Пролог,

в котором приоткрывается мир без добрых людей

Фургон мчался по глинистой, усеянной щебёнкой дороге, проваливаясь колёсами в многочисленные выбоины и подскакивая на ухабах. Женщина-возница нахлёстывала и без того старательных лошадей, которые уже не бежали, а скакали, едва не выпрыгивая из постромок. Оглядываясь назад, сквозь струи дождя она видела преследователей. Те приближались медленно, но верно, напоминая стелющуюся по земле чёрную тучу, в которой проблескивали молнии пистолетных выстрелов, а до спасительных врат было ещё далеко. Их скрывал перелесок, который только что на несколько секунд вспыхнул зелёным пламенем под лучами глянувшего в облачную дыру солнца. Да, не близко! Хорошо ещё, пули просвистывают мимо...

– Маманя! – кричал в фургоне сын. – Мы её не удержим, она же бешеная!

– Надо удержать, сынок! Зачем же мы тогда её спасали?!

...Они даже не знали, какое настоящее имя у этой несчастной, объявленной ведьмой и приговорённой к сожжению на площади Альсдорфа, маленького немецкого городка, оказавшегося на их пути. Хозяин корчмы, в которой они остановились передохнуть, сказал им о завтрашнем событии с довольной ухмылкой на толстощёком лице:

– Повезло вам, уважаемые! В удачное время приехали. Не каждый день у нас сжигают молодую ведьму.

Корчмарь говорил подчёркнуто любезно, поскольку, несмотря на скромную одежду, женщина не торгуясь заплатила за лучшую комнату и стол первого разряда. А её сын, бурш, хоть и глядел угрюмо и не снял широкополую шляпу, из-под которой торчали рыжие вихры, был всё-таки вежлив и учтив.

Мать почувствовала, как при последних словах хозяина сын вздрогнул, напрягся, уловила его желание ввязаться в ссору и долгим взглядом утихомирила. Спокойно спросила корчмаря:

– Чем же она провинилась?

– А какая разница? – удивился тот, расставляя на столе глиняные плошки с варёным мясом и овощами. – Ведьма и есть ведьма – этого достаточно! – И добавил высокопарно: – Сожжение нечистой силы – акт высшей справедливости.

Поглядел, ожидая, как отнесутся к этому приезжие. Женщина кивнула, не прерывая еды, – то ли одобрительно, то ли просто подтверждая, что услышала. Запила мясо глотком вина, спросила:

– Кто она? Как зовут?

– Да мне не интересно. Кажется, пришлая. Приговор прочитают, и всё будет ясно.

– А не боитесь, что сбежит? У вас такой маленький город, что и тюрьмы, наверное, нет.

– Не сбежит, – ухмыльнулся корчмарь. – Подвал в ратуше надёжный.

– Подвал – это хорошо, – согласилась женщина. – Из подвала даже ведьма сбежать не сможет.

– Я и говорю! – Корчмарь оглянулся на скрип входной двери и заторопился: – Прошу извинить, уважаемая фрау, я должен обслужить...

– Да-да, идите, исполняйте свой долг.

Корчмарь устремился к новым клиентам. Сын подождал, пока он отойдёт, и спросил вполголоса:

– Ты думаешь, она невиновна?

– Как и все другие, которых удалось спасти. – Мать задумчиво отщипывала от лепешки кусочки и отправляла их в рот. – А ты что думаешь, отец?

– Вы и так знаете, что я думаю. – Глуховатый низкий мужской голос, казалось, исходил от стола. – Пойду разведаю обстановку, а вы не забудьте что-нибудь взять для меня. Лучше всего жареного мяса с хлебом. Ну и выпить чего-нибудь. Мозельского предиката.

– Ишь ты, – усмехнулась женщина. – А у тебя губа не дура.

– Jedem das Seine, – откликнулся голос. – Каждому своё.

– Тебе бы всё пословицы да поговорки, – сказал сын. – Лучше поостерегись.

– Чья бы корова мычала... Ладно, постараюсь.

Мать и сын обедали не спеша, слушая разговоры посетителей, постепенно заполняющих Esszimmer, столовый зал корчмы. А те, естественно, говорили о главном – завтрашней казни. Впрочем, казнью сожжение ведьмы никто не считал. Говорили как о городском празднике, какого не было со времени последней ярмарки; стуча пивными кружками, спорили о том, на чём ведьма попалась. Одни утверждали, что она околдовала сына бургомистра, который сбежал с собственного бракосочетания с дочкой первого богатея и его никак не могут найти. Другие с пивной пеной у рта доказывали, что от одного её взгляда так скисает вино в кувшинах, что его пить невозможно. Третьи... четвёртые... да что там считать! В разгорячённом алкоголем шуме не слышалось ни одного голоса в защиту юного создания, единственно виновного лишь в том (как это стало понятно из утверждений спорящих), что уродилось оно слишком красивым и независимым.

– Эй, хозяин! – позвала мать, когда они закончили трапезу. Корчмарь, несмотря на шум, услышал, тут же подскочил к их столу. – Мы идём отдыхать. Пришли нам в номер пару бутылок мозельского предиката, мяса жареного и хлеба. На полдник.

– Слушаюсь, уважаемая фрау! – осклабился тот. – Через час вас устроит?

– Устроит. И постарайся, чтобы нам никто не помешал, – она кивнула на горланящих посетителей. – Да не забудь про лошадей.

Хозяин клятвенно заверил, что все будут довольны – и постояльцы, и их лошади. И даже фургон, поставленный под крышу двора.

Через час в номер было доставлено блюдо с кусками жареной свинины и ломтями серого хлеба, а также две бутылки высокосортного вина. По крайней мере, его таковым назвал мальчик-слуга, принёсший заказ.

Сын открыл бутылку, понюхал, поморщился и кивнул, соглашаясь. Мать расплатилась и накрыла блюдо чистой тряпицей.

В номере было две кровати, стол без скатерти и две табуретки. Сын снял мягкие чувяки и шляпу и лёг на кровать, прикрыв шляпой лицо, а мать села к столу, подпёрла голову рукой и стала ждать. И довольно быстро задремала.

Так прошло ещё около часа. Дверь приоткрылась, видимо, от сквозняка, потому что никто в комнату не вошёл, но вторая табуретка вдруг сдвинулась и скрипнула, явно под какой-то тяжестью. Тряпица слетела с мяса, сложилась вчетверо и легла на стол рядом с блюдом, негромко хлопнула пробка, открывая вино. Бутылка запрокинулась, забулькала, потом встала на место.

Женщина встрепенулась, открыла глаза и радостно улыбнулась:

– Наконец-то!

Сын, очевидно, спал, потому что никак себя не проявил.

– Ну, что скажешь? Удалось что-то узнать?

– Удалось-то удалось... – Голос мужчины внушал тревогу.

– А что такое?

– Из подвала её вывести не получится: стены слишком толстые, да и пространство вокруг, похоже, замкнуто защитой. Бреши я, как ни старался, не нашёл. Придётся действовать завтра на виду у всех.

– Так, может, оставим всё как есть? Мы ведь одни не можем всех спасти.

– Всех не можем. А эту девочку спасём. Есть у меня план, но сперва надо закусить...

К полудню для костра всё было готово: вкопан в землю небольшой столб, к нему прибита подставка для ног сжигаемой и приставлены две лестницы для подельников палача, которые привяжут несчастную к столбу; заготовлены и две большие кучи хвороста и дров – их должно хватить для обращения человека в пепел.

Место казни по кругу огорожено стойками с верёвками: это – особая забота бургомистра, чтобы зрители слишком близко не подходили к огню. В одном месте ограждение не смыкалось: здесь оставлен проход или проезд для повозки с осуждённой. Всё, как говорится, предусмотрено, всюду – немецкий порядок.

Зеваки начали собираться загодя, к назначенному магистратом времени площадь уже кишела народом. Многие пришли целыми семьями, и дети шныряли между взрослыми, играя в салки или просто балуясь.

Было празднично и весело.

Часы на ратуше пробили двенадцать, и шум толпы усилился. Матери прибрали к рукам беспокойную ребятню. Все взоры обратились в ту сторону, откуда должна была появиться процессия. Она и появилась – из ворот в ограде двора за ратушей. Впереди шёл священник с большим крестом и три монаха в капюшонах. За ними двигалась одноконная высокая повозка с приговорённой; лошадь вёл под уздцы ещё один монах. Ведьма стояла, держась за боковые перекладины повозки, широкий серый балахон скрывал фигуру, распущенные золотистые волосы волнистыми ручьями сбегали по плечам. За спиной у неё стоял палач, а на дне повозки сидели два подельника – все в масках.

Девушка глядела прямо перед собой, но зрителям показалось, что она ничего не видит. Глаза её были пусты: наверное, предстоящая казнь уже лишила их жизни. Однако неожиданно что-то в них блеснуло, и это были не слёзы.

– Мама, посмотри, что там? – крикнул какой-то мальчик, показывая пальцем на крышу дома напротив ратуши.

Мать, а вместе с ней ещё несколько зевак повернули головы и остолбенели. Держась за высокую дымовую трубу, на крыше стоял ангел. Он был в белом одеянии, белые кудри ниспадали на плечи, за которыми виднелись белоснежные крылья.

– А-а-аххх! – единым вздохом пронеслось над площадью.

Люди неистово стали креститься, кое-кто упал на колени, никто уже не обращал внимания на повозку с ведьмой. А там творилось тоже нечто непонятное. Подельники палача внезапно кубарем вылетели прямо на мостовую. У самого палача подкосились ноги, словно кто-то ударил его под колена, и он упал головой в солому, устилавшую дно повозки. А ведьму подняла неведомая сила и понесла по воздуху к ангелу, простёршему ей навстречу белые руки.

Девушка взвизгнула, дёрнулась, но тут же поникла, очевидно, покорившись судьбе.

Повозка остановилась. Священник и монахи заметались, не зная, что предпринять.

– А-а-а! Это же чудо! Ангел-спаситель! – завопила женщина в толпе. – Она не ведьма!

И толпа подхватила:

– Это чудо!.. Она не ве-е-дьма-а-а!.. Невино-о-вная-а-а!..

Ангел принял спасённую, обнял и тут же едва не уронил, поскользнувшись на черепичном скате. Однако удержался, подхватил девушку за талию и понёс над домами в сторону городских ворот.

Толпа взвыла от восторга и помчалась туда же по главной улице. Она двигалась, немного опережая ангела, но неподалёку от ворот дорогу загородили несколько конных чёрных рейтар в доспехах и при полном вооружении.

– Стоять! – поднял руку один из всадников, видимо, командир. Толпа с трудом затормозила. – Кто такие, куда бежите и зачем?

– Мы – свободные граждане, – крикнули из первых рядов. – А вот вы – кто такие и что тут делаете?

– Нас нанял бургомистр на случай бегства ведьмы.

– Тогда смотрите!

Рейтарам показали на небо. Ангел и девушка в развевающихся одеждах как раз пролетели мимо. И надо же было такому случиться – слишком резкий порыв ветра запутался в длинных белых волосах ангела и сдёрнул их с его головы, обнажив рыжие вихры, хорошо заметные на фоне быстро надвигавшейся дождевой тучи.

– Ух ты-ы-ы! – завопил корчмарь, оказавшийся в первых рядах. – Да это ж мой постоялец! Выходит, он сам колдун, ведьмак!..

Командир рейтар выхватил из седельной кобуры пистолет доппельфаустер, прицелился и выстрелил. Попал не попал, но ангел с девушкой резко пошли на снижение и исчезли за краем городской стены, видневшейся в конце улицы.

– Догнать и схватить! – приказал рейтарам командир и первый поскакал вперёд.

– Догна-а-ать!.. Сже-е-ечь!.. – завопила толпа и ринулась следом.

И тут из налетевшей тучи хлынул дождь. Да не просто дождь, а самый настоящий июльский ливень. Словно на небесах рухнула дамба, удерживающая голубое море, и вода устремилась в прорыв.

Рыжий «ангел» и девушка с ходу влетели в фургон, дожидавшийся за городскими воротами, закрытыми по случаю казни, ибо привратники тоже люди и тоже хотели праздника, потому и ушли на площадь. Толпившиеся снаружи люди – конные, пешие, возницы, жаждущие попасть в город, – в шуме, гаме и толкотне даже не заметили скольжения с небес странной пары. Мать, сидевшая на облучке фургона, хлестнула двух пегих лошадок, и те с места рванули рысью.

Городские ворота начали приоткрываться. Жаждущие прохода и проезда в город ринулись внутрь и создали невообразимую толчею, которая затормозила рейтар и следующих за ними горожан. Когда те и другие наконец вырвались на свободную дорогу, фургон был едва различим за пеленой дождя.

А в самом фургоне в это время шла нешуточная борьба.

– Пустите меня! – орала девица, вырываясь из рук «ангела» и норовя выскочить наружу.

– Маманя! – кричал рыжий. – Мы её не удержим, она же бешеная!

– Ах, я ещё и бешеная?! Убери руки, дурак!

– Успокойся, мы же спасли тебя, – уговаривал её «ангел».

– Кто вас просил спасать?! Вы мне сорвали представление! Я бы им показала!

– Как это?! – откровенно изумился рыжий.

– А вот так! – Девица крутанула свободной рукой, и рыжий сделал сальто-мортале, едва не свернув себе шею. – И вот так! – Она нацелила указательный палец на висевшую на крючке широкополую шляпу, и огненная струя тотчас прожгла в ней дыру. – И ещё много как!

– Нет, вы видели?! – только и смог произнести «ангел». – Она не бешеная, она – настоящая ведьма!

– Настоящая, – подтвердил мужской голос. – Я сразу понял, как только выдернул её из повозки. И она не только настоящая, но ещё и злая ведьма. Ведьма воды! Это ты запустила дождь? – обратился он к девушке.

– Ну, я, – успокоившись, заявила та. – Они бы и костер не смогли разжечь. А сейчас на мокрой глине кувыркаются. Если бы не дождь, они бы нас мигом догнали. – И засмеялась.

Рыжий не сводил с неё восхищённых глаз. Девушка подмигнула ему, скорчив смешную рожицу.

– А вообще-то спасибо! Вам столько пришлось потрудиться!

Она потянулась и поцеловала рыжего в щёку, которая тут же заполыхала смущённым румянцем.

– Потрудиться-то, пожалуй, придётся ещё. – При этих словах невидимого мужчины задний полог фургона отклонился сам собой, открыв картину по-прежнему ползущей под дождём тучи преследователей, потом так же опустился. – А как тебя зовут, красотка?

– Барбара. – Девушка почему-то смутилась. – Вы не думайте, я в долгу не останусь.

– Да нет никакого долга, – буркнул рыжий. – Считай, что мы просто развлеклись.

– А я про вас слышала. От матушки, когда маленькая была. Она рассказывала, что ходит по земле странное семейство доброхотов, старается помогать добрым людям, но не всегда это у них получается. Я слушала как сказку, потому что знаю: нет в нашем мире добрых людей. – Глаза Барбары странно блеснули, губы исказила злая усмешка. – Я, как вы сказали, злая ведьма, а с чего мне быть доброй? Матушку сожгли, обвинив в колдовстве, а она не была колдуньей. Хозяйство наше разорили, мы с отцом едва успели спастись. Потом и отца убили. А я выросла и научилась колдовству у одной настоящей очень сильной ведьмы, научилась, чтобы мстить за всё!

В проём переднего полога просунулась мокрая голова матери:

– Ну как тут у вас? Успокоились? Мы в лесу, врата уже близко. А погоня не отстаёт. – И исчезла.

– Я не пройду врата, они меня не пустят, – грустно сказала Барбара и посмотрела на рыжего. – Так жалко с вами расставаться...

– Врата пропустят, – не согласился невидимка, – но в тебе сейчас много злой энергии. Она в переходе тебя разорвёт.

– ...а сюда вы не вернётесь... – договорила девушка.

– Да уж вряд ли, – сказал невидимка. – Но я помогу тебе, потом нагоню своих.

– А куда вы направляетесь? – спросила Барбара.

– Есть такое местечко в России – Угорье называется.

– Про Россию слыхала. Там на ведьм не охотятся и не сжигают. А Угорье... странное название...

– Горы неподалёку, потому и называется У-горье. У нас там усадьба для отдыха. У Тихого омута, – пояснил рыжий.

– А это ещё что за словечко?

– Ну-у, омут – это глубокое место на быстрой реке. Рядом течение крутит, а в омуте всё спокойно. В России говорят: «В тихом омуте черти водятся».

Рыжий выглянул наружу:

– Вроде бы оторвались...

– Пора. Давай, Барбара, прыгай!

– Сейчас. – Барбара обняла рыжего, шепнула в ухо: – Ещё встретимся?

– Хотелось бы. – Рыжий чмокнул девушку куда-то в шею.

– Прощай, мой добрый ангел! – усмехнулась Барбара. – Я тебя не забуду.

– И я тебя! – горячо выдохнул рыжий.

Глава 1,

в которой в Угорье появляется странное семейство

– Даша-а!

Звякнул сигнальный колокольчик. В дверь магазинчика «Тодасё» просунулась девчачья рожица с облупленным носом и весёлыми глазами, над которыми золотым облачком светились кудряшки.

На звонок из подсобки вышла хозяйка магазина, моложавая женщина небольшого росточка. В одной руке она держала кружку с молоком, в другой – надкушенный маковый бублик. Время было обеденное.

– Тебе чего, Варь? – сделав большой глоток из кружки, спросила она. – Заходи, коли пришла.

Варя бочком проскользнула внутрь и встала у двери.

– Здравствуйте, тётя Таня. Я к Даше.

– Молока хочешь? Холодненькое! – Варя отрицательно мотнула головой, а тётя Таня откусила от бублика, прожевала, запила и только тогда продолжила: – Дашка отпросилась. Тут мне бинокль привезли на продажу, так она его ухватила и ускакала к себе на вышку. Так с утра там и сидит. Кажется, с Севкой, он там что-то мастрячит.

– Я тогда пойду?

– Иди, иди. Только учти: Пётр Иваныч по двору гуляет. Будь осторожна!

– Спасибо, буду. – Варя снова скользнула в приоткрытую дверь, теперь наружу, в полуденную июльскую жару.

На вышку, а проще говоря чердак, можно было попасть только из сеней жилого дома семейства Антоновых. Дом, большой, приземистый, стоял позади магазина; между ними был просторный двор, кое-где поросший мягкой муравой, а с правой стороны двора, за штакетником, и далее за домом раскинулся обширный огород. Огромность его очень удивляла Варю. Она жила в областном центре, в Угорье приехала на каникулы к бабушке, у которой было почти такое же «сельское хозяйство», и бабушка целыми днями что-то там полола, прореживала, окучивала. Варя попробовала ей помогать, но быстро устала. Впрочем, её никто не неволил: хочешь отдыхать – отдыхай.

С Дашей Антоновой Варя подружилась сразу, с первой встречи на киносеансе в Доме культуры. Их места оказались рядом. Смотрели «Аватар», испереживались так, что схватились рука за руку и, не разнимая, просидели до самого конца. Потом бродили по тихим улицам Угорья. Познакомив новую подругу с родным городком, Даша открыла ей потаённый пляж на речке Сандайке, куда не заглядывали городские – ни ребята, ни взрослые. Там они купались, загорали и болтали о том о сём – благо оказались ровесницами: обе в этом году окончили шестой класс. Вот только Дашу немного смешило, а иногда и сердило, что Варя нет-нет да и вставляла в разговор словечки из тех, какими пользуются геймеры – любители компьютерных игр. Сама Даша ими не баловалась, предпочитала говорить о прочитанных книжках и простых домашних заботах. Но и Варя в долгу не осталась:

– У тебя самой столько мусорных словечек!

– Это каких же? – взъерошилась Даша.

– Да хотя бы «ёшки-матрёшки».

– Это да, – вздохнула Даша. – Но с ними как-то веселее. Ладно, говори свои, только чтобы я тебя понимала.

На том и порешили.

А когда Варя пришла к подруге в гости, довелось познакомиться с Петром Иванычем, который почему-то сразу невзлюбил её и при каждом удобном случае норовил устроить какую-нибудь пакость.

Варя подошла к калитке и заглянула во двор усадьбы. Ничего подозрительного не увидела. На крыльце, поднятом на три ступеньки над землёй, пусто; дверь в сени закрыта, чтобы не пускать в дом уличную жару. В дальнем углу двора, в загородке, два поросёнка-подростка, деловито хрюкая, рыли подкоп под эту самую загородку. Возможно, готовили побег. В тени навеса тесной кучкой расположились куры. Петра Иваныча не видно. Наверно, тоже отдыхает где-нибудь в тенёчке.

Варя вошла во двор и осторожно сделала пару шагов к дому. И тут началось!..

Она услышала за спиной орлиный клёкот и замерла. Конечно, Пётр Иваныч по определению не должен издавать такие звуки, однако Варя сразу поняла: это он! Медленно, очень медленно повернула голову, удостоверилась, что не ошиблась, и, дико взвизгнув, рванула к дому. Однако Пётр Иваныч оказался проворней и хитрей. Он мог бы сразу показать противной девчонке, кто тут хозяин, и выгнать её за ворота, но не стал мелочиться. Ему захотелось громкой победы. Поэтому он обогнал Варю, резко затормозил и развернулся к ней. Как говорится, лицом к лицу.

Варя тоже тормознула, да так, что едва не упала, и тут же торопливо оглядела двор в поисках чего-либо подходящего для обороны. Заметила метлу-голик, которую кто-то после уборки двора прислонил к огородному штакетнику. Но до метлы ещё надо было добраться, а Пётр Иваныч уже готовился к сражению. Он весь встопорщился, шаркал ножками, из горла вырывалось нечто воинственное – в общем, всем своим видом давал понять: кому-то сейчас не поздоровится!

Варя отступила на шаг, повернулась влево, будто собиралась бежать в ту сторону, а сама со всех ног припустила направо, к метле. Противник, обманутый её начальным движением, замешкался всего лишь на мгновение, но это мгновение решило исход схватки. Взъярённого Петра Иваныча встретил хорошо растрёпанный голик. Атака захлебнулась. Петух – а это был именно он, глава куриного семейства, да и, можно сказать, всего хозяйственного двора, – от неожиданности взлетел, хлопая крыльями и хрипло ругаясь. Варя ловко поддала ему метлой под хвост, отчего разноцветные перья развернулись веером, как у павлина, и резко увеличилась подъёмная сила, так что Пётр Иваныч неожиданно для себя оказался на огороде, где его хозяин, Дашкин папа Сергей Андреевич, а попросту дядя Серёжа, пропалывал грядку моркови. Да не просто оказался, а обрушился подобно штурмовику, вернее сказать, свирепому дракону, точнёхонько на соломенную шляпу дяди Серёжи.

Старший Антонов увлечённо занимался «сельским хозяйством» и даже не заметил, что в трёх шагах от него идёт беспощадное и безжалостное сражение. Петух же в своём кратком полёте не только не остыл – наоборот, к его боевому духу добавилось возмущение беспардонным оскорблением метлой на глазах всего двора, ему хотелось рвать и метать... да-да, рвать и метать! Что он немедленно и привёл в исполнение. Зря, что ли, природа дала ему крепкий клюв и острые когти! В одну секунду от шляпы дяди Серёжи остались жалкие клочки, а Пётр Иваныч в заключительном аккорде крепко клюнул хозяина в лысеющее темечко и, распустив крылья для равновесия, пустился наутёк через грядки и картофельные ряды, где и затаился в густой ботве.

Но Варя не увидела триумфального завершения битвы. Избавившись от грозного соперника, она отбросила метлу, ринулась к крыльцу и через три-четыре секунды уже взлетела на вышку.

Даша, и верно, была не одна. За рабочим столом, заваленным техническим хламом, сидел и что-то паял закадычный Дашкин друг и верный товарищ Севка Дегтярёв. Сама Даша пристроилась у раскрытого слухового окна и в большой бинокль рассматривала окрестности.

Тут надо пояснить, что вышка не была обычным чердаком, куда сваливают всякое ненужное барахло. Старший Антонов оборудовал здесь универсальную мастерскую. Для дочки и, конечно, для себя. Сергей Андреевич был учителем труда в Угорьевской средней школе и слыл мастером на все руки. За что бы он ни брался, всё выходило складно да ладно. Вот, к примеру, мебель в доме и магазине была сконструирована и сработана им самим. Само собой, не без помощи Даши, которой очень нравилось заниматься с отцом чем-нибудь конкретным.

Не чурался Сергей Андреевич и электроники: ремонтировал телевизоры и радиоустройства любого вида – в этих делах толковым помощником стал Сева, с детсадовских лет друживший с Дашей. Вот и сейчас Дегтярёв корпел над какой-то электронной штучкой: на вышке пахло плавленой канифолью, лёгкий дымок вился над паяльником.

Варя ворвалась на вышку, шумно дыша – от пережитой схватки с Петром Иванычем и от бега вверх по крутой лестнице.

– Ты чего, ёшки-матрёшки, такая заполошная? – не отрываясь от бинокля, спросила Даша. – Петька достал?

– А чего он на меня агрится? Севку небось не трогает! – Варе вдруг стало так обидно, что она даже всхлипнула и села на табуретку.

– Агрится – это что: злится? – спросила Даша.

– Да-а!..

– Мы с ним друзья с цыплячьего возраста, чего ему злиться? – важно сказал Севка и отложил паяльник. – Даш, у меня готово, можно тестировать.

– Щас, погоди... – пробормотала Даша.

