Глава 1

Я всегда считала, что женщина, обладающая необъятным воображением, ни в чем не будет знать нужды в жизни. Она превзойдет тех, чьи достоинства мимолетны, как, например, остроумие, красота или ученость. Богатейшая женщина в мире, пусть и лишь в собственном разуме.

Сегодня же я была бы рада быть и просто пунктуальной.

Вместо этого я уже час как опаздываю и несусь по улицам Парящей Надежды, а мое настроение ничуть не соответствует столь оптимистичному названию городка.

А ведь утро я начала в прекрасном расположении духа. Разумеется, это было до того, как я проехала свою остановку, высадилась на следующей, чудом успев на первый обратный поезд, заблудилась в городе и наконец – роковая моя ошибка – спросила дорогу у блуждающего огонька.

Меня предупреждали об огоньках в памятке для посетителей, куда входил и полезный список опасностей, коих следует избегать человеку на острове Фэйрвэйв. В нем подробно описывалось все – от сделок с фейри до смерти от келпи. Я нашла эти предостережения странно забавными и тут же переработала их в своем блокноте под заголовком «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: иллюстрированное руководство».

О, если бы мой набросок огонька был хотя бы отдаленно точным, тогда, возможно, я бы распознала в том синеватом, подобном пламени, создании то, чем оно было на самом деле.

В свое оправдание могу сказать три вещи.

Во-первых, я предположила, что создание было феей или сильфом. Это же Двор Ветра, в конце концов, и мои исследования о народе фейри уверяют, что блуждающие огоньки чаще всего встречаются при Дворе Огня или Лунном.

Во-вторых, хотя следование за огоньком по болотистой местности и является Способом Умереть Номер Семь из-за риска утонуть, мощенные булыжником улицы и очаровательные витрины, составляющие городок Парящая Надежда, сулили защиту от упомянутой водной кончины.

И в-третьих, ну что ж, огонек был просто так любезен, что предложил лично проводить меня до места назначения.

После чего он завел меня в глушь, приведя обратно прямиком к вокзалу, а затем умчался прочь с хихиканьем, прихватив с собой и клочок бумаги с адресом книжной лавки «Полет Фантазии».

Я остаюсь при своем мнении: в памятке следовало быть конкретнее насчет обыденных опасностей, которые несут огоньки, а не только смертельных.

Нетерпение свинцовой тяжестью сжимает грудь, пока я вновь мечусь по знакомым улицам. Мое хмурое лицо – прямая противоположность тому сияющему изумлению, что светилось в моих глазах, когда я впервые ступила в Парящую Надежду. Тогда у меня еще был в запасе целый час, и я не спеша восхищалась витринами, зданиями с двускатными крышами и замысловатой резьбой, выкрашенными в пастельные тона, а также прекрасными людьми – и человеческими созданиями, и фейри – в их элегантных костюмах и модных дневных платьях. Теперь же я ищу лишь уличные указатели.

Я, может, и не запомнила адрес места, куда направляюсь, зато точно помню, что оно находится на Авеню Зловещих Высот. Если я найду ее, то найду и книжную лавку. А если найду книжную лавку, тогда, возможно, у меня еще останется шанс, и я не упущу самую важную возможность в своей жизни окончательно и бесповоротно.

Вскоре тяжесть моей саквояжной сумки грозит вырвать руку из сустава, и я оставляю попытки нести ее как подобает леди, прижимая к груди. Пока я петляю среди пешеходов, заполнивших тротуары, и ношусь мимо конных экипажей на каблуках, вовсе не предназначенных для ходьбы, моя поступь сменяется на неприглядное ковыляние.

Почему в такой день я выбрала моду вместо удобства – для меня загадка. Имей я хоть каплю здравого смысла, надела бы свои ботинки на низком каблуке, просторную блузу и юбку для прогулок, да еще и шляпку.

Вместо этого я – запыхавшаяся, вспотевшая растрепанная особа, подол моего и без того слишком длинного дневного платья перепачкан в грязи, а мои непослушные каштановые волосы отданы на милость буйным капризам легкого ветра. Не зря же этот край зовут Двором Ветра. К настоящему моменту половина моих прядей выбилась из прически.

Одна особенно непокорная прядь и вовсе обвила собой дужку моих очков. Я бы остановилась, чтобы поправить волосы, но никак не могу позволить себе очередное отвлечение. На сегодня их и так было сверх всякой меры.

Первое случилось в поезде. Я вышла из своего спального купе, чтобы позавтракать в вагоне-ресторане, где меня усадили неподалеку от пары фейри в дорогих одеждах. Я поняла, что они фейри, по заостренным ушам. Не говоря уже о том, что у одной были рога, а у другого – длинный, похожий на кнут хвост. Несмотря на все усилия, я не могла оторвать от них глаз. И не только потому, что они были фейри. Хотя я еще только привыкаю к виду существ, которые в моих краях не более чем миф, больше всего меня пленяла их красота. Это были двое самых прекрасных существ, каких я когда-либо видела, и чем дольше я ими восхищалась, тем быстрее начинало работать мое воображение. Не успела я опомниться, как уже держала в руках перо, чернильницу и блокнот, позабыв о завтраке, и описывала историю раздирающей душу романтической страсти.

Я назвала персонажей Ханна и Тимоти. Ханна – та, что с рогами, – была хирургом и спасла жизнь Тимоти с хвостом. Они безнадежно влюбились, но их едва зародившиеся отношения были омрачены шокирующим поворотом судьбы: Ханна оказалась бывшей невестой лучшего друга Тимоти! А когда я добралась до любовной сцены... о, я просто знала, что Тимоти сотворит нечто восхитительное своим хвостом...

Именно так я и пропустила свою остановку.

Близкие мне люди всегда говорили, что мое воображение станет моей погибелью. Возможно, они правы, если бы оно же не было причиной моего пребывания здесь. Я получила приглашение на остров Фэйрвэйв благодаря моему воображению. Или, если точнее, книгам, которые оно помогает мне создавать.

Дома, в Бреттоне, я никто. Неизвестная авторша, у которой за душой почти ничего нет. Но по какому-то чудесному стечению обстоятельств я немного известна здесь, в Фэйрвэйве, на этом фантастическом острове, где люди и фейри живут бок о бок. По крайней мере, так мне сказал мой издатель, когда предложил месячный тур в поддержку моей новой книги – первой, которую я написала о персонажах-фейри.

Это был мой шанс доказать, что я достойна издательского контракта, который мне предложили. Контракта, между прочим, довольно щедрого, особенно по сравнению с теми грошами, что я получаю в Бреттоне за годы упорного труда. Я надеялась, что этот книжный тур поможет мне получить новый контракт.

И все же с того самого дня, как я покинула дом, мои надежды рушились одна за другой. Ведь сегодняшняя моя оплошность – не первая. Если говорить начистоту, я опаздываю на собственный книжный тур уже на две недели.

На.

Две.

Недели.

Клянусь, во всем, что случилось до сегодняшнего дня, нет моей вины.

Я готова разрыдаться от облегчения, когда наконец замечаю Авеню Зловещих Высот и вижу через дорогу вывеску с названием «Полет Фантазии». Волдыри, украсившие мои лодыжки, вопят от протеста, пока я жду с другими пешеходами подходящей паузы в потоке экипажей. Они вопят еще громче, когда я перебегаю улицу.

Я уже задыхаюсь, когда останавливаюсь у входа в книжную лавку, и, несмотря на нескончаемый поток людей, обтекающих меня, я отбрасываю все притязания и на тщеславие, и на гордость. Опускаю руки, ставлю свою саквояжную сумку на тротуар и с отчаянием выдыхаю:

– Слава богу.

Издали доносится смешок мужчины, которого я до этого не заметила в суете тротуарной возни. Я стою, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться, когда он отталкивается от стены, прислонившись к которой стоял, и с насмешливым видом оглядывает меня с ног до головы.

На вид он мой ровесник или на несколько лет моложе. Мне двадцать девять, так что ему, наверное, примерно... двадцать пять, возможно? Он высок и строен, и в его лихой красоте есть что-то столь безыскусное, что не оставляет сомнений: она подлинна. Его белокурые волосы ниспадают ленивыми локонами на одну бровь. Судя по округлым очертаниям ушей, он человек. Или по крайней мере отчасти. Только чистокровные фейри имеют заостренные уши. На нем серые брюки, подходящий по цвету жилет и криво повязанный галстук. Рукава закатаны до локтей, а руки засунуты в карманы брюк.

В зубах у него зажата сигарилла, но, судя по сладкому цветочно-ванильному аромату, наполняющему воздух между нами, он курит не тот приторный табак, что популярен в Бреттоне. Вполне возможно, это какой-нибудь модный табак фейри.

Его близость к книжному магазину наводит на мысль, что он либо покупатель, либо, возможно, клерк, вышедший на перерыв. Или... может быть, он здесь ради меня? Ведь я и пришла в «Полет Фантазии» для этого – чтобы подписывать книги и встречаться с поклонниками.

Мужчина вынимает руки из карманов, переводит взгляд с меня на мою саквояжную сумку и обратно. На его лице вспыхивает обезоруживающая улыбка, обнажающая ямочку на щеке.

– Неужели вы Эдвина Дэнфорт?

Я выпрямляюсь и пытаюсь пригладить волосы, но обнаруживаю, что прядь по-прежнему запуталась в очках.

– Это я, – отвечаю я с таким достоинством, какое только можно сохранить, пока пытаешься дуть на волосы, лезущие в лицо.

Он снова затягивается сигариллой.

– Я уж думал, вы не придете.

– Знаю, что опоздала. Мне ужасно жаль. Вы... здесь из-за автограф-сессии?

Его улыбка становится шире, пока он сокращает расстояние между нами и протягивает свободную руку.

– Монти Филлипс, младший публицист «Флетчер-Уилсон».

– О! – Я с энтузиазмом пожимаю его руку. «Флетчер-Уилсон» – мой издатель в Фэйрвэйве. – Значит, вы отвечаете за тур? Скажите, пожалуйста, что сегодняшняя встреча не отменена.

– Не отменена. – Его улыбка на мгновение меркнет. – Вы получили нашу последнюю телеграмму?

О нет. Только не этот тон. Я не могу отделаться от ощущения, что сейчас услышу дурные вести.

– На корабле, да. Меня уведомили, что тур продолжится по плану и что я пропущу всего два мероприятия: автограф-сессии при Дворе Лета и Морском Дворе.

– Верно, но на прошлой неделе мы отправили дополнительную телеграмму в отель «Гласбич».

У меня екает сердце.

– К тому времени, как я прошла таможню, в «Гласбиче» не было мест. Меня переселили в «Розового лебедя».

– А... – Он потирает лоб. – Что ж, не страшно. Могу сообщить вам сейчас. Хотя мистер Флетчер и решил не откладывать и не отменять тур, он счел разумным использовать пропущенные вами автограф-сессии, а также найти другого автора на случай, если вы так и не появитесь.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать его слова.

– Вы хотите сказать... меня заменили? Но я же здесь. Я проделала такой долгий путь. – Я захлопываю рот, полная решимости не произносить больше ни слова. Внутри поднимается знакомое тягостное чувство – верный признак того, что сейчас я ляпну что-нибудь лишнее. Я ненавижу, когда меня понимают неправильно, и изо всех сил стараюсь не оправдываться. Но я уже сто раз убеждалась, что лучше проявить терпение и выражать свои мысли четко, неторопливо и лаконично...

– Я клянусь, что приехала бы вовремя, если бы могла! – Слова вылетают с пулеметной скоростью, и, как ни хочется их проглотить, теперь уже не остановиться. – Я не ожидала кораблекрушения. Хотя назвать это кораблекрушением – преувеличение, признаю. Но на нас и правда обрушился шторм, когда мы пересекали пролив между Бреттоном и Фэйрвэйвом. Наше путешествие затянулось на несколько дней, а когда мы наконец легли на верный курс и достигли острова, то пришвартовались не в том порту. Как вы понимаете, это обернулось кошмаром с прохождением таможни. Я была заперта в каюте почти целую неделю, пока они разбирались с этой путаницей.

– Мисс Дэнфорт...

– И я знаю, что сегодня опоздала, это непростительно. Но это моя вина лишь отчасти.

Он открывает рот, но, кажется, передумывает, ограничившись долгой затяжкой сигариллы.

Слова продолжают литься с моих губ:

– Видите ли, я попросила блуждающий огонек указать дорогу. Умоляю, не читайте мне нотаций – мне уже и без того достаточно совестно. Я была бы здесь на целый час раньше... если бы не заблудилась. А до этого и вовсе планировала прибыть на три часа раньше срока. Но потом проехала свою остановку. И это... что ж, тоже моя вина. У меня возникла блестящая идея для нового рассказа, и раз в нем были фейри, я подумала, что мистеру Флетчеру может быть интересно новое предложение...

– Мисс Дэнфорт, – на этот раз мистер Филлипс говорит тверже, – вас не заменяют.

Тягостное чувство наконец отпускает мою грудь, и поток оправданий иссякает сам собой.

– Не заменяют?

– Нет. Просто теперь у вас появится спутник по туру. – Он отступает в сторону и указывает на раскладную стойку у входа в книжный магазин. Наверху крупными буквами написано: «Тур “Бьющиеся в унисон сердца”. Ниже – мое имя, Эдвина Дэнфорт, а под ним – другое: Уильям Хэйвуд.

Уголки моих губ дергаются, так и норовя сложиться в недовольную гримасу, но я изо всех сил пытаюсь сохранить на лице подобие улыбки. Как ни задевает мою гордость необходимость делить тур, который должен был быть только моим, это все же лучше, чем полная замена. Я перевожу взгляд с вывески на мистера Филлипса.

На его лице вновь расцветает улыбка с ямочками, словно это должно меня умиротворить. Он с небрежной грацией взмахивает рукой.

– Вы пишете страстные романы, он пишет горько-сладкую поэзию. Вы – пара, созданная на небесах. Как и вы, он – один из новейших и ярчайших авторов «Флетчер-Уилсон».

Что ж, мне приятно быть среди «новейших и ярчайших», даже если эту славу мне придется делить с каким-то Уильямом Хэйвудом. Я снова изучаю вывеску, вслух зачитывая название:

– Тур «Бьющиеся в унисон сердца».

Мистер Филлипс поднимает мою сумку с земли и кивает по направлению к двери.

– Внутри вас ждут экземпляры вашей книги, которые вы будете подписывать. Готовы?

Это вновь наполняет меня чувством гордости, принося с собой искру волнения. Я еще даже не видела свою новую книгу и никогда не подписывала экземпляры для кого-то, кроме членов семьи.

Это самый важный день в моей жизни. Я справлюсь. И смогу... разделить свой тур. Ведь я ничего не теряю. У меня уже есть издательский контракт. Что может случиться?

Делаю глубокий вдох.

– Я готова.

Кивнув, мистер Филлипс поворачивается к книжному магазину – но тут же резко разворачивается обратно ко мне. Хмурясь, он указывает пальцем на свою щеку рядом с глазом.

– Может, вам стоит...

Я лишь моргаю, прежде чем до меня доходит, что он изображает. Только тогда я вспоминаю о волосах, все еще обвивающих дужку моих очков.

– Ах да. – Я становлюсь пунцовой и высвобождаю запутавшиеся пряди, в процессе вырвав несколько волосков прямиком с кожи головы.

Надевая очки, я замечаю, как Монти Филлипс качает головой, явно развлекаясь. Он снова затягивается сигариллой, а затем бросает окурок в небольшую металлическую пепельницу у двери. Подмигнув, он произносит:

– Похоже, это будет весьма интересный тур, мисс Дэнфорт.

Глава 2

Яследую за мистером Филлипсом внутрь книжного магазина и тут же замираю на пороге. Все те чувства благоговейного восторга, что я позабыла в своей лихорадочной погоне за целью, возвращаются ко мне сторицей. Интерьер лавки не похож ни на что, виденное мною прежде.

Снаружи «Полет Фантазии» выглядел как любое другое заведение: двухэтажный кремовый фасад, зелено-белый полосатый навес. Я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы даже разглядывать витрины. Но теперь «Полет Фантазии» завладел всем моим вниманием безраздельно.

Интерьер выдержан в бело-голубых тонах, напоминающих дневное небо, а высокие потолки скрывают исполинских размеров книжные полки, что вызывает у меня удивление и восторг. Деревянная лестница ведет на антресольный второй этаж, который настолько заполонен посетителями, что я не могу разглядеть, что там находится.

Воздух полнится гомоном голосов, смешанным с запахом бумаги и чая – последний доносится из небольшой кофейни в глубине первого этажа. Движение у ближайшей стены привлекает мой взгляд: книга сама собой соскальзывает с одной из высоких полок. Сердце ускоряет ритм в ожидании падения, но она снижается медленно и грациозно. Корешок и обложка раскрываются и, к моему удивлению, начинают хлопать, словно крылья, в то время как страницы нежно шелестят, и книга наконец перелетает с полки на прилавок.

За прилавком стоит женщина-фейри с голубой кожей и волосами цвета нежной лазури, которые колышутся в такт ветру, что я не ощущаю. Она прекрасна и одета именно так, как мне бы хотелось: в белую блузу, голубую юбку и жилет в тон. Она протягивает руки, и летящая книга опускается на ее ладони, замирая, едва коснувшись их.

– Это Арвен.

Я вздрагиваю от звука голоса Монти Филлипса. Я была так очарована, что почти забыла о присутствии публициста.

– А?

– Она владелица «Полета Фантазии». Сильфида. Она использует свою магию воздуха и создает иллюзию, будто книги зачарованы, когда снимает их с полок для покупателей.

Я разглядываю женщину-фейри новым взглядом. Так вот как выглядит сильфида. Ее, наверное, оскорбило бы, узнай она, что сегодня я приняла блуждающий огонек за ее сородича. То синеватое пламеподобное создание, что сбило меня с пути, ни капли не похоже на эту антропоморфную красавицу за прилавком. С другой стороны, в памятке для посетителей я читала, что большинство фейри могут переключаться между двумя физическими формами – теми, что они называют «благими» и «неблагими».

Благая форма фейри – это воплощение, созданное по подобию человеческого облика, в то время как неблагая часто принимает вид животного, духа или стихии. Большинство моих встреч были с фейри в благой форме, так как те, кто предпочитает неблагой облик, обычно обитают в диких землях. С тех пор как я сошла с корабля, доставившего меня в Фэйрвэйв, я побывала лишь в трех местах: портовом городке, поезде и... здесь. Так что мой опыт общения с народом фейри в целом весьма ограничен.

– Монти, а это кто?

Еще один голос отвлекает мое внимание от сильфиды, на этот раз женский. Но когда я оглядываюсь перед собой, то не могу найти его источник.

– А, Дафна, ты здесь, – говорит мистер Филлипс, опустив взгляд к полу.

Я следую за его взглядом и замечаю маленькое пушистое создание, уставившееся на меня. Не успев опомниться, я вскрикиваю и отскакиваю на шаг назад.

– Грубовато, но ладно, – раздается женский голос.

Я моргаю, глядя на существо. Голос донесся именно оттуда, но я не увидела никакого движения рта, которое указывало бы на то, что это животное говорило. И... что это вообще за зверь? Что-то вроде хорька? Оно размером с домашнюю кошку, но формой напоминает вытянутую лису с выгнутой спиной, маленькими треугольными ушами и длинным пушистым хвостом. Шерсть серо-коричневая, но с кремовым горлом и брюшком.

Мистер Филлипс фыркает, пытаясь превратить этот звук в кашель.

– Даф, это Эдвина Дэнфорт.

– А, наша сильно опаздывающая авторша, соблаговолившая явиться.

– Мисс Дэнфорт, это Дафна, стажер в «Флетчер-Уилсон».

– Стажер, – повторяю я. Щеки пылают от стыда, и я поворачиваюсь к существу по имени Дафна. – Прошу прощения. Вы просто напугали меня. Вы – первая представительница рода фейри в неблагом облике, с которой я встречаюсь.

– Очевидно, вы также никогда не видели лесную куницу, – говорит она тоном низким, ровным и лишенным всякого веселья. И снова голос возникает будто из самой ее сущности, хотя ее рот остается неподвижным. Должно быть, это магия фейри позволяет ей общаться без помощи губ или голосовых связок.

– Не видела, – говорю я, отчаянно пытаясь исправить ужасное первое впечатление. Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, будет ли более уважительно присесть и говорить с ней на уровне глаз. Но раз мистер Филлипс остается стоять, я поступаю так же.

– Это весь ваш багаж? – спрашивает мистер Филлипс, указывая на мою саквояжную сумку, которую он по-прежнему несет. – Или остальное вы сдали на хранение на вокзале?

– Второе, – отвечаю я.

– Тогда я оставлю вашу сумку за стойкой и съезжу за остальным, пока вы устраиваетесь. Ты справишься с автограф-сессией, пока меня нет, Дафна?

– Это твой способ улизнуть на очередной перекур? – говорит Дафна тем же безразличным монотонным голосом, каким говорила со мной. Возможно, это просто ее обычная манера речи? Я бы предпочла, чтобы дело было в этом, а не в том, что я ее действительно обидела.

Он усмехается.

– Проводи ее наверх, ладно, Даффи-дорогуша?

Она фыркает, но устремляется к лестнице.

– За мной, мисс Дэнфорт.

Я с опозданием следую за ней, устремив взгляд на антресоль и толпу, собравшуюся за дубовым ограждением. Логично, что автограф-сессия проходит именно там. Судя по всему, она уже началась.

Мой спутник по туру, скорее всего, уже здесь. Он, разумеется, прибыл вовремя, в отличие от меня.

Тревога щекочет грудь при мысли, что мне предстоит предстать перед всеми этими незнакомцами, не говоря уже о собрате-авторе, но я изо всех сил стараюсь отдышаться и прогнать волнение.

Пока Дафна бесшумно взбегает по лестнице, мое восхищение от встречи с первым фейри в неблагом облике возвращается.

Вопросы жгут язык, и я изо всех сил стараюсь удержать их в голове, не произнося вслух. Но мне нестерпимо хочется знать. Есть ли у Дафны фамилия или мне действительно следует обращаться к ней по имени, как это делал мистер Филлипс? Всегда ли она пребывает в неблагом облике? Есть ли у нее человеческая форма или она из тех фейри, что предпочитают никогда не меняться? Мягкая ли у лесной куницы шерсть? Позволит ли она мне себя погладить или это будет самое оскорбительное, что я могу...

Я сдерживаю писк, когда мои неудобные туфли цепляются за кружевной подол слишком длинной юбки. Я спотыкаюсь, но успеваю ухватиться за перила, прежде чем упасть. Черт бы побрал это платье и все его кружевные слои.

Мои очки сползают на нос, пока я выпрямляюсь. Подталкиваю их на место и привожу себя в порядок, но, к моему унижению, я привлекла внимание группы посетителей у верхних перил. Я выдавливаю натянутую улыбку и продолжаю подъем. Дафна уже достигла верха, где юркнула между ног и подолов многочисленных гостей, пока не скрылась из виду.

Я не пытаюсь догнать ее и не спеша поднимаюсь на верхнюю ступень. Оказавшись там, осматриваю антресоль. Стены выкрашены в те же сине-белые тона, что и внизу, но книжные полки здесь лишь по грудь. Потолок арочный, опутанный гирляндами шарообразных огней. Их сияние куда ярче газового освещения, привычного мне в Бреттоне. Фэйрвэйв славится использованием электричества, питаемого от линий магии фейри, что пронизывают остров. Над гирляндами порхают десятки сложенных бумажных птиц. Если летающая книга, виденная мной внизу, была иллюзией, созданной магией воздуха, то бумажные птицы, должно быть, действительно зачарованы.

Что-то цепляет мой подол. Я опускаю взгляд и вижу Дафну, сидящую на задних лапках; ее когтистая лапа тянет мою юбку.

– Идемте. Ваш стол вон там.

Она проносится сквозь толпу, и на этот раз я пытаюсь не отставать. Именно пытаюсь, ибо она мала и проворна, тогда как я невысока, но все же имею человеческие габариты среди моря фигур, кажущихся на голову выше меня. На меня никто не обращает внимания, пока я петляю между ними, – все либо поглощены беседой с соседями, либо устремили взоры вглубь зала с нетерпеливым оживлением на лицах.

Подавляющее большинство посетителей выглядят как обычные люди – мужчин и женщин примерно поровну. Однако то тут, то там мелькают остроконечные уши, неестественно яркие волосы или кожа, попадаются звериные черты вроде усов или изящных рогов. Четкого разделения не чувствуется. Примерно половина гостей, судя по всему, терпеливо ждет своей очереди пройти вглубь зала, в то время как остальные просто прогуливаются без особой цели.

Впервые вижу такую оживленную и приятную атмосферу в книжном магазине. Полагаю, это также первый раз, когда я присутствую на автограф-сессии. Я настолько под впечатлением, что почти не замечаю книги, которые держат в руках многие из собравшихся, – том в зеленом тканевом переплете с золотым тиснением.

Неужели это...

Моя книга?

Они ждут меня?

Вероятнее всего, они ждут моего спутника по туру – того самого автора, который уже здесь. Но от этой мысли воодушевление спадает.

И все же мысль о встрече с читателями заставляет меня пробираться к дальнему концу зала с меньшей робостью, бормоча извинения тем, кого я задеваю в спешке. Чем ближе я подхожу, тем плотнее становится толпа. Теперь я уже не могу просто проскользнуть между группами людей и вынуждена решительно похлопывать тех, кто впереди, по плечу и вежливо просить их посторониться. В ответ на недовольные взгляды я поясняю:

– Я тот самый второй автор. Мне нужно пройти к своему столу.

Меня встречают нахмуренные брови, а после неохотное согласие. Мой голос уже почти охрип от постоянного повторения этой фразы, когда передо мной наконец оказывается всего несколько человек, заслоняющих два стола, которые я едва различаю впереди. Столы стоят между книжными шкафами, занимающими пространство от стены до стены, и единственный способ попасть за них – через промежуток между ними. Промежуток, который полностью перекрыт.

Я перевожу взгляд с трех беседующих джентльменов слева на высокую женщину справа. Если бы кто-то из этих четверых сдвинулся на несколько дюймов в ту или иную сторону, я могла бы проскользнуть и достичь цели. Выбрав женщину, я тянусь к ее плечу, готовясь похлопать по нему, но, прежде чем моя рука касается ее, она наклоняется вперед, оставив мои пальцы в воздухе.

– Вы подпишете и это? Это для моей сестры. – Женщина достает из сумки на полу экземпляр зелено-золотой книги. Затем еще один. – И это? Для моей кузины.

Кажется, она добавляет к стопке и третью книгу, но я не могу быть уверена, потому что все мое внимание поглотил мужчина, сидящий за столом. Он высокий, но не в том смысле, в котором почти все кажутся высокими по сравнению со мной. Даже сидя и слегка отклонившись в позе, излучающей ауру небрежной грации, он явно на голову выше меня. Его плечи широкие, подчеркнутые его изумрудно-шалфейным костюмом. Кремовый шелковый галстук слегка ослаблен, обнажая мышцы на его шее и углы решительно мужественного подбородка.

Затем я смотрю на его волосы. Растрепанная укладка наводит на мысли о постельной неге, но при этом они столь аккуратны, что кажется, будто каждая непокорная прядь была уложена с ювелирной точностью. Их оттенок настолько темный, что не поймешь, темно-серые они, иссиня-черные или с фиолетовым отливом. Они ниспадают на заостренные кончики его ушей – ушей, украшенных множеством золотых сережек, от шпилек до каффов и изящных колечек.

Мой взгляд опускается на его глаза – оттенка столь невыносимо-синего, что я готова расплакаться.

Это Уильям Хэйвуд? Поэт? Мой спутник по туру?

Я не знаю, то ли ликовать, то ли завидовать. Неудивительно, что на антресоли так многолюдно. Все они здесь, чтобы увидеть его, это... чертово произведение искусства.

Женщина передо мной наконец выпрямляется, ее стопка книг теперь по грудь. Я трясу головой, чтобы прочистить мысли, и снова готовлюсь похлопать ее по плечу. Несмотря на минутное отвлечение, мне удалось лучше разглядеть свой стол. Даже сейчас я замечаю, как за тремя все еще беседующими джентльменами растет стопка книг в лиловых обложках и крошечная лапка с коготками, что их туда ставит. Должно быть, Дафна распаковывает ящик с моими книгами. Прежде пустой стол, несомненно, красноречиво говорит о том, насколько мой издатель не верил в мое появление сегодня.

Я прочищаю горло и наконец похлопываю женщину по плечу. Она игнорирует меня. Снова похлопываю ее по плечу, но тщетно. Женщина продолжает без умолку болтать с мистером Хэйвудом. Мне уже не видно его из-за нее, но его глубокий баритон долетает до моего уха, когда он издает заинтересованные звуки, слышно шуршание его пера по бумаге.

С раздраженным вздохом я поворачиваюсь к троим мужчинам.

– Прошу прощения, – говорю я, похлопывая ближайшего по плечу.

Он отодвигается в сторону, но вместо того, чтобы повернуться ко мне, поворачивается к моему столу. Его внимание приковывает стопка книг. Взяв верхнюю, он вслух зачитывает название:

– «Гувернантка и фейри».

Мое сердце замирает в груди, когда я слышу, как вслух произносят название моей книги. Мне так нестерпимо хочется увидеть обложку, впервые подержать ее в руках. Я подбираюсь ближе к мужчине, готовая при необходимости протолкнуться между двумя столами.

Как раз в этот момент мужчина с моей книгой поворачивается к поэту. Я отскакиваю в сторону, чтобы не столкнуться с ним, и натыкаюсь на другого человека. Девушка с горой книг исчезла, но ее место заняла следующая женщина.

– Простите, я была первой, – говорит она, меча молнии глазами в мою сторону.

Я развожу руками.

– Нет, вы не поняли...

– Это одна из ваших? – спрашивает мужчина, держащий мою книгу.

Я бросаю женщину и поворачиваюсь к нему, на лице расплывается сияющая улыбка.

– Что ж, да...

– Безусловно, нет, – говорит мистер Хэйвуд.

Мой рот захлопывается. Мужчина обращался к поэту, а не ко мне.

Мистер Хэйвуд откидывается на спинку стула, на его губах играет кривая усмешка.

– «Гувернантка и фейри», – произносит он насмешливым тоном. – Вы думаете, я стал бы писать подобную похабщину и чепуху?

Мужчина усмехается и, не удостоив книгу и взглядом, швыряет ее обратно на стол.

Ярость раскаляет мои щеки, пока троица мужчин наконец не удаляется, оставив мою драгоценную книгу брошенной рядом со стопкой, которую Дафна так старательно выстраивала. Я сжимаю пальцы в кулаки, провожая их взглядом. Не могу понять, что перевешивает: обида, унижение или ярость.

– Вы следующая? – Глубокий голос разрывает в клочья все мои нервы.

Я поворачиваюсь и понимаю, что все еще стою перед мистером Хэйвудом, а девушка рядом со мной буквально рычит от нетерпения.

Фейри-поэт поднимает на меня взгляд, его перо замерло над пустым местом на титульной странице его книги. Он кокетливо склонил голову набок, а на губах играет соблазнительная улыбка.

– И кто же вы, дорогая?

– Эдвина Дэнфорт.

Он опускает взгляд на страницу и начинает выводить мое имя. Я проскальзываю между двумя столами и опускаюсь в свое кресло с той грацией и сдерживаемой дрожью, что присущи богине, жаждущей возмездия.

Он хмурится, перо замирает, а затем он медленно встречает мой взгляд.

Я воздеваю подбородок, подбираю брошенную книгу и аккуратно кладу ее поверх стопки.

– Автор похабщины и чепухи.

Глава 3

Надо отдать Уильяму Хэйвуду должное – или, возможно, поставить это ему в укор, – он быстро оправляется от удивления, узнав, кто я. Не выглядя ни капли смущенным, он закрывает книгу с моим наполовину выведенным именем, отодвигает ее в сторону и обращает ту же соблазнительную улыбку, что сияла мне, на следующую девушку.

– Я отлучаюсь вниз на какие-то три минуты, и все тут же забывают, как надо стоять в очереди, – раздается голос Дафны рядом со мной. Ее гибкое тельце лесной куницы скрыто деревянным ящиком, откуда она крошечными лапками достает еще книги и выкладывает их на стол. Я помогаю ей, пока коробка не опустеет, а затем мы распаковываем второй ящик. После этого Дафна вручает мне перо и два чернильных набора.

– Пока должно хватить. Я посмотрю, что можно сделать с организацией очереди. Снова.

Не говоря больше ни слова, она убегает. Жаль, что она не навела порядок в толпе до того, как меня оттолкали да еще и оскорбил высокомерный фейри.

Я не могу перестать кипеть от его комментария. Похабщина и чепуха. Моя драгоценная книга. То есть похабщину я люблю. Похабщина – это прекрасно. Но чепуха?

Чепуха?!

С раздраженным вздохом я отодвигаю стул вправо и выстраиваю все свои книги слева от стола, взгромождая их так высоко, как только осмеливаюсь, чтобы возвести стену между мной и мистером Хэйвудом. Конечно, стоило мне лишь откинуться на спинку стула – и он оказывался прямо перед глазами. Но моя хлипкая крепость из книг все же давала призрачное чувство защищенности. Осязаемый барьер, который удержит меня от того, чтобы подойти к нему и треснуть томиком по голове.

В довершение всех оскорблений к моему столу еще не подошла ни одна душа, хотя толпа приняла более организованную форму и я теперь прекрасно видна. Многие из тех, кто раньше слонялся без дела, ушли вниз, и на лестнице теперь выстроилась ровная очередь. Судя по отрывистым вскрикам, которые я время от времени слышу, не удивлюсь, если Дафна кусает посетителей за лодыжки, чтобы заставить их подчиняться ее указаниям.

И все же... неужели никто не пришел ради меня?

Мое сердце опускается, притупляя досаду и сменяя ее разочарованием.

Я со вздохом снимаю верхнюю книгу с одной из моих стопок и наконец как следует разглядываю тканевую обложку. Она прекрасного оттенка лилового, с розовато-золотым тиснением, образующим цветочную рамку вокруг названия: «Гувернантка и фейри». Мягкая улыбка трогает мои губы, пока я кончиками пальцев провожу по узору из роз, листьев и шипов, а затем касаюсь каждой буквы, из которых сложено мое имя под заглавием. Это и правда самая красивая обложка из всех, что были на моих книгах, забота и качество воплотились в каждой линии тиснения, в каждом стежке переплета.

Моя гордость растет, поглощая все неприятные эмоции.

Вот зачем я здесь.

Вот почему я делаю то, что делаю.

И подумать только – я отправила эту книгу в «Флетчер-Уилсон» просто наобум!

Мне нечего было терять, учитывая, что мой издатель в Бреттоне и слышать не хотел о рукописи с фейри в качестве любовного интереса. Я не ожидала такого пренебрежения, но я часто забываю о напряженности, существующей между Бреттоном и Фэйрвэйва. Прошло всего двадцать четыре года с окончания последней войны между людьми и фейри. После того как фейри отвоевали независимость от власти Бреттона, они ввели строгие правила на границах Фэйрвэйва, что повлияло на иммиграцию и торговлю.

По крайней мере, именно это я прочитала в своей памятке для посетителей.

До того как попасть сюда, я вообще мало что знала о фейри. Детей в Бреттоне учат только тому, что написано в учебниках истории. Нам рассказывают, что Фэйрвэйв – единственное место в мире, где обитают фейри, и что люди давным-давно открыли этот остров и его необычных обитателей. Нас учат, что люди и фейри когда-то были друзьями. Что фейри приняли благой облик, отведав человеческой пищи, облачившись в человеческую одежду и выучив человеческий язык. Затем нам рассказывают о войнах между людьми и фейри, последняя из которых объединила людей и фейри, живущих в Фэйрвэйве, под властью фейри.

Хотя люди здесь находятся под защитой и, кажется, процветают, посещения острова редки – отсюда и хаос, возникший, когда мой корабль пришвартовался не в том порту, – а иммиграция и вовсе большая редкость.

Мне повезло оказаться здесь.

Повезло получить этот контракт.

Повезло держать в руках эту великолепную книгу.

Я открываю книгу на титульной странице. Затем перелистываю на следующий разворот, где красуется иллюстрация на две страницы – настолько потрясающая, что у меня перехватывает дыхание. Наклонившись вперед в кресле, я поправляю дужку очков и изучаю каждый великолепный сантиметр художественного произведения. Мне говорили, что в книге будут иллюстрации, но одно дело – слышать об этом и совсем другое – видеть их.

На рисунке изображена самая захватывающая сцена из книги – момент, когда гувернантка и порочный фейри поддаются своей страсти в зачарованном саду. У мужчины-фейри длинные струящиеся волосы, расстегнутая рубашка и мускулатура, от которой у меня текут слюнки, в то время как гувернантка смотрит на своего любовника снизу вверх, ее тело безвольно и податливо в его объятиях, а рукава ее нижней сорочки соскальзывают с плеч...

– Они сейчас займутся этим, не так ли?

Я захлопываю книгу, но это всего лишь Дафна, чей голос раздается у меня за спиной. Я не заметила, когда она запрыгнула на спинку моего стула.

– Эй, я же смотрела.

Она по-прежнему говорит тем же безразличным монотонным голосом, так что я не могу понять, серьезно она или нет.

Я поворачиваю голову через плечо и встречаю ее маленькие темные глаза.

– Ты читаешь любовные романы?

– Чем страстнее, тем лучше. А, вот и они.

Она указывает мордочкой на другую сторону стола. Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть группу молодых человеческих женщин, приближающихся к столу; во главе их – пышная красавица на несколько лет моложе меня. Все они одеты в дневные платья еще более экстравагантные, чем мое, их волосы уложены в популярные прически, а на шляпках – шелковые цветы по краям. Они выглядят так, будто скорее готовы отправиться в церковь, чем на обычную прогулку в книжный магазин.

Лидерша останавливается перед моим столом, прижав руки к губам. Она смотрит на меня, и в ее глазах блестят слезы. Когда она заговаривает, ее высокий голос дрожит.

– Вы... вы Эдвина Дэнфорт.

– Это я, – говорю я, выпрямляясь.

Женщина наконец убирает руки ото рта.

– Это правда вы?

– Правда.

– Вы мой самый любимый автор!

Сердце подскакивает к горлу. Я никогда раньше не слышала этих слов.

– Правда?

– Да!

– Я?

– Да!

Мне хочется спросить, уверена ли она, но ее восторженный визг подтверждает это. Он также привлекает внимание тех, кто стоит в очереди у соседнего стола. Мужчина-фейри с зелеными волосами и в цилиндре брезгливо кривится при виде зрелища, которое устраивает моя рыдающая поклонница.

Я не могу быть более счастлива.

– Они были здесь раньше, – говорит Дафна, спрыгивая со спинки моего стула на стол. – Ты еще не прибыла, поэтому они ушли. Я нашла их в соседней кондитерской. Посмотрю, смогу ли найти остальных, кто надеялся тебя увидеть. Возможно, они еще где-то рядом.

Она спрыгивает на пол и несется к лестнице.

Здесь и правда были люди, желавшие видеть меня.

С торжествующей улыбкой поднимаюсь со стула. Уильям Хэйвуд появляется в поле зрения поверх моей стены из книг. К моему великому удовольствию, он наблюдает за мной с приподнятой бровью. Я отказываюсь встречаться с ним взглядом.

С преувеличенными движениями я открываю чернильницу, эффектно встряхиваю пером и обращаюсь к своей читательнице:

– Могу я что-нибудь для вас подписать?

– Пожалуйста, – говорит она, обмахивая заплаканные щеки. Она поворачивается к подругам, которые передают ей книги, связку за связкой. Мои глаза расширяются, когда она раскладывает их на столе. Не потому, что их так много, а потому, что это не просто несколько экземпляров моей новой книги, как та девушка принесла раньше мистеру Поэту-Засранцу. Это экземпляры каждой книги, которую я когда-либо напечатала и опубликовала.

Но только моя новая книга была опубликована в Фэйрвэйве. Предыдущие работы выходили только в Бреттоне.

Я смотрю на нее в изумлении.

– Как вы раздобыли все эти книги?

Она сияет мне в ответ.

– Несколько я нашла в отдельных книжных магазинах на острове, которые специализируются на импорте, но за большинство пришлось заплатить бешеные деньги, заказывая по почте из Бреттона. У меня ушла добрая часть года, чтобы собрать их все.

– Но... как вы вообще обо мне узнали? – Моя новая книга вышла совсем недавно. Как же она собирала мои книги целый год?

– В книжном клубе королевы Джеммы, конечно же.

– Книжный клуб королевы Джеммы? – переспрашиваю я. – Что это?

Ее глаза округляются.

– Вы не знаете о нем? Королева Джемма – ваша самая большая поклонница. Она восхваляет ваши книги еще с тех пор, как вышла замуж за Неблагого Короля Зимы.

– Король... Вы хотите сказать, что королева Джемма – настоящая королева? Это не просто... милое прозвище? Она настоящая, живая королева, которой... которой нравятся мои книги?

– Именно! И она ведет книжный клуб в виде ежемесячного журнала. Она выбирает книгу месяца, мы читаем ее вместе и присылаем письма со своими мыслями. Она публикует некоторые из наших отзывов, а двенадцать участников клуба выбираются случайным образом, чтобы присоединиться к ней на личную встречу каждый месяц. До сих пор клуб прочитал половину серии «Гувернантка в любви». Осмелюсь сказать, мы бы прочитали их все, если бы она не пыталась быть справедливой и уделять внимание другим авторам. Но она вас просто обожает!

Я падаю на стул, мои колени больше не в силах удерживать меня. Королева. Настоящая королева – моя самая большая поклонница, и она продвигает меня уже больше года. Я... Я с трудом осознаю эту новость.

Когда мой издатель написал мне с предложением об организации книжного тура и сообщил, что я немного известна на острове, я подумала, что он имеет в виду популярность моей новой книги. Я и понятия не имела, что уже успела создать себе имя здесь своими предыдущими работами. Скудные роялти, которые я получаю в Бреттоне, никоим образом не намекали на рост продаж моих книг. Мой прежний издатель определенно не обращался со мной так, как будто ко мне возрос спрос.

С ним всегда была война: каждая продажа – это жаркие переговоры, которые всегда заканчиваются тем, что я получаю меньше, чем заслуживаю, после чего следует его непрошеный совет, что мне стоит подумать о написании высокой литературы или чего-то ориентированного на образованного мужчину-читателя.

Подонок забывает, что я действительно написала литературное произведение, а он отказался его публиковать, поскольку я не согласилась выпустить его под мужским псевдонимом.

Я смотрю на разложенные передо мной книги, комок подступает к горлу, и я впервые испытываю чувство, что мою работу глубоко ценят.

– С вами все в порядке, мисс Дэнфорт? – тихо спрашивает женщина, она выглядит обеспокоенной. – Я надеюсь, что никак вас не расстроила.

– Нет, конечно нет! – Я трясу головой, чтобы прийти в себя. – Все как раз наоборот. Я просто так тронута.

Мне удается снова подняться на ноги. Поэт-засранец снова оказывается в поле моего зрения, и я чувствую, как он на меня смотрит. На этот раз я встречаю его взгляд и удерживаю его с торжеством.

Ну и кто теперь пишет чепуху, самодовольный придурок?

Я напрасно надеялась, что он наконец почувствует неловкость. Вместо этого уголок его губ изгибается в усмешке, что странным образом ощущается как вызов.

Стиснув зубы, я всецело обращаюсь к своей дорогой читательнице и горе ее книг, ожидающих автографов. Одарив ее самой широкой и искренней улыбкой за весь день, я спрашиваю:

– Назовите же свое имя, мой книголюбивый друг.

Глава 4

Спустя еще два часа толпа поредела, и конец очереди наконец становится виден. Очереди Уильяма Хэйвуда, разумеется. У меня самой так и не образовалось хоть сколько-нибудь значительной очереди. На самом деле к моему столу подошли всего несколько читателей, но каждое такое взаимодействие было искренним, сердечным и лестным для моей гордости. Этого достаточно, чтобы не слишком завидовать непрерывному потоку поклонников мистера Хэйвуда. К тому же недостаток внимания ко мне дает идеальную возможность украдкой снять туфли и потереть ноющие ноги.

Мысль о том, чтобы снова надеть туфли, вызывает у меня ужас. На данном этапе я буду счастлива никогда больше их не носить. Возможно, мне удастся походить босиком, пока я не воссоединюсь с багажом, который мистер Филлипс забрал с вокзала. Я почти не видела ни публициста, ни Дафну в течение последнего часа. Я запускаю руку в карман платья и достаю свои латунные карманные часы. Без четверти три. Считаные минуты – и автограф-сессия официально завершится.

В антресоли остался лишь один читатель, и как только он покинет стол мистера Хэйвуда, здесь останемся только я и Поэт-Засранец. Я решаю, что лучше быть занятой, когда это случится, и принимаюсь упаковывать оставшиеся книги в два ящика. Я продала всего пять экземпляров, поскольку у большинства моих поклонников уже был образец «Гувернантки и фейри».

Последний посетитель прощается с мистером Хэйвудом, и его шаги затихают на лестнице.

Тишина, воцарившаяся после, заставляет мою кожу покрываться мурашками. Я с головой погружаюсь в перекладывание книг в ящике, производя куда больше шума, чем необходимо.

Даже несмотря на мою намеренную отвлеченность, невозможно не услышать звуки движений мистера Хэйвуда, когда он поднимается со стула. Каждая клеточка моего тела ощущает его шаги и смещение его тени, когда он прислоняется к краю своего стола.

– Я правда не ожидал, что вы появитесь.

Я вздрагиваю. И это он так меня приветствует? Без формального представления? Без «Простите, я повел себя как осел и произвел отвратное первое впечатление. Мне вовсе не следовало оскорблять труд всей вашей жизни, называя его похабщиной и чепухой. Давайте начнем сначала»? Я знаю, что большинство фейри менее церемонны, чем люди. Черт, у некоторых даже фамилий нет, а это один из главных столпов формальности в человеческом обществе. Но я бы приняла даже неформальное приветствие без обиды.

Я наконец заставляю себя поднять на него взгляд. Улыбаюсь холодно, часто взмахивая ресницами.

– Надеялись, что я позволю вам полностью увести мой тур?

– Именно. – Его поза расслаблена, лодыжки скрещены, руки опираются о край стола по бокам от бедер. Свет от гирлянд сияющих лампочек, пересекающих потолок над ним, играет на его золотых серьгах. Я замечаю, что на правом ухе их больше, чем на левом, вопреки всякому чувству симметрии.

Ох, кажется, я пялюсь на него. Трясу головой и перевожу взгляд на свое перо и чернильницы, которые кладу в ящик.

– То есть признаёте.

Он пожимает плечами.

– Тур изначально должен был быть моим. Я был здесь. Я пришел.

Внутри все сжимается от приступа знакомой неуверенности – того самого чувства, что заставило меня оправдываться перед мистером Филлипсом. Но сейчас я успеваю поймать себя, не давая словам вырваться наружу, и отвечаю с ледяной сдержанностью:

– Что ж, теперь я здесь. Так что не устраиваетесь слишком уж удобно.

– О, не думаю, что моему комфорту что-то угрожает. Я, возможно, немного беспокоился, когда вы только появились, но в итоге вы не представляете никакой конкуренции.

От его слов у меня пылают щеки. Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к нему, упирая руки в бока.

– Нет, мистер Хэйвуд, я вам не конкурент. Мы пишем в разных жанрах. У нас разные читатели. Но по какой-то идиотской причине нас заставили делить этот тур. Мой тур. Вам вообще повезло, что вас к нему подключили, так что советую спуститься с небес на землю и поблагодарить меня за опоздание и честь находиться в моем обществе.

Его лицо замирает на секунду, а затем уголок губ приподнимается. Может, мне показалось, но он выглядит почти впечатленным. Или, возможно, просто развлекается. Но чем шире становится его усмешка, тем сильнее мне хочется поежиться. Она слишком уж похожа на ту соблазнительную ухмылку, с которой он меня встретил. А потом он щедро раздавал ее всем подряд – одному гостю за другим. Должно быть, у него болят скулы от удержания этой бесконечной наигранной маски. Не понимаю, как я могла вначале счесть это выражение лица хоть сколько-нибудь ослепительным.

Хотела бы я сказать, что теперь, познав его истинную натуру, я считаю его менее привлекательным, но он по-прежнему подобен произведению искусства. Возможно, портрету дьявола, но прекрасному. Я не могу не ощущать контраст между нами: мой грязный подол, босые ноги и, без сомнения, растрепанные волосы.

Он, вздохнув, отводит взгляд и с раздражением потирает затылок, отчего его волосы становятся еще более взъерошенными. Затем, повернувшись в сторону, он берет что-то со своего стола и снова обращается ко мне.

– Тогда в знак примирения, – произносит он, и в его тоне сквозит нежелание.

Я смотрю на его протянутую ко мне руку, в которой зажат зеленый том с золотым тиснением. Это книга мистера Хэйвуда. Название гласит: «Портрет Июня, Запечатленный в Утешении».

Я фыркаю. Понапыщеннее название еще поискать.

Он придвигает книгу ближе ко мне.

Я перевожу взгляд с обложки на лицо мистера Хэйвуда. Его взгляд устремлен куда-то мне за плечо, словно он готов смотреть куда угодно, только не на меня. Я качаю головой.

– Нет, спасибо.

– Она ваша.

– Нет.

– Там ваше имя, – говорит он, наконец удостаивая меня взглядом. – Я подписал ее для вас и все такое.

– Я не хочу ее.

– Она бесплатная.

– Я. Не. Хочу. Ее.

– Что ж, теперь она и мне не нужна. – Он наклоняется и кладет ее на мой стол, не отрывая от меня глаз, даже когда нависает некомфортно близко. – Разве что какой-нибудь Эд попросит экземпляр.

Я задерживаю дыхание, заставляя себя не отстраняться. Выдыхаю лишь тогда, когда он возвращается в прежнюю позу. С опозданием осознаю его слова.

– Эд? Что вы имеете в виду?

Его усмешка возвращается, и на этот раз в ней сквозит порочность.

– Это все, что я успел написать, прежде чем понял, кто вы.

Раздражение вскипает у меня в крови. Я поднимаю книгу со стола и эффектно встряхиваю ею перед ним.

– От этого книга становится еще менее моей. Меня зовут не Эд. Мне не нужна книга, подписанная кому-то по имени Эд. И уж точно мне не нужен экземпляр вашей книги в любом виде.

С возмущенным фырканьем утыкаю книгу ему в грудь, отчего он даже не шатается. Я отпускаю ее, и он судорожно хватает книжицу, не давая упасть.

Я пользуюсь возможностью, чтобы уйти, и направляюсь к лестнице. Я почти у первой ступеньки, когда его голос скребет по моим ушам:

– А ты ничего не забыла, Эд?

Я никогда в жизни не чувствовала такого возмущения. Резко разворачиваюсь, готовая выпалить тысячу оскорбительных прозвищ, но слова застревают у меня в горле. Он все так же развалился на краю стола, его книга в одной руке. В другой он держит мои туфли, которые болтаются на его пальцах за шнурки.

Горький ком стыда подкатывает к горлу. Мало того, что этот нахал видел меня босой – теперь его руки осквернили мои туфли. Туфли, в которых я металась по всему городу, туфли, пропахшие потом...

Он смотрит на меня исподлобья, и его губы расплываются в издевательской ухмылке.

– Не отдам туфли, пока не заберешь книгу.

– Что ж, тогда оставь их себе на память! – Резко развернувшись, я босиком устремляюсь вниз по лестнице, вбивая в каждую ступеньку всю свою ярость.

Я тут же жалею о своем громком топоте, спустившись на первый этаж. Книжный магазин затих после автограф-сессии, и посетители, просматривающие полки, бросают на меня озадаченные взгляды. Я съеживаюсь, на моем лице застывает извиняющееся выражение.

Оказавшись внизу, я не знаю, куда направиться. Мне хотелось бы найти свой багаж и более подходящую обувь, если это возможно. Или хотя бы мою саквояжную сумку, где лежит блокнот – я уже точно знаю, какую новую запись хотела бы в него внести.

Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: Версия Высокомерного Поэта-Фейри. О, какое же это было бы освобождение!

Я вспоминаю, как мистер Филлипс упоминал, что оставит мою сумку за стойкой, и направляюсь прямиком к сильфиде по имени Арвен. Она как раз заворачивает стопку книг в пергамент и перевязывает бечевкой – вероятно, готовит заказ для покупателя. Я неуверенно улыбаюсь ей, подойдя к стойке, и не знаю, как правильно обратиться. Она из тех фейри, у которых нет фамилии? Стоит ли представиться официально?

Она избавляет меня от необходимости решать эту дилемму.

– Как прошла автограф-сессия, мисс Дэнфорт?

– Прекрасно, – отвечаю я, поправляя очки скорее по нервной привычке, чем по необходимости. – Большое спасибо, что приняли меня. «Полет Фантазии» – восхитительный книжный магазин.

Я замолкаю, прикусив губу. Понимаю, что следует еще немного поддержать светскую беседу, но мне ужасно не терпится получить свою сумку.

Следующий вопрос вырывается у меня торопливо:

– Вы не видели за стойкой саквояжную сумку?

Ее голубые волосы продолжают развеваться под действием неощутимого мною ветерка, и я мысленно отмечаю, что стоит записать ее прекрасную внешность как возможное вдохновение для персонажа. Она качает головой.

– Мистер Филлипс, когда вернулся, отнес вашу сумку в подсобное помещение. Комната находится за той дверью, справа от кафе.

Я бросаю взгляд на часть книжного магазина, обставленную столиками и стульями. За одним из них сидит пушистый енот, который одной лапкой держит книгу, а другой попивает чай. В груди у меня загорается искорка возбуждения. Еще один фейри в неблагом облике! Во время автограф-сессии я видела лишь одного неблагого – медведя в цилиндре, который пришел к мистеру Хэйвуду.

Мое настроение тут же портится, когда я вспоминаю свою раздражающую перепалку с поэтом.

– Проводить вас? – предлагает Арвен.

Она все еще завязывает свой сверток, поэтому я качаю головой.

– Я отсюда вижу дверь. Спасибо.

Я направляюсь в дальнюю часть магазина, пытаясь не пялиться на этого очаровательного енота-фейри, но безуспешно. Я так отвлекаюсь, что чуть не врезаюсь в один из столиков. На этот раз я осторожнее обхожу его и приближаюсь к дальней двери.

– У Эдвины и правда нет против него ни единого шанса, да? – Голос приглушен слегка приоткрытой дверью, но я узнаю ровный женский тембр Дафны.

– Я бы не был так уверен, – отвечает мужской голос. Должно быть, это мистер Филлипс. – Сегодня только ее первый день. Думаю, народу придет больше, когда распространится слух, что она все же участвует в туре, а не пропала полностью.

Я сияю от его веры в меня. Тянусь к ручке, но замираю, когда Дафна снова начинает говорить.

– Да, но у него уже есть фора. Мистер Флетчер будет принимать решение на основе продаж во время тура, верно? Так Сэнди из отдела маркетинга говорила.

– Верно, – подтверждает мистер Филлипс, – и я действительно считаю, что по итогам общие продажи могут оказаться в пользу мистера Хэйвуда, если сегодняшняя явка окажется показательной для будущих встреч. Но здесь также есть элемент выбора с их стороны. Мистер Хэйвуд, возможно, не захочет издавать еще три книги стихов. Ты же слышала, как он рассуждает о своем великом и преисполненном славы искусстве, которое нельзя ни принудить, ни укротить, но с которым можно лишь танцевать, подобно ветру и травинке, или что он там еще бормочет.

Я бы порадовалась его насмешливому тону, если бы не была так сбита с толку предметом их разговора.

Насчет какого решения моего издателя они говорят?

– Он выразил большую заинтересованность в публикации новых книг с «Флетчер-Уилсон», – говорит Дафна.

– Правда?

– Ты вообще хоть что-нибудь замечаешь вокруг?

– Когда приходится. – Я слышу улыбку в голосе мистера Филлипса. Затем он говорит более серьезно: – Возможно, мисс Дэнфорт не хочет жить в Фэйрвэйве.

Мое сердце замирает при очередном упоминании моего имени, но я в растерянности сильнее, чем когда-либо.

– Ей пришлось бы жить здесь? – спрашивает Дафна.

– Как минимум год. Это лучший способ использовать маркетинговый бюджет, который будет предусмотрен контрактом. Больше туров. Больше мероприятий. Кроме того, мистер Флетчер хочет, чтобы все последующие ее книги, которые мы издадим, были основаны на современном Фэйрвэйве и, следовательно, были фактически точны. Год исследований пошел бы ей на пользу.

– Вынуждена согласиться. Почему у всех в «Гувернантке и фейри» были клыки и они пили кровь? Неужели в Бреттоне именно так о нас и думают?

Я внутренне вздрагиваю. Дафна не ошибается насчет этой неточности. Но откуда мне было знать?

– Ты что, не знала? – раздается голос у самого моего уха.

Я подпрыгиваю так высоко, что удивлена, как это душа не покинула тело. Поворачиваюсь и вижу за спиной Уильяма Хэйвуда. Как ему удалось так бесшумно подкрасться – понятия не имею.

– Что ты здесь делаешь? – Мой голос звучит как яростный шепот, пока я бесцеремонно толкаю его за руку, отодвигая от двери. Я не хочу, чтобы Дафна и мистер Филлипс знали, что я подслушала их разговор.

– А, так ты не знала. – Он и не думает шептать, как я.

– Не знала о чем? Что... что у фейри нет клыков? Это был творческий выбор, и я его отстаиваю...

– Контракт, – говорит он, и мой рот захлопывается. – Одному из нас предложат завидный контракт по результатам наших продаж во время тура. Только одному из нас.

Я хмурюсь.

– Не может быть. Мистер Флетчер говорил, что открыт для новых книжных предложений от меня, если они будут о фейри.

– Это не просто очередной контракт. Это соглашение на три книги с огромным авансом и мощной маркетинговой поддержкой в течение следующего года. Они еще никогда не предлагали подобного контракта и, осмелюсь сказать, не предложат снова, пока не проверят, оправдает ли он себя. Это предложение было в твоих руках, пока ты не опоздала и, можно считать, не провалила свой тур.

Я смотрю на него, и тошнота подкатывает к горлу при мысли о том, что мне почти предложили и что я, возможно, уже упустила. Контракт на три книги. Маркетинговая поддержка. «Флетчер-Уилсон» – главный издатель в Фэйрвэйве. Если они предлагают уникальный контракт, это и вправду редкий шанс. И если то, что я подслушала, – правда, у меня будет возможность жить здесь, если его мне предложат.

Я не задумывалась, хочу ли я жить в Фэйрвэйве, но, поскольку у меня на родине меня почти ничто не держит, я не могу не восхищаться такой перспективой. Не говоря уже о том, что мой издательский аванс здесь стоит в десять раз больше, чем в Бреттоне, благодаря ужасающему курсу обмена. Я могу стать богатой!

И все же...

Контракт еще не мой.

– Теперь я тоже в числе кандидатов мистера Флетчера, – говорит он, озвучивая мои собственные мысли, и подмигивает. – Надеюсь, ты не станешь таить на меня обиду, когда я выиграю.

Возражения жгут мне грудь, но я по-прежнему слишком потрясена. Моим словам не хватает той язвительности, которой я жажду.

– Ты... ты не знаешь, что выиграешь.

– О, но я знаю. Мне это нужно. И я это получу.

Я фыркаю.

– Так вот о чем была твоя реплика о конкуренции? Потому что ты с самого начала видел во мне соперницу?

Уильям наклоняет голову и смотрит на меня снисходительно.

– О, Эд, тебе придется продать еще очень много книг, чтобы стать моей соперницей.

Не успеваю я отреагировать, как он поднимает палец, легонько касается моего носа и невозмутимо удаляется прочь.

Я сжимаю кулаки. У меня есть все намерения броситься за ним и высказать все, что я о нем думаю, когда задняя дверь открывается.

Мистер Филлипс резко останавливается.

– А, вы здесь. Автограф-сессия закончилась?

Дафна бесшумно выскальзывает из подсобки следом за ним.

– Ты вообще когда-нибудь смотришь на свои карманные часы или они у тебя просто для красоты?

Публицист усмехается, а затем одаривает меня улыбкой с ямочками.

– Что ж, тогда... как насчет того, чтобы выпить и поужинать за счет бюджета тура от «Флетчер-Уилсон»?

Глава 5

Меньше всего мне хочется ужинать с моим новым заклятым врагом, но я не знаю, какие у меня альтернативы, если откажусь. Я все еще новичок в подобных ситуациях. Я никогда раньше не была в книжном туре, и у меня не было публициста. Мистер Филлипс, кажется, также выполняет обязанности менеджера тура, и если он отвечает за наш ночлег, питание и бюджет, то, наверное, лучше мне оставаться с ним. По крайней мере, до тех пор, пока я не почувствую себя достаточно уверенно, чтобы действовать самостоятельно.

По крайней мере, у меня есть собственные деньги благодаря щедрому авансу за «Гувернантку и фейри». Одиннадцать кошельков, полных одиннадцати различных валют – по одной для каждого из дворов фейри, – упакованы в мою саквояжную сумку.

Но... бюджет тура. Мне и правда стоит им воспользоваться, разве нет?

Ужин оказывается восхитительным, его подают в общей столовой уютной гостиницы, где мы остановимся. Я уже осмотрела свою скромную спальню и убедилась, что весь мой багаж прибыл. А значит, я снова обута.

Я так и не узнала, что мистер Хэйвуд сделал с моей неудобной парой, но в любом случае мне это уже безразлично.

Если бы только я могла избавиться и от него тоже. Бросаю на него злобные взгляды всякий раз, когда невольно встречаюсь с ним глазами через обеденный стол, но он остается совершенно невозмутим. Игнорирует меня, если не считать его досадливую усмешку. По крайней мере, мне не нужно с ним разговаривать. За нашим столом полно других, кто приковывает его внимание. Мистер Филлипс пригласил владелицу магазина, Арвен, присоединиться к нам, когда «Полет Фантазии» закрылся на вечер, и она привела с собой двух подруг, работающих в соседних лавках.

Я мало общалась с рабочим классом, если не считать посещений местной таверны, где люблю писать за кружкой эля. Большинство моих других контактов сводятся к редким визитам в поместье моих родителей. Моя семья никоим образом не аристократична, но они богаты. Будь иначе, вряд ли они стали бы поощрять мое призвание писательницы.

Я средняя дочь среди шестерых детей, и все мои братья и сестры либо удачно женились или вышли замуж, либо преуспели в бизнесе, так что мне позволили некоторые свободы. Я живу в собственной тесной квартирке над мясной лавкой в городе. Пока я содержу собственный дом и не полагаюсь на семейные средства, на меня не будут давить с требованием выйти замуж.

Если бы я когда-нибудь вернулась в родовое поместье, меня, несомненно, принудили бы к браку, ведь в Бреттоне женщины считаются собственностью своих родителей, братьев или мужей даже в зрелом возрасте. Если только у них нет карьеры, как у меня, что не является обычным делом. Но я, незначительная средняя дочь, могу посвятить всю свою жизнь писательству.

И все же, сколь бы свободной я ни была, эта поездка показывает мне, насколько ограниченным был мой мир прежде. Не только потому, что я из Бреттона, или потому, что никогда раньше не встречала фейри или говорящих существ, но и потому, что я упускала совершенно обыденные вещи вроде ужина с владельцами лавок или ночлега в гостинице. Во мне клокочет возбуждение. Я знаю, что все, что мне довелось испытать, обогатит мое творчество.

После ужина столовая заполняется народом, атмосфера становится оживленной и беззаботной, поскольку напитки берут верх над едой. Воздух пропитывается запахами дыма и алкоголя, полнится смехом и болтовней. Мои коллеги отправились веселиться с незнакомцами, а я осталась сидеть одна за нашим столом, потягивая свою вторую пинту эля. На вкус он отличается от того эля, что я пила дома, но он восхитителен – свежий и бодрящий, наполняющий меня спокойной легкостью.

Именно это мне и нужно, чтобы не дать менее приятным мыслям поглотить меня. Издательский контракт. Обещание славы. Престиж, за который я боролась всю свою карьеру. Мысль о том, что, возможно, я уже упустила свой шанс. Мистер Хэйвуд явно превосходит меня в продажах. Сама Дафна сказала, что у него уже есть фора. Даже Монти заявил, что, скорее всего, к концу тура мистер Хэйвуд заработает больше, несмотря на его веру в меня. Если я не найду способ продавать больше книг, чем он...

Я прогоняю тревожные мысли прочь и съезжаю ниже в кресле, радуясь, что никто не обращает внимания ни на меня, ни на мою недостойную позу. Мой блокнот открыт на шуточной записи под названием «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: Иллюстрированное руководство». Я переделываю набросок блуждающего огонька, чтобы Седьмой способ умереть был более точным, как вдруг на страницу ложится тень.

В столовой и без того довольно темно из-за стен из темного дуба и скудных светильников, свисающих с потолка. Стиснув челюсти, я готовлю свой самый ядовитый взгляд и оглядываюсь через плечо. Конечно же, там стоит Уильям Хэйвуд с бокалом фиолетового вина в руке.

– Мило, – бесстрастно говорит он, приподнимая бровь при виде моего рисунка.

Я закрываю блокнот.

– Докучать мне – это действительно настолько приятно, что ты решил меня разыскать?

Он фыркает.

– Я здесь не ради тебя, Эд.

Мои щеки пылают.

– Не смей называть меня Эд.

– Тогда Вини?

Я резко разворачиваюсь к нему. Мой голос дрожит от напряжения. Я сдерживаюсь, чтобы не закричать.

– И Вини тоже не смей! Для тебя я – мисс Дэнфорт.

Он наклоняется и опирает предплечья – его откровенно обнаженные и, надо признать, впечатляющие предплечья – на спинку стула рядом со мной. Он уже не в пиджаке, рукава закатаны до локтей. Галстук болтается свободно на шее, жилет расстегнут, а воротник рубашки распахнут до самой ключицы. Его лицо раскраснелось, что выдает состояние опьянения.

– О, по́лно, – говорит он низким, ядовито-сладким голосом. Он по-мальчишески наклоняет голову, и меня осеняет, что я понятия не имею, сколько ему лет. На вид он ровесник Монти или мой, но старение фейри для меня все еще загадка. В памятке говорилось, что большинство фейри перестают стареть, достигнув зрелости. Вполне возможно, мистеру Хэйвуду может быть как двадцать пять, так и две тысячи лет.

Он отпивает вина, и его кадык двигается при глотке.

– За месяц нашего тура мы станем куда ближе, чем позволяют церемонные фамилии, – говорит он, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Эль явно ударил мне в голову, потому что защита дает трещину.

– Что ж, если уж ты так настаиваешь... Зови меня Эдвина.

– О, а я тоже хочу в этот клуб имен! – раздается голос мистера Филлипса, приближающегося с перегруженным подносом. – Сочту за честь, если вы будете звать меня просто Монти.

Он ставит поднос в центр нашего стола, открывая взгляду ассортимент разноцветных напитков – одни в бокалах для вина, другие в стаканах. Уильям убирает свои предплечья со спинки стула и опускается на сиденье. Прямо рядом со мной. Он разваливается вполоборота, широко расставив ноги, и каким-то чудом продолжает выглядеть изящно. Однако он развернут слишком близко ко мне, и я замечаю, как мой подол касается штанины его брюк. Перед ужином я переоделась, так что, по крайней мере, юбка не волочится по полу. Хотя... лучше ли от того, что она касается мистера Хэйвуда?

Я резко отодвигаюсь от него на несколько дюймов.

Дафна запрыгивает на сиденье с другой стороны от меня, в то время как Арвен и ее две спутницы устраиваются рядом с Уильямом. Монти остается стоять и с эффектным жестом указывает на поднос.

– Наслаждайтесь.

На столе стоит вдвое больше напитков, чем людей за ним, и я единственная, кто не тянется к бокалу сразу. Дафна протягивает лапки к крошечной чашечке и подносит ее содержимое к своей усатой мордочке.

– Что ты пьешь? – спрашиваю я.

– Ежевичный ликер.

Смотреть, как лесная куница употребляет алкоголь, – это совсем не то, что я ожидала увидеть в своей жизни. Затем я разглядываю напиток Монти – прозрачную жидкость в стакане.

– А ты?

– Это? – Он хмурится и затягивается сигариллой, которую держит между двумя пальцами. – Вода. Я больше не пью. Теперь я работающий человек. Ответственный. – Произносит он это без всякого энтузиазма, а затем залпом глотает свой безобидный напиток с видом человека, который, должно быть, в прошлом выпивал изрядно.

Тут явно кроется история, я это чувствую.

Но что еще интереснее...

Выпивка.

Я изучаю поднос и нахожу еще одну пинту того же эля, что я пила. Но как я могу продолжать пить эль, когда передо мной такое красочное разнообразие? Фиолетовое вино, как у Уильяма. Целая бутылка ежевичного ликера. И несколько бокалов довольно любопытного напитка – прозрачного индиго в нижней половине и кремового пастельно-голубого в верхней. Я замечаю, что это напиток, выбранный Арвен и ее спутницами.

– Что это? – спрашиваю я, указывая на один из бокалов на подносе.

Уильям наклоняется и слегка шлепает меня по тыльной стороне ладони.

– Не для тебя.

Я прожигаю его яростным взглядом.

– Прошу прощения...

– Насчет этого он, вероятно, прав, – с усмешкой говорит Монти. – Это «Погружение в облако». На каждого оно действует по-разному, но на людей – сильнее.

Значит, это напиток фейри. В памятке меня предупреждали о фейрийских фруктах. Чрезмерное употребление фейрийских спиртных напитков – это Девятый способ умереть, но, если я правильно помню, предупреждение касалось конкретно напитков, приготовленных из опасных фейрийских фруктов.

Я смотрю на Арвен и ее подруг, которые оживленно беседуют. Владелица магазина сильфида явно чистокровная фейри, но у двух женщин с ней округлые уши. И, кажется, «Погружение в облако» не причиняет им никакого вреда.

Я снова смотрю на слоеный напиток, и во мне просыпается сильное желание. Я хотя бы хочу узнать, каков он на вкус...

– Не. Для. Тебя. – С каждым словом Уильям приближается все ближе и ближе, пока наши плечи не соприкасаются. Его взгляд прикован к моим глазам. Он медленно моргает, его веки тяжелые. – Поверь мне.

– Поверить тебе? С какой стати я должна тебе верить? – Он мой соперник, не говоря уже о том, что он уже пьянее меня. Я отодвигаюсь от него еще дальше и поворачиваюсь к Монти. – Каковы именно его побочные эффекты?

Монти пожимает плечами.

– Девиз «Погружения в облако»: «Оно бьет в голову». Это специализация Двора Ветра и воплощение стихии воздуха. Для кого-то это означает чувство легкости или безмятежности. Для других – обострение интеллекта. Творческие люди используют его для генерации новых идей. Но это также может выродиться в раздутое эго и манию величия.

Звучит не так уж плохо. Особенно та часть про обострение интеллекта и генерацию идей. Хочу больше идей для историй! Мне потребуется что-то, чтобы доказать, что я достойна контракта на три книги. Контролировать цифры продаж невозможно, но предложить три блестящие книжные задумки – это то, что мне по силам. Возможно, эта жидкая «муза» сможет помочь.

Уильям пристально смотрит на мой профиль. Если он хотел, чтобы я проявила сдержанность, ему не следовало пытаться меня останавливать. Теперь я хочу выпить этот напиток ему назло. Тянусь к бокалу. Уильям пытается перехватить мою руку, но его кисть накрывает изящная лазурная рука.

Арвен перебирает кончиками пальцев по его предплечью, привлекая его взгляд.

– Дай ей развлечься, – говорит она, играя ресницами с непринужденной легкостью. Она поворачивается к нему, и ее палец скользит по его руке, пока не оказывается у него под подбородком. – Прочти мне одно из своих стихотворений.

Уильям тут же забывает обо мне, поворачиваясь к ней, и почему-то это наполняет меня яростью. Не раздумывая, я беру бокал с подноса и выпиваю его до дна.

Глава 6

Япарю в воздухе. «Погружение в облако» – самый восхитительный напиток, который я когда-либо пробовала. И я уже выпила три бокала. Его вкус напоминает чернику и лунный свет, а эффект не похож ни на что, испытанное мною прежде. Если вино и эль со временем притупляют мои чувства, то «Погружение в облако» оттачивает мой разум. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько просветленной и остроумной. Каждое мое слово чертовски гениально.

Я беседую с одной из подруг Арвен, девушкой-человеком по имени Джолин Вон, которая работает в соседнем ателье мод. Оказывается, она фанатка моих книг.

– Можно у вас кое-что спросить? – говорит мисс Вон, придвигаясь ко мне ближе, а на ее губах играет заговорщицкая улыбка. Она сидит на стуле, который раньше занимала Дафна, прежде чем та забралась на балки, где сейчас дремлет. Округлые щеки мисс Вон порозовели, веки отяжелели, а золотистые волосы рассыпались по плечам. Если бы она, как и я, придерживалась «Погружения в облако», а не перешла на вино, она не была бы так пьяна.

Я трезвее, чем когда-либо, а мои волосы выглядят фантастически. Я уже четыре раза переделывала прическу – и все без помощи зеркала, потому что я просто чувствую по весу шпилек, закрепляющих пряди на левой стороне головы над ухом, что я только что создала новый модный тренд. Уильям постоянно поглядывает на меня через стол, где он беседует с Арвен, так что я знаю: моя притягательность возросла.

– Можно? Пожалуйста? – Мисс Вон нетерпеливо подпрыгивает на стуле, сложив руки в умоляющем жесте.

Ах да. Она задала мне вопрос.

– Конечно можно, мисс Вон, – отвечаю я самым благосклонным тоном. – Спрашивайте обо всем, что касается моих книг, и я отвечу.

– Во-первых, зовите меня, пожалуйста, Джолин. Во-вторых, интимные сцены, написанные вами, – феноменальны. – Последнюю часть она произносит, не понижая голоса, и какая-то сохранившаяся осторожная часть моего сознания отмечает, что для данной темы она говорит, пожалуй, слишком громко. – Они такие изобретательные!

– Думаете? – говорю я, отпивая из четвертого бокала «Погружения в облако». Мой взгляд поднимается к Уильяму. Он наклонился вперед, смеясь над только что сказанными Арвен словами.

– Мне нужно знать, – говорит Джолин, – они основаны на личном опыте?

Лицо Уильяма резко поворачивается в мою сторону, и я чуть не давлюсь напитком. Кашляя, я ставлю бокал.

– Прошу прощения?

– Ваши интимные сцены. Вы пишете их, основываясь на том, что делали сами?

Хотя я смотрю прямо на Джолин, краем глаза вижу, как Уильям наблюдает за мной.

И я даю ей единственно возможный ответ. Ложь.

– Конечно да.

– Правда?

– Правда. У меня... очень насыщенная интимная жизнь.

– И вы сделали все, о чем писали.

– Несомненно, – с гордым видом поворачиваюсь к Уильяму, но он уже снова погружен в разговор с Арвен. Возможно, мне просто показалось, что он заинтересовался.

– Значит, даже та сцена в «Гувернантке и бароне», где он поднимает ее к стене за бедра, становится перед ней на колени и... вкушает ее, – последние слова она произносит шепотом. – Вы делали это?

– Конечно делала.

Конечно же нет. На самом деле я не пробовала и малой доли тех интересных поз, о которых писала. Но ей необязательно это знать.

Джолин выглядит по-настоящему впечатленной.

– Это невероятно. А я-то думала, что в Бреттоне подавляют сексуальность и что у женщин там мало свобод.

Она права насчет этого. Пока ложь не завела меня в тупик, я меняю тему.

– Какая из моих книг вам...

Она машет руками, заставляя меня замолчать, все ее внимание теперь приковано к другому концу стола.

– Я должна это услышать, – говорит она, и ее голос дрожит от возбуждения.

Я следую за ее взглядом и вижу Уильяма, стоящего перед небольшой толпой. Черт возьми, когда он успел собрать аудиторию? Он говорит звучным, глубоким голосом.

Его аудитория разражается восторженными аплодисментами, но я издаю фыркающий смешок. Уильям поворачивает голову в мою сторону, и я понимаю, что прозвучала громче, чем планировала.

– Хочешь что-то сказать о моих стихах, Вини?

Снова это чертово прозвище! Теперь он действительно заработал мою ярость. Я поднимаюсь на ноги.

– Да, кое-что скажу, Уилли.

– Пожалуйста, порадуй нас своими остроумными замечаниями.

Я открываю рот, чтобы так и поступить, но обнаруживаю, что действие «Погружения в облако» ослабевает. Поэтому я делаю два глубоких глотка из своего бокала, поднимаю подбородок и устремляю взгляд на него.

– Твои стихи – напыщенный вздор.

Он полностью поворачивается к столу и упирается руками в его поверхность. Даже наклонившись ко мне через стол, он все равно оказывается выше.

– И в чем же они напыщенны?

– Они такие запутанные. Ты хоть сам понимаешь слова, что сходят с твоих губ?

– Оу, малышка Эд, – говорит он, надув губы. – Мои слова оказались тебе не по зубам?

Я закатываю глаза.

– Напротив, твои слова недостойны меня.

– Думаешь, сможешь сочинить лучше? Должно быть, ты настоящий мастер слов, раз пишешь о массивном пульсирующем достоинстве герцога и стонущих всхлипах гувернантки.

Он знает о пульсирующем достоинстве герцога? Значит ли это, что он читал мои книги? Я уже готова спросить об этом, когда трезвая часть напоминает, что он просто строит предположения, чтобы позлить меня.

Я скрещиваю руки на груди.

– Я могу лучше.

Он копирует мою позу, выпрямляясь во весь рост.

– Сомневаюсь, что у тебя получится.

– Я сделаю больше, чем просто попытаюсь. – Моя уверенность вспыхивает, омраченная лишь тем, что мне приходится задирать голову, чтобы встретить его взгляд. Что ж, у меня есть решение этой проблемы. Подтянув к себе стул, я отодвигаю его от стола и встаю на сиденье. Теперь я чуть выше Хэйвуда.

Мой взгляд скользит по толпе, полной нахмуренных бровей и деланно-смущенных полуулыбок.

Наверху, на балках, Дафна потягивается и заглядывает вниз, на место переполоха.

– О, это я пропустить не могу, – бормочет она.

Моя уверенность вновь возрастает. У меня нет ни малейшего понятия, что я сейчас скажу, но в данный момент я – умнейшая женщина в мире. Чего мне бояться?

Я начинаю своим самым напыщенным тоном, мой ритм, надо признать, пока медленный и неуклюжий, пока я подбираю слова. Но с каждой фразой, слетающей с моих губ, рождается следующая.

Я разражаюсь смехом, который подхватывают окружающие.

– Ах, потешаешься над гигиеной моих гениталий, – говорит Уильям ровным тоном. – Какая зрелая шутка с твоей стороны.

Я раскланиваюсь перед своей восхищенной публикой, когда голос Уильяма раздается поверх общего гама. Медленно обходя стол, он приближается ко мне.

Он останавливается прямо передо мной, произнося последнюю строку, и наши лица оказываются в паре дюймов друг от друга. Новая волна смешков прокатывается по залу. Мои щеки пылают, но я отказываюсь выказать и капли смущения.

– Честно говоря, это лучшее, что я от тебя слышала, – говорю я. – В этом по крайней мере был смысл.

– Прости, если тебе недостает ума, чтобы понять тонкости поэзии. – Он поднимает палец, чтобы щелкнуть меня по носу, как в книжном магазине, но я перехватываю его, зажимая палец в своей ладони.

– Прости, если тебе недостает воображения, чтобы оценить массивное пульсирующее достоинство герцога. Я знаю, это может быть сложно, когда ты никогда не видел визуального подтверждения. – Я многозначительно смотрю на его указательный палец, все еще зажатый в моей руке, затем отпускаю его с усмешкой. – Но да, Уилли, они бывают и больше чайной ложки.

Он упирает руки в бока.

– Чайная ложка. Серьезно?

– Удивлен?

– Еще как. Я и не знал, что бывают органы меньше чайной ложки. Мой опыт твердо лежит в сфере магнус-дыни. – Он многозначительно дергает за пояс брюк.

– Магнус-дыня? – переспрашиваю я.

– Фейрийский фрукт, – говорит Дафна с балок. – Очень длинный и толстый.

Джолин наклоняется к нам, у нее буквально текут слюнки, а взгляд мечется от его брюк к глазам.

– Мой любимый фрукт.

Уильям подмигивает.

Я тыкаю его в грудь, чтобы вернуть его внимание на себя.

– И это твой план, как заполучить издательский контракт? Соблазнять читательниц? Таким образом ты продаешь так много книг?

– А как планируешь побеждать ты? Твои читательницы – или старые девы, или будущие старые девы. Не думаю, что тебе сильно помогут твои навыки из твоей... ох, такой насыщенной интимной жизни.

Мои щеки пылают. Выходит, он все-таки подслушивал мой разговор с Джолин.

Я фыркаю.

– Во-первых, как ты смеешь оскорблять моих читательниц, называя их старыми девами? В том, что женщина не замужем в любом возрасте, нет ничего плохого, и мне не нравится, что ты или общество в целом пытаетесь заставить нас испытывать за это стыд. Во-вторых, по крайней мере, мне не нужно лапать своих поклонников, чтобы продавать книги.

Он делает шаг ближе. Как бы мне ни хотелось отпрянуть, я не смею пошевелиться, чтобы не свалиться со стула.

– Даже если бы ты лапала своих поклонников, это не помогло бы тебе продать больше книг.

– Да ты уже оклеветал мою целевую аудиторию, – говорю я.

– О, я имею в виду всех. Ты не смогла бы соблазнить даже проститутку.

– Это неправда. Я могла бы заплатить им. – Черт побери, куда подевалось мое остроумие? Я возвращаю разговор к нему: – Спорим, ты просто пустозвон. Ты, может, и умеешь соблазнять словами, но это не значит, что ты хоть сколько-нибудь хорош в постели. Уверена, ты никудышный любовник.

