выдержала и забормотала:

– Пресвятая Дева Мария, защити нас от зла, от гнева соседей, от страха, что наполняет их сердца. Ты, знающая боль матери, услышь мою мольбу. Обними моего мальчика, убереги его от ненависти, от проклятий, от беды. Умоляю, дай мне силы защитить его. Прошу, пошли нам свет, который укажет путь.

В дверь забарабанили.

– Донья, откройте дверь! Откройте! – крикнула с той стороны донья Лусия.

– Нет! Уходите! – закричала в ответ Лупе. Она бросилась в комнату к Хорхе, прихрамывая на одну ногу – лодыжка еще не до конца зажила.

Хорхе сидел на стуле и смотрел на лист бумаги, который кружил перед ним в воздухе. Она кинулась к сыну, потормошила и обняла его, но он оставался безучастным, будто мысленно витал где-то далеко. Когда он поднял на нее взгляд, ей на мгновение показалось, что на нее смотрит их сосед дон Ренато. Но он пропал месяц назад, и никто его с тех пор не видел. Лупе ахнула и затрясла головой.

– Хорхе, Хорхе, пожалуйста. Не надо так!

– Лупе, Лупе! – кричала из-за двери донья Лусия. – Откройте дверь. Они идут! Вся улица идет сюда! Они думают, что он хочет всем навредить.

Лупе бросилась к входной двери. Руки ее дрожали, она с трудом отодвинула щеколду, впустила соседку и прохрипела:

– Он же просто ребенок! Он не виноват!

Донья Лусия, держа икону, вздрогнула, когда затряслись стены. По ним пробежала дрожь, а свет замерцал. Выпучив глаза, она начала креститься и бормотать молитву. Лупе снова рванула в комнату сына.

– Хорхе! Что ты делаешь?! – крикнула она.

Шторы развевались, хотя окна были закрыты. Бумага кружила в воздухе, заворачиваясь в спираль. Посреди всего этого стоял Хорхе с широко распахнутыми глазами, вытянув руки вперед, будто пытался остановить то, что происходит, но не мог.

– Месть должна быть безупречной, – ясно сказал Хорхе. – Нужно время...

У Лупе от испуга замерло сердце, а Хорхе будто очнулся.

– Мам, я... Почти получилось! Я слишком слабый, но мне нужно победить Тлалока. Еще немного... – забормотал он, захлебываясь воздухом, и стул, на котором он сидел минутой раньше, с треском ударился об стену.

Лупе побледнела.

– Какого Тлалока? О чем ты говоришь? Останови это! – закричала она. – Ты пугаешь людей! Ты пугаешь меня!

Она выглянула в окно и увидела целую толпу. Люди быстро приближались к дому, выкрикивая что-то похожее на «колдовство», «проклятие» и «злой дух».

– Мама? – недоуменно спросил Хорхе, будто только что увидел ее в своей комнате.

– Уходите! Я их не остановлю! – закричала донья Лусия. Она побледнела и держалась за стену, будто стараясь не упасть на пол.

Лупе рванулась к сыну, крепко обняла и прошептала:

– Тише, малыш. Дыши. Мы должны уйти, немедленно!

– Но куда? – удивился он.

– Подальше отсюда. Уйдем через заднюю дверь.

– Да, да, скорее, – запричитала донья Лусия. – Пресвятая Дева Мария, что же такое творится-то?!

Лупе потащила Хорхе в коридор, потом вниз по лестнице. Они поспешно сбежали и выскочили через задний вход в тот же момент, когда толпа с криками ворвалась в главный. Лупе крепко держала сына за руку и, невзирая на боль в лодыжке, бежала так быстро, как могла. Бежала через дворы, которые уже успели ей полюбиться, через улицы, по которым она гуляла еще несколько недель назад. Бежала прочь из города. Хорхе молчал, лишь тяжело дышал, но затем, когда у Лупе кончились силы, а крики за спиной затихли, она прислонилась к стене дома на окраине города и медленно сползла на землю, пытаясь снова не расплакаться.

– Мам, прости, мам, мам, – бормотал Хорхе, тормоша ее.

– Как он мог? – шептала она. – Как он мог так поступить с тобой? С нами? Ты всего лишь маленький мальчик. Что теперь с нами будет?!

Хорхе опустился рядом с ней на колени и вытер слезы на ее щеках. Лупе попыталась взять себя в руки. В конце концов, они живы и вместе, остальное не так важно. Она глубоко вдохнула, выдохнула и улыбнулась сыну, хотя хотелось кричать и крушить все вокруг. Почему ее сынок? Почему его считают чудовищем? Пусть бы беды достались ей. Она бы и слова против не сказала.

– Ладно, милый, прости, если я тебя напугала. Нам нужно найти безопасное место, Хорхе. Я защищу тебя.

Хорхе поднял на нее взгляд, в котором вновь светилось что-то ей незнакомое, ее сын никогда так не смотрел – слишком серьезно, отстраненно, но в то же время так проникновенно, что хотелось поддаться силе этого взгляда.

– Нет, мама, это я защищу тебя. Теперь во мне сила Эхекатля – бога ветра.

Лишь мельком оглянувшись на прошлую жизнь, он повел мать за собой.

Эльбрусские девы
Софа Вернер

Эля даже не рассчитывала, что чат под названием «Праздник огурца 2023» воскреснет когда-нибудь.

Каждое лето там появлялись кружочки. «Скучаю!», «Как вы там?» и «Срочно нужно повторить!» пестрило внутри них – но дальше обсуждения не заходили. Эля не ждала еще хоть одного путешествия с этими ребятами, ее с ними связывала лишь дружба с Ладой, которая закончилась примерно через неделю после украшенного медовухой дня на газонах Суздаля в том же июле двадцать третьего.

Эля всегда лайкала новые истории в социальных сетях Ксюши, Дианы, Майи и Паши, и они тоже присылали реакции в ответ. На их вопрос «Ты в Москве??» Эля отвечала вовремя, намекая тем самым на встречу, но глубоко внутри никуда не хотела идти. Она училась в столичном медицинском университете, но о ней вспоминали так редко, как если бы именно она приезжала сюда на время отпуска или каникул.

Из всей суздальской компании только Ладу Эля больше не лайкала. С ней до сих пор дружили, но в беседе она не писала, как будто бы избегая.

Другие друзья у Эли тоже были, но только суздальское приключение так и норовило показаться в галерее телефона – слайд-шоу под автоматическую музыку включалось раз в несколько месяцев.

Оно показалось на главной заставке и сегодня, в третью бессонную ночь подряд. Общая слабость легко объяснилась бы упадком железа, но вот голову скорее не отпускала тревога о будущем – предстояла ординатура, за которую нужно много заплатить. И средства на это появлялись одним лишь тернистым путем – от отца. Отец не поможет, пока Эля не выйдет замуж за выбранного им азербайджанца-жениха. Закрыв яркие летние кадры с праздника-фестиваля, она сонно ткнула в оранжево-фиолетово-розовую иконку.

Короткие ролики – быстрый дофамин, но, медик ты или нет, хочешь спать или уже давно передумала, – только танец до смешного бешеного белого попугая может вынудить тебя улыбнуться впервые за день. Эля сказала себе строго:

– Пятнадцать минут, и хватит.

Но спустя пятнадцать минут она уже смотрела обзор покупок из парфюмерного магазина лимонного цвета.

Эля раздраженно пролистнула ролик с неловко соблазнительной готовкой от какого-то иностранца. Дальше – красивая ведущая из шоу «Женщины женщинам» шутит, что иногда нужно просто выйти замуж и скинуть все свои заботы на мужика. Не смешно. Вернувшись к ролику с готовкой снова, Эля хотела настрочить злой комментарий, но постеснялась и лишь лайкнула тот, который больше всего подходил под ее мнение. Тихонько посмеялась с пары забавных подборок с придурковатыми собаками. Вспомнила, что всегда хотела собаку, но выросла в семье кошатников, и расстроилась опять.

Она мельком глянула в угол экрана и обнаружила катастрофические цифры. На пары вставать уже через два часа, так что можно и не пытаться уснуть. Только толку идти, если ординатура не светит?

И вдруг ей попался тот самый ролик – буквально за секунду до того, как она бы отчаялась и отбросила телефон, заревев в подушку. Нарезка кадров под веселую музыку: водопады, теснины, равнины, горы. Поверх них – надпись большими белыми буквами:

МОЛОДЕЖНЫЙ ТУР

ПРИЭЛЬБРУСЬЕ

4 ДНЯ

Видео до того привлекало внимание, что Эля посмотрела его раз пять от начала до конца – старалась запомнить все виды и вершины, гидов, джипы и кавказские угощения, разогретые над костром. Счастливые лица в папахах и ароматные даже через экран лепешки – вот это да! Такой притягательный и не изведанный ею Кавказ пляшет и пляшет перед глазами, вынуждая то и дело перечитывать описание, чтобы узнать хотя бы намек на цену путешествия.

Эля втайне надеялась увидеть там обнадеживающее и пустое «Отправим цену в личные сообщения», но нет. Она быстро переключилась на банковское приложение и прогрузила накопительный счет – и ужасно небольшая сумма встретила там. Эля копила на побег из семьи в независимость, но после жизни в Москве и с пристрастием к флэт-уайту на кокосовом с двойным сиропом теперь получится убежать только на четыре дня в Чегем.

Аккаунт организаторов поездки обещал, что тур объединяет людей со всей страны и меняет жизнь навсегда. Как Элю может спасти поездка на Кавказ? Ну как? А вдруг все же спасет? Ну вдруг? Она вздохнула и обреченно заблокировала экран. Торги с собой нужно прекращать.

Через мгновение Эля взяла телефон в руки снова, вернулась в тот же аккаунт, чтобы со слезами на глазах пересмотреть все возможные видео с программой, отзывами и локациями. Сомнений не осталось: ей туда нужно, но одной ехать попросту страшно.

Ни на что не рассчитывая, Эля рискнула переслать видео друзьям, а потом задремала. И когда проснулась, то обнаружила более тысячи сообщений в чате «Праздник огурца 2023».

Ксюша: «Помру, если не попробую эту лепешку!»

Диана: «Мне кажется, воздух там настолько чистый, что я даже парилку дома оставлю».

Паша согласен по умолчанию, если захочет Ксюша, а Майя написала Эле в личку: «Как дела?», что при ее молчаливости уже означало, что она поддержит идею так или иначе. Всё как-то удивительно запорхало вокруг Элиной идеи, которую еще и рьяно поддержали.

Ксюша: «В комментах спрашивают, нужен ли туда загранник, лол».

Паша: «А нужен?»

Ксюша: «Не позорь меня».

Эля улыбнулась экрану, пытаясь выразить неожиданную привязанность к старым-новым друзьям. Теперь разговоры в чате радовали ее даже сильнее, чем мемы с котиками и смешные вырезки из фильмов. У каждого в списке мечтаний неожиданно нашлось желание увидеть Эльбрус, и в этом единении они решили бронировать места прямо сейчас.

Спустя несколько часов и парочку кровавых споров у Эли на почте лежали авиабилеты до Минеральных Вод и обратно, а Ксюша тем временем без обсуждений забронировала тур на пятерых – и даже внесла какую-то неловко большую предоплату. Ксюша – питерская дива из big-tech компании^[42], – скорее всего, просто не пожалела каких-то бумажек на впечатления с друзьями. Стыдно признать, но сама Эля так никогда бы не смогла. Бескорыстность – часть той сказки о благодетелях, которую родители навязывали с детства. Там же были и другие демоны «хорошей девочки»: покорность, послушание и исполнительность. Но ничто из этого не описывало Ксюшу – она еще в Суздале, покупая бутылку воды за триста рублей, говорила, что деньги нужны, чтобы их тратить на приятные вещи и события. Она не тревожилась, не грызла ногти ночами, не взвешивала все за и против при покупке кофе. В целом Ксюша жила свою лучшую жизнь, и Эля не должна была ее осуждать, но тайком все равно осуждала.

«Слушай, я чё-то не учла авиабилеты».

Это Эля пристыженно написала Майе, единственной опытной путешественнице и «гражданке мира», как та сама про себя говорит. Для Майи Эльбрус – не впечатление, а очередная точка геолокации в большом списке посещенных мест.

«Туговато с деньгами?»

«Ага, я отложила как бы ровно на путешествие, но не подумала о билетах...»

«А родители?»

«Не хочу просить».

«Тогда попробуй вот это».

Эля с большой надеждой открыла отправленное Майей видео, но сразу увидела название: «Денежные медитации перед сном».

Собственно, такая это была компания.

Наверное, стоило все же написать матери и намекнуть, что на будущую сессию поощрительные подарки для преподавателей собираются заранее.

До поездки оставался всего месяц – и чат перезагрузился в случайные обсуждения снаряжения, обуви, погоды и предположений, как разделить номера, места в джипе и сильное ли похмелье от кавказского вина. И корректно ли вообще говорить «кавказский»? Вдруг это невежливо?

Наверное, никто не ждал заветного дня отправления так, как Эля. Все было расписано и забронировано: от билета на аэроэкспресс до сэндвичей с индейкой в дорогу. Волнение покалывало пятки и жутко крутило живот. Эля отложила рюкзак и вздрогнула: следует напомнить старосте, что ее не будет всю неделю, следует напомнить друзьям, что она едет с ними, и тем более следует напомнить себе, что это отдых, а не очередная причина беспокоиться. Накануне она даже почистила ботинки, которые в обычную зиму терпеть не могла, – дорогущие и из бежевой замши, но слишком тяжелые и негнущиеся, чтобы терпеть в них посоленный гололед; подобные порекомендовали организаторы, а Эля слишком правильная и послушная, чтобы выбрать удобное вместо нелюбимого.

Поскорее бы сбежать от этого мира, не думая, что придется возвращаться.

От сборов отвлекли дважды: одно сообщение от мамы с требованием перезвонить отцу, которого Эля намеренно сбрасывала (из семьи только она умела пользоваться мессенджерами), второе – от Ксюши. Они расстались с Пашей.

«Зато будет настоящий girls trip!» – радостно озвучила общую мысль беззастенчивая Майя. Второй участник-груз повис в беседе, но темы здесь стали совершенно иными. «Кто возьмет общий запас прокладок?» и прочие неприятности. Все сэкономили и решили, что хватит ручной клади, а теперь ни у кого не помещается фен. А он очень нужен – например, укладывать рыжее каре Майи и приглаживать пушок русого «clean girl»^[43] пучка Ксюши. Даже экстракороткая стрижка Дианы требовала захватить две банки средств для укладки. Эля глянула на свою фотографию с длинными пушистыми волнистыми недокудрями, которые были на ощупь как свалявшаяся шерсть. Она почувствовала эти никудышные завитки, прилипшие к затылку, и истерично захотела побриться налысо.

Волосы у Эли были повсюду – шли от лба к бровям, от ушей к губам. Противный, темный, мягкий – и все же очень заметный пушок. Не только на лице, конечно, – можно до бесконечности перечислять темные островки на смуглой коже. На теле волосы были жестче и беспощаднее. Подмышки, поясница, ягодицы, бедра, ноги, предплечья, пальцы, ох, и на руках, и на ногах... Даже от пупка до лобка – роща, а не прореженная дорожка. Эля, как опытная садовница, все это удаляла.

Вдруг осознав свою проблему, она почти в панике напечатала в поиске нескладное: «одноразовая бритва ручная кладь разрешено ли».

Сайт компании как будто уверенно ответил: «Острое нельзя, но в целом свои комплексы обязательно берите с собой». Самое страшное позади – без станка она бы поехать просто не смогла.

В бритье Эля находила утешение, потому что волосы мать ей трогать не позволяла. Они потому и волнистые, а не кудрявые – вечно в косе. «После свадьбы стригись хоть налысо» – так говорили в семье, а Эля только слушалась и подчинялась даже в двадцать три года.

«Как настроение, подружки??? Все готовы???»

Это жизнерадостное сообщение от Дианы выдернуло Элю из тяжелых мыслей. Сразу же последовал ответ от удивительно спокойной Ксюши. «Еще на работе» – написала она, с большой буквы и с точкой – катастрофически расстроена, похоже. Эля сфотографировала свои пожитки и скинула набитый под завязку рюкзак в чат со смайликом в виде горы.

«Ты туда собралась навсегда, что ли???»

Диана и ее бесконечные вопросительные знаки Элю посмешили и расслабили. Она тыкнула фотографии ее профиля и три раза пролистнула туда-сюда, привыкая заново к необычно сердитому лицу. Эля всегда так делала, чтобы напомнить себе: разные люди в самом деле существуют, и они иногда отличаются от нее – но это не плохо.

Впервые удушающий приступ чужеродности случился с Элей еще в детстве – среди светловолосых и голубоглазых на линейке первого класса. Темненькая азербайджанка, хоть и хорошо говорящая по-русски, получила от школы крепкое клеймо чужачки, кличку, продержавшуюся до выпускного, и золотую медаль. Во всем стала уникальной, в общем.

«Не могу уснуть, переживаю почему-то. Точно ли нам стоит ехать?»

Эля, как только отправила сообщение, сразу же почувствовала себя глупой. Все оплачено, организовано – но желание остаться дома усиленно заскребло в горле. Никто не прочел Элину панику, потому что бессонница мучила только ее. Рейс лоукостера улетает в семь утра, и в пять уже надо быть в аэропорту. Эля удалила сообщение, включила сериал про медиков и села на нервах доедать остатки ветчины, которые не влезли в походные бутерброды. Поездка точно изменит всю ее жизнь, как и обещали в бесконечных историях организаторы тура. Эля верила.

Аэропорт Минеральные Воды, скрипучий автобус, душное помещение почти без встречающих: все прилетевшие из заледенелой осенней Москвы толпились у порога мечты, стягивали пуховики, перекатывали с плеча на плечо пухлые перегруженные рюкзаки. Таксисты кругом наперебой кричали: «В город! В Архыз! В Домбай!», и толкучка становилась хуже, если кто-то спрашивал цену, – их уже не отпускали цепкие руки честных водил.

По пути Элины друзья чуть не растерялись – Ксюша грустила, Диана много выпила (оказалось, она боится летать), а Майя чуть не проспала приземление. Эля чувствовала себя ответственной за них: водила Диану к туалету, гладила Ксюшу по плечу и даже проверяла дыхание Майи «ну потому что а мало ли». Оказалось, никто в эту ночь не спал – Эля из-за тревоги, а девчонки из-за путешествия по барам.

Хорошо, что на дешевом рейсе не предлагали еду – Эля не оправилась бы от шока, выбирая за всех курицу или рыбу. Свой паек она даже не тронула и голод почувствовала только на кочках, когда микроавтобус выехал на подразбитые ставропольские дороги.

Трансфер от аэропорта до Чегема был описан как быстрый и удобный, и Эля старалась держать лицо, хоть гнездо для несуществующего ремня безопасности сильно давило ей на ягодицу. Диана сонно посмотрела на карты в телефоне:

– Мы разве туда едем? – и повернула экран так, чтобы все увидели дорогу на Нальчик.