Варя уставилась на приборчик в руках приятеля, и слёзы её моментально высохли. Интере-е-есно, похоже на микрофон, с какими певцы выступают, только этот с какой-то приставкой. Вообще-то Севка постоянно занимается чем-то необычным, вот и на этот раз он наверняка «замастрячил» (как говорит тётя Таня) что-нибудь новое, никем не придуманное.

– Что это, Сев? Как это? Для чего это? – вопросы посыпались, как семечки из порванного кулька.

– Погоди, сейчас узнаешь, – отмахнулся тот. – Ну ты чего, Даш? Давай уже!

Даша, не оборачиваясь, поманила ребят к окну и подала бинокль Севке:

– Посмотри-ка на дорогу. По-моему, там что-то странное.

Варя дорогу видела хорошо и без бинокля. Поэтому даже не обиделась, что подруга подала бинокль не ей. Она втиснулась между боковым косяком окна и Дашей и стала разглядывать, что же такого там странного, а значит, интересного.

Усадьба и магазин Антоновых располагались у дороги, ведущей в Угорье. А может, из Угорья – это как посмотреть. В сотне метров от магазина к дороге подходил просёлок – малонаезженная колея. И вот на этой развилке сейчас стоял фургон – чем-то крытая большая телега. Варя видела такие в кино про американских индейцев. В фургон была впряжена пара лошадей, наверно, тоже по-американски. Может, конечно, и не по-американски, но не по-русски, это уж точно: Варя никогда не видела, чтобы у телеги была одна оглобля. Правда, с рождения живя в областном городе, Варя и телег-то видела совсем мало, но таких – никогда. Пегие лошадки помахивали головами и хвостами: наверно, отгоняли мух, оводов и паутов, которых жарким летом расплодилось видимо-невидимо. На облучке фургона сидел паренёк лет семнадцати в клетчатой рубахе и широкополой, похожей на ковбойскую, шляпе, сдвинутой на затылок. Из-под неё выбивались рыжие вихры. Лицо его Варе поначалу тоже показалось странным – длинное, с большим носом и перекошенным ртом. «Прям как у Квазимодо», – подумала Варя. Квазимодо она видела по телику. Но через мгновение рот паренька стал нормальным: похоже, он просто кривился от укуса какого-нибудь крылатого кровопийцы. У задних колёс фургона высокая черноволосая женщина разговаривала с полицейским. На обочине дороги лежал велосипед. В Угорье у полиции была всего одна машина, старенький уазик, на нем ездил начальник отделения майор Владыкин, по прозвищу Шериф. Остальные полицейские, а их было трое или четверо, Варя точно не знала, передвигались либо пешком, либо на своих велосипедах.

– Рамон кого-то задержал. Ничего особенного, – сказал Севка, опуская бинокль.

Варя сразу его ухватила и принялась разглядывать – то паренька, то женщину с полицейским. Полицейский был красивый парень с шевелюрой, как у какого-то молодого киноартиста. А женщина – обыкновенная, только лицо уж больно суровое.

– Ну да! – возразила Даша. – С чего бы Рамон стал кого-то задерживать? Они же вон хотят свернуть к Тихому омуту, а туда же никто не ездит.

– Наверно, поэтому Рамон их и задержал. Чего им там понадобилось? Усадьба старая, никто не живёт. Я туда как-то заглядывал...

– Без меня? – ревниво вскинулась Даша.

– Ты болела, – спокойно ответил Сева. – Прошлой осенью.

– И чего ты там углядел, ёшки-матрёшки?

– Да много чего. Как-нибудь потом расскажу. Давай лучше астрофон тестировать.

– Вот на них и протестируем! – ткнула пальцем за окно Даша. Она явно осталась недовольна тем, что Севка чего-то недоговаривает, но сдержалась. – Расстояние – самое то!

Сева пожал плечами:

– Давай.

Он взял со стола приборчик с торчащим микрофоном и двумя шнурами, одним шнуром с вилкой подключил его к электрической розетке, другим – к старому транзисторному приёмнику, выставил микрофон в окно и подкрутил ручку настройки. Из приёмника зазвучали два голоса – хрипловатый женский и чистый молодой мужской.

– ...в Тихом омуте заброшенная усадьба, – это слова Рамона, полицейского.

– Усадьба наша, семейства Балагулов, – устало сказала женщина. – Нас долго не было, но она не заброшенная.

– Ну-ну, разберёмся...

Даша хлопнула Севу по плечу и показала большой палец: молодец, мол! Тот улыбнулся и хотел выключить устройство, но Даша придержала. И не напрасно: разговор у развилки становился интересным.

– А документы имеются? – спросил вкрадчиво полицейский, словно на допросе преступника, уличая его во лжи.

– Какие ещё документы? – удивилась женщина.

– А такие – о том, что усадьба именно ваша, что вы не рейдеры.

– Кто мы? Какие такие рейтары?! – в голосе женщины послышались злые нотки.

– Не рейтары, а рейдеры. То есть самозахватчики. Есть у вас бумаги о том, что усадьба ваша?

– А-а, эти... Само собой, имеются. Кент, подай господину городовому бумагу, что нам в губернии выписали.

– Айн момент, муттерхен, – отозвался паренёк на облучке.

Он повернулся, откинул полог, и ребята увидели, как из фургона сама собой вынырнула большая сумка прямо ему в руки. Паренёк буркнул что-то вроде «вердаммт», порылся в сумке, вытащил листок и подал женщине, а та передала его Рамону.

Полицейский принял документ, а сам глянул на Кента:

– Вы из Германии, что ли?

– Почему из Германии?

– Да паренёк ваш по-немецки говорит.

– А он не только по-немецки может, к языкам очень даже способный.

– Ага, ну-ну, разберёмся...

А Кент широко зевнул, словно не о нём шла речь, и взялся за вожжи. Кони мгновенно учуяли предстоящее движение и дёрнулись было вперёд, но парень сказал: «Штеен!», и умные животные остановились.

– Ну, смех да и только, на бумаге-то ничего не написано, – вдруг сказала Варя, глядя в бинокль. Рамон стоял боком, листок в его руках был хорошо освещён и виден наблюдателям на вышке. Тем более при двадцатикратном увеличении.

Даша выхватила у подруги бинокль.

– Ёшки-матрёшки! – ахнула она. – Бумажка из школьной тетрадки, вон даже линейки видны. И чего её Рамон так долго разглядывает? Там же ни единого словечка! Севка, глянь!

Она передала бинокль Севе, тот поглядел, пожал плечами и вернул Даше со словами:

– Гипноз. Я читал, что Мессинг в юности так обманул контролёров на железной дороге. Подал им кусочек картона, и они поверили, что это билет.

– Класс! – восхитилась Даша. – Это что же получается? А получается, что Балагулы эти никакие не хозяева усадьбы, а самые настоящие мошенники! Мы должны их разоблачить!

Тем временем Рамон вернул листок женщине, откозырял и взялся за велосипед. Похоже, претензий у него больше не было.

– Не спеши, – сказал Сева. – Разоблачить всегда успеем. А вот то, что они могут гипнотизировать – это здорово! Может быть, ещё и не то умеют – надо хорошенько разузнать.

Фургон тронулся. Женщина пошла рядом. Из приёмника донеслось «Нно!», скрип колёс и лошадиное фырканье: фургон свернул на дорогу к Тихому омуту. Послышался разговор.

– А быстро фатер нас нашёл. Не успели соскучиться, – это насмешливый голос паренька.

– А где он сам-то? Спрятался, что ли? – удивилась женщина и заглянула сзади в фургон.

– Да тут я, тут. Отдыхаю, – басовито откликнулся глухой мужской голос.

– Ну, слава богам, вернулся! Лихо ты нас догнал.

– Не так уж и лихо. Четыре дня по дорогам рыскал.

– Ладно, отдыхай, отец, отдыхай.

Женщина прикрыла полог и прошла вперёд, к лошадям.

– Мамань, а за нами подсматривали... – Парень посмотрел на дом Антоновых.

– Знаю. С чердака, в трубки подзорные.

– Она же в нашу сторону даже не глянула! – удивилась Варя.

Сева хмыкнул:

– Может, у неё боковое зрение острое...

– Не трубки, а бинокль, – неожиданно поправил женщину тот же мужской голос.

– Всё-то ты, фатер, знаешь! – съехидничал Кент. – Все науки превзошёл, ни одну не пропустил.

– Отец наш – учёный! – уважительно сказала женщина. – А вот сын...

– А сын – оболтус, который никак не может понять, что ученье – свет! – ввернул невидимый «фатер».

– Мне света и без ученья хватает, – проворчал Кент.

– Где же он, этот учёный? – бормотала Даша, не отрываясь от бинокля. – Хоть бы высунулся из фургона – посмотреть на него.

– А у этого городового матушка болеет, – задумчиво сказал неведомый «фатер». – Люди они хорошие, сразу видно, надо бы помочь.

– Попросят – помогу, – откликнулась женщина.

– А ты не жди, пока попросят, – мужчина вроде бы даже рассердился. – Добро без просьбы надо творить. На то мы и Балагулы.

– Мало мы без просьб делов натворили!

– А я не тебе, я Иннокентию говорю...

Голоса их затихали по мере того, как удалялся фургон.

– Хорошо протестировали, – подвёл итог Севка и выключил технику.

– Годнота! – подтвердила Варя.

– Слушай, Варь, – сердито сказала Даша, – ты опять перебарщиваешь со своей продвинутостью. Уши вянут.

Севка усмехнулся. Варя покраснела:

– Да я же не нарочно. Привычка. Дома же всё время с компом, со смартфоном. Да и в школе, если не знаешь сленга, назовут лалкой. Обидно!

Севка засмеялся:

– Не переживай. У меня тоже сленга хватает. Технического.

– А у Рамона мама, что ли, болеет? – ни к кому не обращаясь, вдруг спросила Даша. – Что-то он ни словечком не обмолвился.

– Болеет, – подтвердила Варя. – Бабуля говорила: совсем не встаёт.

Она точно знала: дом её бабушки соседствовал с домом полицейского.

– Так вот почему Рамон в полицейские подался, – сказал Сева. – Деньги на лечение нужны, а пением в кафешке много не заработаешь.

– Рамон поёт? – удивилась Варя. – Вот уж не думала!

Она пребывала в Угорье всего две недели и многого ещё не знала.

– А ты послушай, – посоветовала Даша. – Послезавтра суббота, он вечером как раз петь будет. Он по выходным поёт. И песни у него свои – лучше, чем у звёзд московских! Верно, Севка?

– Да, песни классные, – согласился тот. – И музыка не штампованная, и тексты клёвые.

– Да ладно! – отмахнулась Варя. – Откуда вы знаете, у кого какие песни? В Угорье ни интернета, ни мобильников нет. Настоящий медвежий угол!

– Ну, положим, у меня интернет есть, – важно сказал Севка. – Я спутниковую антенну поставил на крыше сарая. Сто каналов ловлю! Так что в курсе и про песни Рамона могу сказать авторитетно.

– Да уж, ты прям знаток всего! – усмехнулась Варя. – Кстати, почему он – Рамон? На испанца ни капельки не похож.

– Много ты испанцев видела, – проворчала Даша. – Рамон – это у него и не имя вовсе, а сценический псевдоним. – Последние слова Даша произнесла с особым нажимом и даже палец вверх подняла, как восклицательный знак. – А зовут его просто – Роман. Ну что, пойдём в субботу, послушаем?

– Говорят, вечером в кафе детей не пускают. Мы же дети! – с грустной язвительностью напомнила Варя.

– Вот ещё! – рассердилась Даша. – Не пускают eё! И пускай не пускают! Окна открыты, сиди на улице на скамейке и слушай.

– Даш, я пошёл. У меня дома дел невпроворот. – Севка сложил свой странный микрофон в картонную коробку и поставил на полку.

– А что за дела? – спросила Даша. – Может, помощь нужна?

– Да маме надо калькулятор починить, что-то глючит.

Сева жил с мамой, она работала в администрации Угорья. Даша в технике ничего не смыслила, поэтому сказала довольно равнодушно:

– А-а, ну тогда иди.

– Постойте! – возразила Варя. – Вы что, эту штуку, – она показала на коробку, – для подслушивания сделали?!

– Ха! Для подслушивания! – возмутилась Даша. – Стали бы мы для подслушивания делать! Верно, Севка?

– Это – астрофон, – веско произнёс тот. – Но ты, Варя, в чём-то права: за основу я взял схему узконаправленного микрофона и немного её модернизировал.

– А для чего он нужен, этот... астрофон? – почему-то робея от «космического звучания» незнакомого слова, поинтересовалась Варя.

– Ты когда-нибудь слышала, что такое шёпот звёзд? – спросила Даша. Варя отрицательно мотнула головой. – Вот его мы и будем ловить.

Варя кивнула, мол, поняла, хотя на самом деле ей показалось странным: зачем ловить то, что всё равно останется непонятным? Звёзды если и шепчут, так не по-русски же. И ещё спросила, уже в спину уходящему Севке:

– А кто такой Мессинг?

– Ты не знаешь Мессинга? – удивилась Даша. – Сериал был такой, два сезона.

Однако Севка задержался, чтобы ответить:

– Мессинг был гипнотизёр, предсказатель будущего, мысли читал. Можно сказать – волшебник.

– Думаешь, эти Балагулы тоже мысли прочитали? Ну, что мама Рамона больная?

– Может быть, и прочитали. Поживём – увидим.

Глава 2,

в которой выясняется, что в Тихом омуте не черти водятся

Иван Коробейников в свои сорок с хвостиком лет слыл в Угорье классным мастером по ремонту бытовой техники, но после закрытия райпромкомбината остался без штатной работы и перешёл «на вольные хлеба». То есть принимал частные заказы, а в свободное время занимался любимым хобби – большим саком ловил рыбу в речке Сандайке. Речка извилистая, неширокая, мелководная, но имелись на её завитках довольно глубокие омуты (Иван говорил: «омутá»), в которых водилась годная для обеденного стола рыба.

В этот июльский вечер Иван добрался до Тихого омута. Так рыбаки, да и вообще все местные жители, называли один из витков Сандайки – пожалуй, самый большой по ширине и самый глубокий. Здесь, на границе течений, где быстрое журчливое сменялось спокойным плёсом, хорошо ловился голавль. Любой рыбак знает, как непросто справиться с голавлём, попавшим на крючок, а Иван слыхал, что какой-то счастливчик сумел вытащить почти метровую рыбину, и мечтал зацепить такую же своим саком. Правда, он отлично понимал, что саком такую рыбину не возьмёшь – силы она немереной и сетку запросто может порвать, – но помечтать-то можно.

Поглощённый ловлей, Коробейников и не думал о том, что рядом в лесу находится заброшенная усадьба с нехорошей историей, как вдруг до его ушей донеслись странные звуки. Вообще-то звуки были обычные – стук топора по дереву и молотка по гвоздям, повизгивание пилы, похоже, циркулярной, – он хорошо их знал по работе на промкомбинате, но здесь к ним примешивалось что-то иное, можно сказать, звериное. Будто лесное население вздумало привести усадьбу в порядок. Иван какое-то время старался не обращать внимания, но любопытство взяло верх. Он положил сак на кусты, чтобы сетка подсохла, и полез вверх по травянистому склону к опушке леса, из глубины которого прилетали взбудоражившие воображение звуки.

Пока Иван добрался до трухлявого забора, окружавшего усадьбу, акустическое однообразие заметно изменилось. Мужской хрипловатый баритон запел бодрую песню, наверно, призванную прибавить сил и энтузиазма ремонтной бригаде:

В буднях великих строек,

В весёлом грохоте, огнях и звонах,

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна учёных...

Песню эту Иван знал по какому-то старому фильму. Самое интересное, что баритон поддерживали два или три грубых баса, но они не выговаривали слова, а только вырёвывали окончания строк. «Прям медведи», – подумал Коробейников, подыскивая подходящую щель в заборе. А когда нашёл и приник к ней – окаменел: подпевали действительно два громадных медведя. В ритме «Марша энтузиастов» один подтаскивал брёвна к станку с циркулярной пилой (он ходил вразвалку на задних лапах, держа в обнимку в передних очередную заготовку), второй укладывал в штабель свежеспиленные доски. Пила работала как бы автономно: брёвна сами ложились на лоток и сами же двигались к режущему диску.

Иван порыскал глазами по обширному двору и окаменел во второй раз: расположившись в сторонке возле горки берёзовых сутунков, парочка бобров заготавливала фигурные столбики – наверное, балясины для перил. Зубы зверьков работали не хуже токарных станков: минута, и очередной столбик готов.

Бобров на Сандайке было немного: испокон веку они обосновались на старой заводи, построили себе несколько хаток. Люди их не трогали – во-первых, запрещено, во-вторых, пользы от них было немало: как говорят, помогали экологии. Но вот чтобы кто-то обучил их столярно-токарному делу – это в голове Коробейникова не укладывалось никаким боком.

Да и медведи – тоже.

Но где же люди? Где скрывается любитель старых маршевых песен? Он, кстати, закончил петь, откашлялся и сказал:

– Хорошие были песни! Теперь такие не поют, а жаль. Ты – человек! А человек – это звучит гордо! И песни надо петь гордые...

– Да что ты заладил, фатер? Гордые... гордо! Я делом занят, петь некогда.

Коробейников поискал Иннокентия и увидел парнишку в клетчатой рубахе и широкополой шляпе, из-под которой выбивались рыжие волосы. Он работал за верстаком в тени дома и не сразу попался на глаза. На верстаке лежала длинная тонкая доска, и парень колдовал над ней, выписывая каким-то устройством вензеля. Дойдя до конца доски, он отложил устройство и поднял дощечку, разглядывая на свет, что получилось. А получились такие кружева, что Коробейников шумно выдохнул и покрутил головой от восторга. И тут же невольно ойкнул, увидев, как узорная доска вырвалась из рук Иннокентия и повисла в воздухе.

– Лепота! – произнёс знакомый баритон, а доска сама собой легла на верстак. – Ты, Иннокентий, всё ж таки не технарь, а художник.

– Вот видишь, фатер, у меня и без учёбы получается красиво, – с нескрываемым ехидством отозвался парень. – А ты сколь наук превзошел, а только и можешь медведями командовать.

– Ты как с отцом разговариваешь, паршивец?!

От невидимой затрещины с Иннокентия на верстак слетела шляпа и сбила устройство на землю. Что-то громко щёлкнуло с последующим звоном, и Коробейников невольно подумал: «Пружина лопнула».

Так оно и оказалось.

– Фатер! – заорал Иннокентий, подхватив с земли пострадавший аппарат. – Ты чего наделал?! Как мы теперь курей выращивать будем? Накрылся вандлер! Где я возьму новую пружину?!

– Да ладно, ладно... – смущённо забормотал баритон. – Ты только не говори мамане, а мы чего-нибудь придумаем. Наверняка в городе какая-нито лавка торгует железной мелочью.

– И что? – не унимался рыжий. – Мне опять бегать и искать? А ты будешь песни гордые распевать?

– Сходим вместе, спросим у кого-нибудь.

– Ага! Представляю, как ты будешь спрашивать.

Коробейников явственно чувствовал, как у него едет крыша, то бишь мозги съезжают набекрень от всего происходящего. Он уже хотел потихоньку ретироваться, как вдруг неведомая сила подняла его над забором, перенесла и поставила рядом с Иннокентием.

Несмотря на аккуратность переноса, Ивана затрясло.

– А мы спросим у аборигена, – громом прозвучал баритон над самым его ухом, и он присел от новой неожиданности.

– Господин... как тебя зовут? – спросил парень и сам ответил: – А, понял: Иван Коробейников. Да не трясись ты, никто тебя не съест. – Иван и впрямь перестал трястись, всё происходящее показалось простым и естественным. – Скажи нам, господин Коробейников, где в Угорье торгуют скобяными товарами? Ну, мелочью железной, пригодной для хозяйства?

– А в магазине Антоновой Тани, – бодро ответил Иван. – «Тодасё» магазин. Он на самом въезде в Угорье стоит. А может, на выезде. В общем, рядом с развилкой, что к вам ведёт. Ну, я пошёл? – заторопился он, желая поскорее очутиться подальше от двора, по которому шастали медведи с пиломатериалами, а бобры заменяли токарный станок.

– Погоди, – остановил баритон. – Скажи, мил человек, а каков теперь народ в Угорье? А то мы давно тут не были, всё изменилось...

– Народ? – Иван покрутил головой, не зная, с кем говорить. – Народ хороший. Только живём бедновато, на подножном корму. Работы мало, денег нету. Так я пойду?

– Иди, иди, коли нечего более сказать. Иннокентий, проводи.

Рыжий пошёл впереди, к новым тесовым воротам. «Ишь ты, – подумал Иван, поспешая за ним. – К дому ещё не притронулись, а ворота уже обновили. Хозяева! Как бы на омут лапу не наложили».

– Омут нам ни к чему, – сказал рыжий, не оглядываясь. – Три-четыре рыбки к столу – и ладно.

Ивана прошиб пот: «Мысли, стервец, читает!» Снова стало страшно.

За воротами Иннокентий сказал:

– Сейчас вернёшься к омуту и всё, что тут увидел, забудешь. А рыбки к ужину наловишь вдоволь. Ферштанден?

– Ферштанден, – покорно кивнул Иван, догадавшись о смысле вопроса. – То есть понял.

С рыбкой так оно и вышло. С памятью – тоже.

Глава 3,

в которой Даша и Варя знакомятся с Кентом Балагулом

В субботу, в семь часов вечера, Варя и Даша сошлись на скамейке под окном кафе с очень оригинальным названием «Ромашка». Кафе занимало часть старого угорьевского Дома культуры и работало, когда в ДК не показывали кино. Тогда его заполняла молодёжь, которой хотелось потусоваться и попрыгать под современную музыку в исполнении местной группы «Хайтек». Вокальной звездой группы и автором многих её песен был Рамон. Так поющего полицейского называло всё Угорье, хотя по паспорту он был просто – Роман Величко.

Из раскрытого настежь окна на улицу вырывался разноголосый шум. Слышно также было, как музыканты настраивают свои инструменты...

– Щас начнут... – зачарованно прошептала Даша.

Варя удивлённо посмотрела на подругу: не иначе как у неё от Рамона крыша едет, прям зомби становится.

– Друзья! – донёсся из окна микрофонный голос.

Шум разом стих. Потом кто-то захлопал, аплодисменты прокатились волной и тоже стихли.

– Сегодня у нас премьера, – продолжил тот же голос. – Новая песня Рамона «Санни». Как вы знаете, Рамон пишет свои песни не просто так, он поёт про нас с вами, и сейчас та, кому посвящена новая песня, находится в зале.

Грянули новые аплодисменты.

– Ёшки-матрёшки, знаю я эту Санни, – сердито сказала Даша. – Ноги от ушей, а сама – дура дурой!

– Тебе Рамон нравится, – хихикнула Варя, – вот ты и наговариваешь.

– Он всем нравится, – отрезала Даша. И добавила со вздохом: – Кроме своего Шерифа. Тот вечно на него тару катит. А Санька, точно, – дура!

Варя хотела спросить: «А ты откуда знаешь?» – не про неведомую Саньку, а про Шерифа и тару, но из окна вырвалась замысловатая гитарная импровизация, потом в ней наметился ритм, гитару поддержали ударные, мелодию ручьисто подхватил аккордеон, и полилась задорная песня:

Не Бэтмен я, не Фантомас – простой мальчишка среди вас,

но я влюблён и чудеса творить умею:

могу вас к звёздам прокатить, могу сквозь время проходить,

всё, что хочу, смогу, но только рядом с нею.

Санни, Санни! Ну, задержись хотя бы раз —

хоть не на час, а на минуту – сделай милость.

Санни, Санни, ты вновь ушла, и свет погас,

как будто в полудённый час внезапно солнце закатилось.

Заслушавшись, Варя забыла про Дашу, а когда спохватилась и взглянула, то даже испугалась: лицо подруги было залито слезами.

– Ты чего, Дашунь?! Ревнуешь, что ли?

– Сама ты ревнуешь! – Даша ладонями вытерла щёки. – Песня клёвая!

– Годнота, – согласилась Варя и, спохватившись, даже плюнула: – Вот привязалось!

– Скажите, ниедлихе мэдхен^[1], а Рамон правда может проходить сквозь время?

Вопрос прозвучал как выстрел над ухом. Варя и Даша вместе вскочили и обернулись: позади скамейки стоял Кент, тот самый парень из фургона. Он по-прежнему был в ковбойской шляпе и клетчатой рубахе с закатанными рукавами.

– Ты... ты... – У Вари не было слов от возмущения – так сильно она напугалась. Зато слова нашлись у Даши.

– Ты что, с приветом? – спросила она, сопя от злости. – Иди куда шёл!

Кент широко улыбнулся, отчего его длинное лицо стало похоже на грушу. Но грушу очень симпатичную.

– Я сюда шёл, к вам. Считай, что с приветом. – Он протянул руку Даше. – Иннокентий Балагул. Можно просто – Кент. Да вы меня видели. Это ведь вы сидели на чердаке, когда нас Рамон на дороге остановил?

Даша руки не приняла, даже отвернулась, а Варя потянулась и легонько пожала. Рука Кента оказалась жёсткой и холодной.

– Варвара Белова, – сказала Варя. – Да, мы были на чердаке. А как ты узнал?

Кент пристальней вгляделся в неё:

– Барбара?! Ты уже здесь?! И почему такая... другая? – Он тряхнул головой и тут же сильно смутился: – Ой, привиделось...

– Кент Балагул? – Даша криво усмехнулась. – С таким имечком с дуба падают. Или ты – нерусский?