– Думаешь, ты лучше?

– Я знаю, что лучше. Я написала книги, чтобы это доказать.

– Тогда докажи это не на страницах. Соблазни кого-нибудь. Сейчас. Сегодня.

Мой разум пустеет. Не отрывая от него взгляда, я осторожно наклоняюсь за своим бокалом и допиваю остатки. Почти сразу же мои мысли проясняются, становятся легче. Я возвращаю пустой бокал на стол.

– Хорошо. И я бросаю тебе тот же вызов.

– Легко, – говорит он с кривой ухмылкой. – А давай сделаем это интереснее? Заключим пари.

– О, я услышал слово «пари»? – Монти подходит к столу вразвалку. Я не заметила его отсутствия во время нашей поэтической дуэли. Оглядевшись, я вижу, что бо́льшая часть нашей публики рассеялась, потеряв интерес, когда разговор стал личным.

– Обожаю пари.

– Больше, чем свою работу? – кричит сверху Дафна. Она спрыгивает на стол, приземляясь с глухим стуком, от которого звенят пустые бокалы, усеивающие его поверхность. – Не думаю, что нам стоит это поощрять.

Монти машет на нее рукой, не отрывая от нас взгляда.

– О, помолчи. Наконец-то становится интересно.

– Ладно, – говорю я. – Я заключаю пари.

Уильям окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Что ты готова поставить, дорогая?

Я замолкаю, чтобы обдумать его слова. Я никогда раньше не участвовала в пари, но уже не могу остановиться. Особенно сейчас, когда я уверена, что никогда еще не была столь умна, смела и способна на абсолютную гениальность. Мой разум кружится с бешеной скоростью, но одна идея выделяется среди прочих как достойная ставка – нечто, что станет решением моей самой насущной проблемы.

– Издательский контракт, – говорю я, и мой голос дрожит от сдерживаемого возбуждения.

Лицо Уильяма застывает.

Взгляд Монти мечется между нами.

– Какой издательский контракт? Ты имеешь в виду тот самый издательский контракт? – Он смотрит на Дафну. – Откуда они о нем знают?

– А как ты сам умудрился не узнать, что они о нем знают? – говорит она. – Ты что, не слышал, как они стояли за дверью, пока мы разговаривали в подсобке?

– Нет. Твой слух лучше моего.

Уильям смотрит на меня с притворной жалостью.

– Вини, ты не можешь торговать своей добродетелью ради издательского контракта.

– Моей добродетелью? Прости, я думала, что нахожусь в Фэйрвэйве, где уважают сексуальную свободу.

Он прочищает горло, и его уверенность пошатывается. Он странно серьезным тоном понижает голос:

– У нас, может быть, и больше свободы, но в благом обществе многие ценят приличия.

Мне никогда не нравились приличия, особенно когда они в основном стремятся контролировать и подавлять женщин, не накладывая почти никаких ограничений на мужчин. То, как он восхваляет добродетель приличий, лишь еще больше разжигает меня.

– Ты боишься? – дразню я.

– За тебя? Да. – Его тон вернулся к обычному, надменность снова на месте. – Ты будешь унижена. Я выиграю, как только отойду в сторонку.

Паника пронзает меня. Я была так увлечена азартом нашей перепалки, что ни разу не усомнилась в сути нашего разговора.

Пари.

На соблазнение.

При всей моей болтовне это не моя сильная сторона.

У меня были ухажеры, некоторые отношения включали и интим, но я никогда никого не соблазняла. О боже, о чем я думала?

– Погодите. Стоп, стоп, стоп! – Монти поднимает обе руки, и я готова славить повсюду этого святого человека за то, что пришел мне на выручку. – Уильям прав. Это слишком просто. Нам нужны условия. Хорошая игра имеет четкие правила. А ты ставишь на кон нечто весьма важное.

– Монти, перестань лезть, – говорит Дафна. А нам бормочет: – Не обращайте на него внимания. Испорченная личность.

Монти прижимает руку к груди и притворно пошатывается.

– Ты ранила меня, Даф!

Она резко поворачивается к нему.

– Это ты сам так сказал! Первое, что ты мне сказал, когда я начала стажировку: «Должен предупредить, у меня испорченная личность. Не принимай меня слишком всерьез». А потом дал мне это идиотское прозвище.

– Даф? А, ты имеешь в виду «Даффи-дорогуша».

Дафна оскаливается, а затем снова поворачивается к нам, закатив свои маленькие черные глазки.

– Монти – такой человек, за зрелище удара молнии в которого ты бы заплатила... но тебе бы все равно было немного грустно, если бы он умер. Ну, знаешь, я бы посмеялась, если бы его сбил поезд, но все равно оплакала бы его останки. Понимаете?

– Оу, я бы тоже оплакал твои останки, Даффи-дорогуша, – говорит Монти преувеличенно сладким тоном. Затем он закатывает свои и так уже закатанные рукава, эффектно встряхивает руками и отбрасывает со лба свои волнистые белокурые пряди. Можно подумать, что он готовится к хирургической операции или другому впечатляющему подвигу.

– Итак, правила. Что именно подразумевает победа? Если допустить, что вы двое знаете то, о чем, как мне кажется, вы знаете, мистер Флетчер предложит тот-самый-контракт-о-котором-вам-не-следует-знать, основываясь на продажах во время тура «Бьющиеся в унисон сердца». Как же пари может повлиять на его решение?

– Я подслушала, что нам дадут выбор, – говорю я. Погодите, с чего это я снова всерьез рассматриваю эту идею с пари? – Если один из нас откажется, контракт предложат другому, верно?

Монти грозит мне пальцем.

– А, я понял, к чему ты клонишь. Проигравший должен отказаться от контракта, если его предложат. Мы убираем продажи из уравнения и основываем все исключительно на сексе? Мне нравится.

– Давайте прекратим этот вздор, – Уильям качает головой. Он снова серьезен, так не похож на себя обычного. – Мы не можем ставить наши карьеры на кон ради одной распутной ночи. Это глупо.

Видя его замешательство, я еще больше воодушевляюсь.

– Чего ты боишься? – Челюсть Уильяма дергается, но он молчит.

– Уильям снова прав, – говорит Монти. – Одной ночи слишком мало. Так давайте сделаем... много ночей. Кто сможет соблазнить больше любовников к концу тура, тот и победил.

Слово «победа» вновь подстегивает мое возбуждение, как и перспектива продлить наше пари до конца тура. Это даст мне несколько шансов вырвать лидерство у Уильяма. Я смогу вернуть контракт, не пытаясь превзойти его в продажах. Ясность, оттачивающая мой разум, напоминает, что это была моя идея. Моя самая блестящая и остроумная идея. Конечно же, она сработает в мою пользу.

По моим губам расползается улыбка.

– Ты спятила, – шепчет Уильям. – Выпей воды. Протрезвей.

– Я никогда не была трезвее, – говорю я, и каждое слово звучит так же четко и взвешенно, как никогда, подтверждая мою правоту. Будь я пьяна, я бы говорила заплетающимся языком, чего явно не происходит. – Ты просто не хочешь проиграть.

– Я не проиграю.

Я протягиваю руку.

– Тогда заключим пари.

Уильям тянется, чтобы схватить мою ладонь. Прежде чем мы успеваем пожать руки, Монти наклоняется через стол и разъединяет нас рубящим движением ладони.

– Погодите, мисс Дэнфорт, – говорит Монти, – не так быстро. Пари с фейри сродни сделке. А сделки с фейри магически обязывают. Неразумно соглашаться, пока мы еще не определили условия.

Еще один укол паники пронзает мое парящее чувство уверенности. Он прав. Способ Умереть Номер Три: заключить сделку с фейри, приводящую к случайной смерти. Например, согласиться танцевать на празднике от заката до рассвета и умереть от истощения. Сомневаюсь, что наше пари приведет к такому концу, но есть же Способ Умереть Номер Четыре: нарушить сделку с фейри. Это почти всегда заканчивается смертью. В моей памятке не уточнялось, следует ли наказание от магии или по закону, но я бы не хотела узнать это на собственном опыте.

Я поднимаю обе ладони в жесте капитуляции, показывая, что все-таки не готова скрепить договор рукопожатием.

Монти одобрительно кивает мне.

– Умный выбор. Далее нам нужно определить соблазнение. Мы не можем принуждать к половому акту, ибо есть способы насладиться такими утехами без проникновения.

Мои щеки пылают от его откровенных выражений. Я, может, и пишу страстные любовные романы, но редко слышу, чтобы на такие темы говорили открыто. Фэйрвэйв и вправду другой мир.

– Как насчет такого? – говорит Монти. – Мы определим соблазнение как акт физической близости между двумя сторонами за закрытой дверью спальни. И нам нужен срок. Эта близость должна произойти до полуночи любого данного вечера. Или... может, сделать определение менее расплывчатым, чем «близость»...

– Оставь расплывчатым, – говорит Уильям ледяным тоном. Он и вправду ведет себя странно. Затем его выражение смягчается, вновь становясь насмешливым. – Ради Вини.

– Мне не нужна твоя снисходительность.

– Что ж, ты ее получила. Она тебе понадобится, чтобы победить меня. Мне даже до полуночи времени не понадобится, чтобы найти готового разделить со мной ложе в каждую ночь нашего тура. Ты видела, как я действую на других. Ты правда хочешь состязаться с таким, как я?

Окажись я не самым блестящим человеком в мире, парящим на мягком клубке солнечного света и радуг, дарованных моим вернейшим другом, «Погружением в облако», я бы, возможно, усмотрела в его предостережении мудрость.

– С удовольствием, – говорю я, вновь протягивая ладонь. – Я согласна с этими условиями.

На этот раз Монти не возражает, когда Уильям крепко сжимает мою руку в рукопожатии. Его глаза сужены, и та самая жилка вновь пульсирует на его челюсти.

– Я тоже согласен.

– Ух, весело, – говорит Монти.

– Плохая затея, – бормочет Дафна.

– Это будет так просто, – хихикаю я, допивая остатки своего напитка.

Глава 7

Уильям

Как, черт возьми, флирт с Эдвиной обернулся пари, по условиям которого я должен переспать с кем угодно, кроме нее самой? Неужели она не поняла, что, бросая вызов соблазнить кого-то сегодня вечером, я имел в виду себя? Я же все предельно ясно дал понять. Неужели нет?

Не то чтобы я хотел переспать с ней. Конечно нет. Она мне даже не нравится. Эта девушка – досадная помеха со взрывным характером и моя соперница в борьбе за контракт, который мне отчаянно нужен. Это не значит, что мне не нравится ее общество. Больше всего мне по душе то, как сильно она меня ненавидит. Именно поэтому я предложил ей попытаться соблазнить меня. Разве это не было бы забавно?

Но нет. Вместо того чтобы прочитать подтекст моего откровенного флирта, она заглотила наживку, подбросила в огонь угля и швырнула ее обратно. Конечно, я не мог не ответить тем же. Подбросить еще угля. Разжечь пламя посильнее. Снова и снова.

Как, во имя всего неблагого, это вылилось в столь нелепое пари?

Я смотрю на свою глупенькую соперницу. Наша компания перебралась от стола к стойке бара. Она развалилась на дальнем конце, щека подперта рукой, очки съехали набок. Веки отяжелели, голова начала клониться. Она вот-вот провалится в сон, но в последний момент вздрагивает, просыпается и бормочет что-то бессвязное.

Я доволен, видя, что действие «Погружения в облако» полностью закончилось. Так ей и надо, не послушала моего предупреждения. Я почти поверил ей, когда она заявила, что совершенно трезва, – во время нашей словесной перепалки она была весьма остра. Но теперь ее иллюзии остроумия и величия испарились, сменившись сонной беспомощностью, как это обычно и бывает с людьми после «Погружения в облако».

Я видел это воочию, когда моя сестра тайком от меня хватила лишнего. Она просидела всю ночь, сочиняя то, что считала гениальной пьесой, а следующий день провела, исторгая из себя содержимое желудка. И текст, разумеется, оказался полной белибердой. Я дал Эдвине поблажку лишь потому, что ей двадцать девять, тогда как моей сестре всего девятнадцать.

Эдвина снова вот-вот клюнет носом. Ее очки соскальзывают с лица на стойку, и когда она вздрагивает и просыпается, то пытается подтолкнуть дужку к переносице, но, не обнаружив их на месте, тычет себя прямо между глаз. Она хмурится, тычет снова, а затем принимается искать упавшие очки на стойке. Озорная ухмылка, которая появляется на ее лице, когда она находит их и водружает на место, заставляет и мои губы искривиться в ответ.

Не потому, что это мило.

Нет ничего милого в этой глупой улыбке или ее круглых раскрасневшихся щеках.

Или в этих спутанных каштановых волосах, которые она умудрилась заколоть с одной стороны головы, создав нечто, напоминающее птичье гнездо.

Или в том, как она болтает ногами на своем слишком высоком табурете, напевая дурацкую мелодию...

– Уильям? – Арвен встает у меня на пути, ее прекрасное лазурное лицо заслоняет Эдвину от меня.

Я трясу головой, понимая, что она произносит мое имя далеко не в первый раз. Хотя я сегодня изрядно выпил, с тех пор как мы с Эдвиной заключили пари, я не притрагивался к алкоголю. Весть о нашем споре быстро разнеслась, и к моей сопернице тут же слетелась стая самцов.

Пока Монти порхал по залу, словно бабочка, кому-то нужно было оставаться трезвым и присматривать за Эдвиной, чтобы она не ушла с одним из этих мужчин.

Разумеется, чтобы саботировать ее попытки, а не чтобы защитить ее.

К счастью, ее рассудок вскоре помутился, и она потеряла своих кавалеров. Ни один порядочный человек не попытается уложить в постель пьяную, которая уже не способна дать осознанного согласия.

Я заставляю внимание сосредоточиться на Арвен.

– Прости, дорогая, что ты говорила?

– Я спрашивала, правда ли, что ты еще и театральный актер, помимо того, что поэт?

Я надеваю свою победную улыбку, которая, надо признать, уже порядком наскучила моему лицу.

– Правда. Я театральный актер и был им еще со времен университета.

– Ты играл в чем-то, что я могла видеть? – спрашивает Джолин.

Мне стоит усилий не нахмуриться. Она буквально не отлипает от меня с момента заключения пари, и я чувствовал бы себя куда лучше, если бы она осталась с Эдвиной, чтобы составить ей женскую компанию.

Опять же, ради саботажа.

– Большие постановки – не мой стиль, – говорю я. Слова почти обжигают мой язык, ибо это не совсем правда.

Чистокровные фейри, подобные мне, не могут лгать. Если только ты не актер, играющий роль.

– Я предпочитаю камерные постановки или художественные эксперименты, – говорит Уильям Хэйвуд Поэт, в то время как Уильям Хэйвуд Актер отдал бы все за главную роль в большом спектакле.

– Я бы с удовольствием посмотрела камерную постановку, – говорит Джолин, глядя на меня из-под ресниц.

Арвен подходит поближе к своей подруге и перехватывает мое внимание.

– Скоро полночь.

Я понимаю, к чему она клонит. Согласно условиям пари, я должен предаться акту близости в своей спальне до полуночи. Арвен и Джолин сами устроили между собою соревнование – кто из них заслужит место в моей постели сегодня вечером.

Они и не подозревают, что я не намерен участвовать ни в чьих играх. Ни в игре Арвен и Джолин. Ни в моей с Эдвиной. Мы, может, и скрепили нашу сделку, словесно согласившись с условиями пари – этого достаточно для заключения договора с фейри, – но к утру этот фарс, я уверен, закончится. Маленькая идиотка проснется, вспомнит все свои ужасные решения, принятые сегодня вечером, и будет умолять меня освободить ее от нашей сделки. Легко. Готово.

Тогда я смогу вернуться к тому, чтобы обойти ее по продажам и выиграть контракт благодаря собственным достоинствам.

Пусть я и стремлюсь к победе – скорее, отчаянно жажду ее, – я предпочел бы добиться ее, сохранив свое достоинство.

– Я начинаю уставать, – говорит Арвен, когда я не реагирую. – Все бы отдала за тихое место, где можно присесть.

Я слегка наклоняюсь в сторону, стараясь разглядеть Эдвину. Она не спит, но едва держится, разговаривая с кем-то, кого я не могу как следует рассмотреть. Затем незнакомец – мужчина-фейри с гривой золотых волос и кошачьим носом – наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Она смеется, а затем испускает удивленный визг.

– О-о-о, у тебя же есть хво-о-ост! – Она тянет последнее слово слишком долго и слишком громко. Ее веки вновь тяжелеют, и я замечаю кончик покрытого шерстью хвоста песочного цвета, щекочущий ее щеку. Должно быть, это фейри-лев в своей благой форме. Она вяло хихикает с закрытыми глазами.

– Я пишу книгу о фейри с хвостом. Ты, случайно, не влюблен в хирургиню?

– О, я бы тоже не прочь присесть, – говорит Джолин, дергая меня за рукав.

– В конце стойки полно свободных мест, – отрезаю я. Если бы эта девчонка просто составила компанию Эдвине...

Уязвленное выражение лица Джолин возвращает меня к моей роли. Проклятье. Я на мгновение вышел из образа и потерял терпение. Уильям Хэйвуд Поэт не сказал бы такого симпатичной женщине, интересующейся его творчеством.

Я с силой вздыхаю и опускаю голову.

– Это были последние слова, что она сказала мне, – бормочу я под нос.

– Кто? – переспрашивает Арвен. Они с Джолин обмениваются взглядами. – Ты имеешь в виду Джун? Женщину, о которой твои стихи? Ведь именно это означает название твоей книги, верно? «Портрет Июня, Запечатленный в Утешении». Такое прекрасное название.

Мой взгляд затуманен. Я поднимаю голову. Не отвечая ни на один из их вопросов, говорю:

– Некто, кого я когда-то знал. Проклятье, это было так давно. «Мне просто нужно присесть». Вот что она сказала мне. А потом ее не стало.

Джолин кладет руку на мое предплечье.

– Я не хотела бередить такие болезненные воспоминания.

– Воспоминания подобны разбитому стеклу, – говорю я. – Они ранят, только если к ним прикасаться.

– Это прекрасно, – говорит Арвен.

Я бросаю ей печальную улыбку, а затем взгляд снова устремляется к Эдвине. Только... ее там нет.

Я поворачиваюсь из стороны в сторону, оглядывая головы посетителей, стоящих между мной и концом стойки, но нигде не вижу ее.

В груди неприятно жмет.

– Где Эдвина?

Женщины вздрагивают и оглядываются. Арвен склоняет голову.

– Она только что была здесь...

Я бросаюсь к концу стойки. Ни Монти, ни Дафны нигде не видно, только незнакомцы. Монти, возможно, вышел на улицу, чтобы отравить воздух своей сигариллой, а Дафна, вероятно, снова дремлет на балках.

– Где женщина, которая сидела здесь? – спрашиваю я посетителей, сидевших ближе всех к Эдвине.

– Она только что ушла, – пожимает плечами пожилая женщина, от которой разит элем.

– Одна?

– Нет, с джентльменом...

Я бросаюсь в дальний конец столовой, где находится лестница, ведущая в спальни.

Срочность придает скорость моим шагам, я взлетаю по ступеням, перескакивая через две. Я бы убедил себя, что дело в саботаже, но все гораздо серьезнее. Эдвина была совершенно не в себе. Если этот фейри со львиным хвостом попытается воспользоваться состоянием женщины, пребывающей практически вне сознания...

Ярость вскипает в крови.

У меня же есть сестра, черт возьми. Как я могу не злиться при такой мысли? В этой ситуации я не могу продолжать притворяться Уильямом-Поэтом. Сейчас я даже не Уильям-Актер.

В этот момент я просто Уилл, и у меня был долгий, вашу ж мать, день. Я приклеивал улыбку к лицу и флиртовал с незнакомцами. Единственное настоящее удовольствие, которое я получил, – это флирт с Вини, но посмотрите, к чему это привело. У меня не осталось ни капли терпения для сволочей, так что этому типу лучше не оказаться одним из таких.

Коридор наверху лестницы тускло освещен и пуст. Я оббегаю угол и наконец замечаю тех, кого ищу.

Эдвина пошатывается, пытаясь вставить свою латунную ключ-карту в замок двери. Двери, не принадлежащей ей. Наши спальни находятся дальше по следующему коридору. Фейри-лев стоит позади нее, его хвост мечется из стороны в сторону, торча из заднего кармана брюк. Для фейри со звериными чертами в благой форме ношение одежды, которая приспособлена для них, – обычное дело. Другие могут по желанию изменять определенные черты, и их одежда изменяется вместе с ними. Так что вид его хвоста на свободе – не то, что разжигает мою ярость.

А разжигает ее то, как его хвост дергает подол ее юбки, касаясь ее лодыжек при каждом взмахе и шелесте. А после и ее икр.

Я устремляюсь вперед по коридору, сжимая пальцы в кулаки.

Эдвина вздрагивает, но не от моего приближения. Ни она, ни фейри-лев, кажется, не слышат моих шагов. Она вскрикивает от прикосновения львиного хвоста и резко поворачивается к нему лицом. Ее веки по-прежнему тяжелые, но она изо всех сил расширяет глаза.

– Тыващектотакой? – бубнит она, и слова сливаются воедино.

– Дорогая, мы уже несколько минут беседуем, – говорит он бархатным голосом. – Тебе ведь нужно затащить кого-нибудь в постель до полуночи. И ты сказала, что всегда хотела попробовать утехи с мужчиной, у которого есть хвост.

Он взмахивает хвостом, касаясь ее шеи. Она с отвращением отстраняется, подняв руки, чтобы заблокировать его.

– Нет, нет. Это вовсе не так сексуально, как я думала.

Он направляет хвост обратно к ее подолу. Она отступает на шаг, но спотыкается о собственные ноги. Хихикает, падая на пол.

Фейри-лев тоже усмехается и снова направляет свой хвост в ее сторону.

Я наконец достигаю их и хватаю его за воротник сзади. Он на несколько дюймов ниже меня, и когда я заставляю его повернуться ко мне, он бледнеет. Я понижаю голос до рычания:

– И какого дьявола, по-твоему, ты делаешь?

– Я... я провожал ее обратно в комнату.

– Ты больше никогда не сможешь ходить, если немедленно не исчезнешь с моих глаз.

Я отпускаю его воротник, и у льва хватает сообразительности ретироваться, пока я не передумал. Как только он скрывается из виду, я поворачиваюсь к Эдвине.

Она лежит на спине, самодовольно хихикая.

– У него был хвост. Длинный гибкий хвост. Не знаю, что Ханна находит в тебе, Тимоти.

Я понятия не имею, кто такие Ханна или Тимоти, но она явно не в состоянии найти свою спальню. С ворчливым вздохом опускаюсь перед ней на колени и поднимаю ее, прижимая к груди. Она не сопротивляется и обвивает мою шею руками, позволяя мне надежно держать ее. Эдвина легкая, как лепесток.

– Нет, я не хочу летать, – бормочет она мне в плечо, пока я несу ее по коридору. Мы останавливаемся у двери ее комнаты – я знаю, что это именно ее комната, только потому, что она находится прямо напротив моей. Девушка сопротивляется, когда я пытаюсь вытащить ключ от комнаты из ее пальцев, но усилия слабы.

– Успокойся, Вини, я пытаюсь безопасно доставить тебя в твою комнату.

– А, это ты. – Она произносит это с немалой долей презрения, но все же отдает ключ, тыча им мне в щеку. Я хватаю его, прежде чем он соскользнет с моего лица за воротник. Затем, переложив ее вес на одну руку, я отпираю дверь.

Оказавшись внутри комнаты, направляюсь к ее кровати, ориентируясь по скудному лунному свету, пробивающемуся сквозь окно. Я аккуратно укладываю Эдвину на матрас и снимаю очки, не задерживая руки дольше необходимого. Она зарывается в подушки, не утруждая себя тем, чтобы раздеться или забраться под одеяло.

Она пожалеет, что уснула в одежде и корсете, но я не собираюсь ее раздевать. Вместо этого я могу позаботиться, чтобы в комнате было тепло. Поставив ее очки на прикроватную тумбочку, я растапливаю печь, наливаю стакан воды и возвращаюсь к ней.

– Тебе стоит что-нибудь выпить. – Я приглушаю голос, приседая рядом с кроватью.

– Только не «Погружение в облако», – бормочет она.

– Не его. Воду.

Эдвина со стоном шевелится и слегка приподнимается. Я помогаю ей, пока она делает несколько глотков. Затем возвращаю стакан на тумбочку.

Она падает обратно на подушки.

– Что это вонзается мне в голову?

– Наверное, головная боль.

Она снова стонет и начинает теребить волосы. Ах да, то самое гнездо из спутанных прядей и шпилек, что она соорудила.

– Ты только усугубляешь, – говорю я и усаживаюсь на край ее матраса. Затем осторожно начинаю вытаскивать из ее волос одну шпильку за другой. Еще один опыт, которым я обязан своей сестре. Когда все шпильки извлечены – или по крайней мере все, что я смог найти в этой ужасной гриве, – я распутываю пряди как могу. Остальное Эдвина сможет привести в порядок щеткой уже завтра.

– Ты не Уильям, – говорит она с закрытыми глазами.

– Разве?

– Нет. Ты добр ко мне. Должно быть, ты Монти. Ты спас меня от ужасного злодея. Ты мой герой, мистер Филлипс.

Я фыркаю.

– Все, что сделал Монти, – это подстрекал нас к пари. Он соучастник в глупости, а не герой.

Она хнычет.

– О не-е-ет, я опоздала! Должно быть, уже за полночь.

– Неважно, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Завтра мы расторгнем сделку.

Она ничего не отвечает. Возможно, не расслышала. Все равно сейчас нет смысла это обсуждать. Я подожду, пока у нас появится возможность поговорить наедине, когда она будет трезва и готова слушать доводы разума.

– Кого выбрал Уильям? – шепчет она.

Я хмурюсь.

– М-м?

– Какую девушку выбрал Уильям? Кого он взял в свою постель? Нет, не говори. В любом случае он на одно очко впереди. – Ее голос слегка срывается на последних словах. Она шмыгает носом. – Он выиграет, да? Я знаю его всего один день, но уже понимаю, что не могу с ним соперничать, что бы я ни делала. Он лучше меня во всем.

Печаль в ее голосе пронзает мне сердце. Может, мне и нравится дразнить ее, когда она трезва, но я не испытываю гордости, видя ее расстроенной в пьяном виде.

– Он не лучше тебя.

– Лучше. Все его любят. Мужчины. Женщины. Я солгала, когда сказала, что он, наверное, никудышный любовник. Готова поспорить, он бог в постели. Наверняка его пульсирующее достоинство заставило бы герцога локти кусать от зависти.

Я подавляю порыв рассмеяться. Пряча усмешку, отхожу от ее кровати.

– Поспите, мисс Дэнфорт.

Уже собираюсь развернуться, но что-то цепляется за мои брюки. Опустив взгляд, я вижу, что пальцы Эдвины ухватились за ткань у самой моей икры.

– Можно я расскажу тебе секрет, Монти?

Я вожу челюстью из стороны в сторону.

– Прибереги свои секреты до утра.

– Я солгала, – торопливо выпаливает она, – Джолин. У меня нет бурной сексуальной жизни. Я... У меня ее почти совсем нет.

Я снова присаживаюсь на корточки у ее кровати.

– Никого этим не обманешь, поверь мне.

– Я не делаю того, о чем пишу, – ее голосок дрожит от нахлынувших чувств. – Я только представляю это. У меня очень богатое воображение, когда дело касается похабщины.

– Не сомневаюсь.

– Но в реальной жизни... я самозванка. Я притворяюсь.

Ее слова находят глубокий отклик у меня в груди. Я наклоняюсь ближе, понижаю голос и признаюсь в том, о чем знают очень немногие:

– Я тоже самозванец, Эдвина.

Все с теми же закрытыми глазами она тянется вверх, чтобы похлопать меня по плечу, ее движения неуклюжи. Затем ее хватка внезапно крепчает, и пальчики впиваются в мой воротник.

– О нет. – Отчаяние в ее голосе заставляет меня замереть на месте.

– Что такое?

Она дергает меня за воротник, приподнимается с кровати и бросается ко мне. Я подставляю руки, чтобы подхватить ее, не понимая, что происходит и что ей нужно, и тут...

Она изрыгает из себя синюю жидкость. Прямо мне на рубашку.

Глава 8

Эдвина

Первое, что я осознаю, когда ко мне возвращается сознание, – это боль. Боль в черепе, боль в животе, боль в горле. Затем тошнота скручивает желудок, а за ней приходит отчетливое ощущение, будто комната вращается вокруг меня. Но... что это за комната? Где я?

Я с трудом разлепляю веки, сначала видя лишь мутную размытость. Затем над головой проступает потолок – темный, если не считать полоску бледного света, пересекающую его. Я перевожу взгляд на окно и замечаю слабейшее сияние предрассветного зарева. Узнаю силуэт здания, занимающего половину вида. Должно быть, это моя спальня.

В горле полыхает огнем. Я никогда еще не испытывала такой жажды. Сантиметр за сантиметром подтягиваюсь, чтобы сесть, и голова начинает кружиться в десять раз быстрее. Я морщусь от пронзительной боли, вспыхнувшей в виске, и наощупь тянусь к тумбочке. Пальцы натыкаются на изгиб стакана. Я сжимаю его в руке и подношу живительную влагу к губам. Слишком скоро вода заканчивается.

Я окидываю комнату взглядом в поисках кувшина, не в силах вспомнить, где он стоит. Я провела в спальне совсем немного времени перед ужином, так что не слишком хорошо знаю ее обстановку. Взгляд застревает на оранжевом отсвете, горящем в маленькой печке в другом конце комнаты. Так вот почему мне невыносимо жарко.

Я тянусь к нижней сорочке, решив снять один слой... но кончики пальцев натыкаются лишь на кожу. Встревоженная, я сбрасываю одеяло, и передо мной предстают мои обнаженные груди. Я хмурюсь. Не в моих привычках спать обнаженной. Я обычно предпочитаю комфорт хотя бы одного слоя одежды. Когда я не потею в душной, раскаленной комнате, разумеется. Я снова смотрю на печку, пытаясь заставить происходящее обрести хоть каплю смысла.

Именно тогда я замечаю кресло с высокой спинкой, повернутое к печке. И силуэт мужской фигуры, что дремлет в нем.

Прикрыв грудь одеялом, я издаю вопль. Он обрывается хриплым скрипом, но этого достаточно, чтобы разбудить спящего мужчину. Он вскакивает с кресла и резко поворачивается ко мне. В скудном свете помутненным зрением я различаю заостренные уши, растрепанные волосы и обнаженную мускулистую грудь.

Моя собственная нагота обретает новый смысл.

– Нет! – кричу я.

– Вини, – шипит он, – потише. Ты разбудишь всю гостиницу.

О боже. Этот голос. Я знаю этот голос. И по мере того, как мои глаза все лучше привыкают к свету, я начинаю различать и его лицо. Даже без очков я узнаю эти глаза, эти губы.

– Нет! – повторяю я, на этот раз еще громче. Закутываюсь в одеяло по самый подбородок. – Нет, нет, нет. Только не говори...

Он бросает на меня уничтожающий взгляд.

– Твое воображение снова разыгралось?

В сознание прорывается поток воспоминаний. Я припоминаю, как стояла на стуле, декламируя нелепые стихи. Оскорбления, которыми мы обменивались с Уильямом. Ту дерзкую уверенность, что подстегивала меня.

«Погружение в облако», предатель ты проклятый! Этот коктейль вовсе не сделал меня блестящей. Он не дал мне ни единой гениальной идеи, лишь обратные. А теперь...

– Пари, – говорю я шепотом.

– Ах, вот и унижение, – в его голосе звучит злорадная усмешка.

– Что ты со мной сделал, Уильям? Это... это не то, что мы должны были...

– Я не делал ничего из того, что ты воображаешь, Эд.

– Тогда почему ты без рубашки?

– Тебя на меня вырвало.

– Тогда почему я без рубашки?

– А как ты, на хрен, думаешь? Тебя вырвало и на себя. – Тряся головой, он подходит к веревке, натянутой между печкой и гардеробом. На ней висят два предмета одежды. Он срывает тот, что побольше, и поворачивается ко мне. – Я тебя почти не касался. Самое страшное, что я сделал, – это ослабил твой корсет, чтобы ты могла снять его сама. А потом полчаса отскребал с твоей блузки блевотину. Я спал в кресле, чтобы удостовериться, что тебя снова не вырвет и ты не подавишься содержимым собственного желудка.

Я смотрю на него, моргаю. Он все это сделал? Для меня? Подозрение омрачает мое удивление. С чего бы это он оказался в моей спальне?

Уильям направляется к двери, и в каждом его шаге читается раздражение.

– Всегда пожалуйста.

– Постой!

Он замирает, его пальцы застывают на ручке.

Я сглатываю, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

– То есть... мы правда не...

Он запрокидывает голову с тяжелым вздохом, а затем медленно поворачивается ко мне вновь. Его глаза сужены, губы искривлены жестокой усмешкой. Он смотрит на меня сверху вниз, приближаясь к кровати, словно хищник, загоняющий добычу в угол.

Чувства совершенно спутаны, потому что по мне пробегает странный трепет.

Уилл останавливается у края моей кровати, упирается одной рукой в матрас и наклоняется, предоставляя мне куда более близкий вид на упругие мускулы его груди, впадины ключиц, длину шеи. Его взгляд приковывается к моему, и я отшатываюсь, прижимая одеяло к груди еще крепче. И все же трепет остается, сердце колотится в ожидании того, какую же злую штуку он сейчас выкинет.

– О, Вини, – говорит он голосом столь тихим и глубоким, что меня пробирает дрожь, – если бы мы провели прошлую ночь так, как ты воображаешь, мы бы сняли куда больше, чем верх, и я лежал бы рядом с тобой в постели, а не сидел в кресле. Тебе не пришлось бы спрашивать, что мы делали, потому что каждый дюйм твоего тела помнил бы это. Ты бы все еще трепетала от наслаждения, что я тебе доставил. Ты бы вся промокла – и от наших усилий, и от жажды нового.

Из моих приоткрытых губ вырывается вздох, и я чувствую, как покачиваюсь, а хватка на одеяле ослабевает.

Он наклоняется еще ближе, теперь уже стоя на одном колене на моей кровати. Его свободная рука приближается ко мне и мягко ложится на верхний край одеяла, которое я продолжаю сжимать. Одеяла, от которого я уже очень хочу отказаться.

– Но я не сплю с пьяными идиотками, в отличие от некоторых. – Его выражение лица вновь становится раздраженным. Уильям решительно дергает «мое» одеяло, и моя ослабевшая хватка отпускает его. – Это принадлежит мне.

С опозданием понимаю, что моя грудь все еще прикрыта простыней, а то, что я приняла за свое одеяло, оказалось его жилетом.

Щеки пылают от унижения. С чего это я прижимала к себе его жилет?

Уилл не оглядывается на меня, выходя из комнаты с рубашкой и жилетом в руке, но мой взгляд определенно задерживается на его широкой обнаженной спине, прежде чем дверь с грохотом захлопывается.

Я остаюсь сидеть, моргая в его направлении, и гадаю, что, черт возьми, нашло на меня, когда он был на моей кровати. Падаю на подушки, и мой стыд удесятеряется, когда в памяти всплывают новые воспоминания о прошлой ночи. Уткнувшись лицом в подушку, я тихо стону, жаждая, чтобы существовала какая-нибудь магия фейри, способная повернуть время вспять и позволить мне стереть последние несколько часов жизни.

Позднее днем мы садимся на поезд до следующего пункта назначения. К счастью, тошнота утихла, и мне повезло поспать до половины двенадцатого. На тридцать минут позже, чем мы должны были выехать на вокзал. Мне также удавалось избегать Уильяма почти весь день. Даже сейчас, устроившись в своем купе, я получаю дополнительную передышку, поскольку Уильям и Монти находятся в соседнем.

Со мной только Дафна, так что у нас достаточно места, чтобы развалиться на мягких сиденьях: каждое такое длинное, что запросто способно вместить четырех пассажиров; обитое сине-серебристой парчой такой тонкой работы, что я почти могу убедить себя, будто нахожусь в гостиной какой-нибудь богатой вдовы. Стены из благородного дуба, окна украшены шелковыми занавесками в тон сиденьям, отдернутыми и открывающими вид на платформу. Судя по тому, что суета на вокзале утихла, поезд скоро отправится.

Я уже собираюсь отбросить всякие приличия и развалиться на сиденье во всю длину, как дверь нашего купе отъезжает в сторону. Я замираю, ожидая, что это Уильям пришел потревожить нас из соседнего купе... но нет.

Это Джолин.

– Я так рада, что успела вовремя купить билет, – говорит она, переводя дух и плюхаясь на сиденье напротив меня, рядом с Дафной. Лесная куница, не желая делить свое место, прыгает на багажную полку над головой. Она бросает на Джолин раздраженный взгляд – на который та совершенно не обращает внимания, – прежде чем свернуться пушистым клубком.

– Я не знала, что вы едете с нами. – Я сдерживаюсь, чтобы не спросить напрямую, зачем она здесь. В голове возникают образы того, как она вчера вечером висела на руке Уильяма. Неужели они стали... близки? То, что он проснулся в моей спальне, не означает, что у него не было времени на определенные занятия до того, как он туда попал. Я до сих пор не уверена, чем закончился мой вечер и как Уильям оказался в моей комнате. Ко мне, увы, вернулись не все воспоминания. Все же я не недовольна, что вижу Джолин.

– О, я и сама не знала об этом еще час назад, – говорит она. – Но мне удалось получить несколько дней отпуска в ателье, так что я подумала, что могу присоединиться к вам на следующей автограф-сессии. Мистер Филлипс уже сказал, что не против, при условии, что я поселюсь с вами и сама оплачу свой билет на поезд, выпивку и еду. Не могу дождаться, когда вы подпишете мой экземпляр «Гувернантки и фейри».

Благослови ее сердце, она знает, как завоевать мое расположение. Я заглядываю в свою саквояжную сумку на сиденье рядом и достаю перо и чернила.

– Я могу подписать ее сейчас...

– Нет! – вырывается у девушки. Она тут же оправляется от своей вспышки и улыбается. – Не нужно. Я хочу, чтобы ее подписали на мероприятии. Иначе какой смысл мне следовать за вами? К тому же я еще не купила и сборник стихов мистера Хэйвуда.

Она поджимает губы, но это не скрывает ее кокетливой улыбки. Она здесь не столько ради меня, сколько ради Уильяма. Какая-то самодовольная часть меня рада тому, что она, по крайней мере, по-прежнему называет его по фамилии. Но вся моя спесь улетучивается, когда я признаю, какая она хорошенькая. На ней бледно-голубая юбка и белая блуза, а руки украшены кружевными перчатками. Ее золотистые волосы аккуратно завиты и уложены в прическу под изящной шляпкой. Джолин выглядит так чинно и благопристойно, без румянца и растрепанных волос, как вчера вечером.

Боже, как же я выглядела вчера? Бесчисленные минуты, которые я потратила сегодня утром на расчесывание волос, не сулили ничего хорошего. По крайней мере, мне удалось привести себя в порядок, даже в спешке перед выходом. Я выбрала низкий шиньон, чтобы не усугублять пульсирующую головную боль, которая то появлялась, то исчезала в течение дня, а также наряд, который можно носить без корсета. Клетчатая юбка и подходящий жакет, лиф достаточно жесткий, чтобы держать форму без структурированного нижнего белья, но достаточно свободный, чтобы я могла дышать.

Поезд трогается с места, сначала медленно покидая платформу, затем набирая скорость, проезжая по окраинам Парящей Надежды.

Вздох Джолин возвращает мое внимание к ней.

– Жаль, что не удалось лучше узнать мистера Хэйвуда вчера вечером, – говорит она с тоскливой ноткой в голосе.

– Да? – Я стараюсь не выглядеть слишком заинтересованной, пока достаю из сумки свой блокнот. Перо и чернила у меня и так уже наготове, так что можно записать пару идей для сюжета, если посетит вдохновение. – Вы не стали так близки, как надеялись?

Она дует губки.

– Совсем нет. Ну, он рассказал мне о Джун.

– Джун?

– О великой любви всей его жизни, которой он отдал свое сердце, а после потерял ее. Именно о ней все его стихи. По крайней мере, так все считают. Он прямо это не подтвердил, но поделился историей о сердечной боли, что мучает его до сих пор. – Джолин прижимает ладонь к груди, и на ее лице появляется мечтательное выражение. – Это показалось мне куда более интимным моментом, чем могла бы стать одна ночь физической страсти.

Легкий укол дискомфорта сжимает мне грудь. Я ничего не знаю о великой любви всей жизни Уильяма. Да и с чего бы мне знать? Мы ведь не друзья. Мы едва знакомы.

– И все же, – говорит она, и тоскливая нотка покидает ее голос, – я бы не отказалась от страсти, предложи он ее. Я была уверена, что он выберет меня для пари.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно, когда спрашиваю:

– Получилось ли у него исполнить свою часть сделки?

– Насколько я знаю, нет. К тому времени, как он бросился за вами, было уже без четверти двенадцать.

Мой блокнот выпадает из рук на колени. Я разглаживаю его на юбке, делая вид, что уронила его нарочно.

– Что значит – «бросился за мной»?

– Ну, когда тот похотливый лев попытался проводить вас до комнаты. Только не говорите, что были слишком пьяны, чтобы что-то помнить с прошлой ночи. Вы казались такой здравомыслящей.

Я хмурюсь, смутные обрывки воспоминаний пытаются обрести четкость.

– Как бы то ни было, – говорит Джолин, – мистер Хэйвуд не вернулся после того, как ушел за вами, но в столовую ворвался мужчина-фейри, перепуганный до полусмерти. К тому времени мистер Филлипс уже вернулся с улицы. Мы с Арвен рассказали ему о случившемся. Он не дал тому льву уйти и сказал, что им нужно поговорить в переулке. Когда он вернулся, его костяшки были обмотаны галстуком.

Мои глаза расширяются. Неужели она намекает, что Монти подрался с тем, кто попытался воспользоваться мной?

– Не приписывай всю заслугу Монти, – раздается голос Дафны с багажной полки. – Я покусала тому ублюдку лодыжки. – Она звучит непомерно довольной этим.

Но разговор о Монти проясняет кое-что в моей памяти. Я вспомнила! Он спас меня. Он... он...

Нет. Не Монти пришел мне на выручку.

Это был Уильям.

Все больше воспоминаний всплывает на поверхность, и я снова чувствую себя униженной. Уильям поднимает меня на руки. Я сую ключ от комнаты ему в щеку. Он помогает мне пить из стакана воду. И это еще не все. Разговоры, которые мне лучше забыть, отзываются эхом в сознании.

У меня нет бурной сексуальной жизни. Я самозванка. Я притворяюсь.

Нет, нет, нет. Ради всего святого. Как я могла сказать ему такое? Теперь он знает мой секрет.

И последнее воспоминание встает на место.

Я тоже самозванец, Эдвина.

То, что Уильям использовал мое полное имя, шокирует меня сильнее его слов, ведь я не понимаю, что он мог иметь в виду. Неужели он лишь притворяется законченным распутником? Или он скрывает что-то еще?

– Я восхищаюсь вами, мисс Дэнфорт.

Я трясу головой, чтобы прочистить мысли, и встречаю взгляд Джолин.

– Мной?

– Вы так искушены и опытны. То, как вы выражаете свою сексуальную свободу, не заботясь о мнении общества, поистине восхитительно. У меня бы никогда не хватило смелости заключить такое пари с мистером Хэйвудом. Должно быть, вы так уверены в своей победе.

Я выдавливаю улыбку, надеясь, что она скрывает вину. Я не готова признаться и рассказать о том, что невольно выдала Уильяму. И все же ее слова умудряются подпитать мою гордость. Мне нравится, как она видит меня. Если бы я только могла оправдать ее ожидания.

И все же...

Возможно, еще не слишком поздно стать той женщиной, какой она меня считает. Возможно, у меня еще есть время жить так, как живут мои героини. У меня может и не быть желания бросаться в вихрь романтики, но я ведь могу испытать ту самую потрясающую страсть в постели, не так ли?

Сердце сжимается, а после во мне вспыхивает искорка подлинного волнения.

Любовь, ухаживания и физическая близость всегда были интереснее на страницах книг, чем в реальности. В жизни мои ухажеры всегда разочаровывают – либо своей неромантичностью, либо взглядами, что карьера женщины – это всего лишь причуда, от которой нужно отказаться после замужества. Я тоже разочаровывала их, ставя свою карьеру выше всего, независимо от того, как мало она приносит, и от того, насколько я непреклонна в том, что не выйду замуж и не стану традиционной женой. Даже отношения, в которые я вступала ради одного лишь удовольствия, разочаровывали меня. Интимная близость совсем не похожа на то, что описывают в любовных романах. Поцелуи мокрые и грубые. Половой акт – это лишь ужасно тяжелое тело, придавливающее мое, мужчина, который кряхтит, толкается и спрашивает, хорошо ли мне, без малейшего интереса услышать честный ответ.

– Жаль, что тот фейри-лев оказался такой неподходящей партией, – говорит Джолин. – Вы могли бы получить удовольствие с ним, будь он достойным мужчиной. Вы ведь никогда раньше не были с мужчиной-фейри, верно?

Я запинаюсь с ответом, не зная, не попадусь ли сейчас на собственной лжи.

– Нет, вы и не могли быть, – говорит Джолин без упрека. – В «Гувернантке и фейри» было много неточностей, но я не виню вас за это. Тогда вы еще не бывали в Фэйрвэйве. Теперь, когда вы здесь, ваши следующие книги станут намного лучше. Только представьте, насколько невероятными станут любовные сцены после всех исследований, что вы проведете!

Я выпрямляюсь на сиденье.

– Исследований?

– Пари. У вас будет масса романтического опыта отныне и до конца книжного тура. И даже не будет иметь значения, проиграете ли вы Уильяму. Вы ведь приобретете так много. – Она начинает обмахивать себе лицо. – Я вся краснею, просто думая о сценах, которые вы дальше напишете.

Я замираю, глядя на нее широко раскрытыми глазами. И вдруг – будто глоток свежего воздуха после долгого удушья – меня переполняет радостное возбуждение. Сердце трепещет, губы растягиваются в улыбке, а тело наполняется приятной легкостью.

– Я могу использовать пари как материал для писательского исследования, – бормочу я, и мои слова звучат завороженно. – Ты гений, Джолин.

Я открываю блокнот и снимаю колпачок с чернильницы. Возможно, я и оказалась в ловушке сделки, на которую никогда бы не пошла в здравом уме, но назад пути нет. Наше пари скреплено магией. Все, что я могу, – это стараться изо всех сил обойти Уильяма. А значит, мне нужно придумать хитрые способы завоевать любовника.

Я обмакиваю перо в чернила и вывожу заголовок на чистой странице своего блокнота: «Как соблазнить незнакомца: Руководство по исследованию».

Глава 9

Эдвина

До границы между Дворами Ветра и Солнца, где находится наш следующий пункт назначения, ехать всего несколько часов. Я не отрываю взгляда от окна, наблюдая, как дождливые, продуваемые ветрами равнины сменяются пологими холмистыми склонами. Солнечный свет окрашивает ландшафт в отчетливо золотистый оттенок, ту мягкую сияющую дымку, что бывает перед закатом, хотя до захода солнца еще несколько часов. Завораживает видеть столь резкую перемену в пейзаже. В памятке говорилось, что у каждого Двора свой климат и рельеф, но я и представить не могла, что различия будут столь ощутимы.

Вскоре зеленые холмы понемногу покрывают кремовые здания из лепнины с терракотовыми крышами. Чем дальше мы едем, тем чаще встречаются постройки, пока не начинают формироваться окраины города. Я успеваю заметить сгруппированные таунхаусы, витрины магазинов, каналы и великолепные соборы, прежде чем наш поезд заезжает на станцию. Я переполнена волнением, пока мы готовимся к выходу.

Джолин берет меня под руку.

– Я никогда не была при Дворе Солнца.

Я удивлена, что человек, проживший всю жизнь в Фэйрвэйве, ни разу не посетил соседний Двор. Это заставляет меня чувствовать себя менее одинокой в этом новом опыте.

Мы выходим на платформу, и часть моего воодушевления угасает. Меня окружает удушающая жара, весьма нежелательная, учитывая мой длинный рукав и тяжелые юбки. Я заметила, как в нашем купе становилось теплее по мере того, как поезд петлял по сельской местности, но не ожидала, что на улице будет так жарко.

Джолин отпускает мою руку и тут же начинает обмахивать себя рукой.

– Ой. Ой, это уже слишком.

– И не говори, – говорит Дафна, появляясь позади нас. Она подбегает ко мне и ищет укрытия в тени моих юбок. – Вам-то хотя бы можно снять теплые слои. А я застряла в этой меховой шубе.

Мне приходит в голову мысль.

– У тебя что, нет благого облика? Ты не можешь принять человеческую форму?

Она отвечает не сразу и когда говорит, ее голос звучит почти неслышно:

– Я предпочитаю не делать этого.

– Это великолепно.

Я оборачиваюсь на звук голоса Монти. Он выходит на платформу, подняв лицо к солнцу, с закрытыми глазами. Его светлые волосы буквально искрятся под золотистым светом Двора Солнца, и, в отличие от меня и Джолин, он одет по погоде. Рукава его рубашки закатаны, жилет расстегнут. На нем легкие льняные брюки, подвернутые у щиколоток, открывающие кожаные мокасины без носков.

У меня перехватывает дыхание, когда позади него появляется еще одна фигура. Уильям одет так же, как Монти: в такие же кремовые брюки с подвернутыми штанинами и без носков над заостренными оксфордами. Но если жилет Монти распахнут, то Уильям и вовсе снял свой и остался в тонкой голубой льняной рубашке, расстегнутой до середины груди.

Той самой груди, что я видела во всей красе сегодня утром.

Меня накрывает новая волна жара, и лишь отчасти она – от солнца. Уильям встречается со мной взглядом, на его губах играет кривая ухмылка.

– Тебе не жарко, Вини?

Я отвожу взгляд и обращаюсь к Монти:

– Я не ожидала, что здесь будет так тепло.

– Прошу прощения, – говорит он. – Мне следовало предупредить вас. К счастью, университет находится недалеко отсюда.

– Университет?

Он кивает.

– Ваша следующая автограф-сессия пройдет в библиотеке Гиперионского университета, и пока мы здесь, будем жить в общежитии. Сейчас вызовем экипаж. Я уже договорился о раздельной доставке нашего багажа.

Хмурюсь. И снова я разлучена со своим багажом, когда он мне нужнее всего. Я показываю большим пальцем в сторону поезда.

– Не могу я просто достать блузку...

– Просто снимите пиджак, – говорит Джолин, подталкивая меня плечом. А затем с широкой улыбкой расстегивает жемчужные застежки на запястьях и у горла, после чего закатывает рукава и расстегивает воротник. Видеть, как женщина так разоблачается перед всеми, в Бреттоне было бы скандальным зрелищем, но по мере того, как другие пассажиры выходят из поезда, многие поступают так же, даже женщины. А те, кто не раздевается, уже одеты в наряд, больше подходящий для жары. Группа молодых женщин поблизости носит белые платья без рукавов, их плечи открыты для всеобщего обозрения, видны лодыжки и нижняя часть икр.

Я могла бы расплакаться от зависти, но если сниму верх, как предложила Джолин, на мне останется одна нижняя сорочка. Та, что без корсета.

От одной этой мысли мои щеки пылают, пока мимо не проходит высокая женщина-фейри с длинными черными волосами и формами, от которых можно умереть от зависти. Ее юбка – пирожное из хлопковых оборок, верх – полупрозрачный намек на льняную ткань. И на ней определенно нет корсета.

Если она может носить столь легкий верх с такой уверенностью, неужели я не смогу? Моя грудь, будучи куда менее впечатляющей, чем у женщины-фейри, даже не будет так выделяться. Я могу вынести небольшой социальный дискомфорт ради того, чтобы не получить тепловой удар, верно?

– Пошли, – говорит Монти, не замечая моего внутреннего конфликта. Он закуривает сигариллу и зажимает ее в зубах. – Найдем свой экипаж на Лонан-стрит.

Он и Уильям отправляются в путь, Дафна несется следом. Мне достаточно сделать один шаг, чтобы понять: если я сейчас же не сниму эту одежду, мне не выжить.

– Ох, – с раздраженным вздохом говорит Джолин и забирает у меня саквояжную сумку. – Да снимите уже свой пиджак!

Я с благодарностью улыбаюсь ей и, не останавливаясь, расстегиваю верх. Освободившись от тяжелого верхнего слоя, забираю сумку и запихиваю туда пиджак. Затем вопросительно смотрю на Джолин. Она изучает меня, а после стаскивает рукава моей нижней сорочки вниз по рукам, пока оба не сползают с плеч. Вырез опускается ниже, обнажая ложбинку между грудями.

– Так гораздо лучше.

– Ты уверена? – бормочу я, сдерживая желание сгорбиться.

– Я же работаю в ателье, помните? Доверьтесь мне в вопросах моды, Эдвина.

Что-то во мне смягчается. Я не была уверена в своих чувствах к Джолин прошлой ночью. Хотя мне и нравилось с ней разговаривать, особенно когда она восторгалась моими книгами, я почувствовала себя немного преданной, когда она оставила меня, чтобы висеть на Уильяме. Но теперь я ценю ее общество. У меня никогда раньше не было близкой подруги – или вообще друзей, если не считать воображаемых, – поэтому такого рода взаимодействия для меня в новинку.

Мы выходим со станции на Лонан-стрит, где вереница экипажей тянется отсюда до следующего проспекта.

– Сюда, – говорит Монти, указывая на один из экипажей. Ни он, ни Уильям не оборачивались, так что мне еще предстоит увидеть, отреагируют ли они на мой частично откровенный облик.

Когда мы подходим к нашему экипажу, кучер принимает сумки у меня и Джолин. Монти настаивает на том, чтобы помочь ему уложить их в багажное отделение в задней части экипажа, вероятно, просто чтобы украсть лишнее время на наслаждение сигариллой. Это оставляет Уильяму роль джентльмена и необходимость помочь нам войти в экипаж. Дафна сразу же запрыгивает внутрь. Уильям ждет у двери, расслабленно выпрямившись и протянув руку.

Джолин принимает его помощь с кокетливым взмахом ресниц.

– Вы слишком любезны, мистер Хэйвуд.

Улыбка, которую он ей дарит, заставляет мои губы кривиться в оскале. Неужели он никогда не прекращает флиртовать? Я подхожу к нему следующей, высоко подняв голову. Он резко вдыхает, когда его взгляд впервые с момента нашего отправления к экипажу падает на меня. Его поза застывает, глаза скользят по полоске обнаженной кожи над вырезом моей сорочки, а затем пробегают по моим голым плечам.

Вся моя внутренняя сущность умоляет сгорбиться и съежиться от его пристального взгляда. Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, его синие радужки вновь встречаются с моими, а щеки заливаются румянцем.

Я так поражена цветом, окрасившим его лицо, что лишь молча моргаю несколько мгновений.

До меня доходит понимание. Я смутила его.

Порыв сжаться растворяется. Нет, я не позволю себе съежиться перед соперником. В подтверждение своей решимости я выпрямляюсь и приподнимаю грудь выше, подчеркивая тонкие изгибы, которые выставила напоказ. Его кадык вздрагивает. Не отрывая от него глаз, я кладу ладонь на его руку и не спешу входить в экипаж.

Глава 10

Уильям

Эдвина не милашка. Она совсем не милашка. Нет ни шанса, что Уильям Хэйвуд Поэт нашел бы женщину привлекательной после того, как ее вырвало на него. Так почему же мой взгляд раз за разом возвращается к ней? Я изо всех сил старался сесть как можно дальше от нее, поэтому устроился напротив, рядом с Дафной и Джолин Вон. Однако это было ошибкой, поскольку куда бы, кроме окна, я ни посмотрел, везде вижу Эдвину.

Ее бледные плечи.

Тень в углублении ее декольте.

Соблазнительная округлость ее форм.

Веснушки, рассыпанные по ее ключицам, отражающие россыпь точек на носу и щеках, словно озеро, в котором отражается звездное небо.

Я осознаю, что снова уставился, и решительно отвожу взгляд. Что на меня нашло? Количество обнаженной кожи, которую демонстрирует Эдвина, для меня не в новинку. Двор Солнца был моим родным Двором четыре года. Я окончил тот самый университет, где пройдет наша автограф-сессия. Я привык видеть женщин на публике в платьях без рукавов и легких тканях. Более того, уж обнаженных тел я видел множество. Мужских, женских, человеческих, фейрийских. Секс мог бы быть моей специализацией в университете, ибо я выступал в постели так же часто, как и на сцене, только по другому сценарию. Одно было плотью и трахом, другое – проекцией и прозой.

Так почему же эта странная человеческая женщина со своим ужасным характером и еще более отвратительной личностью так выводит меня из равновесия?

«А вот и не выводит», – пытаюсь убедить я себя, когда она поправляет дужку своих очков, но это отвлечение выбивает меня из образа поэта. Уильям Актер может лгать, только когда погружен в свою роль Уильяма Поэта. Почему я вообще с трудом держу себя в руках – для меня загадка. Возможно, это из-за недосыпа. Я, в отличие от Эдвины, не предавался долгому сну до самого момента, когда нужно уже было быть в пути.

Перевожу взгляд с нее – да, я снова поймал себя на том, что уставился, – на Монти. Его внимание уже приковано ко мне, глаза прищурены, а вокруг рта играет озорная ухмылочка. Мне не понравились вопросы, которые он задавал мне в поезде. Что я делал с Эдвиной прошлой ночью? Почему я бросился к ней на выручку? Почему мы избегали друг друга по пути на станцию?

Монти утверждал, что его вопросы нужны для того, чтобы определить, есть ли у кого-то из нас прогресс в нашем пари. Он назначил себя надзирателем нашей сделки и будет вести счет очков от нашего имени, хотя я не могу понять, какое отношение его вопросы имеют к делу.

Он задерживает на мне взгляд на мгновение дольше, затем пододвигается ближе к Эдвине. Скрещивает ноги в ее сторону, и его ступня опасно близка к тому, чтобы коснуться ее клетчатой юбки.

– Однако же весьма творческий подход к наряду. Теперь ты идеально впишешься в Двор Солнца.

– Это была идея Джолин, – отмахивается Эдвина, обращаясь к нему без тени той ярости, что она приберегает для меня. Не знаю, что я должен чувствовать: зависть или высокомерие.

– Блестяще, мисс Вон, – говорит он Джолин, беззвучно аплодируя ей, прежде чем вернуть внимание к Эдвине. – Да, очаровательная сорочка. Цвет напоминает мне что-то. Вид десерта. Что же это? Вы знаете, мистер Хэйвуд?

– Не представляю, что вы имеете в виду, – отвечаю я с видом безразличия.

– Потому что вы не смотрите. Просто взгляните. Вы же должны понимать, о чем я думаю.

Я смотрю куда угодно, только не на Эдвину.

– Нет.

– Ах, вспомнил, – говорит Монти, щелкая пальцами. – Безе. Тот пушистый белый десерт.

– Я никогда не пробовала безе, – вставляет Эдвина.

– Это восхитительное лакомство, – объясняет Монти. – Видите ли, мой лучший друг – пекарь. Он готовит лучшее безе для начинки пирогов. Я как-то раз помогал ему. Берешь яичные белки и сахар и взбиваешь их, а после высушиваешь до твердых пиков. – Когда он произносит последние два слова, его глаза встречаются с моими через пространство экипажа.

Ублюдок. Теперь я понял, в какую игру он играет. Он пытается удержать грудь Эдвины в центре моего внимания.

– Лично я предпочитаю небольшие мягкие пики, – говорит Монти, каким-то образом умудряясь сохранить серьезный тон. – А как насчет тебя, Уильям? Ты предпочитаешь маленькие пики или большие? Я о безе, разумеется.

– Я не большой любитель десертов, – отвечаю я, устремив взгляд в окно, пока наш экипаж пересекает мост над залитым солнцем каналом.

– Мистер Филлипс, – говорит Эдвина, – могу я поинтересоваться синяками на вашей руке?

– Ах, это? – Монти растопыривает пальцы на колене. На его костяшках проступают фиолетовые синяки, а на некоторых даже образовались подсохшие корочки заживающих ссадин. – Ничего такого, мисс Дэнфорт. Просто погладил кошку вчера вечером в переулке, да слегка переусердствовал.

Мягкий взгляд Эдвины говорит мне, что она прекрасно понимает, откуда эти синяки. А значит, она должна помнить, что случилось прошлой ночью. Хотя я и благодарен Монти за то, что он преподал урок тому фейри-льву. Я бы сделал то же самое, если бы моим приоритетом не было безопасно доставить Эдвину в ее комнату. Теперь он удостоился ее нежного взгляда, в то время как со мной обращались как с обыкновенным преступником за то, что я провел ночь в ее комнате.

– Не восхищайтесь мной слишком сильно, – говорит Монти. – Мне просто было скучно прошлой ночью, вот и все. Я бы воспользовался любым предлогом, чтобы избить мужчину до потери сознания. Вы, возможно, не знаете, но под моей улыбкой скрывается источник бездонной ярости.

Он говорит все это с улыбкой до ямочек, так что я не имею ни малейшего понятия, шутит он или нет. Я знаю этого публициста чуть больше недели, и пока он кажется одинаково легкомысленным как в жизни, так и в работе.

– И все же это довольно героически, – произносит Джолин рядом со мной. Ее рука опускается на спину Дафны в рассеянном поглаживании.

Лесная куница замирает и резко поворачивается к девушке, оскалив зубы.

– Я не домашнее животное.

Джолин вздрагивает и отстраняется.

– Прости! Это просто сила привычки. У меня шесть кошек...

Дафна спрыгивает с сиденья и перебирается на другую сторону экипажа, усаживаясь рядом с Монти.

– Даффи-дорогуша и вправду дикарка, – говорит Монти Джолин, а затем задает еще один вопрос Эдвине: – Что там насчет пари, заключенного прошлой ночью?

– О, все хорошо. Хорошо. Все... хорошо, – торопливо бормочет она.

Проклятье. Мне по-прежнему нужно как-то убедить ее умолять меня расторгнуть нашу сделку. Но если я и усвоил что-то за последние двадцать четыре часа нашего знакомства, так это то, что ее гордость раздувается лишь перед публикой. Мне нужно будет остаться с ней наедине. Чем меньше я буду говорить об этом сейчас, тем лучше.

Поэтому я стискиваю челюсть и твердо держу язык за зубами, даже когда Монти снова начинает говорить.

– Нужны советы? – спрашивает он. – Я считаю себя своего рода экспертом по романтике. Неофициальным сватом, если хотите. На самом деле это работа, о которой я просто мечтал, прежде чем устроиться в «Флетчер-Уилсон», но брачное агентство не восприняло всерьез мое единственное удачное сватовство.

– Вы уже сводили пару раньше? – спрашивает Джолин, незаметно наклоняясь ко мне. – Сколько вы берете?

– Вы не поверите, учитывая, как именно он трудится, но у Монти уже есть работа, – говорит Дафна своим сухим монотонным голосом.

– Умно, – говорит Монти с усмешкой, глядя на лесную куницу, прежде чем снова посмотреть на Эдвину. – Ну же, мисс Дэнфорт. Спрашивайте что угодно.

– Что ж, – отвечает она, потянувшись к сиденью рядом с собой. И хмурится, обнаружив там лишь пустоту. Возможно, она искала свою саквояжную сумку. Или тот маленький блокнотик, в котором она обычно что-то строчит. Вместо этого она разглаживает руками юбку. – Что пробуждает ваше желание, мистер Филлипс?

Ее холодный и методичный тон контрастирует со словами. От кого-то другого они прозвучали бы кокетливо, но она задает вопрос, словно расспрашивает о погоде. Мне требуется некоторое усилие, чтобы скрыть ухмылку.

– О, я бы предпочел не заставлять вас краснеть, – говорит Монти, проводя рукой по подбородку. – Но могу сказать, в общих чертах, мужчины просто хотят доставить удовольствие своим возлюбленным. Мы хотим делать все, что заставляет вас чувствовать себя хорошо.

– Что заставляет меня чувствовать себя хорошо, – медленно повторяет она его слова, словно они для нее чужие.

Брови Монти взлетают вверх.

– Только не говорите... Неужели вы не знаете собственных предпочтений? Любимые позы? Тайные местечки, где вам больше всего нравится, когда к вам прикасаются?

Рот Эдвины раскрывается, щеки розовеют. От необходимости отвечать ее спасает Джолин, которая подается вперед на своем месте.

– О да, она определенно знает. У нее просто масса опыта. Разве вы не знали? Она сделала все, о чем писала.

Эдвина кривится.

– Неужели? – говорит Монти, сдерживая смех. – Что ж, мисс Дэнфорт, если вам когда-нибудь станет любопытно исследовать что-либо, приходите ко мне. Я безопасный вариант.

– Свинья, – бормочет Дафна.

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не высказать своего согласия. Пальцы сжимаются в кулаки.

– О? – Эдвина склоняет голову. Момент, когда она осознает его предложение, отмечается еще более глубоким румянцем на ее щеках. – О! Это... довольно...

Монти наклоняется к ней ближе, оперев локоть о спинку кресла.

– Уверяю вас, я был бы полностью нейтральным испытательным субъектом. Я не занимаюсь привязанностями. Серьезно. Это не одна из ваших маленьких книжек, где любовь меняет человека. Я не способен на любовь.

Я ожидаю, что она закатит глаза, но вместо этого она издает вздох, а затем тянется к пустому месту рядом с собой.

– Черт, – бормочет она, когда ее пальцы вновь находят пустоту.

– Неужели... неужели вы только что едва чувств не лишились, мисс Дэнфорт? – насмешливо спрашивает Монти.

Ее плечи понуро опускаются.

– Просто... это именно то, что сказал бы один из моих героев, прямо перед тем, как остепениться. Я хотела записать ваши слова, но моя записная книжка в сумке...

– Поверьте мне, я не герой. – В его голосе звучит мрачная нота, что отражается и в его глазах.

Эдвина качает головой.

– Вернемся к обсуждаемой теме. К той, которую вы, как я полагаю, неверно истолковали. Я спрашивала не о том, что вам нравится делать с вашей возлюбленной, а скорее о том, что изначально вызывает у вас интерес к возлюбленной. Что заставило бы вас захотеть затащить в постель только что встреченную женщину?

Монти склоняет голову, будто бы задумывается.

– Глазная повязка, – говорит он. – И, конечно же, деревянная нога.

– Правда? – Джолин резко смотрит на Монти, затем обменивается озадаченным взглядом с Эдвиной. – Почему?

– Это заставляет меня думать, что она будет готова делать вещи, которые... под ар-р-р рейтингом.

Я закрываю глаза со стоном и потираю лоб. Чертов пиратский каламбур.

– Я не понимаю, – говорит Эдвина.

– Рейтинг R, – пожимает плечами Монти.

– Что означает рейтинг R?

– Это означает «ограниченный», – говорю я, собравшись с духом, чтобы произнести это с наигранным равнодушием.

Джолин утвердительно кивает.

– Это новое правило, введенное для театральных постановок. Разве вы не знаете? «Гувернантка и Распутник» стала первой, удостоенной подобной маркировки. Именно из-за этой пьесы и была создана система рейтингов.

Эдвина резко выпрямляется, глаза широко раскрываются.

– Вы хотите сказать, что существует театральная постановка «Гувернантки и Распутника»? И она была настолько неприемлема для сцены, что потребовала введения специальной системы рейтингов?

– Да, – говорит Джолин.

Эдвина ахает.

– Не может быть.

– Это правда.

– Нет. Вы уверены?

– Да, Вини, – говорю я твердым тоном. – Она говорит правду.

Взгляд Эдвины приковывается к моему. Сладкая, ликующая улыбка, изгибающая ее губы, так открыта, так искренна, что у меня сжимается в груди. Я знаю, эта улыбка не для меня. Она для театральной постановки, о которой она, видимо, не знала. Я открываю рот, готовый признаться в чем-то еще, в чем-то, что могло бы заставить эту улыбку сиять в мою сторону еще ярче, но останавливаю себя. Уильям-Актер, возможно, и играл в адаптации «Гувернантки и Распутника», но Уильям-Поэт никогда в этом не признается. Уильям-Поэт ненавидит беллетристику. И романтику.

Кроме того, с какой стати мне добиваться ее улыбки?

Карета плавно останавливается. Мы прибыли в университет, и, пока выходим из экипажа на брусчатую дорожку, кучер избавляет меня от необходимости помогать Эдвине сойти. Аллилуйя. Последнее, что мне сейчас нужно, – это повторение сцены, что была ранее, когда я уставился на нее, остолбенев, пока она входила в карету в том чертовом топе. Моя ладонь все еще чувствует тепло в том месте, где она к ней прикоснулась, и я не думаю, что смог бы сохранить невозмутимое лицо, если бы она коснулась ее снова.

Я заставляю себя сосредоточить все внимание на здании перед нами, мой взгляд скользит по четырехэтажному общежитию, обрамленному колоннами цвета слоновой кости и увенчанному куполообразной крышей из синей черепицы. Это то самое общежитие, в котором я жил все четыре года учебы в университете. Меня охватывает ностальгия – смесь тоски, утешения и мучительного разлада между прошлым и будущим, навеки разделенными временем.

Эдвина и Джолин, прижавшись друг к другу, восхищенно разглядывают архитектуру, направляясь к парадным дверям. Дафна бежит следом, и Монти едва не делает то же самое, пока я не удерживаю его за плечо твердой рукой.

Он поворачивается ко мне с забавным видом.

– Что-то не так, мистер Хэйвуд?

Я делаю шаг ближе и понижаю голос:

– Ты не притронешься к Эдвине.

– Не притронусь?

– Это непрофессионально, – говорю я, стараясь сохранять голос ровным. – Ты наш менеджер по организации тура и пиарщик. Для тебя завязывать какие-либо физические отношения с ней – это конфликт интересов.

Монти сужает глаза, и на мгновение мне становится интересно, правду ли он говорил, когда упомянул, мол, рад ввязаться в драку. Я бы с ним справился, учитывая мое небольшое преимущество в росте, однако я никогда не дрался иначе как по сценарию. Тем не менее я выдерживаю его взгляд без колебаний.

Его лицо расплывается в ухмылке.

– Вот это мой мальчик. В следующий раз скажи все это при ней. О, и ты все еще должен мне ответ о предпочитаемом размере и форме пиков... безе. – Он игриво поднимает брови, а затем бежит догонять женщин.

Глава 11

Эдвина

Когда приходишь вовремя – что неудивительно, – ощущение весьма умиротворяющее. Никакой суеты. Никакой беготни. Никакой мольбы к судьбе повернуть время вспять. Немаловажно и то, что от моей комнаты до места назначения – всего три минуты неспешным шагом. Скромная комната в общежитии, которую мы с Джолин делили прошлой ночью, была такой уютной, так до боли напоминала ту, в которой я жила, будучи студенткой в Бреттоне, что порой я и вовсе забывала, что нахожусь в землях фей. Я было подумала, что Гиперионский университет – заведение сугубо человеческое, но, переступив порог университетской библиотеки, я вновь окунулась в ослепительное великолепие волшебства фейри.

Вход ведет в величественный атриум, который больше напоминает оранжерею, чем библиотеку. Белый мрамор полов пронизан золотыми прожилками, а кадки с растениями и цветами обрамляют широкий круглый фонтан. По бокам атриума уходят ввысь несколько этажей бесконечных стеллажей цвета слоновой кости, с галереями, окаймленными мраморными балюстрадами и колоннадами.

Я возвращаю взгляд к атриуму и внимательнее рассматриваю фонтан. Струящаяся вода создает умиротворяющую симфонию, низвергаясь с мраморных изваяний в его центре. Я делаю шаг ближе и изучаю три человеческие фигуры, из которых состоит скульптурная группа. Я ахаю, узнавая черты ближайшей из них. Это Ананда Бадами, одна из величайших писательниц всех времен! С более сдержанным, но не меньшим волнением я узнаю две другие персоны рядом с ней. Грант Фартинг, поэт. Сильвен Рашворт, лауреат премий, романист. Мое сердце переполняется теплом, когда я вижу их здесь, в самом центре, словно ангелов-хранителей этого драгоценнейшего прибежища литературы и познания.

Отвести взгляд почти что мучительно, но внезапное движение вырывает меня из оцепенения. Я поднимаю глаза к стеклянному потолку, залитому теплым золотистым светом, и замечаю бледно-голубые крылья. Птицы, размером и повадками похожие на ласточек, кружат под сводами, рассаживаясь на статуях у самого потолка или в зарослях зелени. Меня могла бы обеспокоить мысль о беспорядке, который они могут устроить, но мерцающая дымка, тянущаяся за ними шлейфом, говорит о том, что птицы эти – не простые. Должно быть, они из фейского рода, а сама дымка... не она ли поддерживает в зале эту приятную прохладу?

Мистер Филлипс предупредил меня, что сегодня, на встрече с читателями, нет нужды одеваться с оглядкой на зной. Пока я шла сюда из общежития, боялась, что он надо мной подшутил, но теперь понимаю – он был прав. Мое зеленое платье из тафты с длинными рукавами как нельзя лучше подходит для этого освежающего микроклимата.

Я все еще не оправилась от благоговейного трепета, но задерживаться слишком долго не смею. В конце концов, это один из тех редких случаев, когда я пришла вовремя, и я хочу этим воспользоваться, расставить все на своем столе. Я следую указаниям Монти и спешу к дальнему концу атриума. Там нахожу скромную круглую кафедру, которая, как я полагаю, используется для лекций приглашенных гостей или таких событий, как сегодняшнее. На платформе стоят два стола, и я не удивлена, увидев, что на столе Уильяма уже аккуратно выстроены стопки книг.

Когда Монти заходил в мою комнату, чтобы убедиться, что я готова к мероприятию, Уильям уже был здесь и расставлял свои книги. Слава богу, что его сейчас нет рядом и за то, что наши места не так близко друг к другу. На этот раз наши столы стоят друг напротив друга по разные стороны кафедры.

Я подхожу к своему столу и вижу несколько ящиков, полных моих книг. Коробки вскрыты, но ни одна книга не выставлена. На этот раз со мной нет Дафны, чтобы помочь, но я вполне могу справиться сама. Нахожу ящик, который заполнен лишь наполовину, – в нем остатки с автограф-сессии во Дворе Ветра, а также ручка, чернильницы... и мои неудобные туфли. Похоже, Уильям блефовал, когда угрожал выбросить их, если я не возьму его дурацкую книгу. Что ж, он оказал бы мне услугу, избавившись от них. Мне придется сделать это самой после подписания. Оставив туфли-которые-я-никогда-не-надену-снова в ящике, я достаю свои книги и с художественным чутьем расставляю их на столе. И лишь затем понимаю, что одна из книг явно лишняя.

Среди моря моих прекрасных обложек лилового оттенка виднеется томик в зеленом переплете. Я хмурюсь, тотчас узнавая его. Выходит, не одни лишь туфли вернул мне Уильям. Я извлекаю вторженца из своей стопки и с сердцем перелистываю до титульного листа. Первое, что нахожу, – это бледно-розовый лепесток, хотя я и понятия не имею, как он там оказался. Убираю его, позволяя упасть на пол, и читаю страницу. Разумеется, я нахожу начертанное «Эд», где буква «д» завершается размашистым росчерком. Но это не все, что написано на странице. Ниже значится: «Мне нравится похабщина и чепуха».

Я издаю возмущенный вздох. Наглый мерзавец. Снимаю крышку с чернильницы с гораздо большей силой, чем требуется, и торопливо макаю перо. Под посланием Уильяма я вывожу: «Что ж, а вот ты мне не нравишься. Как и твоя книга. Хватит пытаться вручить ее мне».

Затем я решительно направляюсь к его столу и швыряю книгу на стопку.

Закончив расставлять книги на столе, я проверяю карманные часы. До начала сессии осталось тридцать минут. Я сдерживаю взвизг возбуждения и почти что припрыгиваю, отправляясь на поиски отдела с любовными романами. Выпросив указания у стойки регистрации, я нахожу то, что ищу, на втором этаже. Отдел не такой большой, как я надеялась, для столь величественной библиотеки, но жаловаться не приходится. Здесь на полках стоят некоторые из моих любимых романов и даже четыре моих собственных! Я открываю «Гувернантку и герцога», широко улыбаясь, пока подсчитываю имена на формуляре. Подумать только, столько студентов уже познакомились с впечатляющим достоинством герцога.

Возвращаю свою книгу на полку и ищу ту, которую еще не читала. Я провела здесь уже добрых десять минут, а значит, скоро нужно будет возвращаться к кафедре. А пока, возможно, я смогу определиться со следующим чтением...

Вот! Я замечаю название на тканевом корешке книги, которую давно хотела раздобыть. Она стоит на полке над моей головой, и этот конкретный экземпляр отодвинут достаточно далеко, чтобы оказаться в пределах моей досягаемости. Я встаю на цыпочки и вытягиваю руку, пока кончики пальцев не касаются корешка...

Я вздрагиваю, коснувшись не ткани, а живой плоти. Мой взгляд опускается, и в нем загорается недовольство, когда я обнаруживаю рядом Уильяма. Книга уже в его руке, но вместо того, чтобы передать ее мне, он открывает ее.

– Существует такая штука, называется «лестница», – говорит Уильям, просматривая титульный лист.

– Я бы и сама достала, если бы ты не вмешался. Можно мне теперь книгу?

Он прислоняется плечом к стеллажу.

– «Король-Олень и его Очень Большое Королевство». Что это вообще за название?

– Это пародия, но она отдает должное жанру романтики. Довольно откровенная и увлекательная, но тебе не понять. – Я выхватываю книгу из его рук и поворачиваюсь к нему спиной.

– Снова исследуешь искусство соблазнения?

Я цепенею, в ужасе от того, что он каким-то образом нашел мою записную книжку. Но нет, скорее всего, он просто сделал вывод из тех вопросов, что я задавала Монти.

Его голос становится тише.

– Вини, я знаю, что ты не справляешься с этим пари.

– Я не... – Я резко оборачиваюсь к нему лицом, но не могу вымолвить ни слова, увидев понимающий блеск в его глазах.

Он наклоняется, приближая свое лицо опасно близко.

– Я знаю твой секрет, дорогая. Ты рассказала мне его той ночью.

– Я была пьяна, – задирая нос, отвечаю я.

– Ты была уязвима и честна. – На мгновение насмешливый тон покидает его голос. – Тебе не нужно притворяться иной.

– А что же насчет твоего секрета?

Его осанка мгновенно становится жесткой.

– Моего? Какого?

– Ты сказал, что ты тоже самозванец.

Он опускает голову – то ли от облегчения, то ли от забавы. Когда его взгляд снова встречается с моим, в глазах плещется веселье.

– Это не то, о чем ты подумала. Я не притворяюсь, когда речь заходит о моем романтическом опыте.

– Так в чем же ты притворяешься?

Он отвечает мне холодной усмешкой.

– Мои секреты для тебя не имеют значения. Важно то, что я пытаюсь сделать тебе добро. Мне никогда не следовало заключать сделку, пока ты была пьяна, и я готов это исправить. Скажи слово – и я аннулирую наше пари.

Мои глаза расширяются.

– Ты можешь это сделать?

– Я – та самая фейская сторона в нашей сделке. Я – причина, по которой наше пари обладает магической силой. Но поскольку это пари с взаимными условиями, предложенное третьей стороной, а не односторонняя сделка, которую создал я, мне необходимо твое согласие, чтобы его расторгнуть. Тогда мне останется лишь устно освободить тебя от наших обязательств, заявив, что все условия теперь недействительны. После этого мы сможем вести себя как цивилизованные взрослые люди.

Часть меня жаждет принять его предложение. Я уже знаю, что наше пари – безумие. Я могу протестовать против стандартов общества, навязываемых женщинам, но это не отменяет того факта, что я выросла в человеческом обществе. Несмотря на все мои попытки сбросить с себя бремя приличий, во мне все еще живут многочисленные слои всего того, что общество так старалось во мне воспитать. Один голос называет меня старой девой. Другой – клеймит мои прошлые романтические отношения как распутные. Я ненавижу эти голоса и все же невольно сжимаюсь под их напором.

Но я не хочу сжиматься. Я хочу быть больше, чем эти ярлыки и эти голоса.

Больше всего на свете я желаю получить тот контракт. Если мы расторгнем наше пари, мне придется полагаться исключительно на продажи. Учитывая его фору с первой недели тура, как я могу надеяться обогнать его? У нас была лишь одна совместная автограф-сессия, и нет никакой гарантии, что остальные пройдут лучше. Даже после того, как мои читатели вернулись в «Полет Фантазии», узнав, что я приехала, моя явка была смехотворной по сравнению с явкой Уильяма. А как же мои исследования? Это пари преследует не одну цель, и я не могу рисковать потерять его сейчас.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, и встречаю его взгляд.

– Мы сохраняем нашу сделку.

Его маска трескается, и он издает напряженный стон.

– Черт возьми, Вини. Почему ты так решительно настроена...

Я взъерошиваюсь, уверенная, что знаю, что он пытается не сказать.

– Запятнать свою добродетель? Умалить ценность как женщины?

– Досаждать мне, – сквозь зубы произносит он.

Я моргаю, глядя на него, на гнев в его холодных синих глазах, на напряженность в его челюсти. Мой пульс учащается.

Он упирается рукой в полку рядом с нами и наклоняется ко мне.

– Почему ты так отчаянно хочешь этот контракт, а? Ты уже опубликовала... сколько, пять книг?

– Семнадцать.

– И как минимум одна была адаптирована для сцены. Ты успешна, разве нет? Возможностей полно. Зачем ты должна бороться со мной за этот контракт?

От того, как он говорит о контракте, будто имеет на него право, мои жилы прожигает гнев. Это он борется со мной. Знакомый дискомфорт шевелится в груди, и я не сдерживаю шквал слов, вырывающихся из моих уст.