– Не-а, должны сразу на базу! – отозвалась Ксюша и тут же взбодрилась. Эля заметила, что повода поругаться как раз и не хватало подруге для хорошего настроения. – Эй, мужчина! – Ксюша обернулась и потрепала подголовник переднего сидения маршрутки. – Куда вы нас везете?

Удивительно, но в микроавтобусе, вмещающем человек пятнадцать, никого, кроме гидов, Эли и компании, не было. Гиды – мужчина и женщина средних лет, брюнет и блондинка, на лицо не шибко различимы (либо долго в браке, либо брат с сестрой) – молчали, уткнувшись в телефоны.

Эля аккуратно потрепала Ксюшу за рукав и кивнула на них – уж организаторам точно виднее, куда и кто едет. Ксюша кивнула и послушно вцепилась в женщину взглядом, ожидая оправданий и объяснений. Но та лишь зевнула в ладонь и промямлила:

– Ща в Нальчике заберем кое-чё и поедем...

Эля зевнула тайком ей в ответ.

На Кавказе октябрь невероятно теплый. Эле пригодилась флисовая клетчатая рубашка, купленная за многие тысячи мамой. С ботинками и темно-синими джинсами она смотрелась как девушка из Pinterest. Хорошие получатся фотки! Куртку, которую рекомендовали взять организаторы, приходилось держать в руках. Об изменчивости погоды в горах Эля знала с детства – ее историческую родину на две трети заполонили безжизненные хребты.

Эля прислонилась плечом к окну и нашла отдушину в созерцании живописного пути. В почти разряженных наушниках играл специально собранный плейлист, но усталость уминала радость, и потому Эля замечала не только красоты, но и разруху кругом. Мир людей уродливыми зубами впивался в пасть распахнутых гор частными заборами и многоэтажными домами. Жизнь была, но жизнь эта казалась горам совсем неподходящей, неправильной на фоне высокой природы. Стоило, однако, поднять взгляд от людского к горному, как от нависающего над дорогой величия буквально перехватывало дыхание. «Там ревели горы-ы, мама-а», – и Эля кивнула музыкантам, гремящим в наушниках. А потом, не выдержав монотонного созерцания красоты вершин, наконец-то задремала.

Спустя пару часов кто-то аккуратно ткнул пальцем Элину щеку.

– Эй, киса! – Ее улыбчивое лицо стало первым, что увидела Эля, очнувшись будто бы в другом мире. Ксюша радостно нависла над сидением: раздетая до тонкого джемпера и в кепке. – Там такая красота, вылезай!

Эля подскочила, сильно ударившись коленкой. Один наушник сел, второй выпал, а под ногами валялся чей-то рюкзак. Или это ее же, который она держала на руках, просто упавший?

Путь в горы дался достаточно легко – хоть от голода немного кружилась голова. Эля выглянула из микроавтобуса, а затем соскочила со ступеньки и чуть не упала на Диану, с готовностью ее подхватившую.

– С горы только не свались, – хрипловато пошутила она, и Эля засмущалась совсем.

– Постараюсь.

Неловко отстранившись, Эля подняла руки и перевязала пучок. Диана, как и обещала, отказалась от табака ради чистого воздуха, а остальные стояли врассыпную у достопримечательностей. На первой точке это камень, дерево и вид на равнину.

– Добро пожаловать в гостеприимную Кабардино-Балкарию! – проскандировала организаторка, имя которой Эля так и не спросила. Ладно, это можно наверстать. Она бегло оглянулась – захватывающе и красиво, по-настоящему вечнозеленое лето перетекало акварелью в ярко-желтую осень.

Эля вздрогнула от легкого прохладного ветерка. Обернувшись, она не увидела никого позади – хотя была почти уверена, что на нее пристально смотрели. Страх не получилось объяснить, но он пробивался сквозь радость окружающей красоты.

Солнце пятилось за вершину, и потому ущелье понемногу уходило со света во тьму. Глянула на часы – пятнадцать тридцать. Так долго спала?!

– Подскажите, пожалуйста, – Эля кинулась ко второму организатору, осторожно заглянула ему в глаза, – а мы точно успеваем? Ну, по программе?

– Ну а почему нет? – Организатор лениво улыбнулся в ответ. – Оль? – окликнул он напарницу. – Расскажи девчонкам, в каком уникальном они местечке, а то начинают волноваться...

Эля обернулась опять, чувствуя, как глупо сомневаться, – ну чем плохим может обернуться путешествие по вытоптанному и изъезженному ущелью? Пешком можно аккуратно подняться и спуститься до ближайших деревень и привалов. Неподалеку виднелись обжитые ларьки с едой и сувенирами, а почти перед носом стояли указатели – «хычины направо, водопады налево».

Сзади на Элю как будто напало животное – женские руки сжали плечи и хорошенько потрясли. Животное это просыпалось в Майе каждый раз, когда она пыталась кого-то развеселить. Страх ненадолго отступил от Элиного усталого тела.

– Как тебе видок? – радостно пролепетала Майя, обняв Элю за плечи. Теплое прикосновение выдернуло из дурных мыслей.

– Шикарный. – Эля неловко улыбнулась и обернулась к подруге. За ее спиной ярко стартовала экскурсия, адресованная именно таким людям, как они. Вырвавшимся среди рабочих или учебных будней к первородной природе, но при этом – тем еще дикарям с пластиком в руках.

Ольга – теперь Эля знала имя организаторки – лениво развела руками, но при этом зазвучала очень пленительно и бодро. С первого же своего рабочего слова Ольга скорее Эле понравилась, чем нет, – она знала, чем красиво Чегемское ущелье и чем опасно. Говорила она, конечно, только о прекрасном, обращала внимание на каждую вершину и разлом, а подруги следовали за ней, как за горьковским Данко, – к истине и свету. Попутно документируя, потому что человеческая голова забита глупостями вроде квартплаты и места созиданию в ней почти нет. Галерея смартфона, наоборот, заменила необходимость запоминать красоту самим: щелк! – и смазанная фотография тонких струек воды, падающих с камней, навсегда останется несуразно бесцветной. Пусть такая, но останется, даже если другое из памяти сотрется насовсем.

Эля по привычке тревожно смотрела себе под ноги и проверяла стопой корневища, по которым предлагали забраться повыше для лучшего вида, но в какой-то момент вся опасность растворилась – их группка по витиеватой тропе примкнула к толпе под знаком «Внимание! Пешеход!».

– Это не похоже на единение с природой, – критически заметила Ксюша, провожая взглядом медленно едущую среди людей машину с теми, кто заплатил побольше. Ей позволялось недовольство, но Диана все равно закатила глаза.

Майя развела руками, потом сложила ладони на груди, как будто собиралась медитировать или молиться.

– Просто выдохните, девочки! Вся дикость только впереди. Это же пропускной пункт, знаете. Тут самые слабые отвалятся, и дальше пройдут только сильные...

Эля улыбнулась им всем – привычная, уже понятная и даже родная реакция на сложности объединяла. Когда-то они обнаружили, что вход на Суздальский фестиваль недешевый, за один малосольный огурец требовали по сто рублей – тоже чуть не перессорились, но в итоге знойный день спасли безалкогольная медовуха и метание топоров на спор.

– Надо чуть-чуть помучаться, чтобы нам воздалось! – Эля постаралась воодушевить подруг, но все равно прозвучала жалобно. Диана сочувствующе ей кивнула, и пришлось смущенно шагнуть в сторону, как бы отступая.

Майя Элю не отпустила – опять пристроилась рядом, взяла под локоть и потащила за бодро идущими вперед Ксюшей и Дианой. Ольга вела их ловко, со знанием дела, и Эля немного расслабилась: кажется, они и не зря рискнули взять именно этот тур. Природа наконец захватила ее – и никакая толпа не мешала наслаждаться прекрасным, неловко охая и ахая от каждого бурного всплеска водопадов.

Ольга строго регламентировала их расписание – уже через полтора часа короткой прогулки их ждал старенький уазик с открытым кузовом на другой стороне туристической площадки.

– Ничего себе! – воскликнула автолюбительница Ксюша, и Ольга ее реакции улыбнулась. – Я уже и забыла, что у нас будет джипинг!

«Этого не было в программе, девочки, так быть не должно», – думала, но не говорила Эля, потому что не могла позволить тревожности нарушить момент. Усталость уже расслабила ее, а карман отягощал сувенирный магнитик с надписью «Чегем», который ей подарила Диана просто так.

Все будет хорошо.

Шестнадцать пятьдесят три. Эля глянула на часы, когда джип тормознул в горах. Водитель провез их по Чегемскому ущелью. Девушки встретили дорогу с восторгом и визгом, стоя на ногах и держась за поручни, – несущиеся навстречу приключениям, пока не устали от ударов сильного ветра в лицо. Когда широкие горные горизонты и мелькающие пролески сменились поляной, все вывалились из кузова. От красоты предстояло отдышаться – насколько гостеприимной казалась природа вокруг, настолько она была опасной.

Эля мысленно пересчитала присутствующих – и только тогда осознала, что вся туристическая группа состоит из них четверых и организаторов. От поездки по кочкам мутило почти всех, хорошо хоть желудки были пустыми.

– Время настоящего кавказского ужина! – прогрохотал водитель, громко хлопнув дверью, и указал на маленький деревянный домик-перевал, у которого уже стояло несколько джипов. Водителя, конечно, как-то звали, но никто из девушек за ветром имени не расслышал.

Он – хоть и всего лишь наемный сопроводитель – вклинивался в дела туристок даже чаще, чем гиды. Эля по глупости попросила его рассказать какую-нибудь кавказскую легенду, но выяснила, что он – чернобровый и смуглый – не местный и вырос в русской семье. Ей стало стыдно, и больше она голос не подавала.

В домике-перевале было шумно, как в аэропорту: разношерстные люди галдели и ели, потрескивая тарелками и постукивая стаканами. Эля ожидала увидеть здесь тихих путников или горцев, но снова разочаровалась в своих фантазиях – мужчины и женщины, громко говорящие на русском без акцента, не выглядели как случайные туристы. На плечах почти у каждого красовалась особенная пометка-нашивка, не то синяя, не то голубая. Эля не успела прочесть надписи на них, но почувствовала, что нарушает чью-то общность, заходя под крышу.

– У нас группа слишком маленькая, не клеится, – сказал организатор, а затем выругался в сторону Ольги.

– Андрюш, – ответила Ольга, – ну отобьем в следующий раз, сезон в самом разгаре, ты чего. – Она понизила голос, но Эля стояла близко, пусть и спиной к ним, а потому все услышала, пока остальные садились за стол. – На этих сэкономим тогда. Все равно эта... старючий промокод на сайте смогла ввести. Давно тебе говорила его убрать.

Эля испугалась их алчных намерений, словно «сэкономим» звучало как «оставим в горах на съедение волкам». Ксюша потянула ее за руку и усадила рядом с собой, а потому дальнейшие шепотки организаторов остались позади. В подругах Эля видела довольство: вдали от серых столичных будней все они разрумянились, а давно залегшие под глазами круги посветлели.

– Посмотри, как ты тут хорошо получилась! Скину тебе через airdrop? – Майя сунула Эле под нос фотографию, обработанную модным фильтром. Некрасиво распушился хвост, и из-за того, что она в футболке, волосы на руках были видны. Внутри Эля скривилась, но вслух поблагодарила, а потом переключилась на мысли о следующих этапах путешествия. Себя она чувствовала третьей организаторкой – это она же всех сюда затащила.

Если все пойдет по плану, дальше – отдых в гостевом доме, а завтра балкарский завтрак с местными, поездка на самый высокий водопад Абай-Су, долины и верховья ущелий, балки... Третий день – Приэльбрусье, потрясающий вид на самую узнаваемую гору России... программа тура, как заевшая пластинка, коротким видео крутилась в голове нон-стоп.

– Сейчас принесут осетинских пирогов! – радостно сказала Ксюша, и Эля вздрогнула, вновь включаясь в разговор. – Ну или каких-нибудь других лепешек, это все-таки не Осетия... Лепешки – основа кавказской кухни наряду с шашлыком.

Ее заумный тон такой привычный – в Суздале она тоже рассказывала, что медовуха – это не только мед. Эле захотелось прислониться к ней плечом, чтобы спрятаться за чужой уверенностью.

– Камон, герлз! – отозвалась Майя. – Я шашлык есть не буду. Фу.

– А я за кусок свинины душу продала бы, – почти рыкнула голодная Диана. – Но лепешка тоже сойдет. – И она переключила свое внимание на Элю. – А ты чего-нибудь хочешь?

– А разве есть выбор? – неловко отозвалась Эля, не ожидав такого заботливого вопроса. Диана озадаченно нахмурилась, а потом рассмеялась. Меню перед ними и правда не было. А ради ее улыбки Эля не стала говорить, что на Кавказе свинину вряд ли подадут.

Худшие опасения сбылись – организаторы подали на стол скромную еду. Эля оглянулась и попыталась увидеть кого-нибудь сказочного, рукастого. Женщину в платке и фартуке, которая разминает лепешки сухими старыми пальцами. Или бородатого мужчину, который рубит барана (Майя, прости) прямо сейчас на заднем дворе, чтобы гости были счастливы и умыты кровью гостеприимства. Но если эклектичный Кавказ и крылся в этом тесном деревянном зале, то разве что спрятался в папахе, висящей в углу на вешалке как святыня.

Эля с ночи не спала и не ела, поэтому подсохшие лаваши и красный соус ей приглянулись. Она рвала хлеб руками, окунала в пластиковый контейнер с томатной жижей и жевала, жевала, жевала упрямый клейстер. Организаторы выглядели чуть виноватыми, но, очевидно, не смогли позволить большего. «Почему мы едем одни? – думала Эля. – Почему группа такая маленькая? Почему мы отстаем от программы? И где заночуем?» Она столько раз задавала вопросы сегодня, что на новые просто не осмелилась. А девочек, несмотря на перекошенные недовольством лица, все устроило.

К Ксюше – известному магниту для мужчин – подсел кто-то в той самой загадочной куртке, которую у Эли появился шанс разглядеть. Она увидела надпись на рукаве, но почти ничего из написанного не поняла. «Научная экспедиция гоминологов России им. Анны Шмидт».

Она отклонилась и внимательно осмотрела неожиданного ухажера, а потом шепнула подруге: «Аккуратнее, пожалуйста». Ксюша лишь потрепала Элю по колену и кивнула. Ощущения от этого перевала у Эли были апокалиптичные – словно они беглянки, а люди в куртках – военные, настроенные их поймать.

– Слушайте, ну без баранины путешествие на Кавказ не засчитано, – вдруг громогласно сказал мужчина так, что услышали все, и даже Майя, тщетно публиковавшая фотоисторию с водопадами, убрала телефон. Эля от решительной хрипотцы в его голосе вздрогнула, но поняла, что с Ксюшей они в чем-то похожи. – Меня зовут Макс, кстати! Давайте я это недоразумение исправлю. За мой счет. – Он подмигнул.

Ксюша состроила мордашку – «гля, чё могу», – и Майя в ответ показала ей язык. Она вегетарианка и хоть в драку с мясоедами не полезет, но от дымящегося шашлыка отсядет сразу же, если его принесут.

Через пару минут ухаживаний столы людей-курток и туристической группы неудачниц успешно объединились, а вместе с тем объединилась и еда. Они напробовались того, чем их угостили, – и взамен у них не попросили ничего.

Макс объяснил безлюдность местности, по которой девушки следовали сюда.

– Чегемские водопады – очень популярная достопримечательность. И поэтому многие группы ездят сюда одним днем. Вы, как я погляжу, решили пойти дальше? Куда держите путь?

Майя сверилась с маршрутами, которые сохранила в телефоне.

– В гостевой дом «Чегем».

– В Чегем-аул, значит. – Макс кивнул. – Ну, путь неблизкий. Но не хочется расставаться так скоро... – Он, как кот, снова прислонился к Ксюше. Напарница, сидящая напротив, угрожающе ткнула его вилкой в руку. Кажется, она представилась Ясминой. Она – взрослая, серьезная женщина со смуглой кожей, афрокосами и темными глазами-омутами – выглядела тюремщицей неугомонного Макса. Иногда она отвлекалась, чтобы усмирить оставшихся ученых – если они громко галдели или спорили о чем-то только им ведомом. Немного понаблюдав за ней, Эля поняла, что именно Ясмина здесь за главную.

– А что вы здесь делаете? – напрямую спросила Майя, восхитительная в своей любопытности (или подозрительности).

Макс в ответ горделиво указал нашивку.

– Мы криптозоологи. Изучаем местность ради научного прорыва, – осторожно объяснила Ясмина. И говорила тихо, будто открывала большую тайну. Эля уловила мельком, что Майя старалась поискать в интернете значение этого слова, но связи тут не было. – Этот перевал когда-то был действующим, но теперь заброшенный. Мы его слегка под себя приватизировали. Местные спускают из аулов еду раз в сутки, а ночуем в машинах.

Ясмина сосредоточенно посмотрела на организаторов за Элиной спиной и вдруг улыбнулась.

– Ну а туристам как отказать? Ведь любое путешествие – это познание, а мы за познание. За поиски и открытие нового для себя и для мира. Когда-то на эти земли не ступала нога чужака. И так приятно, честно говоря, наконец встретить женскую группу. Наверное, у вас ретрит?

Все неловко промямлили: «Да вот выбрались, в Москве скукота, а тут природа, Эльбрус...» Ясмина лишь понимающе кивнула и опять повторила, что ей безумно не хватало в мужском коллективе женской компании.

По спине пробежал холодок, и Эля вздрогнула. Диана привлекла ее внимание жестом – хотела удостовериться, не поплохело ли подруге от еды. Эля лишь покачала головой. Ей стало волнительно от того, насколько незнакомцы к ним близки и насколько безответственны гиды, которые не смогли обеспечить их едой и убежищем.

– А когда мы поедем в Чегем-аул? – вклинилась Ксюша, ужасно уставшая от Макса и его похабств про хлебный мякиш. – Вроде вечереет.

В домике почти не было окон, чтобы можно было точно разглядеть небо, но Эля тоже чувствовала надвигающуюся темноту горной ночи. Майя вскочила и подыграла всем желающим поскорее отсюда сбежать:

– Где найти уборную?

– Вон там. – Ясмина указала на угол, где виднелась дверь в подсобку. Майя собрала несколько своих юбок и переступила скамейку, сверкнув ярко-желтыми колготками.

Диана схватилась за кардхолдер, но Макс убедил ее, что платить некому – жители обменивают еду на технику, спутниковую связь и прочие блага Большой земли.

– Кажется, у вас затяжная экспедиция. – Диана нахмурилась.

– С пятидесятых никак не успокоимся, – искренне улыбнулся Макс, дернув бровью пару раз. – Анна Шмидт! – Он опять гордо повел плечом перед носами присутствующих. – Величайшая ученая-гоминолог. Она все это начала, а мы продолжаем.

– И как успехи? – Ксюша поддержала разговор лишь из вежливости, но тон у нее был саркастичный. Макс, похоже, сделал вид, что не обижен. Все продолжали ковыряться в остатках лепешек.