Варя удивилась: она не слышала, чтобы Даша раньше так говорила – грубо и недобро. Но Кент то ли не понял неприязни, то ли не придал её словам значения – ответил обстоятельно, чётко выговаривая слова, за которыми – Варя точно уловила – скрывалась усмешка:

– С крыши, энтшульдигунг, – нет. С башни Бастилии меня сбрасывали, но я успел сгруппироваться и слевитировал... А вот русский или нет – не знаю, не думал об этом. Но Кент – это...

– Кент, мент, Чимкент – меня не колышет! – оборвала Даша. – Тоже мне – еншульдигун!

– Энтшульдигунг. Это по-немецки «извините», – пояснил Кент. – Мы только что из Германии, я к русскому ещё не совсем привык.

– Так ты – фриц! – фыркнула Даша. – То-то, я гляжу, рыжий, рыжий, конопатый...

– Даш, подожди... – вмешалась Варя. – Кент, когда это тебя с башни Бастилии сбрасывали? Бастилии ведь уже... – Варя быстро посчитала в уме, – ...уже двести двадцать семь лет как нету! Ну ты и вру-у-н! Даш, ты посмотри на него: не с дуба, а с Бастилии рухнул – и столько лет живой!

– Ne croyez pas, – невозмутимо отозвался Кент. Девочки с изумлением уставились на него. Кент перевёл: – Не веришь – не надо. Это по-французски. Мы тогда не Балагулы были, а Косьеры. Вообще-то, мы в разных местах бывали, потому и фамилии были разные. Про нас даже книжки сочиняли. В Америке один такое наколбасил – мы рты пораскрывали! И вдобавок Хогбенами обозвал – обхохочешься!

– Да ладно! – не поверила Даша. – В Америке? Книжки сочиняли?

– Правду говорю. Вот, можешь проверить. – Кент обошёл скамейку, взял руку Даши и приложил к своей груди. – Сердце подтвердит.

– Да пошёл ты! – Даша рванула руку к себе, Кент не выпустил – вышло как-то не очень ловко, суетно, и тут раздался строгий, почти суровый голос:

– Ты чего это, Балагул, руки распускаешь?

Все вздрогнули, Даша не успела выдернуть руку из руки Кента, Варя отступила в сторону, а в центре вдруг оказался Рамон. Никто и не заметил, как он подошёл.

Опомнившись, Даша снова дёрнулась, Кент снова удержал, и тут Рамон решил проявить полицейскую строгость. А может, просто взмахнул рукой, но получилось угрожающе, и Кент мгновенно, отпустив Дашу, выставил раскрытую ладонь. Рука Рамона словно наткнулась на стену. Варя вдруг отчётливо увидела, как ломаются пальцы, и вскрикнула одновременно с Рамоном: она – от ужаса, а он – от боли. Рамон даже упал на одно колено, подхватив под локоть травмированную руку. Даша бросилась к нему, попыталась помочь, но, видимо, задела сломанные пальцы – Рамон застонал сквозь стиснутые зубы.

– Ты что наделал, немец недоразвитый?! – набросилась Даша на Кента. – Он же играть не сможет! Ты же ему пальцы поломал, квазимодина!..

– А нечего руками размахивать, не на службе городовой, – шутливо отмахнулся Кент, однако видно было, что он смущён. – Велика беда – пальцы сломаны! Мне вон в Мадриде чуть голову не отрубили...

– Надо было отрубить! – Даша прямо полыхала от ярости. – Кто ему теперь поможет?!

– Я сломал, я и помогу. Ну-ка, дай гляну.

Кент осторожно помог Рамону подняться – тот не сопротивлялся, с неподдельным удивлением смотрел на странного паренька и слушался беспрекословно. Даша тоже примолкла, а Варя даже села на скамейку – у неё от слов Кента про отрубание головы вдруг ослабли ноги.

Кент ощупал руку Рамона, прогладил каждый палец в отдельности, поправил, потом положил его ладонь на свою, накрыл сверху другой ладонью и легонько придавил.

– Горячо! – охнул Рамон.

– Потерпи, – откликнулся Кент, – и не дёргайся. Минута-две, и будет аллес гут. Кстати, моя муттерхен сейчас твоей занимается... Стоп! Я сказал: не дёргайся!

– Что значит «занимается»? – беспокойно спросил Рамон.

– Значит – лечит. Не беспокойся, вылечит. Майне муттер хайльт зер гут!

– А по-русски сказать язык узелком? – всё ещё недобро усмехнулась Даша. – У нас в школе – инглиш.

– По-русски? Можно, – согласился Кент и чётко выговорил: – Моя мама лечит очень хорошо. Нау из ит клиар?

– «Теперь понятно?» – машинально перевела Варя. У неё по английскому была пятёрка.

– Понятно, – буркнула Даша. – Хвастун-полиглот. – И отвернулась.

Зато не отвернулась Варя.

– Ну как у тебя, Кент? Получается?

Вместо ответа Кент убрал свои ладони. Рамон подвигал кистью, пошевелил пальцами – всеми вместе и каждым по отдельности. С изумлением взглянул на Кента:

– Ну ты даёшь! Пальцы даже свободней, чем раньше, двигаются! Ну, спасибо тебе, Кент Балагул! Ой, девчонки, на душе-то как посвежело: легко стало... весело... Как под Новый год.

– Весело – смейся... а легко – пой, – второй раз за вечер широко улыбнулся Кент. И Варя в ответ улыбнулась. Даже Дашка перестала хмуриться. – Муттерхен, ну то есть маманя моя, говорит: смех и песня – лучшие лекарства.

– Как-как? – ухватился за слова Рамон. – Это же готовая строчка. – Он что-то мурлыкнул вполголоса. – Тарам-пара-тара... А если так? «Боль приносят злоба и коварство... но сдаваться им ты не спеши... Смех и песня – лучшие лекарства... Там-пара-пара... Там-парам-там-там...» Да, ребятки, боюсь сглазить, но что-то должно получиться.

– Что именно? – поинтересовалась Варя.

– Песня получится!

– Опять для Саньки? – усмехнулась Даша.

– Опять для всех, Дашунь! Ещё раз тебе спасибо, народный целитель!

Рамон протянул руку, Кент её пожал так осторожно, что Рамон засмеялся:

– Да всё окей! Рука в полном порядке. А как вы там устроились, в усадьбе-то? Всё же развалено.

– Да ничего... мы уже поправили... Двести пятьдесят лет простояла и ещё простоит столько же.

– Ну, ты загибаешь – двести пятьдесят! Был я у Тихого омута – лет семьдесят, ну сто дать можно, но никак не двести пятьдесят.

– А я говорю: двести пятьдесят! – Кент был невозмутимо-ироничен. – Заварушка тогда была с этим... как его? ...с Емельяном Пугачёвым... Мы только-только обжились, а тут – на тебе! – целая армия с вилами да рогатинами. Еле отбились... – Кент посмотрел на Варю и вдруг подмигнул ей. Варя покраснела. – Но всё равно пришлось уходить. Сначала во Францию, а потом – в Германию. Мы вообще много стран поменяли. Да и миров – тоже. Но и сюда наведывались... время от времени.

– Ну и фантазёр ты, Кент! – рассердился Рамон. – Вон девчонкам мелким лапшу на уши вешай, а мне про Пугачёва не заливай.

– Это мы «девчонки мелкие»?! – завелась было Даша, но Рамон от неё отмахнулся, как от комара, и она сникла.

А он продолжал наседать на Кента:

– Ещё скажи: с Наполеоном воевал!

– С Наполеоном не воевал. – Кент по-прежнему был невозмутим. – Балагулы вообще никогда не воюют. Нам и без войны достаётся.

Из окна кафе гремела танцевальная музыка, под окном между певцом-полицейским и вихрастым целителем шёл какой-то ненормальный спор-разговор, а Варя и Даша лишь молча переводили взгляды с одного на другого.

Неожиданно в разговор врезался хрипловатый мужской голос:

– Иннокентий, марш домой! Столько работы, а он лясы точит...

Спор мгновенно прекратился. Рамон и Даша с Варей завертели головами, пытаясь понять, откуда раздался голос. Вроде бы и рядом, но никого нет. А Кент схватился за голову:

– Ох, совсем вылетело... Даша, слушай, у твоей мамы в лавке найдется пружинка? Я вандлер исправляю – мне пружинки не хватает...

– Есть, наверно, – отозвалась Даша. – Железок разных много. А кто это щас говорил?

– Да фатер мой, – махнул рукой Кент. – Так я завтра к вам приду?

– Приходи, открыто. А вандлер – что это?

– Ну, преобразователь, вроде трансформатора...

– Какой трансформатор? – удивился Рамон. – У вас там отродясь электричества не было.

– А мне – для другого...

– Для чего «другого»?

– Ну... для этого... – замялся Кент, а потом засмеялся: – Курей из цыплят выращивать! И кабанчика – из поросёнка! Не святым же духом нам питаться.

И непонятно было, всерьёз говорит или шутки у него такие. Даша решила: шутит.

– Так они сами вырастут...

– Ага, столько ждать! А мне всего-то пружинки не хватает.

– В голове у тебя пружинок не хватает, – снова вмешался мужской голос. – Иди, кому говорят, дрянной мальчишка!

Кент вдруг дёрнулся, неведомая сила потащила его в сторону.

– Батя, пусти! – заорал он. – Я не мальчишка!

– Ишь, «батю» вспомнил, а то «фатер», «фатер». Ты, Иннокентий, не мальчишка, ты – хуже, – сказал невидимый отец. – Болтун – находка для врага.

– А с пружинкой ты сам виноват... – заявил Кент.

Рамон и девочки смотрели вслед удаляющемуся пареньку, которого явно подталкивали в спину.

– Ну, ёшки-матрёшки! – врастяг сказала Даша и спросила, как генерал из кинокомедии: – Что это было, а?

Ни Рамон, ни Варя ответить ей не успели. В кафе закончились танцы, и кто-то начал кричать: «Ра-мон! Ра-мон!» Крик был дружно подхвачен. Рамон развёл руками, словно говоря: «Всё, девчонки, надо работать», – и убежал.

– Как ты думаешь, Даш... – начала было Варя, но подруга покачала головой:

– Давай лучше Рамона слушать.

Глава 4,

в которой магазин «Тодасё» навещают рэкетиры

В магазине «Тодасё» звякнул сигнальный колокольчик. Тётя Таня, как величали хозяйку все покупатели, независимо от возраста, вышла из подсобки в торговый зал с улыбкой и словами: «Добрый день!» – и осеклась, увидев странного подростка. В клетчатой рубахе и полосатых штанах до колен, в широкополой ковбойской шляпе, из-под которой во все стороны торчали рыжие вихры, он походил на слегка осовремененного сказочного Емелю или Иванушку-дурака. В руках новоявленный Емеля-Иванушка держал какой-то предмет, завернутый в мешковину.

– Тебе чего, мальчик? – спросила хозяйка.

– Добрый день, фрау тётя Таня, – поклонился посетитель. – Меня зовут Кент Балагул.

– Здравствуй, Кент Балагул, – улыбнулась тётя Таня. – А-а... Сара Балагул, наверно, твоя мама?

Кент кивнул и оглянулся на вновь звякнувший колокольчик. В магазин вошёл мужчина лет пятидесяти, на первый взгляд – типичный курортник. На нём были полотняные белые шорты, цветная «гавайская» рубашка, белая бейсболка, на носу – чёрные очки, на волосатых ногах – белые носки и кроссовки. Кент посмотрел на свои остроносые мягкие чувяки домашнего производства и вздохнул от огорчения: уж очень грубыми выглядели они в сравнении с обувкой этого господина.

– Что вам угодно? – обратила всё своё внимание на нового посетителя тётя Таня, но тот лишь кивнул в ответ и жестом показал, что ничего не нужно. А сам принялся рассматривать разложенные на полках разнообразные товары – фасованную и развесную гастрономию, бакалею, бытовые мелочи.

Тётя Таня вернулась к Кенту:

– Передай своей маме, Кент: лечит она замечательно! Подруге моей Клаве Величко уже ни один врач не брался помочь, даже из области... Знаешь Клаву? У неё сын – Ромка, музыкант и полицейский. – Кент кивнул: мол, знаю. И тётя Таня с воодушевлением продолжила развивать свою тему: – Так вот, Клава год не вставала, а твоя мама вчера руками её несколько раз обвела да обшлёпала кое-где, и Клава через час уже бегала, словно девчонка. Я своими глазами видела, как раз пришла её навестить – мы же сызмала с ней не разлей вода. А ещё, Кент, – тётя Таня понизила голос до шёпота, оглядываясь на «курортника», – передай своей маме: пусть будет осторожна. У нас любят халяву, узнают, что Сара денег не берёт, каждый прибежит со своей болячкой, и попробуй потом отказать – живьём съедят!

Кент поморщился:

– Балагулы денег за помощь не берут никогда.

Тётя Таня с сомнением посмотрела на него:

– На богатого ты не больно-то похож.

Кент усмехнулся и важно сказал:

– Гроссфатер говорил: кто ничего не имеет, всегда поделится с другими.

– Гроссфатер – это дедушка, что ли? – Кент кивнул. – Значит, ещё помню кое-что из школы. Мудрый старикан твой гроссфатер! А ты почему его по-немецки называешь? Вы нерусские, что ли?

– Да нет, – смутился Кент. – Это я так... шутю...

– Не «шутю», а «шучу».

– Ма-ам, – послышался голос Даши из подсобки, – где тут у тебя железки? Парень один придёт из усадьбы, что у Тихого омута, ему пружинка нужна.

– Он уже пришёл, – откликнулась тётя Таня.

– Ой, Кент! Привет!

Весёлая, в шортиках, лёгкой маечке и тапочках-вьетнамках, Даша вылетела, как летняя бабочка.

– При-вет! – не отрывая от неё восторженных глаз, медленно произнёс Кент.

– Чего ты на меня уставился? – смутилась Даша.

– Даш, – сказал Кент на полном серьёзе, – знаешь, как ты на нашу Жанну похожа?! Ну, до того, как она спятила?

От неожиданности Даша закашлялась, из глаз брызнули слёзы. Тётя Таня внимательно-тревожно посмотрела на Кента, но промолчала.

– Ёшки-матрёшки, приехали! – сказала Даша, прокашлявшись. – Радости полные трусы!

– Не груби, – одёрнула мать.

– А чего он... – Даша не договорила, наверно, чтобы снова не нагрубить. – Скажет тоже: спятила!

– Просто ей приспичило спасать Францию и короля. А я до сих пор по ней скучаю... – Кент глубоко вздохнул.

– И что же с ней случилось? – насторожилась тётя Таня.

«Курортник» тоже перестал оглядывать полки и шагнул ближе.

– Сожгли... – шмыгнул носом Кент. – Англичане клятые!

– Ты про Жанну д'Арк, что ли? – догадалась тётя Таня.

– Да, мы тогда в Арке жили. А она сбежала. На войну.

– Ой, мама, не слушай его: он такой выдумщик! – вмешалась Даша. – Иди отдохни, я с Кентом сама разберусь.

Тётя Таня взялась за голову, странно посмотрела на юного Балагула, хотела что-то сказать, но передумала и ушла в подсобку.

Даша обратилась к «курортнику»:

– Что-нибудь выбрали? А то мы закрываемся.

Мужчина посмотрел на часы:

– Закрыться вы не имеете права: конец работы через три часа. Так значится на вывеске магазина. И выгонять посетителя – тоже. Я могу пожаловаться в Общество охраны прав потребителя, и вас лишат лицензии.

– Вот же зануда! – ругнулась Даша. – Ладно, оставайтесь, коли вы такой... – Она не договорила и повернулась к Кенту: – Давай показывай, что там у тебя.

Кент развернул мешковину и положил на прилавок замысловатое устройство.

– Похоже на автомат «узи», – произнёс за его спиной мужчина. – Мальчик, ты знаешь, что грозит человеку, взявшему огнестрельное оружие?

– Это не огнестрельное оружие, – отмахнулся Кент. – Это вандлер. Так его называет мой батя, – пояснил он Даше. – Мы его вместе придумали, а я потом кое-что ещё добавил, и теперь он может всё. Ну, или почти всё. Вернее, мог, пока пружинка не сломалась.

– А что – всё? – не отставала Даша. – Ты говорил, типа того, что он может курей и поросят выращивать? – Кент кивнул, подтверждая. – Как это?! Ты на них свой вандлер направляешь, и они прямо на глазах растут?

– Нну... не совсем так, – замялся Кент и оглянулся на постороннего слушателя: тот его явно стеснял. – Я тебе лучше потом расскажу.

У Даши загорелись глаза:

– Это что, секрет? Государственная тайна?! – Она тоже взглянула на мужчину: ей показалось, что у того даже уши направились в их сторону, как локаторы. – Ну ладно. Иди сюда, смотри: тут всякие железяки, может, найдёшь что подходящее.

Даша пустила Кента за прилавок, где стояли ящики с металлической галантереей, запасными деталями и разной скобяной мелочовкой, и он начал в них обстоятельно рыться. Даша стояла рядом, по мере необходимости помогая ему. Вандлер остался лежать на прилавке, слегка прикрытый мешковиной. «Курортник», до того черкавший карандашиком в блокноте, осторожно подобрался к нему и отвернул край – старался разглядеть прибор, но не решался трогать руками.

– Эй-эй! – заметив его поползновения, шикнула Даша, и мужчина, виновато улыбнувшись, вернулся на прежнее место.

– Кент, а чего ты притворялся, будто папа тебя потащил, а никого рядом не было? – вспомнила Даша, глядя сверху на помятое донышко его шляпы. Видно было, что она очень старая, а сбоку круглилась странная, будто прожжённая, дырка, из которой торчал рыжий клок волос. Даже не клок, а так – несколько забавных волосинок, но они походили на охотничье пёрышко на шляпе.

Даша представила Кента с ружьём и в шляпе с таким пёрышком – ей стало смешно, она прыснула в кулак.

А Кент вроде бы ничего и не слышал, бормотал себе под нос, перебирая железки:

– Ага, вот это пригодится... И это... И это...

Даша уже собралась повторить вопрос, как вдруг услышала:

– Знаешь, мой батя потому и стал невидимкой, что его тоже сожгли. Как учёного. Мы тогда в Ломбардии жили.

Дашу больше всего возмутило, что Кент сказал это как бы между прочим, как говорят о какой-нибудь ерунде: эка невидаль, отца сожгли! Она представила, что сжигают её папу, и задохнулась от ужаса.

– Я что, похожа на идиотку?! – закричала она, забыв, что в магазине они не одни. – Ёшки-матрёшки, ты уже вконец заврался!

– Балагулы, конечно, люди грубые, но никогда не врут, – меланхолично заметил Кент, поднимаясь с колен с пригоршнями разноформатных деталей и высыпая их на прилавок. – Хорошие у вас железки! Сколько всё это будет стоить?

– Мама скажет, – хмуро откликнулась Даша, передвинула вандлер подальше от назойливого «курортника» и заявила ему в лицо: – Шли бы вы отсюда, господин хороший. Хватит глаза протирать! И ещё записываете что-то, будто контролёр.

– Я записываю, что мне понадобится у вас купить, – возразил мужчина. – Вам таких потенциальных покупателей надо поощрять, а не выпроваживать. Я не жулик и не мошенник, я – профессор Благолепинского университета и, между прочим, уроженец Угорья. – Он тронул козырёк бейсболки. – Хайдаров Игнатий Васильевич, к вашим услугам.

– Моих услуг вам не требуется, – сказала Даша, выслушав эту высокопарную тираду, и повернулась к Кенту, который возился с вандлером, разбирая его на части. – Слышь, Кент, а кто тебе эта... Жанна д,Арк? Ну, которая спятила?

– Сестрица старшая, – откликнулся тот, примеряя к устройству что-то из кучи железок. – Ей привиделось, будто её призвали на подвиг во спасение Франции от англичан, вот и сбежала из Арка. Нас же, Балагулов, хлебом не корми – дай доброе дело замутить. Кое-где даже ангелами называли.

– Но ты говоришь: твоего папу сожгли, а он остался живой, только невидимый. А что с Жанной-то приключилось?

– Да лет ей было – совсем ничего, кажись, около двух сотен, потому и невидимки из неё после костра не получилось – рассеялась. Я тогда совсем малой был.

– Полный угар! – Даша, в точности как тётя Таня, схватилась за голову.

– Да ладно! – Кент вставил нужную деталь, затем быстро собрал вандлер и прицелился в «курортника» – тот испуганно отпрянул. Кент усмехнулся: – Не боись, профессор, он не стреляет. Готово! Даже лучше вышло, чем думал...

– И что, эта штука вырастит цыплёнка? – Даша недоверчиво ткнула пальцем в устройство.

– Запросто! – Кент подмигнул ей и слабым кивком головы показал на Хайдарова. – Отправлю цыпу на полгода вперёд, а через минуту верну обратно уже взрослой курицей. Или петухом.

Даша, видимо, намёк на профессора не поняла и спросила на полном серьёзе:

– А меня можешь отправить лет на шесть вперёд, а вернуть уже взрослой?

– Тебе это надо? – Кент тоже посерьёзнел. Даша покраснела и кивнула. – Уж не из-за Рамона ли?

– Да ну тебя! Уж и пошутить нельзя! Вон лучше выстави профессора на улицу.

– Нет, нет, не надо! Я сам, я сам! – испугался профессор и выскочил из магазина.

В дверях он столкнулся с молодой женщиной и здоровенным парнем, облачёнными в олимпийские спортивные костюмы. «На улице жара, а эти вырядились как на Олимпиаду», – увидев новых покупателей, подумала Даша.

– Через пять минут мы закрываем, – объявила она вошедшим.

– Успеем, – сказала женщина. – Федя, займи своё место. – Здоровяк послушно встал у дверей. – А ты, гёрла, давай сюда хозяйку.

– Что вам нужно? – сердито спросила Даша. – Чего это вы распоряжаетесь?

– Я что, непонятно сказала? Зови хозяйку лавки. Мы с ней старые знакомые.

Даша повела плечами и нажала кнопку под прилавком. Где-то в подсобке зазвенел звонок, и в этот момент Кент Балагул поднял вандлер, намереваясь завернуть его в мешковину.

Федя выхватил откуда-то пистолет и направил на Кента, но тот не обратил на него никакого внимания, продолжая начатое.

– Стоять! Не двигаться! – рявкнул Федя.

Кент взглянул на Дашу, она кивнула, и он опустил вандлер на прилавок.

Женщина мило улыбнулась:

– Забыла предупредить: не будете суетиться – вернётесь на свои круги́. Так сказано в Библии, а по-русски поясняю: шевельнётесь – Федя башку типа снесёт. И будет прав!

– Так точно, босс, – заржал Федя.

– «Суета сует, – сказал Екклесиаст, – суета сует – всё суета», – сообщил Кент со скучающим видом. – А ещё: «И всё возвращается на крýги своя...» Так сказано в Библии.

– Федя, заткни фонтан, – не глядя на Кента, приказала женщина. – Только аккуратно, без кровопролития.

– А я не умею, – замялся Федя. – Без этого... кровопролития... – Федя, вроде бы стесняясь, поиграл пистолетом.

– Ну и болван! Убери!

Федя поморщился и нехотя сунул оружие за пояс, под олимпийскую куртку. А женщина снова повернулась к Даше:

– Девочка, долго я буду ждать хозяйку?

– Она в доме, наверно. – Даша направилась было в подсобку. – Я позову.

– Стоп! Голосом зови, голосом. Ау-у!.. А-а, вот и она. Привет, тётя Таня! Небось подзабыла Крошку Риту, а я вот взяла и вернулась. Как там в Библии? – Женщина оглянулась на Кента. – «И всё возвращается на крýги своя»? Типа картина Шилова «Не ждали».

– «Не ждали» Репин написал, а не Шилов, – сказала Даша и пояснила матери, удивлённо глянувшей на неё: – У Ромки дома копия висит. – И покраснела.

– А нам – до фени: что Репа, что Шило. Верно, Федя?

– Так точно, босс, – ухмыльнулся громила.

– Что-то быстро тебя выпустили, – недружелюбно сказала тётя Таня.

– Всего-то на год раньше – за хорошее поведение, – ухмыльнулась Крошка Рита. – Батюшка один подсуетился. За то, что я Библию всю проштудировала – от корки до корки. Ох и нудятина, я тебе скажу!

– Вы бы шли, ребятки, отсюда, – обратилась тётя Таня к дочери и Кенту. – У нас с Маргаритой взрослый разговор.

– Нет, Татьяна Егоровна, ребятки останутся. – Милая улыбка Крошки Риты превратилась в злой оскал. Всего лишь на мгновение, и улыбка снова засияла на её красивом лице – во все тридцать два белоснежных зуба, но Даша успела эту гримасу заметить и испугаться больше, чем пистолета в руке Феди. – Чтобы не вздумали кого-нибудь кликнуть. Верно, Федя?

– Так точно, босс, – заржал верзила.

– Ладно, Татьяна, не будем терять время, которое, как известно, деньги. Поговорим о приятном. Как там твой должок за нашу крышу?

– Какой должок? – удивилась хозяйка магазина. – За какую такую крышу?! Ну, дала разок сотню баксов, чтобы отвязаться, и – довольно. Я тебе тогда ещё говорила, что у нас крышеваться не от кого.

– Как это – не от кого? – усмехнулась Крошка Рита. – А от нас с Федей?

От такого поворота у тёти Тани закружилась голова:

– Ты меня крышуешь от себя самой?!

– А что? Автостраховка!

Федя у дверей заржал, не дожидаясь вопроса.

– Ну ладно, допустим... – вздохнула тётя Таня. – Но ты сидела полтора года в тюрьме, обязанностей защитника не выполняла...