– К твоему сведению, Уилли, я не получаю никаких денег за книги, которые публикую в Бреттоне. Пара монет там, пара здесь. Маленький тираж. И никакого роста гонораров, который указывал бы, что я получаю хоть грош за театральную адаптацию. Каждая рукопись, которую я приношу своему издателю, заканчивается торгом и напоминанием, что я зарабатывала бы больше, если бы писала книги получше. Знаешь, что мой издатель считает «книгами получше»? Литературные произведения с моральным подтекстом. Поучительные истории. Романы, по его словам, делают общество глупее, и он соглашается публиковать их только потому, что на них есть хоть какой-то спрос. Но знаешь, что сделало бы мою работу еще лучше? Если бы я была мужчиной. Если бы я перестала писать о вздымающихся мужских достоинствах и просто обзавелась бы одним между ног. По крайней мере, если бы я просто убрала одну букву в конце своего имени и публиковала снобские нравоучительные произведения как Эдвин Дэнфорт, я бы чего-то стоила в Бреттоне.

Он смотрит на меня, словно видит впервые, с отвисшей челюстью и нахмуренным лбом.

Я продолжаю:

– Теперь ты понимаешь, почему я могу быть вне себя от радости при мысли о том, что меня будут уважать такой, какая я есть? Почему я готова на все, чтобы воспользоваться возможностью, которая может вытащить меня из безвестности? Я не богата, Уильям. Я боролась за каждую заработанную монету и никогда не знала вкуса славы до сих пор. Знаешь, каково это – иметь мечту почти в пределах досягаемости, а потом смотреть, как появляется какой-то высокомерный мерзавец и пытается отнять ее?

Его выражение лица становится жестким.

– Контракт с самого начала должен был быть моим, – говорю я. – Тебя здесь даже не должно было быть.

Он усмехается.

– Ты же, с другой стороны, могла бы прибыть вовремя.

– Я потерпела кораблекрушение. То есть мой корабль попал в шторм... мне не нужно объяснять это тебе. Факт остается фактом – ты вцепился в мой тур как клещ.

– Ты ошибаешься, – говорит он, качая головой. – Этот тур должен был быть моим. Мне его предложили за несколько месяцев до того, как ты вообще подписала контракт с «Флетчер-Уилсон». Тура не было в моем контракте, но мы достигли устного соглашения. Затем моя новая книга провалилась в продажах, и тур предложили тебе. Мне пришлось лично умолять мистера Флетчера пересмотреть решение. Так случилось, что он в тот момент как раз получил телеграмму о твоей задержке.

Я хмурюсь.

– Как это возможно, что твоя книга провалилась? Она же есть у каждого.

– Потому что я добился этого за считаные недели. Я организовал интервью в каждой газете на острове, которую смог уговорить написать обо мне. Появлялся в местных книжных магазинах. Подстегивал спрос своим лицом, своей репутацией. Я обеспечил взлет своей книги в рейтингах и принес эти данные, когда умолял мистера Флетчера о туре. Я убедил его, что мне нужно больше личных встреч, чтобы продать эту книгу массам. И оказался прав.

Я бросаю на него уничтожающий взгляд.

– Ты и вправду соблазняешь своих читателей. Своим лицом и личностью.

– Да.

– Никому не нравится твоя поэзия; им нравится твое внимание.

Его глаза темнеют.

– Поэзия блестящая и прекрасная. Ты бы знала, если бы у тебя был хоть какой-то вкус.

Я качаю головой.

– Не могу поверить, что это твоя причина желать этот контракт. Обольщать читателей своим лицом, а не словами.

– Причина вовсе не это.

– Да? Тогда просвети меня.

– Мне не нужно тебя просвещать. Мои причины тебя не касаются.

– То есть они пустяковые.

Он фыркает.

– Едва ли.

– Тогда что же может быть настолько важным...

– Моя сестра.

Уильям произносит эти слова так яростно, что мне требуется мгновение, чтобы их осознать. Затем он резко смыкает губы, и глаза его расширяются от собственного признания. Его челюсть напрягается, он отводит взгляд и прислоняется к книжному шкафу.

– У меня есть сестра по имени Кэсси, – говорит он, и его тон ровен, несмотря на отчаяние, застывшее на лице. – Я ее единственный опекун. У нас гора долгов, но все они записаны на нее. Я работал на нескольких работах, чтобы выплатить их, но этого было недостаточно. Продажи «Портрета Июня» спасли ее от работного дома, но часть долгов осталась. Если мы не погасим их в этом году, мы не сможем оплатить ее обучение в колледже.

Если он рассчитывал вызвать жалость, то, осмелюсь сказать, он ее добился. Если Уильям ее единственный опекун, значит, их родители либо бросили их, либо умерли. Кроме того, сама мысль о том, что женщина, стремящаяся получить образование, может быть лишена этой возможности, разрывает мне душу.

– Она всегда может найти работу, – говорю я, но не могу скрыть гримасу. Не то чтобы у меня был опыт с традиционной занятостью.

И тут в моей груди разверзается бездонный колодец вины.

Возможно, я и сталкивалась с трудностями в карьере и своей долей несправедливости, но я не могу сказать, что жила непривилегированной жизнью. Мои годы в колледже оплатил старший брат. Хотя я сама оплачиваю свою квартиру и повседневные расходы, у меня всегда есть родовое поместье, куда можно вернуться, если дела пойдут плохо. Я считалась бы собственностью своих родителей и должна была бы подчиниться их правилам, то есть выйти замуж и отказаться от карьеры. И все же, пусть это и участь, которую я ненавижу, она не самая худшая из возможных.

– Я не хочу, чтобы она искала работу, – говорит Уильям. – Она... она не совсем здорова. Виды занятости, доступные молодой женщине без высшего образования, скорее всего окажутся слишком изнурительными для ее организма. Что важнее, я хочу, чтобы она жила своей мечтой, пока у нее есть время...

– А вот и вы двое, – вставляет Дафна, подкрадываясь к нам.

Я моргаю, разум застревает на том, что Уильям собирался сказать. Что-то о времени. Времени для чего?

– Я ожидала, что эта опоздает, – говорит Дафна, склоняя свою пушистую голову в мою сторону, – но и вы тоже, мистер Хэйвуд? Сессия вот-вот начнется.

Тревога пробегает по мне волной. Я не могу опоздать после того, как пришла вовремя! Вспоминаю о книге в руках, но прежде чем успеваю встать на цыпочки, чтобы попытаться вернуть ее на полку, Уильям делает это за меня. Не сказав ему ни слова благодарности, я бросаюсь вслед за Дафной, направляющейся к лестнице, но что-то задерживает меня. Я смотрю на свое запястье, где Уильям слегка сжал ткань рукава. Вид его длинных тонких пальцев, обхвативших мой зеленый манжет, заставляет мое сердце бешено застучать.

– Попроси меня прекратить это, – произносит он, и в его голосе звучит мольба. – Давай отменим пари.

Беспокойство на его лице почти берет надо мной верх.

Почти.

– Возможно, ты и вызвал во мне толику сочувствия, – отвечаю я, – но я не сдаюсь. Теперь я вижу, что у нас у обоих есть причины бороться, но твои не отменяют моих.

– Давай хотя бы будем бороться честно.

– Честно? В духе того, как ты накрутил цифры продаж еще до начала этого тура?

– Да, это честно. В сто раз честнее нашего идиотского пари. Оно не имеет ничего общего с нашим искусством.

– Ты ведешь себя так, будто это я заставила тебя пойти на пари, хотя это ты сам меня подстрекал! Почему ты так против этой сделки, за которую несешь равную со мной ответственность?

– Это вопрос гордости. Я хочу победить благодаря своим усилиям в продажах, а не в соблазнении. Разве это не задевает и твою собственную гордость?

– Задевает, но это наименьшая из всех обид. Знаешь, что задевает ее сильнее? Что ты продаешь больше книг, чем я. Что ты знаешь мой секрет и имел наглость о нем напомнить. Что ты думал, будто тебе будет так легко убедить меня расторгнуть наше пари.

Он фыркает.

– Да, потому что я считал тебя разумным существом. Если не внешне, то хотя бы в душе.

– Разумным. В том смысле, что ты думал, будто где-то в глубине души я пойму, что никогда не смогу выиграть пари против тебя? – Я одариваю его самой фальшивой, самой холодной своей улыбкой. – Малыш Уилли, никогда не недооценивай писателя, у которого мозги заточены под исследования.

С этими словами я высвобождаю запястье из его хватки и следую за Дафной вниз по лестнице.

Глава 12

Эдвина

Автограф-сессия во многом похожа на ту, что проходила в «Полете Фантазии». Уильям вновь оказывается гораздо более популярным автором. Возле него постоянно выстраивается очередь или кучкуются гости, и вскоре я узнаю, что он учился в Университете Гипериона на факультете исполнительских искусств и был театральным актером задолго до того, как стал поэтом. Еще я выясняю, что ему двадцать шесть лет, а это значит, что этот мерзавец превзошел меня не только в продажах, красоте и популярности, но и в молодости. Хотя, полагаю, я могу считать себя мудрее и опытнее. Он – не какой-нибудь древний фейри с несколькими сотнями лет за плечами. Он на три года младше меня.

Однако есть и заметные отличия этой встречи от прошлой, и все они – к лучшему. Во-первых, здесь тише и наши гости, кажется, лучше воспитаны. Никто не толпится вокруг наших столов после получения автографа, не болтает громко и не загромождает проходы. Вместо этого наши гости вежливо удаляются, чтобы насладиться остатком дня или побродить между библиотечных стеллажей.

Они говорят вполголоса, как и положено в библиотеке, даже когда визжат от восторга при виде Уильяма или вспоминают старые времена. Но главное – мне удалось пообщаться с читателями. Их было в три раза больше, чем в «Полете Фантазии». Похоже, слухи о том, что я наконец-то добралась до тура, сделали свое дело. Я глубоко тронута этими искренними встречами с теми, кто по-настоящему любит мои книги.

А вот что меня совсем не трогает, так это расположение моего стола. Я думала, что сидеть напротив Уильяма будет лучше, чем рядом с ним, но, поскольку наши столы стоят друг против друга на противоположных концах кафедры, он постоянно находится в поле моего зрения. Он ловит каждый мой взгляд, чтобы ответить язвительной усмешкой – особенно когда очередь к нему вытягивается в нескончаемую ленту. Его надменные взгляды я встречаю презрительной гримасой, слащавой улыбкой до ушей или тем, что поправляю дужку очков, неприметно, но выразительно подняв средний палец. Не знаю, в ходу ли такой жест оскорбления в Фэйрвэйве, но важен сам посыл.

Не знаю, почему он ухмыляется мне после нашего разговора в отделе любовных романов. Его популярность лишь подтверждает, что я была права, отказавшись расторгнуть наше пари. Ухмыляться должна была я.

К концу встречи я почти забываю об Уильяме. Я парю в воздухе, окрыленная любовью моих читателей, а мое уставшее запястье – дань уважения всем подписанным книгам и всем улыбкам, что я подарила. Хотела бы я разлить это чувство по бутылкам и сохранить навсегда. Оно помогло бы мне пережить самые трудные дни. Хотя, полагаю, второй лучшей альтернативой было бы... остаться здесь. Получить тот контракт на три книги вместе с гражданством. Полное погружение в среду, о которой я пишу. Возможности для новых встреч с поклонниками. И чего бы я только не отдала, чтобы увидеть постановку «Гувернантки и Распутника» собственными глазами.

– Еще одна прекрасная встреча, друзья мои, – говорит Монти, когда мы с Уильямом заканчиваем упаковывать оставшиеся книги в ящики. Теперь, когда автограф-сессия завершилась, а солнце начало клониться к закату, заливая атриум еще более теплым медовым светом, библиотека почти опустела.

– О, было просто чудесно, – вторит ему Джолин, прижимая к груди книги и Уильяма, и мои. Она пыталась задержаться у стола Уильяма как можно дольше, но когда его очередь протянулась до фонтана в центре атриума, Дафна рявкнула на нее, веля двигаться дальше. Слава небесам за контроль толпы от Дафны. Монти же бо́льшую часть времени провел на перекуре. После того как Джолин отошла от стола Уильяма, она устроилась у моего, позволив мне наконец подписать ее экземпляр «Гувернантки и фейри». Затем она настояла на том, чтобы стать моей помощницей – не то чтобы она мне была нужна с моей несуществующей очередью, – после чего попыталась поймать взгляд Уильяма.

Час, который она провела у моего стола, был единственным, когда я получила от него меньше всего усмешек. Честно говоря, я удивлена, что он не потакает увлечению Джолин. Он не может не замечать этого. По сравнению со всеми мужчинами и женщинами, которых он ослепляет своей соблазнительной ухмылкой и игривыми шуточками, с Джолин он ведет себя лишь вежливо. Не могу представить, что она ему не нравится. Она молода, мила, прекрасна и обладает всем, что мужчины обычно ищут в женщине.

Почему-то я чувствую своеобразное самодовольство от его отсутствия интереса к ней.

– У нас есть два варианта, как провести последний вечер при Дворе Солнца, – вещает Монти, выдергивая меня из раздумий. – Ответственный выбор: мы ужинаем в столовой, удаляемся в свои комнаты на остаток вечера, а затем собираемся утром для отъезда. Или же есть веселый выбор. Мы переодеваемся, ужинаем, отдыхаем, а затем отправляемся на вечеринку в Сомертон-Хаус.

– Я голосую за сон, – тут же заявляет Дафна. Она устроилась на одном из ящиков, и ее маленькие бусинки-глазки выглядят весьма сонными. Это заставляет меня задуматься, уж не ведут ли куницы ночной образ жизни? Если да, то соблюдать дневной график может быть непросто. Возможно, поэтому она так часто дремлет.

Джолин хлопает в ладоши у груди.

– «Вечеринка» звучит прекрасно. В конце концов, это мой последний вечер с вами. Завтра я уезжаю на поезде домой. – Она бросает Уильяму полный надежды взгляд.

Он, однако, не удостаивает ее безмолвную просьбу вниманием, а вместо этого скептически смотрит на Монти.

– Я знаю, какие вечеринки устраивают в Сомертон-Хаусе.

– Тогда ты знаешь, что это идеальное место, чтобы потенциально продвинуться в твоем пари. – Он игриво поднимает брови и вопросительно пожимает плечами в мою сторону. – Что скажете, мисс Дэнфорт?

Я была так окрылена сегодняшней встречей, что не думала о пари уже несколько часов. Мои легкие сжимаются – то ли от тревоги, то ли от возбуждения. Это может быть моей первой возможностью начать исследования, которые я задумала. Мой первый шанс заработать очко против Уильяма. Хотя я не могу быть уверена, что он не заработал его прошлой ночью – разочарование Джолин, когда она вернулась в нашу комнату незадолго до полуночи, было обнадеживающим знаком, что все-таки нет. Очевидно, она прогуливалась по коридору у его комнаты целых два часа, а он так и не вышел. Только Монти покидал их общую комнату, и он сообщил ей, что Уильям рано лег спать.

Мой взгляд устремляется к моему сопернику. Его глаза расширяются, и он едва заметно качает головой. Явно пытается предостеречь меня, чтобы я отклонила предложение Монти, но для меня это все равно что приманка. Если он не хочет, чтобы я шла на эту вечеринку, значит, мне определенно нужно пойти туда.

– Ты права, Джолин, – говорю я, гордо подняв подбородок. – «Вечеринка» и вправду звучит чудесно.

Сомертон-Хаус – это большой частный особняк в городе, затесавшийся меж других величественных усадеб, выстроившихся вдоль улицы, всего в нескольких кварталах от университета. Мы проходим сквозь парадные ворота и приближаемся к двери. Изнутри доносятся приглушенные звуки музыки – знакомой оперы.

Я обмениваюсь взволнованным взглядом с Джолин, чья рука доверчиво лежит на моей. Я никогда не была на домашней вечеринке – только на нескольких публичных балах и редких садовых чаепитиях в нашем семейном поместье. Даже в колледже я избегала чрезмерного общения и проводила все свое время либо за учебой, либо за писательством. Я даже не уверена, что в женском колледже Бреттона вообще существовала ночная жизнь, учитывая, насколько строго там соблюдались правила и комендантский час.

Монти затягивается своей сигариллой и резко стучит откидным дверным молотком по латунной пластине. Дафна осталась в отеле, так что нас всего четверо. Я вздрагиваю, но скорее от предвкушения, чем от холода. Ночь уже опустилась, но воздух по-прежнему теплый. Не удушающе жаркий, каким он был, когда мы впервые прибыли на станцию, но достаточно теплый, чтобы я сменила свое платье с длинными рукавами на шелковое вечернее платье с кружевными короткими рукавами-фонариками, свободным бесструктурным силуэтом и глубоким квадратным вырезом. Это одно из самых современных и модных платьев в моем гардеробе, его стиль навеян более легкой, воздушной фейрийской модой, которая становится все более популярной даже в Бреттоне.

Между тем на Джолин алое бальное платье, в связи с чем у меня возникает вопрос, не слишком ли скромно оделась я.

С другой стороны, Уильям и Монти одеты в похожие повседневные брюки и рубашки с расстегнутым воротом, как и в день нашего прибытия во Двор Солнца, так что, возможно, это мы с Джолин перестарались. В конце концов, двое мужчин, кажется, куда лучше понимают, что из себя представляет Сомертон-Хаус.

Дверь открывает дворецкий. Он и Монти обмениваются несколькими тихими словами, после чего дворецкий склоняется, приглашая нас войти. Опера, которую я слышала снаружи, теперь звучит еще громче, и когда мы проходим по коридору в главный холл, я обнаруживаю источник. Женщина-фейри с сияющей золотистой кожей и бронзовыми переливающимися волосами стоит в центре зала, и ее впечатляющее сопрано наполняет воздух пронзительной мелодией о любви и утрате. Первый мой порыв – отпрянуть, поскольку я опасаюсь, что мы своим внезапным появлением нарушили ее выступление, но беглый взгляд по залу развеивает мои тревоги. Хотя многие стоят и наблюдают за вокалисткой, есть и несколько групп, которые беседуют, почти не обращая на певицу внимания. Другие же развалились на стульях, диванах или прислонились к стене, с блокнотами и графитом в руках, и пишут ее портрет. Воздух наполнен дымом и ароматом крепких напитков. Это ничуть не похоже на изысканный домашний прием, который я себе представляла, с формальным ужином, танцами и отдельными комнатами для мужчин и женщин. Здесь все свободно общаются, а атмосфера не заключена в рамки.

Возможно, именно это Уильям и имел в виду, говоря, что знает, какие здесь бывают вечеринки. Он думал, что мои хрупкие человеческие чувства не выдержат такой легкомысленной атмосферы.

– Уильям Хэйвуд, неужели это ты? – Человеческий мужчина с пышными усами, трубкой и аккуратно зачесанными черными волосами направляется к нам через весь зал. Он выглядит лет на десять старше меня и одет лишь в бордовый шелковый халат. Он хлопает Уильяма по плечу и говорит сквозь трубку, зажатую в зубах: – Я слышал, ты в городе, но никак не думал, что скоро увижу тебя в Сомертон-Хаусе. Это твои друзья?

Мужчина с одобрением оглядывает меня и Джолин, затем переводит внимание на Монти. Он достает трубку изо рта и принюхивается к воздуху. Потом, приподняв бровь в сторону сигариллы Монти, засовывает руку в нагрудный карман халата и достает оттуда маленькое саше с запахом лаванды. Подмигнув, он протягивает его Монти.

– Попробуй Лунный лепесток. Волшебно расслабляет.

Глаза Монти загораются.

– Выпьем за это! – Не дожидаясь формальных представлений, он удаляется, слегка приплясывая на ходу.

Уильям закатывает глаза, но мужчина, кажется, ничуть не обижен.

– Грейсон, это был Монти, младший пиарщик из агентства «Флетчер-Уилсон», моего издателя. Это мисс Эдвина Дэнфорт, автор, и ее подруга, мисс Джолин Вон. Мисс Дэнфорт, мисс Вон, это Грейсон Сомертон, наш хозяин и мой бывший наставник.

– По поэзии? – спрашивает Джолин, и ее лицо озаряется интересом.

Мистер Сомертон хмурится.

– Нет, по актерскому мастерству. Я устраивал здесь множество постановок, и Уильям был одной из наших ярчайших звезд. – Обращаясь к Уильяму, он добавляет: – Я был удивлен, услышав, что ты прославился на бумаге, а не на сцене.

Кадык Уильяма дергается, затем его губы искривляет усмешка.

– Что такое чистая страница, как не еще одна сцена?

Мистер Сомертон затягивается из трубки, скупо улыбаясь ему, но далее не комментируя. Он поворачивается ко мне и Джолин.

– Поскольку вы впервые в Сомертон-Хаусе, позвольте провести вам экскурсию. Здесь, в холле, находится то, что мы называем музыкальным залом. В гостиной слева установлены мольберты. В кабинете хранится мое лучшее спиртное. В библиотеке вы найдете импровизированную сцену для выступлений с поэзией. Наверху, в южном крыле, находятся комнаты, посвященные гончарному делу, живописи, фортепиано, арфе. В северном крыле...

– Они не пойдут в северное крыло, – обрывает его Уильям.

Я смотрю то на Уильяма, то на мистера Сомертона.

– Почему? Что в северном крыле?

Мистер Сомертон возится со своей трубкой и отказывается встречаться со мной взглядом.

Уильям смотрит мне прямо в глаза:

– Не ходи в северное крыло. Я тебя предупреждаю.

Как он еще не усвоил? Сказать мне не делать что-либо – вернейший способ заставить меня это сделать. Я делаю реверанс мистеру Сомертону.

– Благодарю вас за гостеприимство. С нетерпением жду возможности насладиться вашим чудесным домом.

Он отвечает глубоким кивком, и я увлекаю Джолин с собой к широкой винтовой лестнице.

– Ты куда? – В тоне Уильяма звучит предостережение.

Я бросаю через плечо кокетливый взгляд.

– В северное крыло, разумеется.

Глава 13

Уильям

Не моя ответственность – спасать Эдвину от нее же самой. Если она ищет унижения, что ждет ее в северном крыле, это ее право. Кто я такой, чтобы останавливать ее? И все же, даже думая об этом, я чувствую, как мои ноги дергаются, умоляя двинуться, а в груди разгорается раздражение с каждым ее шагом по лестнице. Не успевает она достичь площадки, как я уже несусь за ней, бросая Грейсона на полуслове. Не то чтобы я слушал его.

– Мисс Дэнфорт! – окликаю я ее, но толпа гостей здесь гуще: одни перетекают из комнаты в комнату, другие бездельничают, болтая в коридорах. Я снова зову ее по имени, и на этот раз она резко останавливается. Вероятно, ее больше удивляет, что я назвал ее полным именем, а не Вини, но я не собираюсь орать ее прозвище посреди домашней вечеринки.

Она упирает руки в бока:

– Уилли, зачем ты преследуешь меня?

Ее вопрос застает меня врасплох, поскольку вынуждает по-настоящему задуматься над ответом. На кой черт я действительно преследую ее? Я не могу убедить себя, что это акт саботажа, ведь то, что она найдет в северном крыле, не поможет продвинуться в нашем пари. По крайней мере, не сразу. Хотя я мог бы убедить себя, будто это просто еще один инстинкт братской защиты, который я бы проявил к сестре, однако ничего братского в моих чувствах, когда дело касается Эдвины, нет. Все, что она делает, – это досаждает мне. Она – помеха.

Так в чем же дело? В том, что она человек, а я знаю, что люди – хрупкие создания? Их жизнь коротка, тела подвержены недугам, от которых мне никогда не придется страдать.

Последняя мысль выжигает в груди пустоту. Да, я слишком хорошо знаю о человеческой уязвимости. Возможно, дело только в этом.

Я возвращаюсь в свою роль Уильяма-Поэта и понижаю голос так, чтобы слышала только она:

– Я даю тебе последний шанс прислушаться к моей мудрости, Вини-Пусечка.

Ее ноздри раздуваются от гнева из-за нового прозвища.

– Если бы ты хотел, чтобы я к чему-то прислушалась, ты бы так меня не назвал.

Она права, но я не смог удержаться. Уильяму-Поэту нравится ее дразнить. Это стало изюминкой этой роли.

– Более того, – говорит она, – если бы ты хотел погасить мой интерес к северному крылу, то предложил бы стать моим личным провожатым. Тогда мне бы и в голову не пришло туда идти.

– Хорошо, – сквозь зубы цежу я. – Я сопровожу тебя. Идем?

– Какой джентльмен, – встревает Джолин, напоминая о своем присутствии. Все это время она стояла рядом с Эдвиной, ее тоскливый взгляд был прикован ко мне, но я ее почти не замечал. Когда рядом Эдвина, трудно сосредоточиться на чем-либо еще. Вот насколько она раздражает.

– Твое предложение запоздало, – говорит Эдвина. – Я все равно иду.

Она поворачивается и направляется вглубь коридора. Джолин смотрит то на свою подругу, то на меня, прежде чем спросить:

– Нам идти?

– Оставайся здесь.

Едва слова слетают с моих губ, я понимаю, что тон был слишком резким.

Джолин выглядит как щенок, которого отругали. Полагаю, мое сердце должно было сжаться при этом зрелище, но оно всецело настроено на то, чтобы догнать Эдвину. Заставив себя вспыхнуть самой ослепительной улыбкой, я поворачиваюсь к Джолин.

– Северное крыло – неподходящее место ни для вас, ни для мисс Дэнфорт. Я сопровожу ее, чтобы удовлетворить ее любопытство, и прослежу за ее безопасным возвращением.

– Я тоже хочу пойти.

Я преувеличенно опускаю голову, прежде чем снова встретиться с ней взглядом.

– Я могу позволить себе допустить Эдвину в такое сомнительное место, но не вас. Я не смог бы потом жить с этим. Поверьте мне, мисс Вон. Я вернусь, и у нас наконец-то будет время поговорить, только мы вдвоем.

Она заметно тает, покачиваясь на каблуках.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. А теперь оставайтесь в южном крыле, и я вернусь за вами.

– Вернетесь за мной, – повторяет она, и ее голос прерывается. Она наклоняет лицо ко мне, ее взгляд устремлен на мои губы, ее собственные же приоткрыты в ожидании.

Я отступаю на шаг, ободряюще похлопываю ее по плечу и бросаюсь вдогонку за Эдвиной. Избавление от мисс Вон отняло гораздо больше времени, чем я надеялся, поэтому, когда я нагоняю Эдвину, она уже свернула в коридор, ведущий в северное крыло.

Она оборачивается на звук моих шагов и закатывает глаза, увидев меня.

– Я тебе уже сказала. Твое предложение стать провожатым запоздало. Я иду, с тобой или без.

– Со мной, – говорю я, – нравится тебе это или нет. По крайней мере, так я буду рядом, чтобы вытащить оттуда твое обмякшее и посрамленное тело, когда ты упадешь в обморок.

– С чего бы мне падать в обморок? О... – Она замирает на месте и резко разворачивается ко мне всем телом. – Там пауки? Северное крыло – это инсектарий?

Ужас на ее лице заставляет меня подавить смех. Если бы я мог подтвердить ее страхи, она бы тут же оставила свое любопытство. Однако теперь, когда мы одни, я снова чувствую, как выскальзываю из своей роли. Я не могу лгать, если только не погружен в образ Уильяма-Поэта. К тому же, если моя ложь не удержит ее и она все равно решит увидеть северное крыло, Эдвина в таком случае раскроет мою способность лгать. Я бы предпочел сохранить это в тайне от как можно большего числа людей.

– Там нет пауков, – наконец выдаю я.

Она с облегчением вздыхает и продолжает идти.

– Пауки – единственные создания, чье соседство я не в силах вынести.

– Да? Значит, есть хоть одно создание, которое ты ненавидишь больше, чем меня?

– Всего одно, – торжественно кивает она.

Мы подходим к двум белым дверям с золотыми ручками. По обе стороны от них стоят двое человеческих дворецких, одетых в полностью белые костюмы. Они безмолвно вручают нам по стеклянному флакону и открывают двери.

– Что это? – шепчет Эдвина, потряхивая флакон.

– Скажу, когда окажемся внутри, – говорю я, засовывая свой флакон в карман брюк. Мы переступаем порог, и дворецкие закрывают за нами двери. Гнетущее предчувствие проникает в самую глубь моих костей, когда мы входим в слабо освещенный коридор, воздух в котором густ от дурманящего аромата благовоний. Впереди доносятся приглушенные звуки, и мои мышцы напрягаются. Мне уже отчаянно хочется рвануть обратно. Воспоминания о том единственном разе, когда я бывал в северном крыле, всплывают в памяти, но я пытаюсь отогнать их. Сейчас дело не во мне. Дело в Эдвине. Ей не следовало быть здесь одной. Чем скорее она увидит, что это за место, тем скорее мы сможем уйти.

Звуки становятся громче и отчетливее с каждым шагом, и вот коридор приводит нас в широкую круглую комнату. Стены уставлены несколькими большими нишами, в каждой из которых – разная мебель: здесь диван, там набор кресел, в другой – качели. В каждой нише извиваются обнаженные тела, представляя собой живую художественную инсталляцию. По всей комнате расставлены различные предметы мебели, где гости могут создать собственные произведения искусства. Стоны, кряхтение и вздохи смешиваются воедино, создавая весьма тревожную симфонию публичного наслаждения.

Тошнота сжимает желудок. Дело не в том, что это зрелище вызывает у меня отвращение. В сексе нет ничего отвратительного. Он прекрасен. Приятен. Но у меня есть свои причины не любить это место, и возвращение сюда заставляет воспоминания всплывать на поверхность. Паника. Унижение. Стыд.

– О! – Шокированный голос Эдвины становится желанным отвлечением.

Я поворачиваюсь к ней, ища утешение в том, как она подталкивает дужку очков выше на переносице. Я привык к этому жесту, особенно после того, как наблюдал за ней с другой стороны кафедры на сегодняшней встрече. Знакомое зрелище погружает меня в чувство безопасности. Затем, когда вспоминаю, зачем я здесь, меня охватывает яростное желание защитить ее.

Рот Эдвины приоткрывается, глаза расширяются.

– О боже мой. Это что, оргия?

Я потираю подбородок, сопротивляясь желанию спрятать все лицо за ладонью.

– Это клуб для вуайеристов.

– Это... это же...

– Мы можем уйти, – тихо говорю я. – Мы пойдем назад тем же путем и сделаем вид, что этого никогда не было. Я могу держать тебя за руку, если у тебя подкашиваются ноги, и клянусь, не буду дразнить тебя этим...

– Это невероятно!

Я моргаю, глядя на нее, застигнутый врасплох ее реакцией. Она подходит к ближайшей нише, где мужчина сидит позади девушки на бархатном диване. Постукивая пальцем по подбородку, она оценивает пару с разных углов.

– Это может быть Ханна, а это Тимоти, – говорит она мне, когда я подхожу к ней. Я понятия не имею, кто, черт возьми, такие Ханна и Тимоти и зачем она мне это говорит, но, если я не ошибаюсь, она уже упоминала эти имена, когда была пьяна.

Она поднимает ладонь и шевелит пальцами, наклоняясь ко мне поближе.

– Видишь, как он держит пальцы? Это гениально. Прекрасно. Я могу это использовать.

Она подходит к следующей нише. Я... ошеломлен. Она единственный человек во всей этой комнате, кто комментирует публичный секс, словно это всего лишь картина на стене. Почти все остальные либо засунули руки в брюки или под юбки, либо соединились парами на разных предметах мебели.

Эдвина – самая странная женщина, которую я когда-либо встречал.

С опозданием следую за ней к следующему «экспонату», стараясь смотреть на нее как можно больше, засунув руки в карманы, чтобы создать хотя бы подобие небрежности.

– У него телосложение того затворника-барона, – говорит она, указывая на мужчину-фейри, который входит в свою темноволосую партнершу, прижав ее к стене ниши. – А она – почти вылитая моя гувернантка из той книги. Посмотри, как он сжимает ее волосы в кулаке.

Как и в тот раз с жестом «проникновения пальцами», она повторяет движение мужчины, сжимая в кулаке воображаемые темные пряди своей возлюбленной.

Она качает головой, и ее лицо полно томления.

– Это сделало бы сцену в катакомбах намного лучше. О, но положение ее рук тоже отличное!

Устремив взгляд на пару, она поворачивает корпус в мою сторону – ее движения скованны и почти механистичны, – а затем подходит вплотную. Я резко вдыхаю, когда одна из ее рук ложится мне на бок. Она хмурит брови, все еще глядя на пару, и прижимает свое тело к моему. Затем Эдвина повторяет движение другой руки женщины, заводя свою мне за шею и запуская пальцы в кончики моих волос.

Я так поражен этой внезапной близостью, что замираю. Громкий удар сердца и дрожь, пробежавшая по телу, когда ее пальцы нежно впиваются мне в кожу головы, – первые приятные ощущения с тех пор, как я переступил порог этой комнаты.

Она тяжело вздыхает:

– Все не так. Я ниже ее, и ты не поднял меня к стене...

Слова обрываются, когда ее взгляд наконец отрывается от пары и встречается с моим. Эдвина издает приглушенный вскрик, глаза округляются, пока она осознает нашу близость, положение ее рук. В этот самый странный момент меня охватывает желание вытащить руки из карманов и обхватить ее за талию, удержать здесь, рядом со мной. Но мгновение слишком коротко, и она отскакивает от меня, словно я ее обжег.

– Прости, – пискляво выдыхает она, прикрывая ладонями губы, в то время как ее щеки заливаются густым румянцем.

Я прочищаю горло, чтобы сказать ей, мол, все в порядке, я вовсе не возражал стать ее подопытным, когда к ней приближается сатир. Его гуманоидная верхняя часть тела перевита мышцами, каждый дюйм кожи блестит, словно покрытый маслом. Нижняя часть покрыта бурой шерстью, а ноги заканчиваются копытами. Он почтительно кивает ей и жестом указывает на пустой диван.

– Не желаете присоединиться ко мне?

Мои руки мгновенно оказываются вне карманов, пальцы сжаты в кулаки. Я в шаге от того, чтобы встать между ними, но останавливаю себя. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Я ошибался, когда предположил, что Эдвина слишком чопорна и слишком человечна для северного крыла. Ей здесь нравится, и она имеет полное право насладиться этим еще больше, если того пожелает.

Она смотрит то на сатира, то на диван, то снова на сатира. Ее глаза скользят по нему, с явным восхищением рассматривая эту впечатляющую демонстрацию блестящих мышц. Возможно, и я нашел бы это привлекательным, если бы мне не было так чертовски не по себе здесь. Ее взгляд опускается туда, где мясистый торс сатира переходит в покрытые шерстью бедра, и там ее внимание замирает. Зацепившись за его довольно внушительный – и довольно эрегированный – орган.

– О, ты... ты уже готов. Прямо... сейчас.

– Я бы хотел почувствовать твой рот на себе, – заявляет он.

Ее взгляд мгновенно возвращается к его лицу, и розовые щечки мгновенно белеют.

– Мой? Мой рот?

– Да, прелесть.

Она понижает голос и тревожно бормочет:

– Стоит ли? Это... это было бы исследованием, полагаю. Но... но, эээээ...

Побоявшись, что этот звук будет звучать в моих ушах вечно, я поддаюсь своему побуждению встать между ними. Повернувшись к Эдвине, говорю:

– Если ты думаешь, что это хороший способ заработать очко в нашем пари, подумай еще раз. Наши условия требуют обмена близостью за закрытыми дверями наших спален. В северном крыле нет закрытых дверей, Вини, а наши спальни – в общежитии.

Облегчение на ее лице очевидно. Она наклоняется в сторону, чтобы обратиться к сатиру:

– Мне придется отказаться, но я очень ценю твое предложение.

Он снова отвечает ей джентльменским кивком, а затем удаляется, чтобы сделать предложение следующей кандидатке.

– Ему стоит быть осторожнее, – говорит она тихим голосом. – Этой штукой можно и глаз выколоть.

Она почти моментально оправляется от взаимодействия с сатиром и переходит к восхищению эротической инсталляцией в следующей нише, где пара делит большое кресло с высокой спинкой.

Эдвина издает возбужденный вздох, дергая меня за рукав.

– О, посмотри, с какой нежностью он уделяет внимание соскам своей возлюбленной! Разве это не восхитительно? Что бы я отдала, чтобы иметь сейчас перо и блокнот!

Женщина в нише открывает глаза и хмурится, видя, как близко подобралась Эдвина в своем визуальном исследовании.

Я оттягиваю ее назад, слегка коснувшись плеча.

– Знаешь, этот клуб, может, и процветает на вуайеризме, но твое внимание уже граничит с вторжением.

Она наконец замечает недовольный взгляд женщины и складывает руки в извиняющем жесте. Однако ее взгляд лишь становится интенсивнее, когда пара возвращается к любовным утехам. Голос Эдвины понижается до шепота, слова замедлены и полны томления.

– Он провел своим бархатным языком по затвердевшему розовому бугорку ее соска...

– Не комментируй, – выдыхаю я сквозь зубы. – Черт возьми, ты ставишь в неловкое положение...

– Уильям, это ты? – Женский голос заставляет мой позвоночник задеревенеть.

– Проклятье.

Мередит – последняя, кого я хочу видеть. Подгоняемый паникой, я беру Эдвину за руку и тяну ее через всю комнату к коридору на другом конце. Тот полнится комнатами без дверей, из которых доносятся еще более громкие стоны, шлепки плоти и сдавленные возбужденные вздохи. Я быстро тащу Эдвину на другую сторону, где нас встречает благословенно прохладный бриз. Здесь освещение еще тусклее, а дверные проемы завешены прозрачными занавесями.

Мы врываемся в один из проемов на круглый балкон, но его балюстрада уже занята. Оголенная дриада с зелеными лиственными волосами восседает на перилах, запрокинув голову, балансируя в шатком равновесии, в то время как ее возлюбленный – судя по зеленой чешуйчатой коже, ящер-фейри – пирует между ее раздвинутых ног.

– Ууух! – восклицает Эдвина, заставляя пару вздрогнуть. Дриада почти теряет равновесие на перилах, прежде чем вновь обрести его. – Это так опасно, но так сексуально!

Я утаскиваю ее прочь как можно быстрее. К счастью, следующий балкон пуст. Дыша медленно и глубоко, я набираю полные легкие успокаивающего воздуха. Подойдя к балюстраде, упираюсь предплечьями в перила и опускаю голову, пытаясь восстановить самообладание. Сейчас я настолько далек от образа Уильяма-Поэта, что это смешно.

Относительная тишина на балконе успокаивает мой бешеный пульс. Легкий ветерок приглушает звуки наслаждения, доносящиеся изнутри, а музыка снизу дает мне возможность сосредоточиться на чем-то другом.

Спустя несколько мгновений Эдвина подходит ко мне. Она прислоняется к балюстраде и изучает меня с нахмуренным лбом.

– Ты в порядке, Уильям?

Ее мягкий тон в сочетании со звуком моего имени – не Уилли, не мистер Хэйвуд – успокаивает меня еще сильнее. Однако все, на что я способен, – это кивок.

– Я была слишком поглощена, чтобы заметить раньше, но тебе здесь не нравится, да? Чересчур возбуждающе? Твои... твои мужские побуждения слишком сильны? Я не буду стыдить тебя, если у тебя эрекция. Я во всех подробностях разглядела орган того сатира, Уилл. Не думаю, что тебе стоит беспокоиться о том, чтобы удивить меня тем, что там у тебя под штанами.

– Ты только что превратила попытку утешить меня в укол по моей мужской состоятельности?

– Укол – это подходящее слово... прости! Мне не стоит дразнить тебя, когда ты в таком жалком состоянии. Просто это слишком легко.

Мои губы растягиваются в усмешке, и я поворачиваюсь к ней лицом. Она права. Дразнить друг друга – легко. Легко, как дышать, и так же привычно. Несколько колких слов от нее, даже искусно завуалированных, – и я уже чувствую себя нормальным «собой». Не своей фальшивой личиной, а просто собой. Пока что этого достаточно.

Ее брови смыкаются, и она делает шаг ближе. Одна рука ложится мне на бицепс, и я вспоминаю, как она касалась меня ранее. От этого мой пульс учащается, но теперь это ощущение куда приятнее, чем лихорадочная гонка сердца, которую я испытал, услышав голос Мередит.

– Но серьезно, – говорит она. – Ты в порядке?

– Да. Просто... у меня есть история, связанная с этим местом, и она напоминает мне о вещах, которые я предпочел бы забыть.

Эдвина убирает руку, и на этом месте без ее прикосновения остается лишь холод.

– Та женщина, что назвала твое имя... она твоя бывшая возлюбленная?

– Нет, не совсем. – Я колеблюсь, стоит ли что-то рассказывать. С какой стати? Ей необязательно это знать. Но я хочу, чтобы этот пузырь спокойствия продлился, пусть и ненадолго. – Я участвовал в мероприятиях северного крыла лишь однажды.

Ее лицо оживляется.

– И как? Это было познавательно? Поучительно? Нет же, дуреха. – Она шлепает себя ладонью по лбу. – Конечно, тебе это не понравилось. Это ты и пытаешься мне сказать, да?

– В общем, да, но твои первые догадки недалеки от истины. Северное крыло – это не просто клуб для вуайеристов. Оно также помогает актерам преодолеть страх сцены. Если актер может участвовать, получать удовольствие и исполнять что-то столь же интимное, как секс, на публике, то уж на сцене перед зрителями он и подавно сможет. По крайней мере, таков всегда был замысел Грейсона. Как я уже говорил, Грейсон был моим наставником. Хотя он и не связан с университетом, он всегда устраивал вечеринки для студентов и выпускников и делал все возможное, чтобы поощрять различные виды искусств. Его советы помогли мне стать одним из самых высоко оцененных актеров в школе. Меня считали блестящим. Зарождающимся вундеркиндом. Будущей звездой Фэйрвэйва. Была лишь одна вещь, в которой я терпел неудачу, когда дело касалось актерской игры, – это любовные сцены.

Она хмурится.

– То есть...

– Будь то поцелуй или сцена любовной близости, я впадал в ступор. Несмотря на мой немалый сексуальный опыт в личной жизни, это было единственное, что я не мог сымитировать на сцене. Единственное, что превращало мои актерские навыки в ничто.

– А, да, – говорит она. – Потому что чистокровные фейри не могут лгать. Значит, ты не мог притвориться влюбленным. Но тогда... как фейри вообще становятся актерами, если они не могут лгать?

– Самые талантливые актеры-фейри могут говорить и делать что угодно во время сценического выступления, не будучи скованными магией, которая не позволяет нашему виду лгать. Если они могут без труда перевоплотиться в другую личность, они могут произносить то, что является правдой для этого персонажа, даже если это противоречит их обычному «я». Я был одним из таких талантливых актеров. – Я опасно близок к тому, чтобы раскрыть то, что известно немногим: что я могу применять эти таланты и за пределами сцены.

– Поразительно, – говорит она. – Значит, ты можешь лгать, но только когда выступаешь. Тогда в чем же была причина? Я видела, как ты флиртуешь с незнакомцами. Не могу представить, что все сильно по-другому, когда дело касается сцены.

– Флирт – это просто. Поцелуй – другое дело, по крайней мере для меня. Я просто не могу поцеловать кого-то, к кому не чувствую подлинного физического влечения, кем бы я ни притворялся. Поэтому я всегда соглашался на роли без романтики – или, по крайней мере, без сцен с поцелуями. Затем два года назад мне дали пробы на роль, которая могла сделать меня звездой первой величины по всему острову. Роль, которая могла изменить мою жизнь. Роль, которая положила конец моей карьере.

Я сжимаю челюсть. Не хочу говорить следующее. Не должен говорить. Но признание срывается с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

– Этой пьесой была «Гувернантка и Распутник».

Глава 14

Эдвина

Уменя отвисает челюсть. Уильям успел удивить меня сегодня не раз – сначала своим смущением в северном крыле, потом неожиданной откровенностью, с которой он говорил со мной с самого момента, как мы вышли на балкон. Но этого я уж точно не ждала.

– Ты играл в «Гувернантке и Распутнике»? В театральной постановке по моей книге?

Он проводит рукой по лбу.

– Моя история не заканчивается хеппи-эндом, Вини.

Ах да. Он рассказывает мне это лишь затем, чтобы объяснить причину своей паники после побега из зала для вуайеристов. Мне приходится приложить изрядные усилия, чтобы задавить в себе тщеславие и не засыпать его вопросами о моей пьесе. Была ли она хороша? Падала ли публика в обморок? Какие там были костюмы? Вместо этого я лишь ободряюще киваю.

– Как ты, наверное, догадываешься, – говорит он, – главная роль включала в себя не просто поцелуй, но и сцену секса. Не одну, если уж на то пошло. Конечно, не настоящего секса в сценической адаптации, но довольно убедительную его имитацию. Я знал, что это станет для меня испытанием, но мне была нужна эта роль. Мне нужен был толчок для карьеры и доход, который мог бы значительно сократить наши долги. Хотя я, возможно, и был вундеркиндом в университете, в реальном мире я был всего лишь одуванчиком в обширном саду ухоженных роз. Поэтому я отчаянно хотел получить эту роль. И получил. Мои пробы были безупречны – лишь потому, что в них не было поцелуя. Но я знал, что не смогу долго избегать любовных сцен. Я пришел к Грейсону за советом, и он предложил мне принять участие в мероприятии в северном крыле. Он считал, что это поможет мне освоиться с исполнением интимных действий перед публикой. Я выбрал Мередит в партнерши. Мы были старыми друзьями со времен университета. Я не испытывал к ней чувств, но по крайней мере испытывал влечение.

Острая колючка зависти вонзается мне в грудь. Конечно, он испытывал к ней влечение. Я успела увидеть ее до того, как он утащил меня прочь. Высокая, с чувственными розовыми губами, прекрасными формами и прямыми черными волосами.

Уильям поворачивается, чтобы прислониться к перилам, скрестив руки на груди, взгляд у него отсутствующий.

– Я так нервничал. Больше, чем на любых пробах. На любом выступлении. Но Мередит делала все возможное, чтобы отвлечь меня. Мне удалось начать поцелуй, хотя нельзя сказать, что он был хорошим. Даже мое влечение к ней не могло компенсировать ужас от наличия зрителей. Мы перешли к ласкам, но я почти не чувствовал себя в своем теле. Похоже, моих неуклюжих попыток хватило, чтобы Мередит решила, будто я готов к следующему шагу, потому что ее пальцы принялись расстегивать мой ворот, а затем и завязки ее собственного белья. И как только ткань соскользнула с ее плеч, обнажая кожу, – я достиг предела. У меня кружилась голова. Я ненавидел то, что чувствовал. Ненавидел то, что делал. И именно тогда меня вырвало на нее.

Я отрываю рот.

– Тебя... вырвало. На нее.

– Прямо на ее прекрасную грудь.

Я не успеваю подавить фыркающий смех.

– Мне так жаль.

Он отвечает мне слабой улыбкой.

– Похоже, я совершенно не создан для публичных любовных утех.

Еще один приступ смеха срывается у моих губ, но я прикрываю рот, пока не прихожу в себя. Голос наполовину дрожит от веселья, когда я спрашиваю:

– И что же потом? Ты отказался от роли и покинул постановку?

– О, Эд, моя грязная история только начинается.

Я невольно наклоняюсь ближе.

– Рассказывай.

– Тебе же нравится это, да?

– Немного.

Я ожидаю, что он замкнется и осознает, сколько уже выдал, но на его лице по-прежнему играет та же полуулыбка.

– Тогда позволь мне закончить самой ужасной частью. Нет, я не пошел рациональным путем и не покинул постановку. Вместо этого я изо всех сил продирался через каждую сцену с поцелуями. Режиссер был смертельно разочарован моей слабой игрой, но я пообещал над этим поработать. Затем пришло время репетировать первую любовную сцену. И это была не просто репетиция. Наш режиссер пригласил посмотреть некоторых своих коллег – продюсера, режиссера по кастингу и агента по талантам. Большие имена в индустрии, на которых ты просто обязан произвести отличное впечатление. Можешь догадаться, какое впечатление я произвел?

Мои глаза расширяются.

– Пожалуйста, скажи, что ты не...

– Я, Уильям Хэйвуд, наблевал прямо на всеобщую любимицу Грету Гартер.

– Грета Гартер? Ты играл в паре с Гретой Гартер? – Даже я знаю эту родившуюся в Фэйрвэйве человеческую актрису. Ее карьера еще юна, но восхождение этой девушки к славе было ошеломляющим. Настолько, что она даже покинула остров, чтобы выступать в других странах. За месяц до моего отъезда из Бреттона я ходила в театр с семьей и была восхищена ее исполнением главной роли. Она прекрасна и талантлива.

– Не единожды, Вини, а дважды.

– Дважды? – Мне одновременно и стыдно, и смешно, я не знаю, плакать мне или смеяться.

Он кивает.

– В первый раз я попытался сделать вид, что мне просто нездоровится. Во второй режиссер понял, что эта роль не для меня. Он уволил меня, но не раньше, чем отчитал за то, что я, как он выразился, не сообщил о своем «недостатке» при утверждении на роль. Он имел полное право злиться. Я потратил его время и создал задержку в производстве, пока мою роль не пересмотрели. И хотя произошедшее так и не стало достоянием публики, слухи распространились за кулисами. После этого меня никогда больше не утверждали ни на что, кроме второстепенных ролей.

Мои плечи опускаются.

– Значит, ты все-таки не играл в моей пьесе.

– О, играл, – говорит он. – Режиссер был так добр, что дал мне роль Садовника Номер Три.

– Я даже не писала такого персонажа в книге.

– Я мог бы с таким же успехом быть частью декораций.

Начинаю понимать, почему он так полон решимости добиться успеха в поэзии. Его первая страсть уже потерпела неудачу. По крайней мере, у него есть вторая. Не знаю, что бы я делала, если бы загубила свой шанс стать писателем.

Уильям тяжело вздыхает, и я изучаю его профиль, то, как лунный свет вырисовывает плоскости его лица. Этого достаточно, чтобы я забыла, насколько мы противостоим друг другу, и увидела в нем того прекрасного мужчину, каким считала его вначале. Мое первое впечатление о нем перевернулось в мгновение ока – от немого восхищения до глухого раздражения. И хотя я до сих пор не могу назвать его хорошим человеком, что-то во мне сдвинулось после этого разговора. Да, он все тот же чванливый и самовлюбленный негодяй, каким себя и выставил. Но теперь я вижу и другого – уязвимого, раненого артиста, который стоит передо мной сейчас. Того, кто последовал за мной в северное крыло, потому что побоялся, что мне будет здесь так же неловко, как и ему.

Внутри разливается странная нежная теплота.

Уильям резко поворачивается в мою сторону, будто почувствовал перемену. Он разворачивается всем телом, поза расслаблена. Кажется, он оправился от своих смущающих воспоминаний и теперь изучает меня сквозь прищуренные веки. Нас разделяют лишь дюймы, но у меня нет желания отступить.

– Я в самом деле впечатлен, Вини.

Я приподнимаю бровь.

– Чем именно?

– Твоим полным отсутствием страха. Это так безрассудно. А еще ты упряма, как сорняк, но несешься вперед без оглядки. Тебя ни капли не смутило северное крыло. Я вправду был готов к тому, что ты упадешь в обморок при первом же виде обнаженного тела.

– Нет, это было прекрасно! Как будто мои персонажи ожили. Я наблюдала за позами, о которых только писала. Как же я жалею, что не взяла с собой блокнот.

– Ты всегда подходишь к сексу с такой методичностью?

Я взъерошиваюсь, но в его тоне нет осуждения. Мои мышцы расслабляются, когда я замечаю его открытое выражение лица.

– Ну, это моя работа. Или часть ее.

– Да, но вне писательства. Тебе нравится физическая близость? Когда я только вывел тебя сюда, ты спросила, не перевозбужден ли я, но что насчет тебя? Вид или мысль о таких действиях возбуждает тебя? Нет ничего плохого, если нет. Мне просто любопытно.

Я обдумываю его вопрос. Понимаю, что, должно быть, выгляжу странно: все остальные в северном крыле реагировали возбуждением, а не академическим интересом, как я.

– Сексуальные позывы я испытываю, если ты об этом спрашиваешь. Просто мне легко вывести себя из воображаемого сценария и посмотреть на него с объективной точки зрения. Когда я изучала те пары, я не представляла себя частью действа, даже в роли наблюдателя. До тех пор, пока...

Я проглатываю слова, в ужасе от того, что едва не проговорилась. Я вошла в свой воображаемый сценарий лишь тогда, когда использовала Уильяма как реквизит, пытаясь повторить позу той пары. Когда я встретила его взгляд, увидела, куда легли мои руки, почувствовала жар его тела, я полностью погрузилась в действие. Моя рука в его волосах, кончики пальцев впиваются в основание его черепа, другая ладонь на его талии, ощущая каждый изгиб его живота, каждый вздох его груди. Мне казалось, сердце вот-вот выпрыгнет. Даже сейчас, когда воспоминание прокручивается в моем воображении, пульс учащается.

– Понятно, – говорит Уильям, и я боюсь, что все мои мысли написаны у меня на лице. – Ты имеешь в виду того сатира.

Я моргаю, глядя на него.

– Ах. Ах да! Сатир. – Конечно, он прав. Предложение сатира тоже втянуло меня в сценарий, но оно не было и наполовину таким волнующим.

– Я переступил границы, вмешавшись?

– Нет, я благодарна тебе за это. Я не была готова к тому, что он предлагал. То есть я хочу сделать это. Для исследований, конечно. Я думала, может, мне стоило принять его предложение, но... – Я вздрагиваю.

Уильям наклоняется и подставляет указательный палец мне под подбородок. Я замираю от прикосновения. Он слегка приподнимает мой подбородок, пока я не встречаюсь с ним взглядом.

– Не делай ничего, чего не хочешь делать.

– Я хотела...

– Я не о логических желаниях. Не делай ничего, что требует самоубеждения.

Я сужаю глаза.

– Почему? Потому что делать что-то просто ради самого дела – это неправильно?

– Нет, потому что тебе понравится больше, если ты сделаешь это ради удовольствия, а не ради учебы. Ты ведь испытывала удовольствие, да?

Я с трудом сглатываю, но, поскольку он все еще держит мой подбородок, движение получается резким. Его настойчивый допрос задевает во мне ту самую упрямую жилку.

– Конечно, испытывала.

– С партнером или только в одиночку?

– У меня были партнеры.

– Но они доставляли тебе удовольствие?

Моя грудь тяжело вздымается. Почему слово «удовольствие» звучит так эротично из его уст? Почему от этого у меня кружится голова?

– Я испытывала удовольствие, Уилли.

– Значит, в одиночку. Ты трогаешь себя?

– Иногда.

Он отпускает мой подбородок, затем выпрямляется передо мной. Я отступаю в сторону, но теперь моя спина упирается в балюстраду. Он наклоняется ближе, затем упирается руками в перила по обе стороны от меня.

– Ты никогда не желала партнера вместо своих пальцев? Кого-то, кто заставит твое сердце бешено биться и доведет до слез экстаза?

– Такие партнеры существуют только в моих книгах.

– Ты думаешь, то удовольствие, о котором ты пишешь, недостижимо за пределами страниц? Думаю, ты просто не нашла подходящего человека. Может, Монти был прав. Может, тебе просто нужно узнать, что тебе нравится.

Я не могу вымолвить ни слова в ответ – не тогда, когда он стоит так близко. Не тогда, когда он склоняет голову набок, а его взгляд опускается к моим губам. Не тогда, когда он отрывает руку от перил и касается моей ключицы. Мое дыхание становится поверхностным, когда он проводит пальцами к шее, а затем опускает ладонь, пока его кожа не соприкасается с моей. Его прикосновение не агрессивно и не похоже на грубое ощупывание – оно остается на несколько дюймов выше моего декольте, – но и сдержанным его не назовешь. Если бы он поднял руку чуть выше, то сжал бы мое горло. Если бы опустил совсем немного – обхватил бы грудь.

И все же... я не отшатываюсь. Не съеживаюсь. Логика покинула меня. Как и тогда, когда я коснулась его, я теперь полностью погружена в этот момент, в каждое ощущение, каждый вздох. Мой пульс бьется в его ладонь.

– А, – говорит он, отступая от меня с коварной усмешкой на губах. Затем прячет руки в карманы. – Все-таки возможно заставить твое сердце биться чаще.

Я едва не спотыкаюсь, пытаясь собраться. С раздраженным фырканьем расправляю платье и пригвождаю его взглядом.

– Ты явно чувствуешь себя намного лучше.

– Да, спасибо. – Его глаза сужаются от веселья, но его «спасибо» звучит искренне.

– Что ж, я насмотрелась на тебя вдоволь, – бросаю я. – Так как, мы возвращаемся тем же путем или ты можешь вывести нас отсюда, не подвергая себя ужасам северного крыла еще раз?

– Крыло заканчивается здесь. Нет другого выхода, кроме того, каким мы пришли.

– У тебя что, нет никакой особой фейской магии? Ты что за фейри вообще? Крылья имеются? Магия ветра? Можешь опустить нас в сад внизу?

Он фыркает со смехом.

– Я не тот вид фейри, который был бы полезен в подобной ситуации.

И все же он намеренно избегает уточнения, что он за фейри. Если у большинства из них есть благая и неблагая форма, каково его второе проявление? Он животное? Элемент? Дух? Какое-нибудь легендарное существо вроде банши или вампира?

– Пойдем, Вини, – говорит он, не дав моему любопытству разгуляться. – Не беспокойся обо мне. Мы вернемся тем же путем, каким пришли.

Я дразняще надуваю губы.

– Тебе нужно, чтобы я подержала тебя за руку, чтобы ты не упал в обморок, Малыш Уилли?

– Да. – Его ответ стирает с моих губ надутое выражение. – Но только для того, чтобы мы побыстрее выбрались отсюда, пока тебя не утащил какой-нибудь похотливый сатир или ты не застыла, уставившись на следующую пару румяных сосков.

Я прижимаю руки к груди.

– Но ты видел все эти соски? Я и не знала, что они бывают таких прекрасных форм и цветов.

Он усмехается и берет мою руку в свою.

– Ты и вправду любишь свои исследования, да?

– О да. О, кстати, о них... ты так и не сказал мне, что это. – Я достаю стеклянный флакон, который получила, когда мы впервые прибыли в северное крыло. До сих пор я держала его за корсажем.

– Это тоник, – объясняет он. – Наполовину контрацептив, наполовину средство от болезней. Любой, кто участвует в активностях северного крыла с партнером, должен выпить содержимое флакона целиком.

Мой рот открывается, и я смотрю на флакон новыми глазами.

– Ты серьезно? Это же гениально! Как долго он действует?

– Месяц.

Я с энтузиазмом снимаю крышку и залпом выпиваю жидкость. На вкус она сладкая, но с травяным оттенком и лишь слегка горьким послевкусием.

– Серьезно? – невозмутимо произносит Уильям. – У тебя совсем нет сдержанности? Я мог пытаться отравить тебя.

Я засовываю пустой флакон обратно за корсаж.

– Да, но ты же не можешь лгать. Кроме того, если я собираюсь выиграть наше пари, мне стоит подготовиться. Тебе тоже стоит.

Он закатывает глаза, но неохотно достает свой собственный флакон и выпивает его содержимое с куда меньшим энтузиазмом.

– Ах да. Наше пари.

Теперь, когда я знаю о нем больше, мне интересно, связано ли его нежелание участвовать в пари с тем, что он мне рассказал. Я собираюсь спросить, но останавливаюсь. Наш серьезный настрой улетучился. Он доказал это, когда дразнил меня по поводу учащенного сердцебиения. Поэтому вместо этого я дразню его в ответ.

– Теперь, когда я знаю твою слабость, Уилли, я чувствую себя увереннее, чем когда-либо.

Он отвечает мне слащавой улыбкой.

– О, Эд, ты что, ни слова не слушала из того, что я говорил? Я не могу целовать кого-то, когда меня не стимулирует влечение. Это не значит, что меня трудно привлечь.

«Не значит»? А как же иначе? Если бы его было легко привлечь, разве он бы не смог поцеловать Грету Гартер? Возможно, я видела ее выступление лишь однажды, но я точно знаю, что она ослепительна. Черт, я бы и сама ее поцеловала, просто чтобы узнать, как описать ощущение таких сочных губ. Честно говоря, я бы, наверное, сделала все, что она попросит. Но вслух я этого не произношу.

Высокомерно приподнимаю бровь.

– Тогда посмотрим, кто из нас лучший соблазнитель. Я кое-чему научилась этим вечером. – Я поднимаю ладонь и шевелю кончиками пальцев, имитируя движение первой пары, которую мы видели. Я до сих пор под впечатлением от того, как он касался сокровенных мест своей возлюбленной.

– Никогда больше не повторяй этот жест, – говорит Уильям, хватая меня за руку и увлекая обратно в коридор. Похоже, он всерьез настаивал на том, чтобы мы держались за руки.

Я могла бы легко вырваться... но не делаю этого. И пока мы покидаем главный зал с его прекрасными извивающимися обнаженными телами, мой взгляд невольно возвращается к лицу Уильяма. На его губах играет забавная усмешка, и я не могу не признать, что его улыбка – лучшее произведение искусства среди всего, что я здесь увидела.

Глава 15

Эдвина

Яникогда прежде так остро не ощущала чьего-то присутствия, даже не глядя в его сторону. И все же то, что Уильям рядом, невозможно игнорировать, даже когда мы стоим на разных концах зала, разделенные десятками людей. Я чувствую его взгляд на себе. Хотя скорее он ухмыляется.

Наше перемирие – если то, что случилось на балконе, можно так назвать – закончилось. Оно испарилось в тот самый миг, когда моя ладонь выскользнула из его, на пути из северного крыла. Вскоре после этого мы нашли в коридоре Джолин, расхаживающую взад-вперед, и когда она спросила, что задержало нас так долго и какие ужасы поджидали в таинственном крыле, мы с Уильямом обменялись взглядом. Одним-единственным взглядом, навеки похоронившим наши секреты между нами.

После этого я лишь обмолвилась Джолин о пауках. На том разговор и закончился.

Она с тех пор не отходит от Уильяма, цепляется за него, словно за спасательный круг, пока они беседуют в небольшой компании перед огромным камином. Камином, который почему-то делает комнату прохладнее, а не жарче, поскольку в нем бледно-голубым пламенем горят жемчужно-белые поленья. Странная магия фейри, несомненно, и я благодарна за нее. Хотя ночи при Дворе Солнца, кажется, прохладнее дней, при таком количестве гостей, такой активности и таком обилии спиртного, осмелюсь сказать, эта тесная комната была бы невыносимо душной без охлаждающей магии. Мы находимся в комнате отдыха на первом этаже, одной из немногих, не посвященных какому-либо искусству. Если, конечно, не считать выпивку и флирт искусством. Это место, судя по всему, идеально подходит для того, чтобы завязывать знакомства, что делает его просто созданным для целей нашего пари.

Я встречаюсь взглядом с Уильямом, наверное, в сотый раз, с тех пор как мы вошли в комнату. Уголок его губ приподнимается, он постукивает по каминной полке, о которую опирается. Мой взгляд переходит на его кончики пальцев. На мгновение меня пронзает воспоминание о том, как он приподнял мой подбородок именно этим пальцем. До того, как стал дразнить меня насчет удовольствия. Затем я понимаю, на что он указывает. На маленькие часы, стоящие на полке. Стрелки показывают без четверти одиннадцать.

Он бросает мне многозначительный взгляд, говорящий: «Почти полночь». Мое презрительное выражение лица отвечает: «Я в курсе».

Уильям наклоняет голову, указывая на девушку, висящую у него на руке. Высокомерный изгиб его брови сообщает, что его победа этой ночью гарантирована. И он не ошибается. Джолин обвила его руку обеими руками, ее щеки горят румянцем от выпивки, которую ей каким-то образом удалось употребить, не отпуская Уильяма. Она полна решимости увести его сегодня в постель и не скрывает своих намерений ни от кого. Острая колючка раздражения вонзается мне в грудь, прежде чем я вновь перевожу внимание на Уильяма.

«Вот и смотри на нее», – беззвучно говорю я ему, делая пренебрежительный взмах запястьем.

«А ты смотри на него», – беззвучно отвечает он, указывая подбородком на мужчину, на подлокотнике кресла которого я устроилась.

Я наивно похлопываю ресницами и наклоняюсь ближе к своему спутнику, пока наши плечи не соприкасаются. Вот так?

Уильям – не единственный, кто нашел себе партнера на ночь. Хотя мой пока еще скорее потенциальный. Его зовут Арчи, он человек и аспирант университета. Я приглянулась ему почти сразу, как мы вошли в комнату. Первоначально меня беспокоила разница в возрасте – ему двадцать три, а мне двадцать девять, – но его это нисколько не смутило. Скорее наоборот, это вызвало у него еще больший интерес.

Арчи замечает, что я наклонилась к нему, и сам поворачивается ко мне. С обезоруживающе милой улыбкой он поднимает ладонь и показывает пару игральных костей.

– Ты подуешь на них, Эдвина?

Румянец согревает мои щеки. Я едва знаю этого мужчину, чуть больше часа, а он уже называет меня по имени.

– Подуть на них?

– Наполнить их удачей.

Я качаю головой.

– У меня нет никакой магии, если ты...

Он смеется, как и другие, окружающие карточный стол. Арчи был занят игрой в карты и кости с несколькими однокурсниками. У большинства из них есть спутница, устроившаяся на подлокотнике кресла своего партнера, как и я, что, по словам игроков, приносит удачу. Арчи умолял меня стать его дамой удачи, но я понятия не имею, что это за ритуал с дутьем на кости.

– Ты такая милая, Эдвина. – Арчи смотрит на меня, его щеки раскраснелись, каштановые волосы растрепаны. Он носит очки, прямо как я, и, возможно, является самым милым мужчиной, которого я когда-либо встречала. Я бы с радостью назначила его на роль младшего брата одной из моих героинь. Или, возможно, более доброго, но тайно коварного соперника героя. – Дело не в магии, милая девочка. Это просто для удачи.

Я внутренне вздрагиваю. Никто никогда не называл меня милой девочкой, и, осмелюсь сказать, никто бы и не стал, если бы хорошо меня знал. И все же это освежающе – что незнакомец видит меня в таком свете.

Я делаю как он просил и дую на кости, затем поднимаю взгляд, чтобы снова найти Уильяма.

Поначалу он скрыт за проходящей мимо группой гостей, но как только они освобождают мою линию обзора, я тотчас нахожу глаза Уильяма, сузившиеся до прищуренного неодобрения. Я отвечаю ему высокомерным пожиманием плеч и наклоняюсь еще ближе к Арчи, перекинув руку через его плечи, пока он бросает кости, а затем переворачивает карту. Арчи ликует и обхватывает мою талию руками, усаживая меня полностью себе на колени. Мое лицо пылает, и я не знаю, куда деть руки. Одна рука все еще перекинута через его плечи, а вторую я нерешительно кладу на подлокотник. Я никогда раньше не сидела на коленях у мужчины и уж точно никогда не вела себя так фамильярно с незнакомцем на публике, но остальные женщины за карточным столом, кажется, совершенно комфортно себя чувствуют в аналогичных позах.

Я снова нахожу Уильяма. Лицо кажется бесстрастным, но выражение быстро обостряется. Он фыркает, будто мои усилия смехотворны, и каким-то образом умудряется высвободить руку из железной хватки Джолин, чтобы обнять ее за плечи. Ее лицо мгновенно озаряется. Возможно, это первый раз, когда он сам инициировал какое-либо прикосновение к ней. Она поворачивается к нему и обвивает обеими руками его шею. Его глаза расширяются, будто он не ожидал такой реакции. На кратчайший миг его высокомерие исчезает. Затем Уильям поднимает взгляд над ее головой, и мы снова смотрим друг на друга. Его надменная маска возвращается, после чего он кладет руки ей на талию. Хотя и не притягивает ее так близко, как Арчи притянул меня. Очевидно, это просто попытка меня перещеголять.

Поэтому я делаю еще один шаг вперед и кладу руку на грудь своего спутника. Уильям притягивает Джолин на дюйм ближе.

Я провожу рукой выше по торсу Арчи, пока она не останавливается у его ключицы. Почти в том же месте, где Уильям касался меня ранее. Затем я просовываю руку под воротник рубашки Арчи, пока под моей ладонью не оказывается лишь теплая плоть.

То, как Уильям резко вдыхает, то, как его челюсть напрягается, заставляет меня чувствовать, будто под моей ладонью его тело, его кожу я дразню. И это, по какой-то странной причине, волнует меня. Я отвечаю ему невинной улыбкой.

Взгляд Уильяма опускается на мои губы, и его собственные слегка приоткрываются.

Я поднимаю подбородок и провожу кончиком языка по верхней губе. Возможно, я выгляжу скорее как ящерица, чем соблазнительница, но то, как расширяются зрачки Уильяма, заставляет меня не обращать на это внимания. Я выпрямляюсь на коленях Арчи, приподнимая грудь и позволяя глубокому вырезу корсажа моего вечернего платья сделать остальную работу. Возможно, я и не самая пышнотелая, но знаю, как правильно зашнуровать корсет, чтобы наилучшим образом использовать то, что имею. Показать это в выгодном свете – дело осанки, а к подобным ухищрениям я обычно не прибегаю. Но сейчас...

Взгляд Уильяма скользит к моей груди...

Мой вид на него преграждает лицо Арчи. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, его губы захватывают мои в коротком, но уверенном поцелуе. Он ликует, а остальные игроки за карточным столом издают недовольные стоны. Должно быть, Арчи выиграл партию, но я не обращала на это никакого внимания. Не сдвигая меня со своих колен, он наклоняется вперед, собирает пригоршню фишек и кружков из яшмы – валюту Двора Солнца – и запихивает их в карман. Он улыбается мне, затем целует снова.

– Я знал, что ты приносишь удачу!

Я так ошеломлена двумя неожиданными поцелуями, что не могу вымолвить ни слова в ответ. К счастью, он уже сосредоточен на следующей партии, один из его приятелей начинает тасовать карты.

Я вынимаю руку из-под воротника Арчи, теперь чувствуя себя более скованной.

Взгляд Уильяма – словно зияющая черная дыра с другого конца зала, которую более невозможно игнорировать. Собрав волю в кулак, я встречаю его глаза, надеясь, что в моем взгляде читается торжество. Поцелуй не засчитывается в нашем пари – для этого нужна близость именно в наших спальнях, – но это шаг к тому, чтобы утвердить Арчи в роли моего любовника. Судя по тому, как непринужденно он касается меня и как охотно поцеловал, пригласить его в мое общежитие почти что верное дело. Во мне вспыхивает уверенность, и я дразню Уильяма кокетливым пожиманием плеч.

«Проще простого», – беззвучно произношу я.

Его глаза сужаются до прищуренного негодования. Затем появляется дерзость. Он притягивает Джолин еще ближе к себе. Она стоит ко мне спиной, но я могу сказать, что он прервал ее на полуслове. Вероятно, это был очень односторонний разговор, судя по тому, как он был поглощен мной, но теперь она замирает в его объятиях. Уильям переводит внимание на нее и одаривает той самой глупой соблазнительной ухмылкой. Ее тело тает в его руках, и девушка наклоняет голову, позволяя мне слегка увидеть ее профиль. Ресницы опущены, губы приоткрыты в безмолвном приглашении.

Уильям бледнеет, его уверенность снова дает сбой. Гримаса, искажающая его черты, напоминает мне обо всем, что он рассказал мне сегодня вечером. Его борьбе. Его унижениях. Его неспособности целовать того, к кому он не испытывает влечения. Меня поражает внезапное желание броситься через всю комнату и спасти его. Я ерзаю на коленях Арчи, готовясь соскочить с них, когда взгляд Уильяма возвращается ко мне.

Я замираю.

Вопросительно приподнимаю бровь, но это лишь заставляет его губы коварно изогнуться. Арчи тянет меня, пока я снова не устраиваюсь у него на коленях, но я не могу оторвать глаз от Уильяма. В его жестокой усмешке есть вызов, от которого у меня перехватывает дыхание. Со странной смесью ужаса и ликования я наблюдаю, как он опускает свои губы к губам Джолин, все это время глядя на меня. Он не закрывает глаз, не отводит от меня взгляда, пока медленно и томно целует ее.

Кончики моих пальцев касаются губ прежде, чем я успеваю остановить их, следуя по пути, по которому его рот скользит по ее рту. Его внимание, прикованное ко мне, жжет сильнее любого пламени. Моя кожа пылает, словно обожженная его руками, его губами, хотя он находится даже не рядом со мной. Пусть он и обнимается с другой на том конце комнаты. Наши переплетенные взгляды связывают нас прочнее, чем любая нить, попирая и пространство, и разум...

Уильям прерывает поцелуй и наконец опускает взгляд на свою партнершу. Освобожденная от его взгляда, я ахаю.

Что... что, черт возьми, это было? Почему у меня перехватывает дыхание? Почему я чувствую себя так, словно меня прожарили на раскаленных углях? И что это за огненное тепло, что пульсирует между моих бедер?

Уильяма скрывает от меня новая группа гостей, прошедшая между нами, и они, кажется, решают обосноваться прямо в центре зала.

– Где ты остановилась? – отвлекает мое внимание Арчи. Только сейчас я понимаю, что он больше не играет в карты и кости. Должно быть, он проиграл уже в первом раунде.

Я моргаю, проясняя голову.

– В университетском общежитии.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Мы можем провести ночь вместе?

Не знаю почему, но я снова ищу Уильяма. Все, что я вижу, – это каминная полка и часы, которые тикают все ближе к полуночи. Уже больше одиннадцати.

Я поднимаюсь с колен Арчи и собираю всю смелость, на какую только способна.

– Пойдем в мою комнату.

Глава 16

Эдвина

Последний, кого я ожидаю увидеть у своей спальни по прибытии в общежитие, – это Уильям. Он прислонился к закрытой двери, скрестив руки на груди, оодной ногой подпирая стену. Он и Джолин добрались до общежития раньше нас, хотя мы с Арчи покинули Сомертон-Хаус первыми. Потребовалось всего несколько минут, чтобы столкнуться с ними. Или, точнее говоря, чтобы Уильям нагнал нас, требуя объяснить, почему я покинула вечеринку и свою соседку по комнате без единого слова. После чего я пробормотала, что мы все знали – Джолин не будет моей соседкой сегодня ночью. Джолин сияла, в то время как Уильям выглядел убийственно. Вероятно, он надеялся саботировать мою попытку заполучить любовника.

После этого Арчи настоял на том, чтобы идти позади, чтобы мы могли немного уединиться. Через несколько минут они ушли так далеко вперед, что я уже их не видела. Во мне зрела уверенность, что к моменту моего прибытия Уильям уже будет укладывать Джолин в свою постель. Эта мысль вызывала у меня иррациональный гнев всю дорогу сюда, хотя я не уверена почему. Было бы глупо надеяться, что только я заработаю очко в нашем пари сегодня, учитывая решимость Джолин.

Но если это так, то какого черта он стоит у двери моей комнаты? Абсолютно не верю, что Джолин передумала.

– Где Джолин? – спрашиваю я.

Его взгляд переходит с меня на Арчи и обратно, но он не отходит от стены.

– В моей комнате.

– Тогда почему ты не с ней?

Он поджимает губы, челюсть напрягается.

– Мне нужно кое-что спросить у тебя.

– Тогда спрашивай.

– Наедине.

– Все, что ты можешь сказать при мне...

– Это касается твоих исследований, – выпаливает он, наконец выпрямляясь и отходя от стены.

На его губах играет жестокая улыбка.

Я цепенею. Последнее, что мне нужно, – это чтобы Арчи узнал, что я использую его для исследований. Он даже не знает о нашем пари. Я испепеляю Уильяма взглядом, прежде чем повернуться к Арчи.

– Иди внутрь и жди меня.

На лице Арчи проступает обеспокоенность.

– Все в порядке? Если ты не хочешь разговаривать с ним, я... – Он бросает взгляд на Уильяма и тут же сникает. Я была бы готова поклясться, что он собирался сказать что-то смелое, как-то защитить меня, но, конечно же, одного взгляда на высокого поэта хватило, чтобы изменить его решение. Арчи ненамного выше меня, и он тонкий, как прутик. – Я подожду в твоей комнате.

Я открываю для него дверь.

– Я скоро буду.

Он движется к двери, затем останавливается. Одной рукой придерживая меня за поясницу, он оставляет поцелуй на моей щеке. Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения, но Арчи быстро отстраняется.

Как только он переступает порог моей комнаты, я закрываю дверь и бросаюсь к Уильяму.

– Какого дьявола ты...

Я всего в нескольких футах от него, когда он делает шаг, сокращая дистанцию. Я отскакиваю назад, но он не отступает, повторяя мое движение, и своим телом заставляет меня развернуться. За несколько неуклюжих шагов я обнаруживаю, что стою спиной к стене рядом со своей дверью, прямо там, где он только что прислонялся. Камень все еще хранит тепло его тела, а когда он нависает надо мной, уперев руки в стену по бокам от моей головы, меня пронзает странное видение: будто меня зажали между двумя Уильямами – живым передо мной и теплой тенью его тела у меня за спиной.

Ох.

Ох, мне бы записать это! А что, если бы тень была разумной? У меня практически слюнки текут, пока я представляю потрясающую любовную сцену, которая получилась бы из этого...

– Вини, – говорит он, выдергивая меня из моих фантазий. Его голос – низкий шепот. – Ты и вправду хочешь этого?

Его лицо так близко. Тусклый свет коридора, то, как он наполовину погружен во тьму, делает интенсивность его взгляда еще более притягательной. Но... о чем он меня спрашивает? Его близость заставляет меня забыть, где я вообще нахожусь и о чем, черт возьми, мы говорили.

– Хочу ли я... чего?

– Ты и вправду хочешь переспать с ним? – сквозь зубы произносит он, кивая в сторону моей закрытой двери.

Ах да. Я делаю свое выражение лица непроницаемым и поднимаю подбородок.

– Конечно, я...

Уильям снимает одну руку со стены, чтобы закрыть мне рот, обрывая мои слова.

– Не спорь просто ради спора. Чтоб тебя, Вини, подумай. Ты хочешь его?

Мои губы покалывает там, где его ладонь к ним прижимается. И теперь его лицо еще ближе. Он смотрит мне в глаза, его вопрос повис в воздухе. Уильям удерживает мой взгляд с гораздо более серьезным намерением, чем это было ранее, когда он целовал Джолин. Я не могу не вспомнить жар, что прокатился по мне при виде этого действа.

– Ты. Хочешь. Его?

Грудь тяжело вздымается, во мне ревет слово «нет». Но я не могу его произнести. Мне нужно выиграть пари, и у него не получится меня саботировать. Я толкаю его руку, и он без сопротивления отпускает мой рот.

– Почему тебе так трудно поверить, что я могу сама решать?

Он возвращает руку на стену рядом с моей головой.

– Ты не выглядишь увлеченной. Твое тело напрягается каждый раз, когда он тебя касается.

Я фыркаю.

– Знаешь ли, тот факт, что ты не можешь целовать того, к кому не испытываешь влечения, не значит, что я тоже не могу.

– Значит, ты признаёшь это. Ты не испытываешь к нему влечения.

– О, я нахожу его привлекательным. Я думаю, он очень милый.

Он смотрит на меня со слащавым выражением.

– Милый. То есть как щенок? Как возбуждающе.

– Я, между прочим, люблю милых мужчин. Они куда лучше, чем высокомерные чудовища вроде тебя.

– Если ты так любишь милых мужчин, то проводи время, выбирая того, кто тебе искренне нравится. Ты можешь выбирать себе любовников, Эд. Тех, к кому ты испытываешь влечение. Зачем довольствоваться первым, кто проявил к тебе интерес?

Он это серьезно? Он и вправду думает, что я могу выбирать себе любовников? Какой невежественный дурак. Только потому, что он всю свою жизнь прожил, не испытывая недостатка в заинтересованных пассиях, не означает, что остальные могут жить так же. Я не похожа на него. У меня нет толпы любовников, которых я могу призвать по первому зову.

Я не так привлекательна, не так очаровательна, как он. Кроме того, даже если бы я и захотела выбрать любовника, отличного от Арчи, я была слишком отвлечена Уильямом этим вечером, чтобы сделать что-либо, кроме как довольствоваться первым мужчиной, которому я понравилась.

– Это лицемерие с твоей стороны, – выдаю я. – Ты ожидаешь, что я буду разборчива в том, кого привожу в постель, в то время как твоя избранница чуть ли не сама упала тебе в руки. Ты даже не старался.

Одна из его рук на стене сжимается в кулак, затем раздается раздраженный рык.

– Ты ничего не знаешь о моей избраннице.

Он делает акцент на последних словах, но я не понимаю, к чему он клонит. Он думает, что я оскорбляю Джолин?

– Проклятье, – говорит он, качая головой. – Ты вообще ничего не понимаешь.

– Именно поэтому я и провожу исследования. А теперь, если ты меня извинишь...

Я поворачиваюсь, чтобы проскользнуть под его рукой, но он перемещает ее, теперь упирая ее рядом с моей талией. Я снова прижимаюсь спиной к стене. Его другая рука находится чуть выше моего плеча, его тело запирает меня в клетку. Сердце колотится о ребра.

– Он человек, – с недовольством произносит Уильям. – Я думал, ты хочешь изучать любовников-фейри.

Я распахиваю рот. Откуда он знает? Но конечно же он знает. Слышал тот же разговор, что и я. Наверняка помнит, как Дафна и Монти говорили о неточностях в описании моих персонажей-фейри.

– Есть исследования, а есть наше пари, – отвечаю я, стараясь сохранить голос как можно более ровным. Я не позволю ему насладиться моим смущением, если это лишь очередная его выходка, как та, что была на балконе. – Если я не могу получить и то и другое от одного партнера, я буду довольствоваться одним.

Уильям опускает голову и медленно выдыхает.