– Стабильно хорошие! – заверил Макс. – Буквально на этой неделе нашли следы, застывшие в глине. Алмасты живут тихо и не высовываются, но мы-то знаем, кого искать. Они огромного роста и покрыты шерстью. Хоть по-человечески не говорят, но эти бабы хитрые, знают, как скрываться в горах. Но не все следы жизнедеятельности прячут – обглоданные косточки мелких животных мы постоянно находим, например...

Макс болтал и болтал, а слушала, наверное, лишь Эля. Это смахивало на легенду, которую она так отчаянно жаждала услышать от любого бородатого брюнета, встреченного здесь. Макс же – выразительный блондин с голубыми глазами – рассказывал о тайнах Кавказа куда складнее, чем любой местный житель. Ученые тщательно собирали по крупицам свидетельства со всех балок и ущелий гор – он особенно это подчеркнул, – и это не просто выдуманные истории. Но его речь была очень уверенной и обходительной. Ни слова о «кажется», «выдумали», «слышали» или «предположительно». Только то, что получилось спрятать под реалистичными сухими фактами.

Майя вернулась и положила Эле руки на плечи. Наклонилась к уху и шепнула насмешливо:

– Они ищут снежных людей, прикинь?

– Кого? – слишком громко переспросила Эля. Майя подмигнула и ушла на свое место, чтобы забрать куртку, – она явно собралась следовать по пути дальше (с ними или нет). Некоторые ученые тоже встали из-за стола, но Эля не заметила, сколько вышло наружу.

– В общем, гуляйте по балкам осторожно. – Ясмина решила прикрыть Максу рот и после этого обратилась к Ольге, словно могла доверять здесь только ей. Однако совершенно отрешенной от всего происходящего и даже какой-то вялой Ольге как будто нельзя было доверять никаких секретов. – Ну и если увидите признаки их присутствия, я убедительно вас прошу... Позвоните вот по этому номеру...

В руке клочок картона – визитка. Ольга озадаченно приняла ее и спрятала в карман, даже не прочитав, что там написано.

– Ну вот, напугали доверчивых москвичек, – фыркнул напарник Ольги, имя которого Эля не запомнила. – Теперь они будут переживать о том, что встретят несуществующих теток...

– Не нужно грубить! – взбрыкнула Ясмина и ударила рукой по столу. Эля обратила внимание на неглубокие морщины на напряженном лице – женщине можно было дать лет сорок на вид. В ее кожу немного въелась грязь, а ногти были почти содраны, будто их экспедиция затянулась надолго.

Эля сразу отшатнулась от задребезжавшей посуды, а Диана поднялась на ноги, готовая драться. Ксюша громко зевнула в ладони.

Настало время бежать от чокнутых ученых – так решили все, не сговариваясь. Ксюша нашла в себе силы поблагодарить за сытный ужин и даже извинилась за то, что купила тур у русских людей, ничего не смыслящих в путешествиях по Кавказу. Макс заверил: если они пропадут в лесу, то он всех спасет. Про реальную жизнь и встречу в Москве не спросил – как будто бы жил и принадлежал только горам и не намеревался с них спускаться.

Когда Эля вышла, все уже знали, что уазик сломан. Водитель, до этого дремавший в машине после сытной баранины, лютовал и шатал колесо ногами.

– Ай-й, шайтан! – кричал он, как самый настоящий кавказец, и никто не смел его прервать. – Ну все, приехали!

Вечно встревоженную Элю теперь нельзя было упрекнуть, что она зря волновалась, – ей хотелось взять каждого за грудки, потрясти и сказать в лицо: «Я же говорила!» Она сомневалась, расспрашивала, ставила в укор, наблюдала и предполагала, что все пойдет не так, – и оно пошло. Пошло послушно и четко – уже не остановить.

Эля отошла от случившегося и присела на пенек у края полянки. Кругом сгущалась ночь. Поляну освещали лишь установленные учеными фонари, которые реагировали на движения, и иногда все ненадолго погружалось во мрак – потом люди взмахивали руками, и свет зажигался вновь. Пугающе бурными казались их сборы между машинами вдалеке. Эля хотела бы впасть в панику или даже поплакать, но могла только терпеть и смотреть, как сбываются худшие опасения.

В момент, когда свет вновь моргнул, Эля увидела тень. Ей показалось, что всполохи света и темноты породили отблеск в форме животного с длинной шерстью, которое будто стояло на задних лапах, выглядывая из-за деревьев.

В это же мгновение необъяснимого ужаса к Эле подошла Диана, перекрыв собой то место, где мелькнула фигура. Диана оказалась самой отзывчивой из всех, кто ее в последнее время окружал, – словно она тоже чувствовала беспокойство и подоспела на помощь. Эля с благодарностью приняла ее руку и встала, кряхтя от усталости и обрушившегося холода.

– Кажется, мне уже мерещатся эти алмасты...

– Какие такие алмасты? – задумчиво переспросила Диана, глядя в пустоту, которая еще секунду назад была пугающей. Но ничего, кроме деревьев и теней людей, снующих у машин, там не нашла.

– Ну, Макс рассказывал про злобных существ в лесу. – Эле стало неуютно. Почему она одна поверила во все эти россказни? – Майя сказала, что они – ну, гоминологи – ищут в Приэльбрусье снежных людей. Видимо, поймала сеть, пока в туалете была... И алмасты – так их Макс этот назвал – и есть местные снежные люди. Но вроде эти существа – только женщины, «бабское племя». Он там много ерунды наговорил, мизогин...

– Какой же бред, – улыбнулась Диана. – Эти алмасты сейчас с нами в одной комнате?

– О нет, – тоже почему-то рассмеялась Эля, но закатила глаза. – Я доверчивая, а они хорошие рассказчики. Да и будь это уж совсем ерундой, откуда они бы взяли столько иностранных машин и все это оборудование?

Диана ненадолго задумалась, но потом фыркнула:

– Инвестиции от сумасшедших миллиардеров.

Эля зацепилась за это оправдание и еще несколько раз всмотрелась в деревья – но потом успокоилась. Следом за Дианой подошла Ксюша, а за ней – Майя.

– Макс предлагает отвезти нас до Чегема, – сразу заявили они почти в один голос. Эля и Диана переглянулись, разделяя нежелание присоединяться к странной экспедиции.

– Мне они не нравятся.

Эля кивнула, поддерживая Дианины слова.

– Но машину никто не починит до завтрашнего утра, а то и дольше, – объяснила Ксюша. – Водила винит нас в том, что мы прокляты, и вообще. Организаторы вроде хорошие ребята, но не автомеханики же. Ну вот что поделаешь?

Они готовились спорить и дальше, но Майя безапелляционно заявила: у нее неожиданно начались месячные, и, хоть менструальная чаша у нее всегда с собой, душ не помешал бы. И сон на кровати, в тепле. И горячий чай. И вообще...

Здравый смысл победил дурное предчувствие. Эля не смогла бы убедить подруг ночевать под открытым небом в горном октябре, но и сама она не хотела оставаться здесь, в театре зловещих теней.

Эля села в комфортную и теплую машину, уговаривая себя не смотреть в лес дольше пары секунд. Удивительно, но здесь горы покрывали деревья – возвышенность кружила кислородом голову людям, что уж говорить о других существах. Кто угодно может родиться среди плотной зелени, заставшей времена, когда людей не существовало – а деревья уже были.

Ясмина за рулем, Макс на переднем сидении. Майя и Эля – на первом ряду задних сидений, Диана и Ксюша ютились в переделанном багажнике. Организаторы не влезли, но заверили, что последуют на второй машине сразу за ними. Прощание прошло скомканно и даже грустно – словно они не встретятся никогда.

– Надеюсь, вы знаете, куда ехать... – негромко выразила сомнение Ксюша, и Макс неожиданно бодро и радостно ответил:

– Я тут уже почти пятый год, Ксю! – Он победно взметнул кулак. – Знаю здесь каждый уголок, честно. Бываю в ауле каждую неделю, а Ясмина вообще почти местная. Ну какие причины нам не доверять?

Нельзя доверять людям, которые говорят, что им можно доверять. Эля вздрогнула, когда Ясмина ударила ногой по педали и выехала на горную дорогу в полной темноте, умело, уверенно управляясь на резких поворотах. Кое-где здесь наверняка таились обрывы, но в темноте Эля их не видела. Машину покачивало вместе с людьми в ней, и безопасно было только впереди. От дыхания окна запотели, а от виляющей дороги голова стала свинцовой – и Эля быстро сдалась под тяжестью ночной езды, ненадолго прикрыла глаза. Но мгновение стало бесконечным – все ее сознание провалилось в сон.

Тело изнывало от боли. Холод, пронизывающий до костей. Шум ветра в ушах. Колени до вмятин уперлись в камень. Что случилось?

Эля пришла в себя медленно. Откашлялась почти кровью, сплюнула на землю перед собой, упершись в нее лбом. Руки несвободны – не получилось даже дернуться, настолько плотно их связали. Перед глазами тьма.

Ее подняли рывком за плечи, оставив на коленях. Она хотела бы увидеть подруг – так часто они хватали ее и спасали! Но перед носом вспыхнул огонь, а между всполохами заплясали искаженные лица. Хищные голубые глаза Макса, темные косы Ясмины, куртки, нашивки – все запестрило, ослепило Элю, смутило и закружило. Ее вывернуло слизью и желчью себе под ноги, но чьи-то сильные руки подняли за растрепанные волосы вновь.

– Что... вы... делаете? – ужасающе тяжело дались Эле эти хриплые вздохи, едва похожие на слова. К ней наклонилась фигура c живым огнем в руках. Щеки запекло жаром, но отстраниться не получилось.

Лицо Ясмины выглядело зловещим и жестоким, хотя поначалу Эля ничего плохого в ней не увидела. Теперь же каждая черта казалась трещиной, через которую изнутри пробивался травящий ядовитый газ. Стоило спутанным взглядом попасть прямиком в Ясминины глаза, как Элю выворачивало. Добрая рука Макса позволяла ей опустить голову и пачкать только себя.

– Это ненадолго, – пообещала Ясмина почти ласково и блеснула кончиком кинжала. – Я не думала, что в себя придешь первая ты. Ставка моя была на нее. – Она указала в сторону. Эля понадеялась, что подруги где-то близко.

У злой женщины появился странный акцент: голос дрожал, но не от страха, а слова будто путались местами. Или они путались в ее собственной голове? Эля понимала, что не пила, ее отравили, но непонятно, чем и как. Она всегда была хорошей девочкой для мамы и отца и по-настоящему такого пагубного состояния не испытывала, потому что боялась их разочаровать. Теперь Эля хотела выпутаться, но точно не для того, чтобы увидеть родителей, – скорее она думала о Майе, о Ксюше и тем более о Диане, доверчивых и втянутых ею в это дурное путешествие.

– Где девочки? – не сдавалась она, продолжая выжимать остатки сил. – Мы же ничего плохого не сделали...

Эля все еще наивно верила, что плохое или хорошее отношение к себе надо именно заслуживать. Ясмина ее наивности кисло усмехнулась и приставила холодный кинжал к щеке. Поскребла лезвием, будто срезая ненавистный Эле темный пушок ближе к ушам. Эля зажмурилась и опять совсем не по-геройски взмолилась.

– Отпустите их, пожалуйста! – всхлипнула она, глотая и слезы, и остатки яда. – Что вам нужно от нас? Отпусти-те-е-е!

Эля почти взвыла.

– О, – хмыкнул сзади Макс. – Ясмина Анновна, это не то, что нужно?

– Девчонка-то? – Ясмина поставила еще один огонь в прореху скалы, и теперь пещера освещалась на пару шагов вглубь. – Она их не призовет. Но мы попробуем. Других разбудим – сами пока не очнулись...

Эля осмотрелась, как смогла. Они на каменной плоскости, но ветер здесь не такой сильный. Очень холодно и трудно дышать, словно они куда выше, чем были до того. Луна в полном свете на небе освещала кроны деревьев, и лес шумел под ногами Ясмины. Похоже, это та скала, на которую указывали гиды, когда они ехали на джипах по живописным дорогам. Тропы петляли как раз через поросли, где виднелись каменные пласты, уходящие в породу пещерами.

Слезы грязными дорожками застыли на щеках. Эля попыталась встать, но Макс удержал ее, и без того слабую, жестко сжав плечи. Мелькающий в ночной тиши отблеск огня не позволял увидеть подруг, но Ясмина отошла вправо – значит, девочки и машина там. Но решиться и вырваться Эля не смогла: Ясмина с грохотом и руганью приволокла Диану. Кинула ее, живую, но бесчувственную, как мешок, – и пнула, разворачивая лицом к кричащей Эле. Она верещала что есть сил, в какой-то момент звук стал настолько оглушительным – и Макс ее отпустил.

Отпустил и отскочил, прикрыв рукой ухо. Он отбежал, встал напротив – Эля наконец подскочила на ноги и только тогда кричать перестала. Горло охватила боль, но она это проигнорировала. Чем громче Эля будет звать на помощь, тем скорее ее услышат. Нужно постараться докричаться до туристических групп или местных жителей. От холода, боли и страха тело трепало крупной дрожью. Руки Эли были стянуты за спиной, ноги подкашивались, растрепанные волосы застилали глаза.

Эля закричала еще раз до хрипа – кратко, но звонко, так, что в пещере что-то хрустнуло. Треск отозвался эхом и разнесся к скале. Теперь и похитители вздрогнули, в непонимании оглянувшись по сторонам.

– Это чё, ультразвук? – Макс кинулся к Ясмине. – Лавина не сойдет?

– Ты идиот, – Ясмина не спрашивала, а утверждала. Эля тоже поняла, что снежных вершин не видно. Опасность только в камнепаде. Ясмина поймала ее решительность и кивнула Максу. – Держи кинжал.

– И что?

– И приставь ей к горлу. – Она указала на Диану. – Чтобы у нашей находки была причина кричать.

Эля дернулась с места, но смекнула, что бежать некуда. Машина за полночи могла завезти их в самые удаленные от человеческой жизни скалы – и на то есть, похоже, причина.

– Вы же ученые. Зачем мы вам нужны? – хрипло начала Эля, надеясь воззвать к совести Ясмины. Та, все еще одетая в костюм экспедитора, выглядела героиней из странного боевика, где ради спасения людей от зомби-вируса ученые готовы убивать всех, кто встанет на пути.

– Ты знаешь, какое отношение мы имеем к Анне Шмидт?

Эля помнила – это имя с нашивки, нашивка с куртки, а куртка – на самой Ясмине. А Ясмина – криптозоолог, видимо, продолжающая дело Анны Шмидт.

Ясмина Анновна. Макс назвал Ясмину по полному имени – и Эля сразу приметила диковинное матчество. Теперь все сошлось.

– Вы – ее дочь?

– Даже как-то неинтересно. Сама обо всем догадываешься, – хмыкнула Ясмина, а Макс суетился за ней, не зная, как повлиять на девушку, лежавшую без сознания.

Эле стало тошно от его беззлобности – словно все, что происходило, задумано не ради жестокости, а ради цели, о которой она сама пока ничего не знала.

– Анна Шмидт – почти что основательница гоминологии. Она еще в пятидесятые годы продвигала экспедиции по поиску криптидов и была настолько близка к правде, что отсидела в тюрьме. Советская власть боялась, что она явит миру правду о Кавказе. – Ясмина гордо кивнула. Ее смуглое лицо и выразительный нос не выдавали немецких корней. – После развала она уехала в Германию, забрав и меня с собой. Да, великая Анна Шмидт – моя мать, – заключила она.

– Местные зовут криптидов демонами гор – алмасты, – с умным видом вклинился Макс. Эля переставала их бояться. Просто фанатики, убеждала она себя. Фанатиков легко скинуть с горы.

Хорошая девочка Эля не была способна на это, но сейчас...

– Зачем вам мы? – спросила она, тщетно попытавшись освободить руки. Диана все так же не подавала признаков жизни, но, скорее всего, вещество, которым их одурманили в машине, еще не отпустило ее. Возможно, Эля очнулась первой только потому, что уснула, уткнувшись носом в плечо Дианы.

– Все будет в порядке с твоими подругами. – Ясмина отмахнулась, недовольная отсутствием реакции на свою историю. – Если, конечно, твой крик – это то, что нам нужно.

– Крик? – озадаченно переспросила Эля и, ненавидя себя за разговоры с похитителями, продолжила допытываться хоть до чего-нибудь, что помогло бы сбежать. Даже преподавателей в университете она брала измором – ходила на пересдачи, пока те не ставили оценку хотя бы за упорство.

– Наверняка через пару часов они тебя съедят, так что... – Ясмина позволила себе присесть на большой камень и чиркнула зажигалкой.

К этому моменту Макс уже связал Диану и посадил ее, а после намеревался проделать то же самое с Майей и Ксюшей. Вышло так, что Эля стояла спиной к пещере, а перед ней посадили живых подруг – чтобы напугать.

Редко так случалось, что Эля была настолько кому-то нужна. Ее на физкультуре в команду по волейболу выбирали последней, а здесь поставили во главу и по центру – если бы это еще не выглядело жертвоприношением... Она прокашлялась.

– Я буду кричать, пока не спасут, – слабым голосом погрозила Эля.

– Этого мы от тебя и ждем.

– Почему?

Макс тащил Майю, пачкая и разрывая ее юбки о мелкую крошку скалы. Цветные колготки блеснули в свете – и снова исчезли, будто Эле все лишь мерещится. Тревожный бардак в голове по привычке разложился ощущением, что смерть уже дышит в спину. Эля обернулась и вгляделась в молчаливую пустоту пещеры. Нехорошее осознание встало поперек горла.

– Это логово алмасты...

– Мы предполагаем, что да. – Ясмина поднялась и похлопала себя по ногам, чтобы согреться. – Моя мама посвятила их изучению всю жизнь, но так и не встретилась с ними. Это так терзало ее, что она умерла в долгой и мучительной горячке в возрасте восьмидесяти девяти лет. Я – младшая ее дочь – единственная продолжила следовать ее мечте. Ты же любишь свою маму, Эльмира?

Эля промолчала в ответ.

– Или Элеонора, или Эльвира... разве не все равно? Сейчас ты хорошенько поорешь, алмасты явятся за тобой и заберут на ужин. – Ясмина улыбнулась, явно довольная собой. Макс тем временем усадил последнюю «куклу» – теперь и Ксюша смотрела на Элю сквозь закрытые веки. Казалось, подруги буквально сверлили ее напропалую – ожидая, что она их спасет. И она и впрямь намеревалась.

Эля закричала до того, как Макс замахнулся ножом. Она не могла позволить крови пролиться – как бы она потом просила за это прощения? Да и крови Эля боялась до паники. Она чего только не боялась, но теперь страх раздался эхом среди скал.

Дыхания хватило всего на несколько секунд. Макс опять поморщился, а вот Ясмина переменилась в лице – и заходила на месте, словно заведенная. Из грота раздался гудящий рокот, и она воскликнула: «Режь!», после чего ее никудышный помощник послушно схватился за нож и Эля закричала опять.

Этот крик захватил ее всю – и вылились на горы отчаяние, усталость, тревожность, копившиеся в ней годами и тяготившие ее. Ужас, попытка, борьба – от отрицания к принятию на повышение громкости. Пещера загрохотала, скала задрожала – словно целый табун стремительно бежал сюда. Ясмина зашлась восторгом: зааплодировала и запрыгала, как маленькая девочка с сединой в волосах.