– Стоп! – рявкнула Крошка Рита и снова хищно оскалилась. – Это был форс-мажор, непреодолимое внешнее воздействие, за которое мы с Федей ответственности не несём.

– А с какой стати я... – начала было тётя Таня, но Крошка Рита бесцеремонно оборвала:

– Если не ты – ответственность может понести твоя лавочка. Поняла?

– Я папу позову, – неожиданно заявила Даша. – Как сейчас закричу – он мигом примчится.

– Нам известно, деточка, что ваш папа утром в город уехал, в этот занюханный Благолепинск, – лениво обронила Крошка Рита. – Вот уж кликуха для областной столицы – прямиком из Библии.

– Мы пожалуемся в полицию!

– Что?! В полицию?! – захохотала не хуже Феди Крошка Рита. Кстати, Федя её тут же охотно поддержал. – И что ты скажешь в полиции, деточка? И кто тебя послушает? А я скажу, что в трудную минуту дала тёте Тане в долг десять «косарей» баксов, под её честное благородное, и Федя подтвердит мои слова. Верно, Федя?

– Так точно, босс! – Федю трясло от смеха.

– Так что гони бабки, Татьяна Егоровна. Половину сейчас, остальное, так и быть, постепенно. По триста баксов в неделю сойдёт?

– Не сойдёт, – твердо ответила тётя Таня. – Их у меня нет и взять неоткуда. На налоги еле-еле наскребаю.

– Меня это не колышет, – зло бросила Крошка Рита. – Я после тюряги пуста, а нам с Федей ням-ням хочется. Желательно каждый день. – Она хищно улыбнулась. – Как там сказано в Библии? «Блаженны алчущие и жаждущие, ибо они насытятся».

И тут неожиданно раздался негромкий, но очень внятный голос Кента:

– Эй, как-вас-там, в Библии сказано по-другому: «Блаженны алчущие и жаждущие ПРАВДЫ, ибо они насытятся». Про правду нельзя забывать.

Крошка Рита внимательно посмотрела на рыжего паренька:

– Ты, что ли, тоже сидел?

– Где?

– Где, где... В Караганде!

– В Караганде не сидел, – признался Кент.

Крошка Рита глянула на Федю у дверей, и тот заржал, не дожидаясь её вопроса.

– Я тебе так скажу, мальчуган, – вкрадчиво прошептала Крошка Рита. – Про правду забывать нельзя, но и помнить не обязательно. Потому что правдой сыт не будешь. Я внятно объясняю?

– Внятно. Вам деньги нужны, – кивнул Кент и неожиданно добавил: – А золотом возьмёте?

Глава 5,

в которой Пётр Иваныч вмешивается в большую науку

Профессор Хайдаров был человеком неконфликтным, то есть, попросту говоря, на рожон никогда не стремился. По первым же словам новых посетителей он понял, что в магазин нагрянул криминал, а связываться с ним в его планы не входило. Оставалось лишь посочувствовать тёте Тане. Что он и сделал, постояв некоторое время на крылечке магазина, благо дверь не стеклянная и из магазина видеть его не могли. Зато он неплохо слышал почти всё. И услышанное лишь подтвердило его догадку. Он уже собрался отправиться восвояси, как вдруг до него дошёл смысл слов Кента о золоте. Игнатий Васильевич недаром носил звание профессора, то есть человека по определению умного: он мгновенно связал их с вандлером, который «может всё», и его душа учёного воспылала желанием принести это изобретение на алтарь большой науки. Иными словами, попытаться им завладеть и использовать в своих целях. Но – как?!

Профессор думал недолго. Входить в магазин с улицы было опасно, а вот со двора, через подсобку... вдруг сложится выгодная ситуация и что-то получится.

Придумано – сделано.

Игнатий Васильевич отворил калитку и вошёл во двор. Здесь было спокойно и почти пустынно. Под навесом возле кормушки тесной группой топтались куры; они что-то клевали, переговариваясь на своём несложном языке. В загородке два поросёнка-подростка, весело хрюкая, рыли пятачками землю возле фундамента дома. («Вот ведь свиньи!» – осуждающе подумал профессор.) Справа, за штакетником, расстилался огород, на котором чего только не росло, но из людей никого не было. Слева, за пирамидой пустых ящиков и коробок, виднелось деревянное крыльцо и распахнутая дверь – желанный вход в магазин.

Порадовавшись своей находчивости, Игнатий Васильевич почему-то крадучись двинулся к крыльцу и вдруг услыхал справа, от въездных ворот, хриплый орлиный клёкот. Это он так подумал – орлиный, потому что, будучи профессором физики, других клёкотов не предполагал. Линейка его мыслей была проста: клёкот – орлиный, орёл – большая птица, разумеется, не домашняя, значит, где-то близко летает. Он глянул в небо – ничего, кроме нескольких пушистых облачков, не увидел и потому спокойно шагнул дальше.

Если бы Игнатий Васильевич обратил свой взор с небес на землю, а точнее, в сторону, откуда раздался этот пресловутый птичий клич, всего последующего могло бы и не быть. Или результаты оказались бы немного другими, но – что получилось, то получилось.

За спиной профессора что-то шумно захлопало, и на его голые ноги обрушилась неведомая сила: в икры впились то ли иглы, то ли стрелы, то ли острейшие когти, кожу начали рвать клыки. Бедному Игнатию Васильевичу представилось, что от его ног отхватывают куски мяса. Он наконец-то глянул вниз, увидел на икрах красные пятна, ужаснулся, осознав, что это кровь, то есть его едят живьём, и упал, потеряв сознание...

Он лежал в нескольких шагах от магазинного крылечка, а вокруг неподвижного тела гордо вышагивал Пётр Иваныч. Глава куриного семейства был счастлив: он только что у всех на глазах восстановил свой статус хозяина двора, повергнув в прах не какую-то шмыглявую девчонку, а взрослого мужика. По его победному призыву к месту схватки подошли куры, за ними, отодвинув пятачками штакетины в загородке, подтянулись поросята-подростки. Постояли, пообсуждали случившееся, выразили герою своё уважение и отправились обратно – куры под навес, поросята в загородку. Пётр Иваныч ещё раз кукарекнул, презрительно шаркнул лапой, бросив на униженного человека горсть травы, смешанной с пылью, и пошагал на своё излюбленное место в тени въездных ворот.

Боевой петух и подумать не мог своими крохотными мозгами, что лихим нападением на учёного совершил недопустимое вмешательство в большую науку, возможно, сорвал намечавшийся исключительный эксперимент и, чем чёрт не шутит, замечательное открытие в области прикладной физики. Именно об этом – не о вмешательстве, а об эксперименте, открытии и, может быть, Нобелевской премии – размышлял профессор те полторы минуты, пока двигался от входных дверей магазина до роковой точки во дворе.

Неизвестно, сколько времени пролежал бы в беспамятстве Игнатий Васильевич, если бы не появились Сева и Варя. Дело клонилось к вечеру, а они как раз этим вечером договорились послушать шёпот звёзд. Вот и пришли пораньше, чтобы всё подготовить на вышке.

Увидев валявшегося на траве прилично одетого незнакомца, они конечно же бросились ему помочь.

– Смотри-ка, у него все ноги в крови! – воскликнула Варя. – Надо воды принести.

Вода была в доме. Умелец Сергей Андреевич пробурил во дворе скважину и всюду, куда надо, провёл водопровод. Варя побежала в дом, а Сева услышал знакомый клёкот, оглянулся и увидел Петра Иваныча, нацелившегося в погоню.

– Цыц! – грозно сказал Сева, и Пётр Иваныч стушевался. Он снова опустился на землю, сделав вид, что его не так поняли, а он совершенно ни при чём.

Варя принесла воду в ковше и чистые тряпицы. Вместе с Севой смыла с ног засохшие потёки крови и пыль, вытерла насухо. Царапины и укусы клювом были глубоки и, конечно, болезненны.

– Йодом бы смазать, – сказала Варя. – Но в доме никого нет.

Тут пострадавший очнулся и посмотрел на них мутным взором.

– Я живой? – сиплым шёпотом спросил он.

– Живой, – улыбнулась Варя. – Встать можете?

Пострадавший поднялся, осмотрел ноги, сморщился, увидев запятнанные кровью носки, но ничего не сказал. Только спросил:

– Кто это меня так уделал?

– Пётр Иваныч, – снова улыбнулась Варя. Улыбкой она хотела подбодрить несчастного незнакомца, но тот недоумённо-испуганно воззрился на неё, и она сочла необходимым пояснить: – Это хозяйский петух. Вон, сидит у ворот. На меня он обычно тоже агрится. Сегодня что-то смирный.

– Пету-ух! – протянул пострадавший и опасливо оглянулся на чинно сидящую птицу. Пётр Иваныч кивнул и беззвучно раскрыл клюв: то ли поприветствовал, то ли извинился за содеянное. – Это он-то смирный? Да такого петуха на цепи держать надо!

– Пожалуйста, тише, – попросила Варя. – Пётр Иваныч всё понимает.

– Тогда сопроводите меня. – Незнакомец подвёл ребят к крылечку магазина. – Дальше я сам. Спасибо за помощь, и можете быть свободны.

– Кто вы? – спросил Сева. Он ждал, что спросит Варя, но та не догадалась. – И что вам здесь надо?

– Да, да, – спохватилась Варя. – Я вчера вас у кафе заметила. Вы подошли, когда мы с Кентом разговаривали, и за деревом стояли, слушали. А теперь...

– А теперь, девочка, в магазине рэкетиры, и ваш Кент предложил им золото.

– Что-о?! – дружно воскликнули его спасители. – Какие рэкетиры?! Какое золото?!

– Не знаю, – развёл руками пострадавший. – Я случайно услышал.

– Рэкетиры – это же бандиты! Надо выручать тётю Таню и Дашу! – спохватилась Варя. – Я за Рамоном. – И умчалась, только калитка хлопнула.

– Всё-таки – кто вы? Зачем зашли во двор? – настойчиво спросил Сева.

– Я – профессор из Благолепинска, Хайдаров Игнатий Васильевич. А во двор зашёл, чтобы отсюда, так сказать, с тыла, попробовать помочь.

– Так давайте помогать! Чего же мы стоим?!

– Помогать буду я, – наставительно сказал профессор Хайдаров. – Дети и рэкетиры – понятия несовместимые. Ждите здесь!

И он исчез за дверью.

Но профессор физики совсем не знал подростков. Он думал, что профессорское звание и безапелляционный тон заставят восьмиклассника стоять навытяжку до команды «вольно», однако Сева, помедлив всего чуть-чуть, последовал за профессором.

Глава 6,

в которой вандлер сначала делает чудо, а потом исчезает

А в магазине как раз в то время, когда Варя и Сева возвращали к жизни благолепинского профессора, творилось нечто необычное.

– ...золотом возьмёте? – спросил Кент Балагул, и все присутствующие уставились на него, будто он ляпнул что-то неприличное.

Первой пришла в себя Крошка Рита.

– О каком золоте заикнулся этот уродец? – спросила она, ни к кому, собственно, не обращаясь.

– Кто тут урод – спорный вопрос, – спокойно возразил Кент. – А золото будет чистое, без дураков.

Он взялся за свой прибор, но Федя рванулся и выхватил свёрток из его рук.

– Я тебе выпишу премию, Федя, – одобрительно кивнула Крошка Рита. – За расторопность. Что там за пушка?

Федя развернул мешковину, осмотрел устройство и вернул Кенту.

– Похоже на игрушку, босс. Вроде детского пугача на батарейках.

Маргарита жестом отправила его на прежнее место у дверей и покосилась на Кента:

– Так что тут вякнул о золотишке наш знаток Библии? Колись, библиофил! Сказал «А» – выкладывай весь алфавит.

Кент ласково погладил металлический бок вандлера и вдруг улыбнулся. Вдруг – не потому, что улыбка была редким гостем на его длинном лице, наоборот, улыбался он довольно часто, но каждый раз за улыбкой или усмешкой что-то скрывалось. Вот и на этот раз она показалась Даше загадочной, но многообещающей.

– А сколько вам его нужно? – спросил он, продолжая улыбаться, однако в выражении лица проступила жёсткость, и её почувствовала Крошка Рита. Наверно, поэтому в голосе рэкетирки прозвучала неуверенность:

– Ммм... сейчас или вообще?

– Сколько нужно, чтобы вы навсегда отстали от фрау тёти Тани, а ещё лучше – вообще бросили бы своё ремесло?

– Чтобы сейчас вернуть должок фрау, посмотрим по курсу... – Маргарита достала из кармана смартфон и провела ряд манипуляций, бормоча себе под нос: – Так, золото... покупка 2587... продажа 2939... возьмём среднее – 2763. Баксы: курс 57, пять «косарей» потянут на 285 штук. Делим на золото, получаем 103 грамма. Маловато! Как ты считаешь, Федя, сто рыжих граммулек – это мало?

– Так точно, босс! – заржал верзила.

– Дурак ты, Федя, и не лечишься, – с чувством сказала Крошка Рита и продолжила манипуляции со смартфоном. – Коэффициент форс-мажора... риск невозврата... ну и моральный ущерб...

– Какой тебе, к дьяволу, моральный ущерб?! – возмутилась тётя Таня. – Это мне надо платить за моральный ущерб! И коэффициент риска – тоже!

Крошка Рита даже не подняла головы от смартфона, лишь отмахнулась: не мешай, мол...

– Значит, так, – подвела она итог, – за всё предыдущее я удовлетворюсь минимумом – полкило рыжья! Что касается будущего... Я думаю прожить ещё лет пятьдесят... да, пожалуй, пятьдесят... так что двадцать пять кило будет в самый раз. Как там сказано в Новом Завете? «Блаженны кроткие, ибо они что-то там наследуют». Верно, Федя?

– Не знаю, босс, не читал, – неожиданно отрёкся верзила, зато Кент не преминул поправить:

– «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» – так сказано у Матфея, глава пятая, стих пятый. Но вы-то не на землю претендуете, а на тельца златого...

– Стоп! – Крошка Рита даже пальцем погрозила. – Всё-таки уточним: ты знаешь, где можно взять этого тельца, не ограничивая блаженства? Нашего, разумеется, блаженства! Мы чтим его больше, чем Библию. Подумай, парень, и скажи: рыжьё дашь нам точно или гонишь пургу?

– Пургу я гнать умею, но сейчас лето, – меланхолично заметил Кент. – А вы уберётесь отсюда, если его получите? – Рыжие брови сошлись к переносице, между ними пролегла вертикальная складка, придавшая всему лицу угрюмое выражение.

Тётя Таня и Даша увидели эту перемену в Кенте и насторожились – Маргарита же странным образом потеряла бдительность («Размечталась о золоте», – подумала Даша), а Федя вообще никакой угрозы не почуял. Ни для босса, ни для себя.

– Сначала деньги, а потом – стулья, как учит нас Ильф Петров, – чуть ли не проворковала Крошка Рита. – Кто любит золото, тот не насытится серебром. Так, кажется, говаривал товарищ Екклесиаст?

Она подождала, поправит ли её Кент, но тому, похоже, надоело уточнять библейские истины, а может, просто не обратил внимания, потому что по-прежнему хмурился, сосредоточенно о чём-то думая.

Все терпеливо ждали.

Наконец лицо его посветлело – видимо, пришёл к какому-то решению.

– Ну ладно. Обманете – вам же будет хуже. Тётя Таня, можно взять у тебя под прилавком ящик с железками? Там пуда полтора будет. В самый раз.

Тетя Таня машинально кивнула, совсем не удивившись, что почти незнакомый парнишка лет семнадцати называет её, очень даже взрослую женщину, на «ты».

– Благодарствую! Федя, вынеси-ка его из-за прилавка и поставь вот тут. – Кент показал на середину торгового зальчика.

– Босс, ты слышала? – заржал Федя. – Этот хмырёнок приказывает...

– Делай, что сказано! – оборвала Крошка Рита. – И побыстрей! Мне уже надоел этот базар!

– Да нет никакого базара, босс, – засуетился Федя. – Я – пулей!

Он нырнул за прилавок и по указанию тёти Тани выволок деревянный ящик, наполненный какими-то мелкими железными изделиями.

– А теперь все отвернитесь. Или зажмурьтесь! – вовсе уж приказным тоном велел Кент.

Крошка Рита промолчала, но неожиданно возмутился Федя:

– Ещё чего!

Кент поднял руку, останавливая его:

– Дело ваше. Просто можете ослепнуть.

Тётя Таня уже в который раз поразилась, как быстро меняется Кент. То он – семнадцатилетний подросток, немного странноватый, но, в общем, в соответствии с возрастом. То – рассудительный знаток Библии, что тоже странно, тем более что за всё время ни разу не перекрестился. А то, как сейчас, – командир, отдающий чёткие приказы, однако поясняющий непонятливым опасность их невыполнения.

– У нас есть тёмные очки, – сказала тётя Таня. Она сняла в подсобке с полки картонную коробку, полную пластмассовых фильтров в разномастных оправах, и вынесла её в зал. Даша вышла за ней: ей захотелось быть поближе к Кенту.

Все выбрали подходящие для себя окуляры, Кент отмахнулся – он настраивал свой вандлер. Пальцы бегали по выступам на корпусе, по нескольким кнопкам.

– Готовы? – Кент оторвался от устройства, оглядел присутствующих, застывших в тревожном ожидании, усмехнулся: – Как говорят истинные христиане: с Богом! – и запустил вандлер.

В зале будто вспыхнуло солнце. Оранжевый луч из прибора ударил в ящик с железками и в одно мгновение раскалил их добела. От деревянных стенок ящика повалил дым, показалось пламя. Но луч погас, а пламя и дым Кент смахнул лёгким движением руки.

Железки быстро остывали, сияние тускнело, переходя из жёлтого в багровое. Все присутствующие не сводили глаз с ящика, все, кроме Кента, который с безучастным видом наблюдал за происходящим, отложив в сторону вандлер. Поэтому никто не заметил, как из-под прилавка появилась рука; пальцы крепко ухватили край дерюжки, на которой лежало устройство, потянули, и через секунду вандлера на прилавке уже не было.

И тут вдруг резко звякнул и сорвался с подвески входной колокольчик, а за спиной Феди появились Рамон и Варя.

– Полиция! – успел выкрикнуть Рамон.

У Феди оказалась мгновенная реакция: от мощного удара в челюсть полицейский кубарем покатился в угол зала и там замер.

– Ёшки-матрёшки! – вскрикнула Даша, бросилась к Рамону, стала приводить его в чувство. Она бы высказалась покрепче, но не рискнула огорчить маму.

Федя свою работу исполнял от души. Тем более что нокаут для бывшего боксёра – дело плёвое. Полицейского прикида на Рамоне не было, «ксиву» он не предъявлял, а кричать «Полиция!» любой дурак может. Это вовсе не значит быть представителем власти. Так рассудил телохранитель Крошки Риты; он даже пистолет поленился достать.

На Варю Федя не обратил внимания: подумаешь, мелькнуло кудрявое насекомое! А зря не обратил. Девчонка прыгнула ему на спину и вцепилась... нет, не в волосы, поскольку рэкетир был бритоголов, – она вцепилась в большие лопухи его ушей и крутанула их изо всех сил.

Федя взвыл, попытался стряхнуть «насекомое», но оно оказалось настоящим клещом. Варя обхватила его ногами, а уши продолжала крутить. Федя заметался, вопя благим матом; от боли и ярости он никак не мог сообразить, что делать. На помощь ему пришла Крошка Рита. Она выхватила пистолет, выстрелила в потолок, отчего Федя замер и замолчал, и прицелилась в Варю.

– А ну-ка, отцепись, гёрла недоразвитая! Отцепись, говорю, не доводи до греха.

Кто знает, что произошло бы в следующий момент, но тётя Таня вдруг развернулась и с возгласом «Хэк!» вышибла ногой пистолет из руки Маргариты. Описав дугу, оружие улетело в ящик с железками, а его хозяйка на какое-то мгновение замерла с открытым ртом. Но только на одно мгновение. Уже в следующее она ответила на выпад тёти Тани таким же финтом, и пошла потеха! Руки-ноги мелькали, как крылья мельницы: где чьи – не разобрать. Боевые выкрики сыпались с обеих сторон, сопровождая хлёсткие удары кулаками и ногами. Варя, сидя на спине Феди, даже забыла крутить его «лопухи», а сам Федя стоял на полусогнутых и только водил глазами туда-сюда, пытаясь уследить за ходом боя.

В углу пришедший в себя после нокаута Рамон порывался вскочить, но Даша удержала. Как будто знала, что не стоит вмешиваться; правда, её круглые от изумления глаза ясно говорили, что она эту «картину маслом» видит впервые.

Кент сдвинул шляпу на лоб и чесал затылок. Наверно, тоже удивлялся.

Впрочем, схватка женщин продлилась не более пары минут. Они просто выдохлись. Остановились, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Потом враз наклонились, упираясь руками в колени, – так легче и быстрее прийти в себя после большой нагрузки.

– А ты, подруга... ничего ещё... можешь, – с кривой усмешкой сказала Крошка Рита. – Сколько лет прошло, как мы ходили с тобой на курсы?

– Пятнадцать или шестнадцать... – отозвалась тётя Таня. – Только я потом вышла замуж и Дашку родила, а ты...

– Не будем о грустном, – перебила Крошка Рита и выпрямилась. – Ну, что у нас вторым номером?

– Полиция! – сипло выговорил Рамон. Он вырвался-таки из рук Даши и встал перед Федей, шаря по карманам: искал удостоверение.

Его заявление вывело Федю из ступора. Закинув правую руку за спину, он содрал с себя Варю и швырнул её на руки тёти Тани, которая как раз выпрямилась вслед за Маргаритой. Одновременно левой выполнил классический хук, и Рамон снова улетел в угол. Однако на улёте он зацепил ногой верзилу, и тот упал на одно колено, чуть не уткнувшись носом в ящик с железками.

Впрочем, в ящике уже были не железки.

– Рыжьё... – хриплым шёпотом произнес Федя. Он двумя руками ухватился за борта ящика, сунулся лицом в его нутро и оттуда заорал: – Провалиться мне, босс, это – рыжьё!!!

Федя сгрёб в ладони несколько деталек, вытащил на свет, и они заиграли весёлым солнечным цветом.

Крошка Рита схватила одну бывшую железку, попробовала на зуб.

– Настоящее! Настоящее золото!!!

Стоя на коленях, они перебирали содержимое ящика – всё было золотым. Успел стать золотым и улетевший в ящик пистолет Крошки Риты. Федя повертел его в руках, воззрился на хозяйку:

– Как из него теперь стрелять, босс? И как вы без пушки?

– Хватит и твоей, – буркнула Маргарита. – Я куплю себе другую.

Тётя Таня подобрала отлетевшую в сторону золотую поделку, что-то вроде оконного шпингалета, хотела бросить её в ящик, но не успела: Крошка Рита вырвала у неё «шпингалет», осмотрела и... отдала обратно.

– На память. – Она поднялась с колен. – Как сказано в Библии: когда у тебя будет много золота, не забудь про Господа. Ему тоже ничто человеческое не чуждо. Ты, Татьяна, сейчас для меня вместо Господа.

– Ну, хватит вам этой ерунды, чтобы убраться навсегда? – подал насмешливый голос Кент. Он по-прежнему невозмутимо стоял, опираясь спиной на прилавок, только шляпу вернул на затылок, так что рыжие вихры окружили длинное лицо, сделав его схожим с солнцем на детском рисунке.

– Федя, вставай и неси ящик в машину, – скомандовала Крошка Рита.

Телохранитель живо вскочил, ухватил ящик за борта, но не смог его даже оторвать от пола.

– Что за чёрт! Я же сто двадцать жму запросто!

– Он не сдвинется, пока не поклянётесь, что оставите всех в покое, – сказал Кент, глядя в упор на Крошку Риту.

Она правильно оценила обстановку:

– Ладно, библиофил, твоя взяла. Клянусь!

– А ты? – Кент перевёл взгляд на Федю, который всё ещё пыхтел над ящиком.

– Как босс, так и я, – отозвался тот.

И тотчас без видимых усилий оторвал ящик от пола.

– Я же говорил, что жму сто двадцать! – С радостным рёвом он буквально вывалился на улицу, где в тени кустов притаилась серо-зелёная «тойота».

Крошка Рита решительно двинулась следом, но в дверях вдруг остановилась и обернулась к Кенту:

– Лавку мы, так и быть, не тронем, а с тобой, занятный человечек, надеюсь ещё встретиться.

Помахала рукой и вышла.

Через несколько секунд негромко ревнул автомобильный мотор, и «тойота» промелькнула в распахнутых дверях, направляясь из Угорья.

– Я их упустил! – в отчаянии прохрипел из угла Рамон. – Это же преступление!

– Что у тебя с горлом? – обеспокоилась тётя Таня.

– У меня голова трещит. – Рамон поднялся, поддерживаемый Дашей и Варей, которая, к счастью, не пострадала при падении на руки тёти Тани. – Как их теперь поймаешь?!

– Они вернутся, – вздохнула тетя Таня. – Маргарита от своего... да теперь и от чужого... не отступится. Я её знаю.

– Откуда, мам?! – удивилась Даша.

– В одном классе учились. Детство у неё было – не приведи Господь! Из пьющей семьи – этим всё сказано.

Тётя Таня махнула рукой, как бы говоря: что тут теперь поделаешь! – и мимоходом погладила Варю по золотистым кудряшкам:

– А ты, девочка, молодец! Такого коня на скаку остановила!

Варя покраснела:

– Вы сами, тёть Тань, дрались, как в кино.

– Да, мам, это было обалденно! – поддакнула Даша.