– Есть другие способы исследовать. Более безопасные. Если ты собираешься заниматься бессмысленным сексом с кем-то, кто тебе даже не нравится, тогда... – Наконец он поднимает голову и снова встречается со мной глазами. В его взгляде жар, смешанный с чем-то, что напоминает мне о той уязвимости, что он показал мне на балконе. Его следующие слова заставляют мой пульс биться, точно птица в клетке: – Используй меня.

Я моргаю, глядя на него и пытаясь осознать его слова.

Он делает шаг ближе, наши тела разделяют лишь дюймы.

– Используй меня, – говорит он, и его тон тверд. Решителен. – Используй меня, как ты сделала в северном крыле. Ты хочешь роман с любовником-фейри и очко в нашем пари? Я дам тебе и то и другое. Свободный пропуск. Просто произнеси эти два слова, Вини. Свободный пропуск.

Он так близко, его дыхание смешивается с моим. Я чувствую его вкус, легкий оттенок спиртного, и ловлю себя на том, что наклоняюсь ближе, желая большего. Будут ли его губы на вкус такими же? Если я произнесу эти два слова – свободный пропуск, – удовлетворит ли это мое любопытство?

Интеллектуальное любопытство, конечно. Только это.

Я говорю себе это, но трепетание в животе подсказывает, что, возможно, это нечто большее. Возможно, это... желание.

Он снова заговаривает, и я обмякаю у стены, становясь податливее с каждым его словом.

– Скажи это. Скажи, и ты получишь свое преимущество, а я останусь ни с чем. Даю слово. Обещание фейри. Делай со мной все, что захочется. Я позабочусь о том, чтобы это обернулось чем-то бо́льшим, нежели простым академическим исследованием. Я позволю тебе выяснить, какое именно прикосновение тебе нравится больше всего, какая поза, а затем сделаю все это твоей недостижимой наградой. Я буду дразнить тебя, мучить, пока ты не станешь умолять меня, хныча и скуля, как одна из твоих героинь. И тогда, когда ты больше не сможешь этого выносить, я дам тебе то, что ты хочешь. Я буду касаться тебя всеми способами, которые тебе нравятся. А после... заставлю тебя испытать блаженство.

Я прикусываю губу, чтобы подавить вздох, поднимающийся к горлу. Мое дыхание становится прерывистым и коротким, колени подкашиваются.

– Используй меня, – шепчет он над моими губами, и, боже правый, я не могу вспомнить ни единой причины не сделать именно то, о чем он говорит. Даже мысль о его губах, так недавно касавшихся губ другой, не может остудить внезапный огонь, пылающий в глубине моего нутра. Я не могу остановить иррациональную уверенность в том, что меня он бы поцеловал лучше. Что я поцеловала бы его лучше, чем Джолин или кто-либо еще.

Рука рядом с моей талией медленно приближается по стене, пока не останавливается у моего бока. Малейшего поворота его запястья было бы достаточно, чтобы он схватил меня. Мне интересно, насколько крепкой будет его рука на моей талии. Интересно, скользнет ли она сначала по моему бедру и ягодицам или изогнется вокруг моей груди...

– Уильям.

Я напрягаюсь от голоса, что раздается вдали. Это Джолин, и она идет из мужского общежития дальше по коридору. Хотя воспоминание о том, как Уильям целовал Джолин, лишь усиливало мою тягу к нему, мысль о ее реальном присутствии изгоняет этот нелогичный пыл. Я выпрямляюсь и ожидаю, что Уильям отойдет от стены, но он не делает этого. Он остается на месте, будто ему не стыдно быть пойманным женщиной, за которой он должен ухаживать. Его бровь приподнята в вопросе, призрак его последних слов по-прежнему здесь, в пространстве между нами.

Используй меня.

Как же близка я была к тому, чтобы поддаться. Но... но он не мог иметь это в виду на самом деле. Факт остается фактом: он поцеловал Джолин. А это означает, что он испытывает к ней влечение. Она та, с кем он хочет провести ночь.

Я кладу руку ему на грудь и отталкиваю его. Уильям позволяет мне это, пусть и достаточно силен, чтобы противостоять моим усилиям.

– Ты и вправду хороший актер, – говорю я, и в голосе моем дрожь. – Но ты просто пытаешься сорвать мои планы.

– Думаешь?

Я бросаюсь к своей двери, отчаянно желая создать между нами расстояние. Я цепляюсь за ручку, словно это спасательный круг.

– Лучше займись своей личной жизнью и не лезь в мою.

Джолин снова зовет Уильяма по имени, и на этот раз она появляется в поле зрения. Он бросает взгляд в ее сторону, а я пользуюсь возможностью и сбегаю в свою комнату.

Едва захлопнув за собой дверь, я прислоняюсь к ней, запрокидывая голову с тяжелым вздохом. Даже несмотря на то, что нас разделяет несколько футов и дверь, я по-прежнему чувствую присутствие Уильяма. Вспоминаю о руках, которые так и не коснулись меня. Ощущаю вкус спиртного в его дыхании. Жар разливается по всему телу, и я отчаянно хочу снять с себя несколько слоев одежды.

Я тянусь к застежкам платья на спине, когда движение заставляет мою руку замереть. Внимание резко переключается на одну из двух кроватей в комнате. Арчи возлег на одной из них, подложив руки под голову, полностью обнаженный и возбужденный.

Он подмигивает.

– Привет, милая девочка.

У меня екает в животе. Я совершенно забыла о нем.

Отвечаю ему усталой улыбкой, а взгляд скользит к его невпечатляющей эрекции.

– Как это ни странно, это уже второй раз за сегодня, когда это происходит.

Глава 17

Уильям

Язахлопываю за собой дверь спальни и тут же начинаю ходить из угла в угол. Комната маленькая, с двумя кроватями, двумя столами и шкафом, что не позволяет сделать больше нескольких шагов, прежде чем приходится разворачиваться и шагать в обратную сторону. Пальцы сжимаются в кулаки, сердце яростно бьется о ребра. Я чувствую, будто готов вырваться из собственной кожи.

– Как ты думаешь, что они делают? – бормочу я, проводя рукой по волосам, не заботясь о том, как они лягут. – Неужели она и вправду на это пойдет? Какая наглость! Я сказал ей, что дам свободный пропуск, но она выбрала его. Я мог бы сломать его как щепку.

– Уильям, я не понимаю, о чем ты говоришь.

Я замираю и поворачиваюсь лицом к девушке. К девушке, которой я не уделил ни малейшего внимания с тех пор, как мы покинули Сомертон-Хаус. Она беспокойно переминается с ноги на ногу, заламывая руки на талии. Ее вопрос пронзает мое взбудораженное сознание. Она права, о чем это я? Почему я расхаживаю по комнате, словно грозовая туча?

Она делает шаг ближе.

– Ты беспокоишься об Эдвине? Он что, еще один сомнительный тип вроде того льва-фейри?

– Нет, – говорю я, и это правда. Я не беспокоюсь о ней в таком ключе. Она не употребляла алкоголь сегодня, так что ее согласие осознанно. И все же моя грудь по-прежнему сжата яростью. Но по какому поводу ярость? Она не в опасности. Может, я просто раздражен, что она не поддалась на мои уловки?

В груди раздается крик: Да.

Неужели все дело в этом? Я... ревную.

К этому жалкому, ничтожному сорняку по имени Арчи.

– Тогда... тогда почему ты так расстроен? – спрашивает Джолин, снова прерывая мои мысли. – Я сделала что-то не так?

Беспокойство на ее лице остужает часть моего гнева, оставляя лишь глубокий колодец стыда. Как же бесцеремонно я вел себя с этой женщиной. Теперь последствия моих сегодняшних действий требуют расплаты. Это я втянул ее в эту игру. Я никогда не испытывал к ней влечения, а сегодня ухаживал за ней. Я даже поцеловал ее. Но этот поцелуй был не для Джолин, хотя она об этом не знает. Она и понятия не имеет, что я целовал ее лишь для того, чтобы позлить Эдвину. И лишь потому, что я смотрел на Эдвину, этот поцелуй вообще состоялся.

Это первый раз, когда я сделал нечто подобное. Первый раз, когда я по-настоящему поцеловал кого-то, к кому не испытываю влечения.

Проклятье, я должен испытывать влечение к Джолин. Она симпатична, это я могу признать, но истинное влечение – это нечто другое. После тех инцидентов с Мередит и Гретой Гартер мои вкусы стали более определенными. В мои университетские дни, когда я переспал с половиной своих знакомых, влечение было чисто физическим. Теперь же появился и эмоциональный аспект. Когда девушка просто симпатичная, или красивая, или сексуальная, из этого больше не составить полной картины влечения. По крайней мере, для меня. Конечно, подобные качества остаются определенным фактором, но что важнее – это неоспоримая тяга. Томление. Желание большего.

Подождите.

Разве это не значит... что я испытываю влечение к Эдвине?

Я провожу рукой по лицу и снова начинаю расхаживать. Ее образ заполняет мои мысли. Огненные волосы, всегда растрепанные. Эти очки, постоянно подталкиваемые выше по переносице, независимо от того, начали они сползать или нет. Запачканный подол ее платья в день нашей встречи. Ее босые ноги, когда она отказалась забрать свои туфли. Ее нрав. Ее гордость. То, как она лжет.

Мое сердце отзывается на каждое видение. На каждое воспоминание.

Тук.

Тук.

Тук.

Даже когда во мне пульсирует раздражение, ему вторит и нечто иное. Та самая тяга. Томление. Желание. Голод.

Нет, нет, нет. Этого не может быть. Я не могу испытывать к ней влечение.

Я не испытываю влечения к...

Я не...

– Черт, – бормочу я, с силой потирая подбородок.

Как, черт возьми, это произошло? До встречи с Эдвиной я был полон решимости ее невзлюбить. Она была той самой коварной писательницей, чья пьеса разрушила мою карьеру, и ее появление в «Полете Фантазии» было крайней нежеланным. Это означало, что я больше не являюсь единоличным владельцем тура «Бьющиеся в унисон сердца». Наши первые взаимодействия разожгли во мне дух соперничества. Мало того, она снова и снова привлекала мое внимание просто потому, что ее неприязнь ко мне была донельзя очевидной и забавной. Она была источником развлечения, не более того.

Не.

Более.

Того.

Верно?

Возможно, я и защитил ее пару раз, но первый случай был братским порывом по отношению к типичной деве в беде. Второй случай – укрытие ее от ужасов северного крыла – был вызван заботой о ее хрупкой человеческой природе.

Но в коридоре у ее комнаты...

То, как я говорил с ней. Предложение, которое я сделал. То, как я сказал, что сделаю с ней. То, что я хотел сделать с ней. То, что я все еще хочу сделать с ней.

Это не было ни шуткой, ни защитой.

Это ревность и желание.

Ради всего святого, я больше не могу себе позволить отрицать это. Я испытываю влечение к самой странной женщине, которую когда-либо встречал, и одно лишь признание этого открывает в моей груди пропасть – одновременно болезненную и приятную. Первое перевешивает второе, когда я вспоминаю, как неверно она истолковывала каждый мой флирт, прямо как в ту ночь, когда мы заключили наше пари. Она даже насмехалась надо мной по поводу моей «избранницы», тогда как именно ее я пытался заманить в свою постель. Именно на нее был направлен мой взгляд через весь зал в Сомертон-Хаусе. Как она могла это неверно истолковать? Как она может не знать?

Полагаю, я и сам не знал до этого момента...

Прикосновение к руке заставляет меня подскочить на месте. Я резко оборачиваюсь и нахожу рядом Джолин, смятение на ее лице теперь выражено ярче, чем раньше. Какого дьявола мне теперь с ней делать? Я ни разу даже не рассматривал возможность переспать с ней. Ни за что не смогу поцеловать ее снова. Одна мысль об этом вызывает тошноту, возвращая меня к пережитому с Мередит в северном крыле, с Гретой Гартер – на репетиции. Я делаю глубокий вдох, размышляя, как мягко отказать ей, не запятнав своей репутации поэта, которым она восхищается.

– Это из-за Джун? – спрашивает она мягким тоном.

– Джун, – повторяю я, и, едва слово срывается с моих губ, разум проясняется. Верно. Я могу использовать это. Отогнав мысли об Эдвине, я погружаюсь в свою роль Уильяма-Поэта. Я даже не пытаюсь изменить свое внешнее настроение, ибо неистово мечущийся по комнате мужчина, которого она видела, послужит мне как нельзя лучше.

– Воспоминания никак не замедлить, – говорю я, позволяя голосу дрогнуть. Она тянется ко мне, но я поднимаю руки. – Пожалуйста, не касайся меня. Я... я не могу позволить тебе касаться меня, пока я застрял в прошлом. Это было бы несправедливо по отношению к тебе. О, как бы я хотел быть здесь с тобой сейчас, но боль...

Она прижимает руки к сердцу.

– Ты можешь рассказать мне об этом. Я выслушаю.

Я расфокусирую взгляд и понижаю голос.

– Есть вещи, о которых я никому не рассказывал. Если я расскажу тебе, ты должна сохранить это в тайне.

Джолин с готовностью кивает, радуясь, что ей предоставили такой исключительный доступ к сокровенным мыслям и травмам Уильяма-Поэта. Я продолжаю свое представление с легкостью, настаивая на том, чтобы мы сохраняли дистанцию и сидели на отдельных кроватях, пока я рассказываю. Она проглатывает каждое мое слово, и это играет мне на руку. Чем больше я говорю и чем глубже погружаюсь в свою роль, тем больше могу отвлечься от мысли, что Эдвина, вероятно, – в этот самый момент – занимается любовью с другим мужчиной в противоположном конце коридора.

Глава 18

Эдвина

Япросыпаюсь от резкого движения и обнаруживаю, что под моей щекой лежит не подушка, а пергамент. Морщась, поднимаю голову и моргаю, купаясь в утреннем свете. Мышцы шеи и спины протестуют, когда я выпрямляюсь в кресле, в котором заснула. Я щурюсь, глядя на то, что находится передо мной, пытаясь сориентироваться. На мне лишь нижняя сорочка и корсет, а блокнот лежит открытым на столе, чернильница не закрыта.

– Доброе утро, – говорит бодрый голос, напоминая мне, почему я вообще проснулась.

Я поворачиваюсь в кресле, несмотря на протесты по-прежнему ноющих мышц, и вижу, как Джолин влетает в нашу комнату. Она бросает взгляд на мою кровать, где на подушке, которая должна быть моей, дремлет Дафна.

– О, хорошо, я рада, что здесь только Дафна. Я не хотела заходить, пока гость еще здесь. Я стучала, но ты не...

Ее слова обрываются, когда она встречается со мной взглядом. Джолин несколько раз моргает, прежде чем уголки ее губ вздрагивают.

Напрягаюсь. Я видела этот взгляд раньше. Он означает, что я сделала нечто смущающее. Руки летят к лицу. Что и следовало ожидать – там влажное пятно с подозрительно знакомой вязкостью слюны.

– Нет, Эдвина, оно по всей твоей щеке.

Хмурясь, я снова поворачиваюсь к столу и к маленькому круглому зеркалу, прислоненному сбоку. В отражении то, что так позабавило Джолин. Через всю щеку тянется клякса чернил. Когда я пытаюсь ее стереть, обнаруживаю, что кончики пальцев тоже испачканы чернилами. Последнее неудивительно, учитывая, что я писала всю ночь, но обычно я не засыпаю на полуслове.

Джолин с усмешкой ставит на стол рядом со мной дымящийся кувшин и протягивает мне ткань.

– Я захватила это по пути сюда. У меня нет времени, чтобы посетить студенческие ванны, увы, иначе не успею на поезд домой.

Мысль о том, из чьей комнаты она только что пришла – и почему ей так захотелось помыться, – пронзает мою грудь чем-то похожим на ненависть. Но Джолин – моя подруга, и я должна быть счастлива за нее, поэтому гоню это чувство прочь. Но спрашивать, как прошла ее ночь, я не стану. Это как тыкать в синяк.

Я беру ткань и наливаю немного воды в умывальник на своей тумбочке. Выжимая воду, которая пахнет лавандой, я спрашиваю:

– Ты уезжаешь?

– Да, утренним поездом обратно в Парящую Надежду. Но хватит обо мне. – Она садится на край моей кровати. Движение будит Дафну, которая ворчит и переворачивается на подушке. Джолин сияет, глядя на меня. – Как прошла твоя ночь с Арчи?

Я не отрываю взгляда от своего отражения, вытирая чернильные пятна со щеки. Мой желудок сжимается от ее вопроса.

– Э-э, ну... мы поцеловались.

– И? – Она подсаживается ближе, глаза горят ожиданием. Когда я больше ничего не добавляю, ее лицо вытягивается. – Подожди, это все?

Я кривлюсь, радуясь, что у меня есть занятие, чтобы отвлечься. Тру щеку энергичнее и небрежно отвечаю:

– Это все.

Я поджимаю губы, надеясь, что она поймет намек, что я не хочу об этом говорить. Как мне ей объяснить? Как признать, что мои мысли были так переполнены Уильямом после возвращения в комнату, что каждый раз, закрывая глаза, я видела его лицо, чувствовала его руки, слышала его слова? Как будто я снова была прижата к той стене, а Уильям шептал мне все, что сделает со мной. Это заполнило мое воображение, стерев образ обнаженного мужчины в моей постели и заменив его Уильямом. И к моему ужасу, это меня возбудило. Не Арчи, а Уильям.

Потому что этот мерзавец был прав. Я не испытываю влечения к Арчи. Ни малейшего. Конечно, он милый. Обаятельный. Самый восхитительный мужчина, которого я встречала. Но между нами не промелькнуло ничего, что могло бы разжечь желание.

Ничего, кроме мыслей об Уильяме.

Уильяме! Из всех людей.

Бороться с фантазией было бесполезно, и я даже попыталась позволить ей подпитать мой момент с Арчи. Но каждый раз, когда я чувствовала холодные тонкие губы Арчи, его пытливый язык, который он без церемоний запихивал мне в рот с энтузиазмом человека, будто бы ищущего сокровища в моих миндалинах, и его руки, нырявшие под мою юбку, прежде чем поиграть с другими частями моего тела, я возвращалась к своей менее приятной реальности. Я пыталась снова и снова погрузиться все глубже и глубже в свою фантазию, пока он целовал меня, касался меня. Но чем глубже я погружалась, тем дальше уходил мой разум. Когда же он возвращался в комнату отдыха в Сомертон-Хаусе и к тому моменту, когда Уильям встретился со мной взглядом, целуя Джолин, меня захлестывало волнение. Сексуальное, да, но и другого рода тоже. Такого, что пробуждает вдохновение. Оживляет слова на странице. В моем воображении разыгралась сцена между Ханной и Тимоти, и мне пришлось немедленно записать ее.

Я отстранилась от Арчи, который уже прекратил целовать меня и спрашивал, что случилось. По всей видимости, я уставилась в пустоту. Едва помню, что произошло потом, потому что мной овладела муза. Я бросилась к столу, попросив Арчи извинить меня всего на минутку. Следующее, что я помню, – это звук закрывающейся за ним двери. Я смутно осознавала, когда он попрощался и нежно поцеловал меня в щеку. Даже сейчас воспоминание туманно из-за того, насколько глубоко я была отвлечена, но знаю, что он был разочарован моим отказом.

Я опускаю ткань в таз, наблюдая, как жидкость мутнеет от чернил, и выжимаю лишнюю воду с яростной точностью. Я такая сволочь. Хотела бы я сказать, что это первый раз, когда я делаю нечто подобное, но это не так. Я всегда выбирала свое писательство вместо романтики, но этот опыт – это исследование – должно было поддержать мое писательство.

В этом виноват Уильям. Ему все же удалось саботировать меня, как он и хотел.

– Очень жаль, – говорит Джолин. – Уверена, ты ждала куда более волнующей ночи. Тем не менее, если вы целовались, ты заработала очко в своем пари с Уильямом. Полагаю, это означает, что ты впереди.

Ткань выпадает у меня из рук с плеском.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Что значит – я впереди?

Она опускает взгляд на свои руки. Хотя на ее губах играет мягкая улыбка, в позе нет волнения.

– Мы не переспали прошлой ночью. Ну, я спала в его комнате, но на кровати мистера Филлипса.

– Этот идиот так и не вернулся с вечеринки? – бормочет Дафна из своего свернутого положения. – Меня повысят со стажера до помощника редактора, только если он поручится за меня. Было бы здорово, чтобы он сегодня не оказался мертв.

Если подумать, я ни разу не видела Монти после того, как мистер Сомертон дал ему саше с Лунным лепестком. Что бы это ни было. Но мне сейчас не до Монти. Не после того, что сказала Джолин. Я сажусь на кровать рядом с ней. У меня не очень хорошо получается притворяться сочувствующей – да и вообще проявлять мягкие эмоции, – но сейчас я делаю все возможное.

– Ты, наверное, разочарована, – говорю я. – Ты приложила столько усилий, чтобы провести с ним ночь.

– Да, но... нет, я не могу быть разочарована. – Она тяжело вздыхает, и ее лицо озаряется мечтательным выражением. – То, что мы разделили, было глубже секса. Он рассказал мне то, чего никому не рассказывал. Доверился так, как никогда раньше не доверялся ни единой душе. – Она понижает голос до конспираторского шепота. – Он рассказал мне больше о ней.

– О ней? – Мой разум обращается к Мередит и Грете Гартер. Не знаю почему, но мысль о том, что он разделил ту же уязвимость с Джолин, заставляет мое сердце рухнуть вниз.

– О Джун, конечно!

Я хмурю брови.

– Джун?

– Ну, он до сих пор не подтвердил, так ли ее зовут. И не дал мне конкретных деталей... – Она хмурится, и ее голос затихает. Затем она качает головой. – Как бы то ни было, он был так расстроен после того, как проводил тебя и Арчи до твоей комнаты. Я была уверена, что чем-то обидела его. Но дело было вовсе не во мне. А в Джун! Должно быть, в нем пробудились болезненные воспоминания. Какое-то время он вел себя так, будто даже не знал, что я рядом! В конце концов мне удалось достучаться до него, и мы разделили самую прекрасную ночь. Он читал стихи, от которых у меня болело сердце, все они были о томлении, которое он чувствует, его желании быть ближе к кому-то, но ощущении, что его тянет назад прошлое. Нас разделяли отдельные кровати, и мы чувствовали себя несчастными влюбленными из трагической эпопеи. Этот опыт я никогда не забуду.

Я даже не знаю, что на это сказать. Странно, что Уильям был так расстроен из-за своей потерянной любви в присутствии Джолин, но ни разу не упомянул о ней мне прошлой ночью. У него было множество возможностей сделать это, когда он делился своим смущающим прошлым.

Джолин поднимается с кровати.

– Мне пора собираться на поезд. Думаю, я и так отсутствовала достаточно долго, мой жених наверняка с ума сходит. Уже, наверное, гадает, куда я подевалась.

Мой рот открывается.

– У тебя есть жених?

Она направляется к своей кровати и начинает складывать свои немногочисленные вещи в сумку.

– Да. Он инвестор в бизнесе моего отца. Практически незнакомец. У меня есть выбор: остаться работающей женщиной или выйти замуж, и я выбираю последнее. Мне нравилась работа модисткой, но я бы предпочла управлять собственным хозяйством. Особенно если это хозяйство – большое поместье.

– Понятно. – В моем тоне нет осуждения. Хотя я бы не выбрала замужество вместо независимости, ее выбор имеет право на существование.

– Он красив, и мне известно, что он желает меня, так что беспокоиться об отсутствии влечения между нами не стоит. Но до нашего дня свадьбы или пока он не завоюет мое сердце, я свободная женщина. Я собираюсь наслаждаться своей свободой так, как хочу. Ты ведь знаешь об этом все. Мы с тобой одного поля ягоды. – Она подмигивает.

Я улыбаюсь в ответ. У меня все еще не хватает духу сказать ей, что она ошибается насчет меня. Узнав о ней больше, я понимаю, что она куда опытнее меня.

– Теперь, когда у меня больше нет личной заинтересованности в твоем пари с мистером Хэйвудом, – говорит Джолин, – я могу всей душой болеть за твою победу. Ты сейчас впереди. Всего лишь на одно очко, но это уже что-то.

Ее слова учащают мой пульс. Если только Уильям не собрал секретные очки, о которых мне неизвестно, – что было бы невозможно, учитывая, насколько близко Джолин крутилась рядом с ним с тех пор, как присоединилась к нам, – у меня на одно очко больше, чем у него. Если я смогу оставаться впереди него, то выиграю издательский контракт.

Джолин понижает голос:

– Может быть, говорить это низко с моей стороны, но я все равно скажу. Если ты стала причиной расстройства Уильяма прошлой ночью... что ж, может, стоит повторить то, что ты сделала. Ты была последним человеком, с кем он разговаривал, перед тем как потерял голову из-за Джун. Можно с уверенностью заключить, что когда он расстроен из-за Джун, он слишком погружается в свои эмоции, чтобы обрести близость с кем-либо еще. Так что...

Наши губы изгибаются одновременно – две коварные заговорщицы приходят к одному и тому же выводу. Я по-прежнему не уверена, что спровоцировала его эмоции так, как считает Джолин, но понимаю, к чему она клонит. Она поощряет меня саботировать его.

– Может, это эгоистично с моей стороны, – говорит она, закрывая сумку, – но разрушение его шансов на романтику с кем-либо сыграет мне на руку.

– Как это?

Ее ухмылка расширяется.

– Я хотела бы оставаться последней, кого он целовал, как можно дольше.

Мое веселье разрезает острая боль... чего-то непонятного. Зависти? Гнева? Не знаю. Знаю лишь, что мысленно я внезапно снова оказываюсь в коридоре с Уильямом, ощущаю его ладонь на моих губах, чувствую дыхание – горячее и близкое, – пока он шепчет два слова, от которых у меня по спине пробегает холодок.

Используй меня.

А перед этим...

Свободный пропуск.

Скажи это. Скажи, и ты получишь свое преимущество, а я останусь ни с чем. Даю слово. Обещание фейри.

На этот раз я коварно улыбаюсь уже в одиночестве. Бедная Джолин недолго будет последней, кто целовал Уильяма Хэйвуда, потому что я точно знаю, как еще больше обогнать его в этом пари.

Два маленьких слова.

Одно обещание фейри.

Я собираюсь уничтожить своего соперника.

Глава 19

Уильям

Эдвина буквально излучает самодовольство, пока мы устраиваемся в купе поезда на пути к следующему пункту назначения. Могу лишь предположить, что мисс Вон в деталях рассказала ей о нашем вечере. О вечере, который полностью обошелся без поцелуев и прикосновений. О вечере, который обернулся победой для Эдвины и поражением для меня.

Если бы я думал здраво, когда вернулся в свою комнату с Джолин прошлой ночью, то мог бы заставить себя просто поцеловать эту девушку. Быстрое касание губами, чтобы остаться наравне с Эдвиной в нашем пари. Даже объятие могло бы считаться физической близостью.

Но факт остается фактом: я не думал здраво. Я думал об Эдвине. Скорее, был одержим. Хотя мое душевное состояние стабилизировалось до нейтрального, позволяя мне снова вжиться в роль поэта, есть одна вещь, которая не изменилась.

Влечение к женщине, сидящей рядом со мной в поезде.

Монти и Дафна устроились напротив нас. Я не стал спорить, когда вошел в купе и обнаружил, что единственное свободное место – рядом с Эдвиной. Решил, что сидеть рядом с ней будет лучше, чем там, откуда я мог бы то и дело на нее смотреть. Но такие предположения были абсолютной глупостью, ибо я слишком остро осознаю ее близость, аромат, каждое движение. Я не могу перестать улавливать любые изменения в ней, не могу перестать пытаться учуять на ней запах другого мужчины. Учитывая, что я фейри, мое обоняние острее человеческого. Более того, тип фейри, к которому я принадлежу – о котором я не люблю распространяться без необходимости, – делает меня особенно чувствительным к определенным букетам ароматов.

К моему облегчению, запах Эдвины в основном не изменился. Либо она хорошо помылась, либо Арчи не оставил на ней особого следа...

И почему я оцениваю ее запах? Ее привычки в мытье? Это не мое проклятое дело, и не важно, влечет меня к ней или нет. И... с каких пор я вообще так чувствителен к ее запаху? Я никогда не имел привычки обнюхивать людей, даже тех, кого желал. У каждого есть свой запах, и он бессмысленен. Просто данные, как оттенок чьих-то волос или глаз. Однако ее аромат поражает меня как удар по черепу: дразнящая смесь чернил, пергамента и воздуха после грозы.

Букет, от которого я начинаю дышать глубже, жаждая наклониться чуть ближе...

– Вчерашний вечер был великолепен, правда? – Голос Монти заставляет мой позвоночник застыть. Только сейчас я осознаю, что наклонился ближе к Эдвине.

Я меняю позу, поворачиваясь к окну. Пока поезд движется на восток, за окном мелькают окраины города.

– Где вы были весь вечер, мистер Филлипс? – спрашивает Эдвина.

Ее радостный тон вызывает во мне двойственную реакцию: с одной стороны, раздражение – ведь ее веселье прямо указывает на причину ее счастья. С другой – странное умиротворение, потому что... потому что со мной явно что-то не так, раз мне нравится звук ее голоса.

Она мне даже как личность не симпатична, но теперь меня радует ее запах и голос, и я необъяснимо тянусь к ее лицу и телу. А еще хочу уложить ее обнаженное тело перед собой и попробовать на вкус каждый дюйм ее плоти...

Я качаю головой и отодвигаюсь от нее еще на несколько дюймов. Уильям-Поэт не тает ни перед кем. Он резок, мрачен и соблазнителен. Его взгляд обращен лишь к его болезненному прошлому.

– Я провел ночь на крыше общежития, – говорит Монти. – Мистер Сомертон был прав насчет Лунного лепестка. Я не чувствовал такого расслабления уже несколько месяцев.

– Вот бы и мне поспать на крыше, – бормочет Дафна, многозначительно глядя на Эдвину.

Эдвина кривится. Монти смотрит то на одну, то на другую.

– О, что такое? Я что-то пропустил?

Эдвина яростно качает головой, но Дафна встает на все четыре лапы и оскаливает зубы.

– Мисс Дэнфорт, похоже, забыла о моем существовании прошлой ночью. В результате я была грубо разбужена действиями, к которым не должна была быть причастна.

Я сжимаю челюсть. Чего бы я только ни отдал, чтобы выпрыгнуть из этого поезда прямо сейчас. Последнее, что мне хочется слышать, – это подробности того, что Эдвина делала с Арчи.

Монти издает преувеличенный вздох.

– Ты забыла о нашей Даффи-дорогуше?

У Эдвины на лице возникает извиняющееся выражение, пока она теребит руки у себя на коленях.

– Мне так жаль. Но я отдала тебе свою подушку в качестве компенсации, помнишь?

Куница фыркает, но снова усаживается на задние лапы.

– Ты и правда отдала мне свою подушку.

– Если быть честным, – говорит Монти, обращаясь к Дафне, – тебе следовало этого ожидать. У мисс Дэнфорт ведь пари, которое нужно выиграть.

– Я не хотела ничего видеть, – бубнит Дафна. – Но благодаря этой трудоголичке мне и не пришлось.

Мой взгляд резко обращается к Дафне, пульс учащается. Я приоткрываю рот, вопрос жжет язык. Мне нужно, чтобы она немедленно прояснила, но... но...

Я выдыхаю. Уильяма-Поэта это не волнует. Уильяму-Поэту не нужно знать.

Монти усмехается, и я замечаю, что его прищуренный взгляд прикован ко мне. Затем, с ухмылкой, он переводит внимание на Дафну.

– Подробности расскажешь?

– О, думаю, Эдвина должна объяснить сама.

– Мы поцеловались, и этого мне было достаточно, – говорит Эдвина. – Он ушел, а я решила немного посидеть над романом.

Пасть Дафны открывается в чем-то похожем на дразнящую ухмылку.

– Она заснула на своем блокноте и проснулась с чернилами, размазанными по всей щеке.

Эдвина рассеянно проводит пальцами по щеке.

И все же я продолжаю зацикливаться на том, что она сказала. Она наконец дала мне то, за что можно зацепиться, не выглядя при этом влюбленным дураком.

Я поворачиваюсь к ней с приподнятой бровью.

– Так вы только поцеловались? После всех тех исследований, которые ты так рвалась провести с ним?

– Я ведь сказала тебе прошлой ночью, – сквозь зубы произносит она, и на ее лице недовольство, – не имело значения, предоставит ли Арчи материал для изучения, главное – заработать очко в нашем пари. То, что не удалось тебе. – Последнюю часть она говорит вполголоса, на ее губах застывает победная усмешка.

Монти наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

– Все становится интереснее. Отмотайте немного назад. О чем вы двое говорили прошлой ночью?

Мы с Эдвиной замираем одновременно. Встречаемся взглядами в один и тот же момент. Мое лицо бесстрастно, но она оправляется первой. Та победная усмешка снова на ее лице, и она переводит взгляд на Монти.

– Мистер Филлипс, поправьте, если я ошибаюсь, но правда ли, что когда чистокровный фейри произносит слова «я обещаю», последующее является таким же обязывающим, как и сделка?

– Почему ты спрашиваешь меня? – недоумевает Монти. – У тебя рядом сидит чистокровный фейри.

– Тогда Дафна. – Эдвина искоса бросает на меня взгляд всего на мгновение. – Я хочу услышать ответ от кого-то, кто не является талантливым актером.

Черт. Она что, догадалась об истине? Что я могу лгать не только на сцене, но и когда играю более тонкую роль в повседневной жизни?

– Это правда, – подтверждает Дафна. Тот дразнящий оскал возвращается. – Почему? Что пообещал мистер Хэйвуд?

Эдвина снова бросает на меня взгляд искоса, ее самодовольство расцветает точно роза. Это пробуждает во мне дух соперничества. Заставляет меня захотеть стереть это выражение с ее лица. Она поджимает губы, затем бормочет:

– Интересно, помнит ли он вообще.

Я фыркаю. Если она хочет играть в эту игру, я тоже могу. Поворачиваюсь к ней всем телом, закидываю одну ногу на другую, пока моя ступня не касается ее шелковой юбки, а затем упираюсь локтем в спинку сиденья.

– О, я помню, Вини. Не стесняйся. Скажи им. Скажи им, что я тебе пообещал.

К моему великому удовольствию, ее улыбка дрожит, а поза становится скованной. Я не отвожу глаз от ее профиля, бросая ей вызов не отступать. Наконец она поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом. Ее дыхание сбивается, движение заметно даже сквозь складки и сборки ее белой блузки с высоким воротником.

– Если подумать, – вставляет Монти, поднимаясь со скамьи, – пожалуй, я пойду в курительный вагон. Составишь компанию, Даф?

Дафна спрыгивает со скамьи.

– Потому что ты чувствуешь то же, что и я?

– Да, моя маленькая милая куница, – говорит Монти, достигая двери нашего купе. – Это запах сексуального напряжения. Мы оставим вас наедине.

Щеки Эдвины полыхают багрянцем, когда они закрывают за собой дверь.

– Это вовсе не оно, – бубнит она, подталкивая дужку очков.

Я наклоняюсь ближе.

– Разве нет?

Ее грудь снова тяжело вздымается, самообладание разрушено.

– Ты... Я же даже тебе не нравлюсь. Зачем...

– Я предложил тебе трахнуться, Эд, а не жениться на тебе.

– Да, но после всего, что ты мне рассказал, ты же не можешь... делать что-то со мной, разве только...

– Вини.

Ее выражение лица сменяется хмурой гримасой.

– Что?

– Если ты хочешь, чтобы я сдержал обещание, перестань все усложнять. Не волнуйся о том, смогу ли я адекватно выполнить свою роль, основываясь на том, что я рассказал тебе на балконе. Просто поверь, что смогу.

На ее лице мелькает удивление. Неужели она начинает понимать? Что влечение – или, скорее, его отсутствие – не будет проблемой между нами? То, как ее дыхание продолжает срываться прерывистыми вздохами, придает мне смелости. После всех ее попыток вывести меня из равновесия приятно осознавать, что я могу отвечать ей тем же.

Я слегка наклоняю голову, и мой взгляд падает на ее губы.

– По-прежнему не веришь? Я могу прямо сейчас это сделать.

– В этом нет смысла, – отмахивается она, хотя в голосе звучит неуверенность, противоречащая ее словам. – Двери в купе могут быть закрыты, но спальней оно все же не считается. Если я использую свой свободный пропуск, как ты это назвал, это не зачтется в нашем пари.

Я слегка приподнимаю уголок губ, возвращаясь взглядом к ее глазам. В линзах очков отражается солнце, и на миг ее глаза становятся двумя слепящими пятнами света – миг, который кажется мне слишком долгим. Когда блик проходит, я говорю:

– Мы могли бы потренироваться.

Она фыркает.

– Это общественное место. Я знаю, как ты относишься к занятиям любовью в общественных местах.

– Мне оно не кажется таким уж общественным.

Ее губы приоткрываются, и на кратчайший миг она выглядит так, будто действительно рассматривает мое предложение. Затем она качает головой и отводит взгляд.

– Ты пытаешься отвлечь меня. Все, что я хотела знать, – серьезно ли ты относишься к своему обещанию. Если да, это все, что нам нужно обсудить. Я использую свой свободный пропуск против тебя, когда ты меньше всего будешь этого ожидать. Для исследований. – Она добавляет последнюю часть со строгим взглядом, а после снова отворачивается.

– Возможно, ты закончила говорить о моем обещании, но я – нет.

Она закатывает глаза, по-прежнему не глядя на меня.

– Ты не можешь взять его обратно.

– О, я не забираю его обратно. Я лишь хочу пересмотреть условия. Если у тебя есть свободный пропуск, я тоже его хочу.

Она резко возвращает взгляд ко мне, глаза широко раскрыты.

– Прошу прощения?

– Я тоже хочу свободный пропуск, чтобы использовать его против тебя. Один, без срока годности. Я предлагаю создать единственный свободный пропуск, который мы будем передавать друг другу. То есть сейчас он у тебя, но как только ты им воспользуешься, следующий ход будет за мной. И так далее.

– С какой стати я на это соглашусь? В нынешнем положении я могу использовать свой свободный пропуск в следующий раз, когда ты найдешь любовницу, и у меня будет два очка против твоего нуля.

– Да, но подумай, сколько еще возможностей саботировать меня ты получишь.

Она несколько раз моргает, глядя на меня.

– У меня будут эти возможности только в том случае, если ты воспользуешься пропуском и вернешь его мне.

– Именно.

Ее глаза сужаются до щелочек, пока она оценивает возможности.

– Если мы постоянно будем пытаться саботировать друг друга, то, возможно, никогда не накопим очков с другими любовниками.

Не уверен, не пригрезилось ли мне это, но на ее лице будто бы промелькнуло облегчение – в моей же груди оно отозвалось безошибочным эхом. Тем не менее я делаю все возможное, чтобы скрыть его за высокомерной маской.

– Возможно, я дал тебе понять, что у тебя есть выбор, Вини. Но его нет. Хотя я и обязан выполнить свое обещание, мы не заключали формальную сделку с обязывающими условиями. Это означает, что я могу изменить условия его выполнения – что я сейчас и делаю. Я позволю тебе воспользоваться твоим свободным пропуском, но только если получу такой же. Ты согласна на эти условия?

Она снова сужает глаза, ее пальцы тревожно барабанят по коленям. Затем руки замирают, лицо становится бесстрастным, когда до нее доходит понимание.

Да, я тоже это осознаю. Если мы продолжим саботировать друг друга и ни один из нас не наберет очков с кем-либо еще, она всегда будет оставаться на одно очко впереди меня благодаря ее поцелую с Арчи. И если я так и не верну пропуск ей после того, как она использует его со мной, у нее будет преимущество в два очка, по крайней мере на какое-то время.

Это риск для нас обоих, но я все равно намерен играть с ней и обернуть это в свою пользу. Факт остается фактом: я более способный и опытный соблазнитель из нас двоих. Возможно, я и забыл о нашем пари прошлой ночью, но в следующий раз буду готов. Эдвина – не единственный человек на острове, к кому я способен испытывать влечение. Я могу зарабатывать очки. И если она откажется поддаваться на мою приманку со свободным пропуском, я стану делать все, чтобы изводить ее. Бесить. Возбуждать. Пока она не начнет умолять меня позволить ей им воспользоваться.

– Ладно. Я согласна с условиями насчет свободного пропуска. – Она произносит это с неохотой, но то, как поджаты ее губы, говорит мне о том, что она скрывает улыбку. Эта девица думает, что уже победила, но наша игра только начинается. Подняв подбородок, Эдвина снова смотрит прямо перед собой.

На бледной коже ее шеи, чуть выше кружевного воротничка, выделяется темное пятно. Я хмурю брови, наклоняя голову в сторону, чтобы лучше разглядеть.

Она замечает, что я уставился.

– Что?

Я указываю на сторону своей шеи, зеркально отражающую расположение пятна.

– У тебя здесь что-то есть. Возможно, чернила.

Ее щеки розовеют, и она трет пятно не с той стороны. Я качаю головой, и она скребет другую сторону. Пятно даже не сдвигается.

– Дай я. – Прежде чем успеваю передумать, я убираю руку со спинки сиденья, отодвигаю ее руку в сторону и слегка провожу большим пальцем по пятну. Как и ее собственные попытки, мои тоже оказываются бесплодными.

Или... не совсем. Но в другом смысле.

Я смотрю на ее профиль как раз вовремя, чтобы заметить, как ее ресницы трепещут от моего прикосновения. Пульс бьется под моим большим пальцем, заставляя тонкую струну ее горла вибрировать.

Что-то в этом бешеном пульсе заставляет мой собственный скакать. Живот сжимается, наполовину от желания, наполовину от гордости, ведь я осознаю, что простое движение моего большого пальца имеет над ней такую власть. Насколько еще я могу ее растревожить?

– Не двигайся, – говорю я низким голосом. Наклоняюсь дюйм за дюймом, наполовину ожидая, что она отстранится, когда мое лицо приблизится к ее шее. Эдвина замирает, даже когда я опускаю рот к ее воротничку. Даже когда мои губы прижимаются к ее коже. Пульс становится еще быстрее, и меня наполняет ее запах. Я размыкаю губы и медленно провожу языком по пятну, ощущая вкус горьких чернил, соли ее кожи и чего-то цветочного, похожего на мыло или ароматическое масло. Она издает самый тихий писк, звук, граничащий со стоном. Мое дыхание сбивается, когда я представляю, какие еще звуки я мог бы из нее вытянуть. Я почти готов попробовать...

Но нет. Она не получит этого даром. Если Эдвина хочет большего от меня, пусть умоляет меня теми двумя словами.

Свободный пропуск.

Я отстраняюсь от нее – чернильного пятна больше не видно – и возвращаю руку на спинку сиденья. Она поворачивается ко мне лицом, ее выражение – смесь ужаса и восторга.

– Ты только что меня лизнул.

Провожу большим пальцем по нижней губе.

– Не за что, – отвечаю я с подмигиванием.

Я никогда не видел такого оттенка малинового, какой расцветает на ее щеках. Она прикрывает рот ладонью, будто вспоминая изданный ею звук, затем решительно отворачивается от меня, ее взгляд обращается к двери купе.

Наконец и я отворачиваюсь от нее, приходя в себя от нашей горячей перепалки, и выскальзываю из своей роли...

Или возвращаюсь в нее?

Меня осеняет. Все, что я только что сделал. Все, что сказал. Я ничего из этого не задумывал. Как она умудряется вытягивать из меня эту грань? Ту, что бросает ей вызов быть отважнее, только чтобы самому пойти ва-банк и превзойти ее. Ту, что снова и снова меряется с ней силами – не для того, чтобы раздавить, а чтобы видеть, как она бросается на меня в атаку.

Кто я рядом с ней, черт возьми? Тот самоуверенный соблазнитель, каким был минуту назад, или осоловевший глупец, что снова начинает ловить каждый ее вздох и втягивать ее запах? Быть может, я – и тот и другой одновременно.

Дверь купе открывается, и Эдвина подается вперед, будто отчаянно жаждая этого вмешательства. Монти входит вразвалочку, а за ним следует Дафна.

– О, хорошо. Никто ни на кого не накинулся. – С этими словами он кидает два темно-зеленых бархатных пледа мне и Эдвине.

Она осматривает свой.

– Зачем это?

– Разве ты не читала маршрут? – говорит Монти, усаживаясь напротив нас. Дафна устраивается поудобнее в своем пледе, а мистер Филлипс расстилает свой на коленях. – Как только мы пересечем границу, станет холодно.

– Ах да, – вспоминает Эдвина, расстилая плед поверх своей юбки и используя возможность увеличить расстояние между нами. – Мы направляемся во Двор Зимы.

Ее нейтральный тон говорит мне, что она не осознаёт значения нашего пункта назначения.

Я неловко ерзаю на месте, плед сложен рядом со мной. Уильям-Поэт страшится нашей следующей остановки. Он боялся ее с самого начала. Надеялся, что Эдвина так никогда и не узнает, что ее там ждет. Потому что Двор Зимы – это дом самого важного и влиятельного поклонника Эдвины. Королевы. Женщины, которая вознесла «Гувернантку и Распутника» на пьедестал славы в Фэйрвэйве. Уильям-Актер в ужасе от нашего пункта назначения не меньше, чем поэт, ведь как ему не испытывать неприязни и к Эдвине, и к ее знаменитой поклоннице за ту самую театральную постановку, что украла его карьеру?

Тем временем Уилл...

Я медленно вздыхаю, замечая движения Эдвины, пока она укутывается в свой плед. Вкус ее кожи будто искрится у меня на языке.

Уилл считает Эдвину блестящей. Прекрасной. Колючей занозой в своем проклятом боку и все же почему-то наслаждается этим.

Наблюдая, как пейзаж за окном сменяется с голубого неба на пухлые белые облака, я позволяю себе признать: Эдвина гораздо лучше, чем она сама думает.

Полагаю, пришло время, чтобы она тоже это узнала.

Глава 20

Эдвина

После насыщенного событиями пребывания при Дворе Солнца мне необходимы несколько дней, чтобы расслабиться и прийти в себя. Следующая наша встреча с читателями назначена только на середину недели, и у меня как раз есть такая возможность. Что может быть лучше для отдыха, чем роскошный отель посреди зимы? Ничто так не кричит «оставайся в уюте в помещении», как отель «Верити» в самом центре города Вернона, при Дворе Зимы.

Наши комнаты – роскошные, богато обставленные и прогретые до совершенства. Каждый прием пищи проходит в элегантном общем зале для трапез или доставляется прямо к нашим дверям. Вид из окон – падающие хлопья снега, улицы и магазины, укутанные белым покрывалом, возвышающиеся заснеженные вершины вдали – предоставляет идеальный способ насладиться прекрасной погодой, не выходя на улицу.

Однако ничто не расслабляет больше, чем передышка от Уильяма. Комната, которую я делю с Дафной, находится по соседству с той, где живут Уильям и Монти, но мы почти не видимся в течение следующих пары дней. Риск того, что Уильям заработает очки в нашем пари, минимален. Монти сообщил нам, что Вернон – курортный город, ориентированный в первую очередь на туристов-людей. Здесь ценятся человеческие приличия. В отеле нет шумных сборищ, нет возможностей пообщаться с незнакомцами без предварительных формальных представлений. Это не то место, где можно завести мимолетный роман с первым встречным.

И все же...

Не помешало бы проверить.

Взгляд на часы, стоящие на камине, показывает – минуло десять вечера. Я ужинала с Монти и Уильямом несколько часов назад и видела, как после этого Уильям вошел в свою комнату с усталым зевком. Зевком, который я изобразила в ответ для вида. Вот так мы и ведем себя последние пару дней. Притворные зевки. Молчаливое подчеркивание того, что впереди очередная ночь без событий.

Но действительно ли она без событий? Я знаю, что моя – да.

А что, если Уильям притворяется?

Он знает, что я не использую свой свободный пропуск, если только не ради саботажа. Если он хочет украсть выигрышное очко, когда я меньше всего этого ожидаю, сейчас – самое время.

Я босиком пересекаю мягкий кремовый ковер в своей комнате, направляясь к дубовому гардеробу. Достаю один из темно-бордовых бархатных халатов, висящих там. Накидываю его поверх нижней сорочки и подхожу к двери. Прижав ухо к дереву, я прислушиваюсь к шагам в коридоре. К счастью, Дафны нет рядом, чтобы подшучивать над моим странным поведением. С тех пор как мы прибыли в Вернон, она проводит бо́льшую часть времени на улице. Оказывается, кунице по душе снег.

Не услышав ничего необычного в коридоре, я приоткрываю дверь и выглядываю. Лампы горят тускло, отбрасывая мягкое золотистое сияние на стены из слоновой кости и шалфейного броката. Час назад я услышала характерный звук закрывающейся двери Уильяма, а это означает, что либо он, либо Монти – или оба – покинули комнату. Я пыталась тогда подсмотреть, но успела заметить лишь промелькнувшее движение, когда кто-то скрылся за поворотом коридора. Возможно, это просто Монти вышел к мужской компании, что расположилась в столовой с сигарами и бокалами после отхода ко сну прочих постояльцев. Но с той же вероятностью он мог уже незаметно для меня вернуться обратно.

Но что, если это был Уильям?

А что, если ему удалось обойти строгие правила приличия отеля и отыскать себе любовницу? Если они с Монти ушли одновременно, Уильям мог вернуться раньше своего соседа по комнате для быстрого свидания. Я весь вечер писала за столом, наполовину прислушиваясь к смежной стене. Ни один звук не выделялся, но что, если стены хорошо изолированы? Что, если они зачарованы, чтобы приглушать звуки? Тот факт, что я один раз услышала, как закрылась дверь Уильяма, не означает, что я уловила все остальное.

Я открываю дверь пошире и смотрю в один конец коридора, затем в другой. Пусто. На бесшумных ногах крадусь к следующей двери и прижимаю к ней ухо.

Слушаю.

Слушаю.

Слушаю.

Но все, что слышу, – это стук собственного сердца. Я замедляю дыхание, наклоняю голову, прижимаюсь ближе...

– Кого мы подслушиваем?

Из моего горла вырывается сдавленный вскрик, и я резко оборачиваюсь. Как, черт возьми, Уильям умудрился подкрасться ко мне? И даже прижаться ухом к двери прямо у меня за спиной так, что я ни черта не услышала? Он усмехается, делает глоток из стакана, который держит в руке, а затем откидывается на дверной косяк.

Он приподнимает бровь.

– Шпионишь за мной, дорогая?

Я смотрю на его растрепанные темные волосы, на его расстегнутый воротник и жилет. Меня накрывает ужас, когда я думаю о том, что он развлекался с кем-то в чужой комнате, а не в своей. Разве условия нашего пари не требуют, чтобы мы занимались физической близостью за дверями наших спален? Но это не значит, что Уильям не может искать удовольствия ради самого удовольствия. При этой мысли меня охватывает такая ярость, что мне приходится скрестить руки на груди, чтобы сдержать ее.

– Спокойной ночи, мистер Хэйвуд. – Я прохожу мимо него в свою комнату, но он хватает меня за локоть. Замерев на месте, я свирепо смотрю на него. – Что?

Он улыбается мне, покачивая изумрудно-зеленую жидкость в бокале свободной рукой.

– Разве ты здесь не для того, чтобы мне что-то сказать?

– Что я могу тебе сказать?

Он делает вид, будто размышляет, затем пригубляет свой напиток.

– О, даже не знаю. Может, два определенных слова? Вот почему ты подслушиваешь у моей двери, не так ли? Ты хочешь воспользоваться своим свободным пропуском. Ты готова использовать меня.

– Дело совсем не в этом, – говорю я, но мои слова звучат невнятно.

– Тогда почему ты здесь?

– Я... мне просто было интересно, где вы с Монти можете быть.

Он допивает остатки напитка.

– Мы пили. Ну, я пил. Монти курил.

Я снова бросаю взгляд на его свободную одежду, затем на его волосы, которые торчат под странными углами за заостренными ушами, что выглядит скорее соблазнительно, чем неряшливо. Этот раздражающий фейри – само воплощение секса, и неважно, одет ли он в костюм, или со спиртным на губах, или с расстегнутыми пуговицами.

– И это все, что ты делал?

Уголок его рта изгибается. Он смотрит на меня, медленно и тяжело моргая.

– Я много пил.

Моя грудная клетка расслабляется, дышать становится легче. Стоило об этом подумать, и теперь я понимаю, что не видела его в таком состоянии с нашей первой ночи в Парящей Надежде, прежде чем я познакомилась с «Погружением в облако». В ту ночь он был очаровательно пьян... пока я не напилась еще больше. В Сомертон-Хаусе он выпил лишь несколько бокалов и не казался лишенным рассудка. Но сейчас... да, полагаю, опьянение объясняет его растрепанный вид. Ненавижу то, как меня это очаровывает. Какое облегчение меня накрывает, когда я понимаю, что он был не с любовницей.

С другой стороны, у меня есть полное право облегченно вздохнуть. Я хочу сохранить свое преимущество в одно очко как можно дольше. После того как я воспользуюсь своим свободным пропуском, у меня будет преимущество в два очка.

Этого утешения мне пока достаточно.

Я расцепляю руки и расправляю плечи.

– Тогда я позволю тебе вернуться к своим делам.

– Вини.

Я игнорирую его и продолжаю идти мимо. Он снова тянется к моему локтю, но его движения неуклюжи. Его пальцы обхватывают пояс моего халата. Когда я делаю следующий шаг, пояс развязывается. Я резко останавливаюсь, но темно-бордовый бархат уже соскальзывает с моих плеч. Мое первое побуждение – прикрыться, но я отвлекаюсь, когда Уильям роняет свой пустой стакан. Я забываю о халате и тянусь, чтобы поймать стакан. Он бросается за ним в ту же секунду. Наши пальцы сталкиваются, сбивая стакан в сторону. Тот падает на мягкий ковер у наших ног, целый и невредимый.

А вот мои пальцы оказались переплетены с пальцами Уильяма.

Я не знаю, как реагировать. Поднимаю глаза и обнаруживаю его с отвисшей челюстью, пожирающим меня взглядом с головы до ног. Черт. Мой распахнутый халат. Снова думаю прикрыться, но его выражение заставляет меня передумать. Мой вид вызвал у него это выражение. Неужели и неуклюжим он стал из-за меня? Он уронил стакан из-за того, что был настолько потрясен видом моего развязывающегося халата?

Вместо того чтобы запахнуть его, я слегка сдвигаюсь, и он сползает еще ниже по моим плечам, показывая больше моей сорочки. Пусть Уильям увидит ее всю. Каждый сантиметр белого муслина, который скрывает то, чего он не сможет получить сегодня вечером. Его пальцы сжимают мои.

Я слегка отступаю, чтобы ему было лучше видно, но теперь он смотрит прямо на меня.

– Я хочу вернуть свою руку, Уильям.

На его лице появляется злорадное выражение, и он тянет меня за ладонь, заставляя подойти еще ближе.

– Давай я сначала как следует пожелаю тебе спокойной ночи.

Я с трудом сглатываю.

– Что ты имеешь в виду?

Он не отрывает от меня глаз и поднимает мою руку. Затем он опускает губы к моим костяшкам. Я вздыхаю, вспоминая, как он лизнул мою шею в купе поезда. Не проходит и часа, чтобы я не думала об этом, и теперь воспоминание ласкает меня точно любовник. Мысль о любовниках-воспоминаниях напоминает мне о любовнике-тени, о котором я фантазировала, когда Уильям прижал меня к стене у моей комнаты в общежитии. Теперь в моем сознании их трое. Тень жара у меня за спиной, язык, скользящий по моей шее, и версия его, что стоит передо мной, излучая свое неоспоримое обаяние. Он проводит нижней губой по изгибу одной костяшки, затем следующей. Жест, который должен быть целомудренным и все же каким-то образом является одним из самых эротичных действий, которые кто-либо совершал со мной. Между моих бедер струится жар, а в сознании громко звучат его более ранние слова.

Используй меня.

Используй меня.

Используй меня.

Он полностью прижимает свои губы к тыльной стороне моей руки. Я почти протестую, когда он выпрямляется, но позволяю своим пальцам выскользнуть из его.

– Спокойной ночи, Вини.

Уилл подмигивает, а затем отворачивается, поднимает свой стакан с пола и направляется к своей двери.

С опозданием заставляю свои ноги двигаться, тороплюсь к своей комнате. И вдруг замираю, хватаясь за ручку, но не поворачивая ее. Взгляд в сторону показывает, что Уильям делает то же самое. Он приподнимает бровь в вопросе, молча бросая вызов воспользоваться моим пропуском. Позвать его в свою комнату, чтобы он показал мне все те места, которые он мог бы ласкать своими губами. Я уже потеряла рассудок от их прикосновений к шее и руке. Насколько лучше они могли бы чувствоваться на...

Я сжимаю челюсть и заставляю мысли отступить. Заставляю жар, пульсирующий в самой глубине моих бедер, прекратить навевать мне ненужные идеи и приберечь их для того момента, когда я смогу по-настоящему саботировать Уильяма своим свободным пропуском. Мое желание не утихает, оно только нарастает и горит, но я, по крайней мере, собираюсь с решимостью открыть свою дверь.

– Спокойной ночи, – бормочу я и врываюсь внутрь, захлопывая дверь сильнее, чем планировала. Ноги такие слабые и дрожат, пока я спешу к кровати. Падаю на плюшевые одеяла и прохожусь взглядом по комнате, чтобы убедиться, что Дафны здесь нет. Не видя никаких признаков моей пушистой соседки, я засовываю одну руку под подол нижней сорочки, отыскивая жаркое средоточение моего желания. Другую руку подношу к губам, прижимаюсь к месту, где оставил свои поцелуи Уильям, пытаясь заглушить свои прерывистые вздохи, пока добиваюсь столь необходимой разрядки.

Глава 21

Эдвина

На следующее утро я впервые покидаю уют отеля «Верити» с момента прибытия в Вернон. Затем меня ожидают три сюрприза. Первый заключается в том, что наше место назначения находится прямо через улицу, в книжном магазине. Второй – что, хотя снегопад за окном все никак не заканчивается, на улицах лежит лишь самый легкий, самый идеальный слой пушистого снега, а тротуары совсем не скользкие, грязные или обледенелые. Это не похоже на снег в Бреттоне, который делал дороги непроходимыми, а каждую поездку превращал в опасную скользкую ловушку для транспорта.

Третья вещь, которая меня удивляет, – это огромная очередь, начинающаяся у дверей книжного магазина и тянущаяся за следующий угол. Возможно, этому не стоит удивляться. Возможно, это первый раз, когда я вижу очередь за дверью до нашей автограф-сессии, но Уильям был популярен везде, где мы бывали, будь то подписание, вечеринка или паб.

– Давайте обойдем сзади и войдем через переулок, – говорит Монти, пока мы переходим улицу от отеля. Сегодня я немного припоздала, проснувшись на полчаса позже, чем планировала. Уильям и Дафна уже внутри, так что здесь только я и пиарщик. К счастью, до начала подписания у меня еще есть двадцать минут в запасе.

Монти ведет меня в противоположный конец улицы от того места, где тянется очередь, затем проводит за ряд зданий в припорошенный снегом переулок. Я потираю руки в перчатках, чтобы согреться. Даже в моем самом теплом шерстяном пальто и клетчатом платье почти в пол с длинными рукавами, которое я надела под него, холод пробирает до костей. Мы останавливаемся у двери, и Монти стучит по ней костяшками. Мое дыхание вырывается туманными клубами, пока я подпрыгиваю на носках – все, чтобы отвлечься от холода.

Дверь открывается, и нас встречает пожилой мужчина с седыми волосами и водянисто-голубыми глазами.

– Заходите, заходите!

От тепла, обволакивающего меня в задней комнате магазина, у меня наворачиваются слезы. Ящики – до самых потолков, вкривь и вкось – съели почти все свободное пространство, но в этом хаосе есть свое очарование. А этот запах – запах бумаги и старого клея – мгновенно успокаивает меня.

Как может быть иначе? Аромат книг любим всеми, и я готова поспорить с любым, кто скажет обратное.

Монти представляет меня мужчине. Его зовут мистер Корделл, и он владелец книжного магазина.

– Такая честь, мисс Дэнфорт, – говорит он мягким, но утонченным тоном. Его лицо становится застенчивым. – Я ваш большой поклонник. Серия «Гувернантка в любви» – одна из моих самых любимых.

Мой рот открывается.

– Правда? Какая из моих книг вам нравится больше всего?

– О, не заставляйте меня выбирать. Но, пожалуйста, позвольте мне взять ваше пальто и перчатки. Затем я согрею вас чашечкой хорошего сидра. – Он улыбается, и уголки его глаз собираются в морщинки.

Какой восхитительный мужчина. Родственная душа, если я когда-либо встречала такую.

Я отдаю ему свою верхнюю одежду, и он вешает ее на одну из трех вешалок, стоящих в задней комнате среди ящиков. Он помещает мое темно-зеленое пальто рядом с гораздо более крупным черным. Не могу не задаться вопросом, не принадлежит ли оно Уильяму. Монти не стал надевать пальто, чтобы перейти улицу, так что взять с него нечего. Мистер Корделл выводит нас из задней комнаты в основную часть книжного магазина.

Вид книжных полок заставляет меня расслабиться еще больше. Глаза бегают туда-сюда, вбирая все. Магазин почти такой же забитый, как и задняя комната: переполненные полки, группы книжных шкафов, разделяющие разные жанры, и столы, заваленные рекомендуемыми книгами. По всему магазину разбросаны записки от руки с персональными рекомендациями от мистера Корделла или других сотрудников.

Книжный магазин, возможно, и не обладает причудливостью «Полета Фантазии» или изяществом университетской библиотеки, но в нем есть свое очарование, которое делает это место моим любимым на данный момент.

– Мы здесь, – говорит Монти, выглядывая из-за книжного шкафа. Похоже, я так увлеклась магазином, что даже не заметила, как отстала от него и мистера Корделла. Я спешу к Монти, и лабиринт полок расступается, открывая самый восхитительный вид, какой только можно себе представить. Отдел любовных романов. Целая стена полок, обрамленная двумя более узкими книжными шкафами, образует уютное гнездышко. Внутри стоят два стола для подписи. По полкам ровными рядами устроились книги в корешках всех цветов радуги, и у меня чуть сердце не останавливается, когда я вижу свою серию «Гувернантка в любви» – обложками наружу, занимающую четыре полки прямо за нашими столами.

Движение увлекает мой взгляд туда, где крошечная лапка Дафны укладывает экземпляр «Гувернантки и фейри» на стол с обратной стороны. Я уже собираюсь помочь ей, но Монти делает это первым.

– Я же говорил тебе не распаковывать ящики в одиночку, – бормочет он, приседая за столом и укладывая на него мои книги по несколько штук за раз.

Я все еще не могу разглядеть Дафну за столом, но улавливаю ее монотонный голос.

– Мне бы не пришлось, если бы ты пришел вовремя.

– Вини.

Я цепенею, услышав голос Уильяма. Сердце начинает колотиться. Собрав всю свою самоуверенность, я оборачиваюсь к нему. Его вид сегодня кардинально отличается от вчерашнего. Волосы, правда, по-прежнему лежат с той же небрежной неаккуратностью, но уже не выглядят растрепанными. Его синие глаза ясны и не прикрыты тяжелыми веками. На нем полный костюм – на этот раз угольно-серый, – и галстук завязан безупречным узлом. Сережки в ушах теперь серебряные, в тон жилету из броката.

В его позе и кривой усмешке нет ни тени смущения или дискомфорта. С чего бы? Он, конечно, подначивал меня воспользоваться свободным пропуском в пьяном виде, но разве трезвый Уильям поступил бы иначе? Даже когда вид меня в сорочке вывел его из равновесия, он пришел в себя куда быстрее меня.

Смущенной осталась лишь я. Именно я сунула руку между ног, думая о нем, чего я никогда раньше не делала. То есть обычно я фантазирую о вымышленных любовниках, позволяя сценам из моих книг разыгрываться в моем воображении. Но прошлой ночью...

Я рассеянно потираю пальцами тыльную сторону руки. Место, которое он поцеловал. Место, которое я сама целовала вчера ночью, когда приходила в экстаз. Мое дыхание становится поверхностным при этом воспоминании.

Слава богу, он не может читать мои мысли.

– Мистер Корделл попросил передать тебе это. – Он протягивает мне фарфоровую кружку, одну из двух, которые держит в руках.

Я беру ее, смотря куда угодно, только не на него. Дымящаяся кружка наполняет воздух восхитительным ароматом яблок и корицы. На вкус напиток в ней еще лучше, терпкий и сладкий, с идеальным балансом пряностей. Я делаю еще один глоток, позволяя ему отвлечь меня от жара близости Уильяма.

– Ты видела очередь? – спрашивает он небрежным тоном.

– Немного рано хвастаться, разве нет?

Когда он не отвечает, я решаюсь бросить на него взгляд. Он смотрит на меня сверху вниз с озадаченным выражением лица.

– Ты все еще не знаешь, да?

– Знаю что?

Уильям открывает рот, но голос мистера Корделла перебивает его, что бы он ни собирался сказать.

– Ах, хорошо, сидр уже у вас. Через несколько минут я открою двери для жаждущих читателей. Но сначала скажу – к вам, мистер Хэйвуд, пришел очень особенный гость. Тот, кого я позволил себе пригласить внутрь пораньше.

Мистер Корделл отходит в сторону и жестом подзывает кого-то. Из-за одного из книжных шкафов появляется потрясающее существо – высокий стройный фейри с огромными карими глазами и самыми длинными пушистыми ресницами, которые я когда-либо видела. Кожа золотисто-коричневая, с песочными веснушками на носу и щеках. С обеих сторон головы выступают изящные рожки, а рыжевато-каштановые волосы уложены в свободные волны. Свободные белые брюки и синяя шелковая блуза в стиле кимоно с длинными струящимися рукавами.

Лицо Уильяма озаряет радостная улыбка. Он ставит свою кружку с сидром на стол и приветствует новоприбывшего теплым объятием.

– Зейн, что ты здесь делаешь?

– Я выступал в отеле «Верити» на прошлой неделе. Увидел твое имя на вывеске у книжного магазина и решил задержаться ради твоей автограф-сессии.

– Мы были в одном городе и в одной гостинице все это время? Тебе следовало найти меня раньше.

– Я не посмел злоупотреблять своим влиянием и не стал заставлять персонал гостиницы выдать номер твоей комнаты. – Пока я смотрю на них, что-то сжимается у меня в груди.

Мистер Корделл сияет.

– Сегодня мой книжный магазин полон знаменитостей. Честь для меня.

Тут я осознаю, кто такой Зейн. Это тот самый знаменитый оперный певец, чья слава переплыла пролив и достигла Бреттона, хотя он никогда не выступал за пределами Фэйрвэйва. Только люди покидают остров, и то по строгим правилам. Фейри остаются в безопасности за магической границей из стоячих камней, обозначающих периметр острова. Границей, которая не позволяет людям войти без назначенного фейри-проводника – все для того, чтобы кровавая история войн Фэйрвэйва не повторилась.

Тем не менее этот прославленный фейри, о котором я столько наслышана – от его потрясающего вокального диапазона до его красоты, – дружит с Уильямом? Я и так завидовала из-за того, что ему досталась роль в паре с Гретой Гартер.

– А, – говорит Уильям, и его настроение меняется, как будто он только сейчас вспомнил, что у него есть зрители. Он представляет Зейна мне, Монти и Дафне, а затем добавляет: – Мы с Зейном вместе учились в университете.

– Еще один школьный приятель, – замечает Монти. – Ты и в университете успел завести знакомства, да?

– Завел, не без этого, – усмехается Зейн и толкает Уильяма локтем в бок.

Взгляд Уильяма скользит по моему лицу, но я отвожу глаза, чтобы не дать ему ничего понять. В груди продолжает что-то сжиматься. Неужели я так завидую тому, что у Уильяма есть такие знаменитые знакомые? Или я завидую...

Я качаю головой, не успев додумать эту мысль, и принимаюсь накрывать на стол. Я складываю книги в несколько стопок, пока Дафна не хлопает меня по руке и не просит не портить то, что она уже и так сделала идеально. Затем я устраиваюсь на стуле и краем глаза наблюдаю за тем, как Уильям делает то же самое. Они с Зейном по-прежнему дружелюбно болтают, и тот присаживается на край стола.

Еще через несколько минут Зейн говорит:

– Мне пора. Не хочу отнимать у тебя время, когда придут фанаты.

– А ты не из моих фанатов? – шутит Уильям.

– Без комментариев. А вот вы... – Зейн поворачивается на столе так, чтобы они с Уильямом оказались лицом ко мне. – Я с нетерпением жду вашу новую книгу.

Я выпрямляюсь.

– О! О, спасибо. – Боже правый, Зейн – знаменитый Зейн – смотрит на меня. Улыбается мне. Хочет прочитать мою книгу. Я дергаю пальцами, желая поправить волосы или... сделать что-то еще.

Затем я ловлю мрачный взгляд Уильяма.

– Не зазнавайся, Вини. Зейн просто безнадежный романтик. Он будет читать все, где есть поцелуй или интрижка.

Я отвечаю ему преувеличенной улыбкой.

– Тогда у него прекрасный вкус, в отличие от тебя.

Зейн смеется и поднимается со стола.

– Я пойду...

– Нет, Зи, – говорит Уильям. – Останься, пожалуйста. Спаси меня от скуки.

Я хмурюсь. С каких пор какое-либо подписание было для него скучным?

– Ладно, – ворчит Зейн и снова усаживается на стол. – Но ненадолго.

– Время пришло! – говорит мистер Корделл, глядя на свои карманные часы. Он убирает их в карман жилета и спешит прочь.

Дафна несется вслед за ним.

– Я занимаюсь контролем толпы.

Монти присаживается рядом с моим столом. Его светлые кудри падают на лоб, пока он умоляюще смотрит на меня. Говорит шепотом:

– Можно я переночую в твоей комнате сегодня?

Мое сердце екает от этого вопроса.

– Что? Почему?

Он многозначительно смотрит на болтающую пару рядом со мной.

– Думаю, мы оба знаем, чем закончится сегодняшний вечер.

Я с трудом сглатываю.

– Посмотри на них, – шепчет он. – Они точно найдут себе девочек на эту ночь.

– Сегодня я сплю с тобой и Даф, – говорит Монти, возвращая мое внимание к себе. – Не в сексуальном смысле, конечно. Если только ты вежливо не попросишь. – Он удаляется с кокетливой ухмылкой. В этот самый миг в книжный магазин вваливается поток галдящих и толкающихся читателей, стремящихся первыми добраться до наших столов. Дафна рычит и угрожает покусать лодыжки, чтобы построить их в линию. Я ожидаю, что очередь вытянется именно от стола Уильяма.

Но нет.

Вместо этого десятки людей выстраиваются в очередь с лиловыми книгами в руках, со слезами на глазах и визгами предвкушения на устах.

Ко мне.

Очередь у дверей, всеобщее волнение...

Все это – для меня.

Толпа затихает, когда первая девушка в очереди приближается к моему столу. Она высокая, человек, одета в темно-багровое платье, отделанное черным кружевом, ее руки спрятаны в муфте из меха. Черные волосы убраны в низкий шиньон, а выражение лица каким-то образом одновременно и восторженное, и достойное.

– Здравствуйте, мисс Дэнфорт, – говорит она, и ее голос слегка дрожит. – Не могу выразить, как я рада встрече с вами.

В моем сознании что-то щелкает, напоминая мне о том, что сказала одна из моих читательниц в книжном магазине «Полет Фантазии». Я снова изучаю внешность этой женщины, от ее элегантного наряда до того, как она держится. Как гости, стоящие позади нее, смотрят на нее с благоговением.

Они, кажется, не боятся ее, но все же сохраняют почтительную дистанцию.

– Вы, случайно, не...

– Джемма Рочестер. – Она протягивает руку для рукопожатия, и ее прекрасная улыбка становится еще шире. – Я бы хотела считать себя вашей самой большой поклонницей.

Мой рот открывается, когда я встаю и хватаю ее руку, возможно, даже с бо́льшим волнением, чем у нее ко мне. Джемма Рочестер – не просто очередная читательница. Она – королева Джемма из «Книжного клуба королевы Джеммы». Она – супруга Неблагого Короля Зимы.

И она – моя самая большая поклонница.

Во мне вспыхивает гордость, и взгляд тут же находит Уильяма. Он пожимает плечами, словно говоря: «Теперь поняла?» Я высоко поднимаю подбородок с усмешкой и ожидаю, что он сделает то же самое, но в его глазах нет высокомерия. Никакой насмешки. Лишь мягкая улыбка и легкий кивок. Что вызывает странное трепетание в моем сердце.

Глава 21

Уильям

Эдвина начинает светиться изнутри, когда впадает в самодовольство. Конечно же, в переносном смысле, но ослепляет она как солнце. Ее скромный рост обретает властное присутствие подсолнуха посреди поля ромашек, ее лепестки раскрываются, жадно впитывая новые восторги. У меня почти сложилось убеждение, будто она может питаться одним лишь обожанием.

– Ваши книги изменили мою жизнь, – говорит королева Джемма, и ее глаза застилает блеск влаги. – Они поддерживали меня в одном из самых тяжелых испытаний, через которые я прошла, и помогли пережить скандал с высоко поднятой головой. У меня почти не осталось слов, чтобы выразить, какое утешение мне подарили ваши книги. Прошу, знайте, как сильно я – и все ваши читатели – ценим вас.

Челюсть Эдвины отвисает от королевских похвал, а вся очередь вокруг заметно тает, лица людей застывают в очарованном восхищении.

Зейн наклоняется ко мне и шепчет с легкой иронией:

– Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе такое? Что твои стихи изменили их жизнь?

– Да, Зи, – шепчу я в ответ. – Моя сестра.

Он усмехается. Зейн знает определенные факты обо мне и моей ситуации, о которых мало кому известно.

– Верно. Ты оплачиваешь мечты Кэсси.

– Колледж, – уточняю я. – И я держу ее подальше от работных домов.

Выражение лица Зейна смягчается, и больше комментариев он не вставляет. Как бы мы ни любили дразнить друг друга, тема моей семьи – деликатная, и Зейн это знает.

– Я не хочу занимать слишком много вашего времени, – говорит королева, – но надеюсь, вы останетесь на собрание моего книжного клуба. Мы были бы рады, если бы вы устроили для нас чтение, если вы не против.

– Конечно, я не против. – Голос Эдвины полон изумления. – Я больше чем не против. Я настаиваю!

– Прекрасно. О, и... – Королева Джемма поворачивается ко мне, будто только сейчас вспоминая, что на этом подписании присутствуют два автора. – Вы тоже, мистер Хэйвуд.

Я склоняю голову в знак согласия, ибо что еще можно сделать перед королевой? Она может и не быть правящим монархом ни одного из дворов – только тот, у кого есть кровь фейри, может занимать такую должность, – но она супруга Эллиота Рочестера, Неблагого Короля Зимы. Честно говоря, я немного потрясен.

Когда королева отворачивается от стола, гости в очереди отступают в сторону, приседая в реверансе, пока она проходит между ними.

Эдвина ахает.

– О боже. Я не сделала реверанс. Уильям, я не сделала реверанс! – Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Мне бежать за ней? Извиниться? Броситься к ее ногам и молить о прощении?

Она так взволнована, что я почти готов ее подразнить, но сегодня у меня нет на это сил.

– Все в порядке, Вини. Она не была расстроена, и она даже не твоя королева.

Она немного сникает.

– Ах, полагаю, ты прав. Ни одна из королевских особ фейри действительно не мой монарх.

Мне кажется или на ее лице промелькнуло разочарование? Эдвина из Бреттона, а это означает, что ей нужно лишь уважать фейри и следовать нашим правилам во время визита. После окончания тура она вернется домой.

Если только она не выиграет издательский контракт. Чего я не могу допустить.

Мне необходим этот контракт. Кэсси он необходим. Я не подведу сестру.

Что-то болезненно сжимается у меня в груди, острое, как кошачий коготь, впивающийся в кости. Я ерзаю на стуле, пытаясь отвлечься. К счастью, Эдвина не замечает моего дискомфорта: после королевы Джеммы очередь ринулась вперед, и ее следующий гость уже забрасывает ее восторженными признаниями в любви к ее книгам.

Я отрываю взгляд от нее и смотрю прямо перед собой. На мою несуществующую очередь. На абсолютно пустое пространство перед моим столом. Лишь тогда я ощущаю на себе пристальный, прожигающий взгляд Зейна.

– Что? – резко спрашиваю я.

Зейн смотрит то на меня, то на Эдвину.

– Ничего, – бормочет он, а губы изогнуты в озорной ухмылке.

Подписание проходит невыносимо медленно. Для меня. Не для Эдвины. Наши роли поменялись: она наслаждается бесконечной очередью восторженных гостей, в то время как у меня посетитель появляется лишь изредка. Это именно то, чего я ожидал. Я с самого начала знал, что Зимний Двор станет владением Эдвины. Она продолжает сиять с каждой подписанной книгой, каждым словом разговора.

Мое единственное развлечение – игра, которую я придумал. Она заключается в том, чтобы подсчитать, сколько раз я смогу незаметно подсунуть свою книгу в ее стопку и заставить Эдвину по незнанию взять ее и чуть не подписать. Это тот же самый экземпляр, который я уже пытался ей вручить. За последние несколько часов, пока день медленно клонился к вечеру, титульная страница становилась все более испещренной надписями. Когда она впервые обнаружила книгу в своих руках, уже занеся перо для подписи, она прочла мой ответ на ее же строки, которые звучали так: «Что ж, а вот ты мне не нравишься. Как и твоя книга. Хватит пытаться вручить ее мне». Под ними я подписал: «Я вовсе не обязан тебе нравиться, чтобы ты могла использовать меня, Вини».

Она захлопнула книгу так быстро, что напугала своего читателя, прервав восторженные похвалы молодого человека. Эдвина положила книгу к себе на колени, пока в ее очереди не наступила пауза. Затем бросила на меня гневный взгляд, пока писала свое следующее послание, которое оказалось грубым изображением пениса с моим именем под ним. Это было настолько ребячески, что я мог ответить лишь с той же степенью незрелости. В следующий раз, когда я вернул ей книгу, я написал на титульнике номер страницы, и когда она перелистнула на нее, то обнаружила не только горсть лепестков цветов, упавших ей на колени, но и стихотворение, которое я отредактировал, вычеркивая строки и заменяя их оскорблениями. Моим любимым было сравнение оттенка ее волос с вареной морковью.

Она поспешно принялась вносить свои правки, изменив часть про морковь, чтобы отразить размер моего достоинства. И на этот раз это была крошка-моркошка. Как и следовало ожидать.

Я наслаждаюсь этой игрой больше, чем следовало бы. Поскольку подписание подходит к концу, у меня, вероятно, остался лишь один шанс обманом заставить ее снова взять мою книгу. Я пишу для нее еще одно стихотворение, переделывая мрачный любовный сонет в откровенную оду рыжеволосой девушке с точки зрения влюбленной и сморщенной морковки.

Я делаю это, наполовину слушая мужчину, стоящего в моей очереди. Зейн все это время болтает с Монти и мистером Корделлом у прилавка, оставляя меня наедине с моим невыносимым поклонником, мистером Гэвином Эстоном. Я отказался от роли соблазнительного поэта, поскольку мистер Эстон, кажется, больше заинтересован в том, чтобы слушать самого себя, а не разговаривать со мной. Он уже битый час бубнит о своем любимом произведении бреттонской литературы, претенциозном опусе под названием «Бесконечные страдания в саду случайностей». Я киваю, пока он говорит – ведь, конечно же, Уильяму-Поэту нравится та же банальщина, что и мистеру Эстону, – и продолжаю выводить новые строки поверх сонета. Закончив, я незаметно наклоняюсь к столу Эдвины и подсовываю книгу в ее стопку. Она так поглощена разговором со своим нынешним гостем, как и со всеми остальными читателями, что даже не смотрит на свою стопку книг, когда берет одну для подписи. Уголки ее глаз собираются в морщинках, ее улыбка сладка, словно нектар...

Пока она снова не находит титульный лист моей книги под своими руками. Оскалив зубы, она бросает на меня убийственный взгляд.

Черт подери, ради этого взгляда стоит жить.

Я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться, и заставляю себя переключить внимание обратно на мистера Эстона. Он перечисляет все черты, которыми похож на главного героя «Бесконечных страданий», и чудо, что он еще не улетел прочь от массы собственного раздутого эго.

В мою грудь тяжелым комом опускается разочарование – я так и не дожидаюсь, чтобы Эдвина что-то еще написала в книге. Неужели она наконец устала от нашей игры? Ее последний гость уходит, и – слава Вселенскому Единству – мистер Эстон тоже. Остается лишь несколько гостей, а еще королева Джемма вернулась. Поскольку магазин закрывается на вечер, должно быть, пришло время собрания книжного клуба.

Мы с Эдвиной уходим от наших столов, чтобы мистер Корделл мог переставить мебель в уголке для встречи. Она держит в руках мою книгу, прижимая ее к груди. Мое дыхание сбивается, и я внезапно завидую неодушевленному предмету.

– Я оставляю ее себе, – говорит она, прижимая книгу еще крепче. – Иначе ты продолжишь меня раздражать.

– Значит, я наконец-то победил. Ты приняла мой подарок.

– Я просто выброшу ее при первой же возможности, – говорит Эдвина, однако то, как бережно она прижимает книгу к себе, заставляет меня думать иначе. А может, это лишь мои надежды. – А вообще, знаешь, я избавлюсь от нее прямо сейчас.

Она кокетливо удаляется в сторону задней комнаты, а я присоединяюсь к Зейну прямо у выхода из уголка.

Мой друг протягивает мне дымящуюся кружку, от которой веет ароматами шоколада и мяты. Я принимаю чашку и делаю глоток. Она теплая, вкус – восхитительное сочетание сладкого и горького, смешанное с безошибочным – но вполне приятным – жаром алкоголя.

– Мистер Корделл сообщил мне, что час книжного клуба по традиции совпадает с часом возлияний, – говорит Зейн, делая большой глоток из своей кружки. – Я одобряю.