– Вот оно! – перекричала она призыв Эли, а после продолжила по-немецки, соскакивая на русский: – Gott sei Dank!^[44] Мама была права – нужен крик несчастной израненной девушки! Mama hatte Recht!^[45]

Эля упала на колени и закашлялась до крови, пытаясь отдышаться ледяным и колким воздухом. Она уперлась лбом в скалу и позволила каменной дрожи проникнуть в тело, не чувствуя никакой опасности.

Ясмина громко проскандировала: «Полная готовность!» – и машины позади нее включили фары, которые ослепляли, как софиты на сцене. От беготни людей весь ритуальный зловещий огонь погас.

«Конечно, они ждали и готовились к этому дню, – промелькнула у Эли мысль. – Взяли с собой камеры и оружие – я даже не сомневаюсь, что они хотят поймать алмасты живыми или мертвыми...» Эля молила, чтобы существа пришли и спасли ее и подруг, но в то же время думала – каково им явиться перед людьми, от которых они скрывались веками или даже тысячелетиями?

Что-то ударило ее в спину, не слишком больно, но остро, и Эля припала телом к камню под собой, обнаружив свои руки развязанными. Топот приблизился, и Эля инстинктивно уперлась лицом в камень, пытаясь по-детски спрятаться от тех, кто явился из недр горы.

Она зажмурилась, почувствовав тот самый шаг извне. Люди заохали, загрохотала техника, закричали неподготовленные к увиденному свидетели. Минуты длились мучительно долго, чавкающие и хлюпающие звуки оглушали Элю, застывшую и будто вросшую в породу. Наверняка жители аула спишут эти звуки на позднеосенний гром, но воображение живо дорисовывало монструозных громил, которые взяли хлипкое тело белобрысого пройдохи Макса и теперь с восторгом разрывали его напополам, как Ксюша разрывала хлеб. И выпивали кровь, как Диана – гранатовый сок. И вышагивали с хрустом по костям криптозоологов так же легко, как танцевала Майя.

Эля подозревала, что жестокость призванных ею алмасты не обойдет стороной и подруг, совсем невинных жертв. Но она все же молилась им, девам из глубин: «Не троньте женщин, отпустите и Ясмину, никто не заслужил смерти. Вы не монстры. Дайте им в этом убедиться».

Большое тело нависло над ней, сильные руки подняли и прижали к мягкой груди. Эля вдохнула: запахло пылью и кожным салом, кровью и пещерной сыростью. Тепло подействовало на измученную Элю успокаивающе, она приложила голову к мохнатому плечу – и уснула.

Проснувшись после долгого лихорадочного сна, Эля обнаружила себя в пещере. А кругом – одни звероподобные монстры.

Эля выжила. Это первое, что она поняла, – и руки остались при ней, и ноги. Однако она была нагая – хотя к ранам на коленях прилипли листы неизвестных растений, а на животе лежал камень. Эля спохватилась, желая прикрыться, но заметила: волосы ее, распущенные и вычесанные, лежали, прикрывая грудь до нижних ребер.

Привыкшие к полутьме глаза уперлись в пещерный свод наверху. Света совсем немного – но различимы и камень, и местами струящаяся по нему влага, и мох, который служил Эле гостевой кроватью.

Она осмотрелась, чтобы найти хозяев этой пещеры, – но наткнулась лишь на проход в самом углу «комнаты», где ее оставили лежать, как для жертвоприношения. Эля дрожащими руками столкнула камень, и тот с грохотом свалился на пол. Звук оказался слишком громким, но никто не пришел. Она поднялась, осваиваясь на трясущихся ногах, и побрела к выходу, из которого и сочился спасительный свет.

За небольшим проходом Элю ждал причудливый новый мир: пещерный город народа алмасты. Когда она вышла – через дыры в камнях большое пространство освещали каскады солнечных лучей, – неведомое существо издало рев и тяжелым бегом кинулось к ней.

Эля закричала, прикрыв лицо руками. Существо остановилось рядом, большущей лапой прикоснулось к Элиной голове. Любопытство взяло верх: медленно раздвинув ладони, Эля глянула через них, как в щелочку, чтобы рассмотреть алмасты поближе.

Перед Элей стояла женщина с добрым взглядом – почти в два раза выше ее самой, вся покрытая шерстью. Лицо – грубовато-смуглое, с большими губами и широким носом. Из-за сильно нависших над глазами бровей она казалась похожей на первобытных людей из учебника. Отвисшие груди – единственное место без шерсти, но алмасты прикрывала их длинными рыжевато-коричневыми волосами. Примерно так же нарядили Элю – в ее же волосы.

Алмасты издала нечленораздельный звук. Эля не поняла ее – и лишь покачала головой, опустив руки. Страх тоже отступил. Тогда алмасты показала, как что-то кладет рукой в рот, а потом погладила живот – так Эля поняла вопрос: «Ты голодная?»

И она почувствовала усталость и жажду единовременно, будто вспоминая, как должно работать тело. Потому активно закивала. Алмасты прогудела радостное согласие и побрела обратно, подзывая гостью за собой. Она двигалась причудливо – таскала ноги, почти не поднимая, но при этом переставляла их очень быстро. За широким шагом Эля еле-еле успела – и в следующей «комнате» ей открылось большое, шумное общее пространство.

Эта часть пещеры выглядела как комната для матерей с детьми. Маленькие алмасты ползали по горкам камней, которые их, похоже, развлекали, пока их родительницы занимались своими делами. В одно мгновение Эля не смогла рассмотреть всех в пещере, но говор между ними почти жужжал. Знакомая алмасты, которую Эля про себя называла Хозяйкой, усадила ее на плоский камень и вручила глиняную чашу с ароматной похлебкой. Рядом сидел детеныш с такой же чашей, и ему еды налили примерно столько же. Эля задумчиво хмыкнула. Может, ее спасли, потому что приняли за подростка? И, недолго думая, накинулась на похлебку как бешеная – она не знала, сколько проспала.

Следующим днем Эля почти освоилась и даже любопытствовала сама – бродила в каждом закутке, подсознательно ища выход. Алмасты внутри гор облюбовали собственный пещерный рай со своим языком, своими устоями и даже своими художествами – на пещерных стенах зарисовки будто рассказывали о встречах с непрошеными гостями. И люди были изображены здесь монстрами – со стрелами, огнем, копьями. Алмасты же защищали своих детей объятиями длинных волос – видимо, это символ любви.

Раненая алмасты – та, что спасла Элю, – ревела от боли на всю пещеру, но никто не знал, как ее вылечить. В благодарность за спасение от похитителей Эля жестами постаралась объяснить, что изучала медицину и может быть полезной для них всех. Раны они закладывали растениями, но это не помогало с пулей, застрявшей в тканях могучей груди. Эля показала полезность чистой кипяченой воды, а из своей давно снятой одежды сделала тряпки для местной знахарки. Когда пулю извлекли, сильный организм пошел на поправку.

Так Эля начала привыкать.

Хозяйка очень помогла Эле освоиться, но языковой барьер не позволял унять все тревоги. Каждую минуту между открытиями особенностей жизни незнакомого народа Эля возвращалась к ужасающим воспоминаниям о том, что произошло на скале. Думала о подругах. И безумно надеялась, что они выжили и ищут ее...

Эля легко существовала в мире трехметровых существ, которые уже не пугали своими внушительными размерами. Среди них ей было спокойно – самцов алмасты как будто бы не существовало вовсе. Женщины же пели, плели корзинки для еды, выходили ночами из пещер на охоту, готовили, ели, дремали, учили бесполых детей каким-то простейшим знаниям (и Эля старалась учиться вместе с ними). При всех человеческих отличиях ни одна алмасты не обидела Элю за то, что она чужая. Зато каждая стала ей названой сестрой.

Из крайней пещеры открывался прямой вид на Эльбрус – туда Хозяйка привела Элю, когда начала ей доверять (так Эле казалось, по крайней мере). Эти безлюдные горы принадлежали эльбрусским девам, проживающим здесь наверняка уже тысячи лет. От красоты двух заснеженных вершин Эля заплакала – настолько ее переполнили чувства. Ей не было холодно, хотя она так и ходила, как родилась; а дома даже летом она стремилась впрыгнуть в носки и выключить кондиционер.

Считать дни стало совсем тяжело, но за Элей так никто не пришел. Она нашла занятие и старалась помогать своими слабыми руками – однако все равно считала себя нахлебницей за общей каменной скамьей. С умной Хозяйкой Эля договорилась о простом языке жестов – рисовала куском застывшей глины на камнях пещеры какой-то предмет, а потом показывала рукой, как будет его использовать. Понемногу, но они стали друг друга понимать.

Настал тот день, к которому Эля оказалась не готова, но которого еще недавно безумно ждала. Хозяйка и охотница принесли ей корзинку – там были те самые ужасная куртка и штаны. Эля предположила, что всех ученых алмасты давно разделали, а одежду оставили, не зная, как с ней поступить. Элю обуял и ужас, и восторг – с одной стороны, Ясмина и ее команда были повержены, но, с другой стороны, видеть эту одежду отдельно от еще недавно носивших ее людей... Странно и страшно.

Эля сразу поняла, что алмасты отпускали ее – поэтому предложили одежду и паек в корзинке, чтобы ей удалось добраться до людей.

Хозяйка протянула ей одну из тех тряпок, которые Эля сделала из своей белой футболки. На уже посеревшей ткани алмасты начертили глиняно-красные следы – карту, которая приведет к людям. Женщины знали, как пройти в ближайший аул и где найти людей, потому что собирали некоторую еду, животных и утварь на хозяйских дворах. Наверняка поэтому люди слагали легенды о монстрах, бродящих зловещими тенями среди леса.

Но какие же они монстры?

Хозяйка присела на одно колено перед Элей, и та позволила себе роскошь успокаивающих объятий. Она заплакала – но плакала и алмасты. Ее слезы омыли плечи Эли, до того они были крупные и почему-то пресные. Так уже привычно быть здесь своей – голой, спокойной, вечно занятой приятными делами. Тревога, преследовавшая Элю годами, почему-то не смогла пробиться в эту систему пещер – словно бы алмасты не пускали сюда ничто и никого, кто мог бы ей, хрупкой и слабой, навредить.

Хозяйка промычала что-то доброе на своем языке. Эля представила, будто она сказала: «Тебе нужно возвращаться домой».

И посмела ответить на человеческом:

– Спасибо, Хозяйка. Прости меня, и спасибо тебе за все.

Эля быстро добралась до аула: карта оказалась точна, и люди жили совсем близко к пещерам. Она не оглядывалась, но знала, что за ней тихо следовала одна из охотниц – присматривала, чтобы никакие хищники не встретились в лесу. Похоже, люди и алмасты всегда жили по соседству.

Горное поселение – маленькое, уютное, одноэтажное – встретило заблудшую Элю с желанием спасти. Та женщина, в руки которой она попалась на краю аула, воскликнула:

– Ай-я! Как же тебя в горах алмасты не съели?

Эля решила, что сохранит тайну пещерных женщин при себе. Нашлось все то, что они искали в путешествии, – и хычины, и лепешки, и баранина. Элю мыли и грели, расспрашивали и слушали, а потом перебивали и рассказывали свое.

– Тебя люди в оранжевых жилетах искали. И спасатели. Ох и шороху навела! – Молодая девушка цокнула языком и поправила платок. – Ну ничего, главное, что нашлась. Муж поехал в Чегем, чтобы сообщить твоим родным. Денег-то нет у тебя?

Эля очень долго не говорила, а потому по привычке покачала головой. Возможно, у нее вообще ничего не осталось – ни семьи, ни друзей.

Вернувшись в Москву, Эля попала на бесконечную приветственную вечеринку в честь себя. Родители ругали, друзья недоумевали. «Куда ты делась? Что случилось? Как же так?»

Эля почувствовала себя глупо, рассказывая то, в чем подруги участвовали тоже. После получасовой игры в испорченный телефон у нее наконец прорезался голос, и она нагрубила Ксюше.

– Ну что ты ведешь себя как дура? – воскликнула Эля, устало налегая на стол. Никакие напитки и закуски не заменили ей похлебку, которая давала много сил в пещерах. – Ты там же лежала без сознания. И вот они! – Эля тыкнула в нашивку экспедиции, которую еще в ауле срезала, зная, что ей придется доказывать правдивость своей истории. – Они! Загубили нашу поездку!

– Гёрлс, не ругайтесь. – Майя миролюбиво вскинула руки. Диана и вовсе смотрела на Элю волком.

Почему же они сидели рядом? Из вежливости? Или потому, что родители больше не выпускали Элю из дома, обвиняя в том, что ей нельзя доверять? Ей, взрослой и выжившей при похищении в горах?

Она громко фыркнула.

– Ну и что с вами случилось? Вы ничего не рассказали.

– Вином отравились. – Ксюша пожала плечами. – Да, проснулись хрен знает где, но там никого не было – только машина. Как спустились в аул, сразу сообщили, что пропала ты и два ученых. Вас поискали и успокоились. Чертова бюрократия.

Раньше бы Эля не разозлилась, но после настоящего доброго отношения к себе от тех, кого люди считали монстрами, такое безразличие поразило в самое сердце. Она ковыряла свою коленку, заросшую короткими колючими волосами. После встречи с алмасты бриться она не хотела.

– Неужели вы ничего не помните? – отчаянно спросила Эля.

– А должны? – Суровея, Диана нахмурилась. – Ты нас бросила, а мы должны оправдывать тебя теперь? Успокоить и вспомнить что-то нужное тебе?

Элю кольнула эта беспричинная злоба, но она не нашлась, что ответить. Они не обязаны ей жизнью и не должны ее спасать. Девочки выбрали самый безопасный способ объяснить произошедшее – к тому же у них было время придумать наиболее реалистичную версию, которую можно рассказывать остальным, не вызывая подозрений, будто это они Элю в лесу прикончили, еще и машину у кого-то угнали.

Ее осенило: ну конечно! Даже если они увидели кровь, то испугались, что случилось нечто ужасное, в чем легко могут обвинить их как единственных выживших. Они с трудом сбежали и хотели жить дальше нормальной жизнью. Наверняка они рассказали ЛизаАлерт историю в духе «Застряли на горной дороге, пошли плутать, а потом потеряли подругу». И Элю действительно искали. Но никто, кроме нее самой, не знал, какими чудовищами оказались гоминологи и кто именно Элю от них спас. И подруг, конечно, они спасли тоже. И, похоже, разрезали острыми ногтями веревки на их руках напоследок.

Алмасты разумны – они защищали свой дом и никому не хотели навредить нарочно. Пожив чуть среди них, Эля легко различала доброту и злобу, радость и раздражение. Но, глядя снова в человеческие лица, она секунда за секундой продолжала спрашивать себя: «О чем они думают? Что ими движет? Кто эти люди? Я их не знаю».

Примитивная жизнь оказалась ключом к излечению тревоги – в пещере не было ни учебы, ни сватовства, ни коротких видеороликов. Вернувшись, Эля осознала, что не скучала. Ни по чему и ни по кому.

Вернувшись к человеческой жизни, Эля чахла так быстро, как никогда в худшие времена. После осмотра психотерапевта она получила справку – подозрение на ПТСР. «Тебе было так тяжело, мы даже не представляем, что ты пережила... борясь за жизнь две недели одна в лесу...» – несколько раз на дню слышала она от разных знакомых. Никого не волновало, что она не смогла бы без помощи выжить: ни еды, ни теплой одежды при ней не было. Раньше никто настолько не верил в ее силы. Отец сказал, глядя на заключение от врача: «Ну ничего, до свадьбы заживет», – будто психика так и работала. И Эля поняла: обещанная годами свадьба уже близко. Словно ни на что больше она, покореженная, не годилась.

Поиски в интернете про гоминологов и Анну Шмидт не принесли никакого удовлетворения: Эля лишь убедилась, что фанатики всегда были правы и что они продолжат покушаться на жизнь алмасты в память о Ясмине Шмидт, которую признали героиней. У этих жестоких монстров, жертвующих всем ради псевдонауки, объявились последователи. Об этом написали множество статей, и все же верящие в криптозоологию не ошибались – так или иначе, именно алмасты убили ее. Только не ради мяса, а чтобы спасти целую туристическую группу девушек.

В университет Эля не ходила – просто шла мимо, гуляла по улицам, долго смотрела на людей, пока ехала в метро, – и старалась зацепиться хоть за что-нибудь, полюбить какую угодно глупость. Она на последние деньги купила кофе – и он показался безвкусным.

На домашней станции метро к Эле подошел молодой парень и предложил пройти опрос. Она отсканировала какой-то код по наивности, после чего ей всучили кредитную карту. Оранжевый пластик с большой буквой она кинула в карман. И только ночью, лежа в кровати после очередного скандала про прогулы и жениха, Эля все поняла.

Рейс Москва – Минеральные Воды улетел уже в восемь двадцать того же дня. Долг после себя Эля оставила мизерный – повезло потратить всего пять тысяч на то, чтобы снова добраться до аула, откуда ее спасли.

Кусок футболки с глиняной картой все еще был с Элей, как напоминание, что эльбрусские девы существовали. По ней она легко добралась до входа в пещеру, а дальше нашла на ощупь проходы в нужную сторону. «Вот так и должно ощущаться возвращение домой?» – спросила Эля себя шепотом, испытав облегчение до дрожи.

Ничто не держало Элю в Москве, но все манило ее сюда.

У порога ее встретили охранницы, узнавшие гостью по запаху. На Элину голову сразу свалились волосы – в знак приветствия и признания. Она проскользнула вперед и радостно закричала, стараясь подражать типичным их возгласам.

Хозяйка бросила дела – то ли котлы, то ли корзины – и кинулась быстрыми развалистыми шагами к маленькой Эле, которую, несмотря на человечность, полюбила как свою. Вокруг нее сестры и подруги тоже заликовали – здесь счастье передавалось по воздуху. Хозяйка села, и Эля прижалась к мягкой груди, глубоко вдохнув пещерный воздух.

– Сводишь меня посмотреть на Эльбрус? – спросила Эля по-человечески, показав рукой двойную покатую вершину, а потом выразительно моргнула.

Хозяйка сразу поняла, о чем ее попросили, – кивнула и радостно последовала вглубь сводов, приглашая. Эля с удовольствием ринулась за ней, зная, что больше никогда не покинет эти пещеры.

Глядя на Эльбрус, Хозяйка повернулась к Эле и указала на ее волосы, которые взяла в руки и прижала большими пальцами

– Аы-аы ды-ы. Ал-мас... – она сделала паузу. – Ты.

Эля всю жизнь мечтала, чтобы ее признали. «Ты – алмасты», – сказала Хозяйка, подражая человеческому слову, и Эля вцепилась в ее лапу объятием, впервые ощущая себя на своем месте.

Она здесь своя.

Лучший выпуск
Анна Сешт, Олег Крамер

«Ина этом пока всё, мои дорогие расхитители! С вами была я, Лина Крофт. Вместе мы выкапываем то, что археологи предпочли бы забыть!»