– Похоже на Ади-хай пидутам кшатриев, я это когда-то в Индии видел, – сказал Кент. – В варну кшатриев женщин не принимали, но вас... фрау тётя Таня... приняли бы обязательно.

– Да вы меня просто захвалили, – махнула рукой тётя Таня. – Ой, гляньте-ка! Что-то блеснуло. – Она прошла в угол, наклонилась и подняла небольшой навесной замочек жёлтого цвета. Такие используют для запирания чемоданов и сумок. Взвесила на ладони. – Какое тяжёлое... Настоящее золото!

– Дай посмотреть? – Даша взяла замочек и, тоже взвесив на руке, отдала обратно. – Что за прикол, Кент? Фокус-покус?

– Балагулы – не фокусники, – меланхолично ответил рыжий парень. – Просто вандлер кое-что меняет в маленьких шариках, мой батя называет их атомы. Но это пустяки, главное – бандиты больше к вам не сунутся.

Тётя Таня хотела что-то сказать, но в подсобке раздался грохот, словно там упало нечто жестяное и тяжёлое, все головы повернулись в ту сторону, и навстречу тревожным взглядам явился Сева, с ног до головы обсыпанный белым порошком, похожим на муку.

– Вандлер... – сказал он и упал прямо за прилавком.

Только сейчас Кент взглянул на то место, куда положил своё волшебное устройство, и обнаружил, что оно бесследно исчезло. Вместе с дерюжкой.

Глава 7,

в которой приоткрывается личность профессора Хайдарова

– Севка! – Даша бросилась к другу и начала трясти его за плечи. Голова Севы моталась из стороны в сторону, но глаза были закрыты. – Да помогите же кто-нибудь! – обернулась Даша к маме и друзьям, столпившимся у прохода за прилавок. – Хоть чем-нибудь!

– Воды надо, – сказала Варя, и тётя Таня метнулась в подсобку.

– Кент, ты бы помог, – прохрипел Рамон. – Видишь, пацан загибается.

Кент заглянул за прилавок.

– Ничего он не загибается, лежит спокойно. Наверно, что-то на голову упало. Водой сбрызнут – поднимется. А вот тебя надо поправить. Хватит перхать!

Рамон отмахнулся: само пройдёт. Тётя Таня принесла в ковшике воды, набрала в рот и брызнула Севке в лицо. Тот попытался открыть глаза, но из-за муки на веках (а белая обсыпка, и верно, оказалась мукой) ничего не увидел и принялся размазывать её по лицу. Мука с водой превращалась в тесто, вид у паренька получился такой забавный, что Даша не удержалась и прыснула, за что получила от матери подзатыльник.

– Севка, ты что-то знаешь про вандлер? – спросил Кент. – Куда он подевался? А-а, впрочем, ладно, я и сам понял...

– Ты понял, а мы – нет, – заявила Даша. – Севка, давай информацию.

Сева произнёс медленно, разделяя слова:

– Вандлер... украл... профессор... Хайдаров... Я не смог... помешать...

– Хорош профессор! – ахнула Варя. – Теперь сбежит с вандлером...

– Не сбежит, – сказал Рамон. – А сбежит – поймаем.

Он продолжал хрипеть, и Кент потянул его в сторону:

– Давай помогу.

– Это я должен тебе помочь – надо вора поймать, – воспротивился Рамон. – Я же полицейский...

– Знаю: ты – полицейский... городовой... А профессор этот никуда не денется. Включить вандлер на золото он не сумеет, там комбинация сложная, значит, и золота не получит...

Кент говорил с Рамоном, как взрослые разговаривают с капризными детьми, – негромко, успокаивающе, а сам водил пальцами по его горлу, проглаживал вверх-вниз. Ему так оказалось удобно, потому что Рамон был выше на целую голову.

– Ну вот и всё. – Кент отступил и осмотрел Рамона. – Остальное – в порядке. Ну-ка, скажи что-нибудь. Или, – он усмехнулся, – спой.

Рамон кашлянул и пропел:

– А-а-а... – Прислушался к себе и мотнул головой. – Нет, петь не буду. Пока не буду. А так – всё прошло. Надо же! Как это у тебя получается?

– Как-как-перекак! Откуда я знаю? Само собой получается. Это батя, куда ни придём, книжки разные читает, объяснения ищет – почему то, почему сё. Слов понахватался! Кванты-шкванты, фейки-швейки... Где-то частицу Бога нашли – выдумали тоже: частицу Бога! – так у него праздник был с песнями. Даром что невидимый, а живее всех живых. А вот дедушка наш говорил: надо жить и радоваться, что живёшь. Ему сочинитель один подсказал... Эразм или Рабле, не помню: я ещё мальчишка был.

Рамон вытаращил глаза:

– Но Эразм и Рабле, если не ошибаюсь, жили где-то лет пятьсот назад. Я в какой-то книжке читал, ещё в школе.

– Я и говорю: маленький был, не помню.

– Не валяй матрёшку! – сердито сказала Даша. – Столько не живут!

– А сколько же тебе лет? – спросил Сева, уже приведённый тётей Таней в относительный порядок

– Точно не знаю, – скромно ответил Кент. – Давно со счёту сбился.

– Ну хотя бы приблизительно, – попросила Варя. – У тебя же есть метрика.

– Что это за штука такая – метрика? – удивился Кент.

– Это бумага, где записаны день, месяц и год твоего рождения, – пояснила тётя Таня. – Свидетельство. По нему паспорт выдают, когда четырнадцать лет исполнится. Вот Дашка недавно получила. У тебя уже должен быть паспорт.

– Нет у меня паспорта, – вздохнул Кент. – Да и ни к чему он: ещё потеряю. При переходе иногда так тряханёт – еле-еле отдышишься.

– При каком переходе? – насторожилась Даша.

– Да при обычном, – пожал плечами Кент. – Батя говорит: хронофазовом. Тоже словечко! А проще – из одного мира в другой. По времени. Или по месту.

– И часто вы так переходите? – полюбопытствовала Варя.

– Когда как... – Кент вдруг прислушался к чему-то внутри себя и заспешил: – Домой мне надо. Фрау тётя Таня, я железок набрал – как раз на новый вандлер хватит. Сколько это стоит?

– Что ты, что ты! – замахала она руками. – Ты же нам так помог! Спасибо тебе огромное!

Она вдруг низко поклонилась. Кент покраснел, распихал железки по карманам, которых у него оказалось необычно много, и спросил:

– Ну, я пойду?

– Подожди, Кент, – сказал Рамон. – У меня вопрос. Если всё, о чём ты говоришь, правда, то почему ты так неосторожен? Рассказываешь, делаешь! Ведь из-за одного лишь золота люди разум теряют и могут на куски порвать.

– Ну, про золото ни бандюки, ни профессор трепаться не станут, – заметила Даша. – Им это невыгодно. А нам Кент просто доверяет.

– Доверяю, – кивнул Кент и улыбнулся. – Вы все – хорошие люди.

– А про другие миры и времена я бы ещё послушала, – вставила Варя.

– Кент, твои папа с мамой не будут против, если мы как-нибудь к тебе рухнем? – спросила Даша. – Варя, Севка и мы с Рамоном? Рамон, тебе же хочется?

Рамон только кивнул, а Кент, уже на ходу, бросил:

– Рухните. Ежели не боитесь.

И исчез. В стене.

Глава 8,

в которой глава угорьевской полиции хочет убить приятеля

Начальник Угорьевского отделения полиции Кузьма Петрович Владыкин, по прозвищу Шериф, очень любил петь под гитару, и пел, надо сказать, неплохо. В узком кругу, для собственного удовольствия. Вот и этим июльским вечером, изнывая от жары и радуясь, что за день в Угорье не случилось ничего криминального, Шериф расположился в своём кабинете на потёртом диване с гитарой в руках. На деревянном подлокотнике дивана стояла запотевшая банка безалкогольной «Балтики» (Шериф, в отличие от многих коллег, не любил пиво «с градусами»). В маленьком холодильнике выстроились в очередь не меньше десятка таких же, дома Кузьму Петровича никто не ждал – чего ещё желать для полного счастья уставшему от беспокойной жизни человеку средних лет?

Владыкин и не желал. Отхлёбывая время от времени прохладной жидкости из мягкой жестянки, он лениво перебирал струны и мурлыкал песенку, сочинённую однажды по его просьбе Рамоном:

Ах, деньги, деньги! Где их раздобыть —

с утра меня одно желанье гложет.

Пятёрку за день заработаю, быть может,

решив шекспировское «бить или не бить».

Следует заметить, что текст песенки, несмотря на шутливый тон, был настоящим «криком души» Кузьмы Петровича. Пару лет назад любимая супруга Шерифа заявила, что она бесконечно устала от постоянной нехватки денег (а денежное довольствие главы отделения полиции действительно не приносило ни сил, ни бодрости), и уехала в Благолепинск. Тогда-то Шериф и попросил Рамона сочинить что-нибудь о деньгах.

Ах, деньги, деньги! Даже буквари

«Мы не рабы» твердят, а денег рабство,

скрывая от людей своё коварство,

влечёт, влечёт к себе, что там ни говори, —

глотнув в очередной раз из банки, спел Кузьма Петрович и перешёл к самой любимой части песни – припеву:

«Не в деньгах счастье, – говорят, – а в их количестве».

И это верно, чёрт меня возьми!

Ведь сколько нужно их отдельно взятой личности?

Да чтоб хватало на пивко наличности

без унизительной с домашними грызни.

Как ни был Кузьма Петрович увлечён пением, его чуткое ухо уловило лёгкий скрип, и в следующую секунду гитара отлетела в угол дивана, а в сторону двери уже глядел ствол табельного пистолета главы угорьевской полиции.

– Руки вверх!

– Но-но-но, Шериф!

Человек в дверях поднял одну руку, поскольку вторая была занята каким-то свёртком.

Владыкин, не опуская пистолета, окинул взглядом фигуру – от белой бейсболки и тёмных очков до шортов и кроссовок – и опустил оружие.

– Входите, входите, профессор Хайдаров. Рад видеть вас в добром здравии.

– А я-то как рад! – с изрядной долей сарказма произнес профессор, проходя в кабинет и кладя свёрток на стол. – Особенно после встречи с рэкетирами.

– О-о! Неужто у вас хотели отнять вечный двигатель?

– Шутить изволите, Шериф. А между тем рэкет в Угорье чувствует себя весьма вольготно.

– Это вы шутите, профессор. С тех пор как вы уехали учиться в университет, а я – в школу милиции, о рэкете в Угорье никто и не вспоминал.

Владыкин хохотнул и спрятал оружие в кобуру под мышкой.

– Тогда и слова-то такого не было, – в том же тоне отозвался Хайдаров. – Просто взламывали киоски – и всё! Денег это, как ты помнишь, приносило мало, но и они были нужны...

Шериф посмотрел на гитару, сиротливо лежащую в углу дивана:

– Они и сейчас нужны. Даже больше, чем тогда.

Он взялся за потеплевшую пивную банку, глотнул содержимого, поморщился и бросил её в корзину. Встал с дивана, достал из холодильника пару свежих ёмкостей, протянул одну Хайдарову, другую открыл сам, сдул вылезшую пену, глотнул жидкой прохлады и лишь после этого продолжил:

– Чего тебе понадобилось в Угорье, Эйнштейн?

– Не забыл мое школьное погоняло? – Хайдаров тоже с удовольствием приложился к пиву. – Вернёмся к рэкету, дядя Стёпа. Я весело провёл полчаса в лавочке «Тодасё». А потом туда явились Крошка Рита и громила Федя Боксёр. Знаешь таких? Она только что из тюрьмы и сразу пошла по той же борозде...

– Что же они могли урвать в этой жалкой лавчонке?

– Ты присядь, Кузя, не то грохнешься с дяди-Стёпиной высоты – костей не соберёшь. – Хайдаров и сам уселся на стол возле свёртка, любовно погладил его, попивая прохладительный напиток.

Владыкин с удивлением посмотрел на него, но совету последовал, потому что рост его, и верно, соответствовал дяди-Стёпиному – не меньше двух метров, и падать не хотелось. Даже в переносном смысле.

– Ну, выкладывай свою сенсацию. Чем они поживились у тётки Тани?

– Взяли не меньше тридцати килограммов чистого золота, полученного из железа с помощью вот этого энергопреобразователя.

Шериф с минуту смотрел на профессора, который освободил устройство от дерюжки и теперь нежно прижимал его к груди.

– Что-то я не въезжаю, – сказал, наконец, глава угорьевских сил правопорядка. – Ты меня за дурака держишь или сам полный идиот?

– Я бы сказал, – ухмыльнулся Хайдаров, – да ты насмерть обидишься.

– Но-но! – грозно приподнялся Владыкин.

– Ладно уж, сиди. Ты вот такие гвозди видел? – Профессор вынул из кармана натуральный четырёхдюймовый гвоздь, только жёлтого цвета.

Шериф взял, прикинул вес и покрутил головой: тяжёл, однако. С сомнением глянул на приятеля.

– Ты на зуб, на зуб попробуй, – посоветовал тот.

Шериф ухватил острый конец гвоздя крупными зубами, крепко тиснул и... откусил. Уколов язык, как-то по-детски ойкнул и выплюнул откушенное на ладонь. Гвоздь оказался жёлтым насквозь.

– Убедился? – торжествующе спросил Хайдаров. – Час назад он был железным!

– Неужто правда золото? – внезапно севшим от волнения голосом произнёс Шериф. Он вскочил, выхватил у профессора преобразователь и ощупал со всех сторон. Руки его дрожали. – Из железа? С помощью этой штуки?!

– Осторожней, чёрт возьми! – вскричал Хайдаров. – Ещё нажмёшь не на то!

– Да тут нажимать не на что – ни крючка спускового, ни клавиши! Кнопки какие-то... Где ты его украл? Не сам же превращал железо в золото?!

– Если бы сам... – проворчал Хайдаров. – И не смей обо мне говорить «украл». Я всё-таки профессор!

– А я – майор полиции и знаю, что и профессора воруют. И не только в юности.

– Да пошёл ты... – Хайдаров спрыгнул со стола и забрал у майора прибор. – Я к тебе как к другу, а ты...

– Ладно, ладно... друг! Не украл, а одолжил. У кого? Кто, кроме рэкетиров, был в лавке? Кто превратил железо в золото?!

– В лавке был некий Кент Балагул, парнишка лет шестнадцати-семнадцати. В подсобном помещении скрытно находились я и школьник Сева. Его подружка убежала за полицией и привела в лавку полицейского... того, который поёт в кафе...

– Ромку Величко?

– Возможно. Но они появились уже после того, как всё случилось. Ну... после превращения железа в золото. Меня с мальчишкой тоже можно исключить. Остаётся Кент Балагул.

– Ну ты прямо Холмс! Такая дедукция! А кто такой Кент, да ещё и Балагул? – Шериф хотел ехидно усмехнуться, но вдруг посерьёзнел. – Постой, постой... Балагулы... Балагулы... Усадьба у Тихого омута...

– Про усадьбу эту, помню, отец говорил: проклятое место... – задумчиво произнёс Хайдаров. – И всё время прибавлял: мол, в Тихом омуте черти водятся.

– Вот именно – черти! Да мы же с тобой бывали там. Сколько нам тогда было? Десять? Двенадцать? Помнишь, воздух голубым светился, шарики горящие летали?.. Я, уже в милиции, пару раз туда съездил. И знаешь, дом, конечно, обветшал, но не так чтобы очень, а двор чистый, будто каждый день метут, и бурьян не растёт.

– А шарики летают?

– Шариков не видел. Значит, говоришь, Кент Балагул... парнишка... Железо в золото превращает... – бормотал Владыкин, меряя кабинет шагами вдоль и поперёк. – Забавно... Откуда же у него такая машинка и как она работает?

Профессор повертел в руках прибор:

– Наверное, использованы интегральные схемы, квантовые преобразователи... Но откуда берётся энергия? Её же требуется невероятное количество! Неужели прав Никола Тесла и эфир существует?

– Какой там ещё Никола? – недовольно морщась, спросил Шериф. – Новый фигурант?

– Тесла – великий сербский учёный, – тоном лектора объявил Хайдаров. – Леонардо да Винчи двадцатого века! Он говорил, что вокруг нас эфир, а в нём скрыт неисчерпаемый океан энергии – надо только уметь её извлекать.

– Эфир – это который под нос суют, чтобы кого-то вырубить?

– Под нос суют другой эфир, а про этот великий Менделеев говорил...

– Говорить все умеют, – сварливо прервал Шериф, – а золото делает какой-то мальчишка. И если он может запросто скинуть бандюкам тридцать кэгэ, почему не подарить нам хотя бы по килограммчику? Или по два? А?

– Как ты это себе представляешь? Принесём ему эту штуковину – извините, мол, прихватили по ошибке...

– Ты прихватил. По глупости.

– Может, и по глупости. Но и возвращать – глупо! Будем пробовать сами. Если не получится, тогда что-нибудь придумаем. Есть у тебя что-то железное?

– Железное? – задумался Шериф. – Сейф есть... Вот шкаф железный...

Хайдаров отрицательно мотнул головой:

– Куда мы денемся с золотым шкафом? Давай чего помельче.

– Наручники есть. Годятся?

– Пожалуй, годятся. Давай их сюда.

Майор открыл упомянутый шкаф и достал пару наручников. Положил на стол. Игнатий Васильевич начал нажимать на кнопки, планки, выпуклости на корпусе прибора. Кузьма Петрович следил за этими манипуляциями с нарастающей тревогой, и, как оказалось, не напрасно. При одном из нажатий что-то щёлкнуло, послышался свист, быстро перешедший в вой, затем гул. Тональность его понижалась, а громкость росла. Владыкин схватился за уши и сам заорал, видимо, от боли. Хайдаров беспорядочно елозил пальцами по корпусу преобразователя, пытаясь остановить звуковой натиск, и он вдруг прекратился. Но не прекратились вопли Шерифа, а к ним присоединились и другие – с улицы. Хайдаров выглянул в окно и увидел, как взрослые люди мечутся, схватившись за голову, и голосят, голосят...

– Странно, – сказал профессор. – Такое впечатление, что у всех одновременно заболела голова.

– Заболела?! Ты это называешь «заболела»?! – Владыкин хищно заозирался, явно стремясь найти что-нибудь тяжёлое. Но на глаза ничего подходящего не попадалось. Тогда он грохнул об пол подвернувшийся под руку стул для посетителей, да грохнул так, что тот рассыпался на детали, схватил ножку и ринулся на Хайдарова. – Убью, сукин ты сын!..

Профессор, не дожидаясь, пока глава полиции исполнит своё обещание, помчался от него вокруг стола, крича:

– Ты рехнулся! Я-то при чём?

Владыкин остановился, глаза его сверкали, по лицу струился пот:

– О-ох, это же невыносимо...

– Но у меня-то ничего не болит! – тяжело дыша, сказал Хайдаров.

– Тем хуже для тебя. Скажу людям, кто это устроил, и тебя распнут. Я сам буду гвозди вбивать в твои руки и ноги! Мерзавец!

Игнатий Васильевич, бегая вокруг стола, прибор из рук не выпустил и сейчас вдруг приложил его к уху.

– Вибрирует... Слушай, Кузьма, я, кажется, понял, в чём дело. Это – инфразвук. Он вызывает головную боль и панику. На меня он не действует – почему, не знаю...

– На тебя не действует, потому что у тебя мозгов нет. Выключай эту хрень, не то я разобью её о твою голову!

– Как?! Как я выключу?!

– А вот так! – Владыкин выхватил прибор из рук приятеля и грохнул его о стол.

Вылетели какие-то железки, и всё прекратилось.

– Уф-ф! – Шериф плюхнулся на диван. – Как хорошо-то, господи!

На улице тоже стихло.

– И что теперь делать? – спросил профессор, уныло глядя на останки волшебного устройства.

– Что делать, что делать! – Кузьма Петрович развёл руками и зацепил гриф гитары, лежащей в углу дивана. Пальцы сами ухватили его, гитара вмиг оказалась на коленях, и струны зазвучали в тон бодрым словам: – Искать Балагула и добывать золото.

А вслед за тем глава Угорьевского отделения полиции запел в полный голос:

Но деньги – деньги! Мне без них – нельзя:

ведь я не травка – солнышком питаться.

Они нужны мне, чтобы вновь и вновь пытаться

от них избавиться. И это – жизнь, друзья!

Игнатий Васильевич слушал, приоткрыв рот от удивления: никогда прежде он не замечал за старинным приятелем склонности к вокалу.

А Шериф, закончив сольное выступление, отложил гитару и заключил со вздохом:

– Может, и домашние у меня снова появятся.

Глава 9,

в которой усадьба у Тихого омута принимает гостей

Слушать шёпот звёзд Даша, Варя и Сева отправились в усадьбу у Тихого омута. Решили совместить приятное с полезным. Рамон не смог – дежурил по отделению. Правда, он предлагал не спешить, а позже поехать вместе, но после событий в магазине и случившегося вечером того же дня всеобщего сильнейшего приступа головной боли, который внезапно начался и столь же внезапно кончился (Севка, кстати, немедленно связал его с исчезновением вандлера), им не терпелось во всём разобраться. По возможности. Взрослым, естественно, никто ничего не сказал.

Два километра на велосипедах по малоезженой просёлочной дороге – без грязи, пыли и колдобин – не езда, а сплошное удовольствие. Даже та мелкая колея, что была оставлена колёсами любителей пикников, поросла густой муравой, а за полкилометра от усадьбы и вовсе кончилась. Людей пугала нехорошая слава этого места, замешенная на чёрных слухах о чертовщине; образ колдовского убежища дорисовывали ветвистые дубы по обеим сторонам дороги на последнем полукилометре. Они образовывали сводчатый, довольно сумрачный тоннель, и приехавшие на весёлый отдых горожане, заглянув в не обещавшую уюта «трубу», предпочитали сворачивать к песчаным солнечным косам Сандайки. Там можно было искупаться, и рыбки поудить, и костерок разложить, и мангал установить для ароматных шашлычков.

Поскольку прослушивание звёзд, по предположению Севы, могло затянуться до полуночи и даже позже, тётя Таня отпустила Дашу под клятвенное слово юного рыцаря жизнь положить ради безопасности прекрасных дам. Варя же просто отпросилась у своей бабушки переночевать у подружки. Правда была тут одна неувязка: они предварительно не договорились с Кентом о ночёвке. Однако Севка уверенно заявил, что в большущей усадьбе наверняка найдётся уголок для приюта и что-нибудь более-менее мягкое для подстилки.

– Кент говорил, что Балагулы помешаны на добрых делах, вот мы и проверим, – заключил он.

Как бы то ни было, к дубовой аллее они подъехали, когда солнце уже ушло за кромку леса и под сводом ветвей сгущались сумерки. Несмотря на вечер, всю дорогу до «тоннеля» их овевал сухой и жаркий ветерок, а тут из тёмной глубины вдруг пахнуло плотной прохладой и сыростью. Ребята остановились в нерешительности.

– Как же мы в темень такую поедем? – спросила Варя. – Там же повороты могут быть или корни из земли торчать. Сверзишься с велика и что-нибудь себе сломаешь.

– Подумаешь! – фыркнула Даша. – Тоже мне, проблема, ёшки-матрёшки! Ножками пойдём.

– У меня вообще-то фонарик есть, – сказал Севка, – хотя тут он вряд ли поможет.

И словно в ответ на его слова, в «тоннеле» появился свет. Он напоминал лунный и проникал в аллею сквозь сплетение ветвей, придавая дороге меж дубов таинственно-сказочный вид. Притом освещения хватало, чтобы разглядеть под ногами даже отдельные травинки.

– Только воя волков не хватает, – поёжившись, сказала Варя.

– Опять ей неладно! – рассердилась Даша. – То темно, то волков не слышно! Это же Балагулы! Осветили нам дорогу – уже хорошо! Поехали!

Она первая прыгнула в седло и нажала на педали.

– Ты, Даша, последнее время стала какая-то не такая... – огорчённо сказала Варя, догнав подругу. По хорошо освещённой дороге ехать рядом было легко, Сева приотстал, так что разговор мог быть как бы секретным.

Даша глянула искоса:

– Какая не такая?

– Ну-у... – Варя замялась, подыскивая слово. – Дёрганая, что ли.

– Что, так заметно?

– Я заметила...

– Знаешь... – Даша оглянулась на Севу, далеко ли он, и вполголоса произнесла: – Мне кажется, на меня Кент влияет.

– Да ладно! – забывшись, громко воскликнула Варя. И добавила, уже гораздо тише: – А как же Рамон?

– Да я не в том смысле, – досадливо откликнулась подруга. – Понимаешь, когда Кент рядом, во мне начинает что-то ворочаться, словно кто-то внутри ищет выход... Ладно, потом скажу. Мы уже приехали.

Тесовые ворота были распахнуты. Ребята с удовольствием воспользовались возможностью на полном ходу влететь во двор и, не сговариваясь, лихо затормозить у высокого и просторного крыльца.

Крыльцо сияло свежеоструганными плахами ступенек. По ним туманно-радужными полосами скользил свет больших шаров, плавающих в воздухе на разной высоте. Новые резные столбики поддерживали двускатную крышу крыльца, от них в обе стороны, огибая крыльцо, протянулись перила на фигурных балясинах.

– Ух, какой коллаб! – восторженно воскликнула Варя.

Дашка только взглянула на неё, ничего не сказала, но Варя поняла упрёк и помотала головой: больше не буду!

– Ничего себе! – пробормотал Сева. – А ведь сплошная гниль была!