Он, должно быть, прав, поскольку каждый, кто собрался в уголке, держит такую же кружку, и настроение становится все оживленнее с каждой секундой.

Эдвина возвращается из подсобного помещения, ее пальто переброшено через руку. Я щурюсь, а затем ухмыляюсь, когда замечаю зеленый уголок, торчащий из одного из карманов. Она все-таки не выбросила мою книгу. Маленькая лгунья.

– Вы же не уходите? – Королева Джемма подходит к Эдвине, держа в руках две кружки.

– Конечно нет, – отвечает Эдвина. – Я просто хотела собрать свои вещи.

– Хорошо. Вы все еще не против устроить нам чтение?

– Безусловно за.

– Вы и вправду сокровище, мисс Дэнфорт. Это, возможно, лучший день в моей жизни. Только не говорите моему мужу. Или моим детям. – Джемма подмигивает и протягивает Эдвине одну из кружек.

Она делает большой глоток без колебаний, так же как поступила с «Погружением в облако». Часть меня хочет отчитать ее за то, что она приняла напиток, даже не зная, что это такое, но, по крайней мере, на этот раз это алкоголь человеческого происхождения. Она не испытает ничего необычного.

– О! – Эдвина облизывает губы, медленно проводя языком по шоколаду, что окрасил их. Теперь я завидую и этому чертову напитку. – Мне так нравится, очень вкусно.

Джемма берет Эдвину под руку и ведет ее в уголок. Монти, Дафна и мистер Корделл усаживаются на стулья в задней части зоны для собраний, в то время как Зейн и я остаемся стоять прямо за ними. Я прислоняюсь плечом к ближайшему книжному шкафу, наблюдая, как глаза Эдвины загораются, пока Джемма официально представляет ее дамам, составляющим книжный клуб. Не то чтобы они уже не познакомились с ней во время подписания. После представлений члены книжного клуба усаживаются на свои места, лицом к Эдвине.

Она заламывает руки – первый признак нервозности, который она показала за весь вечер.

– Что бы вы хотели, чтобы я прочла вам?

– Какая ваша любимая сцена? – спрашивает одна из женщин.

– Это трудный выбор. – Эдвина хмурит брови и прижимает палец к подбородку. – Полагаю, если бы мне пришлось выбирать, это была бы сцена в «Гувернантке и графе», когда Сара понимает, что достойна быть любимой мужчиной высокого положения.

– Это одна из моих любимых сцен, – говорит королева Джемма. Она вручает Эдвине экземпляр книги из своей личной подписанной стопки. – Для меня будет честью, если вы прочтете ее нам.

Щеки Эдвины розовеют, но она принимает книгу и находит нужную главу. Она покусывает ноготь, еще один признак ее нервозности, но когда она начинает говорить, кажется, будто ее тревожность ушла на второй план. Пока она читает главу, в книжном магазине воцаряется тишина. Голос у нее мягкий, но передающий глубину эмоций, которые испытывает персонаж. Она понижает тон, когда персонаж говорит о своем томлении и страхах, и поднимает, когда речь заходит о самоценности. По моей спине бегут мурашки. Я бо́льшую часть жизни провел в окружении исполнителей. Моя мать, Лидия, была актрисой. Хотя и не связанная со мной кровью, она была матерью Кэсси и женщиной, которая меня вырастила. Мы практически жили в театре бо́льшую часть моей жизни. Затем были мои университетские годы. Эдвина, возможно, и не обладает отточенным мастерством того, кто посвятил жизнь исполнительским искусствам, но у нее есть природный талант в том, как она читает с точки зрения своего персонажа. В том, как она погружается в роль и передает эмоции малейшей интонацией.

Я заворожен.

И так увлекаюсь, что сердце обрывается, когда она произносит последнее слово главы и закрывает книгу. Реальность резко обрушивается на меня, выдергивая из страниц, куда она меня только что затянула.

Проклятье, она... Она невероятна.

Вокруг раздаются аплодисменты, и я ставлю свою кружку на ближайшую полку, чтобы присоединиться к ним. Взгляд Эдвины скользит ко мне, ее глаза расширяются, будто она забыла, что я все еще здесь. Я улыбаюсь ей без насмешки, и та улыбка, что она возвращает, – такая широкая и искренняя, – почти лишает меня дыхания. Затем ее внимание возвращается к членам книжного клуба.

– Теперь я уверен, – тихонько произносит Зейн.

– Уверен в чем?

– Она тебе нравится.

Кровь отливает от лица.

– Она не...

Зейн усмехается.

– Ты не можешь закончить предложение, верно? Потому что это ложь. Она тебе нравится.

Я дергаю за галстук, ослабляя его и расстегивая верх пуговицы на воротнике. Почему здесь вдруг стало так жарко? Я понижаю голос до шепота.

– Я... возможно, испытываю к ней влечение.

– Она не в твоем вкусе. Я-то знаю.

– Нет, не в моем, – говорю я. Зейн действительно знает. Он был свидетелем моих сексуальных подвигов во время университетских лет. С тех пор он был моим ближайшим другом, хотя мы и не виделись часто с тех пор, как началась его оперная карьера. Однако мы по-прежнему поддерживаем связь с помощью писем.

– Она другая, – говорит Зейн. – С причудами. Милая. Хаотичная. Мне это нравится.

– Она раздражает, – бормочу я.

– И тебе это нравится.

Какой смысл отрицать? Зейн видит меня насквозь.

– Да. По какой-то причине я хочу уложить в постель свою соперницу.

Зейн приподнимает бровь.

– И это все? Только физическое?

Я отказываюсь даже задумываться над этим вопросом.

– Вы прочтете что-нибудь еще? – спрашивает мистер Корделл.

– Главу восемнадцать! – выкрикивает Дафна.

– Главу пятьдесят пять, – говорит одна из дам.

– Я бы хотела, чтобы вы прочитали главу тридцать два из «Гувернантки и Распутника», – говорит Джемма.

Мои плечи напрягаются. Я точно знаю, что это за глава. Страстный поцелуй, предшествующий любовной сцене. Именно тот, который положил конец моей актерской карьере.

Члены книжного клуба высказывают свое согласие. Одна добавляет:

– Помните, когда король Эллиот читал строки Александра на одном из наших собраний?

Джемма смеется.

– У него это получалось ужасно.

– Да, но его ворчливое поведение определенно добавило нюансов персонажу, которых не было на страницах. – Дамы дружно смеются.

Эдвина вздыхает.

– Что бы я ни отдала, чтобы услышать строки Александра, прочитанные красивым мужчиной.

– Могу я сделать предложение? – говорит Зейн, и мое сердце сразу же замирает. Я знаю, что он собирается сказать, еще до того, как он это произносит. – Уильям прочтет строки.

– Зи, – резко шиплю я, но звук тонет в восклицаниях одобрения.

– Он же актер, не так ли? – говорит одна из дам другой.

– Он такой же красивый, как Александр.

– Нет. – Голос Эдвины заглушает всех остальных. Мои глаза встречаются с ее, и я ожидаю увидеть в них раздражение или смущение. Вместо этого в твердой линии ее губ – забота. Забота... обо мне.

Через мое сердце пролегает трещина, когда я понимаю источник ее беспокойства. Она знает, что значит для меня эта пьеса. Что значит эта сцена. И именно эта забота придает мне смелости. Эта забота сжигает мое беспокойство и заменяет его искрой соперничества. Я обожаю ее за эту заботу, но она мне не нужна. Не по-настоящему. Не когда она здесь. Не если мне представилась возможность разрушить ее ожидания и выбить почву у нее из-под ног.

Я выпускаю долгий успокаивающий вздох, затем засовываю руки в карманы. И со своей фирменной соблазнительной ухмылкой говорю:

– Я прочитаю роль.

Эдвина бледнеет. Многозначительно смотрит на меня.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Члены книжного клуба визжат от восторга, пока я направляюсь к Эдвине. Я бросаю взгляд на Зейна, который отвечает мне дразнящей ухмылкой. Монти поворачивается на своем месте и бормочет моему другу:

– Отличная работа. Думаю, мы в одной команде.

– Заткнись, – бросает Дафна, вставая на свой стул, чтобы лучше видеть меня и Эдвину. – Сейчас начнется похабщина.

Джемма забирает у Эдвины свою копию «Гувернантки и Графа» и дает ей вместо нее «Гувернантку и Распутника», в то время как другая молодая женщина предлагает копию мне. Голосок тихий и застенчивый.

– Чтобы вы могли прочитать строки.

Я одариваю ее улыбкой, но отмахиваюсь от книги.

– Она мне не понадобится.

Эдвина кусает губу, когда я поворачиваюсь к ней лицом. Она приподнимает бровь в безмолвном вопросе. Ты и вправду думаешь, что сможешь это сделать?

Я делаю шаг ближе и удерживаю ее взгляд. Мой безмолвный ответ написан на коварном изгибе моих губ. Моя прекрасная умница-бестия. Я заставлю тебя заплатить за сомнения.

Вслух я произношу:

– Скажи, дорогая, как бы ты хотела заняться любовью этой ночью?

Глава 23

Эдвина

От этого вопроса я теряюсь. С чего бы ему спрашивать меня об этом? И перед таким количеством людей...

Ах да.

Моя книга.

Он цитирует строчку из моей книги.

Судя по всему, мы будем не просто зачитывать отрывок, как я делала раньше. Мы... разыграем его?

От бешеного стука сердца дрожат даже руки, и книга трясется, когда я открываю ее на нужной странице. Может, я и написала «Гувернантку и Распутника», но наизусть ее не помню. Уильям смотрит на меня, застыв в образе, и ждет моего ответа. Мне требуется несколько мгновений, чтобы взять себя в руки. Как только я решаю, что могу смотреть на Уильяма, не теряя самообладания, поворачиваюсь к нему.

И усмехаюсь.

– Заняться с тобой любовью? Зачем нам сразу переходить к любовным утехам, если мы даже не целовались?

Уильям делает шаг ко мне, и на его губах появляется кривая ухмылка.

– Позволь мне исправить это.

Когда Уильям тянется к моей щеке, я замираю и снова бросаю взгляд на книгу. Он тоже замирает, его рука зависает в воздухе, а я изучаю сцену. Там есть несколько строк с внутренними размышлениями героини, а также описания языка тела, но Уильям уже воплощает в себе каждое движение распутника. Должно быть, в театральной постановке сценарий максимально приближен к первоисточнику. Если я буду делать то же, что и Уильям, и воспроизводить язык тела, мне не нужно будет читать ничего, кроме диалогов. Что ж, по крайней мере их я запомнила.

Я кладу книгу на одну из ближайших полок и возвращаюсь к происходящему. Уильям снова начинает двигаться, и его пальцы касаются моей щеки. Я отдергиваю его руку и отступаю.

– Не смей так ко мне прикасаться. Без нежности. С этим холодным и лишенным любви взглядом. Я знаю, что ты делаешь. Ты пытаешься меня отпугнуть. Пытаешься убедить меня, будто твои чувства лишь физические. Будто я всего-навсего одна из десятков женщин, с которыми ты развлекался до этого.

Дамы из книжного клуба одобрительно перешептываются, и это успокаивает меня.

Я не актриса и знаю, что моя игра неестественна, но я сомневаюсь, что кто-то обращает на меня внимание, когда можно просто наблюдать за Уильямом. Даже я заворожена им. Тем, как он реагирует на мои слова всем своим существом – выражением лица, позой, движениями. Он действительно блестящий актер.

Он отдергивает руку и отворачивается.

– Ты для меня всего лишь очередное увлечение, Долли. Если тебе этого недостаточно, можешь уйти.

– Уйти? Из комнаты или... или из поместья?

Он качает головой, стиснув зубы.

– Как ты можешь выполнять свои обязанности гувернантки моего племянника, если постоянно испытываешь ко мне влечение?

Я открываю рот, чтобы изобразить возмущение Долли.

– Влечение к тебе? Так вот в чем дело? В вожделении? – Я подхожу к Уильяму, и он поворачивается ко мне спиной. – Я вылечила тебя, Александр. Я зашила твои раны после дуэли с лордом Херрингбоуном, когда все остальные предпочли бы, чтобы ты был наказан за свое безрассудство. И я... я исцелила твое сердце.

– Ты ничего не знаешь о моем сердце. – Голос Уильяма дрожит, идеально имитируя плохо скрываемое эмоциональное состояние Александра.

– Если ты действительно так думаешь, я уйду. Я покину поместье, откажусь от должности гувернантки, и мы сможем пойти каждый своей дорогой. – Я заставляю свой голос дрожать. – Мне надоели твои эмоциональные всплески. Я устала от того, что чувствую твою любовь, которая затем вновь и вновь исчезает. Если ты не примешь мою любовь сейчас, у тебя больше никогда не будет такого шанса. Прощай, Александр.

Я разворачиваюсь на каблуках и делаю шаг назад. Слежу за тем, чтобы моя правая рука была в пределах досягаемости, потому что Уильям должен схватить меня за запястье...

Он прижимается ко мне, и его руки обвиваются вокруг меня. Я так напугана, что издаю писк. Что ж, полагаю, это вполне ожидаемая реакция от Долли, но почему Уильям обнимает меня за талию? Неужели в сценарии изменили эту часть моей сцены?

Он прижимает меня к себе, крепко обнимает и утыкается лицом мне в шею. Еще одно действие, которое я не описывала.

– Прости меня, Долли. Не уходи. Ты слишком хорошо меня знаешь. Ты знаешь меня до глубины души.

Меня пробирает дрожь от ощущения горячего дыхания Уильяма на моей шее и от того, как его приглушенный голос отзывается во мне. Мне требуется несколько мгновений, чтобы вспомнить, что я должна сказать дальше.

– Я больше не стану терпеть твои выходки, ты то холодный, то горячий, хватит, – говорю я, задыхаясь без всяких усилий. – Скажи мне, что ты чувствуешь, раз и навсегда.

Он отпускает мою талию и вместо этого берет меня за запястье, разворачивая к себе лицом. Затем делает шаг ко мне, заставляя отступать, пока я не упираюсь в книжную полку. Не отпуская моего запястья, он прижимает его к одной из полок над моей головой.

Все в точности как в моей книге, за исключением книжного шкафа позади нас. Должна быть стена. И мне становится все труднее сдерживать учащенный пульс.

Уильям смотрит на меня с мученическим выражением лица. Его кадык дергается, точно по сценарию.

– Ты знаешь, что я чувствую.

Я должна бы поднять подбородок, но я так взволнована, что не могу встретиться с его глазами. Но, по крайней мере, в состоянии произнести правильную реплику.

– Не знаю.

Уильям подставляет указательный палец мне под подбородок и приподнимает его. Действие, которое не прописано в моей сцене, потому что я должна смотреть на него. Мое дыхание сбивается, когда он заставляет меня встретиться с его глазами. Он приближает свое лицо к моему на считаные дюймы.

– Тогда позволь мне показать тебе.

Мои губы приоткрываются, ответ готов. Я знаю, что должна сказать и что произойдет дальше.

Но... но не стоит ли нам оборвать сцену на этом месте? Мы ведь на публике, и... черт возьми, нужно учесть проблему Уильяма! Он не может целовать того, к кому не испытывает влечения, и ему некомфортно исполнять интимные действия на публике. Может, мне стоит...

Его пальцы переплетаются с моими, все еще прижатыми над моей головой, и он сжимает мою руку. Это действие не прописано в сцене, и в нем есть что-то ободряющее.

Я медленно выдыхаю, успокаивая свои панические мысли.

Уильям наклоняется еще ближе, пока наши носы не соприкасаются – всего лишь легкое прикосновение кожи к коже. Еще одно действие, отсутствующее в этой сцене. Затем, голосом таким тихим, что его не слышно никому, кроме меня, он шепчет:

– Можно, Вини?

Наконец я произношу ответ Долли.

– Да.

Уильям наклоняется окончательно, и его губы прижимаются к моим. Они мягкие, но твердые, идеально теплые. Ничего холодного или навязчивого, как у Арчи. Наши губы застывают на долгое мгновение. Мой разум опустошается. Расплывается в прекрасную чистую страницу. Я не помню, где нахожусь. Кто наблюдает. Я осознаю только губы Уильяма. Запах его кожи. Вкус шоколада и мяты между нами. Его ладонь, сжимающую мою. То, как наши губы размыкаются в один и тот же миг и он целует меня снова, на этот раз сильнее. То, как я наклоняю голову, жаждая большего...

Раздаются аплодисменты, разбрызгивая чернила по той чистой странице в моем сознании. Я напрягаюсь. Уильям задерживается еще на секунду, выдыхая в мои губы, затем отстраняется. Я моргаю, глядя в пространство, которое он занимал, мои очки запотели от нашего дыхания. Наша публика поднялась на ноги, аплодисменты становятся еще громче. Уильям поворачивается к ним и кланяется. С опозданием я делаю то же самое, движения мои скованные и неуклюжие.

Уильям наконец получает внимание и одобрение членов книжного клуба, которые теперь окружают его, умоляя подписать ту самую сцену в их экземплярах книги. Встреча перетекает в неформальную беседу, и я участвую в ней, отвечаю на вопросы, смеюсь в нужные моменты. Однако половина моего сознания остается обернутой в тот поцелуй, мой взгляд постоянно ищет Уильяма в небольшой толпе. Он не встречается со мной глазами, как делал это на вечеринке в Сомертон-Хаусе. Вместо этого он кажется по-настоящему поглощенным беседами, которые ведет.

– Не стоит беспокоиться о моей просьбе. – Голос Монти разбивает поток моих мыслей.

Я не знаю, как долго он стоял рядом со мной или как долго наблюдал, как я смотрю на Уильяма, но заставляю себя переключить все внимание на него.

– Прошу прощения?

Он понижает голос:

– Насчет того, чтобы переночевать в вашей комнате.

– Ах. – Точно, он действительно просил об этом ранее. Потому что он предположил, что Уильям и Зейн приведут девушек в комнату. Неужели он больше не верит, что это так? Мое сердце совершает кульбит от облегчения.

– Зейн и я только что поговорили, – говорит он.

Я обнаруживаю, что мой взгляд снова направляется к Уильяму. К нему присоединился Зейн. Он что-то шепчет ему на ухо, что вызывает нахмуренный взгляд Уильяма. Затем его глаза приковываются к моим. Я отвожу взгляд обратно к Монти.

– Вот как?

Монти достает сигариллу из тонкого серебряного портсигара и закладывает ее за ухо. К счастью, он достаточно умен, чтобы не закурить эту штуку в книжном магазине. Тогда почему в его глазах играет озорство?

– Мы пришли к некоторым схожим выводам.

Я хмурюсь.

– К каким, например?

– К тому, что мне в конце концов не нужно ночевать в вашей комнате. Я могу переночевать у Зейна.

Сердце охватывает еще больше облегчения. Искренняя улыбка согревает мои губы.

– Неужели вы с ним так сдружились?

– Да, мы приятно поболтали, но думаю, у тебя неверное представление. Я проведу ночь в комнате Зейна в одиночестве.

Я ломаю голову над его словами... пока их значение не становится ясным. Он останется в комнате Зейна сегодня ночью, потому что... Эти двое опять пойдут искать себе кого-то?

Улыбка сходит с моего лица.

– Оу.

Монти тяжело вздыхает.

– Жаль, что ты проиграла в том пари. Теперь Уильям отнимет твое преимущество в одно очко и сравняет счет.

Мой взгляд устремляется к Уильяму. Его глаза уже прикованы ко мне. Интересно, не наблюдал ли он за тем, как я разговариваю с Монти, все это время? Зейн кивает в сторону выхода из магазина. Рот Уильяма изгибается в дразнящей усмешке, его глаза сверкают угрозой.

Он многозначительно кивает мне и покидает толпу вместе с Зейном.

Во мне кипят боль и ярость, пока я смотрю, как они уходят. Исчезают из виду.

Застываю на месте, воображение мечется между мыслями о них вместе и о нас с ним.

После того поцелуя я... я...

Да что уж. Я сама не знаю, о чем думала. И что чувствовала.

Не Уильям целовал меня. Это Александр целовал Долли. Он играл роль. Тот факт, что он поцеловал меня перед публикой, не делает меня особенной. Он уже признавался, что поцелуй со мной не составит для него проблемы. И вот доказал это.

А теперь он проведет ночь, целуя кого-то другого. И... не только целуя.

Я никогда не испытывала такого всепоглощающего жгучего чувства зависти. Вся моя сущность жаждет пойти следом за ним и сорвать его планы с помощью моего свободного пропуска, прямо как я и говорила.

Монти издает очередной преувеличенный вздох.

– Если бы только существовало что-то, что ты могла бы сделать, чтобы остановить их. Тогда ты сохранила бы свое лидерство.

Он словно прочел мои мысли. Чего он не знает, так это того, что я и вправду могу кое-что сделать, чтобы остановить их.

Осмелюсь ли?

Я хочу, но есть одна вещь, что меня сдерживает.

Крошечный, ссохшийся кусочек моего сердца, который сжался еще сильнее, когда я подумала, что Уильям найдет себе кого-то еще.

Грудная клетка сжимается еще туже, но я не до конца понимаю причину. Я в смятении, потому что хочу сохранить свое лидерство в споре? Или причина более личная? Моя зависть – из-за академических причин? Или романтических?

Я вспоминаю ощущение его губ на моих. То, как он сжал мою ладонь. То, как он спросил разрешения, достаточно тихо, чтобы слышала только я.

Меня захлестывает желание, за ним следует новый всплеск ярости, и я больше не могу убедить себя, что это лишь ради нашего спора. Возможно, я мелочна. Может, почти лишилась рассудка. Как бы то ни было, я хочу быть последней, кого поцеловал Уильям. Я хочу того, чего хотела Джолин, того, что уже украла у нее. Хочу сохранить это как можно дольше.

Стиснув зубы, я решительно шагаю прочь от Монти.

– О, ты что-то задумала?

Отсутствие интонации в его голосе заставляет меня задуматься, а не знает ли он про наш пропуск.

Я направляюсь туда, где повесила свое пальто, и накидываю его на плечи.

– Вы уже уходите?

Голос королевы Джеммы наполняет меня чувством вины.

Я поворачиваюсь к ней с извиняющейся улыбкой, только чтобы обнаружить, что большинство членов книжного клуба тоже смотрят на меня. Мне не стоит их бросать. Это мои поклонники. Мои читатели. Люди, которые мной восхищаются и уважают.

Я знаю, что должна сделать.

И все же...

– Мне так жаль, – говорю я. – Ненавижу срываться так внезапно, но... но мне нужно кое-кому испортить вечер.

С этими словами я круто разворачиваюсь и выбегаю из книжного магазина.

Снаружи я плотнее затягиваю пальто, готовясь встретить холод. Должно быть, сейчас уже больше десяти вечера, улицы тихи, если не считать музыки и говора, доносящихся из заведений, открытых допоздна и предлагающих ужин, выпивку и развлечения. Атмосфера здесь гораздо более сдержанная, чем в любом из городов, где мы были раньше, что и понятно для зимнего курортного городка, рассчитанного на респектабельную публику.

Переходя улицу по направлению к отелю «Верити», я слышу, как мои сапоги хрустят по пушистому снегу, который лежит всего на дюйм глубиной, несмотря на огромные снежинки, медленно опускающиеся вниз. Мое сердце бешено колотится в предвкушении, а губы сами собой растягиваются в улыбке. Мною овладевает легкомысленное, почти головокружительное настроение, подпитываемое азартом от моей затеи.

Именно это легкомысленное настроение почти заставляет меня притормозить. Я чувствовала себя так раньше – решительной, легкой на подъем, с трепетом в сердце, – и это плохо кончилось. Но то было иначе. То было делом любви. А это – дело секса. Секса и саботажа.

О, каким бы забавным вышел роман с таким названием!

Швейцар впускает меня почтительным кивком, и мне приходится собрать всю свою волю, чтобы замедлить шаг, пока я иду через элегантный вестибюль, мимо стойки администрации, по направлению к лестнице. Лишь тут я снова ускоряюсь, поднимаясь на второй этаж так быстро, как только осмеливаюсь. Я вся запыхалась, пока добралась до нашего коридора, но это лишь подливает масла в огонь моего возбуждения.

Я собираюсь сорвать планы Уильяма. Воспользоваться своим пропуском.

Заработать очко в нашем споре.

Обеспечить себе лидерство в два очка.

Сохранить свое лидерство в два очка.

Выиграть контракт на три книги.

Переехать в Фэйрвэйв.

Жить в месте, где я знаменита, уважаема и окружена поклонниками.

Целовать Уильяма.

Целовать... Уильяма.

Целовать... касаться... заниматься любовью с... Уильямом.

Мои щеки пылают, и не только от физического напряжения. Я останавливаюсь у двери в его спальню и замираю со сжатым кулаком, готовая постучать. Это легкомысленное трепетание в груди усиливается, разум все еще кружится от мыслей о том, что я собираюсь сделать со своим соперником. Мысль застревает на том, как он целовал меня в книжном магазине, и, клянусь всеми святыми, я хочу этого снова. Я хочу большего.

Сделав глубокий вдох, я опускаю кулак, отбивая быструю дробь в дверь.

Сердце стучит так громко, что я не слышу, есть ли движение в комнате.

Уильям и Зейн, должно быть, уже внутри. Они ушли на несколько минут раньше меня. Что, если они уже нашли кого-то?

Дверь распахивается на щелочку. Внутри спальня погружена в полумрак. В узкой щели я вижу Уильяма: расстегнутый ворот и жилет, пиджак снят, галстук небрежно и криво болтается на шее, а губы искривлены в усмешке.

Но это мои губы.

Мои чертовы губы в усмешке.

Я сжимаю руки в кулаки и наконец произношу те два слова, которые он все это время ждал от меня. Дразнил ими.

– Свободный пропуск.

Уильям открывает дверь шире, обвивает рукой мою талию и втягивает меня в свою комнату.

– Я уж думал, ты никогда не попросишь.

Глава 24

Эдвина

Одной рукой Уильям притягивает меня к себе. Другой закрывает за нами дверь. Я кладу руки ему на грудь, а он отодвигается в сторону и прислоняется к закрытой двери, увлекая меня за собой. Он расслаблен и спокоен. Может быть, даже испытывает облегчение. Теперь он обнимает меня обеими руками и откидывает голову назад, тихо посмеиваясь.

Я хмуро смотрю на него. Что на него нашло? Он ухмыляется, как будто выиграл, хотя это я воспользовалась своим пропуском. Сорвала его планы.

Или...

Я оглядываю комнату. Она такая же, как моя, с двумя кроватями и разнообразной мебелью. На одном из прикроватных столиков горит только одна лампа, освещая комнату тусклым теплым светом. Больше никого нет.

Я снова смотрю на Уильяма и прищуриваюсь.

– А где Зейн? Вы же вместе ушли?

Он опускает подбородок, и его голубые глаза встречаются с моими. Он по-прежнему торжествующе улыбается. И по-прежнему обнимает меня. То, как он держит меня, крепко, но расслабленно, то, как смотрит сверху вниз с этой улыбкой, почти напоминает привычные объятия. Нечто знакомое. Успокаивающее. Как будто ему ничего не стоит так прикасаться ко мне.

Это я вся напряглась. Мои руки пылают, прижатые к твердой мускулатуре его груди, даже несмотря на льняную рубашку, разделяющую нашу плоть. Дыхание короткое и сбившееся. Я – единственная из нас, кто выбит из колеи.

Он пожимает плечами.

– Зейн, вероятно, уже в своей комнате.

– В своей комнате? Разве вы не планировали провести вечер в несколько другой компании?

– Нет.

– Но Монти сказал... – Подозрение омрачает мои мысли. Я вспоминаю, как гадала, не знает ли он о пропуске. – Монти меня обманул.

– Неужели?

Моя осанка расслабляется, взгляд теряет фокус.

– На чьей он стороне?

– На твоей, очевидно. Он хотел, чтобы ты мне навредила и сохранила лидерство. Зейн, с другой стороны, на моей стороне. Он предложил разжечь в тебе ревность. Хотя... возможно, это была идея Монти. Они некоторое время перешептывались. Если подумать, Монти, возможно, тоже на моей стороне...

Его ухмылка становится самодовольной. Ему явно это нравится.

Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

– Ты меня обманул. Вы все меня обманули. Я использовала свой пропуск впустую.

Его взгляд тяжелеет, скользя с моих глаз на губы и обратно.

– О, я бы не сказал, что это «впустую», Вини.

Я отталкиваюсь от его груди, и Уильям отпускает меня.

– Теперь, когда вы все повеселились за мой счет, я, пожалуй, пойду.

Я делаю шаг назад и упираю руки в бока, ожидая, что он отойдет от порога. Но он не двигается. Все так же прислонившись к закрытой двери, Уильям скрещивает руки на груди и закидывает ногу на ногу.

– Ты произнесла слова. Воспользовалась пропуском, и теперь он в моем владении. Но ты еще не потребовала свой акт физической близости, а значит, очко еще не заработано.

Мой рот приоткрывается от изумления, и я указываю жестом на него.

– Ты же обнял меня.

– Это было не совсем объятие.

Наконец он отходит от двери.

– Если ты правда хочешь потратить свой пропуск впустую, пожалуйста, уходи, не потребовав свое очко.

Я смотрю то на него, то на дверь. Я могла бы пройти мимо него и оставить свое унижение позади. Но моя гордость сильнее, и он это знает. Я не могу уйти, не использовав преимущество, которое так отчаянно хочу получить.

И во мне все еще теплится искорка желания – то же волнение, что привело меня сегодня в его комнату. Возможно, ему и удалось меня обмануть, но я по-прежнему хочу большего, по причинам, которые сама еще не до конца осознала.

– Хорошо, – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Давай... совершим акт физической близости.

На его лице снова триумфальное выражение.

– Что же это будет за акт? Ты воспользовалась пропуском. Тебе выбирать.

– Мы устанавливали такое правило?

– Я только что установил.

Он и правда заставит меня это сказать. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, собираясь с духом, чтобы заговорить.

– Тогда поцелуй.

Уильям делает шаг ближе, и его голос становится тише и ниже.

– Возьми инициативу. Покажи, что тебе нравится. Покажи, где ты хочешь, чтобы я тебя целовал.

От последней части у меня чуть не подкашиваются колени, в голове возникают картины менее очевидных мест, куда я могла бы попросить поцеловать меня. Он уже касался своими устами моих костяшек, шеи и теперь – губ. И лишь сейчас я представляю, как эти губы скользят по моему животу, груди, а затем – между ног.

В самой моей глубине разгорается жар, крича: «Да, я хочу именно это!» Но я не могу попросить об этом. У меня нет столько смелости. Больше всего мне хочется начать с настоящего поцелуя. Я желаю испытать повторение того, что мы начали в книжном магазине.

Я не отвожу взгляда от его глаз, дрожу, делаю шаг к нему. Он настолько выше меня, что, даже встав на цыпочки, я не смогу дотянуться до его рта без его помощи. Кажется, он осознает это в тот же миг, сокращая оставшееся между нами пространство и охватывая мою талию руками. Затем Уильям чуть нагибается, склоняя голову, пока наши лица не оказываются в дюйме друг от друга. И тут он замирает, прямо как во время нашего выступления, когда ждал, что я войду в роль. Черт. Он правда заставит меня сделать первый шаг.

Мое сердце бьется чаще. Сильнее. В голове кружится. Я приподнимаюсь на цыпочки и прижимаю свои губы к его губам. Моя смелость исчезает в тот же миг, когда встречаются наши губы, а вместе с ней и сила в ногах. Я отстраняюсь и делаю шаг прочь из его объятий, голова легкая, дыхание короткое. Что, черт подери, это такое? Я что, падаю в обморок? Неужели обмороки – это реальная вещь?

– Ну ладно, что ж... – Я заламываю руки, морщась от дрожи в собственном голосе. – Вот и все. Это был поцелуй. Я получила свое очко, так что...

– Нет. – Суровый тон Уильяма заставляет мой рот захлопнуться. – Это не был настоящий поцелуй.

– Э-э, а я думаю, был, – бормочу я, глядя куда угодно, только не на него.

– Я думал, ты этого хотела, – говорит он. – Разве ты не хочешь узнать, каково это – быть поцелованной фейри? По-настоящему.

Фейри... да. Мое исследование. В данный момент мне это совершенно не важно. Я хочу знать, каково это – быть поцелованной им. И, возможно, в этом и заключается проблема. Когда я сама инициировала поцелуй, у меня закружилась голова, в то время как его поцелуй лишь наполнил меня желанием.

Я делаю несколько глубоких вдохов, собираясь с решимостью.

– Тогда покажи мне настоящий поцелуй.

– Ты хочешь, чтобы я взял инициативу?

Я снова вздыхаю.

– Пожалуйста.

Его губы согревает нежная улыбка, когда он накрывает своей рукой мою, останавливая мои тревожные движения.

– Итак, мы уже кое-что узнали о том, что тебе нравится.

Я с трудом сглатываю.

– Полагаю, да.

Он нежно берет одну из моих рук, подносит к губам и касается костяшек легким, точно дуновение ветерка, поцелуем. Затем ведет пальцами по шее, заводит их за ворот пальто, а после стаскивает его с моих плеч, позволяя ткани упасть к моим ногам. Его руки снова находят мои – одну он кладет себе на шею, другую прижимает к своей груди. Его пульс и мой собственный отбивают похожий такт, и я чувствую это ладонью. Темп успокаивающий, возвращающий меня обратно в тело и выводящий из мыслей. Пока мои руки остаются там, куда он их поместил, он обвивает меня своими – одна ладонь ложится на мою поясницу, другая поддерживает шею. Он замирает на мгновение, не отрывая от меня взгляда, пока я ловлю ртом воздух. Затем, очень медленно, Уильям опускает свои губы на мои.

Я закрываю глаза, чувствуя тепло его губ, погружаюсь в ощущение его тела, прижатого к моему, в силу его рук, прижимающих меня ближе. Он наклоняет голову, и я делаю то же самое, углубляя наш поцелуй. Сама не знаю как, провожу пальцами по его шее, погружаю их в кончики его волос, почти как тогда, в северном крыле. Уильям издает низкий, гортанный звук прямо у моего рта, от которого мои губы сами собой размыкаются.

Его язык скользит внутрь и лениво касается моего в неспешной ласке. В его поцелуе нет ничего агрессивного или настойчивого, в отличие от моих прежних любовников, включая Арчи. С Уильямом это больше похоже на танец, на разговор. На реакцию между нашими потребностями, нашими желаниями. На песню и ее эхо. Его губы чудесным образом следуют за моими желаниями. Поцелуи становятся глубже только тогда, когда моя собственная жажда превращается в невыносимую, когда я уже готова безмолвно взмолиться, лишь бы этот вкус никогда не заканчивался.

Его пальцы вплетаются в мои волосы, и шпильки с легким звоном падают на пол. Другая рука скользит по моей пояснице, и я проклинаю себя за теплые слои нижних юбок под платьем. Мои руки тоже не остаются не у дел: одна очерчивает изгиб его плеча, в то время как другая исследует плоскость его груди, торса. Его мускулы напрягаются под моей ладонью. По мне пробегает трепетный ток. Я позволяю руке опуститься ниже, к его поясу. Уильям резко вдыхает, и это придает мне смелости. Я целую его более страстно, двигаю руку еще ниже, пока моя ладонь не обхватывает твердую выпуклость, напряженную под тканью брюк.

Вот это да... а выпуклость-то внушительная.

И... и он так напряжен из-за меня. Моего прикосновения. Моего поцелуя. Мы все еще полностью одеты, но он уже возбужден. Из-за меня.

Я провожу рукой по всей длине этой выпуклости и обратно, оценивая полный масштаб того, что он скрывает. Уилл стонет, закусывая мою нижнюю губу. Значит, ему это нравится. Я усиливаю хватку и снова провожу рукой по его длине. Он отпускает мою губу, прерывисто дыша прямо мне в рот. Его рука отрывается от моей шеи и замирает у застежек на спине моего платья. Слова вырываются у него сдавленно:

– Как далеко ты сегодня хочешь зайти?

Я слегка отстраняюсь, вглядываясь в его глаза под тяжелеющими веками, в потребность, написанную на каждом дюйме его лица.

– Что ты имеешь в виду?

Его пальцы впиваются в шов на спине моего платья. Легким движением указательного пальца он расстегивает верхнюю застежку.

– Я могу освободить тебя от этого платья и уложить обнаженной на постель за десять секунд. Если не хочешь этого – скажи сейчас.

Я резко вдыхаю от его слов, от образов, которые они вызывают, от сдержанности в его тоне.

Внутри меня распирает гордость.

– Ты этого хочешь?

– Ты чертовски хорошо знаешь, что я этого хочу, – говорит он, подаваясь вперед, отчего в мою ладонь упирается доказательство его желания. – Но если ты не готова... черт, просто скажи. Я сдержусь.

Я никогда не чувствовала себя такой сильной. Такой желанной. Такой властной. Мне нужно было, чтобы он взял инициативу, но теперь, когда я обрела опору, я не хочу уступать ему. Уступать эту власть.

И как бы сильно я ни хотела того же, чего хочет он, мне лучше оставить его томящимся, чтобы ему было чего добиваться, когда он воспользуется своим пропуском.

– Давай останемся одетыми, – говорю я, задыхаясь. – Только поцелуи и прикосновения.

– Могу я прикоснуться к тебе?

– Поверх одежды, – отвечаю я, наслаждаясь его стоном разочарования, тем, как его пальцы сжимаются в кулак у меня за спиной, борясь с желанием расстегнуть еще одну застежку. Я снова провожу рукой по всей его длине, затем до пояса. Он прикусывает губу, когда я подсовываю два пальца под ткань. Я бросаю ему дразнящую улыбку. – А мне можно прикоснуться к тебе?

В его глазах танцует жесткая озорная усмешка. Я почти читаю его мысли по лицу: он подумывает отказать мне так же, как отказала ему я. Уильям судорожно выдыхает, прежде чем ответить.

– Это твой пропуск. Ты устанавливаешь правила.

– Хорошо.

Я снова прижимаю губы к его губам, одновременно засовывая руку в его брюки. Закусываю его нижнюю губу – то, чего никогда не пробовала, но теперь хочу испытать, раз он сделал это со мной. Он помогает мне вытащить рубашку из-под пояса, расстегивая верхние пуговицы ширинки.

С моих губ срывается стон, когда я чувствую его твердую плоть у себя в ладони. Его орган почему-то больше, чем казался снаружи. Я провожу рукой вверх и вниз по этой гладкой длине. Почти поддаюсь искушению обхватить его еще ниже но боюсь, что он рассмеется и испортит момент. Последнее, чего я хочу, – это сделать что-то, что ему не понравится. Только не сейчас, когда он у меня на крючке. Только не сейчас, когда он тяжело дышит и стонет...

– Эдвина, – цедит он сквозь зубы, когда я в очередной раз провожу рукой. – Подожди. Черт.

Он прижимается ко мне, его естество пульсирует у меня в ладони. Уильям оттягивает край рубашки, чтобы скрыть следы своего освобождения, а другой рукой крепко сжимает мои волосы, выбившиеся из пучка. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что произошло. Понять причину, по которой он замирает, дрожа всем телом, прижавшись ко мне; тяжело дыша, с запрокинутой головой и закрытыми глазами.

Затем он опускает голову, и его тяжелые веки трепещут, наконец открываясь. Я убираю руку и опускаю взгляд на край его рубашки. У меня открывается рот.

– Ты... ты... Из-за меня. Это я сделала.

На его губах медленно появляется улыбка, и когда он заговаривает, в его голосе слышны веселье и отголоски желания.

– Кажется, ты довольна собой.

– Я и не знала, что такое возможно. Я имею в виду – довести мужчину рукой. Я, конечно, писала об этом, но никогда раньше так не делала. Понятия не имела, что это может быть так приятно.

– Обычно все происходит не так, – говорит он. – То есть обычно я продержался бы дольше. Намного дольше.

Я широко раскрываю глаза, анализируя новую информацию. В моей голове уже проносится потенциальная сцена для моей следующей книги.

– Просто чтобы подтвердить твои слова: я заставила тебя быстро кончить? Для тебя это было быстро?

– Да, хочешь медаль?

Я ухмыляюсь.

– Если бы она и была, я бы поместила ее в рамку. – Я отодвигаюсь в сторону и развожу руками, как будто обрамляю что-то. – «Эдвина Дэнфорт довела Уильяма Хэйвуда до финиша рукой за три секунды». Я бы повесила ее в своей гостиной, чтобы все гости могли видеть.

Он фыркает со смешком.

– Я тебя потерял, да?

Я опускаю руки от воображаемой награды и вопросительно изгибаю бровь. Его веселость угасает, он качает головой.

– Я думал, мы только начинаем, но твое чертово самолюбие взяло верх над желанием.

Я краснею, понимая, что это, вероятно, не та реакция, которую он ожидал от меня. Или, быть может, как раз таки ожидал. Я всегда относилась к сексу иначе, чем, как мне кажется, другие люди, и Уильям уловил проблеск этого в северном крыле. Но это не значит, что во мне нет желания. Я чувствовала его, горячее и властное, с Уильямом, и оно все еще здесь. Но также присутствует и ликование. Изумление. Власть. Теперь у меня есть опыт из первых рук – в самом буквальном смысле, – который я могу использовать в своем творчестве. Мои пальцы горят желанием набросать несколько идей.

Уильям отводит прядь волос с моего лба, и я вспоминаю, как эта же рука боролась с желанием разорвать мои застежки.

– Сегодня я хотел столько всего с тобой сделать, – шепчет он.

Мой пульс учащается. Возможно, моя потребность писать все же не заглушила желание.

С другой стороны, мне нравится, как он на меня смотрит. Тоска в его глазах, пока он изучает мои губы. Дрожащая сдержанность в его прикосновении, когда он проводит рукой по длине моих спутанных волос. Я по-прежнему властна над ним, и мне хотелось бы сохранить это ощущение немного дольше.

Я приподнимаю подбородок и приоткрываю губы. Он уже начинает наклоняться, когда я прижимаю указательный палец к его губам.

– Если ты так отчаянно жаждешь сделать со мной все эти грешные вещи, тебе придется воспользоваться своим пропуском.

Уильям стонет прямо под моим пальцем, и, клянусь небом, я почти сдаюсь. Почти умоляю его позволить мне вырвать из него еще стоны. А после он мог бы отнести меня к кровати и показать все, что он хочет со мной сделать.

Тяжело вздохнув, он отступает.

– Я переоденусь. А после провожу тебя до двери.

– Тебе необязательно быть таким джентльменом, – говорю я, наклоняясь, чтобы поднять с пола пальто. Затем накидываю его на руку и поднимаюсь на ноги. – Я всего лишь прикоснулась к тебе...

Слова застревают у меня в горле, когда я вижу его спину, обращенную ко мне, – он стягивает через голову наполовину расстегнутую рубашку. Тусклый свет лампы освещает бугорки и впадины его мускулистой спины, изгиб лопаток, когда он отбрасывает рубашку в сторону и берет чистую. Он поворачивается ко мне лицом, продевает руки в рукава, и я вижу его целиком. Мой взгляд скользит по его грудным мышцам к глубокому V-образному вырезу над все еще расстегнутыми брюками.

Я уже видела его без рубашки на следующее утро после того, как напилась «Погружением в облако» и меня якобы стошнило на него. Но тогда я не испытывала к нему влечения. Не такое сильное, как сейчас.

Уильям замечает мой удивленный взгляд, и его губы изгибаются в дразнящей улыбке. Не делая попыток застегнуть рубашку или брюки, он спрашивает:

– Передумала?

Я моргаю и отвожу взгляд от его тела.

– Нет.

Он усмехается про себя и заканчивает одеваться. Меня по-прежнему забавляет его настойчивое желание проводить меня до комнаты, но я не спорю, когда мы выходим из его спальни и проходим небольшое расстояние до моей двери.

Я достаю ключ из кармана пальто, и моя рука задевает его сборник стихов. Я ухмыляюсь, вспоминая все нелепые стишки, которыми мы сегодня обменялись. Открыв дверь, я поворачиваюсь к нему лицом.

– Ну... это было...

Он наклоняется и затыкает мне рот поцелуем. Его рука обхватывает мой подбородок, и я приоткрываю губы, приглашая его язык. Поцелуй глубокий и страстный. Внутри меня вспыхивает жар. Между ног разгорается пульсирующее желание. Даже после всего, что мы уже сделали, после того как я подумала, что уже остыла, я по-прежнему его хочу. Сильно.

Уильям слишком скоро прерывает поцелуй и, тяжело дыша, прижимается лбом к моему лбу.

– Ты не воспользовался своим пропуском, – шепчу я, сжимая его воротник. Я уже готова оторвать пуговицы, если он произнесет эти два слова. – Это не считается.

Уильям проводит большим пальцем по моему подбородку, а затем по нижней губе.

– Это просто тренировка, – говорит он, еще раз целуя меня, прежде чем полностью отстраниться и вернуться в свою комнату.

Глава 25

Эдвина

Мир за окном моего отеля кажется иным на следующее утро. Больше. Ярче. И дело не только в свежем слое снега, сверкающем в лучах неожиданно ясного и солнечного дня. И не в моем эго, окрыленном тем великим подвигом, что я совершила прошлой ночью над Уильямом.

Хотя это продолжает доставлять мне немалую долю удовлетворения, я погрузилась в небывалое, прочное спокойствие, которого не знала с самого начала своего путешествия в Фэйрвэйв. После того как столько всего пошло не так в моих попытках добраться до книжного тура, а затем из-за напряжения между мной и Уильямом, возникает чувство, будто все наконец налаживается.

Я не только официально обеспечила себе лидерство в два очка в нашем споре, но – впервые – победа над Уильямом за издательский контракт без условий пари уже не кажется невозможной. Вчерашняя встреча с читателями показала мне, что я и вправду популярна в Фэйрвэйве, как и говорил мой издатель. Возможно, я поспешила признать Уильяма безоговорочным победителем в книжных продажах. Возможно, его подавляющая популярность в наших первых двух городах была лишь вопросом обстоятельств.

На нашей встрече в «Полете Фантазии» мои читатели даже не знали, появлюсь ли я. Слухи о моем отсутствии уже разошлись. В университете Уильям был фаворитом по личным причинам – из-за своего статуса выпускника.

Возможно, я с самого начала этого тура недооценивала себя.

К полудню наступает время отправляться в следующий пункт назначения. Я дрожу от возбуждения, пока мы собираемся на железнодорожной платформе в ожидании посадки. Чтобы укрепить мое новообретенное чувство уверенности, королева Джемма пришла проводить нас. И под «нас» я имею в виду меня.

Мы болтаем о книгах, и я делюсь с ней личными историями о своем писательском процессе. Она проглатывает каждое слово, ловит каждое мое высказывание.

Я до сих пор не могу поверить, что королева настолько увлечена мной.

Снова и снова ловлю взгляд Уильяма. Он неподалеку от меня оживленно беседует с Зейном, Монти и Дафной. Всякий раз, когда наши глаза встречаются, в его взгляде тлеет жар, и от этого мое дыхание учащается. Я не была уверена, будет ли между нами сегодня чувствоваться неловкость или изменится ли его поведение по отношению ко мне. Мы почти не разговаривали, но ощущения и правда другие. Лучше. Мягче. Или, быть может, это очередной сдвиг в моем восприятии. Он доказал, что был серьезен, говоря, что сможет меня поцеловать. А значит, я ему нравлюсь. Более того, он...

Он желал меня.

Желал так сильно, что мне почти не пришлось прикасаться к нему, чтобы довести его до конца.

Я не могу сдержать улыбки, что играет на моих губах. Встречаюсь взглядом с Уильямом, и его глаза сужаются, словно он читает мои мысли. И все же улыбка, что остается на его губах, – теплая. Возможно, даже немного застенчивая.

Джемма заключает меня в душащие объятия, когда начинается посадка.

– Спасибо, что приехали в Вернон, – говорит она, отпуская меня. – Надеюсь, вы понимаете, как высоко я ценю вас и вашу работу. Ваши книги и вправду изменили мою жизнь. Они были якорем, что удерживал меня у берегов счастья, когда это было нужнее всего.

Эти слова сжимают мне горло. Хотя я могла бы смаковать их часами, до меня доходит, что сама я еще не ответила ей достойной хвалой. А она заслуживает ее сполна.

– Надеюсь, и вы понимаете, как все изменили для меня. Я слышала от стольких своих читателей в Фэйрвэйве, что вы поддерживали мои книги. Не думаю, что я была бы здесь без вас. Так что спасибо.

Ее глаза наполняются слезами, и она прижимает руку к сердцу.

– Я буду повторять эти слова всем, кто согласится слушать, чтобы похвастаться.

– Пожалуйста, хвастайтесь сколько душе угодно, – с легким смешком отвечаю я.

С последним взмахом руки Джемма удаляется, а я присоединяюсь к своим спутникам в поезде.

Наш следующий пункт назначения – один из самых северных городов Фэйрвэйва. Это город, о котором я читала в брошюре: Лумена́с. Расположенный на самом краю Звездного Двора, он славится своими развлечениями и ночной жизнью, с особым акцентом на исполнительские искусства. И путь до него из Вернона занимает два дня на поезде.

К счастью, мы заполучаем роскошное купе. Оно в три раза больше тех, в которых мы ехали до сих пор, с широкими мягкими сиденьями, подставками для ног и приспособлениями, чтобы превратить его в спальный отсек – благодаря раскладным койкам, полкам, опускающимся со стен, и раздвижным ширмам для уединения. Полагаю, этим улучшением мы обязаны Зейну. Он решил присоединиться к нашему путешествию. Оказывается, Лумена́с – это город, который Зейн называет домом.

Вся та ревность, что я вчера испытывала к прекрасному фейри с оленьими рогами, угасла, и теперь я снова смотрю на него с обожанием. После того как он вступил в сговор, чтобы оставить меня наедине с Уильямом прошлой ночью, я больше не подозреваю в их отношениях с поэтом ничего романтического.

Атмосфера в нашей компании остается легкой на протяжении следующих двух дней пути. Мы болтаем. Пьем. Едим. Когда нам становится скучно, мы играем в карты или в шарады. Когда надоедает общество друг друга, мы читаем или дремлем. Ночью я занимаю одну из полок, а Дафна укладывается рядом со мной. Днем я не могу оторвать глаз от Уильяма и подозреваю, что он от меня тоже. У него всегда наготове для меня ухмылка, а иногда и подмигивание.

Я улыбаюсь в ответ бо́льшую часть времени, но однажды – когда он встречается со мной взглядом через фарфоровую чашку, из которой потягивает кофе, – я демонстрирую непристойный жест, предназначенный только для его глаз, при котором моя правая рука сжимается вокруг невидимой толщины. После чего он давится кофе, а его щеки начинают пылать.

«Плохая девочка», – произносит он одними губами через все купе, и наша «перепалка» остается незамеченной погруженными в свои дела спутниками.

Я отвечаю невинным пожиманием плеч, а затем позволяю взгляду многозначительно скользнуть вниз, к его бедрам.

Когда мой взгляд снова возвращается к его лицу, я застаю его за тем, что он прикусывает губу, ерзая на сиденье. Затем, медленно и утрированно артикулируя каждое слово, он беззвучно произносит: «Когда я завлеку тебя в укромное местечко, я собираюсь...»

Мне так и не удается узнать, что именно Уильям собирается со мной сделать, потому что Зейн замечает его.

– М-м? Ты что-то сказал?

– М-м? – Уильям несколько раз моргает. – Ничего.

Я поджимаю губы, чтобы скрыть смешок, и наблюдаю, как он погружается в разговор с Зейном. Уильям кажется таким непохожим на себя обычного, и я думаю, что во многом это связано с присутствием его друга. Он отбросил свою отстраненную манеру, свои высокомерные колкости. Он улыбается чаще. Шутит непринужденнее. Дразнит не так язвительно.

К последнему отрезку нашего путешествия меня начинает слегка штормить от вынужденного бездействия, так что я почти плачу от облегчения, когда наш поезд наконец прибывает на центральный вокзал Луменаса. Утро светлое, погода приятная и бодрящая. Тепло по сравнению с Двором Зимы, но далеко не так знойно, как при Дворе Солнца.

За пределами вокзала наша группа рассаживается по двум каретам-кэбам, поскольку в каждой компактной повозке есть место лишь для двух пассажиров человеческого роста. Я еду с Монти, держа Дафну на коленях. Мой нос прилипает к прохладному стеклу, пока мы погружаемся в пульсирующее сердце города. Даже в предобеденный час улицы запружены конными экипажами, а тротуары кишат людьми. Здания же взмывают ввысь, нависая над нами громадами невиданной прежде высоты.

Я испускаю восхищенный вздох.

– Этот город прекрасен.

– Если вы сейчас впечатлены, – говорит Монти, – подождите, пока не увидите его ночью. Луменас создан для ночной жизни.

Я не могу представить, как он может быть еще прекраснее. Утреннее солнце играет в стеклах самых высоких зданий, высвечивая жонглеров и прочих уличных артистов, украшающих перекрестки. Мы проезжаем мимо сверкающих витрин, оперных театров, ресторанов и роскошных апартаментов.

Публика здесь – будто равные части человечества и народа фейри: остроконечные уши, звериные черты и экстравагантные костюмы столь же обычны в этом месте, как и скромно одетые посетители с округлыми ушами. Это самое гармоничное и разнообразное общество из всех, что попадались нам на пути.

Я делюсь этим наблюдением с Монти.

– Луменас привлекает туристов, – говорит Монти, вертя в пальцах незажженную сигариллу, – и многие из них – люди. Однако значительная часть артистов, жителей и обслуживающего персонала – фейри, а в некоторых районах города о человеческих приличиях и вовсе забывают. Здесь каждый найдет что-то для себя, это точно.

– Я знаю, почему он тебе нравится, Монти, – встревает Дафна, устроившись у меня на коленях. – Одно из прозвищ Луменаса – «Логово Распутства».

Он бросает на куницу оскорбленный взгляд.

– Неужто ты считаешь меня распутником? Я оскорблен.

Она фыркает.

– Ты вертишь в пальцах одну и ту же сигариллу с самого нашего приезда. Тебе просто не терпится узнать, где бы раздобыть еще тех Лунных лепестков, что дал тебе мистер Сомертон, верно?

– Попала в точку, Даффи. Немного Лунного лепестка, любительский боксерский поединок... Я уже планирую идеальный вечер.

– Только не вздумай списать боксерский матч на деловые расходы.

– У меня, знаешь ли, есть и свои собственные деньги.

Я улыбаюсь, пока их перепалка продолжается, и любуюсь каждой улицей, каждой достопримечательностью, каждым зданием.

Наконец наш кэб останавливается перед отелем, таким высоким, что я не смогла бы сосчитать количество этажей, даже если бы попыталась. Уильям и Зейн выходят из своего экипажа позади нас, и наша компания вновь собирается вместе.

Мы входим в вестибюль отеля. Уильям пристраивается ко мне.

– Как тебе Луменас?

– Я в восторге. – Я медленно поворачиваюсь на месте, пока мы идем, разглядывая мраморные полы, стены, оклеенные бело-золотыми обоями, хрустальные люстры. – Монти не поскупился, выбирая этот отель. Должно быть, это лучший в городе.

– Нравится, да? Неужели это все, что нужно, чтобы влюбиться? Один взгляд? – От вопроса Уильяма я спотыкаюсь. Он берет меня под локоть, чтобы помочь устоять на ногах. Мы останавливаемся. Он наклоняется ко мне, придвигаясь ближе, чем когда мы были наедине в его гостиничном номере. – Я не думал, что ты из тех, кто влюбляется с первого взгляда.

Я прихожу в себя и бросаю на него надменный взгляд.

– Это потому, что ты только и делал, что вызывал у меня ненависть с первого взгляда.

Он все еще держит меня за локоть. Проводит большим пальцем по моему рукаву, а затем отпускает мою руку. В его глазах появляется лукавый блеск.

– Когда ты сжимала меня, это не было похоже на ненависть.

Сердце подпрыгивает в груди. Хвала небесам, наши спутники теперь на несколько футов впереди. Я прочищаю горло, прежде чем ответить.

– Я едва его коснулась, если помнишь. Кроме того, я воображала, что это твоя шея.

– Ммм. Мне бы это понравилось.

Щеки полыхают жаром. Мы наконец возвращаемся к нашей компании. Почти сразу я понимаю, что что-то не так.

– В каком смысле с нашим бронированием проблема? – возмущается Монти, и тон у него крайне серьезный. – Я забронировал эти номера несколько месяцев назад. На прошлой неделе я отправил телеграмму, подтверждающую, что нам понадобится второй номер.

Я изучаю суровую девушку-администратора. Ее кожа покрыта блестящей зеленой чешуей, а глаза цвета морской волны лишены каких-либо различимых белков или зрачков. Она листает журнал на своем столе.

– Я не вижу записи о вашей телеграмме, мистер Филлипс. Мы тоже отправили телеграмму для подтверждения, но так и не получили ответа.

– Что это значит? – спрашивает Монти. – Хотя бы один свободный номер вы нам предоставите?

– О нет. – До меня тут же доходит, и я бросаю на девушку за стойкой серьезный взгляд. – Я знаю, в чем тут дело. Я писала об этом. Там только одна кровать, не так ли?

– Мне, кстати, понравилось, – говорит Дафна, глядя на меня снизу, со стороны моих ног. – Твое внимание к деталям в той сцене просто безупречно. Особенно я оценила акцент, который ты сделала на том, как изголовье ударялось о стену, оставляя в кирпиче тонкие трещины. Это и правда...

– Свободных номеров нет, – произносит администратор. – У нас произошло двойное бронирование из-за канцелярской ошибки, и мы можем разместить только тех, кто подтвердил свое бронирование на прошлой неделе. Вы получите возврат средств и ваучер на бесплатные «Луми» в любом заведении города.

– Что такое «Луми»? – спрашиваю я.

Лицо Зейна озаряется довольством, и он отвечает:

– Ты должна попробовать «Луми». Они восхитительны.

Монти проводит рукой по своим светлым волосам, отчего его кудри оказываются в очаровательном беспорядке.

– Можете ли вы перенести наше бронирование в другой отель?

Администратор качает головой.

– Мы не можем гарантировать наличие мест в другом отеле такого же класса. В эти выходные проходит несколько крупных мероприятий, которые привлекли большее количество туристов, чем обычно бывает в это время года.

В моей груди вспыхивает гордость.

– Вы имеете в виду нашу встречу с читателями? Разве это настолько большое событие?

– Я не в курсе насчет встречи с читателями.

– Тур называется «Бьющиеся в унисон сердца».

Уильям наклоняется ко мне с насмешливой ухмылкой, закрывая мне вид на администратора.

– Сомневаюсь, что наш скромный книжный тур достаточно велик, чтобы выделяться на фоне масштабных событий, происходящих в эти выходные. Ты хоть малейшее представление имеешь, какого калибра знаменитые музыканты и актеры здесь выступают?

Я бросаю на него сердитый взгляд, но он, вероятно, прав.

– Твое эго не знает границ, – шепчет он, но в его поддразнивании звучит мягкость, а взгляд задерживается на моем дольше обычного.

Монти уже открывает рот, чтобы снова заговорить, но Зейн похлопывает его по плечу. Тот оборачивается, бросая вопросительный взгляд на фейри с рогами.

– Я обо всем позабочусь, – говорит Зейн. – Я же здесь живу, помните? Вы просто остановитесь у меня.

Глава 26

Эдвина

Как раз в тот момент, когда я думаю, что мы упустили возможность остановиться в самом лучшем месте во всем Луменасе, Зейн заставляет меня взять свои слова обратно. Его многоквартирный дом на несколько этажей выше отеля, а в вестибюле в два раза больше люстр. Стены выкрашены в черный цвет с разноцветными блестками, которые напоминают звездный свет и планетарные туманности. Полы сделаны из оникса, а люстры отбрасывают танцующие блики, и пока мы проходим через вестибюль, мне кажется, будто я иду прямо по ночному небу.

– Снова любовь с первого взгляда? – шепчет Уильям мне на ухо. Он не отходит от меня с тех пор, как мы вышли из отеля и пошли по улицам к дому Зейна. Несколько раз ему приходилось оттаскивать меня от уличных артистов – зрелищ, на которые я, в отличие от северного крыла, могу запросто смотреть без стеснения, – чтобы я не отвлеклась до такой степени, что в итоге потерялась бы.

Я слишком очарована интерьером здания и даже не смотрю на Уильяма.

– Да.

Мы доходим до дальнего конца вестибюля, и я нахожу еще один повод для восхищения. Перед нами предстают три открытые ниши, каждая из которых не меньше отдельной туалетной комнаты. Рядом с ними стоят мускулистый фейри-кентавр, фейри с серой кожей и бочкообразными ногами, а также более человекоподобный фейри с грудью в два раза шире, чем у Уильяма, которая вот-вот лопнет на пуговицах его прекрасного черно-белого костюма. В одну из ниш прямо перед нами заходят трое гостей, серебристая решетка за ними закрывается, а затем и черная раздвижная дверь. Кентавр тянется к большому рычагу и начинает его поворачивать.

Я смотрю на Зейна.

– Это лифты?

Зейн кивает и ведет нас к следующему свободному проему рядом с серым мужчиной – возможно, это фейри-слон? Или носорог? Я видела таких существ только на картинах, так что откуда мне знать?

Мы заходим в лифт, решетка закрывается, а затем и дверь. От первого толчка я хватаюсь за поручень, идущий вдоль стены. От этого ощущения в животе становится тошно, но в то же время волнительно. В Бреттоне лифтов не водится, и зданий подобной высоты у нас и близко нет, но о самой технологии я, конечно, наслышана. Фейри действительно добились впечатляющих успехов. Полагаю, это логично, учитывая, что на их стороне магия и сами фейри с уникальными способностями. Это вдохновляет. Поражает. Просто невероятно. Мои пальцы сжимаются, желая прикоснуться к блокноту, который я оставила в дорожной сумке вместе с остальным багажом на вокзале.

Четырнадцать способов влюбиться в Фэйрвэйв.

Вот и новый список, но уже с картинками.

Грудь сжимает сладкая щемящая тоска, рожденная сегодняшним потрясением. Мне нужно мгновение, чтобы осознать ее источник.

И я понимаю...

Мне не хочется, чтобы это чувство угасало. Я жажду большего. Больше видеть. Больше чувствовать. Я хочу остаться.

Остаться жить здесь, в Фэйрвэйве, и причины мои глубже одного лишь издательского контракта. Это удивительный, яркий, волшебный остров... Кажется, здесь есть место и для меня. Я могла бы творить вечно, дыша этим наполненным чудесами воздухом.

– Мейнард – самый быстрый лифтер, – говорит Зейн, прерывая мои мысли. – Он может доставить нас на верхний этаж за три минуты.

Мой рот открывается от изумления.

– Ты живешь на последнем этаже?

– Да. И советую тебе держаться подальше от мистера Тиббетса, если ты ценишь свое время. Он работает на дальнем правом лифте. Ему требуется минимум пять минут, чтобы поднять кабину до моего этажа.

– Полагаю, лестница – не вариант? – спрашивает Дафна, и в ее голосе слышится легкая дрожь.

– Если у тебя хватит выносливости, – говорит Зейн, – то, конечно... О божечки.

Я следую за взглядом Зейна туда, где сидит Дафна. Она поднялась на задние лапки, прижавшись спиной к одному из углов. Ее лапки растопырены по сторонам, а крошечная грудь тяжело вздымается от коротких прерывистых вздохов.

Монти присаживается на корточки рядом с куницей и протягивает руку.

– Иди сюда, Даф.

Она неохотно покидает свой угол и позволяет Монти взять ее на руки. Когда он встает, прижимая ее к груди, она прячет мордочку в его куртку. Спустя несколько мгновений она отводит голову и смотрит на него снизу вверх.

– От тебя вроде как... хорошо пахнет.

Он фыркает со смехом.

– Почему ты говоришь так, будто удивлена? Я, знаешь ли, моюсь.

– Меня-то ты не обманешь, – бормочет она и снова зарывается мордочкой в его куртку.

Поездка на лифте действительно затягивается, и, должна признать, к ее концу очарование сходит на нет. Но едва двери открываются, мое изумление возвращается. Нас встречает просторная роскошная площадь с теми же сверкающими черными стенами и полами из оникса, что и в вестибюле. С потолка свисают люстры, но ни одна не горит. Вместо этого комнату заливает полуденное солнце, льющееся сквозь ряд огромных окон на дальней стене.

Мой взгляд скользит по убранству. Пространство организовано в несколько различных зон отдыха, хотя их не разделяют стены – только шелковые ширмы или сама расстановка мебели. Я вижу позолоченный камин с чайным столиком и парой темно-синих кресел, обеденный стол перед стеной с расписными вазами, несколько диванов, огромную золотую арфу и глянцевый черный рояль.

– Добро пожаловать в мой дом, – говорит Зейн, проходя к центру пространства с широко раскинутыми руками.

Кажется, мои глаза вот-вот вывалятся на пол.

– Все это – твоя квартира?

– Да, и я должен кое в чем признаться, раз уж ты об этом упомянула. Здесь всего лишь одна кровать.

– Так и знала, – бубню я себе под нос, и мой взгляд на мгновение устремляется к Уильяму.

Зейн усмехается.

– Но у меня достаточно диванов, раскладушек и одеял. Чувствуйте себя как дома. Ешьте. Расслабляйтесь. Отдыхайте. А вечером я покажу вам свой город.

С наступлением вечера я не в силах отвести глаз от панорамы за окнами апартаментов Зейна. Все вокруг купается в свете электрических фонарей, ярких рекламных огней и окон соседних домов. Улицы внизу еще многолюднее, чем днем, бурлят пешеходным потоком, выступлениями артистов и движением карет.

Зейн приближается и встает рядом.

– Вон там Холли-стрит, самая оживленная и беспорядочная улица Луменаса. Самые знаменитые театры острова – всего в нескольких кварталах.

Теперь понятно, откуда здесь такая энергия.

– Поразительно.

– Готова увидеть все вблизи? – спрашивает Зейн. – Как только остальные проснутся, конечно.

Я бросаю взгляд на наших дремлющих спутников. Монти развалился в одном из кресел у камина, а Уильям сопит на диване, сложив руки на груди, с книгой, прикрывающей лицо. Дафна... где-то тут. Моя улыбка становится шире, когда я снова обращаюсь к Зейну:

– Не могу дождаться.

– Я уже знаю, куда нам стоит пойти, но... – Зейн оценивает мой наряд через прищуренные веки. На мне простая блузка и практичная юбка. Я переоделась после дороги и помылась в самой большой и роскошной ванне, какую мне только доводилось видеть, но больше я ничего не сделала для своего облика. Ни косметики. Ни замысловатой прически. Я слегка съеживаюсь под этим взглядом, ибо выгляжу куда менее впечатляюще. Зейн одет в широкую юбку и струящуюся блузу в стиле кимоно – на этот раз из красного шелка, украшенного белыми цветами сакуры, такими нежными, что они, должно быть, нарисованы вручную. Такие же цветы обвивают его рога и вплетены в каштановые волны волос. Его щеки, переливаясь среди веснушек, украшает россыпь блесток.

Зейн подмигивает.

– Пойдем со мной.

Я следую за ним от стены с окнами. Делаю всего несколько шагов, и тут Дафна спрыгивает с потолка, чуть не заставив меня выпрыгнуть из собственной кожи. Неужели она дремала в одной из люстр?

– Что вы затеяли? – спрашивает она, потягивая передние лапки с зевком и выгибая спину дугой.

– Можешь пойти с нами, – говорит Зейн, жестом приглашая нас следовать за ним.

Мы входим в спальную зону, отделенную высокими ширмами. За кроватью, туалетным и гардеробным столиками находится еще один ряд ширм. За ними спрятались несколько вешалок, а на них – одежда всех цветов, какие только можно вообразить. Все, от бальных платьев до сюртуков и предметов, для которых у меня даже нет названия. Мой взгляд цепляется за сверкающие золотые пайетки, переливающийся шелк, невероятно тонкое кружево и великолепную парчу.

Взгляд Дафны бегает от стеллажа к стеллажу.

– Это для твоих выступлений?

– Некоторые из нарядов – да, – отвечает Зейн, подходя к стеллажу с самой разнообразной коллекцией. – Другие – подарки от дизайнеров. Они присылают их мне в надежде, что я надену их на какое-нибудь мероприятие или выступление.

Я подхожу к Зейну, и он достает узкое черное платье, полностью покрытое бахромой. Он протягивает его мне, словно представляя его на моей фигуре. Покачав головой, он возвращает платье на стеллаж.

– Некоторые ансамбли мне не подходят. Ну, ты понимаешь, рога.

Я оцениваю одежду Зейна свежим взглядом. Неудивительно, что он предпочитает носить халаты с поясами или другими застежками спереди. Я никогда не задумывалась о том, как сложно может быть одеваться с рогами.

Зейн приподнимает край своей юбки, обнажая подтянутые икры, которые заканчиваются копытами.

– Я также не ношу обувь, и все же...

Он подходит к стене рядом с одной из полок и нажимает на хрустальную кнопку. Из стены выдвигается ящик, в котором лежат кожаные оксфорды. Затем Зейн достает из-под него еще один ящик, а там устроились шелковые танцевальные туфли. В другом отделении – ботильоны на шнуровке с низким каблуком, которые обычно нравятся мне.

Дафна запрыгивает в ящик с балетками и приглядывается к паре из желтого шелка, что украшены розовыми розами.

– Дизайнеры просто дарят тебе всякое, даже не задумываясь, сможешь ли ты это носить?

Скривив губы в усмешке, Зейн пожимает плечами.

– Думаю, они просто ищут повод сделать мне подарок. Если их стиль мне нравится, я позже заказываю у них одежду, так что все в выигрыше. К тому же у меня всегда есть чем одарить друзей, когда они у меня гостят.

Я все еще не могу наглядеться на копыта Зейна.

– Можно спросить... это твоя благая форма или неблагая?

– Благая, – говорит Зейн, возвращаясь к стойке с разнообразной одеждой и снова перебирая вещи. – В неблагой форме я – олень. Но принимаю ее, только когда навещаю дальних родственников, живущих в лесу.

Зейн задерживается на платье из кремового кружева, затем снимает его с вешалки. Фасон следует фейрийским канонам: свободный крой, заниженная талия и, кажется, открытая спина. Он протягивает его мне и кивает в сторону одной из свободно стоящих ширм для переодевания.

– Примерь.

Я смотрю то на него, то на платье.

– Ты... хочешь, чтобы я надела это?

– И если оно тебе понравится – оставь себе.

Я отмахиваюсь руками.

– Я не могу.

– Можешь. Оно здесь просто пропадает. Считай это платой за то, что пришлось тут ночевать.

Мои губы складываются в улыбку.

– Ты хочешь, чтобы я взяла у тебя платье... в качестве платы за проживание у тебя же.

Его ухмылка становится шире.

– Верно. Поверь мне, в этом платье ты будешь как своя, когда мы выйдем в город. Ты пожалеешь, если останешься в том, что на тебе сейчас.

В его тоне нет ни насмешки, ни осуждения, и это заставляет меня поверить, что он, возможно, прав.

Мой взгляд снова падает на платье. Даже мельком видно, что кружево тоньше любого, что я носила, и прежняя тоска возвращается. Мне хочется узнать, каково это – носить что-то столь элегантное. Столь отличное от стиля, который я обычно предпочитаю. Я медленно протягиваю руку к вещице.

– Если ты настаиваешь.

– Настаиваю, – говорит Зейн, вкладывая вешалку мне в руку и практически заталкивая меня за ширму. Пока я начинаю раздеваться, Зейн обращается к Дафне: – Ты тоже можешь что-нибудь примерить. Нравится этот желтый шелк?

Дафна отвечает монотонно, с долей недоверия:

– Вроде того.

– Держи, иди за другую ширму.

Мне любопытно, с чем Зейн отправил Дафну. Неужели у него есть что-то настолько маленькое, что могло бы подойти кунице? Это было бы просто невероятно мило.

Мне удается самой переодеться в кружевное платье. Тот факт, что у него открытая спина, явно предполагает, что носить его нужно без корсета. Это немного смущает, хотя это будет не первый раз, когда я появляюсь на публике без корсета с момента приезда в Фэйрвэйв. Ведь я носила одну лишь нижнюю сорочку в качестве верха, когда мы прибыли ко Двору Солнца. Это платье, по крайней мере, и задумано для ношения именно в таком виде.

Одевшись, я выхожу из-за ширмы. Зейн складывает руки вместе, сияя улыбкой. Он берет меня за плечи и поворачивает к зеркалу.

– Я знал, что оно будет идеальным.

Я покусываю губу, разглядывая свое отражение. Платье – это сплошное чудо из кружева и воздуха, точно такое, каким выглядело на вешалке, и вид того, как оно село на мою фигуру, вызывает в душе странную смесь восторга и легкой паники. Но оно мне идет – кремовый цвет кружева гармонирует с моим теплым румянцем и каштановыми волосами. Даже очки не кажутся лишними – взгляд притягивает необычный крой и струящийся подол. Передняя часть платья с высоким воротником напоминает мои повседневные блузки, но плечи остаются открытыми. Когда я поворачиваюсь боком, открывается еще одна необычная деталь: боковые части платья расходятся, обнажая кожу. Спереди ткань мягко драпируется на груди, но по бокам едва прикрывает ее изгиб. Это чувствуется по-новому – соблазн, скрытый не в вырезе спереди, а в этом открытом, дразнящем просвете сбоку.

Я разворачиваюсь, чтобы оценить спину, и кровь отливает от лица. Высокий ворот застегивается у меня на затылке, но ниже, если не считать длинных концов ленты, до самой талии – лишь открытая кожа.

Я бросаю взгляд на Зейна.

– Я... слишком оголена? Может, не хватает какой-то части?

– Нет, – отвечает он, не скрывая улыбки. – Так и задумано. Не беспокойся. Ты выглядишь потрясающе.

Я нервно разглаживаю складки на передней части платья и слегка встряхиваю плечами. Хвала небесам, ничего не сползает.

Позади раздаются шаги, и я оборачиваюсь...

Я издаю легкий вскрик, когда из-за другой ширмы появляется незнакомая девушка. Она замирает в ответ на мою реакцию, подняв плечи к самым ушам. Она ненамного выше меня, с черными волосами до плеч, темными глазами и смуглой кожей. И тут я замечаю платье, которое на ней надето, – то самое из желтого шелка с розово-белыми цветами. Верхняя часть скромная, почти простая, с короткими рукавами, завышенной талией и прямым вырезом. Оно напоминает моду прошлого десятилетия, стиль, все еще популярный в Бреттоне. Но нижняя часть обрывается выше колен, расширяясь пышными слоями кремового кружева под желтой юбкой. Это зрелище шокировало бы меня – ведь ноги редко показывают на публике, и уж точно не у нас в Бреттоне, – если бы я уже не начала понимать, на кого смотрю.

Я замечаю ее сгорбленную осанку, то, как она держит сжатые пальцы у талии, словно не зная, что с ними делать.

– Дафна? – ее имя вырывается у меня с придыханием. – Это... твоя благая форма?

Она кривится.

– Да. – Впервые я вижу, как движется ее рот, когда она говорит. В форме лесной куницы ее голос просто раздавался из ниоткуда.

Я оглядываю ее с ног до головы, любуясь острыми кончиками ушей, темными глазами и длинными черными ресницами. В отличие от Зейна, в человеческом облике в Дафне нет и намека на ее звериную сущность. Она выглядит чуть моложе меня, но, учитывая особенности старения фейри, может быть и старше. Я сдерживаю порыв спросить – даже я могу вовремя прикусить язык, чтобы не быть грубой, – и вместо этого говорю:

– Ты ослепительна.

Снова гримаса, затем вздох.

– Ага.

– Кажется, ты не воспринимаешь это как комплимент, – говорит Зейн, и в его тоне звучит любопытство.

Дафна переминается с ноги на ногу.

– Я нечасто принимаю эту форму, и когда делаю это... ну, люди ждут от меня многого. Изящества. Достижений. Обычно они в итоге разочаровываются.

Мое сердце сжимается. Я знаю, каково это. Я тоже разочаровывала людей, которые возлагали на меня большие надежды. Самый болезненный случай был с мужчиной, который думал, что любит меня. В моем случае его разочаровала моя внешность, когда слова на странице рисовали куда более привлекательную картину.

Дафна теребит пальцы, затем качает головой.

– Я сегодня никуда не пойду. – По ее телу пробегает дрожь, и в следующий миг ее человеческий облик исчезает, сменяясь формой куницы. Затем, так же быстро, она возвращается в свою благую форму. Дафна складывает руки в извиняющемся жесте, обращаясь к Зейну. – Ой, прости! Я сначала переоденусь.

– Оставь его, – говорит Зейн. – Тебе необязательно носить его сегодня или идти с нами, если не хочешь, но, пожалуйста, возьми платье. Оно тебе идет.

Дафна снова будто извиняется.

– Ладно.

Она сжимается, принимая неблагую форму, и стремительно исчезает.

Я слежу за каждым ее движением, поражаясь тому, что только что увидела, как фейри прямо на моих глазах меняла свои формы. И ее одежда оставалась на благой форме, не затрагивая неблагую. Какое наслаждение – увидеть это собственными глазами!

Дафна скрывается из виду, но ее место занимает новая фигура. Уильям останавливается и поворачивается на месте, глядя вслед удирающей Дафне, прежде чем двинуться дальше.

– Зи, ты там...

Он резко обрывает фразу, когда его взгляд падает на нас. И останавливается на мне. Скользит с головы до ног и обратно. Его кадык заметно вздрагивает, и похоже, ему требуется огромное усилие, чтобы заговорить.

– Мы... э-э... скоро выходим?

Зейн поджимает губы, но не может скрыть ухмылку.

– Да. Монти уже проснулся?

– Он уже ушел. – Внимание Уильяма приковано к запонкам, пуговицы его темно-серого костюма застегнуты не до конца, но его глаза вновь и вновь возвращаются ко мне.

Я стараюсь сохранять невинное выражение лица, хотя в груди у меня пылает торжество. Значит, ему нравится мое новое платье.

– Ушел? – переспрашивает Зейн.

– Он сказал что-то про боксерский матч.

– Он упоминал об этом ранее, – припоминаю я.

– Тогда нас будет четверо, – говорит Уильям.

– Трое, – поправляю я. – Дафна не хочет сегодня никуда выходить.

Уильям пожимает плечами.

– Ничего страшного...

– Двое, вообще-то, – вставляет Зейн. – Я тоже не пойду.

Мы с Уильямом удивленно смотрим на него. И снова Зейн пытается скрыть ухмылку, но тщетно.

– У меня есть... одно дело.

Уильям бросает на друга многозначительный взгляд.

– Дело?

– Ага. Но ты же знаешь, куда ее сводить, правда? Развлекайтесь.

– Мы же должны были идти все вместе.

Зейн проходит мимо нас с преувеличенным пожиманием плеч.

– Да, но... есть это дело. И... смотрите, который час. Мне просто необходимо удалиться.

Уильям хмурится, глядя ему в спину.

– Я знаю, что ты затеял что-то недоброе, раз уж единственное честное, что ты можешь сказать, это «есть дело».

– Есть дело, – повторяет Зейн, и его голос уже звучит издалека. Я не вижу его за ширмами, но представляю, что он, должно быть, уже у лифта. – Хорошо повеселитесь!

Уильям испускает удрученный вздох, затем поворачивается ко мне. Его выражение смягчается, когда мы встречаемся взглядами.

– Похоже, остались только ты и я, – говорит он тихим голосом.

– Похоже на то.

Он слегка наклоняет голову в сторону от раздевальной зоны, и его губы искривляются в усмешке.

– Ну что, идем?

Глава 27

Уильям

Ястараюсь не показывать, как я рад, что этим вечером останусь наедине с Эдвиной. Которая в этом своем гребаном платье. Боже, благослови мою удачу. Благослови Зейна. Может, и Монти тоже благослови. Я начинаю подозревать, что они снова сговорились против нас. Или ради нас? Как бы то ни было, мне приходится сдерживаться, чтобы не пялиться на нее во все глаза, пока мы спускаемся на лифте в вестибюль, но я все равно посматриваю краем глаза, пока она не видит.

Черт возьми, это первый раз, когда я вижу ее в чем-то подобном. Даже платье в Сомертон-Хаусе было человеческим, скромным – ничто по сравнению с обнаженной кожей, открытой сейчас у нее на спине, с тем, как кремовое кружево облегает изгиб ее ягодиц, чтобы лишь слегка расклешиться на коленях. Про перед я вообще молчу. Да и про бока тоже. Меня заводит в равной степени и то, что это кружево скрывает, и то, что оно показывает. Вершины, ложбинки, едва уловимый намек на соблазнительный изгиб ее груди.

Она бросает на меня укоризненный взгляд, и я понимаю, что уставился.

– Чего?

Я подавляю желание отвести глаза и на этот раз уже открыто, под ее взглядом, оглядываю ее. Прическа у нее привычная, собранная, но непослушные пряди выбиваются, касаясь плеч. Я протягиваю руку к одной из них, заправляя за ухо.

– Ты выглядишь прекрасно.

Ее глаза за стеклами очков расширяются, а по шее прямо к щекам ползет краска. Она нервно поправляет оправу и быстро переводит взгляд на закрытые двери лифта.

– Спасибо.

Я засовываю руки в карманы, чтобы снова не прикоснуться к ней. Что бы я отдал, чтобы дотянуться до того банта у нее на затылке и развязать его. Штаны натягиваются при одной этой мысли, и мне остается лишь напоминать себе, что у нас есть планы. Важные планы.

Выйдя из дома, мы оказываемся оглушены шумом Холли-стрит. Конские копыта, колеса экипажей, гомон, музыка. Нас тут же подхватывает людской поток. Я ловлю ее руку в перчатке, когда между нами норовит проскользнуть незнакомец, мягко притягиваю ее ближе к себе, и пешеходу приходится нас обойти.

– Давай держаться вместе, – говорю я, перекрывая шум.