Алина широко улыбнулась, привычно зачитав слоган, и вырубила камеру. Сходила на кухню сделать чай, чтоб потом уютно свернуться в кресле и отвечать на вопросы.

Тизер вышел отменный. Интервью с реставраторами, красивые виды Пермской художественной государственной галереи. Просто нужно было немного поиграть со светом, чтоб добавить мрачняка. Подписчики это любили.

Канал Лины «Археострашилки» был популярным, даже очень. По рейтингам в схожей тематике ее обходили разве что многочисленные клоны РЕН ТВ. И подписчиков было приятное круглое число – настоящих, живых, не накрученных. К своему занятию Алина подходила настолько же ответственно, как когда-то к учебе – зря, что ли, с красным дипломом и почетной кличкой Ботанка заканчивала? Вся мистическая «клюква» непременно обрамляла реальные исторические находки и интересные сведения так, чтоб даже научруку не стыдно было показать. И когда кто-то из подписчиков вбрасывал какие-нибудь любопытные темы, Лина проводила целую работу, ныряя в материалы, как археолог в раскоп.

Сейчас к Хеллоуину она готовила подкаст про пермских мумий. Многие даже не знали, что в Перми все это время преспокойно «обитали» две мумии птолемеевского периода. Ну да, позднятина, да и сохранились до реставрации не очень, их только-только привели в надлежащий вид, чтоб экспонировать. Алина еще нагнала таинственности про черные рынки, потому что тела этих двух «птолемеевцев» предприимчивые дельцы, у которых еще российский купец добывал древность для коллекции, уложили в «неродные» саркофаги. Притом саркофаг был даже древнее, двадцать первая династия. А это уже было гораздо ближе к Тутанхамону, чем к Клеопатре. Прям как в том баяне, что сама Клео жила гораздо ближе к изобретению айфона, чем к строительству пирамид.

Было уже поздно, накатила усталость. Так бывает у спортсменов, когда долго тренируешься, бежишь дистанцию, а потом даже не ощущаешь радость победы – настолько вымотался, что нервная система выключается, как перегретый комп. Алина сделала чай покрепче, кинула в рот конфету с женьшенем. Сенсей говорил, бодрит, но ей просто нравился вкус.

Она реально выложилась за эту поездку, на все сто и даже больше. Работа с документацией и фактами, поиск интересных зацепок. Как всегда – чтоб было качественно! Да и материал ведь такой интересный, проклятия мумий в российской обертке. Самое оно к Хеллоуину. Это будет ее лучший выпуск!

И главное, она успевала в срок. С другой стороны... наверное, стоило отдыхать, хоть иногда. В последнее время девушка ловила себя на том, что энергия пошла на спад. Идей было много, но всё не то. А попробуешь сделать паузу, инфодетокс – так сразу растеряешь аудиторию. Это ж вечная гонка за внимание. Надоешь ты – найдут себе еще десяток таких. Так что все как в меме про птичку.

– Маши крыльями, или сдохнешь, – усмехнулась Алина, долила еще чая и вернулась в комнату.

По крайней мере, общение с подписчиками ее всегда заряжало. На хейтеров она давно забила: а у кого их нет? Своего рода признак популярности. Зато людей по-настоящему увлеченных, позитивных у нее на канале хватало. И это заряжало! Наверное, ради того она и пилила контент.

В комнате мистически мерцал монитор, бросая отблеск на ее богатства – плакат от подписчиков с надписью «Тру археология – что может быть горячее!» и кнопку «Лучший подкастер». Целые стопки книг по антропологии, вырезки из газет и журналов на доске, словно у заправского детектива – ну или маньяка, как посмотреть.

Поправив очки в тонкой оправе, девушка устроилась в гнезде из подушек, придвинула к себе ноут.

И помрачнела.

Радостное предвкушение общения с единомышленниками улетучивалось. Пошли отписки, но главное – комментарии. Причем не только от хейтеров, что самое обидное, – от завсегдатаев. Тизер с «птолемеевцами» в мрачной обстановке галереи, как говорится, «не залетел».

Алина все больше и больше мрачнела, пролистывая комментарии.

«Хеллоуин же скоро, но тут прям по атмосфере не дотянула».

«Очередные мумии и проклятия? Это уже даже моя бабка знает».

«Ну сколько уже можно твоего Египта? Те же саркофаги, только в профиль. Что-нибудь позадорнее бы!»

«А вот, кстати, последний выпуск был крутой: „Керамика с сюрпризом: когда горшок оказывается порталом в ад“».

«Давай больше такого, Крофт! Жги неолитическими горшками!»

«Ага. „Шепот из урны: подкаст, где ваши предки тоже слушают!“»

«Ну, главное, чтоб тут все в урну не превратилось. Уже реально стало скучновато, ребят...»

Кто-то из завсегдатаев вступился за Лину:

«„Гробничка на прокачку: как пережить раскопки и не разбудить древнее зло“ – вот это был классный выпуск, прямо из раскопа».

«Ну там на мумиях и надо было остановиться! Распаковочка от Пандоры».

«Крофт, возьми отпуск, наберись свежих идей! А то скисаешь, как плохо забальзамированные останки!»

Дальше пошли куда более обидные и колкие комменты. Лина вроде бы привыкла – если не нарастить шкуру, в блогинге делать реально нечего, здесь никто не носится с «нежными фиалками». Но сейчас стало чертовски обидно. И сил потрачена куча, и материал такой редкий! Вот как обычно: сделаешь что-то на коленке, прямо в пути, и оно «взлетает». Неолитический горшок реально побил все рейтинги канала. А тщательно проработанных мумий освистали уже на подлете.

«А вообще-то Пермь – это хорошо. Ближе к родным краям. Разнообразие, уютная хтонь. У нас по глубинкам если покопать – никакие пирамиды не нужны».

Допив чай одним глотком, Алина подалась вперед. Этот подписчик мелькал на канале часто, особенно в последнее время. Лина его узнала по аватарке с Каменным Цветком. И ник соответствующий: ДанилаМастер. Он явно был в теме, делал качественные научные вбросы и спорил сугубо по делу, не зло. В последнее время он все чаще мелькал с предложениями сделать необычный материал про родную русскую хтонь.

Злые комментарии продолжали сыпаться. Алина, обычно ведущая себя довольно сдержанно, воткнула смайлик со злобным чертиком и парой неприличных жестов.

Хейтеров это только раззадорило. Лина не помнила, какой комментарий стал решающим, когда разозлилась настолько, что ее понесло. Обычно она вообще не считала нужным отвечать – мало ли кому там что не нравится, – но тут что-то задело за живое.

Опять полетели отписки. Да и плевать – завсегдатаи поддержат, новички набегут. Но чего она так вцепилась в этих мумий?

«Черт, видимо, реально переутомилась».

Она остановила себя, сцепила пальцы в замок, чтоб не тянулись к клавиатуре.

Мигнуло окошко лички. Кто-то из ребят слал лучи поддержки. Лина благодарно улыбнулась, но ответить решила чуть позже – слишком устала.

Взгляд зацепился за сообщение от ДанилыМастера. Почему-то захотелось открыть.

ДанилаМастер: У тебя правда крутые подкасты. Может, просто тему нужно сменить...

ЛинаКрофт: А ты спец, я давно уже заметила. *табличка «Сарказм»*

ЛинаКрофт: Шучу, правда спец. Я ж читала твои комменты. Ты явно глубже в науке, чем просто любитель.

ДанилаМастер: Мне нравится, что ты делаешь. С юмором и по существу. Реальная история, и мистики ровно сколько надо. Это я сразу заценил.

ЛинаКрофт: Спасибо. День просто дерьмовый, столько сил вгрохала в будущий выпуск. А теперь что ж, в урну его... к предкам...

ДанилаМастер: Да просто отложи на попозже. Наелись они пока что мумий. Но если уж непременно хочешь про мумий, расскажи им про Алтайскую Принцессу или что-нибудь в таком духе.

ЛинаКрофт: Это тоже мумия, только ледяная. И про нее уже передачи снимали, по классике. Перенесли погребение – и проклятие на весь регион.

ДанилаМастер продолжал настаивать на родной теме, но делал это как-то ненавязчиво. Не раздражал. Алина почувствовала, что немного даже расслабилась. Он был заинтересован в ее работе и жил по принципу «критикуешь – предлагай», а не просто поливал грязью. Почему-то он показался ей странно знакомым.

Переписывались они несколько вечеров, даже на душе стало легче. Прямо посреди рабочих проектов Лина то и дело бегала проверять личку. Обменивались археомемами и новыми идеями. ДанилаМастер кидал ей эзотерические страшилки, особенно из его любимых – про хтонь маленьких городков. После таких начинаешь слышать в квартире легкие шаги, а за окном видишь чье-то лицо, на каком бы ты ни жил этаже.

Интерес был взаимным – отвечал Данила сразу, без задержек, а как-то сказал напрямую.

ДанилаМастер: А ты классная. Ничего такого, просто, знаешь... как на одной волне с тобой.

Алина улыбнулась. У нее было такое же чувство, хотя они не обменивались голосовыми и не подключали камеру. Только переписка. Мало ли кто там, по ту сторону экрана? Но, подумав, она все же ответила.

ЛинаКрофт: Да, у меня тоже такое чувство, что я тебя давно знаю.

Подумав, она дописала:

ЛинаКрофт: Слушай, а скинь фотку. Вдруг правда знакомы по околонаучной тусовке.

Данила замолчал. Алина напряженно вглядывалась в монитор. Ну вот, сейчас и выяснится, что он и не ровесник, а какой-нибудь стеснительный гик или скуф.

Гик-то ладно, она сама такая. Блин, а если сталкер? Мониторил ее страницы, потом просто говорил то, что она хотела услышать. Кто к ней только не забегал в личку с самыми разными предложениями.

«Об этом я как-то не подумала», – мелькнула мысль.

Окошко мигнуло новым сообщением.

ДанилаМастер: Сорри, фотку выбирал поприкольнее... Извини, что сразу не сказал. Мы ж тогда на не очень хорошей ноте разбежались...

Алина напряглась еще больше.

Лучше б это и правда был какой-нибудь скуф – фанат древностей.

ДанилаМастер скинул фотку, где он стоял на фоне раскопа. Свитер под горло, потертая кожанка.

Лина помнила его другим: всегда ухоженным, в дорогой одежде. Ну да, не лез же он в раскоп прямо в брендовом пиджаке. Но эту обаятельную ухмылку и вечно взъерошенную гриву темных волос она бы узнала где угодно.

Даниил Третьяков, бывший сокурсник. Как таких раньше называли, золотая молодежь. По нему половина девчонок с потока сохла, и Лина, стыдно сказать, тоже. А еще он устраивал лучшие тематические вечеринки, но самым крутым было не это.

Виктор Сергеевич, его отец, антрополог, давал просто очешуенные лекции. Заслушаешься! Он уже давно занимался бизнесом, а не наукой, но, когда читал у их курса или показывал самые настоящие предметы старины – включалась какая-то магия. Виктор Сергеевич горел древностью и умел зажигать остальных. Именно в те моменты Лина понимала, зачем вообще пошла в науку. Хотя Даниле бы никогда не призналась, кто на самом деле идейный вдохновитель ее «Археострашилок».

У Третьяковых был большой дом в частном секторе с обширной коллекцией древних диковинок. Лина готова была поспорить, что там и мумии где-нибудь в подвале пылились, но не факт. Недаром слухи ходили, будто профессор В. С. связан с черными копателями. Но шутили на эту тему беззлобно: Данькиного отца обожали все.

К сожалению, сам Даниил был не лучшей копией своего отца. Древностями горел так же и зажигать умел. К этому прилагалось смазливое личико, а когда парень знает, что красив, – все, пиши пропало.

«Мда-а, уж лучше б ты оказался гиком», – начала писать Лина.

Стерла.

Вспоминать, как они разошлись, было неприятно. Ну то есть встречаться они только начали, Данька вроде был в ней заинтересован и тоже пел про «на одной волне». Правда, потом она узнала, что не только с ней он эту волну настраивал, и интерес поугас.

Ну а дальше диплом, практика, он стал ездить по дорогим иностранным стажировкам и симпозиумам. Везде, куда его только мог пристроить папа.

Надо же, оказывается, все это время он был подписан на канал.

Впрочем, все эти ядовитые мысли никак не вязались с их общением в последние несколько дней. Даньке ж ничего от нее не было надо – а все равно поддержал, идей накидал.

Может, люди все-таки меняются? Взрослеют, например.

И общаться с ним действительно было прикольно...

ДанилаМастер: Ну, чего молчишь? Я так сильно изменился? Смею надеяться, к лучшему.

ЛинаКрофт: Ну... болтать с тобой и правда приятно. Научился говорить не только о себе.

ДанилаМастер: Ха, что правда, то правда. Пообтесался.

Пока Алина думала, что бы эдакое остроумное ввернуть, парень ее опередил.

ДанилаМастер: Я понимаю, что тебе интересны ребята подревнее. Фараоном я так и не стал, но, может, у меня есть шанс на кофе? А уж проклятий я тебе отсыплю, только наших, родных.

«Ай, черт с тобой, будь что будет».

ЛинаКрофт: Давай, готовь жертвенные подношения.

Уютная кофейня «Примус», помимо того что служила обителью аж трем черным кошкам, обладала уникальной атмосферой старинных библиотек-гостиных. Темная винтажная мебель – книжные шкафы, тяжелые кресла. Невысокие круглые столики накрыты ажурными скатертями. На стенах гравюры и старинные фотографии достопримечательностей города – как все выглядело раньше.

Здесь хотелось обсуждать что-то про вой на болотах у лорда Баскервиля или выглядывать в окне трех незнакомцев с Патриарших. Ну или хотя бы решать загадки из последней волны уютных детективов про бабушек.

Вместо этого Алина с Даниилом взахлеб обсуждали раскопки, последние открытия антропологии и мистику, окружавшую курганы, склепы и даже заброшенные деревни. Ощущение было такое, словно и не расставались. Словно только вчера закрылась дверь и не было сказано обидных цепляющих слов.

Словно стало больше понимания, настроенности друг на друга. Умения слушать. А ведь у них и правда было много общего.

– Я же поэтому и остался на канале, – признался Данила. – Сперва подписался, потому что поумничать хотел. Блеснуть, подловить на чем-то. Училась ты всегда лучше, а я потом зато наверстал! Но как-то незаметно втянулся, как тот кот в пылесос^[46]. Ты классно рассказываешь. Умеешь, знаешь, интерес вызывать. Как отец.

Лина заулыбалась. Пыталась вспомнить, как вообще появился этот подписчик, ДанилаМастер, один из ее завсегдатаев. И правда никогда ведь ничего обидного не писал. Наоборот, с ним было интересно спорить о чем-нибудь околонаучном. Получалось конструктивно, вдохновляло других подписчиков.

– Мне понравилось, как ты начал говорить про переселение народов и роль в этом деле Сибирского региона.

– Да-а, последние антропологические исследования. Я ж как раз в антропологию в итоге и пошел, сейчас по медицине пробелы заполняю. Никогда не знал, сколько, оказывается, в черепе лунок и выемок, и у всех свои названия, – рассмеялся Даниил. – А без этого как тех же мумий разглядывать? Ты вот, кстати, правда сделай как-нибудь подкаст про то, что древние сибиряки – предки индейцев. Огонь будет!

– Ну только туда надо будет добавить что-то про НЛО или хотя бы шаманские практики.

Данила сделал очень серьезное лицо и низким голосом ответил:

– Специальный гость выпуска – дух шамана, который научит вас делать особый чай из всего, что найдете в раскопе.

Алина рассмеялась.

– Слушай, а не хочешь как-нибудь у меня выступить? У тебя б здорово получилось.

– Типа местного блаженного? Это я могу, – весело согласился парень.

– Да нет же, приглашенного эксперта. Ты ж молодой ученый, как раз то что надо!

– Ну если серьезно – да, было б здорово. Почту за честь, если пригласишь. – Он изобразил галантный поклон, не вставая из-за столика, и заказал им еще кофе.

Разговор плавно вернулся в русло возможных тем для будущих подкастов. Алина помрачнела и устало потерла виски.

– Меньше месяца до Хеллоуина, а у меня ни одной идеи. Я же ничего лучше не придумаю. Это и должен был быть мой лучший выпуск!

Данила накрыл ее руку своей, погладил большим пальцем по костяшкам. Подействовало успокаивающе, словно в него и правда дух шамана вселился. Хотя и собственной харизмы ему было не занимать, а Лину к тому же зацепило его искреннее участие. Завороженно она смотрела, как один из местных черных котов прыгнул парню на колени, а второй терся у ног.

– Я тебе помогу, – сказал Данила, глядя ей в глаза. – Будет у тебя твой лучший выпуск.

– Выступишь со мной? – Алина лукаво прищурилась, стараясь не поддаваться. Ну не хватало еще наступать на те же грабли, хоть и спустя почти три года.

– Даже лучше: дам материал.

– Что, вот так просто? – недоверчиво спросила она, убирая руку.

Данила широко улыбнулся, откидываясь на спинку стула. Взгляд Алины невольно опустился чуть ниже. Блеснула пряжка, почти скрытая темным свитером, прекрасно подчеркивающим фигуру, – да уж, одеваться Третьяков всегда умел. Вещь явно старинная – узорная, с какими-то камнями. Но разглядывать было неприлично, и девушка быстро перевела взгляд.

– Нет, не просто.

Ну да, так она и знала...

– Считай это моей попыткой реабилитироваться. А еще я всегда любил быть в центре внимания, ты же помнишь. – Он подмигнул. – Вот и объявишь всем своим тысячам подписчиков, кто тебе помог. Твой приглашенный эксперт. – Данила шутливо отдал честь.

Алина улыбнулась.

– Идет.

Алтайская Принцесса казалась достойной кандидаткой на выпуск. Правда, хотелось бы кадров с места событий, но Алина трезво смотрела на свое расписание и понимала: метнуться на Алтай, да еще и на могильник урочища Укок, точно не успеет. И даже в Горноалтайский музей Анохина не успеет, а какой выпуск без фоток?

И опять-таки, Принцесса Укока была мумией, а связываться с мумиями Лина сейчас категорически не хотела. Пусть даже эта прекрасная дама, по легендам, стерегла врата в преисподнюю, чтоб оттуда не поперло всякое, и эту историю можно было бы отлично увязать с тем неолитическим горшком. Нет, после всплеска на канале ей нужен был «мумийный детокс».

На следующей прогулке с Данилой они как раз и обсудили все алтайские возможности, с которыми он тоже обещал помочь. А потом рассказал ей про таштыков.

– Сибирь вообще кладезь археологических культур. Целый котел цивилизаций, особенно если брать современные исследования переселения народов... так, ты меня, главное, тормозни, а то я могу про это долго распинаться, – Данила рассмеялся. – Ну так вот, таштыки. Если коротко – это южные сибиряки, которые считаются преемниками тагарской культуры.

– А датировка?

– Железный век. Вот этим они от тагарцев и отличаются, широкое распространение железа. Где-то от второго века до нашей эры до пятого нашей. У этих ребят такие интересные погребальные обряды, что я до сих пор удивлен, как наши хоррорщики обошли их стороной. Ну вот, ты будешь первой, дарю идею, – усмехнулся Данила, открывая перед девушкой дверь «Примуса».