Даша тоже озиралась с неменьшим восторгом. Не прошло и полуминуты, как на крыльце материализовались хозяева. Материализовались – так по-научному выразился бы Севка, а для девочек они просто появились «из ничего».

На верхней ступеньке стояли Кент и высокая черноволосая женщина со строгим лицом; в ней ребята узнали его маму. Но стояли они не рядом: между ними оставалось пустое место, как раз ещё для одного человека.

– Там, наверное, папа Кента, – шепнула Варя Даше.

Её шёпот услыхали все Балагулы. Кент невольно посмотрел на пустоту возле себя – пустота хохотнула. Сара Балагул кивнула, добродушно улыбнулась и сказала:

– Добро пожаловать в наш дом. Друзья Иннокентия – наши друзья, а Балагулы друзьям всегда рады.

Она повела рукой, разноцветные шары взлетели выше и разгорелись ярче, осветив скрытые до того сумерками стены дома из толстых брёвен, распахнутые настежь большие окна в узорчатых наличниках и множество разнообразных лесных птиц, рассевшихся по карнизам. Из-за угла дома выглянул и скрылся олень с большими ветвистыми рогами. Варя успела заметить, что на его голове сидела и держалась лапками за отростки рогов рыжая белка с большим пушистым хвостом. «Интересно, как она смотрелась бы на плече папы-невидимки», – подумала Варя и в то же мгновение увидела ещё одного зверька, словно висящего в воздухе между Кентом и его мамой. От столь неожиданного исполнения желания Варя хихикнула, и зверёк исчез.

Между тем на приветствие надо было как-то отвечать. Ребята неуклюже поклонились, а Даша сказала:

– Кент, извини, что не предупредили, у тебя же телефона нет.

– А нам он и не нужен, – снова улыбнулась Сара Балагул. – Мы без телефона узнали о вашем приезде. Проходите в дом, будем чай пить. Или вы хотите осмотреться?

– Хотелось бы, – сказал Сева и смущённо кашлянул.

– Кент, – строго сказала хозяйка, – проведи гостей по усадьбе, покажи, расскажи...

– ...что сочтёшь нужным, – добавил голос из пустоты. – Но не увлекайся. А то я знаю: у тебя язык...

– Ладно, ладно, – перебил Кент. – Языки у нас с тобой одинаковы.

Он отвёл ребят в сторону, спросил вполголоса:

– Ну, чего вам тут осматривать? Двор как двор: свинарник, коровник, курятник – ничего интересного.

– А курей и прочих ты этим... вандлером вырастил? – иронически поинтересовалась Даша.

– Ну да. Не веришь – можешь посмотреть.

– Чего на них смотреть? То ли я дома не насмотрелась!

– А как вы так быстро с ремонтом управились? – спросил Сева.

– Да звери помогли. Батя с ними запросто ладит.

– Какие звери? Откуда тут звери? – тревожно оглядываясь по сторонам, поинтересовалась Варя.

– Да разные, их в лесу полно. Медведи... бобры...

– Ой! – тихо вскрикнула Варя и невольно прижалась к Кенту. Тот, успокаивая, обнял её за плечи, но тут же отстранился.

Варя с усмешкой взглянула на него:

– Опять обознался?

Кент покраснел, но ничего на это не сказал.

Они вернулись к крыльцу. Сара Балагул по-прежнему стояла наверху.

– Ну, всё посмотрели? Пойдёмте в дом, самовар уже заждался.

– А звёзды потом послушаем, ежели захочется, – добавил Кент. – Они тут не шепчут – орут!

Даша хотела спросить, откуда он знает про шёпот звёзд, но вовремя прикусила язык: если Кент запросто проходит сквозь стены и вот так, из ничего, появляется на крыльце, то узнать чужие мысли для него, да и для всех Балагулов, – плёвое дело!

– Правильно, деточка, – неожиданно подтвердил голос из пустого места. – Мысли человека обладают огромной энергией и ловятся очень даже легко. Любой человек может научиться – надо лишь захотеть и потренироваться. Желание и тренировка – главные правила в любом деле.

Ребята, хоть и догадывались, что невидимка может быть рядом, всё же почувствовали себя не очень уютно, словно вдруг обнаружили, что кто-то их подслушивает.

– Так вы всё-таки папа Кента, да? – голос Вари дрогнул: не каждый же день доводится разговаривать с невидимкой.

А тот хмыкнул:

– Что-то я не помню, называл ли он меня когда-нибудь папой. Батей недавно назвал – и на том спасибо. А то всё – «фатер», «фатер»...

– Я же не виноват, – смутился Кент, – что мы по разным странам шатаемся и на разных языках говорим. По-английски, к примеру, ты вообще не папа, а дэд.

Ребята засмеялись, оценив шутку Кента.

– А как мы должны вас называть? – деловито осведомилась Даша. – Мы же не можем обращаться: «мама Кента», «папа Кента».

– Ну, меня зовут Сара, мужа моего – Яков, – ответила хозяйка.

– А отчества?

– А-а, ну да, теперь и отчества полагаются. По именам отцов. – Сара задумалась. – Знаете, их сложно выговаривать. Зовите просто: Яков Иванович, Сара Ивановна. – И спохватилась: – Ой, что ж мы опять встали? Проходите, гости дорогие!

...Чаепитие было поистине сказочным. Чашки с блюдцами сами выстраивались в очередь к начищенному до блеска самовару, краник открывался, наполняя их кипятком, расписной заварник добавлял ароматной заварки, и чашки, не расплескав ни единой капли, приплывали по воздуху на положенные места. На столе было полно всяческой вкуснятины – ешь не хочу! Плетёные корзиночки с различной сдобой не пустели: стоило взять пирожок или шанежку, как тут же на их месте появлялись новые. После второй выпитой чашки Сева вдруг сказал:

– А вы, Сара Ивановна, можете о вашей семье рассказать? Про нас-то вы наверняка уже всё знаете, – Сара и Кент дружно кивнули, – а мы про вас – ничего.

– Это у нас батя мастер байки сказывать, – усмехнулся Кент. – Заслушаетесь!

И верно, заслушались. По научно-историческим байкам Якова Ивановича выходило, что Балагулы под разными именами существуют аж со времен мифической войны богов и титанов.

– Это для нынешних людей она мифическая. А для наших прадедов была настоящая до ужаса! – рассказывал невидимка. – Американцы у вас вон две атомные бомбы сбросили, и ваш мир уже семь десятков лет о том поминает, а в те поры боги ими, как мячиками, швырялись. Титанам да им самим хоть бы хны, а людям человеческим досталось по самую маковку. Вот тогда и сбросили такую бомбу на город, в котором жили наши прадеды. А после войны тем, кто остался жив, боги наказ дали: смотрите, мол, что получается, в мире и так много зла, потому творите лишь добро. Даже драться запретили. Мой прадедушка получил наказ от самого Сéвеса. «Чем больше добра сотворишь, – сказал Севес, – тем дольше жить будешь».

– Севес – это уж не Зевс ли? – не удержался от уточнения Севка.

– Ну, Зевсом его потом греки прозвали. Меня тогда ещё не было, я родился в начале другой войны, Троянской.

– Это что же, вам больше трёх тысяч лет?! – ужаснулась Варя. Она очень быстро считала в уме.

Все Балагулы дружно рассмеялись.

– Всё относительно, – загадочно ответил Яков Иванович.

– Не бойся, детка, – ласково сказала Сара Ивановна. – Мой муж не Кощей Бессмертный.

– Слава богу! – облегчённо выдохнула Даша. Она тоже заметно испугалась.

– Кощеем звали батиного батю, – пояснил Кент. – Моего дедушку. Он сейчас спит где-то в Британии.

Севка поперхнулся чаем и закашлялся. Кент постучал ему по спине, останавливая кашель. Севка вытер выступившие слезы.

– А сколько тогда вашему сыну? – обратился он к Саре Ивановне.

– Иннокентию? – Она пошевелила губами, считая, потом махнула рукой. – Да мы как-то и не думали.

– Вот я и говорю: всё относительно, как у Эйнштейна, – добавил батя. – Молодой он ещё, несмыслёныш.

– Смыслёныш я, – обиделся Кент и встал. – Ну что, пойдём ко мне звёзды слушать?

Ребята разом вскочили, поблагодарив за угощение.

– Посидели бы ещё, – огорчилась Сара Ивановна. – У нас редко гости бывают.

– Очень редко, – вздохнул невидимка Яков Иванович. – Вы, юные господа, – первые за последние двести лет. И чего вам звёзды слушать? Они же все об одном говорят: знай, своими планетами хвастаются.

– Ёшки-матрёшки, они, что ли, живые? – остановилась Даша.

– Разумеется, живые, – подтвердил Яков Иванович.

– И наша Земля – тоже?!

– А как же! Живее всех! Во всех своих ипостасях.

– Это в каких? – мгновенно заинтересовался Севка. – У нашей планеты есть разные ипостаси?

– Батя! – предупреждающе произнес Кент. – Это лишнее.

– Ой, да вы идите, идите, – заторопился невидимка. – В другой раз обскажу. А я покуда полицмейстера вашего да профессора послушаю. Разговоры у них интересные. Энергичные! Всё про вандлер да про вандлер, который ты, сынок, прошляпил.

Глава 10,

в которой астрофон проявляет себя с неожиданной стороны

Кент провёл ребят в свою комнату на втором этаже, щелчком пальцев зажёг светло-зелёный шар под потолком. Высветилась очень скромная обстановка: деревянная кровать, покрытая лоскутным одеялом, стол на четырёх толстых ногах и две табуретки. На стене висело единственное украшение – нарисованный на листе бумаги портрет удивительно красивой золотоволосой девушки с зелёными глазами. Вместо окна была наполовину застеклённая дверь, она вела на ограждённую перилами площадку – что-то вроде террасы. За нею мрачной стеной чернел ночной лес, над которым висела полная луна. Никаких огней – ни праздничных разноцветных, ни самых обычных уличных – в лесу не просматривалось.

Даша глянула туда, поёжилась и уселась на кровать. Варя примостилась рядом и уставилась на портрет; чем дольше она на него смотрела, тем знакомее казалось лицо красавицы. И наконец вспомнила. Похожий рисованный портрет, вернее, фотографию портрета она видела в альбоме бабушки. На вопрос Вари «Кто это?» бабушка небрежно ответила: «Кто-то из наших предков. Кажется, немка. У нас же в роду и немцы были. – Сравнила портрет и Варино лицо, добавила: – Ты на неё чуть-чуть похожа». Не бог весть какая информация, подумаешь, кто-то из предков. Варя не придала ей значения и почти забыла, а вот сейчас она всплыла в памяти.

Кент заметил Варин интерес, спросил:

– Что, нравится?

– Кто это?

– Одна знакомая ведьма, – небрежно ответил Балагул. – По памяти нарисовал.

– Ведьма?! И ты сам нарисовал?! – изумилась Даша.

Кент с удовольствием кивнул и спросил промолчавшую Варю:

– Правда, на тебя похожа?

– Есть немного, – согласилась Варя и поинтересовалась: – Где ты её откопал?

– Встретилась там, – неопределённо махнул рукой Кент. – В Германии.

У Вари ёкнуло сердце: ведьма! в Германии! Только этого не хватало! Но она постаралась не показать своего волнения, хотя внутри всё затрепетало: уж не родственница ли обнаружилась? И нет ли в ней самой чего-нибудь от ведьмы?

Спросила как бы вскользь:

– Это ты с ней меня путал?

Кент смутился:

– Ничего удивительного. Я её видел всего однажды, а вы, и верно, похожи.

– А ты не знаешь, случаем, способности ведьмы могут передаваться через поколения?

– По женской линии могут. – Кент подозрительно посмотрел на Варю, на портрет на стене. – Думаешь, она имеет к тебе отношение?

– Всё может быть, – ответила Варя и отвернулась, прекратив разговор.

Тем временем Севка сел за стол и вытащил из сумки, висевшей через плечо (он с ней не расставался даже за чаепитием), коробку с астрофоном и приёмник.

– А куда же ты их подключишь? – спросила Даша. – Тут же нет электричества. И аккумулятор не взял!

– Даш, ты чего? – удивилась Варя. – Как это нет электричества? А откуда тут освещение? Да Кент, наверное, сам как электростанция! Правда, Кент? Щёлкнет пальцами, и всё заработает.

– Даже то, чего нет, – добавил Севка. – А мне что-то подсказывает попробовать вот так.

Он подключил астрофон к приёмнику, потом дотянулся до осветительного шара, благо рост позволял, и... воткнул в него вилку электропитания. Девочки ахнули, Кент посмотрел на Севку с нескрываемым удивлением, однако ничего не сказал.

Шар слегка потускнел, зато у приёмника появились признаки жизни: звенящий писк, прерывистое шипение... Севка подкрутил ручку настройки, и вдруг из динамика послышались голоса.

– Это... что?! Это звёзды... разговаривают? – прерывистым шёпотом спросила Варя.

Севка пожал плечами, а Даша насмешливо заявила:

– Что-то голоса у них уж больно знакомые.

И верно, голоса в приёмнике очень походили на те, что ребята только что слышали за столом. Да и раньше – на вышке. Варя бросила быстрый взгляд на Кента, но тот в полном обалдении замер, глядя на приёмник, и, похоже, ни на кого не реагировал.

А из приёмника доносился обычный семейный разговор. Сара Балагул пеняла сыну:

– Кент, мальчик мой, я понимаю: тебе захотелось покрасоваться перед красивой девицей. Но на глазах у всех превращать железо в золото! Так неосторожно! Что о тебе могли подумать?!

«Это ты, что ли, красивая девица?» – шепнула Варя Даше на ухо и прыснула туда же. Даша отодвинулась и покрутила пальцем у виска. Да ещё головой осуждающе покачала: ты, мол, дурочка и не лечишься.

– Там этот учёный профессор из губернии вандлер умыкнул, – сердито сказал Яков Балагул, – и сбежал, тать бесстыжий... Быстрее лани бежал, быстрей, чем заяц от орла!

– Что ж ты не вмешался? – обиженно отозвался Кент. – Как укор чинить, так первый, а как пóмочь оказать – не дождёшься.

– Интересно знать: что бы подумали обычные люди, вмешайся в это дело невидимка?

– Интересно другое, – сказала Сара Ивановна. – Что профессор будет делать с вандлером? Пожалуй, всё железо в округе пустит на золото. Вот чем твоё доброе дело оборачивается, сынок.

Сквозь шипение приёмника послышался басовитый смешок.

– А ты, отец, чего посмеиваешься? – рассердилась Сара. – Не мог ребёнку подсказать лишний раз, что нельзя нам, Балагулам, высовываться...

– А то я не знаю! – Это Кент. – Но ведь дедуля учил, что добро рождает добро, что надо помогать людям... Вот он бы за меня заступился.

– Дедуля неизвестно когда проснётся, – вздохнула Сара. – А люди сильно изменились. Они и раньше-то были не ангелы, а теперь даже самые лучшие больше думают о себе...

– Чему их учат, о том и думают, – снова хохотнул Яков.

– Ну чего тут смешного?! – окончательно возмутилась Сара.

– Извиняюсь. Это я представляю, что будет, если профессор всё-таки включит вандлер.

– А что будет? – насторожился Кент.

– Понимаешь, Кент, я тоже заглянул в эту лавку, когда вы там собачились, и слегка подправил нашу машинку. Да уж, кое-кому теперь не позавидуешь! – уже откровенно захохотал отец.

– Ну-у, ты, батя, кажись, перестарался... Слышите, какой в городе гвалт поднялся? На голову жалуются!

– Ай да профессор! Включил-таки! Вот что значит учёный человек!

– О-ох, что отец, что сын – одна семейка!

– Надеюсь, вандлер стараниями бати никого не убьёт!

– Разве я похож на убийцу?

– С той поры, как тебя сожгли на Гревской площади, – вздохнула Сара Ивановна, – ты вообще ни на кого не похож. Каким ещё боком это нам выйдет?! Как аукнется?!

– Я туда пойду исправлю, – заявил Кент. – Что они мне сделают? В Америке бы повесили, так уже было однажды. А в России линчевать не принято. Изобьют – потерплю. Главное – доброе дело сделать!

– В России на кол сажали. Но ради доброго дела можно и кол потерпеть, – снова хохотнул отец. – Дольше проживешь.

– А тебе, батя, стыдно должно быть! Пользуешься своей невидимостью и в ус не дуешь. – Послышался звонкий шлепок. – Мам, чего он дерётся?!

– Старших надо уважать, – объявил Яков Иванович, – невзирая на лица.

– Тем более что отца сожгли из-за нас с тобой, – добавила Сара.

– А дедуля сказывал: батя по глупости попался...

– Дедуля, конечно, прав, – вздохнул Яков. – Как всегда.

– Нет, не прав! Не прав! – возразила Сара. – Ты же меня и детей спасал, о себе не думал. Пойдём, мой хороший!

Послышался скрип половиц: родители уходили.

– Мам, ты вот видишь батю, а я нет. Почему? – спросил Кент вдогонку.

– Любил бы, как мама, увидел бы, – ответил Яков, удаляясь.

– Любил бы... – проворчал Кент. – Я, может, тоже кого-то люблю.

На этом разговор оборвался, осталось только шипение и лёгкое посвистывание в приёмнике.

Некоторое время все молчали.

– Нехорошо получилось. Как будто мы подслушивали. Ой, как нехорошо! – виновато произнесла Варя, ни к кому, в общем-то, не обращаясь.

– А мне понравилось, – заявила Даша. – Сев, представляешь, как тебе полиция будет благодарна! С астрофоном они любое преступление расщёлкнут, как орешек.

И вдруг!..

– Это что же за машинка у тебя такая, уважаемый Сева? – «Живой» голос Якова Ивановича оказался таким громким, что все вздрогнули. – Неужто сам сделал?

– Батя, ты что тут делаешь?! – завопил Кент. – Мог бы и объявиться!

– Да погоди ты с пустяками! – видимо, отмахнулся отец. – Тут чудо научное! Слушать прошлые разговоры – такого даже мы не умеем! Как ты это сделал, парень? А?

– Я не знаю... – растерянно глядя на астрофон, произнёс Севка. – Я просто... хотел повысить чувствительность... и, наверно, переборщил.

– Ничего себе, переборщил! Настроиться на тончайшие вибрации эфира и перевести их в слышимый диапазон – это тебе не дурацкую болтовню звёзд ловить!

– А можно на нормальный язык перевести? – раздражённо спросила Даша. – Для особо одарённых.

– Да, объясните, пожалуйста, – попросил Севка.

Кент промолчал, а Варя просто кивнула.

– Объясняю. – В голосе невидимки появились интонации учителя. – Всё, что в мире – в этом или каком другом – происходит, не исчезает, а сохраняется в вибрациях эфира. И звуки, и изображения. Сохраняются они слоями. Сева подключился к самому свежему, верхнему слою. Если он придумает, как подключаться к более глубокому прошлому... к истории... Но это вряд ли возможно.

Невидимка помолчал, и этим воспользовалась Варя:

– А что такое эфир?

– Эфи-ир? – немного смущённо протянул Яков Иванович. – Ну... как тебе сказать... по-простому... это среда, в которую погружены все миры Вселенной и всё сущее в этих мирах... живое и мёртвое...

– А дедуля говорил, что мёртвого нет, – возразил Кент. – Всё – живое, только каждое живое по-своему. И камни, и деревья...

– Дедуля, конечно, прав, – согласился отец. – Но не стоит так глубоко забираться. В общем, наш вчерашний разговор в этой комнате сохранился, и машинка вашего друга его повторила. Я и спрашиваю: как ему это удалось?

– Ёшки-матрёшки, он же гений! – торжественно объявила Даша. – Он будет великим учёным!

– Он – индиго! Новое поколение гениев! – в тон ей добавила Варя.

– Да ну вас! – покраснел Севка. – Сами вы индиго!

– А зачем ты воткнул вилку в светоносный шар? – вдруг спросил Яков Иванович.

– Не знаю. Кто-то в голове сказал: «Воткни». Я и воткнул.

– А позволь, я проведу лёгонькую проверку твоей головы?

– Да пожалуйста...

– Только ты не дёргайся, сиди спокойно. Всё будет хорошо.

Сева выключил астрофон и сложил руки на столе. Волосы на его голове пошевелились, словно их сначала взъерошили, а потом пригладили. Девочки, внимательно следившие за тем, что происходит, заметили, как менялось выражение Севкиного лица. Да не только выражение – менялось и само лицо. Сначала оно было округлым и безмятежным, но с каждой секундой удлинялось и становилось суровей и суровей, как у взрослого мужчины, обременённого тяжёлыми заботами. Черты грубели и заострялись, глаза словно погрузились в глубокие ямы и потемнели. Изменились и волосы на голове: до того светлые и слегка вьющиеся, они выпрямились и порыжели, стали похожими на волосы Кента.

Напуганная этими изменениями, Варя вцепилась в руку Даши, но и та была напряжена ничуть не меньше.

А вот Севка, похоже, ничего не замечал. Сидел не шелохнувшись, глядя куда-то вдаль поверх голов своих подруг. И – молчал.

Кент тоже молчал, хотя едва ли не подпрыгивал на табуретке от нетерпения. Ему хотелось вмешаться, однако прерывать отца он побаивался.

Так продолжалось несколько минут. И вдруг – закончилось! Лицо Севки мгновенно приняло прежнее мальчишеское выражение, он зашевелился и как-то криво улыбнулся девочкам. А те дружно и так шумно вздохнули, словно всё это время боялись дышать.

– Ну, что ты там нащупал, батя? – сразу же завопил Кент. – Чего молчишь?! Ты, вообще-то, здесь или уже смылся?

– Здесь я, никуда не смылся. – Голос Якова Ивановича показался слишком серьёзным и даже растерянным. – Просто не знаю, что сказать...

– Что есть, то и говори! – потребовал сын. – Не испугаемся. Верно, ребята?

Ребята энергично закивали.

– Ну ладно... – сдался невидимка. – Только учтите, я могу ошибиться... Нужна тщательная проверка...

– Да не тяни! – рассердился Кент. – Какая ещё проверка? Ты же учёный!

– Все мы учёные – яблоки мочёные... Так вот, по результатам моего довольно поверхностного обследования Всеволод... как твоя фамилия? – неожиданно обратился Яков Иванович к Севе.

– Вы же, наверное, знаете. Дегтярёв.

– Значит, Всеволод Дегтярёв вроде бы является... потомком кого-то из наших.

– Кого-о?! Каких наших?! – дружно вскрикнули все присутствующие.

– Точно не скажу... Ты, Всеволод, что-то видел, когда я тебя обследовал?

– Видел... – неуверенно подтвердил Сева. – Обрывками... Какие-то аппараты летающие... очень странные, на башни похожие... и на пирамиды.

– Виманы?

– Не знаю... Может, и виманы... как по телевизору иногда показывают... про древние цивилизации.

– Ну вот! Точно из наших! Потому и способности у него вроде твоих, Иннокентий!

– Батя, ты можешь внятно и толково объяснить?

– Ежели бы ты столько лет дурака не валял, а учился...

– Ну вот, опять завёл старую песню! Сам не знаешь, вот и увиливаешь.

– Да, сомнения есть, но... В общем, ребятки, дело такое... Я вам про бомбу сказывал, много народу тогда погибло, но, слава богам, не все. Выжившие получили многолетие... почти бессмертие и большие способности, вот как у нас, например. Среди выживших был человек... сейчас бы сказали «инженер-конструктор», а тогда говорили «умелец», который и придумал эти виманы, на которых боги летали...

– Так он был не Балагул? – разочарованно перебил Кент.

– Нет, но всё равно он был из наших. Звали его, кажется, Йона. Да, Йона.

– А откуда ты знаешь, кто из наших, а кто – нет? – не отставал Кент.

– У наших в голове есть некий признак, отметина, по которой можно опознать. Детей, внуков Йоны так и прозвали йонами. Одно время их было довольно много, но жизнь каждого длилась недолго, самое большее – двести лет. И мы думали, что они все вымерли, а вот поди ж ты!..

– А может, Севка вовсе и не потомок Йоны, – сказала Даша. – Может, просто совпадение, а он сам по себе – гений!

– Может, и совпадение, – согласился Яков. – Но есть у него в голове этот признак, правда уж больно расплывчатый... Впрочем, возможно и обратное: то есть это просто признак изобретателей. Наверно, потому и машинка у него получилась! Йоны все были изобретателями!

– А много ваших тогда выжило? – спросила Варя.

– Почему ты спрашиваешь?

– Так, может, ещё потомки найдутся. Сейчас у нас столько объявилось этих... экстрасенсов, целителей разных, ясновидящих... Даже ведьмы водятся.

– Я так думаю, – заявил Кент, – ежели они творят добро и не за деньги, то, пожалуй, – наши. Но, наверно, есть и настоящие потомки. – И почему-то посмотрел на Варю.

О шёпоте звёзд никто даже и не вспомнил.

Глава 11,

в которой Рамон защищает честь угорьевской полиции

Роман Величко и два его сослуживца, лейтенант Егоров и сержант Чирков, были вызваны «на ковер» к Шерифу. Ковра как такового, правда, не было – они чинно сидели за лёгким столиком, приставленным к тяжёлому двухтумбовому столу начальника, и поглощали не самое вкусное блюдо – «распеканку» по поводу полного отсутствия сведений о местонахождении рэкетиров Маргариты Овсянко по кличке Крошка Рита и Фёдора Пичугина по кличке Федя Боксёр.

После налёта на магазин «Тодасё» упомянутые рэкетиры как сквозь землю провалились. Зато по всему Угорью бурно распространились слухи об огромном золотом кладе Емельяна Пугачёва, якобы спрятанном в окрестностях городка. Его называли «клад Пугача».