Я не отпускаю ее руку, пока мы пробираемся по Холли-стрит до следующего угла. Сворачивая на соседнюю улицу, мы оставляем половину хаоса позади. Здесь все еще шумно, многолюдно, полно пешеходов и артистов, но идти, не разлучаясь, стало проще.

И все же я не возвращаю Эдвине ее руку.

Она, кажется, не возражает, все ее внимание поглощено окружением. Ее глаза непрестанно перебегают от зданий к витринам, жонглерам, музыкантам, глотателям шпаг – столько всего, чему можно дивиться, и она восхищается каждым зрелищем. Я почти уверен, что лишь моя рука, сжимающая ее, удерживает девушку от того, чтобы ее не унесло и не поглотило ее собственное изумление.

Через несколько кварталов суета утихает еще сильнее, и я замечаю вывеску, которую искал: «Орион-стрит».

– Мы почти пришли, – говорю я, слегка сжимая ее ладонь, когда мы сворачиваем на Орион.

Она наконец отрывает взгляд от окружения и смотрит на меня снизу вверх.

– Ты до сих пор не сказал мне, куда мы идем.

– Потому что это сюрприз. Но поверь мне. Тебе понравится.

Эдвина снова погружается в созерцание огней и людей, и это весьма кстати, потому что я не хочу, чтобы она увидела небольшую А-образную вывеску у здания впереди. Я смещаюсь, оказываясь перед ней, заслоняя вывеску, когда мы останавливаемся у темно-синего фасада театра под названием «Проза Стервятника».

– Мы на месте.

Я отпускаю ее руку и открываю для нее дверь. Когда она входит первой, мне снова достается восхитительный вид на ее обнаженную спину. Святые небеса.

Мы входим в узкий вестибюль, и нас встречает билетер. Я достаю два билета из кармана жилета и протягиваю ему. Молодой человек кланяется и жестом приглашает нас пройти дальше. Театр небольшой и камерный, так что здесь нет ни роскошного фойе, ни помпезного зрительного зала. Вместо этого мы попадаем в просторное помещение с несколькими рядами стульев и скромной сценой в дальнем конце.

Билетер проводит нас к нашим местам – первый ряд, спасибо Зейну. Большинство мест уже занято, ведь до начала представления остаются считаные минуты. Мы едва успели, но я не хотел приходить слишком рано, чтобы Эдвина не подслушала, какую пьесу мы сейчас увидим. Я правда хочу, чтобы это стало для нее сюрпризом.

Опоздавшие занимают оставшиеся в зале места, и в ожидании поднятия занавеса по рядам пробегают взволнованные шепотки. На меня накатывает ностальгия. «Проза Стервятника» напоминает мне те театры, в которых я проводил юность. Те самые театры, в которых предпочитала выступать моя мать, Лидия, зачастую в этом самом городе. Они нравились и мне в детстве, ведь здесь все были похожи на одну большую семью. Актеры разрешали Кэсси и мне примерять костюмы и парики. Именно здесь я сам влюбился в актерское ремесло.

Если бы я остался в таких местах. С Лидией. С Кэсси. Если бы я не уехал так далеко, чтобы поступить в университет.

Тогда, возможно, Лидия была бы еще жива.

Занавес наконец сдвигается, и на сцену выходит фейри с аквамариновыми волосами и в цилиндре. С изящным взмахом руки он объявляет:

– «Проза Стервятника» с гордостью представляет «Гувернантку и Распутника».

Эдвина резко вдыхает, подаваясь вперед на своем месте. Когда занавес расходится, она поворачивается ко мне. Ее глаза сверкают под мерцающим светом софитов.

– Уилл.

Сердце трещит по швам от звука моего имени. Имени, которое используют лишь самые близкие. Знает ли она об этом? Неужели она настолько потрясена, что даже не осознала, как сократила мое имя? Понимает ли она хоть немного, как от этого мне хочется, черт возьми, поцеловать ее и ощутить вкус этого имени на ее губах? Моей подлинной сути. Чистой версии меня, которая не играет никакой роли.

Я даю ей отведать того же, что дала мне она, – ее подлинное имя, без игр, без поддразниваний.

– Эдвина, – отвечаю я.

– Неужели это действительно то, о чем я думаю? – шепчет она.

Я поворачиваюсь в кресле, придвигаясь к ней ближе.

– Да. И даже больше.

Она возвращает взгляд на сцену, где молодая женщина с короткими черными волосами опускается на воздушном обруче. Она одета в белый купальник с короткой шелковой юбкой. Звучат первые ноты музыки, и под воздушной акробаткой на сцену выходит блондинка в простом сером платье. Ее звенящий голос исполняет первые строки «Гувернантки и Распутника», в то время как воздушная акробатка движется и покачивается на своем обруче, ее томные движения передают меланхоличное настроение первой главы.

Эдвина снова бросает на меня взгляд.

– Это мюзикл.

– Бурлескный мюзикл.

Она хмурит брови, и мне интересно, слышала ли она о бурлеске в Бреттоне. Возможно, для тамошнего общества это слишком фривольно. Однако я узнал Эдвину достаточно, чтобы быть уверенным: для нее это не будет чересчур. Она останется в полном восторге, когда артисты начнут сбрасывать слои одежды, хотя это случится лишь ближе к концу пьесы.

В ее глазах танцует возбуждение, когда она снова поворачивается к сцене. После вступительного музыкального номера воздушная акробатка спускается с обруча и грациозно скрывается в левых кулисах.

Следующая сцена – более традиционная постановка, которая представляет первую встречу Долли и Александра. За ней следует еще один музыкальный номер в паре с художественным, соблазнительным танцем двух фигур, олицетворяющих пару.

Эдвина наслаждается каждым моментом, ее глаза прикованы к сцене, а губы растянуты в неизменной улыбке. Я рад, что ей нравится. Эта версия «Гувернантки и Распутника» может и не быть тем грандиозным спектаклем, что обычно ставят в больших театрах, но от этого она не становится менее достойной или впечатляющей. Страсть слышна в каждой песне, видна в каждом движении танцоров. Актерская игра преувеличенна и драматична, а элементы бурлеска обогащают исходный материал, не превращая его в пародию.

Я замечаю, что наклоняюсь к Эдвине все ближе и ближе. Наконец наши плечи соприкасаются. Она отвечает мне мягкой улыбкой, прежде чем снова перевести взгляд на кордебалет, что покачивается и извивается за спиной Долли в тот самый ключевой момент, когда она решает, что достойна любви Александра.

Долли сбрасывает слои шелка, кружева и перьевых боа, пока не остается облегающее платье из полупрозрачного алого шелка, усыпанное кристаллами.

Рот Эдвины приоткрывается, и по ее щеке скатывается единственная слезинка, переливаясь в свете софитов. Я наклоняюсь еще ближе и провожу рукой в перчатке по слезе, собирая ее на кончике пальца. Ресницы девушки трепещут, когда она слегка приникает к моему прикосновению, хотя ее взгляд остается прикованным к танцу Долли. Я опускаю ладонь и кладу ее между нами.

Рука Эдвины в тот же миг отрывается от ее колен и опускается на мою. Она вздрагивает, и я ожидаю, что она отдернет руку.

Но она этого не делает.

Мой пульс учащается. Затаив дыхание, я поворачиваю запястье. Есть риск, что она отпрянет от этого движения, но я все же решаюсь на этот шаг, медленно разворачивая ладонь, пока моя рука не окажется целиком под ее кистью. Она разжимает пальцы, и я замираю, гадая, не настал ли момент, когда она все же отстранится.

Вместо этого ее пальцы сплетаются с моими. Медленно выдыхаю, и мои губы растягиваются в улыбке. Я увереннее сжимаю ее руку.

От ее тепла в моей ладони, от ее пальцев, сплетенных с моими, я почти не могу сосредоточиться на спектакле, даже когда Долли сбрасывает платье, обнажая свои легкие сверкающие нижние одежды под завершающие аккорды своего вдохновляющего номера. Все мои мысли – только об Эдвине. Даже сквозь перчатки наши соприкасающиеся ладони захватывают все мое внимание целиком. Это не похоже ни на наш путь по городу, когда я держал ее для безопасности, ни на то, как я выводил ее из северного крыла.

Я не знаю, что чувствует Эдвина и осознаёт ли она вообще, что мы делаем. Насколько я знаю, она просто использует меня как якорь для собственных эмоций.

Но разве не для этого я здесь? Это ведь я сам сказал ей меня использовать.

После окончания спектакля я веду Эдвину за кулисы знакомиться с труппой. Они встречают ее восторженными визгами, и несколько человек просят у нее автограф. Невероятно, как Эдвина может так легко выходить из своей раковины в определенных ситуациях. Порой она кажется такой неуверенной в себе, такой замкнутой. В другое же время она без умолку болтает, ни о чем не заботясь. Хотя я усвоил, что если что-то и может пробудить в Эдвине харизму, так это разговор о ее книгах.

Когда мы наконец покидаем «Прозу Стервятника», улицы становятся куда тише, чем были прежде. Эдвина же, напротив, не может остановиться. Я не против. Она без умолку тараторит о своих любимых сценах, любимых музыкальных номерах. Мы не спеша направляемся обратно к квартире Зейна, придерживаясь более спокойных переулков, и я слушаю каждое ее слово с глупой улыбкой на лице.

Мы в паре кварталов от места назначения, когда я делаю небольшой крюк к уличному ларьку. Запахи жареного теста, сахара и кардамона наполняют воздух, пока я обмениваю горсть цитриновых фишек на два пакетика со знаменитейшим лакомством Звездного Двора. Я протягиваю один Эдвине.

– Что это?

– «Луми».

Она запускает руку в пакет и достает одно из круглых пирожных.

– Это то, о чем говорил Зейн?

– Именно.

Эдвина сияет и отправляет пирожное в рот. Вслед раздается приглушенный стон.

– О, они восхитительны, – говорит она с полным ртом.

Я наблюдаю за этими губами, припудренными рассыпчатым сахаром, в то время как сам пожираю свое пирожное. У меня даже возникает мысль купить еще десяток пакетиков, просто чтобы задержаться подольше. Как только мы вернемся к Зейну, мы больше не будем одни.

Но конец нашего вечера неизбежен, и, закончив с лакомствами, мы возобновляем путь. Я нарочно замедляю шаг.

– Ах, я не могу перестать думать о той сексуальной сцене, – говорит она с мечтательным вздохом, наверное, уже в сотый раз. – Это было феноменально, не правда ли? Они почти не касались друг друга, но стриптиз и танец говорили сами за себя. А ты видел ее грудь? Она была острой, как две пирамиды. Какой прелестный силуэт.

– Кажется, ты неравнодушна к женской груди.

Она пожимает плечами.

– А почему бы и нет? Она же потрясающая, всех форм и размеров. Возможно, это из-за того, что моя такая маленькая, я так ценю разнообразие. Хотя иногда мне хочется, чтобы моя грудь была чуть побольше.

Последние слова она бормочет себе под нос, бросая взгляд вниз.

Возможно, я подлец, но мой взгляд тоже опускается туда, останавливаясь на полоске кожи между ее нижними ребрами и передней частью платья. На этом восхитительном изгибе. Ей нет никаких причин желать, чтобы ее грудь была какой-то другой. Она и так просто идеальна.

Взгляд Эдвины резко встречает мой, и я замираю. Проклятье. Она поймала меня на подглядывании. Девушка щурит глаза, и на ее губах появляется дразнящая улыбка.

– Ты что...

– Мне нравятся маленькие пики, – торопливо говорю я. И в последний момент добавляю: – У безе.

Ее рот захлопывается.

– Прошу прощения?

Я моргаю, глядя на нее. С какой стати я вообще это сказал? Я прочищаю горло.

– Я... я готов дать Монти ответ. На его... вопрос о десерте.

– Понятно.

У нее на лбу собирается морщинка, но она не просит объяснений. Мы снова идем.

– Я только что вспомнила! Ты знал, что у Дафны есть благая форма?

Я с облегчением вздыхаю, но превращаю это в смешок. Слава всем святым, ее ум уже перепрыгнул на другую тему.

– У большинства фейри она есть, Вини.

– Да, но ее облик восхитителен. – Она понижает голос, словно это секрет.

– Ты и вправду видела ее в благой форме?

Она кивает.

– Сегодня, пока мы готовились. Она довольно милая, но, кажется, Дафна не чувствует себя в ней комфортно. Это напомнило мне кое-что еще. Кто ты, Уильям? Какой ты фейри? У тебя есть неблагая форма?

Я делаю паузу перед ответом, и когда отвечаю, тяну слово, как вопрос.

– Есть..?

Она останавливается, упирая руки в бока.

– Это не полный ответ. Я задала тебе два вопроса. Кто ты как фейри?

Я выдаю стон и прислоняюсь к ближайшему зданию, чтобы освободить место для случайных прохожих. Вокруг нас почти никого нет, ведь бо́льшая часть ночной жизни сосредоточена на Холли-стрит, которая светится впереди.

– Неужели я должен отвечать?

Мое нежелание только подогревает ее любопытство.

– Я слишком любопытна, чтобы не узнать. Все, что ты говорил об этом раньше, – это то, что ты «бесполезный» фейри. Так кто же ты? Если расскажешь мне свой секрет, я расскажу тебе один из своих.

С неохотой снимаю перчатки и засовываю их в карман пиджака. Затем протягиваю одну руку ладонью вверх.

Она хмурится, переводя взгляд с меня на мою раскрытую ладонь.

– Что ты...

– Просто смотри.

Я сосредотачиваю внимание на своей ладони, на покалывании, которое начинается в центре. Покалывание усиливается, перерастая в приятное тепло, наполняющее каждый сантиметр моей ладони. Я сужаю фокус еще сильнее, заставляя свою магию фейри откликнуться. Подчиниться. Создать.

Наконец из центра моей руки появляется один розовый лепесток. Эдвина ахает.

Формируется еще один лепесток. Затем еще один. И вот уже на моей ладони распускается розовый пион, его лепестки трепещут от легкого ветерка.

Я протягиваю его Эдвине, и она бережно принимает его в обе руки.

– Я фейри цветов, – говорю я без энтузиазма.

Она разглядывает цветок широко раскрытыми глазами, прежде чем поднять взгляд на меня. Ее губы приоткрываются, но то, что она собиралась сказать, превращается в ошеломленный писк. Она несколько раз моргает, осматривая мое лицо. А точнее, розовые лепестки, окаймляющие мои веки.

– Это моя неблагая форма, – говорю я ровным тоном.

Ее взгляд наконец отрывается от моего лица, скользит вниз, к моим ногам, а затем поднимается по всей длине моего тела. Когда ее глаза снова встречаются с моими, она вопросительно приподнимает бровь.

– Это все, – говорю я, пожимая плечами. – Моя биологическая мать была цветочной феей, но я не унаследовал от нее или от отца многого. Не каждый фейри может полностью превращаться в другую форму, особенно такие, как я, рожденные в поздних поколениях, ближе к объединению острова, когда магия начала меняться. Все, что я когда-либо умел, – это создавать цветы и вызывать красивые ресницы.

Я моргаю, и вес лепестков сменяется привычной тяжестью ресниц.

– Почему ты выглядишь так, будто тебе стыдно? – спрашивает она. – Почему тебе не нравится говорить о своей неблагой форме?

– Как я уже сказал, она не очень полезна. У других фейри-актеров есть неблагие формы или магия, которая помогает им в ролях. Моим главным вкладом была роль Садовника Номер Три.

– Поэтому тебя взяли на роль Садовника Номер Три?

Я издаю безрадостный смешок.

– Это, вероятно, единственная причина, по которой меня вообще оставили в спектакле.

– Тебе нечего стыдиться. У актеров-людей нет ничего, кроме собственного таланта, это единственное, с помощью чего они могут заполучить роль. И я бы не назвала это твое умение бесполезным. – Она снова опускает взгляд на цветок.

Сердце тяжело колотится в груди, пока я наблюдаю, как она любуется моим творением. Моей тайной. Чего я не хочу ей рассказывать, так это то, что я не создавал цветов с тех пор, как умерла Лидия. Та, возможно, и не была моей биологической матерью – по правде говоря, у меня нет воспоминаний о той цветочной фее, от которой я родился, – но она была моей настоящей матерью. И матерью Кэсси. Мы были семьей, несмотря на отсутствие кровного родства. И должны были остаться этой семьей. Но Лидия заболела, пока я был в университете. К тому времени, как я вернулся домой, она уже была при смерти. Я ничего не мог сделать. Ничего, кроме как делать для нее цветы. Бесполезные прекрасные цветы, которые вызывали улыбку на ее лице, но не могли предотвратить ее уход.

Голова Эдвины резко вздергивается, глаза сужаются. В ее голосе звучит обвинительная нота:

– Не отсюда ли взялись те лепестки цветов?

Я отгоняю мрачные мысли и с наслаждением принимаю это отвлечение. Мои губы растягиваются в улыбке.

– О чем это ты?

– Ты все продолжаешь класть лепестки цветов в свою чертову книгу. Один раз я открыла ее, и у меня на коленях оказалась целая куча розовых лепестков, рассыпались по всей юбке.

Я не могу сдержать смех, глядя на ее недовольство.

– Ты поэтому так бесшумно двигаешься? Из-за этого тебе удавалось несколько раз подкрасться ко мне?

Я пожимаю плечами.

– Цветы – тихие создания.

Она с любопытством оглядывает меня с ног до головы, прежде чем снова перевести взгляд на цветок.

– Из чего он вообще сделан?

– Из магии фейри, – говорю я.

– Да, но как? Цветок сделан из твоей кожи? Вырастает из твоего тела? Ты сбрасываешь лепестки, как отходы? – Она ахает и снова смотрит на меня. – Это что, какашка?

Я чуть не задыхаюсь от смеха.

– Я только что создал для тебя прекрасный цветок, а у тебя хватает наглости спросить, не какашка ли это?

Ее улыбка такая лукавая, что мне хочется стереть ее поцелуем.

– Ну а это так?

– Нет, Эд. – Я отталкиваюсь от стены и снова направляюсь к Холли-стрит, мои щеки ноют от улыбки, которую я, кажется, не могу стереть. Я качаю головой. – Гляньте-ка, она спрашивает: «Не какашка ли это». Знаешь, фейри не стремятся объяснять все наукой. Мы просто называем это магией.

Эдвина догоняет меня, затем закрепляет цветок в растрепанном пучке на макушке.

– Полагаю, я все равно не хотела бы знать, какашка ли это. Особенно теперь, когда оно у меня в волосах.

Я фыркаю со смешком.

– Что же мне с тобой делать? Чертова чудачка.

Глава 28

Эдвина

Язнаю, что уже говорила об этом, но улыбка Уильяма – это произведение искусства. Я часто видела ее в последние несколько дней, когда наблюдала за его искренним общением с Зейном, но на этот раз она предназначена только мне. Она никогда еще не была такой яркой. Я так очарована ею, что не замечаю, как он сворачивает с дороги, пока не понимаю, что больше не вижу впереди ярких огней Холли-стрит. Улица, на которой мы сейчас находимся, оживленнее тех, по которым мы шли, возвращаясь из театра, но не такая оживленная, как Холли-стрит. В такое время открыта только половина заведений, и большинство из них – это курильни или пабы. Те, кто задержался на тротуаре, либо направляются в следующее заведение, либо курят и болтают возле того места, где им хорошо. Конечно, есть и такие пары, как мы с Уильямом, которые, похоже, направляются домой.

– Разве мы не почти добрались? – спрашиваю я. – Зачем мы свернули на эту улицу?

– Мы еще не закончили разговор, – говорит он, не переставая улыбаться. Зеленый свет, освещающий вывеску ближайшей паровой лавки, отражается в серебряных украшениях в его заостренных ушах. – Ты должна мне кое-что рассказать.

Я вздрагиваю. Может, я и предложила ему сделку, но как такового секрета у меня в голове не было.

– Думаю, ты знаешь мой самый страшный секрет.

Он ухмыляется.

– О, ты имеешь в виду, что ты не перепробовала буквально все сексуальные позы и действия, о которых писала? Это не секрет, дорогая. Любой, кто ожидает от тебя такого, должен пересмотреть свое отношение к реальности.

Сердце замирает, когда он называет меня «дорогая». Это уже не в первый раз, но я никогда не задумывалась об этом. Он и других женщин так зовет. Но учитывая его улыбку, непринужденный тон и тот вечер, который мы провели вместе, это слово теперь звучит по-другому. Я заставляю себя сосредоточиться на его словах.

– Джолин ожидала от меня этого.

– Да, Джолин доверчива. – На его лице не отражается никаких эмоций, когда он упоминает женщину, с которой целовался и провел ночь. Возможно, это была платоническая ночь, но Джолин все равно была тронута. Он рассказал ей о Джун, о которой до сих пор ни разу не упомянул в разговоре со мной.

Я сжимаю челюсти, чтобы не спросить Уилла о его великой любви. Теперь моя очередь поделиться секретом, а не его. Может быть, после того как я расскажу что-то личное, он согласится на еще одну сделку. Желая поскорее покончить с этим, я говорю:

– Задавай любой вопрос.

Он приподнимает подбородок и смотрит на меня из-под густых ресниц.

– Любой?

– Любой разумный, – поправляю я.

Уильям засовывает руки в карманы и задумчиво наклоняет голову. Затем почти застенчиво смотрит мне в глаза.

– Ты когда-нибудь была влюблена?

От этого вопроса мои щеки краснеют. Я почти готова сказать ему, что это слишком личный вопрос, но, думаю, это не так. Я прикусываю щеку изнутри, прежде чем ответить.

– Мне казалось, что я была влюблена однажды.

Уильям пристально смотрит на меня, и я вижу, что он хочет, чтобы я объяснила. Но не настаивает. Может быть, именно поэтому мне хочется рассказать ему больше.

– Это случилось в студенческие годы, – говорю я. – Я получила премию за рассказ, который был опубликован в одной из крупнейших газет Бреттона. Это было до того, как я увлеклась написанием любовных романов, так что рассказ не был сенсационным. Это было скорее подражание великим писателям, которых нам рекомендовали читать в рамках программы по писательскому мастерству в колледже. Каким-то образом он оказался достаточно впечатляющим, чтобы получить премию, быть опубликованным и вызвать восхищение молодого человека по имени Деннис Фиверфорт.

– Он мне уже не нравится, – говорит Уильям, поддразнивая меня.

Это помогает мне справиться с тяжестью в груди.

– Деннис был настолько очарован моими произведениями, что разыскал меня по переписке и даже раздобыл мой адрес в колледже. Для меня было честью получить такое признание от преданного поклонника, поэтому я ответила ему. После этого мы начали дружескую переписку. Которая вскоре переросла в романтические отношения. Он признался, что влюбился в меня за мои слова. То, что он мне говорил, то, как он, казалось, проникал в самую мою душу, убедило меня в том, что это правда. Я тоже начала влюбляться в него и впервые испытала бурный роман, который уже пережили многие мои сверстники.

– Тебя никогда раньше не добивались?

Я качаю головой.

– Кажется, я всегда и во всем опаздывала. Я дебютировала в обществе на несколько лет позже большинства девушек. К тому времени меня уже называли старой девой. Мой первый сезон в обществе был настолько ужасным, что я отказалась от участия в нем. Тогда я решила продолжить образование. Я не была склонна к замужеству и до сих пор не склонна. Деннис стал единственным исключением. После того как я влюбилась в него, я могла думать только о браке и романтических отношениях. Я не могла писать. Почти не спала. Я просто хотела большего. Больше нежных писем. Больше признаний в любви. Но больше всего я хотела встретиться с ним лично.

– И встретилась?

С моих губ срывается тяжелый вздох.

– В конце концов да. Он жил на другом конце страны, но так же отчаянно хотел встретиться со мной, как и я с ним. Мы назначили дату и каждый день переписывались. Он писал обо всем, что мы будем делать вместе, о том, как он заключит меня в объятия и станет целовать. Я никогда в жизни не была так взволнована. Мир казался ярче. Мое сердце постоянно трепетало. Оценки ухудшились, как и мои писательские способности, но я думала, что оно того стоит. Может быть, я скоро выйду замуж и перестану интересоваться карьерой. Может быть, я захочу вести домашнее хозяйство, как мои замужние сестры. Как того хотели мои родители.

Уильям хмурится. Даже он понимает, к чему я клоню.

– Что произошло?

– Мы встретились, – говорю я слегка дрогнувшим голосом. – Оказалось, что мои слова прекраснее меня самой.

После моего признания воцаряется тишина, и я не сразу понимаю, что Уильяма больше нет рядом. Я останавливаюсь и вижу, что он стоит в нескольких шагах от меня с мучительным выражением лица. Затем его лицо становится суровым.

– Объясни.

Я поражена его реакцией, тем, как он сжимает кулаки и напряженно расправляет плечи. Не могу заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Он взглянул на меня, и... и на его лице не было ничего, кроме разочарования. Мы обменялись портретами, но...

Слова застревают у меня в горле. Я до сих пор помню, как Деннис посмотрел на меня. Как он вздернул подбородок. Как его улыбка превратилась в гримасу. Я отчасти разделяла его разочарование, ведь одно дело – смотреть на неподвижный портрет мужчины и совсем другое – видеть его живым, выразительным. Слышать его голос, такой неестественный по сравнению с плавным течением его пера. Такой гнусавый, когда я представляла себе богатый баритон.

Я прочищаю горло.

– У нас было невероятно неловкое свидание, и мы даже провели вместе ночь. На этом все и закончилось. Он больше никогда не связывался со мной. Не возобновлял свои признания в любви. Все было кончено, и я даже не была убита горем. Не совсем. Это было похоже на пробуждение ото сна. Любовь, которую, как мне казалось, я испытывала, была ненастоящей, и я почти испытала облегчение. Я снова сосредоточилась на учебе, на писательстве и больше не оглядывалась назад. С тех пор я поклялась ставить свои слова на первое место, ведь он был прав. Мои слова прекраснее меня, и меня это устраивает. Мои слова заслуживают всего моего времени и...

– Нет. – Уильям проводит рукой по лицу, потирает подбородок, прежде чем снова встретиться со мной взглядом, и его выражение вновь переполнено мукой. – Эдвина, нет. Пожалуйста, скажи, что ты не веришь в это на самом деле.

Я машу руками в успокаивающем жесте.

– Я действительно не против. Это просто правда, и я могу с ней смириться. Я люблю свою карьеру...

– Эдвина.

Звук моего имени, такой резкий на его губах, заставляет меня замолчать. Уильям делает шаг ко мне, в глазах вспыхивает гнев.

– Не произноси больше ни одного глупого слова и слушай. Я скажу это только раз.

Он так близко, что мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Я с трудом сглатываю и киваю ему.

– Ты прекрасна, – говорит он, и его голос становится глубоким и мелодичным. – Твои слова прекрасны. В твоем случае нет никакого «это прекраснее того». Твоя красота и красота твоего творения – это разные сущности. Деннис, дьявол его раздери, Фиверфорт был круглым идиотом. Он поместил тебя на пьедестал собственных иллюзий. Он не заслуживал ни своего зрения, чтобы тебя оценивать, ни своего сердца, чтобы тебя любить, если оказался не в состоянии отделить свой вымысел от реальности и признать в тебе ту бесценную жемчужину, коей ты на самом деле являешься.

Его грудь тяжело вздымается, словно он слишком быстро произнес эту речь и запыхался. Тем временем я застываю на месте, оглушенная его словами.

Я моргаю, глядя на него. Раз. Другой.

По моим щекам разливается жгучий жар. Я качаю головой.

– Ты... ты называл мои слова похабщиной и чепухой.

Он откидывает голову назад с тяжелым вздохом, прежде чем снова перевести на меня взгляд.

– Я не имел этого в виду, – шепчет он. – Это была подлая шутка, но я лишь играл. Ты уже должна понимать, что я предстаю перед своими читателями в качестве определенной персоны.

Да, я заметила это, и мне нравилось видеть все больше и больше настоящего Уильяма в последнее время. И все же...

– Ты произнес эти слова, Уильям. Если ты не можешь лгать, значит, в тот момент это было правдой.

– Технически я не сказал прямой лжи.

Я открываю рот, чтобы возразить, но, вспоминая нашу первую встречу, понимаю, что он прав. Он не говорил напрямую, что ему не нравится «Гувернантка и фейри», хотя и оскорблял ее своим легкомысленным отношением и резкими словами. Фейри славятся своим коварством, и косвенное оскорбление, которое он не имел в виду, не считается ложью. Хотя меня и раздражает, что он считает нужным играть роль перед своими поклонниками, я не могу сказать, что сама лучше. Это ведь я прикидывалась знатоком в вопросах соблазнения, и моя ложь была откровенной, без всяких полутонов.

Уильям делает шаг ближе, выводя меня из моих раздумий.

– Мне нравятся твои книги, Эдвина Дэнфорт.

Ничто не могло бы поразить меня сильнее. То, как он произнес эти слова...

Он кивает, словно читая мои мысли.

– Я не мог бы сказать этого, если бы это не было правдой. Мне нравятся твои книги, и твои слова, и твоя страсть к писательству. Возможно, какое-то время я и испытывал к тебе неприязнь, связывая тебя с моим ужасным опытом в той пьесе, но сейчас я так не чувствую. Я совсем не питаю к тебе неприязни. Вини, я...

Сердце стучится о ребра, пока я жду, когда он закончит эту фразу. Его взгляд так сосредоточен, что я не знаю, хочу ли отстраниться от него или купаться в нем вечно. Тишина, растянувшаяся вслед за его незаконченным утверждением, становится тяжелее с каждым вдохом. Его плечи напряжены, пальцы то сжимаются, то разжимаются, пока синие радужки перебегают с моих глаз на губы, затем скользят по всей длине моего тела. Его пальцы снова дергаются. Неужели он... хочет потянуться ко мне? Прикоснуться? Или я слишком много себе навоображала?

Наконец Уильям двигается, легко вкладывая свою руку в мою. Я почти разочарована, когда он произносит лишь:

– Пойдем домой.

Мы достигаем вестибюля дома Зейна, и Уильям отпускает мою руку. Он подходит к лифтеру на дальнем правом краю и передает ему что-то. Возможно, деньги. Я хмурюсь, следуя за Уильямом в лифт. Разве это не тот самый лифтер, о котором предупреждал нас Зейн? Мистер Тиббетс, самый медленный?

Мои ноги устали после долгой ходьбы, поэтому я прислоняюсь к поручню на одной из боковых стен. Уильям опирается на противоположную стену, и дверь лифта закрывается. Он не сводит с меня взгляда, проводя большим пальцем по нижней губе, пока лифт начинает движение. Мы не обменялись ни словом с тех пор, как он взял меня за руку, однако воздух между нами остается натянутым и тяжелым, словно то, что он тогда оставил недосказанным, продолжает мучить его и сейчас.

Тем временем я зациклена на том, что он все же сказал.

Уильям назвал меня прекрасной.

Он назвал меня прекрасной. Мою работу тоже.

Губы растягиваются в улыбке. Он приподнимает бровь.

– Чему ты ухмыляешься?

Я пожимаю плечами.

– В конце концов, ты оказался не так уж и плох, Уильям. На самом деле, будто мы становимся друзьями, тебе так не кажется?

– Вот здесь ты ошибаешься.

Уильям отталкивается от стены и неторопливо приближается ко мне. Он не останавливается, пока между нами не остается всего несколько дюймов.

– Друг не захотел бы сделать с тобой того, чего хочу я.

Мое дыхание прерывается. Та самая сосредоточенность вернулась в его глаза, и вместе с ней – немалая доля голода. Он наклоняется вперед, не отрывая от меня глаз, и проводит руками по моим бедрам и ниже, касаясь ног. Затем, одним резким движением, он приподнимает меня, усаживает на поручень, что позади, и встает между моих ног.

А после приближает свои губы к моим.

– Свободный пропуск.

Глава 29

Эдвина

Руки опускаются на его грудь, и дыхание сбивается, становится прерывистым. Сантиметр за сантиметром моя юбка задирается сама собой, поднимаясь по бедрам, пока Уильям придвигается еще ближе. Я сильнее прижимаюсь спиной к стене лифта. Моим ногам некуда больше деваться, кроме как обвить его бедра.

Его слова повисают между нами.

Свободный пропуск.

– Ты не можешь использовать его здесь, – говорю я, задыхаясь. Я даже не уверена, почему возражаю. То ли мой разум берет верх над желанием, покалывающим в губах и в самом трепетном местечке, то ли моя порочная сторона пытается отсрочить его удовлетворение. – Это не одна из наших спален.

– Я добавляю новое правило. – Теперь, когда мои ноги сомкнулись вокруг его бедер, он опустил руки на поручни по обе стороны от меня, словно удерживая себя от дальнейших прикосновений, пока я не соглашусь ему позволить. – Свободный пропуск может быть использован в любом приватном пространстве, при условии, что на часах уже больше десяти вечера.

Его сердце бьется в мою ладонь, даже сквозь плотный узор его жилета. Я облизываю губы, и он следит за этим движением взглядом.

– А что, если лифтер остановится, чтобы впустить кого-то еще? Мы в весьма щекотливой позе.

Он наклоняется и проводит носом по моей щеке, затем вдоль линии подбородка. Его горячее дыхание заставляет мои ресницы трепетать.

– Он не остановится, – говорит Уильям в изгиб моей шеи. – Я дал ему пять цитриновых монет, чтобы он ни для кого не останавливался.

Пять монет? Одна цитриновая монета стоит десять фишек. Я откидываю голову назад, позволяя ему уткнуться в шею. Он все еще не целует меня, только скользит носом и губами по коже. Одна моя рука поднимается по его груди и ложится ему на затылок. Мой голос наполняется томным стоном.

– Ты заплатил мистеру Тиббетсу, чтобы остаться со мной наедине?

Уильям отстраняется, чтобы встретиться с моим взглядом, и уголок его рта кривится.

– У нас есть как минимум пять минут, если он поедет в своем обычном темпе, но я сказал ему не торопиться. Я намерен использовать каждую минуту с умом. Итак, ты согласна с моим новым правилом?

Мой естественный инстинкт – продолжать спорить, но впервые мне этого не хочется. У меня нет желания откладывать его удовлетворение. Жар, пылающий между моих ног, говорит мне, что я откладываю лишь свое собственное.

Что оставляет мне лишь один возможный ответ.

– Да.

Его губы врезаются в мои, и я открываю рот. Мои ноги плотнее сжимаются вокруг его бедер, в то время как его язык вторгается в мой рот желанной лаской. Он прикладывает одну руку к моей щеке, в то время как другая скользит вверх по моему обнаженному боку. Я выгибаюсь к нему, когда его рука поднимается выше, касаясь моих ребер. Он заводит большой палец под лиф платья, затем очерчивает изгиб моей груди. Жар разгорается в самой глубине моего естества, и я сжимаю его ногами еще сильнее, отчаянно нуждаясь в трении. Между нами – целая гора кружевных складок, и мое движение бедрами приносит лишь жалкое, почти призрачное облегчение.

Это движение напоминает мне о поручне, на котором я сижу, и я внезапно представляю нас со стороны, с обостренным осознанием того, насколько это сексуально. Я могу представить, как одна из моих героинь делает это, хотя я никогда не смогла бы вообразить лифт, пока не увидела его собственными глазами. Однако, продолжая вызывать в сознании образы того, как мы выглядим вместе, я вижу сцену. Возможно, между Тимоти и...

– Я потерял тебя, да?

Я моргаю, обнаруживая перед собой лицо Уильяма. Его губы розовые и опухшие, веки тяжелые. Только сейчас я понимаю, что перестала целовать его и уставилась в пространство, поглощенная своим воображением.

– Прости, – торопливо говорю я, по-прежнему слегка задыхаясь. Возможно, я перестала целовать его, но мое возбуждение не утихло. Я просто перенеслась куда-то в своем сознании. Я кусаю нижнюю губу, обнаруживая ее влажной. Делаю несколько прерывистых вдохов. – Со мной иногда такое бывает, когда я возбуждена. У меня начинают возникать идеи для сцен.

Уильям мягко приподнимает мой подбородок кончиком пальца, в глазах все еще тепло и желание.

– Тебе не нужно извиняться. Моя работа – возвращать тебя из твоих фантазий. Сюда, в реальность, где ты со мной.

Меня накрывает ошеломление. Я ожидала, что он отступит, поставит меня на пол и холодно отвернется. Такое случалось прежде. Я потеряла многих любовников подобным образом.

Уилл оставляет кончик пальца под моим подбородком, в то время как другая его рука скользит от моих ребер к спине. Он нащупывает один из длинных концов банта, скрепляющего ворот моего платья. Его рука отрывается от моей кожи. Затем чувствуется рывок за бант. И еще один. Лента развязывается, и передняя часть моего платья спадает до талии. По моей обнаженной груди скользит прохладный воздух.

– Теперь я привлек твое внимание, Эдвина?

Я резко вдыхаю. Это не первый раз, когда он использует мое настоящее, полное имя, но слышать его, пока Уильям смотрит на мою обнаженную грудь, пожирая меня взглядом, словно голодный... От этого у меня кружится голова. О да, мое внимание точно с ним. И когда он наклоняется и берет мой затвердевший сосок в рот, удар наслаждения бросает меня к самой грани. Со мной такого никогда не случалось. Я никогда не испытывала такого всепоглощающего желания, что в итоге готова была рассыпаться на тысячи частиц еще до того, как любовник хотя бы прикоснется к моему сокровенному местечку.

Из моего горла вырывается стон, и я запрокидываю голову назад, к стене, закрыв глаза. Одна его рука находит мою икру, затем колено. Скользит вверх по внутренней стороне моего бедра, попутно отодвигая юбку. Его рука не останавливается, пока не достигает внешнего края моих шелковых панталон. Я никогда еще не была так благодарна, что на мне легкое белье в стиле фейри, а не пышные панталоны, которые носят большинство женщин в Бреттоне.

Уильям отпускает мой сосок после мучительно сладостной ласки, а затем оставляет поцелуй на моей шее.

– Я хочу дать тебе то же, что ты дала мне той ночью.

Мои губы размыкаются, чтобы сказать «да». О, как я хочу, чтобы он сделал именно это, но дотошный разум прокладывает себе путь сквозь желание.

– У нас нет времени, – выдыхаю я, пусть и покачивая бедрами. Пусть и молча умоляя его прикоснуться ко мне.

– У нас есть время, дорогая. Мне не понадобится много.

– Ты ужасно уверен в себе.

– Да.

Уильям прижимает губы к моим ровно в тот миг, когда проскальзывает рукой под мои панталоны. Подушечка его большого пальца находит мою горошинку, поглаживая ее, размазывая влагу моего собственного возбуждения.

Из моих губ вырывается стон. Я обвиваю руками его шею, впиваясь пальцами в его волосы.

– Черт, Эдвина, – произносит он прямо у моего рта. – Ты уже такая мокрая. Это из-за меня? Или из-за твоего спектакля?

– Ну если тебе так хочется знать... – Слова обрываются новым стоном, когда Уилл начинает выводить круги над моим нежным узелком. Святые небеса, он не ошибался. Нам даже пяти минут не понадобится, потому что я вряд ли продержусь дольше.

Он придвигается ближе, меняет угол, проводя еще одним пальцем. Ладонью прижимается к моей промежности, затем погружает один палец в мою глубину, загибая его внутри меня в такт ласковым толчкам. Я прижимаю его к себе теснее, по мне пробегают волны удовольствия, сгущаясь вокруг этого искусного пальца. Теперь я дышу еще тяжелее, и он поглощает каждый вздох поцелуем. Я снова запрокидываю голову, пока нарастает напряжение. Из моих губ вырывается крик.

– Уилл!

Он добавляет второй палец, а большой в это время массирует мою чувствительную точку, и я взрываюсь. Удовольствие разливается по всему моему нутру, по самой моей сути. Уилл следует за ритмом моего тела, давая мне плыть на гребнях этого ощущения, пока конвульсии не прекращаются.

Когда я превращаюсь в вялую, истощенную плоть, он держит меня, покрывая мою щеку нежными поцелуями. Спустя несколько тихих мгновений он помогает мне слезть с поручня и ставит на нетвердые ноги.

– Повернись, – шепчет он, мягко поворачивая меня к себе спиной.

Его губы прикасаются к моей шее, а затем пальцы находят ткань на моей талии. Ах да, лиф. Уильям бережно накидывает его на мое тело, и кружево, скользящее по возбужденным соскам, заставляет меня вздрогнуть. Он ловко перехватывает концы ленты у меня за затылком и медленно, с невероятной аккуратностью, завязывает бант. Эта простая забота, эта нежность после той бури, что он во мне вызвал, трогают меня до глубины души.

Я уже собираюсь повернуться к нему, чтобы поблагодарить – то ли за удовольствие, то ли за то, что он завязал бант, сама не знаю, – как он обхватывает меня за талию и прижимает к себе спиной. Одной рукой он обнимает меня посередине, в то время как другая скользит под лиф, чтобы накрыть мою грудь. Он прижимается губами к моей шее, слегка покусывая ее.

Взволнованная дрожь от этого горячего объятия накрывает меня с головой, и весь мир сужается до одного ощущения – твердого, напряженного бугра в его брюках, вдавленного в мою плоть.

– Пожалуйста, воспользуйся мной поскорее, – говорит он прямо в мою шею. – Мне нужно больше тебя.

Я наклоняю голову и встречаю его губы поцелуем. Что бы я только ни отдала, лишь бы воспользоваться им прямо сейчас. Задрать юбку и позволить ему взять свое удовольствие любым способом, каким он захочет. Но, думаю, мы оба хотим большего, чем то, что может дать оставшееся время в лифте. Наверняка он скоро остановится.

И точно, движение лифта прерывается, замедляется.

Мы прерываем поцелуй, и Уильям отпускает меня, вынимая руку из-под моего платья. Кожа тут же холодеет, лишенная его тепла. Секундой позже дверь открывается, и в поле зрения появляется квартира Зейна. Я никого не вижу, когда мы входим в комнату, что порождает в моей голове несколько порочных мыслей...

– Вы вернулись.

Голос Дафны встречает нас с одной из люстр. Ее свет приглушен до едва заметного сияния.

И вот так, в одно мгновение, мои коварные планы довести начатое с Уильямом до конца испаряются. Мы не одни, и остальные скоро вернутся, если уже не притаились где-то в этом огромном открытом пространстве.

Рука Уильяма скользит по моей спине в утешительном жесте, сопровождаемом улыбкой. Улыбкой, в которой есть и нежность, и секреты, и обещание продолжения. В другой раз. Я отвечаю ему улыбкой, и он бросает на меня последний затяжной взгляд, прежде чем неторопливо удалиться, ослабляя галстук.

– Чем вы двое занимались сегодня вечером? – спрашивает Дафна, спрыгивая на пол. В ее голосе нет никакого подтекста, но мои щеки все равно наливаются жаром.

– О, э-э, мы смотрели спектакль. Бурлескную адаптацию «Гувернантки и Распутника».

– Хм, может, и мне стоило пойти. – Она прыгает по полу и усаживается на один из подоконников в дальнем конце комнаты. Дафна понижает голос до любопытствующего шепота: – Интересно, когда вернется Монти. Надеюсь, он не затеял чего-нибудь идиотского.

Я направляюсь к ближайшему дивану и откидываюсь на него, не в силах обращать внимание ни на что, кроме бешено колотящегося сердца и желания просто лежать, распластавшись после пережитого наслаждения. Я закидываю руку на глаза, замедляя дыхание, но в мыслях у меня только Уильям.

Это было... невероятно. Я никогда раньше не испытывала такого полного, всепоглощающего единения с любовником. Такого блаженства. Такой потребности. Я хочу большего, и не только наслаждения. Я хочу обмениваться с ним и другими секретами. Я хочу узнавать о нем больше и рассказывать ему больше о себе. Я хочу слышать, как он говорит мне, что я прекрасна, и негодовать вместе с ним на тех, кто меня обидел.

Уильям прав в том, что сказал раньше: то, что происходит между нами, ощущается как нечто большее, чем дружба. Это теплее, чем соперничество, и то, что мы сделали в лифте, даже отдаленно не напоминало секс из ненависти. Отбросить ненависть, убрать соперничество – что останется? Один лишь секс? Но тогда отчего это трепетание в груди ощущается как нечто безмерно большее?

Так что же это тогда? Что это вообще может быть? Едва ли у нас есть будущее. Лишь один из нас выиграет издательский контракт. Если я проиграю, мистер Флетчер не станет ходатайствовать о моем гражданстве, ведь у него не будет причин, если только я не собираюсь писать для него больше книг. А это значит, что я вернусь в Бреттон. Конечно, есть шанс, что со временем я смогу получить менее выгодный контракт с «Флетчер-Уилсон» или подать на гражданство самостоятельно. Но сколько времени это может занять? Я влюбилась в Фэйрвэйв. В его Дворы, свободу, разнообразие. И да, даже в свою собственную славу. Мне нужно жить здесь.

Я должна выиграть контракт.

Но если я выиграю...

Вернется ли неприязнь Уильяма? Или он будет рад за меня?

Сможем ли мы найти способ, чтобы у нас все получилось?

Я прикусываю губу, пока меня окутывает легкомысленная, почти головокружительная легкость. Это трепетное чувство длится всего минуту, прежде чем угаснуть под накатывающим ужасом. Я чувствовала это игривое возбуждение раньше. Я рассказывала об этом Уильяму сегодня вечером. Это чувство, которое я ненавижу. Чувство, которого боюсь. Я не могу позволить себе снова пойти по этой дороге. Я не могу фантазировать о будущем, которое Уильям мне не предлагал. Мне уже однажды отозвали предложение любви, так что даже если Уильям и заявит, что хочет от меня большего, чем секс, могу ли я вообще доверять, что эти желания продлятся? Рано или поздно он увидит во мне ту сторону, которую увидел Деннис Фиверфорт. Каким-то способом я не смогу соответствовать его ожиданиям.

Со вздохом успокаиваю свой бешеный поток мыслей, свое чрезмерно активное воображение и напоминаю себе, чем это является на самом деле.

Исследованием и приятным побегом.

Пусть таковым оно и останется.

Глава 30

Эдвина

Япросыпаюсь от испуганного вскрика неподалеку. В комнату, сквозь стену окон, льется раннее утреннее солнце. Я поворачиваюсь на диване, на котором уснула, и перекатываюсь на бок. Найдя очки рядом с подушкой, ищу глазами источник переполоха и обнаруживаю его возле позолоченного камина.

Монти неловко развалился в одном из кресел с высокими спинками, а Дафна застыла на всех четырех лапах у него на груди, выгнув спину еще сильнее, чем обычно.

С очередным вскриком она спрыгивает с его груди на пол.

– Все не так, как кажется!

Монти хмурится, веки отяжелевшие. Он потирает виски, и я замечаю следы порезов и синяков на его костяшках. Чем он только занимался прошлой ночью? Зевнув, он произносит:

– А как, по-твоему, это должно выглядеть, Даф?

Она отскакивает на несколько шагов назад. Ее обычно ровный голос становится очень высоким и визгливым.

– Как будто мы спали вместе!

Монти фыркает со смехом, выпрямляясь в кресле и потягиваясь. Он полностью одет, хотя его жилет расстегнут, как и воротник.

– Ты уснула у меня на груди. Это не то же самое, что спать вместе.

– Мы провели ночь на одном и том же предмете мебели, и наши тела соприкасались, – говорит она. – Это унизительно.

– Ты же в курсе, как «спать вместе» работает в плотском смысле, да?

– Конечно, я знаю, как это работает. Я на века старше тебя. Я пережила больше брачных сезонов, чем ты прожил лет.

Я удивлена, узнав о ее возрасте. Выходит, ей уже несколько веков. Откинув одолженное одеяло, я спускаю ноги с дивана и встаю. Каким бы неловким ни был этот момент для Дафны, возможно, ей станет легче, если я выступлю посредником. Хотя ее реакция довольно забавна, я могу по крайней мере понять ее смущение. Я ведь сама была в такой ситуации, когда проснулась с Уильямом в своей комнате. Я могла бы хотя бы встать рядом с ней и выразить поддержку. Или напомнить им, что они не одни и могут разбудить Зейна и Уильяма, первый из которых дремлет в своей постели, а второй устроился на диване в тихом углу квартиры.

Я пересекаю комнату и иду к спорящей паре. Полы из оникса холодят мои босые ступни, и я плотнее затягиваю халат поверх нижней сорочки.

– Я говорю не о неблагой форме спаривания, – говорит Монти. – А о сексе.

– Я знаю о благой форме секса, – шипит ему в ответ Дафна. – Я читаю книги.

Он бросает на нее насмешливый взгляд.

– Что ж, тогда ты должна знать, что у меня есть тип. Четыре лапы и мех – точно нет.

Дафна ахает, заметно съеживаясь, словно его слова ударили ее. Когда она снова заговаривает, ее голос тихий, дрожащий.

– Я не какая-то там зверушка, Монти. Я личность.

Я замираю на месте. Боль в ее тоне так ощутима, что у меня сжимается в груди. Хотя смущение Дафны поначалу казалось глупым – пусть и понятным, – теперь мне открывается более глубокий смысл. Дело не в том, что Дафна неправильно понимает секс. А в том, что она видит в Монти больше, чем коллегу. Больше, чем просто другого человека. Она видит в нем мужчину. Она воспринимает его тем же способом, каким я воспринимаю Уильяма. Тем временем Монти видит в ней лишь лесную куницу. Он отмахнулся от нее как от «не своего типа», даже не подумав, что знает лишь одну ее сторону. Ее неблагую сторону.

Выражение лица Монти меняется, словно он тоже это осознаёт. Его тон становится мягче.

– Нет, конечно, ты личность. Я это знаю.

– У меня есть другое тело.

– Уверен, что да. – Его лицо омывает нежность, и на кратчайший миг мне кажется, будто Монти сам сможет исправить свою оплошность. Он открывает рот, но, кажется, передумывает насчет того, что собирался сказать. Мягкость сходит с его лица, сменяясь холодной усмешкой. Он ерзает в кресле, принимая небрежную позу.

– Ты раздуваешь из этого целую историю, Даффи. Мы не спали вместе ни в каком смысле, который имел бы значение. Это ничего не значило.

За этим следует долгая пауза. Наконец Дафна сквозь зубы произносит:

– Ты сволочь.

И удирает прочь, скрываясь из виду быстрее, чем я успеваю среагировать.

– А мне так хорошо спалось, – бормочет себе под нос Монти, поднимаясь из кресла с портсигаром в руке. Он кивает мне, заметив мое присутствие.

Я бросаю на него убийственный взгляд.

– Ты намеренно был бесчувственным с ней. Зачем?

Он достает из портсигара сигариллу и закладывает ее за ухо. Все в нем – от движений до выражения лица и голоса – кажется потрепанным. Уставшим.

– Я уже говорил вам однажды, мисс Дэнфорт, – произносит он на медленном выдохе, направляясь к лифту. – Я не герой.

К счастью, этот инцидент не оставляет тени на нашей компании. Дафна вскоре возвращается из своего укрытия, и хотя она и не пытается заговорить с Монти сверх обычного, но и не избегает его полностью. Ни Уильям, ни Зейн не подают виду, что слышали перепалку, чему Дафна, несомненно, рада.

Если кто и ведет себя странно, так это я и Уильям. Я не могу остановить трепетание в груди всякий раз, когда он встречается со мной взглядом. Что случается постоянно. Через всю комнату, когда он только проснулся этим утром. За обеденным столом, когда мы собрались на ланч. И вот сейчас, пока мы с ним занимаем два кресла у нерастопленного камина. Я набрасываю идеи для сюжета в свой блокнот, в то время как он читает сегодняшние газеты. Переворачивая страницу за страницей, он бросает на меня взгляд поверх газеты, и уголок его губ поднимается в усмешке. Один лишь вид этих губ напоминает мне, какими они были на моей коже и какими были его пальцы внутри меня. Как он притянул меня к себе и прошептал те слова мне на ухо.

«Пожалуйста, воспользуйся мной поскорее. Мне нужно больше тебя».

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему в ответ без всякого смущения, и по мне проносится то же самое головокружительное чувство с прошлой ночи. Снова и снова напоминаю себе, что не могу придавать этому трепещущему, тающему чувству никакого значения.

Попробуйте объяснить это моему сердцу.

К полудню прибывает посыльный с почтой.

– Это все для тебя, – говорит Зейн, передавая конверты Монти.

– Ах. – Тот принимает их, перебирая разнообразные конверты. – Я отправил телеграмму в «Флетчер-Уилсон» насчет нашей смены жилья, так что их, должно быть, переслали из отеля.

Монти подходит ко мне и Уильяму, вручая каждому по конверту. Уильям напрягается, откладывает газеты и встает у окон.

Я перевожу внимание на свой конверт. Он отправлен от «Буллиард и сыновья», моего издателя в Бреттоне, и имеет почтовый штемпель недели, когда я уезжала в Фэйрвэйв. Он, должно быть, проделал долгий путь, чтобы добраться до меня, учитывая, что у меня нет постоянного адреса в Фэйрвэйве.

Мое сердце падает куда-то в желудок, как только я читаю первое предложение письма.

Я читаю письмо несколько раз, и мое сердце падает все глубже и глубже с каждым повторением. Условия моего контракта никогда не были благоприятными. «Буллиард и сыновья» не согласились бы издавать меня без права расторгнуть мой контракт по своему усмотрению. И хотя мистер Буллиард никогда не скрывал, насколько он не одобряет мой жанр, у меня не было причин полагать, что он захочет расторгнуть мой контракт в ближайшее время. Он всегда принимал от меня новые рукописи. После торга насчет роялти, да, но...

У меня перехватывает дыхание.

Мистер Буллиард принимал новые рукописи... до «Гувернантки и фейри». Он тогда ясно дал понять свое презрение к фейри, и это открыло мне глаза на распространенную в Бреттоне враждебность по отношению к Фэйрвэйву. Неужели это...

Дафна запрыгивает на подлокотник моего кресла, и я позволяю ей прочесть письмо.

– О божечки.

– Как ты думаешь, это из-за того, что я приехала сюда? – спрашиваю я. – Из-за напряженности между Бреттоном и Фэйрвэйвом?

– Я бы не удивилась, – говорит она.

Тяжело вздохнув, я откидываюсь в кресле, взгляд расфокусирован. Я никогда не думала, что приезд сюда может поставить под угрозу мою карьеру дома. Мистер Буллиард не предупреждал меня, что может случиться нечто подобное. Как только я увидела, сколько читателей купили мои импортированные из Бреттона книги, я решила, что моя популярность здесь может лишь пойти на пользу моему издателю в родном городе.

Но я была слишком высокого мнения о нем. Конечно, человек, который отказался предлагать мне более высокие роялти, если я не буду публиковаться под мужским псевдонимом, должен был оказаться достаточно мелочен, чтобы наказать меня за мои связи с фейри.

Дафна кладет лапку мне на плечо, утешая меня.

– Не все так плохо. Теперь права на твои книги снова твои. Ты можешь найти другого издателя для своих предыдущих работ.

Она, пожалуй, права, хотя я не так уж уверена, что найду такую возможность на родине. Мне и тогда было достаточно трудно найти издателя, который принял бы меня, и я не удивлюсь, если другие придерживаются тех же предрассудков против фейри. А это значит, что Фэйрвэйв – моя лучшая надежда. У меня не так уж много вариантов, учитывая, что «Флетчер-Уилсон» – главный издатель художественной литературы здесь, но мистер Флетчер, возможно, будет не прочь приобрести мои теперь уже не издающиеся книги. Однако издательская индустрия требует времени. Времени, которое, как я не осознавала, ускользает. Мой доход фактически иссяк, и у меня не осталось способов оплачивать свою квартиру в Бреттоне. Конечно, есть аванс за «Гувернантку и фейри» плюс те роялти, что я в конце концов получу, когда аванс окупится, но обменный курс между Бреттоном и Фэйрвэйвом просто смехотворен. Деньги, которые я зарабатываю здесь, лучше и тратить здесь.

Я должна сделать это место своим домом.

Мне нужен этот контракт.

– Черт.

Возглас Уильяма заставляет меня повернуться в кресле. Он стоит у окон, прислонившись к широкой черной раме между двумя огромными стеклами, запрокинув голову.

Похоже, не я одна получила плохие новости.

Дафна спрыгивает с моего кресла, чтобы устроиться на подоконнике рядом с ним.

– Что случилось?

Я на неуверенных ногах следую за ней, желая услышать его ответ. Он опускает лицо и потирает переносицу.

– Заявка моей сестры на стипендию была отклонена. Мне придется оплачивать ее обучение в колледже полностью, и платеж должен быть внесен в следующем месяце.

– А как насчет других школ? – спрашивает Дафна.

– Школа искусств «Бореалис» – единственный колледж, куда ее приняли.

Куница оживляется.

– Это здесь, в городе. Ты мог бы поговорить с кем-нибудь...

– Я уже говорил с ними. Стипендия была нашим последним шансом.

Я останавливаюсь в нескольких футах, когда взгляд Уильяма скользит в мою сторону. Блеск в его радужках исчез. Больше никаких усмешек. Никакого подмигивания. Никакого намека на то, что мы делали в лифте прошлой ночью.

Скорее уж я вижу извинение.

И знаю, за что он извиняется.

Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Напоминание о том, что – несмотря на все, что мы сделали вместе, и на то, как мы сблизились, – мы по-прежнему соперники. Оба в равной степени отчаянно нуждаемся в издательском контракте, и если один из нас выиграет, другой проиграет. Даже если проигравшему предложат менее выгодный контракт, лишь один из нас получит то, что ему действительно нужно.

Либо Уильям сможет оплатить обучение своей сестры в колледже.

Либо у меня будет карьера и место для жизни.

Ни один из нас не может ждать. Ни у кого из нас нет времени.

Оплата обучения сестры Уильяма должна быть внесена через несколько недель.

В то же время без нового контракта и поддержки Флетчера в вопросе гражданства мне возвращаться попросту некуда. У меня больше нет издателя в Бреттоне. Я больше не могу позволить себе свою квартиру. Моим единственным вариантом будет поджать хвост и вернуться в фамильное имение. Я больше не буду той самой независимой средней дочерью, если стану зависеть от родителей в финансовой поддержке и крыше над головой. Мне наконец придется подчиниться их воле. Выйти замуж. Отказаться от карьеры, чтобы стать традиционной женой.

Эти мысли не разжигают мое соперническое начало, как это было бы раньше. Вместо этого они вонзают в мое сердце занозу.

Глава 31

Уильям

Как может один вечер быть полным нежности, потаенных признаний и бушующего желания, а уже следующее утро – принести с собой лишь сомнения и тяжелый осадок? Не то чтобы я сожалел о прошлой ночи с Эдвиной. Я сожалею лишь о том, что позволил себе хотеть ее так сильно, что на время забыл, зачем вообще нахожусь здесь. Но теперь моя цель вновь обрела четкие очертания. Она вернулась ко мне вместе с письмом от сестры, которое я получил сегодня, и с тех пор не выходит из головы. Этот навязчивый стук в висках не стихает даже сейчас, во время новой встречи с читателями. Даже когда я улыбаюсь, флиртую и раздаю автографы. Снаружи я все тот же блистательный Уильям-Поэт. Внутри же – хаос и растерянность.

Сегодняшняя встреча с читателями проходит под открытым вечерним небом, на крыше книжного магазина на окраине Луменаса. Сердце города по-прежнему сияет вдали, но здесь спокойнее, здания не такие высокие. На террасе царит непринужденная атмосфера, с обилием пространства для общения и прогулок. Здесь даже есть бар с напитками. Над головой – струны светящихся шаров создают сверкающий навес, напоминающий звезды, спустившиеся ближе к земле.

Эдвина и я находимся на противоположных концах крыши, наши столы стоят в углах, позволяя лишь мельком увидеть друг друга, когда расступается толпа. Что, пожалуй, к лучшему. Сегодня мне нужно не пялиться на Эдвину, а привести мысли в порядок.

Я заканчиваю подписывать стопку книг для нынешней гостьи, и когда она уходит, прижимая стопку к груди, пока я одариваю ее соблазнительным подмигиванием, ее место занимает Зейн. Я позволяю своей маске соскользнуть, что приносит облегчение.

Зейн устраивается на краю моего стола. Из-за неформальной атмосферы прямых очередей нет, но народу все равно много – поток не иссякает, и время от времени ко мне все же выстраивается целая вереница людей.

– Я наконец-то уговорил Эдвину подписать для меня экземпляр «Гувернантки и фейри», – говорит он, размахивая лиловой книгой в руке.

Мой пульс учащается при одном лишь упоминании имени Эдвины. Я откашливаюсь, чтобы голос звучал ровно.

– Уверен, она подписала бы экземпляр в любое время.

– Возможно, но я не мог поддерживать твоего соперника, пока не убедился, что у тебя самого достаточно поклонников. Ну, знаешь, после той жалкой сессии при Дворе Зимы.

Я фыркаю со смешком.

– Ты беспокоился о моей непопулярности и думал, что одна книга что-то изменит?

– Ну, я твой лучший друг. И я рад видеть, что у тебя на самом деле есть поклонники.

– Ценю твое доверие, – сухо говорю я.

Но он прав. Эта встреча проходит для меня куда лучше, чем предыдущая. Фактически впервые с начала нашего тура популярность Эдвины и моя уравнялись. Не то чтобы я удивился. Я знал, что наши первые две совместные встречи будут в мою пользу, а Двор Зимы – в ее. Отныне мы можем быть на равных.

– Так что-о-о... – Зейн нервно постукивает ногтями по столу, и мне ясно одно – мне не понравится тема, которую он собирается затронуть. – Что ты собираешься делать?

– Насчет чего?

– Насчет Эдвины. Пари.

К горлу подкатывает тошнота. Еще одна вещь, о которой я думал весь день. До сегодняшнего дня мне нравилось наше пари, наш свободный пропуск. Наша игра в соблазнение и саботаж. Но письмо Кэсси напомнило мне, что случится, если я проиграю. А я опасно близок к этому. Я уже на очко позади. Мы можем продолжать обмениваться пропуском туда-сюда, но мне никогда не вырваться вперед. Единственный способ сделать это – заработать очки с кем-то, кроме нее.

От одной этой мысли у меня мурашки по коже.

– Не знаю, – бубню я себе под нос, потирая лоб.

Еще несколько дней назад я был уверен, что могу испытывать влечение и к другим, и, возможно, это правда. Но между нами что-то изменилось. Может, и незначительно, но достаточно, чтобы мысль о связи с кем-то еще ощущалась как предательство. Не только по отношению к ней, но и к моему собственному сердцу.

– Я не хочу больше играть с ней в эту игру, – признаюсь я.

– Тогда не играй. Попроси ее согласиться расторгнуть пари. А потом скажи ей, что ты к ней чувствуешь.

– Что я чувствую. – Я тяжело вздыхаю. – Я даже не уверен, что чувствую и имеет ли это значение. Мне нужно выиграть этот контракт, Зейн.

– И ты думаешь, что выигрыш в пари – лучший способ?

Я пожимаю плечами.

– Это самый верный способ. Ты видишь, насколько она популярна. Я больше не могу убеждать себя, что смогу выиграть в продажах.

– Да, но сможешь ли ты выиграть это пари? Сможешь ли заставить себя сделать то, что придется?

Меня снова мутит, и Зейн это видит. Он знает все о моем провале как актера. О моей неспособности совершать интимные действия с людьми, которые мне неинтересны. Однако условия нашего пари не требуют ничего, кроме единственного акта физической близости. Это может быть что-то незначительное. Просто поцелуй. Мне пришлось бы заставлять себя делать то, чего я на самом деле не хочу, – именно то, от чего я предостерегал Эдвину.

Но взамен я выиграю контракт.

Я смогу продолжать выплачивать наши долги. Гору счетов, накопленных после смерти Лидии, из-за стоимости медицинского лечения, которое даже не смогло продлить ее жизнь. Счета, которые легли на плечи Кэсси – а не на мои – как ее единственной живой кровной родственницы.

Я смогу навсегда освободить Кэсси от этого финансового бремени. Тогда она сможет направить все свое внимание на то, чтобы наслаждаться жизнью. Она сможет поступить в колледж и осуществить свои мечты. Пока у нее еще есть время.

Этого почти достаточно, чтобы заглушить тяжесть на сердце. Почти.

– Тебе нравится Эдвина, – говорит Зейн. – Больше, чем ты готов признать.

– Возможно, – признаюсь я, – но письмо Кэсси напомнило мне, насколько опасной может быть любовь к человеку.

Выражение лица Зейна становится сострадательным, его жалость так ощутима, что могла бы пронзить меня насквозь. Он поворачивается на столе, чтобы смотреть на меня прямо.

– Дружище, Эдвина – не Лидия. И не Кэсси.

– И все же она хрупка, – со вздохом говорю я. – Она заслуживает того, кто не сломает ее.

История, которую она рассказала мне прошлой ночью, о ее прошлом и о Деннисе, чтоб ему провалиться, Фиверфорте, напомнила мне об этом. О том, как жестоко могут ломаться люди, когда другие неосторожны.

Дело не только в том, что человеческие существа от природы имеют короткую жизнь. Или в том, что они подвержены болезням, которых фейри никогда не испытают. Наш род открыл чудо – человек, состоящий в близких и любящих отношениях с фейри, обретает увеличенную продолжительность жизни. Невозможно сказать, насколько именно, ведь союзы людей и фейри не существовали до объединения острова двадцать четыре года назад. Но до сих пор это подтверждалось.

Как и обратное – что пренебрежение также может повлиять на продолжительность жизни человека. Отрицательно.

Выражение лица Зейна становится суровым.

– Ты – не твой отец.

Я сглатываю комок в горле.

– Именно поэтому я делаю для Кэсси все возможное.

– Кэсси не хотела бы...

– Я дал обещание.

– Она просила тебя об этом обещании?

Я качаю головой.

– Неважно. Она моя сестра. Я даю ей ту жизнь, которую она заслуживает. Ту, что была бы у нее, если бы мой отец не подвел ее мать.

– Ты не можешь нести эту ношу вечно.

– Нет, потому что у Кэсси нет вечности.

Зейн открывает рот, но не произносит ни слова. Он знает, что я прав. Мы уже спорили об этом. Сколько бы раз Зейн ни пытался убедить меня в обратном, правда остается неизменной: Лидия заболела, как только мой отец ушел. Ее иммунная система уже была ослаблена, но его присутствие в ее жизни делало ее здоровой. Своей любовью он даровал ей идеальное здоровье.

Затем я уехал в университет, уверенный, что все будет хорошо. Что мой отец перерос свои бродяжнические наклонности, свою природу ловеласа. Что он любил Лидию достаточно, чтобы остаться с ней. Что он считал Кэсси своей дочерью, даже если не по крови, так же как я считал ее своей сестрой. Что он останется.

К тому времени, когда я вернулся домой после выпуска, мой отец исчез, а Лидия умирала. И все, что я мог сделать, – это создавать для нее цветы. Моего присутствия было недостаточно. Не так, как присутствия отца.

Этого даже для Кэсси недостаточно.

Для Кэсси, которая полностью человек и страдает от той же дегенеративной болезни, что и Лидия. От той же ослабленной иммунной системы. От той же упрямости.

Я не могу продлить ее жизнь так, как это сделал бы любящий фейри-партнер.

Но я могу дать ей ту жизнь, которую она заслуживает. Независимо от того, насколько долгой или короткой та окажется.

Зейн тяжело и медленно вздыхает, поднимаясь со стола.

– Ты был другим, – говорит он, не глядя на меня.

– Когда?

– На этой неделе. В твоих глазах сиял свет, который я не видел уже давно. В них была любовь.

Мое сердце сжимается от слова «любовь».

– Потому что я забыл о самом главном.

Зейн качает головой, на его губах печальная улыбка. Он отворачивается от меня.

– Нет, я думаю, это потому, что ты вспомнил о самом главном. Надеюсь, вспомнишь снова.

После того как наша встреча подходит к концу и крыша освобождается от гостей, я решаюсь бросить взгляд на Эдвину. Последние пару часов мне удавалось не смотреть на нее, но теперь я позволяю взгляду задержаться, впитывая сияние светящихся шаров, которые играют на ее огненных волосах и стеклах очков. Она заканчивает упаковывать оставшиеся книги в запасные ящики и замирает, когда наши взгляды встречаются.

Она отвечает мне неуверенной улыбкой. Сегодня мы оба получили плохие новости, и ни один из нас, кажется, не знает, как вести себя друг с другом. Подумать только, как все было проще прошлой ночью. Или даже этим утром, когда я ухмылялся ей поверх газет и каждый раз замечал румянец, заливавший ее щеки.

Я изгоняю эти мысли из головы и заставляю себя сделать то, что необходимо.

Засунув руки в карманы, я направляюсь на ее сторону крыши, к низкой стене за ее столом. Она присоединяется ко мне. Долгие мгновения мы просто смотрим на вид – темные улицы внизу и яркое сияние центра города вдали.

Она первой прерывает тишину.

– В этой части города спокойно, но все же красиво.

– Да, – говорю я, поворачиваясь к ее профилю. – Красиво.

Она встречается со мной взглядом с мягкой улыбкой на губах. Я вынимаю руки из карманов, она бросает на них взгляд, прежде чем слегка придвинуться ближе. Когда ее взгляд снова возвращается к моему, она приближает руку, пока наши мизинцы не соприкасаются. Потребовалось бы лишь малейшее движение, чтобы схватить ее руку, как вчера ночью. Затем – еще одно движение, чтобы поцеловать ее. Произнести слова, на которые у меня не хватило смелости вчера...

Я делаю незаметный шаг назад.

– Эдвина.

Она вздрагивает, проводя руками по юбке, будто и не пыталась до меня дотронуться.

– Да?

– Давай отменим наше пари, – торопливо говорю я, пока не утратил решимости. – И свободный пропуск. Мы с тобой больше не можем позволить себе играть в эту игру.

Ее лицо становится безжизненным, пока она изучает меня. Затем она сужает глаза, и в ее улыбке, только что такой теплой, появляется холодная грань.

– А куда делось «пожалуйста, воспользуйся мной поскорее»?

Вот так, в одно мгновение, я снова чувствую себя в том лифте, ее тело прижато к моему, пока я шепчу те слова. Сердце колотится от воспоминания. Я хочу сказать ей, что она все еще может воспользоваться мной, сделать больше, чем просто воспользоваться. Возможно, влюбиться в меня так же, как я влюбляюсь в нее. Если она сорвется, я полечу за ней. А дальше – уже не выкарабкаться. Пора отступить.

Мне нужно оставаться в здравом уме, твердо стоя на земле, в безопасности. Так будет лучше для нас обоих.

Мой голос звучит сдавленно, когда я выдаю следующую правду:

– Мы не можем это продолжать. Игру в соблазнение и саботаж. Это было красивым и приятным отвлечением, но если мы продолжим, я никогда не вырвусь вперед. Ты знаешь, что мне нужна эта победа.

Выражение лица Эдвины смягчается, и на мгновение мне кажется, будто она понимает. Затем ее лицо становится той маской, которую я изучил как свои пять пальцев. Ее воинственная и упрямая гордость. Она делает шаг назад, скрещивая руки на груди, словно пряча свое сердце.

– Мне тоже нужна эта победа. Мои причины ничуть не менее веские, чем твои.

Я сжимаю челюсти. Было слишком наивно полагать, что она так легко отступится.

– Любой из нас может победить по продажам, Эдвина. Разве ты не видишь этого? Ты так же способна выиграть контракт мистера Флетчера, как и я. Давай уже расторгнем наше нелепое пари и будем играть честно.

Долгие мгновения она просто смотрит на меня. Я затаиваю дыхание, безмолвно умоляя ее проявить благоразумие.

Моя надежда рушится, когда она качает головой.

– Я не могу рисковать, играя честно. Ты прав насчет того, что мы ближе по продажам и популярности, чем я сначала думала, но этого недостаточно. У тебя по-прежнему есть преимущество от первой недели продаж. Возможно, мне никогда не удастся наверстать то, что ты продал тогда. Мне нужен верный шанс. Победа, которую я могу контролировать своими собственными действиями.

Меня пронзают ярость и боль. Я делаю шаг ближе к ней, сжимая ладони, чтобы не прикоснуться. Не уверен, чего хочу больше – обнять ее или встряхнуть.

– Ты понимаешь, что это значит? На что ты меня обрекаешь? Если ты откажешься расторгнуть наше пари, у меня останется только один выбор. Мне придется играть в эту игру всерьез. Ты этого хочешь?

Ее глаза расширяются, и я практически вижу, как разыгрывается ее воображение, когда до нее доходит понимание.

Отлично. Если это вобьет в нее хоть немного здравого смысла, я сделаю картину еще яснее.

Я наконец позволяю себе прикоснуться к ней, приподнимая ее подбородок большим и указательным пальцами. Мое прикосновение остается нежным, но в тоне звучит сталь.

– Позволь мне разложить все по полочкам, Вини. Я, может, и готов играть честно и оставить нашу победу на усмотрение мистера Флетчера, но это не значит, что я лягу и позволю тебе выиграть это пари. Загони меня в угол – и я буду драться. Откажешься играть честно – и я сыграю грязно. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы я переспал с кем-то другим? Чтобы я проделал с незнакомкой все то же, что делал с тобой прошлой ночью?

Ее глаза расширяются еще больше, грудь тяжело вздымается.

Я провожу большим пальцем по ее нижней губе.

– Ты хочешь, чтобы мои прикосновения достались чужой коже? Мои губы целовали чужую шею? Мои пальцы доводили кого-то иного до блаженства? Мой орган наполнил до краев незнакомку?

Она качает головой, движение легкое, но резкое.

Я приближаю свое лицо к ее лицу.

– Тогда позволь мне отменить наше пари.

Она слегка наклоняется ближе, ее дыхание смешивается с моим.

Черт, это опасно. Я не собирался дразнить ее таким образом. Я должен был провести между нами черту. Вытащить голову из облаков, в которых витал. Вспомнить, почему любить человека опасно. Почему я никогда не буду достаточно хорош. Почему мои цели касательно Кэсси важнее моего сердца. Но я уже чувствую, как рассыпаюсь от ее близости. Застыв на краю пропасти, ведущей в глубины моего сердца.

Возможно, я могу рухнуть туда.

Возможно, мы и правда откажемся от пари и просто посмотрим, что будет дальше, без этой игры в «свободный пропуск». Возможно, и впрямь остается шанс на что-то светлое, даже если контракт достанется только одному из нас.

Возможно...

– Нет. – Эдвина отступает так резко, что я замираю на месте. Она отказывается встречаться со мной взглядом, когда продолжает: – Нет, мы не можем отменить наше пари. Я... мне оно нужно. Я не могу оставлять это на волю случая.

Мое сердце раскалывается. Трещит.

Затем я заставляю себя признать, что так будет лучше. Она сделала свой выбор. Выбор, который должен был сделать я, потому что она права насчет пари. Это единственный способ, которым любой из нас сможет бороться за победу собственными усилиями.

Она отступает еще раз, опустив глаза так, что я больше не вижу их за бликами на стеклах. Хотя она не может скрыть дрожь в голосе.

– Делай то, что тебе нужно. Я тоже буду.

Эдвина круто разворачивается, чтобы уйти. Я тянусь к ней, отчаянно пытаясь остановить ее отступление. Но моя благоразумная сторона приковывает мои ноги к месту.

И пальцы сжимают лишь пустоту.

Глава 32

Эдвина

Мне не хватает Уильяма. Он сидит рядом со мной в поезде, но это не совсем он. По крайней мере, не та версия, которую я узнала. Та, что мне стала нравиться. Может, это потому, что Зейна больше нет рядом, чтобы выманить его из скорлупы. Или, может, это последствия нашего разговора на крыше. Как бы то ни было, с тех пор, как мы покинули Луменас и отправились в следующий пункт назначения, Уильям стал сплошь надменным поэтом. Он говорит редко, а когда говорит, его тон полон насмешек или полного безразличия. Или флиртует, но только в общении со своими поклонниками. За последний отрезок нашего путешествия у нас прибавилось двое таких – супружеская пара, узнавшая в Уильяме поэта, набирающего славу по всему острову. Они не оставляют нас в покое с тех пор, как уселись в кресла напротив нас, рядом с Монти. Поскольку этот поезд предлагает только общие вагоны для дневных поездок, вежливого способа от них скрыться нет. Я бы и не стремилась скрыться, если бы они уделили хоть каплю внимания мне, но их взоры прикованы лишь к Уильяму.

По крайней мере, в своем негодовании я не одинока. Дафна свернулась у меня на коленях, демонстративно повернувшись к гостям спиной. Хотя, полагаю, она может быть больше раздосадована поведением Монти, чем нашими гостями, ведь и он не прекращает болтать. Если честно, я менее раздражена гостями, а более – Уильямом. Теперь, когда он признался, что играет роль перед поклонниками, я не могу не замечать контраст. Его надменный тон. Его натянутый смех. Его сдержанную улыбку. Он звучит совсем не так, как со мной.

Или... как звучал.

До того, что случилось на крыше.

Он не был жесток, лишь отстранен, даже когда сидел рядом со мной. Чего еще мне ожидать после того, как я отвергла его просьбу прекратить наше пари? Боже правый, как же я хотела сделать именно то, о чем он просил. То, как он приблизился, дразня меня теми порочными вещами, которые, как он сказал, ему придется делать с кем-то другим, едва не заставило меня сдаться. Умолять его взять меня.

Именно поэтому я отказалась. Мы с Уильямом опасны друг для друга, и мы оба это знаем. Чем больше я с ним, тем больше хочу быть только с ним. Тем меньше мне хочется зарабатывать очки в нашем пари с кем-либо еще. Что для меня вполне сойдет. Если я не заведу ни одного нового любовника и Уильям поступит так же, я выигрываю.

А Уильям проигрывает.

Все, чего он хочет, – это играть честно, и часть меня тоже этого хочет.

Так почему же я не могу быть честным и разумным человеком?

Я смотрю на его профиль, на улыбку, не доходящую до глаз, на его скованную позу, выверенную так, чтобы казаться непринужденной, будучи при этом полной противоположностью. Мне так хочется снова увидеть его беззаботную улыбку, почувствовать его жгучее прикосновение, ощутить вкус его губ и исследовать все те его части, что мы до сих пор скрывали друг от друга. Я хочу утонуть в том головокружительном трепете, который он во мне пробуждает.

Это, конечно, напоминает мне обо всех причинах, по которым я не могу дать Уильяму того, чего он хочет. Чего хочет мое сердце.

Потому что выигрыш и обладание контрактом важнее романтики. Я никогда – никогда – не поставлю романтические представления выше своей карьеры. Таков был мой обет после Денниса Фиверфорта. Я, может, и не связана магией, чтобы чтить обещания, как фейри, но знаю, что так будет лучше.

Мне нужно забыть Уильяма и выиграть это чертово пари.

Я открываю глаза, но вижу все расплывчато. Покачивающее движение поезда продолжается, но звуки болтовни больше не бьют по ушам. Я несколько раз моргаю, сознание проясняется раньше зрения. Должно быть, я уснула.

Я шевелюсь и понимаю, что мою голову сбоку поддерживает что-то мягкое, но упругое. Я поднимаю лицо от своей импровизированной подушки... лишь чтобы обнаружить, что это плечо Уильяма. Вся моя кожа вспыхивает жаром с головы до ног. Не глядя на меня, он протягивает мне что-то. Мои очки. Я надеваю их, и зрение становится четким. Мы одни. Монти и Дафны нет, как и наших двух гостей, хотя в вагоне вокруг нас по-прежнему множество пассажиров. Возможно, наши спутники отправились в вагон-ресторан. Я выпрямляюсь, создавая дюймы пространства между мной и Уильямом, и убираю несколько выбившихся прядей волос за ухо. К своему ужасу, пальцы касаются влажного пятна на щеке. Меня захлестывает смущение, когда я понимаю, что у меня во сне текли слюни. Прямо на Уильяма.

Он протягивает мне еще кое-что. Шелковый носовой платок.

Вся моя сущность жаждет исчезнуть в темной бездне, но я принимаю ткань и промокаю ею сторону лица. Затем, морщась, вытираю влажное пятно на пиджаке Уильяма.

– Прости, – бормочу я.

Его глаза встречаются с моими, на его лице улыбка, которая каким-то образом одновременно и насмешлива, и мила. Он мягко кладет свою руку поверх моей, останавливая мои тщетные усилия.

– Все в порядке, – говорит он, и в его голосе звучит смех.

Я замираю, мое сердце тает, колотится, кувыркается под сиянием этой улыбки. Первое подлинное выражение, которое я увидела на его лице с тех пор, как мы покинули Луменас. Первый настоящий смех. Если этого недостаточно, чтобы заставить меня возненавидеть себя и свое упрямое самолюбие, то я не знаю, что еще сможет.

Пока он удерживает мой взгляд, его веселье угасает, сменяясь более печальной улыбкой. Грудь сжимается, и меня пронзает внезапное желание вернуть ту милую улыбку. Даже если для этого придется поцеловать его. Даже если придется отказаться от всего...

– Следующая остановка – наша, – произносит Монти, разрушая момент.

Я вздрагиваю и отстраняюсь от Уильяма, в то время как Монти и Дафна устраиваются напротив нас, с пирожками в руке и в лапе. Уильям убирает свои пальцы с моих и тут же отводит взгляд. Ох, проклятье.

Насколько близко я была к тому, чтобы поцеловать его только что? И в публичном месте к тому же.

– Мы будем в Дарлингтон-Хиллз меньше чем через час, – говорит Монти.

Я не могу заставить себя встретиться с его взглядом, опасаясь увидеть в нем понимание, и вместо этого обращаю внимание на окно. У меня перехватывает дыхание, когда за ним проносится поле солнечных нарциссов под идеально голубым небом, расписанным самыми пушистыми облаками, какие я только видела. Я знала, что наша следующая встреча состоится при Дворе Весны, но, должно быть, заснула, когда мы пересекали границу. Теперь я наслаждаюсь всеми этими видами. Полями цветов. Яркими фруктовыми рощами. Заснеженными горами вдали.

Это именно то отвлечение, которое мне нужно от жара близости Уильяма. От воспоминания о той улыбке.