Там они устроились на своем любимом месте, в углу за большим книжным стеллажом, откуда через окно открывался вид на боковую улочку и была некая приватность.

Кошки снова окружили парня вниманием даже прежде, чем принесли еду.

Даниил скинул с плеча сумку, достал ноут и запустил.

– Тебе же не доводилось бывать в Хакасии? Минусинская котловина. – Он показал несколько кадров, и Алина замерла от такой красоты. Живописные горы, прозрачные озера, нетронутые степи и чаша неба до самого горизонта. Да здесь хоть фэнтези снимай!

– Вот так-то. Не пирамидами едиными, – усмехнулся Данила. – В этих местах и жили наши герои. Земледельцы, скотоводы – всё по классике.

– Ты говорил про необычный погребальный обряд.

Алина силилась вспомнить что-то из универского курса, но, как назло, не получалось. Сибирь не входила в круг ее интересов – и, выходит, очень зря.

– Захоронения у них двух видов – грунтовые, попроще, и склепы, поинтереснее. Своих мертвых они либо кремировали, либо ингумировали. Культура дописьменная, так что можем судить только по копанине и схожим обрядам у соседей. Кто-то говорит, они кремировали только мужчин, а женщин ингумировали. Кто-то считает, что от пола это вообще не зависело. Вот я как раз за вторую версию, к тому же она подтверждена археологическими материалами. Ну вот, говорил же, тормози меня, – улыбнулся Данила. – Таштыки делали гипсовые маски для своих мертвых. Очень натурально смотрятся, прямо как современные. Идеальное портретное сходство, глянь.

Алина охнула, когда перед ней замелькали похожие на лица спящих маски. Того и гляди откроют глаза, оживут. Среди таштыков, судя по всему, преобладали монголоиды, хотя встречались и более европеоидные черты – наследие скифов, как пояснил Данила. На хорошо сохранившихся ингумированных останках даже татуировки можно было разглядеть. «Опять мумии», – хотела было пошутить Лина, но промолчала – слишком уж интересно парень рассказывал. Он горел этими сибиряками, и девушка понимала: чем дальше, тем ей интереснее. Эти маски притягивали взгляд, нашептывали тайны, которые ей хотелось узнать как можно скорее. И да, такого на ее канале не было совершенно точно!

– Но, допустим, погребальные маски мы уже видели не раз, даже у тех же твоих любимых египтян. А вот такое... – Он сделал драматичную паузу, прежде чем щелкнуть на следующий кадр.

Зрелище было жутким и завораживающим одновременно. Человеческие фигуры, снятые с разных ракурсов, одетые в некогда богатые шубы и штаны из кожи. Но это были не трупы.

Это были... куклы. Судя по указанному в легенде масштабу – ростовые куклы, если сделать скидку на то, что люди в ту эпоху были пониже современных. Голос Данилы Лина слышала скорее фоном – воображение уже рисовало картины, как изготавливались эти куклы.

– ...из кусков кожи... Продольные швы, стянутые сухожилиями... Набивка из трав, чтобы сохранить форму... Нет, пальцев нет, руки и ноги зашиты. Что внутри? Прах. Хрупкие остатки костей. Все помещено в кожаный мешок и вшито в живот. У этой куклы сохранность хуже, голова не уцелела. А здесь – видишь! – намечено лицо. Одежда да, поношенная. То, что они носили при жизни. У этого были при себе лук и кое-что из снаряжения.

Он называл имена ученых, исследовавших эти погребения. Рассказывал детали теорий – к каким умершие относились сословиям, как соотносился стиль погребений этнически, какой был при них погребальный инвентарь – и прочие интересные подробности.

Алина, разглядывая фотографию за фотографией, запоздало поняла вдруг, что Данила смотрит на нее. Неотрывно наблюдает, словно пытаясь понять, насколько ей все это интересно.

Да у нее слов не было, как интересно! Она нутром чуяла, что должна об этом рассказать. Между Линой и дописьменной археологической культурой, о которой она и думать забыла, словно протянулись невидимые нити. И хотелось знать больше, еще больше!

А потом в глазах Даниила мелькнул тот самый хорошо знакомый огонек, из-за которого девчонки на парах забывали конспектировать.

Его следующие слова перевернули для Лины буквально все:

– Хочешь увидеть вживую?

В особняке Третьяковых Алина последний раз была еще с сокурсниками, когда Виктор Сергеевич читал им лекцию о каких-то уникальных петроглифах – кстати, как раз минусинских. Лина тогда немного заскучала, но и тут Третьяков-старший нашел, чем ее заинтриговать, – рассказал о петроглифах Судана еще фараоновской эпохи, которые исследовала советская экспедиция Российской академии наук.

– Твой отец опять в отъезде? – спросила она у Данилы.

Свет в окнах не горел, даже прислуги не было видно. Да и в целом особняк производил впечатление опустевшего, не слишком жилого. Виктор Сергеевич и раньше-то часто уезжал, оставляя сына на попечение прислуги. А маму Даниила Алина никогда не видела и не считала вежливым спрашивать, что случилось. Никто из сокурсников не считал, поэтому и не знали.

– Ага. Он на конференции в Гонконге. Ну а мне тут нужна-то всего пара комнат, чего электричество зря транжирить? – парень неопределенно махнул наверх и в сторону. На втором этаже как раз располагались спальни и кабинет его отца. – Я и сам не так давно вернулся из экспедиции. Как раз вспоминаю, какая она, цивилизованная жизнь вне раскопов. Нам, кстати, туда.

По мере того как Данила щелкал выключателями, свет в коридорах зажигался, и тени испуганно брызгали в стороны. Было в этом что-то магическое, словно они проходили ступени посвящения, погружаясь все глубже во тьму и озаряя ее внутренним огнем. Но что, если тьма будет слишком густой и огонь покажется крохотным, трепещущим на ветру пламенем свечи? От этого ощущения Алина не могла избавиться, когда они прошли в хранилище Виктора Сергеевича. У Данилы, разумеется, были ключи от всех комнат, но сейчас казалось, что они с Линой вторгаются в какое-то священное место, нарушают некие негласные правила.

Не сразу, нехотя, но темнота, словно огромный сонный зверь, заворочалась и потеснилась. Они оказались в огромном зале с низким потолком, с которым соединялись еще несколько таких же комнат. Освещение было мягким, золотистым – такое Алина с легкостью могла представить себе в каком-нибудь древнем храме.

И, пожалуй, это место и было своего рода храмом, обителью науки и древностей. Чего здесь только не было! Стеллажи со старинными фолиантами, стеклянные витрины с экспонатами, требовавшими своего микроклимата. Оружие различных эпох и культур, деревянные маски, посохи и музыкальные инструменты. Да и мебель вполне могла быть антикварной. Современными здесь были только освещение, система вентиляции и сейфовые замки.

Даниил как-то удивительно гармонировал с этим местом. Сегодня он был одет немного фэнтезийно, хотя обычно предпочитал полуделовой стиль. Свободная рубашка с вышитыми на ней волками. Кожаные штаны. Украдкой Алина присмотрелась – да, пряжка была та же, которую она уже приметила в кафе. Теперь она могла разглядеть – узор в форме дракона, сердоликовые вставки. Вещь дорогая, старинная – или же очень хорошая реплика. И ведь не спросишь же! Подумает еще, что она пялится.

Оглядевшись, Лина не заметила мумий, хотя, может, они хранились не здесь. Заговорщически улыбнувшись, Данила поманил ее за собой.

Алина даже сбилась с шага, и парень помог ей устоять, удержал руку в своей, так и не выпустив, пока они подходили к стеклянному кейсу. Его прикосновение было приятным, даже волнующим. При этом Лина чувствовала некое бурлящее в нем нетерпение. Ему явно очень хотелось похвастаться!

– Видишь, делюсь с тобой самыми сокровенными секретами. – Даниил обезоруживающе улыбнулся, глядя ей в глаза, и отступил от витрины.

У Лины перехватило дыхание. В стеклянном «саркофаге» лежала удивительной сохранности таштыкская погребальная кукла, облаченная в традиционный наряд. Даже многорядные бусы уцелели. Украшения были необычными, скорее всего ритуальными – камни, кости, перья. Женщина – а это точно была женщина, судя по посмертному изображению, – явно высокого статуса. Видимо, шаманка племени. И в отличие от погребальных кукол того хакасского захоронения, которое Данила показал сначала, ее лицо было не просто схематично нарисовано по коже на голове куклы. Голову закрывала гипсовая маска с узорами, так прекрасно и натурально сделанная, что казалось, будто глаза вот-вот откроются. Словно перед ними не кукла, а живой человек, обернутый в слои кожи и одеяний.

– Какая... прекрасная сохранность, – выдохнула девушка, склоняясь ближе к витрине, пытаясь разглядеть детали получше. В какой-то миг отражение ее лица наложилось на маску. Ощущение было... странным. Жутковатым, но завораживающим.

– Отец привез ее из нетронутого захоронения. На реставрацию и экспертизу. Реставрацию как раз завершили.

– То есть... ее придется вернуть?

Даниил пожал плечами.

– Денег за нее уплатили немало, честно скажу. Причем нашел ее по случайности один хакасский пастух – провалился ногой, почва поплыла. А когда заглянул в яму – говорит, оттуда на него пялились два трупа. Один скалился, сидел там с копьем, словно страж. Второй – то есть вторая – была в маске. Как живая, спящая. По счастью, отец об этом узнал раньше, чем черные копатели, и подробно задокументировал захоронение. В общем, да, есть у нас теперь своя – не Алтайская, Таштыкская Принцесса, – он усмехнулся и любовно провел ладонью по стеклу. – Хочешь посмотреть поближе?

– А что, можно? – Алина чуть не задохнулась от восторга.

– Конечно.

– И даже потрогать? – вырвалось у нее.

Даниил распрямился и, лукаво улыбнувшись, понизил голос, как тогда, с шаманом:

– Только если примешь ее душу... Шутка.

Конечно, шутка.

Стекло отъехало в сторону. Алине показалось, что она ощутила запах жженых трав. Данила говорил, что этих кукол набивали травами, но ведь сколько времени прошло. Запах ей явно приглючился.

Протянув руку, девушка осторожно коснулась маски. Гипсовая поверхность была гладкой, приятной. Лина очертила кончиками пальцев ритуальные узоры. Черты сохранились настолько хорошо – гипсовые маски таштыки снимали с мертвых лиц, – что в какой-то миг даже возникла иллюзия, будто девушка касается живой прохладной кожи.

– Отец говорил, таштыки верили, что в этих куклах остаются отголоски души. А маски – чтобы обмануть злых духов. Ну или... чтобы дух не сбежал, – усмехнулся Даниил. Алина хотела спросить поподробнее, но он уже продолжал: – В этом погребении, к слову, была найдена статусная утварь, которая свидетельствует о торговых связях с Китаем и, конечно, с хунну.

– Хунну?

– Кочевые племена. Те самые, от которых китайцы попытались изолироваться своей Великой Стеной при первом императоре объединенного государства, Цинь Шихуанди, который положил конец эпохе Воюющих Царств.

– Ох, точно же... но не думала, что хунну так плотно взаимодействовали здесь с нашими.

– А как же. И даже повлияли на культуру таштыков.

Взгляд Алины снова невольно упал на пряжку с драконом и сердоликами. И на этот раз Даниил заметил, кивнул.

– Да, это работа хунну, с явным влиянием Китая.

– Реплика?

– Обижаешь, – парень рассмеялся. – Но потрогать не дам, уж извини. Может, как-нибудь потом.

Алина, смутившись, тоже рассмеялась. Запоздало поняла, что все это время неотрывно касалась маски, и резко отняла руку.

Данила закрыл витрину.

– Я тебе покажу фото отцовских дневников с задокументированным захоронением. Как раз получше познакомишься с ней, а потом расскажешь в подкасте. Но, чур, я буду участвовать, раз сама предложила, – парень улыбнулся.

– Обязательно! Я даже не знаю, как тебя благодарить... это же уникальный материал! Просто... просто...

– Я же обещал: будет у тебя твой лучший выпуск. С тебя упоминание и благодарность в кадре.

Впервые за эти полторы недели, как они начали общаться с Даниилом, Алина зашла на канал. Не стала стирать последний тизер с кучей обидных комментов, пускай поначалу и хотела. Выставила освещение – зажгла ту особенную пару ламп, которая заливала комнату мистическим золотистым светом, создавая атмосферу храма или гробницы, – и села записывать короткий ролик.

«Не хотите мумий? Что ж, будет кое-что иное, поближе к дому... вы себе даже не представляете, мои дорогие расхитители! С вами была я, Лина Крофт. Вместе мы выкапываем то, что археологи предпочли бы забыть!» – Девушка зловеще улыбнулась в кадр и закончила запись.

Комментарии она смотреть не стала – решила глянуть утром. Не хотелось портить себе настроение после такого восхитительного дня, а то мало ли, вдруг им опять что-то не так и все желание работать пропадет.

А Лина только-только как следует зарядилась. Ловила себя на том, что полна энергии, как в ходе первых своих подкастов, которые собирала на чистом энтузиазме: удивительное чувство новизны и отдачи! Сейчас ей такого очень не хватало. Она получила самое настоящее выгорание, и только Даниле удалось высечь искру, разжечь в ней тот прежний огонь.

Ей снились далекие горы Хакасии, бескрайняя степь под опрокинутой чашей звездного неба. Догорал костер, и несколько человек ворошили угли, в которых лежали человеческие кости...

В следующем образе солнце всходило в синей дымке над озером; его лучи казались прореженными сетью густых облаков. На горизонте поднимались горы в том же синеватом ореоле. Ветер играл в разнотравье, откуда тропа уходила вниз, к огромному зеркалу озера.

На возвышенности стояла женщина в богатом ритуальном наряде, в мехах и перьях. Она камлала, и ветер разносил ее сильный грудной голос далеко над степью, над могильниками, над спящим поселением. Женщина обернулась, словно почуяла непрошеную гостью, заглянувшую к ней из другой эпохи. Ее темные агатовые глаза блеснули, точно лезвие ритуального ножа. На губах заиграла лукавая улыбка, и женщина протянула руку, будто могла обуздать ветер.

Говорила она на незнакомом, давно утерянном языке, но Алина понимала смысл:

– Я тебя вижу. Слышу тебя в ветрах так же верно, как чую землю под своими ногами. Узнай меня. Расскажи другим...

Лина резко проснулась. В квартире было темно – до утра еще долго.

Она готова была поспорить, что над ее кроватью кто-то склонился, но в комнате никого не было. В следующий миг дверь скрипнула, и в коридоре отчетливо послышались чьи-то легкие шаги.

Девушка села в кровати, щелкнула выключателем. Тени брызнули прочь, перепуганные светом настольной лампы. И только за приоткрытой дверью клубилась темнота.

Но ведь дверь Алина точно закрывала. Не любила спать с открытой – было неуютно, как-то «не по фэншую».

Ощущение чужого присутствия было таким ясным, что впору звонить в полицию. Но девушка взяла себя в руки, прислушалась. Звук шагов в коридоре стих – незваный гость затаился.

Алина окинула взглядом комнату, пожалела, что не хранит под кроватью биту, как герои американских хорроров. Подумала, что лучшее оружие сейчас на кухне – целая стойка с ножами, но туда еще попробуй дойди. Не придумав ничего лучше, девушка включила на мобильнике фонарик и подхватила табуретку, стоявшую у изножья кровати, куда обычно накидывала вещи.

«Тоже мне, охотница за привидениями», – мрачно подумала она, приближаясь к двери... и резко открыла, посветив в коридор.

Конечно же, там никого не оказалось. Лина на всякий случай прошла по всей квартире, заглянула в каждый уголок, проверила засов на двери. Она жила в однушке, прятаться здесь было негде. В кухне, ожидаемо, тоже никого не было, только занавески покачивались от сквозняка.

Даже не знаешь, радоваться или печалиться. Если б известная блогерша начала рассказывать о привидении в квартире, это бы подняло канал на новый уровень. Но тогда, помимо паранормальщины, нужно было еще добавить реальной истории, а в ее многоквартирном доме не было ровным счетом ничего исторического.

Посмеиваясь над собой, Алина вернулась в комнату. Сон уже не шел, сердце до сих пор колотилось где-то в горле. Девушка решила поработать до утра, хотя бы поизучать ссылки, которыми делился Даниил. Заодно заглянула на канал – теперь комментариями уже ничего не испортишь.

Подписчики были в восторге и предвкушении. Алина заулыбалась... пока не увидела несколько комментариев, заставивших ее похолодеть.

«Ну это просто бомба. Особенно вот тот эффект, с фигурой за плечом!»

«Да-а, аж мороз по коже! Кто это у тебя там, Крофт? Новая приглашенная звезда?»

«Ну точно, приглашенный гость следующего подкаста!»

«ВАУ! Да тебе впору хоррор снимать. Ждем!»

Лина кинулась пересматривать тизер, замедлила воспроизведение. Освещение было мистическим, как она и хотела, так что большая часть комнаты оставалась в полумраке.

К своему ужасу, она тоже увидела за спиной фигуру – мелькнувшую и тотчас исчезнувшую. Вот только на съемку маленького ролика она никого не приглашала.

Весь последующий день Алина провела за изучением научных работ, которые ей скинул Даниил. Удалось урвать пару часов сна, когда стало совсем уже невмоготу. А к вечеру парень позвонил ей, и они обсудили детали исследований, которые можно включить в материал для подкаста.

– Заехать за тобой завтра? Ты хотела посмотреть дневники.

– Да, давай, будет отлично! – Алина кивнула.

За окном уже стемнело, и, хотя она зажгла свет во всей квартире, ей стало не по себе. Но все же она подавила порыв попросить его заехать прямо сейчас – просто протянула разговор подольше, задавая уточняющие вопросы. Данила был рад, ему явно нравилась эта таштыкская тема, и он наконец нашел благодарную слушательницу.

Они проболтали почти полночи, пока Лину совсем не начало рубить. Она и сама не поняла, как задремала.

Ей снились маски, множество гипсовых масок с узорами и без. Их глаза были закрыты, губы – сомкнуты. Они спали, но Лина чувствовала – они готовы вот-вот очнуться.

И снова кто-то склонялся над ней во сне, но девушка успела проснуться.

Утром Лина, конечно же, убедила себя в том, что просто переработала. Слишком уж много впечатлений. На мумий она насмотрелась, и те ей давно уже не снились, равно как и самые обыкновенные родные костяки из местных захоронений, которые они проходили на стажировке. А вот на таштыках у нее случилась какая-то гиперфиксация. Комбо обычного человеческого страха перед мертвыми, который у нее давно атрофировался, как у любого человека из сферы археологии и антропологии, и детских страхов перед куклами, которые будто вот-вот оживут. Все это здорово щекотало нервишки. Но в конце концов, разве не такого эффекта она хотела добиться в подкасте?