Легенда о кладе бытовала в народе давно, возможно, со времён восстания Пугачёва. В ту пору отряды повстанцев разграбили несколько богатейших имений неподалёку от Угорья, истребив на корню хозяев, но вскоре в панике отступили под натиском суворовских солдат. А богатства исчезли. Сам Емельян Иванович и близко к Угорью не побывал, но молва связала награбленные ценности почему-то с его именем, а сокрытие оных – с угорской землей. И слух этот время от времени всплывал на поверхность, будоража падких на лёгкую поживу граждан. Вот и сейчас, едва кто-то краем уха услышал о происшествии в магазине тёти Тани, как его тут же связали с «кладом Пугача», и страсти закипели, грозя выплеснуться за пределы возможного. Стихийный митинг, собравшийся возле магазина, требовал подробностей. Однако тётя Таня наотрез отказалась говорить на эту тему, назвав событие чьей-то глупой шуткой и посоветовав особо рьяным активистам из числа безработных заняться каким-нибудь общественно полезным делом. Однако митингующие не вняли её доводам, а выбрали и отрядили на разведку в усадьбу у Тихого омута группу из пяти человек во главе с Иваном Коробейниковым. Их поход был назначен на следующее утро, сбор – у магазина.

Обо всём этом Шерифу доложил руководитель группы поиска рэкетиров лейтенант Егоров. За что и получил нагоняй.

– Не тем занимаешься, лейтенант, – громыхал майор Владыкин. – Где рэкетиры и где клад Пугача? Что между ними общего? Что ты мне вместо конкретных сведений о преступниках подсовываешь протухшие слухи? В общем, так. Идите с Чирковым и выполняйте задание. Даю два дня. Величко я забираю на другое дело.

Когда за Чирковым и Егоровым закрылась дверь, Владыкин вышел из-за стола и наклонился над удивлённым Романом. Голос его из громыхающего вдруг стал задушевным и почти ласковым:

– Ты почему, собачий сын, не доложил мне о происшествии в магазине Антоновых? А? – Парень дёрнулся, чтобы вскочить, но тяжёлая длань начальника на плече придавила его к жёсткому сиденью стула. – Ну да, о рэкетирах сообщил, а о золоте?

– Я подумал, что это гипноз, – хмуро сказал Роман. – Ну, Кент Балагул хотел помочь тёте Тане избавиться от рэкета и «отвёл глаза», будто бы откупился золотом.

– «Отвёл глаза»? Рэкетирам или всем, кто был в магазине?

– Всем, – вздохнул Роман. – Наверно, так полагается при гипнозе. А чего об этом докладывать? Мне Боксёр ещё и челюсть свернул. Ладно, Кент вправил...

– Что же это за чудо-юдо такое – Кент Балагул?! Он и гипнозом владеет, и челюсти вправляет... А может, золото – вовсе и не гипноз, а самое что ни на есть всамделишное?

– Не знаю. Я его больше не видел.

– Кента или золота?

– Ни того ни другого.

– Ясно. – Владыкин отпустил плечо Романа, походил по кабинету. Остановился возле железного шкафа, в котором обычно хранилось табельное оружие полицейских, открыл его и заглянул внутрь. Спросил, не высовывая головы из шкафа: – А Кент после всего, что было, ничего больше не делал, не говорил?

– Челюсть мне вправлял, что-то говорил, но я не помню – больно было.

– Ну-ну... – Шериф вытащил из шкафа какой-то свёрток, положил перед Романом: – Разверни.

В свёртке оказалось металлическое устройство, похожее на израильский автомат «узи» (Роман видел их в кино), и отдельно несколько деталек и пружинок.

– Знаешь, что это такое? – спросил майор.

Роман отрицательно мотнул головой:

– Впервые вижу.

– Эта штука принадлежит Кенту Балагулу. По недоразумению она попала в руки моего друга профессора Хайдарова, и теперь мы хотим её вернуть владельцу.

– Вы хотите, чтобы это сделал я? Без проблем.

– Нет. Мы хотим вернуть сами...

– Тогда при чём тут я? Возвращайте.

– Какой ты, Рома, ершистый! – досадливо поморщился Шериф. – Не хотим мы в усадьбу идти, бывал я там, нечистая она. Ты с Балагулами знаком, вызвал бы Кента на стрелку... то есть на встречу... а дальше мы уж сами...

– Вы в усадьбе бывали, а я – нет. Что там и как – не знаю... Хотя... вообще-то припоминаю... Кент в магазине после налёта говорил, будто какую-то штуку у него украли. Наверно, эту.

– Что ты хочешь сказать? – насторожился майор.

– А то, что профессор ваш – мелкий уголовник, и его надо не покрывать, а сажать в КПЗ.

– Но-но-но! – закипел Шериф. – Профессор вором быть не может по определению. Это во-первых. Во-вторых, он уроженец Угорья, единственный за всю нашу историю профессор. Вдумайся в это слово: ПРОФЕССОР! С него пылинки надо сдувать, а не в каталажку сажать. И в-третьих, он – мой друг, с детства, можно сказать, не разлей вода!

– А как же честь мундира? Что вы мне говорили, когда в полицию принимали? Честь российского полицейского хранить как зеницу ока! А сами дружбу с воришкой водите...

– Не догоняешь? Повторяю: это недоразумение. Игнатий Васильевич просто полюбопытствовал... Впрочем, чего я тебе, мальчишке, объясняю? Ты же, кроме своих песенок, ничего не видишь, а мог бы заглянуть чуть дальше. – Последние слова Владыкин произнёс с таким явным намёком, что Величко посмотрел на него с любопытством. Майор не обманул его ожиданий и продолжил: – Ты же мечтаешь свой «Хайтек» вывести из Угорья – в Благолепинск, а может, и в столицу. Понимаю, большие бабки нужны, и мне почему-то кажется, что Балагулы могли бы поспособствовать...

Роман опустил голову. Шериф разбередил его самую сокровенную мечту – вырваться из их медвежьего угла. Он был готов уехать даже один, без группы, но помешали непредвиденные обстоятельства: сначала в тайге бесследно пропал отец-охотник, от этой утраты слегла мама, понадобились деньги на лекарства, ну и так далее... А тут Кент со своим золотом из железа. Как было бы здорово получить его буквально из ничего, не нарушив ни одного закона! Правда, он понятия не имел, сколько вообще нужно этого «презренного металла» для раскручивания группы, но полагал, что хватило бы и того количества, которое государство отдаёт нашедшему клад, то есть четвёртой части. Ведь поимка рэкетиров с золотом равнозначна находке клада! Ему и в голову не приходило, что можно просто попросить Кента помочь, а тот вряд ли откажется от доброго дела...

Начальник, не будь дурак, сразу же уловил изменение в настроении молодого полицейского.

– Так что скажешь, Рома? – вкрадчиво спросил он. – Будешь защищать честь мундира или...

– Ладно, – тряхнул головой Роман. – Кента я вызову. А профессор всё-таки обыкновенный вор! А вор, как сказал товарищ Жеглов, должен сидеть в тюрьме.

– Не переживай. Каждый получит по заслугам.

Шериф сказал это столь веско и внушительно, что у Романа мурашки пробежали по спине.

Глава 12,

в которой разведка забывает о задании, а Рамон опаздывает

Разведка, отряжённая митингом, собралась, согласно уговору, к открытию магазина, то есть в 10 часов утра. Рамон пришёл чуть пораньше и вызвал из дома Дашу. Та появилась заспанная и недовольная, но, увидев Рамона, мгновенно преобразилась в весёлую и приветливую хозяйку:

– Заходи, Рамон, чаю попьём, а то и молочка холодного.

– Спасибо, Даш, некогда. Дело к тебе серьёзное.

В двух словах он обрисовал миссию разведки и своё задание. Услышав, что Рамон хочет попросить у Кента немного золота для группы, Даша просияла:

– Ёшки-матрёшки, и как это нам в голову не пришло? Дело-то верное!

– Не знаю, верное или нет, но сейчас в усадьбу отправятся наши доморощенные разведчики, вынюхивать насчёт «клада Пугача», да и про золото уже что-то знают. Я пойду с ними, Шериф приказал вызвать Кента в город для разговора. А тебя я прошу: сейчас же садись на велик и гони к Тихому омуту – предупреди Кента и остальных.

– Эх, не договорились мы с ним о связи... – посожалела Даша. – Они-то нас слышат, а мы их нет. А при чём здесь «клад Пугача»?

– Потом, потом... Езжай побыстрей!

Только Даша умчалась, тут и «разведчики» подоспели. Коробейников удивился, что с ними пойдёт полицейский, но Величко объявил, что действует по приказу начальника ОВД, и назревающий протест завял, не раскрывшись.

Иван, между прочим, взял с собой свой рыбацкий набор, намереваясь после выполнения основной задачи заняться в омуте любимым делом.

До дубовой аллеи шли весело, перебрасываясь шутками, вспоминая анекдоты и забавные случаи, связанные главным образом с излишним усердием по части выпивки. Не забывали про рыбалку и рыбаков.

Рамон помалкивал, немного отстав и поглядывая вперёд, – надеялся, что вот-вот появится Даша и лихо промчится мимо, победно помахав рукой.

Однако Даша не появилась.

Тревожная пичужка клюнула Рамона в сердце и улетела, оставив болезненное ощущение: с Дашей что-то случилось! А тут и «разведчики» вдруг остановились, затоптались, оглядываясь назад, на пройденный путь, словно засомневались, правильно ли идут. Но Иван Коробейников замахал руками, заговорил быстро-быстро:

– Голавли там во-от такие! Сетку рвут! На всех хватит!

– Так мы вроде как не за рыбой шли, – подал голос один из «разведчиков».

– Да ты что, просто забыл... – зашумели остальные. – Ванька всю дорогу рассказывал, сколько он этих красавцев навытаскивал! Это ж Тихий омут! Там этих голавлей видимо-невидимо! Верно, Рамон?

Рамон кивнул, ничего не понимая.

– Видал? И полиция рыбки не гнушается. Так что правильной дорогой идём, товарищи!

В результате «разведчики», не дойдя до дубовой аллеи метров двести, свернули на хорошо протоптанную тропинку, ведущую к Сандайке, и отправились на рыбалку во главе с Коробейниковым. Рамон приотстал и, видя, что на него никто не обращает внимания, вернулся на дорогу к усадьбе.

Первое, что ему попалось на глаза во дворе, был Дашин велосипед, валявшийся возле высокого крыльца. А крупный кабанчик, шумно хлебавший пойло из корыта, и десяток кур, гулявших возле сарая, вообще напомнили подворье Антоновых.

Ни Балагулов, ни Даши поблизости не было. «Может быть, все в доме?» – подумал Рамон и шагнул к крыльцу.

– Даша-а!.. – позвал он на всякий случай. – Ке-ент!

– Их здесь нету, – басовито сказал кто-то почти над самым ухом. Да так громко, что Рамон вздрогнул. Однако сразу спохватился: это же «фатер»-невидимка! Из рассказа ребят о посещении усадьбы он даже знал, как зовут папашу Кента.

– Здравствуйте, Яков Иванович, – сказал Рамон в ту сторону, откуда раздался звук. Хотя совершенно не был уверен, что старший Балагул всё ещё находится именно там. Как он знал из книг и кино, невидимки частенько запутывают своё местонахождение.

– И тебе не хворать, – отозвался невидимка, действительно, с другой стороны. И вежливо осведомился: – Что привело юного городового в наши пенаты?

Роман Величко в школе числился в хорошистах, однако, что означает слово «пенаты», помнил смутно. Кажется, что-то связанное с русскими художниками. Но то, что невидимка Яков Иванович запросто применяет его, вызывало уважение и делало необидным называние российского полицейского «городовым», да ещё и «юным».

– Даша должна была предупредить Кента, что его хочет видеть мой начальник, – объяснил Рамон. – По-моему, он постарается заставить его делать золото из железа.

– Даша предупредила, но ты опоздал, наш юный друг. Кента и Дашу похитили...

– Кто?! Как?! Когда?! – заметался Рамон.

– Кто? Парочка бандитов, охотников за золотом. Как? Набросили сеть, связали и утащили. Когда? Двадцать две с половиной минуты назад.

Невозмутимые ответы «фатера» окончательно вывели Рамона из себя.

– А почему вы им позволили это сделать?! – заорал он.

– Не кричите, юноша, этим вы никому и ничем не поможете. Иннокентий виноват – пусть теперь сам и выпутывается. Впрочем, ему не впервой. Помнится, во время Гражданской войны в Соединённых Штатах Америки...

– Мне наплевать на Гражданскую войну в Штатах! И Кент мне до фонаря! Даша в опасности! – Рамона трясло от ярости. – Куда они отправились?!

– Точно не скажу, но предполагаю: туда, где много бросового железа.

– Металлолома?!

– Вот-вот, девушка так и сказала: металло... лома. Есть тут где-нибудь свалка этого металло-лома? – Якову Ивановичу, видно, очень понравилось слово: он даже выговаривал его раздельно, словно пробуя на вкус.

Однако Рамону было не до этих тонкостей. Он размышлял.

– Свалка? Свалка... Да, есть километрах в пятнадцати свалка старых сельхозорудий. Там раньше был машинный двор, а когда колхозы и совхозы накрылись медным тазом, туда свезли негодную технику и бросили.

– Вот! Там, скорее всего, и надо искать. Под медным тазом.

Но Рамон уже не слушал. Подхватил Дашин велосипед, прыгнул в седло и нажал на педали.

Глава 13,

в которой майора и профессора накрывает мгла

Полицейский уазик неторопливо катил к Тихому омуту. За рулём, как обычно, восседал Шериф, профессор с остатками преобразователя в свёртке устроился рядом.

Глава полиции рассудил, что Роману полностью доверять не стоит: очень уж не понравилось, что подчинённый не доложил о золоте. Утаил – значит, что-то задумал, недаром так быстро сдался и согласился вызвать Кента. И какой из этого следовал вывод? Что делать? Да всё просто – использовать эффект неожиданности. Роман зовёт Кента на встречу с майором и профессором, отвлекает внимание, а тут они сами – как снег на голову. С предложением: вот вам, господа хорошие, выбор: либо золотишко на стол, либо арест за незаконное производство драгметалла. А? Каково?!

Владыкин даже не скрыл ухмылки, когда заметил, как профессор огорчился, что не он придумал столь простой и гениальный ход.

– Это тебе не лекции унылые читать сонным студентам, – сказал он, назидательно подняв палец. – Тут головой думать надо.

Перед въездом в дубовую аллею майор свернул на обочину, остановил машину и прислушался.

– В чём дело? – забеспокоился Игнатий Васильевич.

– Шум у реки какой-то подозрительный. Надо посмотреть.

– Да нам-то какая забота? Не будем отвлекаться.

– Не понимаешь ты ничего, Эйнштейн, – сказал Кузьма Петрович, вылезая из машины. – Я представляю власть, а у власти одна забота: чтобы во всём и всегда был порядок. Власти лишний шум не нужен. Айда поглядим. В усадьбу ещё успеем.

– Никуда я не двинусь. – Хайдаров уселся поудобней. – Тебе приспичило свою власть показать – ты и иди. – И добавил с сарказмом: – Шериф!

– И пойду! – Владыкин сердито хлопнул дверцей и зашагал по тропинке, ведущей к реке.

Едва он скрылся за кустами, из дубовой аллеи вынырнул велосипедист и на большой скорости промчался мимо уазика. Хайдаров узнал молодого полицейского. «Резвый, однако, – подумал он. – Видать, исполнительный. Так торопится начальству доложить, что и нас не заметил».

А ещё подумал профессор с долей злорадства, что эффект неожиданности провалился, но Шериф об этом узнает, только приехав в усадьбу, а ему, Игнатию Васильевичу, надо спокойно продумать дальнейшую линию поведения.

И он начал усиленно размышлять, предполагая разные варианты, однако так ни к чему и не пришёл до самого возвращения майора. Наверное, не хватило фантазии: всё-таки Игнатий Васильевич был простым профессором общей физики.

А Кузьма Петрович вернулся в состоянии злого веселья.

– Представляешь, – говорил он, неспешно ведя уазик по дубовой аллее, которая, казалось, вся была пронизана золотым сиянием солнечных лучей, – эти горе-разведчики напрочь забыли, зачем направлялись в усадьбу. Наловили рыбы, развели костер, уху варят и песни орут. Самое смешное – без спиртного! Ни водки, ни пива! Даже банки энергетика – и того нет! Просто им весело. Ни выпить с ними, ни оштрафовать! Как тут не обалдеть?!

Владыкин говорил, а Хайдаров слушал и молчал, ласково поглаживая преобразователь. Он нацеливал себя на великие дела, перед которыми заботы глубоко провинциального майора казались ничтожными.

Неожиданно в аллее резко потемнело, и майор ударил по тормозам. Профессор слетел с сиденья вперёд головой, стукнулся лбом в ветровое стекло, уронил с колен прибор и разразился таким потоком ругательств, что приятель разинул рот.

– Слушай, Игнат, – серьёзно сказал он, когда тот выдохся и замолчал, – тебе надо докторскую диссертацию защищать, по обсценной лексике.

– Откуда ты слова-то такие знаешь – «обсценная лексика»? – зло спросил Хайдаров. – Из курса школы милиции? Из «Википедии»? У вас тут и интернета-то нет!

– Книжки люблю читать. Ладно, оставим тему. Интересно, почему вдруг так стемнело? Время-то обеденное, и туч вроде бы не наблюдалось.

– А гляди – впереди какое-то голубое свечение. У ворот.

До ворот было недалеко, и перед ними действительно разлилось голубое марево. Оно охватило не только сами ворота, но и ограду, уходящую в стороны.

– Смотри, смотри, – испуганно сказал профессор, – оно движется к нам! Это же мгла, как у Стивена Кинга, сейчас из неё монстры полезут. Давай задний ход! Скорей!!

– Да не заводится, чёрт побери!! Бежим!!

Они выскочили из машины, но не сделали и двух шагов, как голубые волны окутали их с ног до головы, заставив развернуться и, размеренно переступая, двинуться к усадьбе.

Монстров не наблюдалось, да и мгла как будто начала рассасываться.

– Озоном пахнет, – принюхался профессор. – Как при высоком напряжении или после грозы.

– Чушь собачья! У Балагулов нет электричества. А воздух и тогда светился, забыл?

– Тогда не так. И шарики летали. А это похоже на защитное поле. Может, потому так резко и потемнело.

– Как на базе инопланетян? – поинтересовался Владыкин.

– Интересная мысль. Стоит подумать.

Они вошли в широко раскрытые ворота усадьбы. На крыльце дома появилась высокая черноволосая женщина.

– Что вам угодно, господа? – спросила она суровым голосом. – Я вижу, вас что-то напугало.

– Эта голубая мгла... – повёл рукой Хайдаров. – Видимо, у вас защитное поле?

– Мгла? Поле? – нахмурилась хозяйка. – Тут лес, никакого поля нет. Это просто вечерний туман.

– Как – вечерний? – сердито сказал майор. – Сейчас обеденное время.

– А вы посмотрите на часы. Сейчас уже восемь пополудни. У нас темнеет рано.

Майор и профессор взглянули на наручные часы, потом изумлённо друг на друга. Было чему изумляться: часы показывали точно 8 часов.

– Убедились? Так что вам угодно?

– А кто вы? – спросил профессор.

– Я – хозяйка усадьбы, Сара Балагул.

– Мы хотели поговорить с Кентом Балагулом, – сказал майор. – Это, полагаю, ваш сын.

– Иннокентия здесь нет. Его и барышню Дашу похитили охотники за золотом. Увезли туда, где много бросового железа...

– Свалка металлолома! – воскликнул профессор. – Кузьма, есть у вас поблизости свалка – машин, старой техники?

– Есть. На колхозном машинном дворе.

– Едем! Поскольку Кент в руках Крошки Риты, он в реальной опасности. Преобразователя-то у него нет!

Хайдаров решительно зашагал обратно к воротам. Владыкин задержался.

– Скажите, Сара, вы... действительно инопланетяне? – запинаясь, спросил он.

– Ино... кто?! – изумилась она.

– Ну, эти... пришельцы...

– Кузьма, поторопись! Чего застрял? – позвал Хайдаров.

– Да, да... А впрочем, это успеется, – пробормотал майор и почти бегом направился к уазику.

Сара Ивановна смотрела им вслед:

– Пришельцы... ушельцы...

– Бродяги! – громко сказал невидимка. Он, конечно, был рядом, на всякий случай. – Вечные безродные бродяги. Пройдусь-ка я до той свалки. Сдаётся мне, Кенту серьёзная помощь потребуется.

Мотор уазика завёлся, как говорится, с пол-оборота. В узкой аллее да при вечерних сумерках майор развернулся с немалым трудом, но стоило машине двинуться по дороге домой, как сквозь спутанные ветви пробились солнечные лучи, и ехать стало легко и просто.

Владыкин мельком глянул на часы и от неожиданности резко затормозил. Стрелки на циферблате показывали 2 часа 15 минут.

То же самое было на часах Хайдарова.

Майора прошиб холодный пот.

– Вот чертовщина! – пробормотал он и оглянулся на усадьбу. Там снова клубился голубой туман.

– Я же говорю: защитное поле. Элементарная физика! – тоном превосходства заявил профессор. – Давай жми на газ!

Глава 14,

в которой появляется голавль с браслетом

Поздним вечером того же дня к Антоновым постучался Иван Сергеевич Коробейников. Шёл он с рыбалки, с Тихого омута; в заспинном рюкзачке, как обычно, нёс улов. Рюкзак был брезентовый, практически непромокаемый. Иван Сергеевич набивал его почти до половины мокрой травой, складывал на неё пойманную рыбу, а сверху закрывал той же зеленью. Упакованная таким образом добыча до самого дома оставалась будто бы только что пойманной.

При хорошем улове Коробейников, как правило, заходил к Антоновым на огонёк, делился добытым. Они с Сергеем Андреевичем были если не друзья, то уж точно добрые приятели. Татьяна по-быстрому чистила и бросала на большую сковороду свеженинку, и вскоре по кухне начинали бродить умопомрачительные запахи, на которые обязательно появлялась из своей комнаты Дашка. Она обычно в это время уже спала, но ароматы подобного жарева могли поднять кого угодно.

На этот раз визит оказался необычно поздним, да и Коробейников не торопился выложить добычу на кухонный стол. Антоновы терпеливо ждали, пока он рылся в глубине рюкзака, переглядывались, как бы молча говоря: не иначе чем-то хочет удивить старый приятель. И не ошиблись. Хотя Иван вытащил всего лишь голавля, причем не столь уж большого, но тем не менее Сергей Андреевич и Татьяна Егоровна на какое-то время потеряли дар речи. Было от чего! Чуть дальше грудных плавников туловище рыбы плотно охватывал браслет. Явно золотой, с цветными каменьями по периметру – красными, жёлтыми, синими, зелёными... Голавль шевельнулся в руках Ивана, и стены и потолок обрызгало разноцветными каплями.

Все шумно вздохнули.

– Вот, – как-то жалобно сказал Коробейников, – выловил на свою голову.

– Это почему же «на свою голову»? – машинально спросил Сергей Андреевич.

– Так ведь узнает народ – всё перевернет, всё вверх ногами поставит. И мне в первую очередь не поздоровится, и от омута ни черта не останется. – Иван печально поник головой.

– А ты никому не говори, – сказала Татьяна Егоровна.

– Шила в мешке не утаишь. Скажут: «клад Пугача» нашёлся. Каждому по золотинке, скажут: так, мол, Пугачёв завещал.

– Ну, Пугачёв никому ничего не завещал, – рассердился Сергей Андреевич. – По крайней мере, мы об этом не знаем. Это во-первых. Во-вторых, если браслет – часть какого-то клада, нашедшему полагается приличный процент. Точно не помню, кажется, четверть суммы...

– Подожди, Серёжа, – перебила Татьяна Егоровна. – Чего ты сразу взялся за шкуру неубитого медведя? Кстати, Ваня, а где были твои разведчики? Ведь вы отсюда всей оравой в усадьбу направились?

– Какие разведчики, в какую усадьбу? – удивился Коробейников. – Ты что-то путаешь. Мы на рыбалку пошли. За часок наловили ведро. Мужики свой улов испекли на костре, схомячили и пошли по домам. А я остался ещё посаковать. И при первом же заводе – нате: фраерок в браслете.

Сергей засмеялся. Иван уставился на него:

– Ты чего?

– Да нет, – махнул рукой приятель, – не бери в голову. Просто смешно сказал. А вообще, может, «клад Пугача» и не выдумка вовсе. Может, он в омуте и лежит. А голавлик рылся в иле да и подхватил браслет на свою голову.

Получился нечаянный каламбур, и Татьяна Егоровна тоже засмеялась. Улыбнулся и Коробейников, но как-то криво, неохотно.

– Омут большой, глубокий и вода в нём мутна, – покачал он головой. – Нырять придётся и по дну руками шарить.

– Погоди нырять, – сказал Сергей Андреевич. – Мы же с тобой два мастера, что-нибудь да придумаем.

– Давай рыбу-то пожарим, – вмешалась Татьяна Егоровна. – Браслет снимем. Заодно и находку обмоете.

Она потянулась за голавлем, но Иван вдруг остановил:

– Тань, что это у тебя на руке? Краска бронзовая, что ли? Иль, не дай бог, заболела?

Татьяна Егоровна посмотрела на руки – пальцы и часть правой ладони были словно покрашены чем-то жёлтым, на левой кожа оставалась нормальной, розовой.