Уильям снова преобразился в угрюмого поэта, когда мы прибыли в Дарлингтон-Хиллз. Я же тем временем заворожена, глаза прикованы к окнам нашего экипажа. Город прекрасен. Он отличается от других: здания из темного благородного дерева с покатыми черепичными крышами. Вдоль тротуаров и между каждым зданием цветут деревья в ослепительной палитре розовых, красных и белых оттенков. Карету наполняет свежий запах скошенной травы и вишневого цвета.

И как раз тогда, когда я думаю, что Двор Весны уже не сможет меня ничем удивить, мы приезжаем в наш отель.

Мой рот открывается от изумления, когда мы выходим из кареты в круглый двор перед самым большим деревом, какое только можно вообразить. Оно шириной с особняк и высотой с самое высокое здание в Луменасе. Его ствол состоит из переплетенной, вьющейся древесины, которая изгибается, образуя изысканные окна, двери и балконы. Его ветви вьются над головой, создавая огромный навес, украшенный розовыми цветами. В структуре чувствуется естественная плавность – живой, дышащий архитектурный подвиг.

– Это наш отель? – ахаю я.

Монти затягивается свежезажженной сигариллой.

– Отель «Дарлингтон-Хиллз». Место проведения Весеннего бала Литературного общества Фэйрвэйва в этом году.

Когда я услышала, что следующая остановка в туре будет не встречей с читателями, а благотворительным балом, я даже представить не могла, что он пройдет в таком месте. Я представляла себе что-то более похожее на отель «Верити» при Дворе Зимы. Не то чтобы я жаловалась. Находить всё новые и новые причины для восхищения Фэйрвэйвом – это именно то, что мне нужно. Напоминание о том, как сильно я хочу выиграть контракт любой ценой.

– Столько прекрасных мест для сна, – говорит Дафна, и в ее тоне звучит такое же благоговение, как и в моем, когда она смотрит вверх на огромные ветви.

– Нам предоставили настоящие комнаты, Даф, – со смешком произносит Монти.

Она фыркает, но следует за ним, когда он направляется от двора по вымощенной плиткой дорожке к отелю. Я иду за ними, бросая через плечо взгляд на Уильяма. Мое сердце замирает, когда я вижу, что он улыбается цветущей сакуре над головой, поза расслаблена. Когда его взгляд встречается с моим, он прячет свое выражение.

Я сужаю глаза в сердитом взгляде.

– Тебе не нужно притворяться, что ты не впечатлен. Здесь нет твоих поклонников, для которых нужно играть роль.

Он усмехается, но ничего не говорит.

– Скажи мне, что ты на самом деле думаешь. Это потрясающе, да? Даже для такого фейри, как ты?

Его взгляд возвращается ко мне. У меня перехватывает дыхание, когда он делает шаг ближе и приближает губы к моему уху, не касаясь меня.

– Хочешь знать, о чем я на самом деле думаю? Я думаю о том, что хочу усадить тебя на один из тех балконов и погрузить лицо между твоих бедер, как сделала та пара, которую мы застали в северном крыле.

Я замираю на месте, боясь споткнуться о собственные ноги. Его слова заставляют меня содрогнуться, пока воображение рисует картины. Мой взгляд скользит к одному из извилистых балконов высоко над головой. Я представляю себя сидящей на таком, сильные руки Уильяма надежно охватывают мою талию, пока он ласкает меня языком, а я в наслаждении откидываю голову назад...

– Жаль, что придется выбрать кого-то другого.

Я трясу головой, заставляя свои живые фантазии отступить. Монти и Дафна уже достигли входа в отель. Уильям бросает мне жестокую улыбку, прежде чем последовать за ними внутрь.

Я стискиваю зубы, бросаясь догонять их. Чертов Уильям. Я понимаю, что он делает. Пытается спровоцировать меня расторгнуть наше пари. Хотя он прямо и не отказался от дальнейших интимных действий между нами, его намерения ясны. Если я не расторгну пари, он будет играть в игру так, как мы изначально и задумывали. Не со мной.

А значит, всех тех вещей, которые я жаждала сделать с ним, мне так и не суждено будет совершить. Пусть сейчас свободный пропуск в моем владении, я не стану использовать его против воли Уильяма. Особенно когда я так хорошо понимаю его. Я знаю, что он хочет победить не меньше моего.

Но мои причины весомее его причин.

Мы входим в вестибюль отеля, который внушает не меньшее благоговение, чем его внешний вид. Стены сложены из того же благородного дерева, что и внешний ствол, изогнуты и украшены элегантными завитками. Люстры из переплетенных цветущих ветвей свисают с высоких потолков. Все – от винтовых лестниц до кресел в лобби и стойки регистрации в дальнем конце – кажется, выросло прямо из пола и стен.

Монти устремляется прямо к стойке, опережая всех нас – вероятно, движимый паникой, что мы можем столкнуться с повторением неурядиц в отеле Луменаса. Остальные направляются к зоне отдыха.

– Уильям! – Возбужденный женский голос заставляет нас резко остановиться. Молодая женщина наклоняется вперед в одном из цветущих кресел, ее серые глаза вспыхивают, находя Уильяма.

Он замирает.

– Кэсси?

Кэсси. Разве это не... имя его сестры?

Эта женщина ничем не похожа на Уильяма – хрупкое телосложение, бледная кожа, прямые серебристые волосы, убранные в низкий шиньон. Ее уши округлые, что говорит мне, что она как минимум наполовину человек. Если подумать, Уильям так и не объяснил их родословную, только то, что он ее опекун.

Кэсси поднимается со стула с помощью тчерной лакированной трости, на ее губах широкая улыбка. На ней свободные брюки, напоминающие те, что носит Зейн, а верх – белая блузка и серый жилет.

Уильям тут же направляется к ней.

– Что ты здесь делаешь?

Она поднимает руку, чтобы остановить его.

– Даже не начинай меня опекать. Я чувствую себя совершенно здоровой.

– Ты ехала на поезде? Одна?

Она бросает на него сердитый взгляд.

– Мне девятнадцать. Я умею ездить на чертовом поезде.

– Ты должна была остаться с миссис Хансен до конца тура.

Кэсси невинно пожимает плечами.

– Миссис Хансен устала от моих услуг. Я подумала, что сейчас самое время навестить моего дорогого брата во время его «Тура бьющихся в унисон сердец».

– Кэсси, – говорит он сквозь зубы, – что ты сделала с миссис Хансен?

– Я делала что мне велели. Не моя вина, что она заставляла меня читать вслух «Нищего и Золотую лютню». Каждый день.

Он потирает переносицу.

– Как ее оплачиваемая компаньонка, ты должна была читать все, на чем она настаивает. Сидеть и слушать ее чепуху, или читать ее чепуху, или делать все, что она, черт побери, хочет.

– «Нищий и Золотая лютня» – это поучительная история. Я ненавижу поучительные истории.

По моим губам расплывается улыбка. Похоже, Кэсси разделяет мои вкусы.

Уильям сужает глаза.

– Что ты сделала с «Нищим и Золотой лютней»?

Еще одно невинное пожатие плечами.

– Все, что я сделала, – добавила любовную сцену, битву насмерть и счастливый конец.

– Ну естественно.

Кэсси упирает свободную руку в бок, другой опираясь на трость.

– А еще она назвала меня старой девой.

– Что ж, тогда пошла она, – ровно произносит Уильям. – Из-за такого можно и уволиться.

– Именно это я и сказала! – Кэсси ухмыляется, наслаждаясь страданием Уильяма.

Я не могу сдержать смешок, что, в свою очередь, привлекает внимание Кэсси. Ее глаза расширяются, как и улыбка. Она протягивает свободную руку.

– О, я так бестактна. Вы, должно быть, Эдвина и Дафна.

Я пожимаю ее руку, удивленная крепким хватом, несмотря на ее хрупкое телосложение.

– Очень приятно познакомиться.

– Это мне приятно, – говорит она, затем наклоняется, чтобы пожать лапу Дафне. – Хотя я уверена, вы не можете сказать того же о том, что приходится проводить столько времени с моим надоедливым братом. Он вас тоже все время опекает?

Я перевожу взгляд с Кэсси на Уильяма. Его маска полностью раскололась, открыв еще одну сторону его личности, которую я раньше не видела. Он смотрит на сестру со смесью нежности и тревоги, его рука замерла у нее за спиной, не касаясь ее, будто он готов вмешаться, если она потеряет равновесие. Должна же быть причина, по которой она ходит с тростью. И теперь, кажется, я понимаю о нем кое-что еще, о чем раньше не задумывалась.

– Хотя я не могу сказать, что он меня опекал, как ты выразилась, – говорю я, возвращая внимание к Кэсси, – он пару раз пытался меня защитить. В первый раз – чтобы спасти мою честь от одного похотливого мужлана.

– Во второй раз тебе не особо требовалась моя защита, – говорит он, и меня снова одаривают той милой улыбкой, которую я мельком уловила ранее. – Хотя артисты в северном крыле, вероятно, оценили мое вмешательство, которое спасло их от тебя.

– Никаких секретов, – говорит Кэсси, шлепая брата по руке свободной рукой. – Объясняй.

– Это была оргия, – заявляет Дафна.

Глаза Кэсси загораются.

– Как восхитительно скандально!

– Даф, – укоряюще порицает Уильям, – не говори ей такого. Откуда ты вообще об этом знаешь?

Дафна пожимает своими пушистыми плечами.

– Монти мне сказал.

– Откуда Монти знает?

– Я сделал своим делом знать все.

Мужчина, о котором идет речь, подходит к нам с улыбкой, от которой на щеках появляются ямочки, и протягивает руку.

– Вы, должно быть, печально известная Кэсси Хэйвуд.

– Печально известная. Звучит внушительно. – Она крепко пожимает его ладонь в знак приветствия.

– Наши комнаты на этот раз расположены правильно? – спрашивает Уильям.

– Идеально. Хотя я не предполагал, что с нами будет лишний гость.

Кэсси отмахивается.

– Я здесь не останусь. Я приду на бал, но остановлюсь у друзей.

Уильям резко поворачивается к сестре.

– У тебя есть друзья?

Она фыркает. Дважды, для верности.

– Да, мой дорогой циничный сволочной брат, у меня есть друзья.

Он закатывает глаза.

– Я имел в виду друзей в городе.

– Лола и Рози навещают тетю перед колледжем – не поднимай тему стипендии. – Она бросает на Уильяма сердитый взгляд, и его выражение лица меняется. – Я не собираюсь реветь по этому поводу, так что и ты не смей ходить угрюмым.

Взгляд Уильяма скользит в мою сторону, и по моему сердцу растекается чувство вины. Он придвигается ближе к Кэсси и понижает голос:

– Это и есть настоящая причина, по которой ты приехала?

– Мне нужно было убедиться, что ты не хандришь, – бормочет она. Затем, громче, говорит: – Что ж, мне пора.

– У тебя есть...

– Настойки, микстуры, снадобья. Да, Уилл, все это у меня есть. И я серьезно. Я чувствую себя прекрасно.

– Ты же знаешь, как быстро это может измениться.

– Я в порядке, – рычит она, затем поворачивается к остальным с улыбкой. – Было очень приятно познакомиться, и я надеюсь узнать вас поближе. Особенно вас, мисс Дэнфорт. Я много слышала о вас от Зейна.

– О, – ошеломленно произношу я. – Надеюсь, много хорошего.

Кэсси заговорщицки подмигивает мне, хотя я не знаю, о каком заговоре идет речь.

– Очень хорошего. Очень хорошего и интересного.

То, как она произносит каждое слово, заставляет меня почувствовать себя еще более неуверенно.

Уильям отстраняется.

– Когда ты говорила с Зейном?

– Мы обменялись телеграммами на днях. Кстати... – Кэсси наклоняется ближе к Уильяму, хотя ее взгляд остается на мне. Она шепчет достаточно громко, чтобы я услышала. – Она знает о Джун?

У меня перехватывает дыхание.

Уильям мягко отворачивает ее от меня.

– Нет, – шепчет он в ответ. – Ей не нужно знать.

Кэсси кивает, ее плечи слегка опущены. Когда она снова поворачивается к нам, то машет нам восторженной рукой.

Уильям не смотрит на меня даже после того, как Кэсси выходит за парадные двери и скрывается из виду. Не смотрит даже когда мы следуем за Монти по лестнице к нашим комнатам.

С каждым шагом мое сердце опускается все ниже. Отчасти из-за того, что он сказал о Джун. Что мне не нужно знать о его великой бывшей любви. Я не могу притвориться, будто не завидую, раз он разговаривал о ней с другими. С Джолин. Почему не со мной?

Но другая часть тонет не в зависти, а в чувстве вины.

Потому что теперь, когда я познакомилась с Кэсси, – теперь, когда она очаровала меня, даже после такой короткой встречи, – я понимаю часть Уильяма лучше, чем раньше.

Ту часть, которая заставляет его так отчаянно нуждаться в этом контракте.

Ту часть, которую мне придется раздавить, чтобы победить.

Глава 33

Эдвина

Сейчас мне меньше всего нужно быть рядом с Уильямом. Хочется отвлечься. Обрести покой в его отсутствие. Именно поэтому я прихожу в бальный зал рано вечером, чтобы помочь персоналу подготовиться к завтрашнему балу. Мы с Уильямом уже договорились встретиться в девять, чтобы пообщаться с организатором мероприятия. Я решила, что если на этот раз приду пораньше, то не придется рисковать встретить Уильяма по пути. Или оказаться с ним в лифте и вспоминать все те восхитительные вещи, что произошли в прошлый раз, когда мы оставались в нем наедине.

Так как, черт возьми, я оказалась за расстановкой столов вместе с ним? И не просто столов в целом, а за одним и тем же столом. Снова и снова.

Сначала я просто делаю вид, что его нет. К счастью, в бальном зале полно вещей, способных захватить внимание и отодвинуть мысль о нем на задний план. Здесь царит та же живая, дышащая красота, что и во всем отеле: стены, словно корни древнего дерева, переплетаются и выпускают цветущие побеги с висящими на них ажурными фонарями. Пол – сверкающая вишневая древесина с инкрустацией в виде спирального цветочного узора. Расстановка для мероприятия подготовлена лишь частично: столы с одной стороны, пустая сцена с другой, а между ними – танцпол.

Но есть предел тому, сколь долго я могу восхищаться окружением, пока оно не поблекнет в сравнении с красотой Уильяма. Мой взгляд прикован к каждому его движению, завороженный тем, как его умелые пальцы раскладывают тарелки и столовые приборы. Воздух между нами, кажется, искрится, словно ток, пытающийся притянуть меня ближе к нему.

– Тебе обязательно ходить за мной по пятам, Уильям? – вспыхиваю я, когда он следует за мной к четвертому подряд столу.

Он приподнимает бровь, словно не в состоянии постичь мое раздражение.

– Работать вместе – быстрее.

Уильям достает белую шелковую скатерть с ближайшей тележки и небрежно набрасывает ее на голую столешницу. Кивнув, жестом предлагает мне взяться за другой конец.

Стиснув зубы, я хватаюсь за край скатерти и натягиваю его на свою сторону круглого стола.

– Зачем ты вообще здесь?

– Обри упомянула о нехватке персонала для подготовки, так что я предложил свои услуги.

Я хмурюсь.

– Кто такая Обри?

– Организатор мероприятия.

– Ты уже встретился с ней? Я думала, мы не увидимся с ней до девяти.

– Она заходила ко мне в номер, чтобы предложить идею для моего аукциона, но еще есть что обсудить.

Что-то горячее вспыхивает во мне при мысли о незнакомой женщине, приходящей в его номер. Я дергаю скатерть так сильно, что Уильям выпускает ее со своей стороны.

По его лицу расползается коварная ухмылка.

– Ты ревнуешь, Вини?

– Конечно, я не ревную. С чего бы мне ревновать?

Его усмешка говорит мне, что он ни капли не убежден. Уильям подтягивает скатерть на свою сторону, пока та не выравнивается.

– Вся власть у тебя. Свободный пропуск в твоих руках. Ты можешь позволить мне расторгнуть наше пари и не дать мне уйти к кому-то еще.

Я фыркаю, разглаживая складки на столешнице с большей силой, чем необходимо.

– Это ты сказал, что больше не хочешь играть со мной.

Между нами воцаряется тишина, пока я не решаюсь встретиться с его взглядом. Его выражение заставляет мои легкие сжаться. Он смотрит на меня так же, как той ночью, когда мы были в лифте.

– Я хочу играть с тобой, – говорит он тихим голосом. – С каждым дюймом твоего тела и души отныне и до восхода солнца, но не хочу, чтобы это была игра.

Я хватаюсь за стоящий рядом стул, чтобы удержать равновесие.

– Что ты имеешь в виду?

Его кадык вздрагивает.

– Для меня это не игра.

Сердце колотится в ребрах. Он что, имеет в виду... свои чувства ко мне?

Уилл качает головой и разглаживает скатерть со своей стороны.

– Контракт, – говорит он, словно читая мои мысли. – Это не игра. Он мне нужен.

Плечи опускаются. С облегчением или разочарованием – не знаю.

– Но мне придется играть, чтобы победить, верно? – Его голос звучит горько, а движения становятся резкими. С тяжелым вздохом он упирается руками в стол, склонив голову. – Он мне очень нужен.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и достаю со стойки тарелки. Подхожу к его стороне стола, передаю ему половину стопки.

– Ради Кэсси?

Он не встречается со мной взглядом, принимая тарелки.

– Да, ради Кэсси.

Чувство вины терзает меня, пока я расставляю изящный фарфор. Я отлично осознаю, что мои желания стоят на пути желаний того, кто так ему дорог. Он же должен понимать, что это не личное. Я ничего не имею против нее. Или против него.

– Очаровательная девушка. Она мне нравится.

– «Очаровательная» – одно из слов, – говорит он со смешком. – Она смутьянка.

– Ты заботишься о ней.

– Она называет это опекой.

Мы заканчиваем расставлять тарелки и переходим к приборам. Я покусываю нижнюю губу, прежде чем задать вопрос, который, возможно, будет слишком личным.

– Ты упоминал раньше, что Кэсси нездорова. Что не хотел, чтобы она устраивалась на работу, из-за ее состояния. Это хроническое заболевание?

Уильям отвечает не сразу, но когда заговаривает, в его тоне звучит серьезность.

– У нее дегенеративное заболевание, которое медицинское сообщество не до конца понимает. Ее иммунитет слаб. Она такая же, как Лидия.

– Это твоя мать?

– Мать Кэсси по крови. Моя – по любви. Наши родители встретились, когда Кэсси была еще младенцем. Лидия зачала ее с коллегой по спектаклю, в котором играла, но тот не захотел ставить крест на карьере ради ребенка.

– Она была актрисой?

У кивает.

– Так она встретила моего отца. Он был одержим искусством. И женщинами. Я думал, он останется с Лидией. Что ж, полагаю, их отношения к тому моменту уже побили для него рекорд по встречам с одной и той же женщиной.

Я замечаю, как мрачнеет его тон, когда он говорит об отце. Как он сжимает ложки в руке чуть крепче.

– Я бы никому не пожелал своего отца, – бубнит он себе под нос, – но если бы Кэсси разделяла с ним кровь, у нее была бы целительная сила фейри.

Боль в его голосе заставляет мое сердце смягчиться. Расколоться. Наполниться теплом, болью и состраданием. Не успев передумать, я обхожу стол, оказываясь рядом с ним. Уильям не встречается со мной взглядом, продолжая расставлять приборы, поэтому я кладу ладонь на его руку, останавливая его.

Хмурюсь, глядя на него снизу вверх.

– Ты правда за нее боишься. Это больше, чем просто «опека», как она называет, не так ли?

Он смотрит на меня, и выражение его лица такое разбитое, такое открытое и уязвимое, что у меня сжимается горло. Я сглатываю комок, по мере того как все больше и больше деталей складываются в целую картину.

– Лидия... она умерла от той же болезни, что и у Кэсси?

Он медленно кивает.

Моя нижняя губа дрожит.

– Уилл...

– Меня пугает, что люди могут быть такими хрупкими, – шепчет он, не отрывая от меня взгляда. – Я никогда не думал, что полюблю кого-то из...

Он резко захлопывает рот, когда по полу позади нас эхом разносятся шаги. Его уязвимость исчезает за тщательно выверенной маской, настолько убедительной, что я начинаю сомневаться, не придумала ли я только что пережитый нами нежный момент.

Уильям поворачивается к нарушителю спокойствия, а я все еще пытаюсь осмыслить его недосказанную фразу. Что он имел в виду, говоря о любви? Чувствовалось, что он стоял на пороге важного признания.

Неужели речь шла о Джун?

Или... не слишком ли самонадеянно с моей стороны предполагать, что это могло касаться меня?

– Вот они где, – раздается женский голос.

Мне требуется немалое усилие, чтобы выбраться из собственных мыслей, – до тех пор, пока я не обращаю взгляд на женщину-фейри, которая, должно быть, и есть Обри. Она столь же ослепительна, как и бальный зал вокруг нас: пышные формы, огромные фиолетовые глаза и светлые волосы, к концам переходящие в бледно-голубой. На ней блузка и юбка в стиле, похожем на мой, но складки и сборки сидят на ее фигуре «песочные часы» так идеально, что, должно быть, сшиты на заказ. А еще у нее за спиной сложены переливающиеся крылья. Они напоминают стрекозиные, но намного больше, видимо для того, чтобы соответствовать пропорциям ее человеческого облика.

Она останавливается перед нами и представляется мне. Я отвечаю вежливым приветствием и бросаю осторожный взгляд на Уильяма в поисках хоть какого-нибудь намека на сохранившееся после нашего разговора смятение. Он выглядит совершенно безмятежным.

Возможно, мне все это померещилось. Возможно, он намеренно дергал за струны моего сердца. Возможно, игра, в которую мы играем, изменилась.

Я изо всех сил стараюсь выбросить этот эпизод из головы и оставаться в настоящем.

Обри описывает завтрашний бал.

– В программе ужин, танцы и более ста лотов на аукционе, и вы все можете в них участвовать. И я имею в виду каждого из вас, даже Дафну и мистера Филлипса, особенно когда речь заходит о танцах.

Она вручает мне две карточки с цветочным узором, каждая на шелковой ленточке. Я открываю одну и вижу список танцев и пустое пространство рядом с каждым. Я не держала в руках танцевальную карточку уже много лет. С того самого сезона, когда вышла в свет.

– Пожалуйста, передайте одну из них Дафне, – говорит Обри, – чтобы и она могла поучаствовать, если захочет. Каждый, кто сдаст свою карточку в конце вечера, принесет по десять сапфировых монет за каждый заполненный танец. Все вырученные средства пойдут в Литературное общество Фэйрвэйва на поддержку программ распространения грамотности в сельских поселениях, как для благой, так и для неблагой формы детей.

– Ради такой цели, конечно, поучаствую, – говорю я, убирая карточки в карман юбки.

– Прекрасно. Теперь, как нашим почетным гостям, вам нужно подтвердить ваш специальный лот на аукционе. Уильям, вы обдумали свидание, которое я предложила?

Мое сердце подскакивает к горлу. Свидание? Что она имеет в виду?

– Подумал. – Он бросает на меня косой взгляд. – Не могли бы вы пояснить еще раз?

– Конечно. Мое предложение – это свидание с поклонницей. Стартовая цена – десять сапфировых монет. Победитель торгов проведет с вами один день. На публике, разумеется, и вы можете установить программу. Как звучит?

Сердце успевает сделать несколько быстрых ударов, прежде чем приходит осознание. Первой мыслью было, что она сама приглашает Уильяма на свидание. Я испытываю лишь крошечное облегчение от того, что она всего лишь предлагала идею для аукциона. Но во мне по-прежнему тлеет огонек, который загорается огнем при мысли о Уильяме наедине с кем-либо еще. Любой, кто примет участие в его аукционе, наверняка будет иметь романтические намерения.

– Согласен, – произносит Уильям после долгой паузы.

На что я надеялась? Зачем ему отказываться, если я сама не дала ему выйти из пари? Если эта встреча состоится до конца тура, он может использовать ее, чтобы заработать заветное очко. Вот почему он попросил ее повторить предложение вслух. Он пытается задеть меня за живое.

– Отлично, – говорит Обри, затем поворачивается ко мне. – В вашем случае я рассматриваю возможность выставить на аукцион авторский экземпляр с вашими пометками.

Меня пронзает разочарование. После ее идеи для аукциона Уильяма я надеялась, что моя будет чем-то более сенсационным или захватывающим. Чем-то, что заставит Уильяма ревновать так же, как ревную сейчас я.

Я трясу головой, чтобы очистить мысли.

– Да, это... прекрасно.

– У тебя уже есть копия с пометками.

Уильям слегка толкает меня плечом, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не вздрогнуть от этого прикосновения.

Я моргаю, глядя на него, ослепленная кривой улыбкой, которую он мне дарит.

– Это копия моей книги, – говорит он, – но с пометками нас обоих.

Мои щеки заливает жар, когда я понимаю, о чем он. О той книге, которую мы передавали туда-сюда, теперь заполненной оскорблениями и похабными переделками стихов. Я засунула ее в свою дорожную сумку после встречи при Дворе Зимы и с тех пор не заглядывала.

Взгляд Обри перемещается между нами, в глазах танцует забава.

– О чем это вы? Вы вместе комментировали книгу?

Уильям переводит внимание на координатора, его фальшивая персона на месте. Тон звучит надменно.

– Это что-то вроде глупой игры, в которую мы играли, обмениваясь записками во время наших встреч с читателями.

Этот нарочитый тон вкупе с презрительным словосочетанием «глупая игра» взрывается во мне волной гнева. Не говоря уже о том, что он рассказал об этом посторонней! Не знаю, когда эта книга стала для меня такой личной тайной, но слышать, как он так о ней отзывается, – будто острый нож предательства вонзается мне прямо в сердце.

– Мне нравится эта идея! – восклицает Обри, одобрительно хлопнув в ладоши. – Значит, вы согласны на этот лот, мисс Дэнфорт?

– Да, мисс Дэнфорт, что скажете? – Уильям поворачивается ко мне с улыбкой, не отразившейся в глазах. Я не могу понять этот взгляд. Он испытывает меня? Дразнит? – Не пропадать же добру. Тем более на благое дело.

– Ладно, – отвечаю я, сжимая пальцы в кулаки, пока заставляю себя пожать плечами. – Что для одного мусор, для другого – сокровище.

– Если это был мусор, – шепчет Уильям, слегка наклоняясь ближе, – тебе следовало выбросить его тогда, когда ты сказала, что сделаешь это.

Мой пульс учащается. Насколько ему известно, я выбросила книгу после нашей автограф-сессии при Дворе Зимы.

Так откуда, черт возьми, он знает, что она до сих пор у меня? Просто удачная догадка? Или он подначивает меня, чтобы выяснить? Будь он проклят. Сначала этот фейри растрогал мое сердце. Теперь разжигает раздражение. Во что он играет?

– Фантастика, – говорит Обри. – Что ж, это все. Только... Уильям, не желаешь ли выпить со мной? У меня в номере или у тебя? – Она сияет улыбкой столь ослепительной, что невозможно не прочесть подтекст. Как и в покачивании ее бедер, когда она кокетливо склоняет голову набок.

Она... хочет его.

На этот раз я не ошибаюсь. Это не похоже на ту двусмысленность с Зейном, из-за которой я накручивала себя при Дворе Зимы. Нет, все предельно ясно. Это откровенный, наглый флирт.

– Выпить? – переспрашивает Уильям, и его маска дает трещину.

В фиолетовых глазах наглой чертовки светится нужда.

– Мы можем обсудить идеи для твоего свидания.

– Верно, – говорит он. – Дай мне минутку?

– Я буду в лобби.

Она дарит мне на прощание улыбку, лишенную всякой злобы. Похоже, она даже не рассматривала меня как соперницу или что между мной и Уильямом может быть что-то большее. Она – само воплощение ледяного спокойствия и непоколебимой уверенности.

Уильям поворачивается ко мне, как только она отворачивается. Его надменная маска исчезла, и жар, который я видела на его лице ранее – до того, как наш разговор стал мрачным, – возвращается. Он упирается одной рукой в стол и наклоняется ко мне, пока наши глаза не оказываются на одном уровне.

– Дай мне причину не идти. – У меня перехватывает дыхание. – Дай мне одну причину, Эдвина. Всего одну.

В его синих радужках – мольба. И вызов тоже.

Я открываю рот, прежде чем нахожу слова. Затем гнев заполняет грудь. Я тоже наклоняюсь ближе, с сердитым выражением на лице.

– Нет, Уильям, это ты дай мне причину.

Его глаза расширяются от удивления. Но он не может взвалить все это на меня. Он не может дразнить меня, заставляя рисковать сердцем, когда сам не дал мне ничего осязаемого, за что можно было бы ухватиться. Насколько мне известно, все это – лишь влечение. Соблазн. Ничего настоящего и долговечного. По крайней мере, не для него.

А для меня...

Мне слишком страшно осознать, что это для меня значит. Слишком страшно перед этим головокружительным чувством и всем, что оно может означать.

– Хорошо. – Он с медленным вздохом выпрямляется. Мое сердце опускается с каждым дюймом пространства, которое он создает между нами. – Иди избавься от этой книги.

Не сказав больше ни слова, он покидает бальный зал и направляется в лобби.

Глава 34

Эдвина

Почему он не мог дать мне причину? Хоть одну чертову причину? Почему он снова и снова разжигает мои надежды и желания, лишь чтобы оставить меня вот так висеть на краю пропасти?

Или, что еще лучше... почему я не дала ему причину?

Тошнота и стыд взбалтывают мне желудок, пока я иду из бального зала в свой номер. Не знаю, стоит ли мне испытывать облегчение или отвращение от того, что я не вижу в лобби Уильяма и Обри. Если их нет в лобби, мне не придется быть свидетелем их флирта или прикосновений. Но их отсутствие означает, что они, вероятно, уже в одной из своих комнат.

Почему я так расстроена? Я знала, что это произойдет. Такова цена, которую я заплатила за отказ позволить Уильяму расторгнуть наше пари. Я сделала его разменной монетой. Пожертвовала им ради победы, которую можно было измерить и проконтролировать.

Возможно, часть меня думала, что Уильям не заработает больше очков, несмотря на его поддразнивания. Что он не сможет совершать интимные действия ни с кем, кроме меня. Что я сохраню свое лидерство в одно очко и выиграю наше пари, не заводя новых любовников.

Насколько же я тщеславна?

И как я все еще могу сомневаться в своем решении, когда знаю, что была права, приняв его? Когда знаю, что не могу ставить романтику выше карьеры?

«Ты ошибаешься», – дразнит меня какой-то тоненький голосок внутри, пока я поднимаюсь по последнему пролету лестницы на наш этаж. Сейчас я даже не могу заставить себя смотреть в сторону лифта.

«Я не могу ошибаться, – возражаю я этому тихому голосу. – Даже если ошибаюсь, какой в этом смысл, если действует оно лишь в одну сторону? Если Уильям не может дать мне причину?»

Это укрепляет мою решимость как раз вовремя. Я достигаю нужного этажа. У нашей компании целый люкс, даже больше квартиры Зейна и столь же прекрасный, как и остальная часть отеля. У каждого из нас есть своя спальня, а также общая гостиная, комната для отдыха и огромная ванная. Я останавливаюсь прямо у двери в общую зону, делая глубокий вдох на случай, если Уильям и Обри по ту сторону. Но, открыв дверь, я обнаруживаю апартаменты пустыми. Тихими. Все соседние двери закрыты, и я не решаюсь слишком долго вглядываться, проверяя, не пробивается ли из-под какой-нибудь из них свет. Это не мое дело. Не должно быть моим делом.

Быстрыми шагами направляюсь в свою спальню, нечаянно захлопывая за собой дверь. Я тут же нахожу свою дорожную сумку, сажусь на край кровати с балдахином и отодвигаю занавес из цветков сакуры. Эта комната казалась очаровательной, когда я впервые приехала, но теперь все раздражает. Даже красивые вещи. Особенно красивые вещи. Как Обри. Как Уильям. Совершенно не похожие на меня и мое гадкое, колючее сердце.

Ты прекрасна.

Твои слова прекрасны.

Я стискиваю зубы от эха голоса Уильяма в голове и начинаю рыться в сумке. Зачем он вообще сказал мне это? Зачем показал ту свою сторону, от которой мое сердце бьется, замирает и трепещет?

Я нахожу то, что ищу, на дне сумки. Зеленую книгу с золотым тиснением. Пока я разглядываю ее, нежность борется с болью и гневом. Я отдаю предпочтение последнему чувству и отталкиваю остальные. Уильям сказал мне избавиться от этой книги, так я и сделаю. Отнесу ее в бальный зал прямо сейчас, чтобы ее подготовили к завтрашнему аукциону.

Крепко сжимая книгу в одной руке, я топаю обратно к своей двери. Но, достигая ее, ноги останавливаются. Руки отказываются тянуться к ручке.

С раздраженным стоном прислоняюсь к закрытой двери и смотрю на книгу. То нежное чувство возвращается, вместе с острой болью в груди.

Как бы я ни злилась, когда Уильям впервые начал донимать меня этой чертовой книгой, все изменилось на встрече при Дворе Зимы. Он поцеловал меня во время нашего чтения «Гувернантки и Распутника» на собрании книжного клуба. Я впервые воспользовалась свободным пропуском. И эта книга...

Она превратилась в сокровище. Собрание оскорблений, незрелости и похабных рисунков. Мои губы трогает печальная улыбка, когда я открываю титульный лист. Он испещрен нашими записями.

На страничках, конечно же, есть и нарисованный мною орган, подписанный именем Уильяма, а также набор номеров страниц, которые мы написали, чтобы направлять друг друга к измененным стихотворениям. Я ухмыляюсь, разглядывая их, но, собираясь перелистнуть на одну из указанных страниц, замечаю пометку, которую не узнаю. Она написана почерком Уильяма, но номер страницы, который он указал, аккуратно выведен в самом верху, выделяясь на фоне прежних небрежных каракулей. Неужели он подсунул последнюю правку? И почему чернила выглядят свежее?

Я перелистываю на нужную страницу. В самом верху, над одним из его стихотворений, написаны два слова.

В углу страницы – еще одно число, написанное от руки. 87. Я перелистываю на нее.

Еще номер страницы. На этот раз 56:

Далее меня направляют на страницу 128:

Затем на страницу 37:

Страница 212:

Страница 114:

Страница 235:

Страница 6:

Я едва могу дышать. Едва могу осмыслить слова, которые прочитала. После этих посланий ничего нет. Больше никаких номеров страниц. Ничего, что указывало бы на то, что это всего лишь начало шутки.

Но это должна быть шутка. Верно?

Это ведь не может быть правдой?

Нет, Уильям, ты дай мне причину.

Иди избавься от этой книги.

Я захлопываю обложку, и мой рот открывается от изумления. Он хотел, чтобы я это увидела? Это был его ответ? Его причина? Потому что он... влюбляется в меня?

У меня кружится голова, и ноги движутся, прежде чем разум отдает им приказ. Прежде чем успеваю осознать, я уже стою у двери спальни Уильяма и стучу костяшками пальцев по ее поверхности. Все мое тело дрожит от силы бешено колотящегося сердца. Но его ритм сменяется ужасом, когда в ответ раздается лишь тишина.

Его нет в комнате. А значит, он, должно быть, у Обри. Может ли он вообще заработать очко в нашем пари в ее комнате? Наши условия гласят, что интимный акт должен произойти в нашей собственной спальне.

Но...

Если он планирует провести с ней ночь...

Разве ее спальня не становится на этот вечер его?

Внутри все переворачивается. Я не учитывала эту возможность, когда мы были в Сомертон-Хаусе, но теперь только об этом и думаю.

Я в последний раз шлепаю ладонью по его двери.

– Все в порядке?

Я вздрагиваю от голоса Дафны и поворачиваюсь к ней лицом. Она подходит ко мне по полу, ее крошечные черные глаза полны беспокойства.

– Ты видела Уильяма? – торопливо спрашиваю я.

Она останавливается и садится на задние лапы.

– Он в бильярдной, – говорит она, указывая лапой на самую дальнюю комнату.

Мой взгляд сужается на паре двустворчатых дверей и свете, струящемся из-под них. В груди вспыхивает надежда.

– Он один?

– Нет, он...

Я бросаюсь к дверям и распахиваю их, не заботясь о том, на что могу наткнуться. Две пары глаз тут же фиксируются на мне, два тела замирают.

Но Уильям не с Обри.

Я вижу рядом с ним Монти. Они играют в бильярд с непринужденными ухмылками.

Мое внезапное вторжение заставляет их удивиться. Монти приходит в себя первым. Он делает долгую затяжку сигариллы, окидывая меня понимающим взглядом с ухмылкой, затем ставит кий на стойку.

– Могу догадаться, кого ты пришла увидеть, но здесь лишь я.

Дафна как раз достигает нас.

– Что происходит? – шепчет она Монти, пока тот поднимает ее и несет обратно. – Я как раз собиралась взять бутылку вишневого ликера.

– Я налью тебе выпить на кухне.

Монти закрывает за собой двери, оставляя меня наедине с Уильямом.

Волнение понемногу отступает, и я наконец по-настоящему осматриваюсь. Комната выдержана в том же стиле, что и весь отель: темное дерево, люстры, будто растущие из потолка, изящная мебель. Кроме бильярдного стола, здесь стоят несколько столов для карточных игр, чайный столик и диван в цветочек. Пространства хватило бы на целую вечеринку, но сейчас здесь никого, кроме Уильяма.

Чем больше утихает моя тревога, тем сильнее становится подозрение. Я прижимаю книгу к груди, словно она может защитить меня от любой боли, которую он способен причинить.

– Это была еще одна уловка? Как с Зейном?

Уильям с усталым вздохом кладет кий на бильярдный стол и упирается руками в его край. Опускает глаза в пол.

– Не уловка.

– Тогда где та девушка?

Тишина. Затем:

– Я не смог.

– Почему?

Наконец он поднимает взгляд на меня.

– Как ты думаешь – почему?

Я прижимаю книгу еще крепче, затем пересекаю комнату по направлению к нему. Достигнув бильярдного стола, кладу книгу на его поверхность. Теперь не осталось ничего, что могло бы защитить мое сердце.

– Почему ты не можешь просто сказать это?

Его челюсть сжимается прежде, чем он отвечает, и голос звучит натянуто.

– Потому что это пугает.

– Почему? Потому что я человек?

Он кивает.

– И я не знаю, что с этим делать. Со всем тем, что между нами есть. Я не знаю, куда это ведет и достаточно ли я хорош. Достаточно ли храбр.

Напряжение в моей груди смягчается. Распутывается. Я постукиваю пальцем по книге.

– Когда ты написал это?

Уильям не просит уточнить. Он знает, что я нашла его скрытое послание.

– После лифта. Я знал, что ты не избавилась от книги. Я видел ее в твоем кармане после нашей сессии при Дворе Зимы.

Я скрещиваю руки на груди.

– Ты рылся в моих вещах, только чтобы передать мне тайное послание?

Его губы трогает озорная ухмылка. Он бесстыдно удерживает мой взгляд.

– Да.

Мой первый порыв – стереть это самодовольное выражение с его лица и отчитать за то, что копался в моей сумке. Но я не чувствую привычного раздражения. Я пришла сюда не для споров.

– Это правда? То, что ты написал?

– Да.

– Ты не передумал?

Его выражение лица смягчается.

– С чего бы мне передумывать?

Я крепко обхватываю себя руками – еще один защитный барьер, – прежде чем заставляю себя опустить их вдоль тела.

– Потому что я упрямая, – говорю я, и голос мой дрожит. – И мы должны быть соперниками. И я не дала тебе причины не идти с Обри.

Уильям отталкивается от края стола и засовывает руки в карманы. Медленно обходит угол стола, двигаясь ко мне.

– Мне не нужна была причина. Я хотел ее от тебя, но у меня уже была своя.

Мои пальцы вздрагивают, готовые потянуться к нему. Но вместо того, чтобы остановиться передо мной, как я ожидала, он направляется к двустворчатой двери. Мое сердце замирает, пусть слова Уильяма и заставляют его трепетать.

– Я хочу тебя, Эдвина, – бросает он через плечо, кончики пальцев лежат на одной из ручек. – Я влюбляюсь в тебя. Вот моя причина.

– Не уходи, – говорю я в его спину, и мой голос полон мольбы. – В этот раз я дам тебе причину. Она такова: я не хочу, чтобы ты был с кем-то еще. Я не хочу, чтобы ты целовал, касался кого-то другого или делал что-либо с кем-либо. Только со мной.

Он по-прежнему стоит спиной ко мне, пальцы все еще лежат на ручке. Я делаю шаг к нему.

– Прошу, останься.

Он смещается в сторону и встречает мой взгляд мягкой улыбкой.

– Я не уходил, дорогая.

Именно тогда я замечаю зеленые цветущие лозы, прорастающие из его ладоней, обвившие дверные ручки и сцепившие их намертво. Я вижу жар в его взгляде. Желание на его лице.

Он отпускает лозы и решительно направляется ко мне. Остановившись передо мной, Уильям берет мое лицо в ладони.

– Но, прошу, умоляй меня остаться. Снова.

Его голос звучит низко и хрипло, а руки, касающиеся моих щек, дрожат от сдерживаемого напряжения.

Я приподнимаю подбородок и приоткрываю губы.

– Останься.

И тогда он поглощает это слово поцелуем.

Глава 35

Эдвина

Поцелуй Уильяма грубый и требовательный. Я встречаю его губы с равным пылом. Его язык скользит в мой рот, и я откидываю голову назад, наслаждаясь его вкусом – горьковатым оттенком крепкого напитка в его дыхании. Его рука скользит к моему затылку, затем впивается пальцами в основание моих волос, высвобождая пряди из прически. Я обвиваю руками его шею, прижимаясь к нему так, словно мы можем слиться воедино. Теперь, когда он в моих объятиях – мой и больше ничей, – я не хочу отпускать его даже на мгновение.

Он делает шаг еще ближе, побуждая меня отступить. Не разрывая поцелуя, я позволяю ему вести меня шаг за шагом, пока не упираюсь в край бильярдного стола. Лишь тогда он отпускает мои губы, подхватывает меня и усаживает на край стола. Неожиданно нежно снимает мои очки.

– Все хорошо? – шепчет он.

Зрение затуманивается, но я не протестую. Размытый мир – ничтожная плата за то, чтобы между нами стало на один барьер меньше.

– Да.

Он откладывает очки в сторону и приникает губами к моей шее. Веки мои смыкаются в немом трепете под россыпью его поцелуев. Они падают на кружевной ворот, спускаются по линии подбородка, находят ту чувствительную точку, где он переходит в ухо. И, прежде чем я успеваю вздохнуть, его губы вновь поглощают мои – и я сама раскрываюсь навстречу, впуская и влажный пыл его языка, и общий сбившийся ритм дыхания. Его пальцы подцепляют край блузы, высвобождая ткань из-под пояса юбки, и тогда его ладони, горячие и уверенные, ложатся на шелк корсета, с точностью обрисовывая грудь, спрятанную под ним.

До этого момента корсет вызывал во мне лишь нейтральные чувства, но сейчас я ненавижу его. Ненавижу эту плотную материю за то, что она мешает мне полнее ощутить прикосновения Уильяма. Его кончики пальцев скользят к верхнему краю корсета, пробегают по кружевной отделке, и моя кожа покрывается мурашками, когда я наконец-то удостаиваюсь чести почувствовать его кожу на своей. Я выгибаюсь навстречу его руке, давая понять, чего хочу от него.

Он улыбается прямо в мои губы.

– Нетерпеливая, Вини?

– Да. Я хочу, чтобы ты касался меня. Повсюду.

– О, я сделаю куда больше, чем просто прикоснусь.

Его рука скользит к застежке моего корсета сзади, и он начинает стягивать шнуровку. Мои пальцы тянутся к воротнику, и я с неловкой поспешностью расстегиваю пуговицы, не заботясь о том, не отлетят ли они вовсе с блузки. К тому времени, как моя блуза расстегнута, Уильям уже развязал корсет. Я стягиваю верх и позволяю тому соскользнуть с моих рук на бильярдный стол.

Пальцы Уильяма находят переднюю часть корсета, расстегивают верхние крючки, пока жесткая основа не расходится в стороны. Он просовывает руку под структурированный узор слоновой кости и обхватывает мою грудь. Его большой палец описывает круги вокруг соска, заставляя тот затвердеть до тугого бугорка. Я упираюсь ладонями в стол и выгибаюсь назад. Моя вторая грудь выглядывает из-под верхнего края корсета, и он берет сосок в рот. Его язык скользит по чувствительному бутончику, и я с легким стоном запрокидываю голову. Хочу, чтобы он приподнял мои юбки и шагнул ближе, чтобы я могла обвить его ногами, получить хоть какое-то облегчение от жара, сжимающегося в самой глубине моего лона.

Когда он отстраняется, его зубы слегка задевают сосок. Затем Уильям проходится поцелуями по ключице и вверх по шее, а после снова целует меня в губы. Мои руки отрываются от стола в попытке найти застежку на юбке.

Уильям отступает на шаг, его полуприкрытые глаза впитывают мой образ. Я ожидаю, что он расстегнет остальные крючки корсета и я предстану полностью обнаженной, но вместо этого он отходит еще дальше.

– Откинься назад, дорогая.

Я повинуюсь и откидываюсь назад, пока не оказываюсь в позиции полулежа, опираясь на предплечья. И как раз когда думаю, что он, возможно, поможет мне снять юбку, стянув вниз, Уильям приподнимает ее с подола, обнажая мои икры. Его умелые пальцы находят шнурки моих ботинок. Он не отрывает от меня взгляда, пока снимает их. Затем – чулки. Наконец он проводит рукой по моей обнаженной ноге вверх, к колену, затем к внутренней поверхности бедра. Его взгляд по-прежнему прикован к моему, когда пальцы достигают внешнего края моих панталон. Он проводит ими по шелку, скрывающему мое уже влажное лоно. Его ухмылка становится порочной, когда он видит, как мои губы размыкаются. От его следующего прикосновения мои предплечья слабеют, и я позволяю себе полностью рухнуть на стол. Но между нами все еще остается преграда. Я хочу, чтобы его кожа коснулась моей.

– Еще, – умоляю я голосом прерывистым и полным одышки.

Он уступает моей просьбе, стягивая тонкий шелк с моих бедер, с ног, и бросает предмет одежды на пол. Затем задирает юбку еще выше и проводит пальцем прямо по моей промежности, раздвигая сомкнутые складки. Мои ресницы трепещут, веки смыкаются, и из губ вырывается тихий стон.

– Ты так жаждешь моего прикосновения? – шепчет Уильям. Свободной рукой он фиксирует мое колено, мягко раздвигая ноги шире. – Как давно ты томишься по мне?

– Уже некоторое время.

Его большой палец скользит вверх по моим складочкам, а затем медленно, мучительно медленно, обводит чувствительное место в их соединении. Меня пронзает наслаждение, и я подаюсь бедрами вперед, желая более глубоких прикосновений. Он замирает. Его голос становится ниже и приобретает насмешливые нотки:

– Опиши подробнее это «некоторое время».

Он нарочно меня мучает, хотя все, чего я хочу, – это чтобы он был ближе. Чтобы он был весь мой. Я хочу, чтобы он был надо мной. Во мне. Но Уильям по-прежнему стоит на краю стола между моих ног, полностью одетый, а я полураздета, обнажены только самые уязвимые части моего тела – грудь и промежность. Но его рука неподвижно лежит на моем лоне, даже когда я двигаю бедрами навстречу его пальцам. Я открываю глаза, чтобы сердито взглянуть на него, и вижу на его лице широкую улыбку.

– Уильям, пожалуйста, – выдыхаю я.

– Ну, раз ты так мило просишь... – Он подходит ближе, наклоняется надо мной и припадает губами к тому, что у меня между ног.

Я ахаю, когда он медленно проводит языком по моему бутончику. Каждый нерв в моем теле пылает – Уилл разжигает этот огонь прикосновениями губ и языка. Его пальцы работают в тандеме, раздвигая, заполняя мое естество, вызывая стоны и всхлипы, о существовании которых я даже не подозревала. Внутри меня нарастает напряжение, и я запускаю руки в его волосы, прижимаясь бедрами к его губам. Мои ноги дрожат в предвкушении...

Уильям отстраняется, медленно, дразняще, вынимает из меня пальцы и поднимается.

Мой голос срывается на стон.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, тяжело дыша. Все мое существо трепещет в предвкушении разрядки, которая была так близка.

Он отступает на шаг, и я приподнимаюсь на локтях, не сводя с него глаз. Уголок его влажного рта изгибается в улыбке, пока он развязывает уже ослабленный галстук, а затем расстегивает верхние пуговицы жилета и рубашки.

– Кажется, я обещал тебе мучения.

Я несколько раз моргаю, пытаясь прогнать пелену возбуждения, пока в голове не раздается его голос, шепчущий слова в коридоре за дверью моей спальни.

Я буду дразнить тебя, мучить, пока ты не станешь умолять меня, хныча и скуля, как одна из твоих героинь.

Я выгибаю бровь.

– Разве ты уже не заставил меня хныкать и скулить?

Он снимает жилет, затем рубашку. Мой взгляд прикован к его подтянутому торсу, к тому, как напрягаются его мышцы, когда он бросает одежду на пол.

– О, милая, мы только начали.

Уильям возвращается, встает с моей стороны и поднимает меня со стола. Я обнимаю его за шею, и он прижимает меня к своей груди. Улыбается, глядя сверху вниз, а затем медленно целует. Мой вкус на его языке вызывает в теле странную дрожь.

Он несет меня через всю комнату, и я чувствую, как моя спина упирается во что-то мягкое. Уильям слегка отстраняется, и я вижу, что мы подошли к дивану. Его пальцы скользят по передней части моего корсета, он наконец расстегивает нижние застежки и освобождает меня от этой детали костюма. Я уже спускаю юбку с бедер, когда он помогает мне снять ее совсем.

Уилл отстраняется еще больше, пристраивается рядом со мной на диване и окидывает меня взглядом. Его глаза следуют за его ладонью, которая скользит по моей шее, груди, животу, а затем спускается ниже, к бедрам. Когда его взгляд снова встречается с моим, я обхватываю его шею руками и притягиваю к себе. Его поцелуи становятся нежными и легкими, и теперь я исследую его тело руками. Ладони скользят по его груди, затем по спине, обхватывают его по-прежнему прикрытые одеждой ягодицы, а потом ложатся на ширинку. Его орган упирается в ткань.

– Ты так жаждешь моего прикосновения? – говорю я, используя его же слова против него. Он отвечает движением бедер навстречу моей руке, и в его горле рождается стон. – Как давно, Уильям? Как давно ты томишься по мне?

– Кажется, целую чертову вечность, – выдыхает он мне в губы и наконец расстегивает брюки, позволяя мне стянуть их с его бедер.

Наш поцелуй становится глубже, но, когда я пытаюсь обвить его ногами и притянуть к себе его таз, он почти не двигается с места.

– Еще, – умоляю я, сжимая в кулаке его твердую длину и наслаждаясь шипящим звуком удовольствия, который он издает. – Я хочу тебя. Я хочу тебя так сильно, что больше не могу этого выносить.

Он прижимается губами к моему уху.

– Тогда повтори, Эдвина. Скажи, что ты не хочешь, чтобы кто-то еще прикасался ко мне, кроме тебя.

Я откидываю голову и смотрю ему в глаза.

– Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне.

Мое дыхание становится прерывистым и тяжелым. Затем я мягко прижимаю ладонь к его груди. Он подчиняется моему безмолвному приказу и отстраняется. Я слежу за каждым его движением, не оставляя между нами и дюйма свободного пространства, пока веду его к дивану и усаживаю, а сама сажусь на него верхом. Его достоинство упирается в мое бедро, совсем рядом с тем местом, куда я хочу его направить, но недостаточно близко. Я слегка приподнимаюсь и целую Уилла. Он позволяет мне вести, пока я целую его.

– Эти губы – мои. И он тоже... – Я провожу ладонью по его жаждущему органу, а затем направляю его к своему входу. Он прикусывает губу, когда кончик входит в мое влажное лоно. Затем я медленно опускаюсь на него и полностью вбираю его в себя. Когда я снова приподнимаюсь, из моих губ вырывается вздох. – Мой.

Уильям прижимает меня к себе, уткнувшись лицом в мою шею, а я задаю ритм, насаживаясь на него и покачивая бедрами, чтобы он смог попасть в те самые точки, которые, как я понимаю, мне нравятся. Он наполняет меня, растягивает, и кажется, будто он создан специально для меня. Удовольствие пронизывает все мое существо, достигая пика, когда он обхватывает мою грудь и ласкает языком сосок. Я снова приближаюсь к финалу, но на этот раз сдерживаюсь, замедляя темп, когда мне кажется, словно я вот-вот разлечусь на кусочки. Наши тела блестят от пота. Уильям крепче сжимает мои бедра. По тому, как сильнее двигаются его бедра, я понимаю, что он тоже близко.

Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза, упиваясь мучительным желанием, написанным на его лице.

– А как же я, Уильям? Ты хочешь, чтобы я принадлежала только тебе? Чтобы я не прикасалась к другому мужчине? Не целовала его? Не скакала на нем вот так? Чтобы я не получала удовольствие, которому ты меня учишь, и не делилась им с кем-то другим?

Его лицо мрачнеет, и он хватает меня за талию, удерживая на месте.

– Даже не произноси этих гребаных слов. Я хочу тебя и только тебя. Хочу, чтобы мой запах покрывал каждый сантиметр твоей кожи. Чтобы он был в твоих волосах. Хочу, чтобы ты была так пропитана мной, что каждый мужчина-фейри за версту учует мой запах на тебе.

От его собственнических слов меня бросает в жар. Я покачиваю бедрами – это единственное движение, которое я могу сделать, пока он удерживает меня на месте. Этого достаточно, чтобы его ресницы затрепетали. Я произношу с издевкой:

– Твой запах, может, и отпугивает мужчин-фейри, но как насчет людей? Как ты собираешься оставить меня при себе, когда у людей столь слабое обоняние?

Он убирает руку с моего бедра и обхватывает затылок. Затем прижимается губами к моим, но не целует.

– Я испорчу тебя для всех, кто придет после меня, – говорит Уилл мне в губы. – Я буду иметь тебя так глубоко, так страстно, что ты никогда не сможешь прикоснуться к другому, не вспомнив обо мне. Я достигну такого уровня, какого больше никто не достигнет.

Другая его рука соскальзывает с моего бедра и ложится на грудь. На мое сердце.

– Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я тебя испортил?

Я провожу языком по его нижней губе.

– Да.

Уильям крепко целует меня, а затем снимает с себя. Я успеваю мельком увидеть его орган, блестящий от нашего общего возбуждения, прежде чем он разворачивает меня лицом к спинке дивана. Я упираюсь руками в резное дерево над цветочной подушкой. Он обнимает меня сзади и прижимается губами к моему уху. Кончик его достоинства упирается мне в промежность.

– Скажи это.

Я тяжело сглатываю, гляжу на него через плечо и встречаюсь с его голодным взглядом. Затем я выгибаюсь, приподнимаю бедра и раздвигаю ноги.

– Испорти меня.

Одним движением он входит в меня до упора. Я ахаю и хватаюсь за спинку кушетки, когда он проникает в меня еще глубже, чем раньше. Я и не подозревала, что так бывает. Затем Уильям делает еще один длинный толчок, после замирает, и я понимаю, чего он ждет.

– Испорти меня, Уилл.

Он снова входит в меня.

– Испорти меня.

Он наращивает темп, и я отвечаю ему тем же, насаживаясь на него с каждым движением его бедер.

– Испорти меня. Испорти меня.

Его пальцы скользят вниз по моему животу и обхватывают чувствительный бутончик между моих ног, и мой рефрен превращается в скулеж, а затем в стон, и я уже не могу произнести эти слова вслух.

Испорти меня.

Испорти меня.

Другой рукой он стискивает мою грудь, но по тому, как мое сердце бьется в его ладони, кажется, будто он сжимает сокровище, спрятанное за моими ребрами.

Люби меня.

Люби меня.

Напряжение внутри меня нарастает, и на этот раз ни один из нас не пытается его сдержать. Я крепче сжимаю диван, мои стоны становятся громче и отчаяннее, а его хрипы эхом разносятся по комнате, усиливая мое наслаждение. Наконец тугой комок желания распускается внутри меня, растекаясь по его пальцам и достоинству. И когда я кричу, его ритм становится все жестче и быстрее, он следует за моим удовольствием, пока не изливается в меня.

Вместе мы переживаем эту волну наслаждения, а после оба выдыхаемся. Уилл выходит из меня и разворачивает к себе лицом, прижимает мою голову к своей груди, и мы падаем на диван.

Глава 36

Уильям

Есть нечто совершенное в ощущении Эдвины в моих объятиях. Наши тела скользят друг по другу, мы тяжело дышим, лежа на диване. Эдвина закрыла глаза и прижалась щекой к моей груди. Должно быть, она слышит бешеный стук моего сердца у своего уха. Не думаю, что оно когда-либо билось так сильно. И не верю, что хоть когда-то чувствовал себя таким обессиленным и удовлетворенным одновременно.

У меня было столько любовниц, что и не сосчитать, но с Эдвиной...

Черт, это нечто особенное. Одной мысли о том, как она скользит губами по мне, произнося слово «мой», почти достаточно, чтобы мне захотелось продолжения, но я сдерживаюсь. Она сейчас такая умиротворенная, ее губы изгибаются в нежной улыбке, растрепанные волосы рассыпаются по плечам.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб. Она издает какой-то невнятный звук, и я улыбаюсь ей. Никогда никого так сильно не хотел. Никогда еще мое сердце не было так катастрофически увлечено кем-то. Я жалею лишь о том, что мы не поговорили так, как мне хотелось, до того, как мои желания взяли верх. Мы ничего не решили. Не обсудили, что именно у нас с ней общего и как нам вести себя в борьбе за контракт в будущем. Но нужен ли нам план? Разве недостаточно того, что мы чувствуем одно и то же? Разве это не значит, что мы справимся со всем, что ждет нас впереди, вместе?

Тот факт, что Эдвина не воспользовалась своим преимуществом, чтобы сделать то, что мы сделали сегодня, дает мне надежду. Это значит, что для нее все было так же реально, как и для меня. Это не игра.

Когда наше дыхание успокаивается, Эдвина отрывает щеку от моей груди и упирается в нее подбородком. Я обнимаю ее одной рукой и поглаживаю спину кончиками пальцев. Она изучает мое лицо, проводит пальцем по краю подбородка, затем по острому уху. Водит большим пальцем по золотой сережке в моей мочке, и я вспоминаю, как делал то же самое с ней.

Мое тело напрягается от этих воспоминаний, но когда она медленно вздыхает, в ее вздохе слышится слишком серьезная нотка, и я прихожу в себя.

Она грустно улыбается мне, переплетает наши пальцы на моей груди и упирается подбородком в ладони.

– Что нам делать, Уильям?

Я не единственный, кто понял, что нам еще предстоит решить кое-какие проблемы. Я провожу рукой по ее спине, борясь с желанием схватить ее за попку.

– Ты про контракт?

– Наши чувства друг к другу не отменяют того факта, что он нужен нам обоим.

Она права. И то, что между нами расцветает, еще слишком ново, чтобы давать какие-то обещания. Хотя какая-то часть меня так и хочет выпалить, что если я выиграю, то позабочусь о ней. Мы поженимся, если придется, ведь это один из способов получить гражданство на острове. Но я бы не хотел, чтобы наш союз строился на необходимости, и Эдвина тоже не хотела бы. Она и так не в восторге от традиционного брака, а ее гордость слишком смелая, яркая и прекрасная, чтобы ее приглушать. Но так и случилось бы, если бы ей пришлось зависеть от любовника. Она не будет счастлива, пока не добьется того, чего хочет для себя сама.

Но я не могу просто отдать ей победу. Она нужна мне не меньше, чем Эдвине. И Кэсси тоже.

Остается решение, которое я предлагал раньше.

Я сдвигаюсь в сторону, придерживая ее голову локтем, и поворачиваюсь к ней лицом.

– Давай отменим пари.

Уголки ее губ опускаются, и она прикусывает нижнюю. Я не могу даже разозлиться из-за ее нерешительности, поскольку понимаю, почему она хочет сохранить это преимущество. Эдвина по-прежнему опережает меня на одно очко и теперь знает, что я не могу играть по правилам. Сегодня я доказал это нам обоим.

После нашего разговора на крыше я думал, что смирился с необходимостью сделать то, что должно быть сделано, но я ошибался. Мне была невыносима сама мысль о том, чтобы выпить с Обри, не говоря уже о поцелуе. Последнее, чего мне хочется, – это давать кому-то ложные надежды, когда мое сердце принадлежит Эдвине.

Она опускает глаза.

– Это ведь правильно, да?

– Да, – шепчу я, проводя кончиками пальцев по ее щеке. Она по-прежнему не смотрит на меня. – Если тебе нужно больше времени, мы можем не делать этого сейчас.

Она прижимается лицом к моей груди.

– Ты думаешь, я ужасная? Из-за того, что не готова отказаться от своего лидерства?

– Конечно нет.

– Просто... я так сильно этого хочу. Если мы откажемся от дальнейшего продвижения в нашем споре, то я выиграю благодаря своему преимуществу. Я получу контракт и смогу жить здесь. И... это единственный способ быть с тобой.

У меня сдавливает грудь. Ненавижу себя за то, что она права. Что будет с нами, если я выиграю? Ей придется вернуться в Бреттон, и что дальше? Мы станем поддерживать отношения на расстоянии, пока она будет подавать документы на гражданство и надеяться, что ее заявление одобрят? Или я наконец завоюю ее сердце настолько, что она согласится выйти за меня замуж и таким образом получит гражданство? А как же ее финансовое положение? А карьера?

Черт возьми, на такие вопросы сложно ответить даже тем, у кого за плечами долгие отношения. Наша привязанность, в которой мы признались друг другу, слишком хрупкая, как семечко без корней.

Мы не готовы делать такой сложный выбор.

Ее голос дрожит, и она снова заговаривает:

– А что, если я выиграю? Что, если ты меня возненавидишь...

– Эдвина. – Я отстраняюсь и нежно приподнимаю ее подбородок указательным пальцем и жду, пока она не посмотрит мне в глаза. – Я обещаю всем сердцем, что не буду держать на тебя зла, если ты выиграешь. Это никак не повлияет на мои чувства.

Вот. Я могу дать обещание, которое она с готовностью примет.

Эдвина смотрит мне в глаза несколько долгих мгновений и наконец кивает. Я отпускаю ее подбородок, и она снова прижимается ко мне. Какое-то время мы молчим, но тишина становится все более напряженной. Ее дыхание вдруг становится слишком тихим. Руки, обнимающие меня за талию, напрягаются.

– Расскажешь мне о Джун?

Ее вопрос пронзает мое сердце, лишая его всех приятных чувств, которыми я наслаждался. Это последнее, к чему я был готов. Я утаивал правду. Намекал на нее, но не говорил прямо.

До сих пор мне казалось, что еще рано. Я не собирался раскрывать эту тайну той, кто была для меня просто соперницей, как бы сильно мне ни хотелось, чтобы она стала для меня кем-то бо́льшим. Если она не собиралась становиться для меня кем-то бо́льшим, то и знать ей было не нужно.

Но сейчас...

Проклятье. Теперь, кажется, уже слишком поздно.

Сердце бьется в тревожном ритме.

Эдвина снова отстраняется и смотрит на меня, нахмурив брови.

– Ты рассказывал другим. Ты рассказал Джолин. Почему не можешь мне?

Я сглатываю внезапную сухость в горле.

– Эта история не для тебя.

– Почему? – Она садится в моих объятиях. – Почему они заслуживали знать, а я – нет?

– Дело не в том, заслуживаешь ты или нет. Я просто... боюсь. Что все изменится. Что ты будешь смотреть на меня по-другому, когда узнаешь.

Она качает головой.

– Я не буду ревновать, если ты об этом беспокоишься. Я просто хочу узнать то, что ты от меня скрываешь. Хочу понять, почему ты это скрываешь.

Я приподнимаюсь, сажусь рядом с ней и потираю подбородок. Теперь моя очередь избегать ее взгляда.

– Кто такая Джун, Уильям?

У меня учащается пульс, и я жалею, что моя одежда так далеко. Я бы все отдал, лишь бы прикрыться. Скрыть свою уязвимость.

Эдвина наклоняет голову, чтобы я мог видеть ее лицо.

– Кто эта великая любовь всей твоей жизни, о которой ты пишешь в своих стихах?

Я тяжело вздыхаю и смотрю ей прямо в глаза.

– Я не пишу стихи о великой любви.

Она хмурится.

– Тогда кто...

– Я не... пишу стихи.

Она хмурится еще сильнее.

– Я вообще не пишу.

Ловлю момент, когда на ее лице появляется осознание, и оно становится пепельно-бледным.

– Я притворяюсь.

Эдвина застывает, даже дыхание у нее учащается. А мое сердце колотится так, что я дрожу с головы до ног. Я так напряженно слежу за каждым движением Эдвины, так боюсь ее реакции, что не замечаю, как она прищуривается и поджимает губы.

– Не ты написал ту книгу стихов.

Я медленно качаю головой.

– Это сделала Кэсси.

– Твоя сестра написала ее. И ты... присвоил себе авторство?

– Все не так, как ты думаешь, – торопливо начинаю я. – Кэсси отправила свою книгу стихов под моим именем, не сказав мне. Когда ей предложили контракт – с таким авансом, которого хватило бы, чтобы оплатить бо́льшую часть наших долгов, – она умоляла меня принять его и издать книгу как Уильям Хэйвуд.

Она прищуривает глаза.

– Ты говоришь так, будто это не твое настоящее имя.

Длинная пауза.

– Это так?

– Не все фейри имеют фамилии, и я – один из таких. Хэйвуд – фамилия Кэсси. И Лидии тоже. Я же просто... Уилл.

– Тогда кто, черт возьми, такая Джун? Что это за история, которую ты рассказал Джолин?

– Это всего лишь история. Вымысел. Она часть моего образа, созданного для поддержки сборника стихов. Уильям-Поэт – это роль, которую я играю, и у нее есть своя предыстория. Признаю, я использовал это в своих интересах, в основном чтобы держать на расстоянии слишком заинтересованных поклонниц. Вот почему я никогда не рассказывал тебе эту выдуманную сказку. Потому что не хотел держать тебя на расстоянии.

Эдвина долго смотрит на меня. Чем дольше длится этот взгляд, тем очевиднее становится ее гнев. Она поднимается с дивана и по пути к бильярдному столу собирает свою разбросанную одежду. Там она водружает на нос очки, затем надевает юбку и блузку, оставляя себя без нижнего белья. Я тоже натягиваю брюки, сокращая дистанцию между нами.

– Ты солгал мне, – говорит она, застегивая дрожащими пальцами пуговицы на блузке.

Я останавливаюсь перед ней и беру ее за плечи.

– Все не так, как ты думаешь.

Она оставляет свою блузку застегнутой лишь наполовину и смотрит на меня в упор, сжав пальцы в кулаки.

– Ты солгал мне и лжешь своим поклонницам. О чем еще ты умолчал? Все, что ты мне говорил, было лишь игрой? А это... то, что мы только что сделали, часть какого-то спектакля?

Я стискиваю челюсти.

– Как ты можешь по одному этому предполагать, что все остальное – тоже ложь? Я почти никогда не притворялся, когда мы оставались одни.

– Почти никогда?

– Я могу лгать, только когда полностью погружен в роль, Эдвина, а сейчас я не играю. Именно поэтому я могу сказать лишь «почти никогда». Потому что да, я притворялся рядом с тобой в прошлом, особенно когда мы только познакомились. Но с тех пор, как я узнал тебя, как стал к тебе привязываться, я не был никем иным, кроме как настоящим собой.

– Как я должна этому верить? Ты мог сказать мне правду в любое время, но не сделал этого.

– А ты бы меня осудила? Так же, как судишь меня сейчас, хотя до сих пор не понимаешь всей ситуации до конца?

Она сбрасывает мои руки со своих плеч.

– Только не смей винить меня за то, что я тебя осуждаю. Конечно, я осуждаю! Мы соперничаем за контракт, которого ты не заслуживаешь. Книга стихов – не твоя. Ты заставлял меня жалеть тебя, утверждал, будто действуешь в интересах сестры. Что оплачиваешь ее учебу в колледже. Исполняешь ее мечты.

– Я так и делаю.

– Нет. Если бы ты действительно действовал ради нее, ты бы поддержал ее собственное творчество.

Я раздраженно вскидываю руки.

– Разве не это я и делаю? Нам были нужны деньги, и она сама попросила меня об этом. Никто не хотел публиковать «эротические» стихи девятнадцатилетней девчонки. Пока она не привязала их к моему имени и моей репутации актера. Она была в восторге, когда получила предложение о публикации.

– Это не имеет ничего общего с поддержкой. Это лишь укрепляет идею, что молодая женщина не может добиться успеха сама.

Ее слова бьют меня по лицу. Кэсси никогда не выражала ничего, кроме энтузиазма по поводу нашей договоренности, но права ли Эдвина? Не ошибся ли я, согласившись на эту возможность?

Я отгоняю сомнения прочь.

– Она не хочет внимания. Она просто хочет, чтобы ее творчество ценили при ее жизни, даже если оно не связано с ее именем.

– Все хотят, чтобы их творчество ценили, Уильям, и все мы боремся за это. Никто не получает билет на легкую жизнь.

У меня в крови вскипает ярость.

Легкая жизнь.

Вот что она думает о нас?

– Не каждый может позволить себе роскошь быть гордым голодающим художником, – произношу я сквозь зубы. – Не все разделяют твои идеалы. Идеалами семью не накормишь. Идеалы не продлят жизнь моей сестре настолько, чтобы она смогла насладиться плодами своего труда, после того как потратит последние годы, сражаясь за признание. Не все хотят этой чертовой жизни!

Ее щеки пылают ярким румянцем.

– Так ты видишь меня? Средоточием упрямой гордыни, живущей одними идеалами?

Я закрываю глаза и провожу рукой по лицу, делая все возможное, чтобы остудить свой пыл. Я не хочу кричать на нее. Я хочу притянуть ее к своей груди и вернуть нас в то прекрасное место, где мы были, когда она ворвалась в комнату. Но когда я открываю глаза, ее уже нет передо мной. Вместо этого она дергает дверь, обе ручки все еще опутаны моими лозами. Я делаю шаг к ней.

– Куда ты собралась? Ты покончила со мной, вот так просто? Не дав нам шанса во всем разобраться?

Эдвина не отрывает взгляд от двери.

– Не знаю. Я просто... Я знала, что так будет. – Последние слова она произносит почти шепотом, себе под нос.

– Ты знала, что так будет? Что мы поссоримся? Что ты найдешь причину, чтобы оттолкнуть меня? Поэтому ты спросила о Джун, прежде чем согласиться расторгнуть наше пари? Ты просто искала любой предлог, чтобы сохранить это преимущество надо мной?

Она резко оборачивается ко мне.

– Дело не только в пари. Но, возможно, ты прав. Может быть, я ждала, что это случится, ведь мое прошлое научило меня, что так и будет. Мужчины лгут. Они представляются одними, а потом оказываются полной противоположностью своих красивых обещаний...

– Не сравнивай меня с Деннисом Фиверфортом, – говорю я, понизив голос. – Это не имеет к нему никакого отношения. Ни к твоему прошлому. Все это происходит здесь и сейчас, и ты убегаешь.

Она издает стон, снова дергая ручки.

– Я не убегаю. Просто выпусти меня. Убери эти лозы, чтобы я могла уйти от тебя и хотя бы минуту вздохнуть свободно.

Паника в ее голосе режет мне грудь. Я ненавижу саму мысль о том, что она уйдет, пока все обстоит так, как есть, даже если она лишь направится к себе в комнату. Каждый инстинкт во мне жаждет притянуть ее к себе, держать, пока мы кричим, говорим и спорим, пока не найдем решение – пусть это и будет лишь временное перемирие. Просто обещание попытаться понять друг друга. Но она – не я. Возможно, она переживает боль иначе. Возможно, она делает это в одиночестве.

Я не могу заставить ее быть другой. Потому что люблю ее такой, какая она есть.

Я люблю ее. Даже если теперь она ненавидит меня.

Медленно опускаю пальцы на ручку. Мою грудь сжимает боль от того, как Эдвина вздрагивает и отстраняется, но я все равно высвобождаю свою магию, и лозы растворяются.

– Я не стану удерживать тебя здесь, – шепчу я, – но, прошу, вернись ко мне, если в твоем сердце найдется желание все обсудить. Я знаю, тебе больно, и понимаю почему. Я знаю, что эта ссора ужасна, но, умоляю, Эдвина, пожалуйста, не позволяй ей положить конец тому, что началось между нами.

Она судорожно сглатывает, и ее горло вздрагивает от этого движения. За этим следует один резкий кивок.

Последние лозы падают на пол, и она наконец поворачивает ручку. Эдвина выходит из комнаты стремительным шагом, оставляя меня в холоде, какого я не испытывал никогда прежде.

Глава 37

Эдвина

Крассвету я тысячу раз успела вскипеть ненавистью и тысячу раз – почувствовать себя последней дрянью. Я вне себя от того, что Уильям скрывал от меня свою тайну. В ярости за его поклонниц, которым он лгал. И за его сестру, которую оттеснили в тень лишь потому, что ее работу не оценили, пока ту не представил мужчина. Я сама прошла через подобное, и моя злость не утихает.

Но, с другой стороны... он был прав насчет меня. Не у каждого есть привилегия цепляться за идеалы так крепко, как это делаю я. Состоятельные родители и братья с сестрами всегда были для меня страховочной сетью. Я могу бороться за карьеру и идти на риск, зная, что всегда могу вернуться домой. Ценой своей независимости, да, но с голоду я не умру.

Тем временем Уильям и Кэсси в долгах, что грозят раздавить их, – ситуация, в которой я никогда не оказывалась. Согласие на ту сделку уберегло Кэсси от работных домов. Теперь, когда я с ней познакомилась, я не могу не признать, что Уильям был прав, идя на любые меры, чтобы защитить ее от подобной участи.

И все же это больно. И в моем сердце засела острая, колкая заноза, которая нашептывает: «А я же говорила». Она глумится надо мной, уверяя, будто все, что я так лелеяла между мной и Уильямом, никогда не было настоящим. Это всегда было ложью. Игрой.

«Нет, – возражает остальная часть моего сердца. – Нет, это неправда. Ты же знаешь, какая его сторона настоящая. Ты видела обе».

Тогда почему он так долго хранил эту тайну? Почему ему пришлось ждать, пока я не отдам ему свое тело? Пока не стану умолять о правде?

Я не выхожу из своей комнаты почти до самого полудня, и даже тогда я не уверена в своих чувствах и не знаю, как мне смотреть в глаза Уильяму. К счастью, когда я наконец выхожу в общую гостиную, его нигде не видно. Там лишь Дафна, которая развалилась на одном из кухонных шкафов. Она открывает глаза, увидев меня, затем потягивается, мило зевая.

– Ты долго спала, – говорит она, спрыгивая на пол. – Наверное, из-за всех этих стонов прошлой ночью. А потом криков.

Мои щеки пылают от ее слов. Когда я вырвалась из игровой комнаты, я застала в кухне Монти и Дафну. Монти лежал на спине на кухонном острове, покуривая сигариллу, а Дафна прихлебывала ликер из крошечной деревянной чашечки. Никто из них не проронил ни слова, пока я топала к своей комнате, но их молчания было достаточно, чтобы понять: они, скорее всего, слышали всё.

Я корчу гримасу.

– А где... все?

– Монти и Уильям помогают с подготовкой к гала-вечеру.

Меня охватывает облегчение. Гала-вечер начнется только сегодня вечером. Возможно, мне удастся затеряться до тех пор и вообще избежать встречи с Уильямом. Сердце падает в пятки, когда я вспоминаю его последние слова.

«...прошу, вернись ко мне, если в твоем сердце найдется желание все обсудить».

Я хочу этого. Правда хочу. По крайней мере... Думаю, что да.

Но я по-прежнему разрываюсь из-за того, что должна чувствовать. Я еще не готова говорить с ним об этом.

– Ты выбрала лот для аукциона? – спрашивает Дафна, выводя меня из раздумий.

Меня пронзает паника. Я, разумеется, не могу избавиться от своей аннотированной копии книги Уильяма. То есть... книги Кэсси.

– О, э-э, пожалуй, я предложу персонализированный экземпляр «Гувернантки и фейри».

– Это не идет ни в какое сравнение со свиданием с Уильямом.

Во рту пересыхает. Черт. Его свидание. Я совсем об этом забыла. Теперь от этой мысли у меня в животе все переворачивается. Я не хочу, чтобы он ходил на свидания с кем-то еще. Даже если это и не настоящее свидание.

Конечно, оно не будет настоящим.

Если только Уильям не передумал насчет меня.

Если только его чувства не изменились, теперь, когда он увидел мою уродливую сторону. Мою ярость и гордыню.

Я кусаю себя за внутреннюю сторону щеки, пытаясь отвлечься от сжимающей грудь тяжести. В голову приходит желанное отвлечение.

– Я только что вспомнила кое-что, что должна тебе передать.

Я возвращаюсь в свою комнату и начинаю шарить по юбке, которую носила прошлой ночью. Мне приходится приложить немалые усилия, чтобы отогнать все воспоминания о том, что случилось, когда я была в ней последний раз. О том, как он приподнимал ее подол и терзал меня, едва не доведя до кульминации. О том, как он наконец стянул юбку и позволил оседлать себя...

Я сжимаю бедра, и мои пальцы наконец находят то, что я искала, – две карточки для танцев. Одну я засовываю в карман своего дневного платья и возвращаюсь к Дафне.

– Координатор мероприятия попросила передать это тебе, – говорю я, вручая ей вторую карточку. – За каждый заполненный танец благотворительный фонд получает финансирование.

Дафна несколько раз переворачивает карточку в лапах, ее пушистые брови сдвигаются от любопытства.

– Я никогда раньше не танцевала.

Я пожимаю плечами.

– А ты и не обязана. Я знаю, что тебе некомфортно в твоей благой форме, и предполагаю, что гала-вечер рассчитан в основном на людей и благих фейри. Но я хотела отдать тебе карточку на всякий случай.

– Хм-м, – она снова переворачивает карточку в лапах.

В главную дверь стучат. У меня наполовину возникает мысль спрятаться в своей комнате из страха столкнуться с Уильямом, но это точно не он. Ему не было бы нужды стучать.

Тем не менее я делаю глубокий вдох, прежде чем открыть дверь.

– Мисс Дэнфорт! – С порога меня встречает сияющее лицо Кэсси.

Проклятье. Это почти так же плохо, как увидеть самого Уильяма.

Она настороженно откидывает голову назад.

– Вы что, сейчас нахмурились при виде меня?

Мои щеки заливает румянцем, и я виновато машу рукой.

– Мне так жаль, я просто не ожидала вас увидеть. Если вы ищете Уильяма, его нет.

– Вообще-то, я пришла повидать вас.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Уильям прислал вас поговорить со мной?

Она фыркает.

– Наоборот. Сомневаюсь, что он вообще выпустил бы меня из виду. Он не знает, что я здесь. Не сходите ли вы со мной пообедать в городе?

Меня так и подмывает отказаться, но, возможно, разговор с Кэсси – это именно то, что мне нужно. Возможно, узнав ее лучше, я пойму их договоренность. И свои чувства по этому поводу.

– Дайте мне только взять пальто.

Наше место назначения находится в нескольких кварталах от отеля. Я предлагаю поймать кэб, но она настаивает на прогулке.

– Честно, сегодня я чувствую себя прекрасно, – уверяет она меня по пути. – Трость мне в основном нужна в те дни, когда ноги слабеют или болят. Но я ношу ее с собой на случай головокружения.

– Уильям рассказал мне немного о вашем состоянии, – говорю я, стараясь не выглядеть чрезмерно опекающей. – Он сказал, что у вашей матери была такая же дегенеративная болезнь и что для медицинского сообщества она остается загадкой.

– Да, это и правда загадка, но у меня есть множество тоников и средств фейри, которые облегчают симптомы.

Мы приходим в кафе, расположенное на первом этаже небольшого здания, зажатого между двумя более высокими. Его круглые окна обрамлены зелеными лозами и крошечными розовыми бутонами. Лозы напоминают мне те, которыми Уильям запер дверь прошлой ночью.

Я выдыхаю, прогоняя воспоминание – смесь наслаждения и боли.

Мы садимся за столик у солнечного окна. Кэсси заказывает еду за нас, так как бывала здесь раньше. Обед состоит из чая, ассорти из крошечных сэндвичей и маленьких круглых пирожных: снаружи они мягкие и жевательные, а внутри – со сладкой начинкой из бобовой пасты со вкусом вишни.

– Вкусно, правда? – спрашивает она, когда я пробую одно из пирожных.

– Да, – говорю я с полным ртом. Ее выражение лица внезапно становится серьезным, и моя тревога возрастает в ответ. – Что случилось?

Кэсси поджимает губы, прежде чем заговорить.

– Я солгала вам. Вроде того. Уильям не знает, что я пришла повидать вас, но я его в отеле уже видела. Мы поговорили.

Я замираю с недожеванным кусочком во рту.

– О чем?

– О той тайне, которую он вам открыл прошлой ночью. И о вашей реакции.

– Да? – Я делаю беззаботный глоток чая, но мои руки дрожат.

Она наклоняется ко мне и опирается локтями на стол. Затем, сплетя пальцы, подпирает ими подбородок и наблюдает за мной сквозь прищуренные веки.

– Мисс Дэнфорт... вообще-то, могу я звать тебя Эдвиной?

– Пожалуйста.

– Тогда Эдвина. У тебя есть чувства к Уильяму?

Я чуть не давлюсь чаем. Оправившись, я киваю ей. У меня и правда есть чувства к ее брату. Какие именно – хорошие, или плохие, или те и другие сразу, – я не уверена.