– Вот тут отец подробно описывает второе тело. К сожалению, оно почти истлело, и перевезти его не представлялось возможным. Пока склеп был законсервирован, этот страж – да, отец так его и называл – сидел там со своим копьем нетронутый. Но, как это часто бывает с такими захоронениями, стоит только измениться микроклимату, и все начинает сыпаться. Так что остались только фотографии и подробные сведения отцовской экспедиции.

Даниил рассказывал, пока Алина пробегала глазами по строкам. Описания погребальной утвари и второго тела с его атрибутами. Воин или охотник сидел над первым телом, опираясь на копье. Возможно, он был захоронен заживо, а не получил почетное погребение. Охранял свою госпожу от вторжения непрошеных гостей. В разных культурах это было частым явлением, когда, например, хоронили слуг или наложниц. Почему бы и их Таштыкской Принцессе не иметь такого вот посмертного стража?

Женщину погребли в небольшом кургане-склепе, окруженном крепидой. Вход-дромос запечатали и подожгли. Виктор Сергеевич описывал, что в погребении, как и в некоторых других таштыкских захоронениях, были найдены деревянные элементы китайских церемониальных зонтиков. У хуннов они служили знаками высокого положения.

Алина успела дочитать до амулетов. Взгляд зацепился за что-то важное среди описанных предметов, но Даниил отвлек.

– Смотри! Помимо документальных сведений, тут есть кое-что из его размышлений.

Девушка посмотрела на распечатку фото дневников. Аккуратный почерк профессора, несколько строк, подчеркнутых красным.

«...дописьменная культура. В данном случае приходится полагаться только на археологический контекст и аналогичные памятники. Но я смотрю на этот могильник и не могу отделаться от странных мыслей...»

«...не узнаем, почему таштыки следовали именно таким погребальным обрядам. Если брать примеры из других культур, куклы могли быть вместилищем для духа, повторяя образ умершего или замещая его среди живых...»

«...кремирование у иных народов рассекает связи умершего с миром живых, переводя в иное состояние...»

«...погребальная кукла – не сосуд для души. Это клетка. А что, если дух оказывается сильнее?..»

Даниил не просто посадил Алину в такси, а проводил до дома – обсуждения они не прерывали даже по дороге. Она не решилась пригласить парня на чай, по крайней мере пока, и на пороге они попрощались.

– Спасибо тебе за все, правда, – девушка улыбнулась. – Из нас получилась отличная команда «расхитителей гробниц».

– Знал бы, какая ты, всегда б подписывался на совместные проекты с тобой еще в универе. – Даниил тепло посмотрел на нее, потом наклонился и поцеловал в щеку. – Ну, доброй ночи.

Девушка прикрыла за ним дверь, коснулась щеки, жалея, что поцелуй был таким скромным. Внутри все пело, и даже страх перед пустой темной квартирой отступал. Подумаешь, монстры. Раз квартира ее – то и монстры ее.

Уже ложась спать, она вспомнила, что не успела подробнее прочитать в дневниках.

Виктор Сергеевич приводил детальный список погребальной утвари из захоронения. Кукла сохранилась лучше остального, и на ней же была обнаружена пряжка на истлевшем ремне. Пряжка-тамга хуннской работы – узорный дракон с сердоликами. Данила носил похожую.

Нужно будет спросить.

Стежок за стежком, сухожилия стягивают кожаные полотна. Рука без пальцев, чтобы не ткать заклинания. Лицо без рта, чтобы не оживало с ветрами дыхание.

Стежок за стежком. Пряные ароматные травы, заговоренные, – новое тело для непокорного духа.

Стежок за стежком... Наряды богатые пусть остаются. Всё пусть с собой забирает, ничего здесь оставлять не надо. Чтоб никто не позарился, не забрал себе, не оставил лазейку.

Ритуальные узоры на слепке ее лица – чтобы усмирить, удержать.

Погребальный костер для двоих, пусть уходят в тело новое, для них пошитое, а со своими навеки расстанутся.

Зола и кости, кости – в жженую пыль, чтоб никогда больше жизнью не пропитались.

А я на страже сяду, один их крик слушать буду, пока не уснут, не упокоятся.

Видения закружились, завились вокруг нее.

Белые маски начали открывать глаза, пока еще не глядя, не видя.

Люди племени собирались у погребального костра, и на их лицах застыл страх. Те же руки, что теперь засыпали камни крепиды, раньше кидали камни в живую еще женщину. И каждый внес свою лепту.

Видение сменилось. Обессилевшая шаманка падала на колени, склонялась над другим телом – мужчины в экзотическом доспехе чужаков. Пыталась заслонить. Умоляла. Проклинала.

«Они предали меня... предали... Я заклинала для них ветра, пела для земли. Расскажи всем о том, что со мной сделали...»

Алина проснулась разбитая. Кровь стучала в висках в ритме шаманского бубна. Перед глазами стоял последний образ, ужасно ее испугавший, – скалящееся мертвое лицо стража, сидевшего над погребальной куклой. Где-то там, в оскверненном вторжением кургане, он продолжал нести свой дозор, хотя его подопечную уже забрали. А может, кости рассыпались в пыль, когда его служба наконец закончилась.

В горле пересохло, на губах остался привкус пепла. И никак не получалось избавиться от приглушенного запаха жженых трав, хотя она давно уже не зажигала в квартире ароматические палочки.

«Что за чертовщина?»

Девушка не могла успокоиться, пока не включила ноут и не ввела в поисковик запрос.

Хунну. Яростные кочевники, наводившие ужас на Китай, устанавливавшие контакты с некоторыми племенами Сибири.

Доспех мужчины, которого защищала шаманка в видении... Мужчина был чужаком, хунну. И хотя его народ, судя по источникам, оказал большое влияние на таштыкскую культуру, на тот момент он был для ее племени... врагом?

Даниил, наверное, еще спал. Он тоже работал ночами, а сейчас такая рань, выходной.

ЛинаКрофт: Твоя тамга с драконом и сердоликами – это пряжка хунну из того же погребения? Твой отец присвоил каждому экспонату инвентарный номер, и я помню пряжку в списке.

Ответ пришел через пару часов, когда Алина углубилась в изучение текстов по культурам Сибири железного века и их влиянию друг на друга. Отсутствие у того или иного народа письменности значительно усложняло задачу. Культура словно теряла свой собственный голос в веках, и оставались лишь свидетельства более просвещенных соседей, порой чересчур предвзятые. Так, о кельтах теперь знали лишь из древнеримских источников. А о хунну – из древнекитайских.

ДанилаМастер: Да. Это редкая статусная вещь, очень необычная даже для своего времени. Подарок отца.

Ни шуток, ни смайликов. И Алине тоже почему-то расхотелось шутить про то, не надо ли передать пряжку в музей и не боится ли Даниил проклятий обокраденного мертвеца.

ЛинаКрофт: Когда пересечемся? Расскажи мне немного про хунну. Мне кажется, я нащупываю нить истории... И давай следующий тизер снимем вместе.

Появление в кадре Данилы произвело фурор. Подписчикам очень понравилась романтическая линия «встреча через время» – бывшие сокурсники, теперь уже молодые профессионалы, собрались сделать общий проект, который к тому же обещал быть бомбическим. Да и обаяния Даниле было не занимать. Юмор, его фирменная улыбка, блестящий ум.

«Зови его еще, вы так круто смотритесь вместе!»

«Наши любимые эксперты!»

«Нашей Крофт давно не хватало своего Индианы Джонса!»

«Ребята, вы огонь! Ух какая химия!»

– По-моему, они нас уже успели зашипперить, – посмеивалась Лина.

Даниил сжал ее руку, чуть задержал в своей, проводя большим пальцем по костяшкам.

– А ты разве против? Я нет. Сам буду твоим приглашенным духом шамана, – усмехнулся парень. В его глазах горели искорки веселья... и что-то еще. Что-то такое, из-за чего Алине совсем не хотелось отводить взгляд.

В прошлый раз у них не получилось. Но, кажется, порой жизнь и правда давала второй шанс. Главное – не спешить, ничего не испортить, не понастроить иллюзий.

Алина едва успела проверить, выключена ли камера, когда Даниил привлек ее к себе и поцеловал. Не настойчиво – деликатно, многообещающе, словно тоже не хотел ничего испортить в этот раз.

В ту ночь ей снились двое. Два силуэта, тихо ступавшие по разнотравью. Тайная встреча в скалах у озера. В гладком зеркале вод отражалась опрокинутая чаша искристого ночного неба. Ветер, срывавший с губ обещания, данные на двух разных забытых языках.

Он учил ее, как заставить кровь петь.

Она учила его зачаровывать небо и землю.

Вместе они могли так много...

«Но нам помешали... Нам не позволили быть...»

Голос шаманки плакал на ветру.

«Расскажи нашу историю, и мы будем наконец свободны...»

По ночам маски теперь открывали глаза. Пронзали ее мертвыми взорами, следили за каждым шагом, шептали смутные мрачные предзнаменования.

Шаманка отгоняла их обратно в ночь. И теперь когда Алина слышала ее тихую поступь на границе сна и яви, то уже почти не боялась. Но все эти видения изрядно вымотали ее.

С одной стороны, она получала невероятное удовольствие от работы над будущим выпуском. Это так заряжало! Она словно поймала какой-то колдовской поток – ну или подключилась к шаманскому каналу, как шутил Даниил. И будто не было никакого выгорания.

Работа, безусловно, сблизила их. Общие интересы, одна тема, спина к спине. Это ощущалось даже в общении с подписчиками на их уже совместных тизерах. Они словно чувствовали друг друга, подхватывали друг за другом фразы, вместе шутили и подбрасывали интересные факты.

Но потом опять наступала ночь со своими новыми изматывающими испытаниями... Будь воля Алины – она б вообще не спала, пока не закончит материал. Но организм даже на энергетиках уже не вывозил. «Живое воплощение хронического недосыпа», как подшучивал Даниил, но уже даже не скрывал, что тревожится за нее.

Наверное, нужно было ему признаться. В конце концов, он тоже вроде бы верил в мистику.

Белые гипсовые маски, кружившиеся в погибельном вихре, стали лицами, полными ненависти, страха, осуждения.

– Ты предала нас.

– Связалась с врагом.

– Будь ты проклята...

– ...проклята...

Ветра больше не пели ее голосом.

Не осталось сил ни закрыть его собой, ни даже защитить саму себя. Проклятая сонная трава... Ее одурманили и теперь снимут слепок с ее лица. И ничего уже нельзя изменить – без него...

Племя кружилось в дикой пляске. Люди подпитывали друг друга своей безнаказанной злобой, яркой, как пламя погребального костра, одного на двоих.

«Я любила его... любила...»

В тот вечер Лина, как обычно, сидела за рабочим столом, уткнувшись в экран ноутбука. Рассматривала распечатки с фотографиями дневников, перечитывала по которому разу научные статьи с исследованиями схожих захоронений.

И вспоминала свои обрывочные сны, теряя нить разговора.

Мягкий свет настольной лампы создавал уютную атмосферу, отгоняя ночные тени. Сознание расслаивалось. За плечом она чувствовала чье-то присутствие, словно кто-то склонился над ней и смотрел, какие заметки она делает, что печатает.

«Моя квартира – мои монстры».

– Лин, ты точно в порядке? – повторил Данила.

Они говорили по видеосвязи, как всегда в последние дни перед сном.

– Да просто... Сны эти, знаешь, такие реальные. Я словно оказываюсь там, в горах Хакасии, с той женщиной...

– С шаманкой? – уточнил Даниил без доли иронии – заинтересованно, но с беспокойством.

– Да. С тех пор как ты мне ее показал, она словно... говорит со мной. Будто хочет через нас что-то донести. Сложно объяснить... – Алина замолчала, не решаясь продолжать. Вдруг он решит, что у нее уже крыша подтекает?

– Думаю, я понимаю, – сказал Данила.

– Да, правда? Просто... тут еще эти шаги...

– Какие шаги?

– Каждую ночь слышу, как кто-то ходит у меня по квартире.

– Уверена? Ты много работаешь, мало спишь...

– Нет, это не воображение, – прервала его Лина. – Я слышу звуки, которых быть не должно. А вчера видела... видела что-то в зеркале. Будто тень за спиной.

– Знаешь, наши предки – да и не только наши, такие верования проглядывают во многих культурах, – считали, будто погребальная утварь, а тем более изображения мертвых могут привлекать духов. Мы с тобой глубоко погрузились в тему, и это как-то... влияет.

– Наверное, ты прав...

– Не подумай, что напрашиваюсь. Но если тебе страшно, я могу приехать, хочешь?

Алина благодарно улыбнулась, устало потерла глаза, попыталась пошутить:

– Как-то я себе иначе представляла романтические свидания после захода солнца.

– Весьма романтично. Ты поспишь, я покараулю. Будешь моя мертвая царевна. Уснешь крепко-крепко.

Лина натянуто рассмеялась в ответ. Почему-то ассоциации это породило самые мрачные – она вспомнила мертвого стража, сидевшего над погребальной куклой шаманки, который нес свой дозор несколько веков, чтобы только она не проснулась...

Но в ту ночь под присмотром Данилы она и правда спала очень крепко и совершенно без сновидений. И, разумеется, наутро чувствовала себя отдохнувшей. А всего-то для счастья надо было как следует поспать! И знать, что человек, которому ты небезразлична, охраняет твои сны.

– Никто по квартире не ходил, из зеркал не выглядывал? – пошутила девушка, готовя кофе для них обоих и нарезая бутерброды.

– Как видишь, я все еще чистый брюнет, а не закосплеил Хому Брута, – тихо рассмеялся Данила. – Думаю, сегодня наши таштыки тоже решили выспаться, а не напоминать о себе.

– Ты на меня просто магически влияешь. Я рада, правда.

– И это совершенно взаимно. Слушай, к слову о магии! Ты же не забыла про вечеринку?

Лина едва не выронила турку с кофе. Переспрашивать показалось глупым.

– Ко скольки подходить? – деловито уточнила она, пытаясь вспомнить, когда они это обсуждали и какой это день.

– После заката, – драматично протянул Даниил. – Я тебя потому к себе и не позвал – готовил всё. Чтоб и декорации, и антураж. В общем, увидишь! Как раз отснимем для нового тизера, а следом выкатим полный выпуск! Костюм-то уже выбрала?

«Черт, костюм... он же про Хеллоуин». Теперь Алина смутно припоминала, что на днях они обсуждали вечеринку. Данила решил устроить праздник в своем духе, как раньше, и собрать друзей и бывших сокурсников. И даже слоган придумал: «Кошмарное воссоединение».

Совсем ей мозги эта шаманка снесла – забыть про приглашение собственного парня! Да она б раньше свою курсовую съела за возможность утереть нос всем, кто по нему сох! А теперь сидела в статьях, как археолог в раскопе.

– Конечно.

– А кем придешь? – Данила лукаво улыбнулся.

– Пока не знаю, – фыркнула Лина, лихорадочно соображая, какой костюм сможет собрать на коленке. Что-то оставалось со старых вечеринок, что-то – со съемок предыдущих выпусков, когда она выступала перед подписчиками в образе. Да не беда, что-нибудь скреативит!

– А ты будешь очень против, если я сам подготовлю для тебя костюм? Такой, чтоб тебе точно понравился!

Лина просияла. Данила даже не представлял себе, насколько она за!

– Как раз хоть немного расслабишься, – добавил он, – тем более что для подкаста у нас уже почти все готово.

Когда позже они прощались на пороге, Лина крепко обняла Данилу и уткнулась ему в плечо.

– Спасибо, что приехал. Правда.

– Ну а как иначе? Ты не одна, – серьезно ответил он. – Мы со всем справимся.

Закрывая за парнем – за своим парнем – дверь, Лина улыбалась. Напевая, она вернулась в комнату, разобрала на столе бумаги, аккуратно положила поверх свой блокнот с записями.

И похолодела.

На самой верхней странице ее собственным почерком было выведено: «Ты можешь освободить нас. Расскажи им, иначе я сделаю это сама».

Вот только Алина не помнила, чтобы это писала...

Вечеринки в особняке Третьяковых всегда были на высоте, но в этот раз Даниил превзошел сам себя! Алина не хотела уподобляться его преданным фанаткам из прошлого, но все равно готова была взвизгнуть от восторга, когда здесь оказалась.

Особняк напоминал лабиринт из теней и огня. Гирлянды в виде летучих мышей висели меж каменных колонн, а дым из сухого льда стелился по полу, будто призрачная река. Дом, похожий на спящего зверя из камня, который в последнее время казался заброшенным, сегодня дышал огнями. В каждом окне-глазнице вспыхивали красные фонари, а дверные проемы затянули черным бархатом с вышитым золотом спиралями. Даниил превратил холл в подобие капища. Здесь были расставлены идолы из папье-маше, а на натянутых между колоннами веревках покачивались сухие травы. Но самое жуткое – у стен выстроились набитые соломой погребальные куклы, хорошо знакомые Лине.

Гости в масках смеялись неестественно громко, но, приближаясь к Алине, вдруг замолкали. Ее образ Данила назвал шаманкой нового времени. Кожаный корсет, расшитый спиралевидными узорами из бисера, плащ из шкур и черных перьев, а главное – точная копия таштыкской погребальной маски. Только с прорезью для рта и открытыми глазами – словно спящая очнулась и теперь оглядывала окружающее пространство.

Реплика была настолько идеальна, что Алина боялась лишний раз дотронуться. Гипс цеплялся за кожу холодом, будто похищая тепло.

– Нравится?

Девушка вздрогнула от неожиданности, когда Даниил внезапно возник у нее за спиной. Пальцы нежно скользнули по плечу.

– Я заказывал ее у реставратора отца. Он сказал, что даже пропорции черепа соблюдал.

– Черепа?

Алина повернулась, но парень уже рассмеялся и поцеловал ее.

– Шутка.

Или нет?

Его губы были сладкими от вина, но в глазах горели те же бесовские искорки, что и в университетские дни.

Поклонившись, он пропал – так же внезапно, как и появился.

– Ты похожа на живой экспонат, – хрипло шепнула ей в ухо девушка в платье Мертвой Невесты и украшенной черепами фате.

Маргоша. Она эпизодически появлялась в жизни Даниила между его разъездами. Лина помнила ее. Тогда она носила костюм невесты Дракулы и, цепляясь к Даниле, просила его показать какой-нибудь самый жуткий экспонат коллекции. Сейчас ее тонкие пальцы с длинными, похожими на когти фиолетовыми накладными ногтями сжимали бокал темного красного вина. В глазах поблескивала ядовитая насмешка.

– Он всегда такой, да? – Маргоша будто заслонила собой всю вечеринку, не давая прохода, так что у Алины не было шанса сбежать. – Показывает коллекцию. Говорит что-нибудь интригующее. А в конце концов оказывается, что просто ищет новую игрушку. Вот недавно, говорят, его отец приволок что-то интересное из Сибири. Так он и меня приводил, и еще пару девчонок. Будто искал, кого из нас это впечатлит в достаточной степени.

– А что приволок? – Лина заставила свой голос звучать ровно.

– Очередной труп, конечно. Куклу вроде этих вот. – Маргоша кивнула на выстроившиеся вдоль стены экспонаты. – Манекен. Но говорил, что это то ли мумия, то ли еще что... я не запомнила.