– Так я и думала, – говорит она. – Достаточно было вчера раз взглянуть на вас двоих, чтобы заподозрить, что Зейн прав. Что вы с Уильямом нравитесь друг другу.

Я не могу понять, звучит ли ее тон осуждающе или же просто любопытно, но чувство вины вспыхивает во мне с той же силой. Хотя я и старше ее на десять лет, мне не избавиться от ощущения, что я влипла и теперь готова на все, чтобы вернуть ее расположение. Поэтому я молчу и жду, когда она снова заговорит.

– То, что Уильям рассказал тебе прошлой ночью, не было его тайной, – говорит она. – Это наша тайна. Моя и его. Я взяла с него обещание раскрывать правду о нашей договоренности только тем, кому это необходимо знать по деловым соображениям, или тем, кто выслушает и примет нас, не осудив.

Чувство вины становится глубже от этих последних слов. Они намекают на то, что Уильям рассказал мне лишь потому, что думал, будто есть шанс на то, что я отнесусь с пониманием.

– Мистер Флетчер знает? – спрашиваю я.

– Знает. После того как я получила от него предложение по книге и уговорила Уильяма согласиться на мое предложение, я призналась, что мы – писательский дуэт, и объяснила нашу договоренность. Он все равно согласился издать книгу и позволить Уильяму быть публичным лицом. Хотя после выхода книги он сомневался насчет промотура. Мистер Флетчер не был уверен, что мой брат справится, даже с его актерскими способностями. Вот почему обещанный тур так и не состоялся. Не состоялся до тех пор, пока Уильям не доказал, что способен, и не заработал себе место рядом с тобой в туре «Бьющиеся в унисон сердца».

Не знаю, стоит ли мне чувствовать себя оправданной теперь, когда я знаю, что мистер Флетчер в курсе правды. Если он одобряет их отношения, почему меня это так задевает? Но дело не только в этом.

– Мне ненавистна его ложь поклонницам, то, что он скрывает от них правду. Разве тебя не смущает, что он превратил твое творение в фарс? Выдумывая историю о какой-то великой утраченной любви по имени Джун?

Кэсси фыркает со смешком.

– Во-первых, мы не скрываем правду полностью. На обороте титульного листа указано, что я – автор, а Уильям – исполнитель. Во-вторых, идею о Джун как о бывшей возлюбленной придумал не Уильям. «Джун» в моем названии отсылает лишь к месяцу июню. Это наши поклонники все додумали. Да, он использовал это как топливо для предыстории своего персонажа, и он делает туманные заявления или делится мрачными историями, которые позволяют нашим читателям продолжать верить в то, во что они уже верят. Они все равно будут строить догадки, хотим мы того или нет.

– Разве ты не предпочла бы, чтобы они знали правду? Реальный смысл, стоящий за твоими словами? Подлинные истории, что живут в твоей поэзии, а не в том спектакле, который разыгрывает Уильям?

Я не упоминаю, что, знай я правду, возможно, не высмеивала бы «Портрет июня» так беспощадно. В глубине души я никогда не считала стихи плохими. Лишь то, что Уильям был напыщенным – и, как автоматическое следствие, таким же было все, что он говорил или делал. Включая то, что я принимала за его поэзию. Ради всего святого, как он смог скрыть свой гнев, когда я насмехалась над поэзией его сестры прямо ему в лицо?

– А ты хочешь, чтобы твои читатели знали правду? – говорит Кэсси, приподняв бровь. – Какие части твоих книг проистекают из глубин души, а какие – всего лишь причудливая выдумка?

В ее словах есть резон. Я вспоминаю, как мне было неловко, когда Джолин предположила, что я испытала на себе каждую сексуальную сцену, которую описала.

– Нет, но я пишу художественную литературу.

– И что? Кто сказал, что поэзия должна быть автобиографичной? Если я хочу анонимности, мне должны позволить ее иметь. Никому нет дела до того, о ком мои стихи или основаны ли они на реальных переживаниях. Эти слова и эмоции принадлежат мне. Ты видишь в Уильяме мошенника, но он скорее мой щит. Он принимает на себя основной удар чужих ожиданий и домыслов, в то время как я получаю возможность творить. Это все, чего я хочу. Прошу, не держи на него зла за это.

Тупая боль в груди ослабевает на самую малость. Возможно, я судила Уильяма слишком строго. И все же остается так много боли.

Я тяжело вздыхаю.

– Мне ненавистно, что он солгал мне. Уильям Хэйвуд – это даже не его настоящее имя.

Ее выражение лица становится жестким.

– Он мой брат, Эдвина. Возможно, он не родился Хэйвудом, но он заслужил право носить фамилию моей семьи. Просто так вышло, что это его сценическое имя и наш литературный псевдоним. Это не значит, что он был с тобой нечестен насчет своей личности.

От ее тона мое возмущение мгновенно испаряется, а все доводы кажутся жалкими и неубедительными.

– Ты судишь его слишком сурово, – говорит она, и все во мне вторит, что она права. – Это не какая-то грандиозная афера; это наше общее творчество. Он – публичное лицо, а я – создатель. Мы команда. Мне не нужны прожектора славы. Ему – да. Он хочет этого для меня, но и я хочу этого для него. Успех нашей книги вдохнет новую жизнь в его карьеру.

Мои плечи бессильно опускаются. Я знаю о провале его карьеры, но ни разу не задумалась о том, насколько сильно это может ее спасти.

– Просто... полагаю, если бы он сказал мне с самого начала, мне не было бы так больно.

Она бросает на меня усталый, разочарованный взгляд.

– Если бы он сказал тебе с самого начала, ты, возможно, никогда не дала бы ему шанса. Ты явно предубеждена против нашей договоренности.

В обычной ситуации я бы вспылила от такого обвинения... но она права. Я так и не дала Уильяму шанса объясниться, прежде чем воздвигла между нами стену из своих идеалов. Хотя я по-прежнему считаю, что они нечестны со своими поклонниками, теперь я лучше понимаю точку зрения и Уильяма, и Кэсси.

Я сдержанно улыбаюсь ей.

– Я постараюсь сохранять непредвзятость. Могу я задать тебе вопрос? Я искренне желаю лучше понять тебя. – Получив ее кивок, я продолжаю: – Это действительно твоя мечта? Книга стихов? Эта договоренность с Уильямом?

– Это шаг к ней, – отвечает Кэсси. – Я хочу поступить в колледж и написать пьесу, в которой мой брат сыграет главную роль, прежде чем умру. Врач дал мне прогноз – еще шесть лет.

Меня пронзает шок, а еще больше поражает беззаботность в ее тоне.

– Шесть лет? Что ты имеешь в виду?

– Мои симптомы прогрессируют гораздо быстрее, чем у моей матери, плюс у меня есть собственные дополнительные недуги, с которыми приходится бороться.

Я смотрю на нее с раскрытым ртом. Неужели поэтому Уильям говорил, что у нее нет времени? Поэтому он так отчаянно хочет сделать ее счастливой? Дело не только в том, что она человек и хрупка по сравнению с ним. Не только в том, что она страдает от болезней. А в том, что у нее есть осязаемый прогноз. Срок.

Она снова бросает на меня тот же усталый укоряющий взгляд.

– Не смотри на меня такими печальными глазами. Я полна решимости дожить до преклонных лет.

Я ошеломленно откидываюсь на спинку стула.

– Есть кое-что, что тебе следует понять об Уильяме, – говорит Кэсси. – Он рассказывал тебе о Лидии? О моей матери?

– Он сказал, что она умерла. Что его отец бросил ее.

– А знаешь ли ты, как здесь, в Фэйрвэйве, устроено старение фейри и людей?

– Я знаю, что фейри раньше старели медленно, – говорю я, – но стали так же быстро, как люди. Однако большинство все же перестают стареть, достигнув зрелости. В то же время некоторые люди стали стареть медленнее.

– Те, кто состоит в романтических отношениях с фейри, – уточняет Кэсси. – Есть доказательства, что платонические связи с фейри – как дружеские или семейные – могут замедлять старение людей, но романтические отношения действуют наиболее эффективно. Когда Лидия встретила отца Уильяма, ее здоровье резко улучшилось, но он оставил нас, когда Уильям уехал в университет. Моя мать не хотела, чтобы Уильям знал, ведь понимала, он будет беспокоиться. Поэтому он не узнал ни о том, что отец ушел, ни о том, что мать больна, вплоть до самого выпуска. – Серые глаза Кэсси застилает пелена, и в ее голосе появляется дрожь. – Уильям винил себя за то, что не смог сделать большего. За то, что его оказалось недостаточно, чтобы мать выздоровела.

Мои собственные глаза застилает влажная пелена, пока я пытаюсь представить, что он должен был чувствовать. Он, наверное, ненавидел себя за то, что наслаждался временем в университете, пока его мать страдала.

– Он никогда не должен был чувствовать себя ответственным за ее здоровье, – продолжает Кэсси. – Никто не должен оказываться в таком положении. Если честно, я даже не могу винить его отца. Я не хочу, чтобы кто-то любил меня и оставался со мной только ради того, чтобы я жила. Но Уильям не может отпустить ситуацию. Он носит с собой это чувство вины за то, что его оказалось недостаточно для Лидии, и за то, что его недостаточно и для меня. Он ненавидит, что все долги, которые мы накопили за последние годы лечения матери, после ее смерти легли на мое имя. Поскольку наши родители никогда не были женаты, ни Уильям, ни его отец не несли никаких юридических обязательств ни за меня, ни за долги. Это сильнее прочего заставило Уильяма чувствовать себя виноватым. Никакие мои слова не могут уменьшить его чувство стыда, и именно поэтому он так опекает меня. Почему он хочет нести ответственность. Он хочет дать мне все, пока я жива.

По моей щеке скатывается слеза. Как я могу винить его? Даже я хочу, чтобы у Кэсси было все, а я ее почти не знаю. У меня сердце разрывается от того, что Уильям считает себя неполноценным лишь потому, что он не всемогущ. И в то же время я понимаю, какое это чудо – что он нашел в себе смелость открыть мне свое сердце. Мне, человеку, которого он боится подвести.

Мне, которая сбежала от него при первой же возможности.

– Он боится стать таким, как его отец, – говорит Кэсси, обращаясь прямо к моему сердцу. – Он боится, что, если его возлюбленная будет человеком, его любви окажется недостаточно. Вот почему я беспокоюсь о нем почти так же сильно, как и он обо мне. Я боюсь, что он будет слишком поглощен тем, чтобы сделать кого-то счастливым, что пожертвует своей карьерой и всем, что делает его тем, кто он есть. Двум людям не стоит быть настолько поглощенными друг другом.

Я изучаю ее лицо, ее настороженное выражение.

– Ты говоришь мне все это, чтобы удержать от него подальше?

Она качает головой.

– Я спрашиваю, насколько сильно он тебе небезразличен. Одно дело, если ты любишь его. И совсем другое, если он всего лишь мимолетное увлечение.

Я вздрагиваю от мысли, что Уильям может быть не более чем мимолетным увлечением, как она выразилась. И все же одна лишь перспектива полюбить его заставляет мое сердце трепетать. Бешено биться. Возрождает то опьяняющее чувство. На этот раз оно меня не пугает. Оно не напоминает мне о том, как все сложилось с Деннисом Фиверфортом.

Потому что это чувство связано не только с переменчивыми словами и иллюзиями. Оно связано с человеком, который заверил меня, что мои слова прекрасны. С человеком, который проспал ночь в кресле у моей кровати, когда я напилась до беспамятства. С человеком, который поделился со мной своим уязвимым прошлым. Который шутил со мной, флиртовал и признался в своих чувствах на страницах книги.

Я поднимаюсь на ноги, и прекрасные пугающие слова уже вертятся на языке.

– Я люблю его настолько, что не позволю твоим страхам за него сбыться. Я не позволю ему потерять себя во мне. Но... и не стану отталкивать его.

Ее губы расплываются в улыбке.

– Ты собираешься простить его?

Я ищу внутри себя остатки гнева, который чувствовала к нему. Они еще есть, но это не более чем пепел по сравнению с пламенем в моем сердце.

– Я уже простила.

Она поднимается с помощью трости и берет мои пальцы своей свободной рукой.

– Тебе следует сказать ему это в лицо.

Грудная клетка наполняется легкостью. Да, она еще полна туч, но я готова их развеять. Вместе с Уильямом. Мне по-прежнему страшно, но этого недостаточно, чтобы остановить меня. Ноги дрожат от внезапно нахлынувшего нетерпения поскорее вернуться к нему.

Кэсси бросает мне понимающую ухмылку.

– Давай... – Она моргает. Один раз. Дважды. Ее выражение лица меняется. И без того бледный цвет кожи становится на оттенок светлее. Затем, с трепетом ресниц, она бесшумно оседает на пол.

Глава 38

Эдвина

Япропущу гала-вечер.

За окном спальни, где отдыхает Кэсси, опустилась ночь. Она спит уже несколько часов, и я не могу заставить себя уйти от нее, несмотря на ее уверения, что с ней все было в порядке, прежде чем она отправилась в постель.

Теперь я еще лучше понимаю опеку Уильяма над ней. Было ужасно наблюдать, как ее стройное тело обмякло. К счастью, я смягчила ее падение, и она не пострадала. Она даже быстро пришла в сознание и дала мне адрес дома, где остановилась. С моей помощью мы поймали кэб, и я передала ее на попечение друзьям. Они повторили уверения Кэсси, что для нее это не такая уж и необычная ситуация и что после отдыха ей станет лучше.

Я верю им, но не могу покинуть ее. Да и как можно? Уильям пришел бы в ярость, если бы узнал, что я оставила ее, пока она еще не оправилась. Я уже наполовину убеждена, что он взбесится на меня за то, что я согласилась скрыть ее обморок, пока она сама не расскажет ему. Это обещание я вот-вот готова нарушить, хотя и понимаю логику Кэсси. Она тоже не хочет, чтобы он пропустил гала-вечер, и отказывалась лечь, пока я не согласилась не посылать ему весточку.

Хотя я и не обещала, что сама не пойду к нему.

По крайней мере комната у Кэсси удобная. Это большой гостевой номер в величественном особняке на окраине города, всего в десяти минутах езды на экипаже от кафе, где мы обедали. Ее друзья периодически заходили проведать ее и оставили поднос с чаем, печеньем и следующей дозой лекарств для Кэсси. Судя по всему, она действительно окружена самой лучшей заботой. Друзья опекают ее так же, как и Уильям.

Просто куда менее навязчиво.

Когда Кэсси наконец просыпается, я бросаюсь к ней.

– Почему ты еще здесь? – спрашивает она густым ото сна голосом.

Я помогаю ей сесть.

– Мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке, когда ты проснешься.

Она тянется мимо меня за одним из своих снадобий, отмахиваясь, когда я предлагаю помощь.

– Тебе правда не нужно было этого делать, – говорит она, капая несколько капель настойки в свою чашку с чаем. – Я же сказала, что после пары часов отдыха все будет в порядке. Это было просто головокружение. Такое бывает.

– И все же я хотела дождаться, пока ты проснешься.

Она делает глоток чая, разглядывая меня поверх чашки.

– Ты уверена, что не тянешь время, откладывая определенный разговор с определенной личностью?

– Нет, – говорю я, и это чистая правда. – Я готова поговорить с Уильямом, но не смогу выкладывать ему всю душу, храня от него секрет. Я понимаю, почему ты не хочешь его беспокоить, но мне нужно было самой убедиться, что с тобой все в порядке.

Она качает головой, и на ее лице смешиваются улыбка и легкая досада.

– Знай я, что так выйдет, я бы все-таки позволила тебе послать за ним. Тогда по крайней мере вы могли бы пропустить гала-вечер вместе. Он, наверное, сходит с ума от волнения за нас обеих.

Тревога сжимает мне желудок ледяным комом, и я понимаю: молчать больше нельзя.

– Я хочу сказать тебе кое-что, Кэсси, но, возможно, мне не стоит этого делать.

Она ставит чашку и отмеряет себе чайную ложку следующего лекарства. Ее глаза слегка прищурены, но она сдается и вздыхает.

– Если ты любишь моего брата, то ты уже почти семья. А если ты семья, то у тебя есть полное право высказываться.

Ее упоминание о любви заставляет мой желудок снова кувыркаться и трепетать, но я сосредоточиваюсь на том, что должна высказать.

– Пожалуйста, не скрывай от Уильяма свои трудности. Позволь ему видеть, как ты с ними справляешься. Дай ему знать, когда тебе тяжело и как ты приходишь в себя с помощью друзей. Позволь ему по-настоящему увидеть, что ты живешь полной жизнью. Не для того, чтобы убедить его, что он тебе не нужен, а чтобы показать, что он ничего не упускает. Что его не застанет врасплох внезапная трагедия. Позволь ему чувствовать, что он с тобой на каждом шагу, даже когда вы в разлуке.

Кэсси не смотрит на меня.

– Это из-за того, что сделала моя мать?

– Я знаю, она желала добра, – говорю я мягким голосом. – Она хотела, чтобы Уильям наслаждался годами в университете, так же как ты хочешь, чтобы он наслаждался жизнью, не тревожась о тебе постоянно. Но я не могу представить, как больно ему было узнать, что его оставили в стороне от трудностей Лидии, и я уверена, в нем есть часть, которая считает, что сейчас, с тобой, происходит то же самое. В той ситуации ему нужно было дать выбор, так пусть он будет у него хотя бы сейчас. – Ее выражение лица становится настороженным. Я бросаю на нее понимающий взгляд. – Даже если его суета и опека невыносимы.

Она издает короткий смешок.

– Ладно. Я понимаю, о чем ты. Я... постараюсь дать ему выбор.

По телу расплывается тепло облегчения.

– Спасибо.

– Но у меня тоже есть выбор – принимать его или чье-либо еще беспокойство. И я делаю этот выбор сейчас. Пожалуйста, иди на гала-вечер. Со мной правда все в порядке.

– Правда? – Я изучаю ее ясные глаза, цвет щек, вновь ставший нормальным.

– Иди, – говорит Кэсси, отмахиваясь. – Разве ты не хочешь сорвать его свидание?

Меня пронзает шоковая волна паники. Я снова забыла о его свидании! Мои тревоги относительно наших отношений и будущего ослабли, и я больше не боюсь, что его аукционное свидание может обернуться чем-то романтическим.

Но все же.

Я отвечаю Кэсси хитрой, озорной ухмылкой.

– О, я определенно хочу сорвать его свидание.

Я – клубок измотанных нервов. Поездка в экипаже занимает вдвое больше времени, чем путь от кафе до особняка, из-за потока гостей, направляющихся к отелю. Хотя гала-вечер начался почти час назад, гости всё еще прибывают. Только выйдя из экипажа, я осознаю, насколько неподходяще я одета. К парадным дверям стекаются силуэты в вечерних платьях и фраках. А на мне все то же куда более простое дневное платье.

– Вот ты где!

Я узнаю голос еще до того, как нахожу его источник. Затем ко мне решительно подходит женщина с короткими черными волосами, и я вижу благую форму Дафны. Она одета в то же платье, что было на ней, когда я в последний раз видела ее в этом облике, – желтое шелковое платье с розово-белыми цветами, которое она получила от Зейна. Его рюшистый подол заканчивается чуть выше колен, а ноги покрыты белыми чулками. Ее ступни обуты в подходящие танцевальные туфельки – тоже из гардероба Зейна.

Она выглядит очаровательно и слегка скандально благодаря короткому подолу. Я почти готова предостеречь ее, как мимо проходит фейри в юбке еще короче, чем у Дафны, и в топе, едва прикрывающем грудь. Хотя большинство гостей, которых я пока видела, отдают предпочтение более скромным человеческим нарядам, это все же мероприятие фейри, и их мода куда более разнообразна.

– Ты выглядишь прелестно, – говорю я ей.

Она кривится.

– Я попробую потанцевать. Но хватит обо мне. Я повсюду тебя искала. Где ты была? Твой лот на аукционе начинается через пятнадцать минут. Где персонализированная книга, которую ты собиралась выставить?

Кровь отливает от лица.

– Я... э-э...

Дафна подталкивает меня к парадным дверям.

– Нам нужно спешить, и тебе нужно переодеться.

Как бы мне ни хотелось немедленно найти Уильяма, у меня есть обязательство, которое нужно выполнить: выбрать лот для аукциона. Я могу уделить десять минут, чтобы переодеться и выбрать что-то ценное, что могло бы понравиться участникам торгов.

Мы проскальзываем мимо гостей, вливающихся в лобби, и мчимся в наш номер. Сердце колотится о ребра, пока я торопливо переодеваюсь. Я не планировала наряд на сегодняшний вечер, поэтому поступаю так же, как Дафна, – надеваю платье, которое получила от Зейна, то белое, без спинки, которое Уильям развязывал и завязывал в лифте. Я даже не пытаюсь что-то сделать с прической, а вместо этого собираю свой лот, аккуратно вырывая исписанные страницы из блокнота и складывая их в стопку, но не раньше, чем делаю несколько последних штрихов на последней странице.

Когда я выхожу из комнаты, Дафна вся в нетерпении.

– Скорее!

Мы снова мчимся вниз на первый этаж, и с каждым шагом моя улыбка становится все шире. Сердце продолжает колотиться, бьется в ритме моего торопливого шага, моего волнения, моей надежды. Я обгоняю Дафну, когда впереди показываются двери бального зала. Я врываюсь внутрь, но едва переступаю порог, как чья-то рука хватает меня за локоть.

– Наконец-то! – Монти проводит рукой по волосам, оттягивая меня в сторону от потока гостей, входящих вместе со мной. – Где ты была? Нет, по порядку. Где твой лот?

Я протягиваю ему стопку листов. Он хмурится, но выражение его лица вскоре сменяется хитрой усмешкой.

Он читает заголовок на первой странице.

– «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: иллюстрированное руководство». Этим ты вечно исписываешь свой блокнот?

– Вроде того.

Он перелистывает несколько страниц, и его глаза расширяются на одной из них.

– Это довольно... неосуществимая поза, – говорит он о моем наброске, где две обнаженные фигуры сплетены на спине пегаса.

Я пожимаю плечами.

– Не все мои идеи оказываются рабочими, поэтому я сначала делаю наброски.

Он переворачивает на следующую страницу.

– А вот эта... Эту позу я гарантирую – она творит чудеса. Спорю, Дафне этот набросок понравился бы. Кстати, о ней... – Он опускает мои листы и хмуро смотрит на пол. – Где же любимая всеми одичалая куница? Я велел ей найти тебя...

– Я тут.

Я вздрагиваю от ее голоса, потому что все еще не привыкла слышать его так близко от уха. Поскольку в бальный зал по-прежнему прибывают гости, я не заметила, как она подошла вплотную.

Глаза Монти становятся круглее, чем я когда-либо видела. Он замирает на месте, уставившись на ее благую форму.

– Даф?

Она слегка съеживается.

– Да.

Его потрясенный взгляд скользит по ее фигуре, а затем он напрягается.

– Ого. Какие ножки.

– Где Уильям? – говорю я, переключая внимание Монти и ради Дафны, и ради себя.

Монти трясет головой, будто стряхивая оцепенение, его щеки внезапно розовеют. Он показывает большим пальцем в сторону сцены.

– Его прямо сейчас продают с аукциона.

Чувство крайней спешки отрывает меня от Монти и Дафны, и я мчусь к сцене, огибая кружащихся на паркете танцоров, лавируя между беседующими гостями и теми, кто рассматривает лоты на аукционных столах. Наконец я замечаю сцену. Перед ней собралась большая толпа, такая плотная, что пробиться вперед нет никакой надежды.

А в самом центре сцены стоит Уильям.

Глава 39

Уильям

Ячувствую себя идиотом. Не только потому, что буквально сижу на троне, на который уставились незнакомцы, – хотя это, конечно, имеет значение, – но и потому, что не могу перестать думать о том, что случилось прошлой ночью. Я надеваю самодовольную ухмылку Уильяма-Поэта, развалившись боком в позолоченном кресле с бархатной обивкой. Внутри я могу думать только об Эдвине. Об Эдвине, которую не видел весь день. С тех самых пор, как она вышла из игровой комнаты с ужасающей болью в глазах.

Я не видел и Кэсси с тех пор, как она навещала меня утром. Она донимала меня расспросами об Эдвине, выспрашивая о моих чувствах, о том взаимном влечении, о котором ей рассказал Зейн по телеграфу. Я разрушил ее надежды, когда пересказал реакцию Эдвины на мое признание. После этого Кэсси была сильно разочарована. Возможно, она в итоге решила не приходить на гала-вечер. Надеюсь, она не винит себя за то, что произошло между мной и Эдвиной.

В этом можно винить лишь меня.

Эдвина была права. Мне следовало сказать ей раньше. На самом деле... возможно, мне вообще не стоило соглашаться на эту договоренность с Кэсси. Возможно, я отбираю у своей сестры чувство собственной силы, которое она испытала бы, продолжая пытаться опубликовать свою книгу самостоятельно. Возможно, я предаю своих поклонниц, представляя им чужое творчество.

Но деньги...

Наши долги.

Мечта Кэсси.

Неумолимый отсчет времени, отпущенного ей по прогнозу.

Будь все проклято. Я не знаю, какой выбор правильный. Мне известно лишь одно: я готов на все, чтобы снова заслужить доверие Эдвины.

– Кто даст двадцать? – Аукционист стоит рядом с моим нелепым троном, выкрикивая ставки и подстрекая к более высоким.

– Двадцать! – выкрикивает молодой человек в центре толпы.

– Двадцать один! – кричит женщина в первом ряду, чей жадный взгляд прикован ко мне. Я стараюсь не кривиться, когда она облизывает губы. Надеюсь, никто не поймет назначение этого свидания превратно и не станет ожидать от него ничего, кроме невинного времяпрепровождения.

– Двадцать два, – говорит еще один голос.

Ставки стремительно растут всё выше и выше.

Тридцать. Тридцать пять. Цена прыгает до сорока. Затем до пятидесяти, и три участника торгов сражаются, чтобы взять верх друг над другом.

– Пятьдесят два, – произносит женщина в первом ряду, ее взгляд по-прежнему прикован ко мне, пока она обмахивает свою пышную грудь карточкой для танцев.

– Пятьдесят три! – выкрикивает ее соперница.

– Пятьдесят...

– Двести.

Голос раздается из самого конца толпы, и мое сердце замирает, когда я вижу, как над всеми остальными показывается рыжеватая голова.

Эдвина. Она здесь.

Наши взгляды встречаются сквозь толпу, и я встаю с места.

Я не могу разглядеть ее полностью, но судя по тому, что она стала на две головы выше и как раскинула руки, она, должно быть, взгромоздилась на стул. Это напоминает мне о нашем первом дне, когда она залезла на стул, чтобы продекламировать ужасные стихи, прежде чем мы заключили это чертово пари.

Эдвина поднимает руку, пустую, без номера участника торгов.

– Двести сапфировых монет! – выкрикивает она, почти запыхавшись. – Я все правильно сделала?

В ответ разносится тишина, и участники торгов оборачиваются, чтобы посмотреть на нее.

– Это Эдвина Дэнфорт, – шепчет кто-то. – Автор романтических романов.

Женщина в первом ряду фыркает.

– Двести один...

– Пари! – выкрикивает Эдвина. – Я предлагаю аннулирование нашего пари.

Я делаю шаг к краю сцены, мой ум лихорадочно пытается осознать, что она говорит, что она делает.

В толпе вспыхивает новый ропот, и даже аукционист выглядит озадаченным.

– О чем она говорит? – спрашивает кто-то.

– А что, можно ставить нематериальное?

Эдвина снова поднимает руку.

– Мое сердце.

Ее голос дрожит на этом слове.

– Я предлагаю свое сердце, Уилл.

Дыхание замирает от звука моего имени. Не полного имени. Не сценического.

Просто... моего.

Я сбегаю вниз по ступеням у края сцены и устремляюсь прямо к ней. Толпа расступается со вздохами и изумленными возгласами, но мои глаза видят только ее. Наконец море тел расступается достаточно, открывая ее полностью. На ней то чертовски великолепное платье, под которое однажды проникали мои руки, и то, как небрежно рассыпаются вокруг ее плеч взъерошенные пряди, лишь подчеркивает ее красоту. Ведь эта красота такая смелая и безразличная ко всему, затмевающая все остальное.

Я останавливаюсь перед ней. Благодаря высоте стула она оказывается чуть выше. Мои пальцы жаждут прикоснуться к ней, но я не смею, пока не узнаю, что она этого хочет.

Ее глаза застилает влага за линзами очков, а нижняя губа дрожит.

– Прости, что я такая упрямая, Уилл. Ты прав насчет меня. Я так увлеклась своими идеалами, что осуждаю других за то, что они им не следуют.

– Тебе никогда не придется извиняться за свое упрямство, – говорю я, и мой голос так же хриплый и неровный, как и ее. – Мне это в тебе нравится.

Ее глаза расширяются.

– Я люблю тебя, Эдвина, именно такую, какая ты есть.

– Ты... любишь меня?

Мои губы расплываются в улыбке.

– Я люблю тебя.

По ее щеке скатывается слеза, а губы распахиваются в самой широкой, самой сладостной улыбке. Она тянется ко мне, обвивает мою шею руками, а я обнимаю ее за талию. Прижимаю свои губы к ее губам, поднимая со стула. Наш поцелуй продолжается, даже когда я ставлю Эдвину на ноги, и никто из нас не хочет отпускать другого.

– Кстати, – шепчет она, наконец отрываясь, чтобы перевести дыхание, – я тоже тебя люблю.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Я так и думал.

– Прости, что опоздала.

– Все в порядке, любимая. Я никуда не денусь.

– Не хотела бы прерывать...

Мы с Эдвиной слегка отстраняемся и видим, что прямо перед нами стоит Обри. Мои мышцы напрягаются, когда я замечаю, что каждая пара глаз в толпе прикована к нам – одни в замешательстве, другие смотрят с весельем или благоговением.

– Аукцион все еще идет, – шепчет Обри. – Если вы еще не знали, я должна сообщить вам, что он волшебно обязывающий. А вы, мисс Дэнфорт, только что предложили свое сердце. Ставка, которая может обернуться кошмаром, если аукционист истолкует ее превратно. Я настоятельно рекомендую вернуться к вашей первоначальной ставке в двести сапфировых монет.

Мы с Эдвиной обмениваемся полными ужаса взглядами.

– Да, я согласна, – говорит Эдвина.

– Двести монет! – выкрикивает Обри аукционисту. – Давайте вернемся к этой сумме.

Аукционист кивает.

– Двести одна?

Я вздрагиваю, ожидая, что яростная участница торгов у сцены снова вступит в бой, но в ответ разносится лишь тишина. То есть тишина, музыка и любопытные перешептывания окружающих. Никто не пытается перебить ставку Эдвины.

– Продано, – говорит аукционист, – даме в белом.

Эдвина поджимает губы, чтобы скрыть довольную ухмылку.

– Я только что купила тебя?

– Свидание. Ты купила свидание. – Я усмехаюсь. – Все остальное у тебя и так уже есть.

– Ты прав, – говорит она, снова притягивая мои губы к своим. Ее прерывистое дыхание вызывает дрожь у меня по спине. – Я ведь уже говорила, что ты мой.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не утащить ее из бального зала и не прижать к стене в первом же пустом уголке отеля, который найду. Или, что еще лучше, в лифте. Или в нашем номере, на бильярдном столе. Или в любом другом месте. Я жажду ее поглотить.

Но учитывая опоздание Эдвины и переполох, который мы устроили во время моего аукциона, нам лучше остаться. Это не автограф-сессия, но одна из официальных остановок в нашем туре. Здесь присутствуют поклонники, которые пришли увидеть нас.

Эдвина признаётся, где она была сегодня днем, что объясняет и отсутствие Кэсси. У меня подкашиваются ноги, когда она рассказывает об обмороке моей сестры, но мне удается не выйти из себя. Определенно помогает то, что Эдвина оставалась с Кэсси, пока не убедилась, что с ней все в порядке.

Мы расходимся, чтобы пообщаться с нашими читателями, а когда торжественный вечер подходит к концу, мы с Эдвиной встречаемся в вестибюле, чтобы вместе вернуться в наш номер. Поднимаемся по лестнице, где народу меньше, чем в лифтах, и, оказавшись наедине, останавливаемся, чтобы поцеловаться. Мне удается просунуть руку ей под лиф и погладить ее прекрасную грудь. Услышав шаги на лестничной клетке ниже, я сдерживаю разочарованный стон, и мы продолжаем путь до нашего этажа.

Когда мы входим в наш номер, то видим, что Монти и какая-то женщина уже там. Она сидит на кухонном острове, болтает ногами в чулках, перекинутыми через край столешницы, и потягивает рубиновую жидкость из бокала. Монти опирается локтями на столешницу, между его губ зажата сигарилла, наполняющая комнату сладковатым ароматом. Я никогда не видел Монти с подругой или любовницей, и шок от того, что среди нас незнакомая женщина, охлаждает мой пыл.

Затем женщина говорит знакомым голосом:

– А, они вернулись.

Мой рот открывается от изумления.

– Дафна?

Она съеживается, словно только сейчас понимая, почему ее вид может вызывать удивление.

– Да, – отвечает она, теребя короткий подол своей юбки.

– Ты потанцевала? – спрашивает Эдвина, пока мы подходим к ним. Ее нисколько не удивляет внешность Дафны, что логично, учитывая, что она уже видела ее благую форму.

Дафна делает глоток из своей чашки.

– Немного.

– Она заполнила половину своей карточки для танцев, – вставляет Монти, и на его лице, когда он смотрит на Дафну, появляется странное выражение. Что-то мягкое и открытое, чего я никогда раньше не видел. Затем он криво ухмыляется: – Малышка куница ужасно танцует.

Дафна фыркает.

– Ты танцуешь еще хуже меня.

Эдвина бросает на Монти удивленный взгляд.

– Ты тоже танцевал?

– Всего один танец, – говорит он. – Я не большой любитель танцев, но один из партнеров Даффи стал вести себя немного слишком фамильярно.

– Не нужно было ломать ему плечо, – бормочет себе под нос Дафна. – Он подумал, что ты собираешься его убить.

– Понятия не имею, о чем ты, – бросает Монти, и на его лице появляется лишенная юмора ухмылка. Теперь он выглядит гораздо больше похожим на себя обычного и легкомысленного.

– Погоди, а это у тебя откуда? – Эдвина поднимает что-то со стойки. Это стопка листов с ее почерком.

– Я выиграл аукцион, – говорит Монти.

– Зачем?

Он затягивается сигариллой.

– В смысле – «зачем»? Я сделал самую высокую ставку.

Эдвина бросает на него убийственный взгляд, но ее выдает улыбка в уголках рта.

– Да, но зачем тебе это? Я думала, они достанутся моей преданной поклоннице.

– Ты ранишь меня, предполагая, что я не преданный поклонник. Кроме того, я подумал, что Дафне понравятся твои рисунки. Особенно эротические. – Он подмигивает, получая в ответ рычание от Дафны, а после переводит взгляд на меня. – И какой же это был бы провал, если бы Уильям так и не увидел последнюю страницу.

Я перевожу взгляд с Монти на стопку листов в руках Эдвины, а затем на лицо моей прекрасной возлюбленной. Ее щеки пылают, а улыбка внезапно становится застенчивой.

– Что ж, теперь я заинтригован. – Я протягиваю руку к листам, и она передает их мне с едва заметным колебанием.

– Не пропускай начало, – советует Монти.

Я перелистываю каждую страницу, начиная с «Четырнадцати способов умереть в Фэйрвэйве: иллюстрированное руководство». Затем вижу несколько неприличных набросков. После этого нахожу страницу под заголовком «Четырнадцать способов умереть в Фэйрвэйве: издание для высокомерного поэта». Под ним – несколько грубых иллюстраций, большинство из которых я не могу разобрать, хотя, кажется, на одной изображен стеклянный пузырек. Рядом с ним ее почерк: «Яд?»

Я фыркаю со смешком и бросаю вопросительный взгляд на Эдвину.

– Угрозы смертью?

– Я была пьяна, – объясняет она, кривясь.

Я перелистываю еще несколько страниц с рисунками, затем еще один список, на этот раз – «Как соблазнить незнакомца». Под ним перечислены несколько пунктов вроде «Веди себя скромно и застенчиво» и «Декольте». На полях ее небрежный почерк: «Понятия не имею, что делаю». Далее следуют другие рисунки, а затем я добираюсь до последней страницы. Мое горло тут же сжимается.

Под заголовком перечислены пункты от одного до четырнадцати. И в каждом из них стоит мое имя.

Я кладу листы на стойку и поворачиваюсь к Эдвине.

– Ты собиралась выставить это на аукцион, так и не показав мне?

Она отвечает мне неуверенной ухмылкой.

– Это была самая ценная вещь, с которой я могла расстаться.

Но это нечто гораздо большее. Эта стопка листов – наша история. С самого ее приезда в Фэйрвэйв, с ее ужасного первого впечатления обо мне. И до самого расцвета любви. Разумеется, вперемешку с несколькими изображениями невыполнимых сексуальных поз, но я не могу ожидать, что я был единственным, кто занимал мысли моей странной маленькой возлюбленной последние пару недель.

Я делаю шаг ближе к Эдвине, не отрывая от ее глаз взгляда.

– Я ценю, что ты выиграл торги, Монти, – говорю я, даже не взглянув на него, – но мне придется отблагодарить тебя за твою предусмотрительность, попросив тебя и Дафну на некоторое время убраться к черту отсюда.

Сначала Эдвина выглядит озадаченной, но затем ее губы расплываются в хитроумной ухмылке.

– О, я знаю, к чему это ведет, – бормочет Дафна, спрыгивая со стойки и прихватывая с собой бутылку ликера по пути.

Монти издает страдальческий стон.

– Ради всего святого, мы больше никогда не будем делить с ними номер до конца тура.

– Согласна, – отвечает Дафна.

Как только за ними закрывается дверь общей гостиной, я набрасываюсь на Эдвину. Мои пальцы находят ленту на спине ее платья, и лиф спадает. Не теряя времени, я стягиваю юбку с ее бедер, а затем спускаю с нее нижнее белье. На этот раз никаких медленных ласк. Никакого ожидания. Эдвина тянется к моему галстуку и развязывает его, пока я снимаю пиджак, а затем жилет. Через несколько секунд мы оба обнажены.

Я укладываю ее на кухонный остров, и она откидывается назад, обхватив ногами мои бедра, пока я устраиваюсь перед ней. Она уже истекает влагой, готовая и раскрытая. Я замираю, прижимаясь головкой к ее входу, покрывая себя ее возбуждением, а затем одним толчком проникаю в нее. Я беру ее прямо на столешнице, на разбросанных бумагах, на всех свидетельствах ее любви ко мне. Я вхожу в нее до тех пор, пока она не начинает содрогаться. Затем выхожу и несу Эдвину на кровать, где мои поцелуи становятся нежными, а темп замедляется. Я опускаюсь на нее и снова проникаю в теплое лоно.

Я беру ее руки в свои, прижимаю к матрасу и вдыхаю аромат ее кожи, вкус ее губ. Она смотрит мне в глаза, пока я занимаюсь с ней любовью так медленно, как только могу, в такт неторопливым движениям ее бедер, удовлетворяя все ее желания. Я ускоряюсь только тогда, когда она обхватывает меня ногами, а ее внутренние стенки сжимают мой орган. Стоны нарастают, смешиваясь с моими, пока она извивается подо мной. Эдвина запрокидывает голову, приоткрывает губы, и из ее груди вырывается самый сладкий стон, который я когда-либо слышал. Она сжимается вокруг меня, ее теплое влажное лоно напрягается. Я совершаю еще один толчок и изливаюсь в нее. Мой стон вторит ее последним всхлипам. Я содрогаюсь от эйфории – такой сильной, какой я еще никогда не испытывал. Она настолько мощная, что я едва держусь на ногах.

Я ложусь на спину, прижав ее к груди, но почти сразу же, как только закрываю глаза, чувствую цветочный аромат, и что-то щекочет мне шею. Эдвина тоже это замечает, приподнимается и вытаскивает что-то у меня из волос.

– Это что...

Я щурюсь в темноте, но нетрудно догадаться, что это такое.

– Лепесток цветка.

Она поднимает еще несколько лепестков, которые нашла рядом с моей головой, и роняет их на кровать. Я смотрю по сторонам и вижу, что лепестки повсюду.

Эдвина выгибает бровь.

– Уилл, ты что, кончил лепестками цветов?

Я смеюсь.

– Сначала ты спрашиваешь, не какашки ли это, теперь – не сперма ли. Это не то и не другое. Скорее... некое спонтанное и непреднамеренное искусство. Клянусь, обычно такого не бывает.

Она берет еще горсть лепестков и пропускает их сквозь пальцы.

– Ну, ты сказал то же самое про трехсекундное рукопожатие, которым я поприветствовала твой орган, и был прав. С тех пор ты продержался гораздо дольше.

Я снова переворачиваю ее на спину.

– Ты вообще-то не должна об этом говорить.

Ее улыбка становится озорной.

– А я сказала, что хочу видеть эту надпись в рамке над моим камином, и я не шучу.

– Ты вульгарная женщина.

Ее улыбка становится мягче.

– Но ты все равно меня любишь.

– Да, Эдвина, – шепчу я, целуя ее в висок, потом в щеку, потом в губы. – Я все равно тебя люблю.

Глава 40

Эдвина

Свидание, которое я выиграла на аукционе, наступает на следующий день. Вместе с правом провести его с Уильямом я получаю и счет к оплате – двести сапфировых монет. Практически все, что у меня было при себе в этой валюте. Что ж, хотя бы на благое дело: средства пойдут и Литературному обществу Фэйрвэйва, и на то, чтобы оставить Уильяма в моем безраздельном владении.

Впрочем, он настаивает, чтобы все прошло в точности по его изначальному сценарию, будто я – совершенно незнакомая поклонница. При передаче денег мне даже приходится подписать соглашение, где я клянусь воздерживаться от ряда вольностей со своим кавалером: никаких поцелуев, объятий или иных прикосновений, выходящих за рамки приличий между благовоспитанным эскортом и его подопечной.

Более того, он отказывается ехать со мной к месту встречи. Мне приходится ловить кэб у отеля в одиночестве и диктовать кучеру адрес. Дарлингтон-Хиллз для меня – терра инкогнита, и я не имею ни малейшего представления, куда именно занесет меня это свидание.

Мой кэб движется в направлении, противоположном тому, где остановилась Кэсси, везя меня по дорогам, по которым я еще не проезжала. Здесь больше магазинов и милых зданий с теми самыми покатыми черепичными крышами, больше цветущих деревьев. Затем постройки становятся реже, растительность – пышнее, и вдали я замечаю кристально-голубую воду.

Кучер высаживает меня у ограды, вдоль которой тянутся покачивающиеся ивы. Я не могу разглядеть, что скрывается за воротами и деревьями, но многие прохожие вокруг несут корзинки для пикника и пледы. Я следую за ними, направляясь к высокому арочному проему в воротах, сложенному из решетчатого дерева, украшенного плетистыми розами чайного цвета. Пройдя под аркой, я оказываюсь на просторном зеленом лугу, окруженном ивами, в центре которого плещется широкое озеро. Вокруг озера тянется променад, а по всей его длине, отбрасывая тень на прогулочную дорожку, растут потрясающей красоты цветущие деревья самых восхитительных розовых оттенков.

Я слегка приподнимаю подол своей синей прогулочной юбки, спускаясь по каменной лестнице к променаду, пораженная красотой вокруг. Вода прозрачна, как небо, танцует и колышется под легчайшим бризом. Ласточки, щебеча и перекликаясь, взмывают с цветущих ветвей. Влюбленные прогуливаются под руку или возлежат на пледах для пикника. Это место не так уж непохоже на публичный парк в Бреттоне, и все же оно каким-то образом в тысячу раз ослепительнее.

– Снова любовь с первого взгляда?

Я так отвлеклась, что на мгновение забываю, зачем я здесь. Но звук голоса Уильяма заставляет меня содрогнуться от радости.

Я резко оборачиваюсь и вижу его с хитрой усмешкой на лице. Он одет в тот же самый наряд, в котором я увидела его впервые, – изумрудно-шалфейный костюм с кремовым галстуком. Так же, как и при первой встрече с ним за столиком в «Полете Фантазии», меня ослепляет его красота. Найду ли я когда-нибудь в себе силы не поддаваться этому очарованию?

Он качает головой, и на его лице появляется более серьезное выражение.

– Простите меня, мисс Дэнфорт. Это была дерзкая фраза, в особенности сказанная незнакомке.

– Незнакомке? – переспрашиваю я, приподняв бровь.

Он протягивает руку в перчатке.

– Позвольте представиться должным образом. Здравствуйте, мисс Дэнфорт, я – Уильям Хэйвуд, поэт, которого вы столь любезно удостоили чести сопровождать вас на прогулке сегодня днем. Благодарю вас, что уделили время, дабы насладиться променадом Дарлингтон-Хиллз в моей компании.

Я кладу свою руку в перчатке в его.

– Мы играем роли?

– Чуть-чуть, – шепчет он, подмигивая.

– Рада познакомиться, – говорю я официальным тоном, хотя уверена, что моя улыбка выдает мои жалкие попытки.

Уилл отпускает мою руку и предлагает локоть.

– Пройдемся?

– Пройдемся, – говорю я, кладя ладонь на сгиб его руки.

Мы сохраняем почтительную дистанцию, прогуливаясь среди других чопорных пар вокруг нас. Променад, кажется, рассчитан в основном на людей или светлых фейри, поскольку все соблюдают те же формальности, к которым я привыкла дома. Это странная смесь привычного и нового, и мне это нравится.

Уильям подводит нас к ларьку с едой, очень похожему на тот, где мы покупали «Луми». На этот раз угощение – одно из тех тестообразных пирожных с бобовой начинкой, что мы с Кэсси ели в кафе.

Кэсси навестила нас утром в нашем номере, доказав, что полностью оправилась от вчерашнего происшествия, к огромному облегчению Уильяма. Она извинилась за то, что не послала ему весточку, и пообещала быть более откровенной в будущем. Она сказала это, обменявшись со мной многозначительным взглядом, показывая, что следует моему совету.

Мне почти жаль, что ее нет сейчас с нами, ведь я хотела бы узнать ее получше. Но то же самое я могу сказать и об Уильяме – о нем мне так много хочется узнать. Продолжая прогулку, мы задаем друг другу вопросы, чередуя их с кусочками сладкого угощения. Я узнаю больше о его детстве, о том, как он переезжал из города в город как до, так и после того, как его отец встретил Лидию. До Лидии его отец постоянно гнался за искусством и следовал за сменяющими друг друга музами. После – они жили там, куда заводила Лидию ее карьера. Последнее время Уильям и Кэсси жили в Земном Дворе, поскольку именно там Лидия решила обосноваться в последние годы для лечения.

Я вбираю в себя каждую историю, которую он мне рассказывает, лелея и сладкие, и горькие подробности. Каждый новый факт заполняет полотно, которым является Уильям, и я жажду знать их все. Возможно, мы и влюбились друг в друга, но нам еще так много предстоит узнать друг о друге. Это полная противоположность тому, как все было с Деннисом Фиверфортом. С Деннисом мы узнали друг о друге абсолютно все через письма. Потом влюбились. Потом встретились. И все рухнуло.

С Уильямом иная ситуация – никто из нас не искал романтики. Скорее наоборот – мы стремились избежать ее в отношении друг друга. Но наше влечение было неизбежно. Узнавая его больше, видя новые грани, я влюбилась. Теперь мне предстоит узнать прекрасно-обыденные детали, которые делают этого фейри таким, какой он есть.

Мы медленно обходим озеро, часто останавливаясь, и к тому времени, как возвращаемся к началу пути, Уильям поворачивается ко мне с официальным поклоном.

– Нам пора расставаться, – говорит он. – Благодарю за ваше общество.

На мгновение я поддаюсь его игре, и сердце предательски щемит, пока трезвая мысль не возвращает меня к реальности: я увижу его уже совсем скоро в нашем номере. Я отвешиваю реверанс.

– Взаимно, мистер Хэйвуд.

– Желаю вам хорошего дня. Хотя я бы предложил посетить мост, прежде чем вы уйдете.

– Мост?

Он показывает в сторону противоположного берега, где плотная стена деревьев подступает к воде.

– Сверните на пешеходную тропинку там, и вы его увидите.

Я щурюсь в указанном направлении, пока не замечаю упомянутую тропу, но, оглянувшись обратно на Уильяма, понимаю, что его уже нет. Вот же хитрый пройдоха. Когда он успел улизнуть?

Мне не терпится увидеть мост, о котором он упомянул, поэтому я следую его совету и возвращаюсь по тропинке. По пути я замечаю еще несколько ответвлений, но придерживаюсь того, на которое он указал. Тропа ведет меня сквозь ряд поникших ив, мимо цветущих изгородей и наконец выводит на другую мощеную дорожку. Передо мной раскинулся прекрасный сад, полный карликовых деревьев, замшелых статуй лесных зверушек и фейри, фонтанов и нескольких прудов.

Он пустынен по сравнению с главным променадом – видно лишь пару прохожих. Интересно, многие ли знают об этом скрытом садике.

Я следую по извилистой тропинке сквозь благоухающие кусты, пока передо мной не возникает красный арочный мост. Он перекинулся через журчащий ручей, и в его центре уже стоит фигура. Мои губы расплываются в улыбке, я ускоряю шаг и подхожу к Уильяму.

– Что мы здесь делаем? – спрашиваю я, сокращая дистанцию между нами. – Ты же пожелал мне хорошего дня.

– Уильям-Поэт пожелал хорошего дня победительнице аукциона, – говорит он, тут же притягивая меня к себе. – А теперь здесь только мы.

Я обвиваю его шею руками, запрокидывая голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– К чему был весь этот спектакль? Ты пытался что-то доказать?

– Да, – без тени стыда отвечает он. – Я хотел доказать, что тебе не о чем было волноваться, даже если бы ты не выиграла аукцион. Я составил ту форму, которую ты подписала, с самого начала. Еще до того, как у меня появилась хоть какая-то надежда, что ты меня простишь.

Сердце сжимается.

– Прости, что тогда убежала. Прости, что мне потребовалось время, чтобы разобраться в своих чувствах.

– Нет, Вини, – говорит Уилл, и я понимаю, что прошло уже немало времени с тех пор, как это прозвище меня раздражало. Теперь оно лишь вызывает теплоту внутри. – Ты имеешь полное право брать паузу, когда тебе больно. Сколько бы тебе ни требовалось. Ты вернулась, и это дает мне надежду, что будешь возвращаться снова и снова, даже если между нами возникнут разногласия.

Я вспоминаю слова Кэсси. О том обещании, которое я ей дала, – не позволить ему потерять себя во мне. О его чувстве вины за смерть Лидии. О той боли, которую он, должно быть, испытал, узнав, что здоровье матери ухудшилось после того, как отец ее бросил, и что она страдала, пока Уильяма не было рядом.

– Я буду возвращаться, – говорю я. – Я всегда буду возвращаться. Ты можешь безопасно отпускать меня, и так же безопасно можешь следовать за своими мечтами.

Я не знаю, понял ли он мой намек, но сказать иначе не умею. Наша любовь еще слишком нова для смелых обещаний и пожизненных обязательств, как бы ни билось мое сердце ради него. У нас еще есть карьеры, которыми нужно наслаждаться, и цели, к которым нужно стремиться. Я хочу идти к ним вместе, но и самостоятельно тоже. Мы можем воздвигнуть прочные столпы любви, не растворяясь друг в друге.

Чтобы достичь этого, нам нужно будет учиться друг у друга. Строить доверие.

Уильям должен понять, что мы можем опираться друг на друга, не становясь зависимыми. А мне придется поверить, что он не передумает насчет меня, даже когда я покажу свои худшие стороны.

– Я люблю тебя, – говорит он, прижимая меня крепче. – Я хочу пройти с тобой через все, что бы ни случилось с контрактом.

Еще один удар по сердцу.

От неизбежного не уйти. Один из нас получит контракт на три книги. Другой – нет. Но одно я знаю наверняка. Я буду любить его и поддерживать его, что бы ни случилось, и знаю, что он чувствует то же самое ко мне.

Я слегка отстраняюсь.

– Пора, Уилл. Давай расторгнем наше пари.

Его глаза расширяются.

– Ты уверена?

– Уверена.

– Тогда да будет так. Я отменяю нашу сделку, аннулирую все условия пари, на которые мы согласились, включая все поправки и дополнения, оговоренные устно, и отныне считаю его недействительным.

Я ожидаю, что меня окутает дрожь магии или появится какое-то осязаемое знамение, что наше волшебно обязывающее пари больше не действует. Но ничего не происходит.

– И все? Оно расторгнуто?

– Расторгнуто.

– Тогда отныне это борьба за продажи.

Его губы кривятся в хитрой ухмылке.

– Борьба за то, кто из нас действительно популярнее.

Наше соперничество никогда не ощущалось таким приятным, как сейчас. Его дразнящая усмешка вызывает во мне лишь волнение. Потому что я знаю: что бы ни случилось, с нами все будет хорошо. И с Кэсси тоже. Если победить предстоит мне, у меня есть идеи, как мы все сможем извлечь пользу. И я знаю – хотя он не говорит ни слова, – что у него есть свои собственные идеи, если победа достанется ему. Мы в этом вместе.

Но все же остаемся соперниками.

И я не хочу, чтобы было иначе.

Я хочу сражаться с ним в этом поединке сердец до самого конца.

Подняв подбородок, я отражаю его дразнящую гримасу и отпускаю его шею. Затем прижимаю ладонь к его груди и стучу указательным пальцем по кончику его носа. Точно так же, как он сделал со мной в день нашей первой встречи.

– Надеюсь, ты не заплачешь, когда я выиграю, Уилли.

Его руки по-прежнему обнимают меня, а потом он разворачивает нас так, что моя спина прижимается к ограждению моста. Затем он ставит ладони на перила, заключая меня между ними, и наклоняется.

– Эй, Вини.

– Что?

– Свободный пропуск.

Я фыркаю.

– Нет больше никакого свободного пропуска.

– Может, и не официально, но мне все еще нравится эта игра.

Жар в его взгляде заставляет мое сердце совершить кувырок.

– Ладно. Что ты хочешь сделать со мной?

– Целовать. Прикасаться. Трахнуть тебя прямо здесь, на этом мосту.

Я сдерживаю стон при этих словах. Здравый смысл заставляет меня оглядеться по сторонам. Сад по-прежнему безлюден, как и когда я вошла, ни души в поле зрения.

– А если нас поймают на горяченьком?

Он проводит губами по моему подбородку.

– А если я посажу тебя на кое-что горяченькое?

– Я думала, тебе не нравится заниматься подобным на публике, – говорю я прерывистым голосом.

– Есть много вещей, которые я не хочу делать с кем-либо еще, кроме тебя. Что скажешь, любимая?

Между моих бедер разливается тепло, вызывая томление, которое я не в силах подавить. Я дергаю его за полы сюртука, притягивая к себе.

– Свободный пропуск принят.

И Уильям целует меня.

Глава 41

Уильям

Две недели спустя

Не знаю, когда я настолько уверился в собственном поражении, но, возможно, в глубине души всегда понимал, что у меня не было ни единого шанса против Эдвины. Даже мое актерское обаяние в сочетании с прекрасными словами моей сестры не могут тягаться с подлинной страстью Эдвины. В ней есть все. Она вкладывает в свою работу сердце и душу, и ее читатели отвечают ей так, как, думаю, никогда не ответят мне.

Поэтому неудивительно, когда Эдвина входит в таверну «Ячмень и мята» с широкой улыбкой на лице. Монти, Дафна и я уже ждем ее в одной из кабинок. Монти и я поднимаемся с мест, когда она подходит, а Дафна запрыгивает на стол в своей форме куницы.

Эдвина дрожит с головы до пят.

– Я получила его. Я получила контракт.

Я тут же заключаю ее в объятия.

– Поздравляю, любимая. Ты на самом деле заслужила это.

Во мне нет ни частицы, которая бы не верила в каждое сказанное слово.

Она и правда заслужила. Она заслужила весь мир.

Сегодня у нас состоялась встреча с мистером Флетчером в штаб-квартире издательства «Флетчер-Уилсон» в Земном Дворе, расположенной всего в паре шагов от паба. Хотя продажи «Портрета Июня, Запечатленного в Утешении» во время тура были огромными, я знал, что он не предложит мне контракт. Даже если бы предложил, я был готов отказаться, если только последующие книги не будут изданы исключительно под именем Кэсси. Я не уверен, что это правильный выбор. Возможно, моя сестра довольна нашей договоренностью. Возможно, она даже утверждает, что этого хочет. Но чего она заслуживает, так это признания ее труда. Она заслуживает того, чтобы ее ценили без моего лица, наклеенного поверх ее прекрасного творчества.

Как бы то ни было, моя карьера поэта окончена. Я хочу играть. Я хочу вернуться на сцену. Эдвина дала мне эту смелость. Это жгучее честолюбие. Обновленное соревновательное рвение. Возможно, на этот раз я буду стремиться к ролям, которые мне больше подходят.

– Я так за тебя рада, – говорит Дафна, когда мы с Эдвиной расцепляем объятия. – Я убеждала мистера Флетчера выбрать тебя во время моего обзора тура... Без обид. – Последнюю фразу она адресует мне.

– Не в обиду сказано.

– О, думаю, мы все болели за Эдвину, – вставляет Монти, хлопая в ладоши. – Я был на стороне Уильяма с совершенно другой целью. Кстати, как бы ты оценила мои навыки свахи?

Эдвина приподнимает бровь.

– Сваха? Ты собираешься приписать себе заслуги в наших отношениях?

Монти пожимает плечами.

– Я формирую свое портфолио.

– Да что с тобой и этим сватовством? – говорит Дафна.

– Любовь – это пытка, – заявляет Монти, – а я люблю мучить людей.

– Есть одна проблема, – говорит Эдвина, бросая на меня косой взгляд.

У меня подкашиваются ноги, но я уже могу догадаться, что она скажет.

– Мистеру Флетчеру потребуется шесть месяцев, чтобы оформить мое гражданство. Мне придется вернуться домой через пару недель, когда истечет срок моего гостевого пропуска.

Я сжимаю ее руку в жесте утешения.

– Сможешь сохранить свою квартиру на это время? Или будешь жить с родителями?

– Я поживу с родителями. Они позволят мне остаться в поместье, не оказывая давления по поводу замужества, если я заверю их, что с моей карьерой все в порядке. Кроме того, я хочу провести время с ними перед переездом. После этого я уже не смогу видеть их так часто.

– И ты уверена, что хочешь этого? – Даже она, должно быть, слышит неровность в моем тоне. – Жить здесь?

Она поворачивается ко мне с серьезным выражением лица.

– Всем сердцем.

Ее слова значат гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Она хочет этого. Жить здесь. Хочет быть со мной.

Она вернется.

Возможно, я буду беспокоиться каждую минуту ее отсутствия, боясь, что с ней что-то случится, пока мы в разлуке, но мне нужно научиться отпускать. Перестать чувствовать себя столь ответственным за тех, кого люблю.

– Мы будем писать друг другу, – говорит Эдвина, и на этот раз уже она ободряюще сжимает мою ладонь. – Я буду писать, пока тебе не надоест.

– Этого никогда не случится.

Ее губы озорно кривятся.

– Я буду писать непристойные стихи и присылать тебе похабные рисунки.

Дафна поднимает лапу.

– Пришли и мне тоже! Это хотя бы скрасит ожидание твоей следующей книги.

Монти фыркает со смехом и направляется к стойке бара.

– Я принесу всем выпить.

Дафна несется следом за ним, оставляя меня и Эдвину на мгновение наедине.

– Я искренне за тебя рад, – говорю я, беря ее за плечи.

– Я знаю. Но есть кое-что, что я хочу сказать. Или... предложить. Я хочу помочь оплатить обучение Кэсси.

Заметив мою нахмуренность, она торопливо добавляет:

– Хотя бы один семестр. Я хочу помочь ей, и я не приму «нет» в ответ, если только оно не прозвучит прямо от нее.

Моим первым порывом было отказаться, сказать ей, что ей не нужно тратить свой с трудом заработанный аванс на нас лишь потому, что я проиграл контракт. Но я знаю, что ее желание продиктовано не чувством жалости или благотворительности. Эдвина больше не является посторонней, когда речь заходит обо мне и Кэсси. Каждый день наши отношения крепнут. Каждый день мы работаем над тем, чтобы построить нечто прочное. Нечто, что делает Эдвину больше, чем просто возлюбленной.

Когда-нибудь – будь то брак или наш собственный, единственный в своем роде союз – она станет семьей. Возможно, уже стала.

Я выдыхаю.

– Хорошо.

Ее лицо озаряется.

– Ты не будешь со мной спорить?

– Нет, – говорю я, прижимаясь губами к ее губам. – Этот раунд ты выиграла.

Она улыбается, ее глаза смеются за линзами очков, и мне кажется, я только что влюбился в нее заново.

– Выпивка! – возвещает Монти, ставя поднос на наш стол.

Устраиваясь в кабинке, Монти берет свой обычный стакан воды, а Дафна, как и ожидалось, тянется к ликеру и крошечной чашечке. Я выбираю бокал вина, а Эдвина берет стакан, наполненный голубой жидкостью – темно-синей внизу и пастельной сверху.

Я чуть не давлюсь вином.

– Это «Погружение в облако», – торопливо произношу я.

Эдвина замирает, затем сужает глаза, глядя на Монти. Он пожимает плечами, откидываясь на спинку сиденья и затягиваясь сигариллой, на его лице – кривая ухмылка.

– Подумал, тебе захочется ностальгии. Мы ведь так здорово провели время в ту первую ночь, правда?

Эдвина бросает тоскливый взгляд на напиток.

– Признаю, было очень весело.

– Только не пей больше одного, – говорит Монти. – Потом переходи на обычное вино.

– Ликер тоже хорош, – замечает Дафна, поднимая свою маленькую чашечку.

Эдвина смотрит на меня, и на ее лице явно читается искушение.

– Я, пожалуй, хочу попробовать снова. Может, если я буду пить умеренно, на этот раз меня посетит по-настоящему блестящая идея для книги.

Я бросаю на нее сердитый взгляд.

– Ты никогда не учишься? Не делай этого.

Ее ухмылка становится коварной.

– А ты, любовь моя, никогда не учишься? Никогда не бросай мне вызов, говоря, чтобы я чего-то не делала.

– Это не был вызов...

Но она уже подносит стакан к губам и осушает его. Проходит пара минут, и она без умолку болтает с Дафной, хвастаясь, как блистательно провела встречу с мистером Флетчером.

Я бросаю беззлобный, но выразительный взгляд на Монти через стол.

– Она будет невероятно надоедливой сегодня вечером благодаря тебе.

– Да, – говорит Монти, подмигивая, – но ты любишь ее, даже когда она надоедливая.

Я тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к своей воинственной, озорной, прекрасной возлюбленной.

– И правда люблю.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

Я подпрыгиваю на носочках в ожидании схода с корабля. Мое возвращение в Фэйрвэйв – в мой новый дом – идеально. Ни бурь, ни задержек. Мое гражданство одобрено и оформлено всеми необходимыми инстанциями. Я уже прошла таможенный контроль. Все прошло настолько гладко, что я боюсь: неизбежно что-то должно пойти не так.

И если что-то и могло пойти не так, так это... Уильям.

Не то чтобы у меня были основания так думать. Мы обменивались письмами, как и обещали, все эти шесть месяцев, и, хотя физическая разлука постоянно отдавалась болью в груди, наша эмоциональная близость ни разу не поколебалась. Напротив, мы стали еще ближе. Спустя три месяца нашей переписки Уилл прислал мне стихотворение. Это был юмористический лимерик, отсылающий к тем стихам, которые мы правили в моей аннотированной копии «Портрета Июня», – о морковке, влюбленной в рыжулю. В этом же морковка просила свою возлюбленную разделить с ней дом.

Именно тогда я поняла...

Это был способ Уилла спросить, не хочу ли я жить с ним по возвращении. Я никогда еще не дрыгала ногами от восторга так сильно и не визжала так громко, как в тот момент.

Это волнение не утихло ни на йоту, как и постоянные напоминания Уильяма о его чувствах и предвкушении нашей совместной жизни.

Но я ведь уже испытывала нечто подобное, не так ли? Была уверена в привязанности мужчины, основываясь лишь на его письменных словах?

«Уильям – не Деннис», – напоминаю я себе, и тревога отступает. Это не первый раз, когда я сталкиваюсь со страхами по поводу наших отношений, и с каждым разом прогонять их становится легче. Помогает то, что Уильям уже видел и полюбил настоящую меня.

Его лицо – первое, что я вижу, наконец сойдя с корабля на причал. Он стоит среди других людей, ожидающих встречи с близкими. Все во мне рвется броситься вперед, но это было бы нарушением правил. Мало того, без сопровождения офицера-фейри из иммиграционной службы, который должен провести меня сквозь невидимый периметр защитной магии, окружающей остров, я просто наткнусь на невидимую стену. Я изо всех сил стараюсь сохранить самообладание, пока офицер медленно ведет меня по причалу.

Взгляд Уильяма прикован к моему, его улыбка так же широка, как моя. Как только офицер кивает, разрешая идти дальше, оставшийся путь я бегу навстречу к своему возлюбленному. Он тут же подхватывает меня на руки, прижимает губы к моим и кружит меня. Наши щеки мокрые от слез, а очки у меня съехали набок. Уилл ставит меня на ноги.

– Ты и правда здесь, – говорит он, и голос его срывается. – Я так чертовски по тебе скучал.

– Я тоже по тебе скучала, – вторю ему я, вытирая щеки и глаза, чтобы разглядеть его получше. Он еще прекраснее, чем я помнила, его темные волосы растрепаны ветром, серьги сверкают в полуденном солнце, а глаза яркие, как море за нашими спинами.

Уильям отстраняется и вручает мне огромный букет пионов.

– Это для тебя.

– А ты, я смотрю, рад меня видеть?

– Еще как.

Я встаю на цыпочки и снова целую его.

– Ладно, ладно. Хватит вам сладких воссоединений.

Я узнаю голос Кэсси и поворачиваю голову, чтобы увидеть, как она приближается к нам с тростью в руке.

Сердце замирает, когда взгляд падает на три другие фигуры рядом с ней.

– Можно нам теперь вмешаться? – спрашивает Зейн, сияя улыбкой.

– Добро пожаловать домой, – говорит Джолин. Она держит под руку незнакомого, но невероятно красивого мужчину.

– Джолин! – восклицаю я. – Это, должно быть, твой муж.

Уильям и я – не единственные, кто поддерживал переписку, пока я была в Бреттоне. Я писала и Джолин, делясь деталями моего романа с Уильямом – деталями, которые, признаю, могла слегка приукрасить, – а она рассказывала мне о начале очень счастливого брака.

– Эдвина, – говорит Джолин, – это Джордж. Джордж, это Эдвина Дэнфорт, моя дорогая подруга и автор романтических романов.

Я приветствую его рукопожатием, а затем обнимаю остальных по очереди. Я никогда не была любительницей объятий, но у меня, честно говоря, никогда и не было друзей. Даже в колледже я всегда была белой вороной по собственному выбору, ценя писательство больше, чем общение. После выпуска я не поддерживала связь ни с кем из приятелей.

Теперь же, все больше и больше, я учусь ценить и другие вещи помимо карьеры.

– Так здорово снова вас всех видеть, – говорю я, хотя грудь моя сжимается от отсутствия Монти и Дафны. Мы поддерживали связь, но сомневаюсь, что они смогли бы быть здесь сегодня. Оба были весьма заняты в штаб-квартире «Флетчер-Уилсон» в последнее время. Я еще не раз увижу их, когда буду встречаться со своим издателем.

Поскольку с причала выходят все новые пассажиры, тротуар становится тесным. Зейн берет меня под руку, и мы направляемся к центру Порт-Делларея, самого оживленного портового города в Летнем Дворе. Мы с Уильямом останемся здесь на одну ночь, пока мой багаж будут доставлять с корабля в отель. А после этого...

Я оглядываюсь через плечо на Уильяма. Он идет с Кэсси, заложив руки за спину, вероятно, чтобы обуздать свою чрезмерную опеку.

– Куда мы отправимся после этого?

Он понимает, о чем я. Мы договорились жить вместе, но не обсудили все детали. Поскольку мы не могли обмениваться письмами, пока я была в пути, у него могут быть новости, о которых я еще не знаю. Хорошие, надеюсь. В последний раз я слышала, что он пробовался на роль в пьесе. Если он ее получил, нам предстоит временно переехать в Луменас, где запланирована трехмесячная премьера.

Кэсси толкает его локтем в бок.

– Ты не сказал ей?

– У меня не было возможности, – шепчет он в ответ.

В моей груди расцветает надежда.

– Не томи меня.

– Я получил роль, – говорит Уильям.

– Скажи, какую именно, – подсказывает Зейн.

Он отвечает мне кривой ухмылкой.

– Злодея.

У меня подкашиваются ноги от одной мысли о том, что мой красавец возлюбленный будет играть злодея.

– Из тебя выйдет идеальный высокомерный засранец, Уилл.

– Твоя вера в меня не знает границ.

– А сцены с поцелуями будут? – спрашиваю я.

– Ни одной.

Ответ Уильяма наполняет меня облегчением, от которого в груди трепещет. Не то чтобы я стала отговаривать его от роли, где есть поцелуй. Мы даже придумали несколько идей, как он мог бы справляться с такими сценами в будущем. Мы готовы поспорить, что если я буду стоять за кулисами и он встретится со мной взглядом, он сможет это сделать. Но для начала лучше всего зарекомендовать себя в ролях, где он может поразить публику без этого.

– Значит, Луменас на время станет нашим домом, – говорю я.

Он кивает.

– Репетиции начинаются на следующей неделе, так что завтра мы садимся на поезд на север.

Мне хочется подпрыгнуть от радости. Из всех мест, где мы побывали, Луменас был моим любимым. Я так счастлива, что мы вернемся туда. И намного раньше, чем мне думалось.

– Ваше пребывание будет особенно комфортным, – говорит Зейн, – учитывая, что вы остановитесь у меня.

– Ты собираешься нас приютить? – удивляюсь я. – Мы разве не будем тебе мешать?

– Меня там не будет, – объясняет Зейн. – Я отправляюсь в трехмесячный тур по острову. К его концу я спою во всех крупных городах. Конечно, я обязательно вернусь на поезде хотя бы на одно выступление.

– Как и мы, – добавляет Джолин, и ее муж выражает поддержку.

– А я буду на премьере, – говорит Кэсси. – По понятным причинам.

Благодаря финансированию, которое я предоставила, Кэсси смогла поступить в Бореальскую школу искусств на южной окраине Луменаса. Потребовались некоторые уговоры, чтобы она согласилась принять мою помощь в оплате обучения, но в итоге она уступила. Судя по еженедельным письмам, полным рассказов о ее студенческой жизни, я знаю, что она благодарна. А я благодарна, что мы будем так близко к ней, хотя бы на время.

– А я хочу знать, – говорит Джолин, приподнимая бровь, – закончила ли ты свою рукопись.

– Закончила, по дороге сюда. – Я тяжело вздыхаю. – Какое облегчение. Мой дедлайн на следующей неделе.

Джолин издает нетерпеливый стон.

– Мне не терпится ее прочесть. Я уже перечитала все твои предыдущие книги.

– Моя жена очень любит ваши произведения, – говорит ее муж. – Не могу сказать, что читал что-то сам, но после определенных глав она всегда пребывает в довольно... возбужденном настроении.

Я поджимаю губы, чтобы скрыть улыбку. Думаю, я понимаю, о каком настроении он говорит, и румянец Джолин лишь подтверждает это.

– Джордж, – шепчет она, – не при всех.

– А что такого? – Его удивление кажется искренним, что создает вокруг него ауру милого простачка.

Джолин закатывает глаза, но в ее выражении есть нежность.

– Не переживай, – говорю я ей. – Я дам тебе почитать раннюю копию.

Наша компания доходит до отеля, в котором остановимся мы с Уильямом, и, как выясняется, здесь же проведут ночь и все остальные. Мы располагаемся в общей столовой, заказываем напитки и еду и наверстываем все, что пропустили за время разлуки.

Уильям сжимает мою руку под столом, и я отвечаю ему тем же. Я пьянею от его прикосновений, от его близости, от одной лишь мысли, что он мой. Я больше не прячусь от этого волнующего чувства и даже от искры ужаса, что сопровождает его. Волнение и ужас часто идут рука об руку. Теперь я готова встретить все это лицом к лицу, ведь я именно там, где должна быть. С мужчиной, которого люблю. С людьми, которых ценю.

Это начало нашего приключения. Наших отношений. Нашей истории. Куда бы мы ни отправились, что бы ни делали, я дома.

Бонусный эпилог

Год спустя после тура Бьющихся в унисон сердец»

Монти

Имея за плечами солидный опыт по уничтожению всего мало-мальски хорошего, что попадалось на пути, я должен был догадаться: вызов к мистеру Флетчеру в кабинет – это верный признак того, что сегодня я устрою себе очередной грандиозный провал.

Мистер Флетчер стоит за своим столом и швыряет передо мной газету.

– Что это такое?

– Газеты, сэр, – говорю я, развалившись в кресле по другую сторону просторного стола из красного дерева, занимающего половину его кабинета. – Эта конкретная газета – «Седар-Хиллз Газетт».

– Я говорю вот об этом, – говорит он, постукивая пальцем по моему черно-белому портрету в нижней части первой полосы. – О твоем интервью с Ханселом Боунсмитом о двух наших авторах.

Я пожимаю плечами.

– Он попросил рассказать о любимой всеми реальной истории любви.

Мистер Флетчер потирает переносицу. Он – крепкий мужчина с темными волосами и густыми усами. Я всегда считал его уважаемым работодателем, хоть он и любитель строгих правил. К чему я никогда не питал особой слабости. Если, конечно, речь не идет о правилах игры, пари или спорта. Вот тогда я полностью вовлечен. Честно говоря, я удивлен, что он вообще согласился издать «Портрет Июня, Запечатленный в Утешении», учитывая, что проект был сопряжен с некоторым обманом.

Он опускает руку и снова постукивает по газете.

– Вы утверждали, что выступили свахой для Эдвины Дэнфорт и Уильяма Хэйвуда во время их тура.

– Так и есть. Ну, я думаю, что так. Спросите любого из них, и они скажут, что я не имел к этому никакого отношения.

– Из этого интервью ясно, что вы к этому причастны.

– Благодарю. Хоть кто-то мне верит.

– Это не хорошо. – Мистер Флетчер опускается в свое кресло, уперев локти в стол. – Вы утверждали, что курировали пари между ними.

– Факт.

– Пари на соблазнение.

– Тоже факт.

– Вы предложили переспать с мисс Дэнфорт.

Я поднимаю палец.

– Только чтобы вызвать ревность у Уильяма. К тому же она мне отказала.

– Вы избили фейри в переулке.

– Он пытался воспользоваться Эдвиной. У меня нулевая терпимость к такому поведению.

– Вы курили запрещенные вещества.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. Кто называет процесс вдыхания травяных субстанций «курением запрещенных веществ»?

Я принимаю невинное выражение лица.

– Вы имеете в виду Лунный лепесток? Так это не запрещенная смесь; это расслабляющая трава фейри, ничем не отличающаяся от той, что продается на рынке. Просто она не регулируется.

– Затем вы отвели их на оргию.

– Вуайеристский клуб просто оказался на той же самой респектабельной вечеринке в университете, куда мы... Репортер и правда так сказал? Лучше бы он не исказил мой рассказ.

Мистер Флетчер снова потирает переносицу.

– Мистер Филлипс, даже одного из этих действий достаточно, чтобы уволить вас из «Флетчер-Уилсон». Этот список непрофессионального поведения нельзя оставлять без внимания. Откуда мне знать, что вы не совершали ничего хуже во время других туров, которыми руководили?

– Уверяю вас, каждый тур, которым я управлял с тех пор, был невероятно скучным.

– Скучным, – повторяет он. – Вы хотите сказать, что вели себя так ради развлечения?

– И во имя любви! – произношу я язвительно, размашисто жестикулируя, но он не выглядит повеселевшим.

Мужчина тяжело вздыхает.

– Я дал вам эту работу, потому что уважаю вашего отца.

Вся моя прежняя веселость испаряется при упоминании отца. Мои пальцы судорожно сжимают подлокотники кресла.

– Что? – произношу я сквозь зубы.

– Он попросил меня вас нанять.

Кровь закипает у меня в жилах, и все внутри жаждет вырваться наружу. Я изо всех сил стараюсь сохранить ровный тон.

– Этого не может быть. Я не говорил ему, что подавал заявление.

– Он все равно узнал, – говорит мистер Флетчер и устало пожимает плечами. – А как, по-вашему, вы – сын аристократа без опыта работы – получили должность младшего пресс-агента?

– Благодаря моему обаянию, – отвечаю я, но мой голос звучит плоско и безжизненно.

– Я пообещал вашему отцу дать вам шанс, но устроить публичный скандал вокруг «Флетчер-Уилсон» – это уже перебор.

– Вы меня увольняете?

– Да.

Я почти испытываю облегчение. Если бы я знал, что мой отец приложил руку к получению этой работы, я бы давно уволился. Чертов ублюдок все еще пытается контролировать мою жизнь, даже после того, как я сделал все возможное, чтобы меня лишили наследства.

Однако лишение наследства означает, что у меня нет запасного плана и средств к существованию в случае потери работы. Разве что я захочу вернуться к отцу, молить на коленях принять меня обратно и стать тем идеальным сыном, каким он хочет меня видеть. Хранить его секреты. Притворяться, будто он не тот человек, которого я ненавижу больше всего на свете.

– Вам больше нет места во «Флетчер-Уилсон».

– Соль на рану, но спасибо, – бормочу я.

Он сверлит меня взглядом.

– Но... возможно, я знаю о работе, которая лучше подойдет вашим... склонностям.

Я прищуриваюсь.

– Мой отец к этому причастен?

– Признаю, если бы вы не были сыном своего отца, мне было бы плевать, но эта рекомендация – целиком моя инициатива.

Он раскрывает газету где-то в конце и подталкивает ее ко мне. Затем пишет адрес на клочке бумаги и передает через стол. Постучав пальцем по заголовку колонки с советами «Спроси Глэдис», он говорит:

– Отправляйтесь по этому адресу. Третий этаж. Спросите Чарли Майклза.

Я хмурюсь, сначала на колонку, затем на выданный мне адрес.

– Что это?

– Вы – новый Глэдис.

Я изучаю колонку свежим взглядом. Затем возвращаю внимание к мистеру Флетчеру.

– Это колонка советов по романтическим вопросам.

– Для влюбленных мечтателей, – добавляет он. – Люди пишут этой так называемой Глэдис в поисках ответов на запутанные вопросы отношений. Ваши ответы могут быть несколько сенсационными, но, пожалуйста, соблюдайте рамки приличия. Я рекомендую вас на эту должность из добрых побуждений.

Острая вспышка ярости пронзает меня при мысли, что эти «добрые побуждения» – ради моего отца. Этого почти достаточно, чтобы я отказался.

И все же...

Я. Колумнист по романтическим вопросам. Уж наверняка я смогу устроить немного шалостей и починить пару сердец. Не мое, конечно, но, возможно, чьи-то другие.

– Я возьмусь за это. Благодарю вас, мистер Флетчер.

– Отлично. А теперь, пожалуйста, убирайтесь.

Я покидаю кабинет мистера Флетчера легкой походкой. Увольнение никогда еще не ощущалось так приятно, а ведь я потерял три работы подряд, прежде чем устроился сюда. Какого дьявола мне так повезло, и именно тогда, когда я думал, что все окончательно загубил. Возможно, дела все-таки налаживаются.

Я верчу сигариллу между пальцев, идя по коридору и через лобби. За стеклянными окнами открывается вид на залитые солнцем улицы...

– Монти?

Этот голос заставляет мои легкие сжаться, и я собираюсь с силами, прежде чем обернуться. В дальнем конце лобби стоит Дафна в благой форме. На ней свободные брюки, белая блуза с пышными рукавами и лиловая жилетка. Мне не по себе видеть ее такой. Я не видел ее в благой форме со времен гала-вечера. После нашего возвращения с тура ее повысили со стажера до помощника редактора. Так как наши отделы разделены, а я вызвался руководить как можно бо́льшим количеством книжных туров, мы редко виделись. Интересно, когда она начала отдавать предпочтение своей благой форме.

Я засовываю сигариллу за ухо, а руки в карманы, принимая расслабленную, небрежную позу.

– Привет, Даффи.

Ее плечи сутулятся, пока она приближается ко мне. Кажется, ей все еще не совсем комфортно в этом теле.

– Давно тебя не видела.

– Ну, тогда и «привет», и «прощай». Меня уволили.

– Почему это меня не удивляет?

– Ты же меня предупреждала, – говорю я с легким смешком. Поворачиваюсь на каблуках. – Ну, я пошел.

– Погоди, и это все?

Я замираю от тревожной нотки в ее голосе, хотя мне следовало бы бежать от нее.

Она переминается с ноги на ногу, пока я поворачиваюсь к ней лицом.

– Может быть, ты хочешь... вместе поесть? Поговорить?

Я небрежно подхожу ближе, затем поднимаю руку. Она вздрагивает, когда я похлопываю ее по макушке.

– Было приятно знать тебя, Даффи-дорогуша.

Ее глаза сужаются до гневных щелочек.

– Ты и правда воспринимаешь меня как домашнее животное, да? Даже когда я выгляжу так.

Я подмигиваю.

– Очень милое домашнее животное.

– Ты сволочь.

Я строю наигранно грустную гримасу.

– А я-то думал, мы друзья. Увидимся.

Я выхожу через парадные двери, не успев одуматься и смягчить свой холодный прощальный тон. Пока внутренний голос не начал нашептывать, что любое чувство – даже боль – лучше этой ледяной пустоты. Пока во мне не проснулась опасная искра надежды.

Дафне будет лучше, если она забудет обо мне. А мне будет лучше, если я забуду о ней.