Алина попыталась улыбнуться, но мышцы будто свело. Она помнила, еще в универе подруги рассказывали – Данила тогда ухлестывал за Маргошей и приводил ее к себе в особняк. Обещал показать какие-то экспонаты из чернокнижной коллекции, а через месяц уже разбил ей сердце открыткой с очередного заграничного симпозиума.

«Нет, – одернула себя девушка. – Прошло уже достаточно времени. Мы оба повзрослели. Он теперь совсем не такой, я же вижу».

Гул голосов нарастал. Даниил взошел на импровизированную сцену – подиум, драпированный черным шелком. И теперь он был «во всеоружии», облаченный – Лина охнула – в костюм воина хунну. Металл и шкуры, ламеллярный доспех.

Неужели он всё знал? Ведь не просто же так создал им парный образ... образ, о символичности которого никто больше не мог догадаться.

– Друзья! – воскликнул Даниил, и гости благоговейно затихли, словно в преддверии шаманского камлания. – Кто из вас готов сыграть в «Правду или желание»? Правила просты: тянете карту. Красная – правда, черная – желание. Струсивший примеряет «маску позора» и ходит в ней до рассвета.

Он кивнул на стену, где на цепях крепилась гротескная железная маска, буквально со страниц книг о дремучем Средневековье.

Гости загалдели, поспешили тянуть карты. Алина, помедлив, тоже вытянула.

Кто-то в толпе присвистнул.

– Ого. Хочешь, чтоб твоя девушка исполнила для нас шаманский танец?

Даниил прищурился, переводя взгляд с Лины на толпу.

– Обойдетесь. Нет. Я желаю... чтобы она примерила настоящую маску.

Он отступил. За его спиной на черном бархате под стеклом лежала та самая маска. Слава всем богам, хоть не вся погребальная кукла целиком.

Гости благоговейно замолчали. Маргоша фыркнула, нарушив общую торжественность.

– Серьезно? Это же нарушение всех правил твоего папы.

Данила не смотрел ни на кого – только на Лину.

– Рискнешь? – Его улыбка стала хищной, но такой соблазнительной.

– А ты во мне сомневался? – Алина с вызовом усмехнулась и поднялась к нему на сцену, приблизилась к стеклянной витрине.

Девушка видела – руки Данилы почему-то дрожали, когда он открывал витрину. А в его взгляде отразилось нечто странное, похожее на... голод или сильное предвкушение.

– Ты уверена? – прошептал он, словно забыв обо всех гостях.

Девушка кивнула.

«Это ради подкаста, – подумала она. – Такой эффектный финал...»

Парень торжественно поднес ей бархатную подушечку с маской.

Оригинал оказался легче реплики – или так просто показалось? Гипс будто дышал, подстраиваясь под черты лица. И Лина старалась не думать, что эту маску снимали с мертвой...

Нет, не с мертвой – с одурманенной травами женщины, чтобы повторить ее черты, пока она спит. Так сама шаманка говорила во снах Алины.

В тот миг, когда девушка надела маску, мир словно дрогнул. Стены особняка поплыли, точно расплавленный воск, обнажая грубый камень. Деревянные балки превратились в переплетенные корни, а на потолке замерцали звезды, которых не было на небе этой ночью. Запахло дымом, кожей, пропитанной жиром, и пряными жжеными травами. Гости застыли, стали тенями, бесплотными духами в этом преломившемся пространстве.

Алина распрямилась. Ее тело двигалось будто само по себе. Грациозно спустившись со сцены, она прошла мимо девушки в образе Мертвой Невесты – та отпрянула, выронив бокал.

– Маска, маска, кто ты? – прокричал пьяный гость в костюме монстра Франкенштейна, загораживая дорогу.

Лина повернула голову на звук неестественно медленно, как сова.

И чужой голос сорвался с ее губ, глухой, более низкий, чем ее собственный:

– Уверен, что хочешь знать?

Гости молчали. Даниил поспешил со сцены. Его рука лежала на пряжке ремня – на драконе с сердоликовыми вставками.

– Хватит, – твердо сказал он, и его голос разрушил морок.

Но Алина различила в его интонациях нотки... восторга?

Плащ Данилы взметнулся, словно крылья. Он сорвал с Лины маску с шелестом, словно слезла старая кожа у змеи. В тот же миг привычный мир вернулся. Идолы из папье-маше, драпированные тканями стены. Монстр Франкенштейна матерился, смахивая с себя пролитое пиво.

– Что это было? – прошептала Алина.

– Немножко хеллоуинской магии, – так же шепотом ответил Данила, привлекая ее к себе. – Ты была идеальна. Как живая...

Парень увлек ее за собой. Гости только приходили в себя, тихо обсуждали. Кто-то из девушек смотрел на Алину завистливо. Один из парней одобрительно кивнул Даниле, но тому не было дела.

Он быстро шагал по коридорам особняка. Потом свернул в одну из пустующих комнат.

– Ты тоже видел? – Лина потянула Данилу за рукав, но парень прижал ее к стене, жадно вглядываясь в лицо. – Стены... Они были другими...

– Игра света и теней. – Его пальцы провели по спине девушки, и она вздрогнула, словно от разряда. Приятно и пугающе. – Или нет? Может, мы просто всегда жили в двух мирах одновременно?

Алина завороженно смотрела ему в глаза. Один образ наложился на другой – черноволосый мужчина из ее снов с глазами, полными тайн.

«Он знает. Я любила его... Нам не позволили быть...»

Его губы впились в ее, а руки скользнули ниже, размыкая застежки на корсете. Лина горячо поцеловала его в ответ. Небрежно он сбросил плащ из шкур, и девушка увидела блеск металлической пряжки с драконом. Тамга хуннского колдуна.

Лина не помнила, как завершилась ночь. Проснулась она уже у себя дома.

Кожу жгло. Девушка посмотрела на свои руки – запястья и предплечья покраснели. На них проступали странные знаки, похожие на спирали таштыкских масок.

Ее ладони метнулись к лицу.

Лина вскрикнула, когда показалось, что спирали стали почти осязаемыми – на лбу, на щеках.

В следующий миг наваждение исчезло.

Алина бросилась к ноуту.

ЛинаКрофт: Мы должны всё рассказать. Ты же теперь знаешь историю не хуже меня, да? О запретной любви таштыкской шаманки и хуннского колдуна. Их племена были против и подвергли их ужасной казни. Сожгли их, вшили их кости в одну и ту же погребальную куклу, запечатав их души...

Ответ пришел почти сразу.

ДанилаМастер: Тогда давай освободим их. Восстановим справедливость.

Алина нервничала, медля нажать кнопку «Начать трансляцию». Оправила на себе наряд шаманки нового времени.

В окошке на экране один за одним всплывали комментарии:

«Ждем шедевра!»

«Где ДанилаМастер? Вы такая идеальная пара!»

«Покажи маску! Ну хоть краешек!»

Лина поправила микрофон, стараясь не смотреть на стеклянный кейс, где на черном бархате лежала таштыкская маска. Данила предложил, чтобы на сегодняшнем подкасте девушка надела ее в кадре. Для подписчиков это будет бомбой!

Алые спирали узоров казались удивительно яркими, хоть и стерлись со временем. Женское лицо дышало спокойствием, такое естественное, будто веки вот-вот дрогнут, глаза откроются и...

– Всем привет, мои безумные расхитители! – голос звучал чуть хрипло, выдавая многодневный недосып. – Сегодня вас ждет не просто выпуск! Сегодня будет... исповедь.

Девушка запустила слайд-шоу. Ожили кадры живописных гор и степей Хакасии, зеркало озера, безумно похожего на то самое, из ее снов. Ночь опускалась на горы и степь. Тени плясали на камнях, словно души, не нашедшие покоя. Голос Алины стал вкрадчивым:

– Сегодня мы расскажем историю, которую вы не прочтете в учебниках. Историю шаманки, которую ее собственное племя нарекло предательницей и жестоко казнило. Мы поведаем вам об удивительном погребальном обряде – такого вы еще не видели! Тру хоррор!

Алина коснулась маски. Гипс обжигал пальцы, когда она поднесла лицо – словно вторую кожу, снятую с шаманки, – к камере.

«Ого, как круто!»

«Прямо кадр из реальной истории!»

«Ну ты даешь, Крофт, вот это да!»

«Где Данила? Это ж приглашенный эксперт!»

«Маска реально светится? Или это фильтры?»

Даниил вошел в кадр без предупреждения, одетый, как на Хеллоуин, в костюм воина хунну. На поясе блеснула та самая пряжка.

– Простите, опоздал, – парень широко улыбнулся, сел рядом с Линой, беря ее за руку. Воздух буквально искрил напряжением.

– Это по сценарию, – улыбнулась в ответ Лина и обратилась к аудитории: – Сегодня мы откроем вам истину о том, что случилось много столетий назад. Потратив не один месяц на исследования и перерывание архивов – а это, скажу я вам, дело не самое легкое! – мы набрели на интригующий след. Мы отправились в прекрасную Сибирь, во многом сохранившую свой первозданный облик. Встречались с учеными, собирали мифы, легенды и сказания. Пока наконец не нащупали нити, из которых соткалась эта история. То, что для нас стало легендой, для живших тогда людей было пугающей правдой, перевернутой, искаженной спустя века...

Алина переглянулась с Даниилом, и тот ободряюще улыбнулся, очерчивая большим пальцем узоры на ее запястье.

Узоры, повторявшие спирали татуировки, которые приглючились ей утром, после пробуждения.

Данила бережно поднял маску. В кульминационный момент подкаста Лина должна была надеть ее, продемонстрировав зрителям. Его голос полился завораживающе – словно камлал шаман, заклиная ветра, убаюкивая небо и землю. На просторах далекой Хакасии разыгрывалась отгремевшая давно история о двух сердцах, жаждавших примирить противоречия между своими народами.

Маска коснулась лица Лины, охватила приятной прохладой. Она не видела ничего – глаза шаманки были закрыты.

В следующий миг все окружающие звуки обратились в вой ветра, а домашняя студия растворилась в дыму погребального костра. И в пламени перед Линой предстало лицо шаманки – живое лицо, запечатленное в древнем гипсе.

«Их сердца жаждут красоты, а не пепла. Отдохни, давай дальше я сама. Не переживай, им очень понравится».

Лина попыталась сопротивляться, но язык не слушался, произнося слова, которые сама девушка не писала в сценарии.

– Она полюбила не врага. Она полюбила звезды, что он принес в ее ночь...

Даниил – если это был он – подхватил, и его голос слился с голосом шаманки, словно в древнем дуэте, хорошо им обоим знакомом:

– Колдун из хунну не был завоевателем. Он искал место, где небо касается земли. И нашел в ее глазах.

Перед внутренним взором Алины студия медленно преображалась: стены покрывались петроглифами, часть которых изображала две фигуры. Встречу, пламя страсти, разделенное на двоих колдовство... Выставленный свет мерцал, словно шаманские костры.

«Это что, AR? Как они так сделали в реальном времени?!»

«Данила, ты красавчик!»

«Боже, я плачу...»

Губы Лины говорили о тайных свиданиях в священных рощах. О клятвах, скрепленных кровью, а не войной. Шаманка в ее сознании смеялась.

«Видишь? Они верят. Им не нужна правда о том, как я отравила священный родник старейшин сонными травами. Как открыла ему тайные тропы. Или как он подарил мне сердце вождя хунну в медном котле... Оставалось совсем немного, и мы могли бы править нашим объединенным народом...»

Прикосновение Данилы – чужое прикосновение – обжигало плечо. Под маской Лина чувствовала, как по лицу заструились слезы. Она видела его доспех, его ритуальный кинжал, выточенный из человеческой кости.

– Они поклялись найти друг друга, даже если ради этого придется сжечь миры. Иногда для этого просто нужно немного помощи...

В следующий миг Лина поняла, что отдаляется, перестает чувствовать собственное тело. Завыл ветер среди далеких скал над зеркалом озера, и в этом ветре ей слышалась погибельная колдовская песнь.

Белые гипсовые маски закружились в смертоносном вихре. Слова на забытом незнакомом языке проникали в ее разум, и она понимала скрытые смыслы.

«Мы пытались... пытались предупредить тебя...»

Скорбно улыбалось во тьме заброшенного разоренного кургана мертвое лицо стража, склонившегося над ней, понемногу рассыпающегося в прах.

«Не охранил... не уберег... Вырвались, прости...»

Ее грудь больше не могла сделать вдох, наполненная жжеными травами. Ее кости сожгли и сточили в пыль. Ее руки стали округлыми, сшитыми из шкур рукавами, и не было пальцев, чтобы ткать заклинания. Ее лицо стало гладкой выделанной кожей, и не было рта, чтобы закричать. Не было глаз, чтобы увидеть хотя бы проблеск.

В этом теле из шкур, сшитых прочными нитями из сухожилий, набитых зачарованными травами, были заключены они двое. И маска шаманки запечатывала их своим смертным покоем и спиральными узорами.

А где-то далеко, немыслимо далеко, двое других, освобожденные, праздновали свою новую обретенную жизнь.

Примечания

Антьешти – важный индуистский обряд погребения. Дословно означает «последнее жертвоприношение». Антьешти проводится, чтобы помочь душе умершего достичь загробной жизни и обрести покой.

«Имя Рамы – высшая истина» – индуисты повторяют эти слова, пока несут умершего на кремацию. Считается, что так они помогают душе слиться с богом.

Цитата из Восемнадцатой книги Атхарваведа, посвященной похоронным обрядам.

Мелодия современного тайского композитора с национальными мотивами. Ее можно послушать, чтобы глубже погрузиться в тайскую культуру. Особенно когда начнутся главы, в которых герой будет учиться танцевать. – Прим. автора.

Удар ноги с разворота. – Прим. автора.

Тайский аналог выражения «родиться в рубашке».

Малеты – палочки с увесистыми наконечниками. Бывают разных размеров и используются для игры на ударных музыкальных инструментах, например на ксилофоне, гонге.

Беркутица – самка беркута.

Биялай – рукавица для защиты руки от клюва и когтей.

Томага – кожаная шапочка для охотничьих птиц, закрывающая глаза.

Аксакал – уважаемый мужчина почтенного возраста. К аксакалам обычно обращались за мудрыми советами и решениями конфликтов.

Ага – в казахском языке уважительное обращение к старшему.

Катыр – нечто вроде маленького кинжала для добивания добычи.

Жарайсың – молодец (каз.).

Тенге – казахстанская валюта, примерный курс: 1 рубль = 5–6 тенге.

Апай – уважительное обращение к старшим женского пола.

Домбра, кобыз – казахские национальные музыкальные инструменты.

Байтерек – монумент и смотровая башня в столице Казахстана Астане.

Каранти́н (итал. quarantena – «сорок дней») – это слово было впервые использовано в XIV веке в Венеции для отсрочки входа в порт кораблей, прибывающих из других стран. Именно на такой срок все суда должны были встать на якорь на некотором расстоянии от берега, перед тем как они смогут разгружаться. «Воротами Венеции» был именно остров Повелья. Эти меры предпринимались, чтобы не допустить проникновения в город инфекционных болезней (оспы, чумы), которыми могли быть заражены моряки.

Каннеллони – итальянское блюдо в виде широких трубочек из теста, фаршированных начинкой (мясной, сырной, овощной или грибной), запеченных под соусом (обычно бешамель или томатным) и сырной корочкой.

Перевод с венецианского: «Эй ты, страшная корова!»

Перевод с венецианского: «Быстро корми меня!»

Перевод с венецианского: «Фу! Что за дрянь? Воняет, как от старой собаки».

Перевод с венецианского: «Мерзкий старикашка!»

В 1922 году на острове была открыта психиатрическая больница, существовавшая до 1968 года. Ее врач якобы экспериментировал на пациентах с помощью грубой лоботомии и трепанации черепа. Согласно различным сообщениям, доктор прыгнул с колокольни в 1930-х годах после того, как заявил, что призраки свели его с ума. Десятилетия спустя жители острова Лидо утверждали, что все еще слышат колокол, хотя он был снят много лет назад.

Духи острова Повелья, я взываю к вам! (лат.)

Дайте мне свою силу и заберите душу потомка мучителя из рода Манчини! (лат.)

Приятного аппетита, милая Гиана. (итал.)

Шестое Солнце – в мифологии ацтеков мир существует в циклах, каждый из которых завершается катастрофой. Четыре предыдущих Солнца (Ягуар, Ветер, Огненный Дождь и Вода) были уничтожены, а нынешнее, Пятое Солнце (Движение) ожидает гибель в землетрясении. Шестое Солнце символизирует начало новой эры после конца старого мира.

Тепаче (исп. tepache) – слабоалкогольный ферментированный напиток, традиционный для Мексики. Обычно имеет низкий уровень алкоголя (менее 1%).

Каипора – лесной дух в бразильском фольклоре, особенно в культуре коренных народов тупи-гуарани. Мексиканец дон Ренато может о таком не знать, но Хорхе мама могла читать сказки.

Чанекес (chaneques) – духи-хранители природы, маленькие хитрые существа, которые могут управлять водой и ветром, чтобы защищать свои территории.

Нагваль – термин из мифологии и культуры ацтеков и майя. Маг или шаман, который может превращаться в животное или обладает магической силой.

Пека́ри – нежвачное парнокопытное млекопитающее, похожее на свинью.

Тамале – тесто из кукурузной муки, обернутое кукурузными (или банановыми) листьями, приготовленное на пару. (прим. автора).

Атоле – напиток из маисовых зерен. По консистенции похож на жидкую кашу (прим. автора).

Чу́ррос – жаренная во фритюре выпечка из сладкого заварного теста (прим. автора).

Рейсовый автобус.

Техуле – дух или божество, связанное с природными силами, а также существо с демоническими чертами, которому приписывают разрушительные силы или ассоциации с хаосом. В зависимости от культуры и времени техуле могут представлять либо положительные, либо отрицательные качества.

Подземное царство мертвых, куда попадали те, кто умер обычной смертью.

«Big Tech» – это термин, используемый для обозначения крупнейших и наиболее влиятельных технологических компаний в мире.

«Clean Girl» – это стиль и образ жизни, который акцентирует внимание на минимализме, чистоте и естественности.

«Слава богу» (нем.).

«Мама была права» (нем.).

Отсылка на анекдот: «Мой кот сперва тоже боялся пылесоса, а потом ничего, втянулся».

Чудовища на Полынной улице. Сборник рассказов

АнтьештиОльга Болдырева

Удача на один деньТатьяна Ван

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Море волнуется разАнна Кавалли

I

II

III

IV

V

ЖезтырнакКсения Левонесова

Со днаМария Воробьи

Ворота ВенецииЕкатерина Стрингель

Шестое солнцеВиктория Павлова

Эльбрусские девыСофа Вернер

Лучший выпускАнна Сешт, Олег Крамер

Примечания

Антьешти
Ольга Болдырева

Удача на один день
Татьяна Ван

Море волнуется раз
Анна Кавалли

Жезтырнак
Ксения Левонесова

Со дна
Мария Воробьи

Ворота Венеции
Екатерина Стрингель

Шестое солнце
Виктория Павлова

Эльбрусские девы
Софа Вернер

Лучший выпуск
Анна Сешт, Олег Крамер