– Да нет, не болит. Только чешется немного. Сама недавно обнаружила, но что это – понятия не имею. Может, краска какая, может, пыльца цветочная с ноготков... Они здорово пылят! Да ты не волнуйся, я не заразная.

Татьяна Егоровна забрала голавля, сняла браслет и отдала Ивану, а после принялась за готовку жарева. Мужчины продолжили рассматривать находку, попивая холодный квасок собственного, Сергея Андреевича, изготовления.

Когда же на стол была водружена сковорода, полная жареной рыбы, а к ней эмалированная миска с исходящей паром варёной картошкой, посыпанной резаным луком и прочей огородной зеленью, Иван вдруг сказал:

– А чтой-то Дашки нынче нет? Что ли, спит уже?

Антоновы переглянулись. Они так привыкли к самостоятельности дочери, к её отлучкам то к Севке, то к Варе, то ещё куда-то, что им и в голову не приходило обеспокоиться её отсутствием. Однако Татьяна Егоровна вспомнила, что где-то около обеда приходила Варя, а чуть позже – Сева. Оба спрашивали Дашу. Выходит, её у них не было – так куда же тогда направилась непоседливая дочь?

– Она утром на велике умчала, – сказала Татьяна не столько Коробейникову, сколько мужу, который в середине дня приехал из Благолепинска и Дашу не видел. В глазах его она уже уловила настороженность. – Рамон пришёл, что-то ей сказал, она подхватилась и укатила. Даже без завтрака.

– Ну, если Рамон, тогда ладно. Рамон её в обиду не даст, – облегчённо сказал Сергей Андреевич.

– Так-то оно так, – покачал головой Коробейников. – А где сам Рамон?

– Так это тебя надо спросить, – почти набросилась на него Татьяна. – Вы же все вместе к омуту направились!

– Вместе? – удивился Иван. И тут же снова опечаленно поник головой. – А-а, ну да... Он шёл за нами... какое-то время шёл... а потом исчез... куда-то...

Неожиданно со стороны магазина послышался глухой удар, будто на пол уронили что-то тяжёлое.

– Пойду гляну, – поднялся из-за стола Сергей Андреевич.

– Я с тобой, – вскочила Татьяна Егоровна, но муж усадил её на место и сунул в руки найденный браслет.

– Сиди любуйся, я и один управлюсь. Иван, развлеки.

– А вдруг – воры?! – не унималась Татьяна Егоровна.

– Да что там воровать? У тебя даже сигнализации нет.

Сергей Андреевич снял с гвоздя ключи и вышел в ночь. Назад он уже не вернулся.

Когда после десяти минут тревожного ожидания муж не появился в доме, Татьяна Егоровна решительно достала из шкафчика кухонный топорик и шагнула к двери. Сидевший до того безучастно, как бы наедине со своими мыслями о кладе, Иван Коробейников подскочил и, схватив со стола нож для резки хлеба, направился следом.

В магазине была взломана входная дверь, оторвана откидная доска прилавка, прикрывавшая выход в торговый зал, на полу валялось несколько скобяных изделий, а прямо посреди зала багровели кровяные брызги.

Сергея Андреевича не было ни в подсобке, ни в зале.

Глава 15,

в которой астрофон снова проявляет свои возможности

В этот день Варя с утра ощущала, что в ясном, солнечном мире Угорья происходит что-то ненормальное. В воздухе витал какой-то «напряг». Сначала она решила, что «виновата» бабушка, которая попросила её вывести на лужок козу Катьку – полакомить любимицу свежей травкой. Пришлось к кольцу на козьем ошейнике привязывать верёвку и не вести, а тащить упирающееся животное целых три квартала, а потом метров триста по дороге до этого лужка на берегу Сандайки.

Варя, что называется, просто упарилась. К счастью, насытившаяся и довольная Катька домой шла сама, да не шла, а резво бежала, так что Варя еле-еле поспевала за ней. Но, вернувшись и сдав подопечную бабушке, Варя поняла, что ощущение ненормальности не только не пропало, но даже усилилось. Причём резко в тот самый момент, когда она подумала: а не сходить ли к Даше? Выходило: причина напряжения – Даша!..

Поэтому, не раздумывая, она помчалась к подруге. Выяснив, что та укатила неизвестно куда, Варя вернулась было домой, но, немного поразмыслив, отправилась к Севе. Уж он-то должен был точно знать, куда унесло эту егозу. Но и тут вышел облом: на входной двери дома Дегтярёвых висел замок. Естественно: мама Севки, должно быть, на работе, а вот куда пропал её сынок-индиго – большой вопрос.

В невесёлых раздумьях, опустив голову, Варя шла по уличной мостовой, машинально обходя рытвины в старом асфальте, которых в Угорье было несчитаное множество. И тут на неё налетел велосипедист. Не впрямую налетел, а касательно – задел рулём, но задел так, что Варю отбросило на другую сторону очередной рытвины. И главное – не остановился: пока она поднималась и отряхивалась, он уже умчался дальше.

– Псих ненормальный! – Варя поглядела вслед и даже со спины вдруг узнала лихого наездника: – Ой, да это же Рамон! Куда это он? Неужели кого-то ловит?!

– Нахулиганил Рамошка! – сказала прохожая, толстая тётка с двумя авоськами, полными пакетов сахара. Сказала и сплюнула: – Полицейский, называется! Ты, девонька, на него жалобу напиши начальству евонному...

– Ничего я писать не буду, – сердито перебила Варя. – Он за преступником гонится, а я по дороге шла. Это я виноватая. – И добавила, кивнув на пакеты: – А вы идите, варите своё варенье.

Тётка ошалело посмотрела на неё, мотнула головой и пошла дальше, что-то бормоча себе под нос, наверняка ругая молодёжь. Варя поглядела вокруг, поняла, что в задумчивости прошла мимо бабушкиного дома, повернула обратно, и тут на неё снова налетел велосипедист. («Дежавю, ёшки-матрёшки», – сказала бы Даша, если бы знала, что такое дежавю.) Правда, на этот раз её не сбили с ног, а лишь толкнули пониже спины.

Она обернулась, готовая ругаться, но увидела виноватое лицо Севки.

– Варя, извини! – сказал потомок таинственных йонов. – Я к тебе ехал.

– А я к тебе заходила. Даша пропала. Случайно не знаешь, где она?

– Да я тоже её ищу. Может, она у Балагулов?

– Без нас?!

– Она может. Мне в отместку – за то, что я без неё был в усадьбе. – Увидев, как у Вари удивлённо вытянулось лицо, Севка заторопился: – Да нет, она не злая. Просто обиделась. – Он вздохнул. – И правильно обиделась: я ведь мог обождать, пока она выздоровеет. Просто мама по работе ездила туда что-то обследовать, ну и я увязался. – Севка снова вздохнул.

– Да ладно тебе! Что делать будем?

– Не знаю. Но как-то неспокойно внутри. Всё не в жилу.

– Вот и мне с утра не в жилу, – кивнула Варя. – Поехали к Балагулам. Яков Иванович наверняка обо всём знает.

– Слушай, Варь, помнишь, он о тонких вибрациях говорил? А что, если они широко распространяются? То есть на большое расстояние? Давай астрофон настроим – вдруг что-нибудь услышим? Надо только повыше забраться.

– Так астрофон на вышке.

– Да нет, он у меня дома. Я там кое-что перемонтировал. На меня Яков Иванович, что ли, подействовал. После его обследования понятней стало, как астрофон улучшать. Вот я и попробовал...

– И чего мы тогда стоим, лясы точим? – тряхнула Варя солнечными кудряшками.

У Дегтярёвых вышки не было, но чердак имелся, правда основательно захламлённый, впрочем, как и полагается обычному чердаку. Севка предлагал залезть на тополь возле дома, но Варя резонно спросила:

– А куда подключать?

Ни электрической розетки, ни балагуловских светильников, естественно, на дереве не водилось, а тянуть туда удлинитель – как выразилась Варя, козу смешить. Чердак привычней, розетка там имеется – на том и сошлись.

Настроиться на нужные вибрации оказалось непросто, однако Сева справился. Помогло то, что он однажды записал голос Даши, и теперь это очень даже пригодилось. Собственно, на этом он и построил поиск.

Варя взвизгнула от радости, услышав сквозь скрипы и унылые завывания голос подруги. Слышно было, как она кому-то говорила про то, что не позавтракала. Сева осторожно подкручивал ручку настройки и следил за показаниями какого-то приборчика, на маленьком дисплее которого выскакивали серые цифры.

– По прямой до неё тринадцать и две десятых кэмэ, – наконец сообщил он. – Сейчас посмотрим по карте района, что это за место.

– А что, твой астрофон уже и расстояние определяет? – с сомнением спросила Варя.

– Определяет, – с гордостью заявил Сева. – Подожди, будет не хуже Кентовского вандлера.

– Будешь золото из железа делать? – усмехнулась Варя.

– Ещё чего! – отмахнулся Сева. – Я вообще подозреваю, что Кентово золото, если это действительно золото, – всё равно фикция. – Он увидел недоумевающие Варины глаза и пояснил: – Ненастоящее оно. Ну, мне так кажется. Не могу объяснить, почему. Сам не понимаю.

– Ладно, иди за картой, потомок йонов.

Сева спустился с чердака по приставной лестнице и скоро вернулся с географическим атласом Благолепинской области. Нашёл Симановский район, Угорье и от него циркулем очертил круг вероятного поиска.

– Ну-с, что мы тут имеем? – Он повёл пальцем по кругу. – Тут болото... здесь поля, ей там делать нечего... Ага! Вот дорога из Угорья ведёт к бывшему совхозу, и там какие-то постройки. Впрочем, с чего бы её туда понесло?

– Постой, постой! – вдруг сказала Варя. – А ведь в ту сторону умчался Рамон на велосипеде.

– Рассказывай! – приказал Сева. – Когда умчался? Зачем?

– Да он меня с ног сбил и не заметил! За несколько минут до тебя. Я решила, что он преступников ловит. И велосипед не его, похож на Дашкин. У неё – помнишь? – между спицами переднего колеса цветные ленты вставлены.

– Это что же получается? – Встревоженный Сева даже сел на пыльное бревно перекрытия. – Получается, что Даша уехала из дома на велосипеде, а потом оказалась без него, да ещё и в тринадцати километрах от Угорья. Как такое могло случиться?!

– Поедем туда и узнаем, – решительно сказала Варя и первая полезла с чердака.

Глава 16,

в которой вандлер попадает в руки рэкетиров

Кент и Даша, опутанные сетью, лежали на полу какой-то будки или сторожки. Разбитое окно снаружи было заколочено параллельными досками. Напротив входной двери стоял обшарпанный стол, с трёх сторон стола вдоль стен его охватывали широкие лавки. Кента и Дашу рэкетиры положили на пятачке между дверью и столом.

– О-ох, ёшки-матрёшки, всё затекло! – пошевелилась Даша. – Уж больно долго их нет. Как думаешь, куда они укатили?

– Я не думаю, я знаю, – откликнулся Кент. – Караулят профессора, чтобы вандлер захватить.

– Ну, пока подкараулят да захватят, мы с голоду окочуримся. Я ж нынче даже не завтракала.

– Ерунда! Я, бывало, по неделе ничего не ел. А эти разбойнички не дураки. Фройлен правильно рассчитала, что профессор с участковым сюда направятся – больше-то некуда. – Кент помолчал и неожиданно сказал: – Хочешь, я научу тебя летать?

– Ага! Прямо щас и начинай.

– Нет. Когда выберемся.

– Тогда ладно. И на чём полетим?

– Ни на чём – просто так. Захотела и полетела. Лучше ночью. Летишь – внизу огоньки, а вверху звёзды...

– Мне уже страшно... – поёжилась Даша.

– Можно лежать на облаке, а можно кувыркаться...

– Врёшь ты всё! Но интересно...

– Ты же знаешь: Балагулы никогда не врут. Я этому в Индии научился. И не только этому.

Кент замолчал и насторожился. Сквозь заколоченное окно долетел шелестящий звук хорошего автомобильного двигателя.

– Они вернулись, – сказала Даша.

– Тс-с, ничего не говори, – шепнул Кент.

– Федя, сходи посмотри, жив ли Кент, – послышался голос Крошки Риты.

– Так их же двое, – неожиданно уточнил бывший боксёр.

– Да, двое. Но меня интересует Кент. А я посмотрю, где какое железо.

Дверь сторожки распахнулась. В её проёме на фоне вечереющего неба возникла громоздкая фигура.

– Вы тут... это... живы или как? – запинаясь, спросил верзила.

Похоже, он всё-таки не привык вести самостоятельный разговор и слова произносил как будто через силу.

– Или как, – ответила Даша.

А Кент вдруг обратился к Феде, да так ласково, словно подзывал кошку или собаку:

– Федя, будь другом, подойди на пару слов.

И рэкетир повёлся. Подошёл, едва ли не виляя хвостом.

– Наклонись и посмотри мне в глаза.

Фёдор наклонился, посмотрел в глубокие чёрные зрачки и вздрогнул. Что он там увидел, неизвестно, но стал ещё больше походить на большую собаку. Типа ньюфаундленда, мастифа или сенбернара.

– А теперь освободи нас! – ласково сказал Кент. – Сначала Дашу.

И бандит начал распутывать сеть.

– А чё это у него руки будто золотые? – неожиданно спросила Даша.

И правда. В лучах вечернего солнца, проникшего через дверь, ладони Феди отсвечивали жёлтым.

– Пока не знаю, – смущённо откликнулся Кент. – Вон у тебя пальцы на правой руке тоже светятся.

– Вижу! – хмуро сказала Даша. – Я всё гадала, где так извазюкалась. И не отмывается.

Боксёр словно ничего не слышал – возился с сетью. Старался, пыхтел и не заметил, как в дверях сторожки возникла Крошка Рита. Несколько секунд она наблюдала за усилиями подельника, а потом проникновенно произнесла:

– Фёдор, Всевышний сказал: никто не может служить двум господам. А ты что делаешь?

Боксёр замер, потом распрямился, опустив руки.

– Виноват, босс. Больше не буду.

– Почему не будешь? Будешь, когда я скажу.

– Так точно, босс. – Федя сказал это без обычного ржания, даже как-то уныло, и Кент не преминул заметить:

– Вот видишь, Маргарита Семёновна, до чего доводит человека плохое знание Библии. Ты всё время неправильно её цитируешь, и Феде стало грустно, он уже не смеётся.

– Я бы посоветовала не учить меня жить... Постой, откуда ты моё отчество знаешь?

– Да я много чего о тебе узнал. Ещё там, в лавке тёти Тани.

– Кент, не сболтни лишнего, – сказала Даша.

– А гёрла твоя дело говорит, – хмыкнула Крошка Рита. – Меньше говоришь – дольше дышишь.

– Я бы, конечно, мог сделать, что захочу, – задумчиво сказал Кент, – но интересно, как далеко вы тут зайдёте...

– Да что ты можешь без своего этого... как ты его называешь?

– Ну-у... могу предложить спеть твою любимую песенку о рэкете, – усмехнулся Кент, пропустив вопрос мимо ушей.

Крошка Рита откровенно засмеялась:

– Предлагай, а мы с Федей послушаем. И повеселимся. Верно, Федя?

– Так точно, босс! – снова вяло откликнулся верзила. Можно было подумать, что ему всё смертельно надоело.

– Это уж как получится, – хмыкнул в ответ Кент. – Кому весело, а кому грустно.

Даша поняла, что сейчас произойдёт что-то из ряда вон выходящее. Её товарищ по приключению явно задумал волшебство в своём духе. Он не стал говорить заклинание и щёлкать пальцами, как она видела однажды в цирке во время выступления фокусника. Просто прикрыл глаза и улыбнулся, отчего его лицо приобрело форму груши. И Даше тут же вспомнилось своё признание Варе, что Кент на неё влияет, потому что сейчас она ощутила покалывание в висках, а где-то внутри головы прозвучал его тихий голос: «Ничему не удивляйся, лежи спокойно».

Как же не удивляться, если откуда-то зазвучала гитара и Даша увидела, как рэкетиры встали рядом, будто на сцене, и запели дуэтом, отчаянно фальшивя:

Что такое рэкет? Это просто, господа.

Если бизнес – ваш удел, то заучите:

руки многих в вашу кассу вдруг полезут, и тогда

мы придём: ведь вы нуждаетесь в защите.

Возлюбите рэкетиров, хоть мы черти, а не боги.

Мы берём, а вы товары поднимаете в цене.

Но...

Выше цены – выше прибыль – выше с прибыли налоги...

Значит, будет больше денег в государственной казне.

У них были изумлённо-испуганные глаза, они попытались заткнуть друг другу рты, но вместо этого сплели руки в замок, как закадычные подружки, и, покачивая в такт песне этим «замком», перешли к следующему куплету.

Закончив, рэкетиры дружно поклонились и ошалело отскочили в разные стороны. Крошка Рита начала ожесточенно растирать лицо, а Федя уныло уставился в забитое окно.

Даша хихикнула:

– Супер! А станцевать они могут?

Кент не успел ответить. Крошка Рита развернулась, со всей силы пнула его в бок и заорала:

– Твое счастье, гадёныш... – тут она запнулась и закончила ласково: – ...что вы послушали наше выступление... – Снова запнулась и заговорила уже обычным тоном: – Весёлый ты человечек, Иннокентий, но дело есть дело. Скоро принесут твой этот самый...

– Я знаю, что скоро будет, – перебил её Кент, – поэтому говорю: пока не поздно, отпустите Дашу. От неё вам всё равно никакой пользы. Не отпустите – ничего для вас делать не буду!

Крошка Рита ухмыльнулась:

– Слышишь, Федя? А гёрла-то ему небезразлична.

Боксёр тоже хмыкнул, не оборачиваясь. Но рэкетирка на него даже не взглянула, она обращалась к Кенту:

– Держу пари на миллион долларов, ты у нас будешь как шёлковый. И никакие фокусы не помогут!

Но вдруг насторожилась и кликнула напарника:

– Федя, похоже, прибыли гости. Пришла пора собирать камни.

– Какие камни, босс? – вяло удивился Боксёр.

– Какие разбрасывали. Не нагружай голову, мальчик мой, действуй осторожно. Пушку используй в крайнем случае. Помни: полиция тоже умеет стрелять... – Крошка Рита говорила, Федя слушал молча, по-прежнему держа руки по швам. – Ну, и чего мы стоим?! – не выдержав, рявкнула она.

И Федю вынесло из сторожки. Крошка Рита проводила его взглядом, прикрыла дверь и повернулась к пленникам, однако не успела ничего сказать, как Кент огорошил её вежливой просьбой:

– Покажи свои ладони.

– Чего-о-о?! – Крошка Рита возмутилась, но Даша заметила, что возмущается она с опаской.

– Руки покажи, говорю! – Голос парня был спокоен, однако в нём звучал приказ.

– Обойдёшься! – сопротивлялась рэкетирка.

– Ладно, – отступился Кент, – я и так увидел, что хотел. Надо торопиться. Всё может кончиться очень плохо.

Кент, возможно, собирался что-то добавить, но дверь сторожки распахнулась, и один за другим вошли Шериф и профессор. Майор с поднятыми руками, а его приятель со свёртком в руках. Последним зашёл Федя с пистолетом.

Крошка Рита расплылась в дружелюбной улыбке:

– Федя, ты превзошёл себя! Добро пожаловать, господа, и позвольте принять некоторые меры безопасности.

Она вытащила из кобуры под мышкой майора его табельное оружие, передав его Фёдору, затем сняла с поясного ремня Шерифа наручники и парно сковала новых пленников. Хайдаров левую руку отдал для наручников, а правой продолжал прижимать к животу свой свёрток. Крошка Рита лишь взглянула на Федю, и тот грубо вырвал его у профессора. Свёрток развернулся, обнаружив прибор, какая-то деталь выломилась и упала на пол; Федя подобрал её и, повертев, сунул в карман.

– Пардон, мусью, – усмехнулась рэкетирка, – нехорошо держаться за чужую вещь.

Хайдаров обратил беспомощный взор на Владыкина. Майор крякнул и строгим тоном произнёс:

– Маргарита Овсянко и Фёдор Пичугин, я предлагаю вам не усугублять своё положение и добровольно сдаться представителю закона. А также немедленно освободить захваченных вами граждан.

Федя хрюкнул в кулак. Его босс мило улыбнулась:

– А что мы такого сделали, Шериф? В чём вы нас обвиняете?

– Я обвиняю вас в похищении людей и незаконном вымогательстве денег у предпринимателей под угрозой насилия. То есть в рэкете.

Крошка Рита улыбнулась ещё шире – во всё лицо:

– А законное вымогательство – это когда действуют представители закона? Ах, Шериф, Шериф, вы забыли сразу две заповеди Господа нашего: первую – не суди, да не судим будешь, и другую – возлюби ближнего, как самого себя. Вы же не случайно тут объявились, так что мы как бы ближние. Ну да ладно... Садитесь, господа, без церемоний... нет, не на лавку, а прямо на пол. Так нам будет удобней разговаривать. – Она подождала, пока мужчины неуклюже плюхнулись на грязные доски. – Давайте знакомиться. Главного мента Угорья с погонялом Шериф мы немного знаем, а тебя, фраерок, я срисовала в дверях лавочки тёти Тани. Хотелось бы знать, что ты за птица.

– Профессор Хайдаров, – буркнул Игнатий Васильевич. – Из Благолепинска.

– Неужто из самого Благолепинска?! – изумилась Маргарита. – Из нашей областной столицы! Ты понимаешь, Федя, какой петушок залетел в наш курятник?

– Так точно, босс! – во весь голос заржал Боксёр. Грустные мысли его наконец отпустили, и он вернулся к своей обычной форме.

– Послушайте... – профессор дёрнулся, чтобы встать, но не позволили наручники, – сударыня Рита, нам срочно нужен Кент Балагул... а он тут у вас...

– Тоже решили разжиться золотишком? – сочувственно поинтересовалась «сударыня».

– Я – учёный! – возмутился Хайдаров. – Меня интересует не золото само по себе, а способ его получения.

– Вот и общие интересы у нас нашлись, – улыбнулась Крошка Рита. – Выходит, мы – одна компания. Как назовём, какая будет форма собственности? Акционерная – понятно, а вот закрытая или открытая? Или – с ограниченной ответственностью?

– Он у меня вандлер украл, – вмешался Кент. – Может, и поломал уже. Вон у Фёдора что-то выпало. Как теперь золото делать?

Крошка Рита взяла у Боксёра прибор, осмотрела, хотела что-то нажать, но благоразумно передумала. Положила устройство на стол, сказала раздумчиво:

– Вот что, Федя, сокол мой ясный, лети-ка ты в магазин тёти Тани и привези всю железную мелочь, какую найдёшь. Только тихо, чтоб ни одна собака не гавкнула. И следов не оставляй. Понял?

– Так точно, босс! – И Федя испарился.

Глава 17,

в которой Сева и Варя понимают, что опоздали

Уже темнело, а они с трудом продвигались вперёд. Дорога шла в гору, старый асфальт был весь в рытвинах, одна из которых оказалась ловушкой для Севы. Сам он перелетел через руль и разбил в кровь правое колено, а переднее колесо его велосипеда стало похоже на «восьмёрку». Ничего этого, конечно бы, не случилось, если бы не встречная «тойота», неожиданно вильнувшая на объезде ямы. Уходя от столкновения, Севка крутанул руль вправо и влетел в злополучную рытвину. А «тойота» умчалась. Слава богу, Варя не пострадала.

– Сев, знаешь, – сказала она, носовым платком бережно обтирая его ободранное колено, – мне показалось знакомым лицо водителя. Идти сможешь?

– Попробую. – Сева поднялся, опираясь на руку Вари и здоровую ногу, скривил губы, ступив на раненую, но всё-таки сделал пару шагов и снова сел на траву на обочине. – Сложновато будет. Ну и кто там был за рулём?

– А тот, кому я уши крутила у тёти Тани, – хихикнула Варя.

– Иди ты! Тот самый бандюган?! Один, без босса?

– Да вроде один...

– Ну ладно, нам его всё равно не догнать. Надо думать, как дальше быть.

– Вопрос, конечно, интересный... Лично я думаю, что с Дашкой не всё в порядке, поэтому пойду дальше в любом случае, а вот тебе с твоей ногой...

Сева решительно встал:

– Пошли! А то скоро начнёт темнеть.

Варя не стала спорить. Всё-таки с Севой надёжней: он местный, приведёт куда надо. Пускай ночью, но Дашку надо найти! Она же подруга!

...Так они и шли, если не сказать ползли, как черепахи, по длинному некрутому подъёму. Велосипед Севы остался на обочине. «Никому он не нужен, потом заберём», – сказал Сева, и Варя не стала возражать. Она пыталась усадить приятеля на свой байк, но он категорически отказался. Хоть и медленно, однако с каждой минутой Сева ступал всё уверенней, то и дело поглядывая на небо. Пытался опередить наступление ночи.

Дорога лежала почти точно на север и как будто делила мир на вечерний и ночной. По правую руку на густой синеве над горизонтом зажглись первые звёзды, а по левую – на розовато-серой поверхности угасающей зари покачивалась утлая лодочка молодого месяца.

– Странно, – сказала Варя и показала на месяц. – Я только сейчас подумала: ведь вчера у Балагулов была полная луна.

– Я тоже это заметил, – кивнул Сева, – но решил, что мне показалось, и там был один из светоносных шаров. Не могут же они фазы луны менять.

– Ты думаешь? – с сомнением протянула Варя. – Не больно-то она походила на светильник. – Варя оглянулась вокруг и понизила голос: – Мне кажется, в этом есть какая-то тайна, и мы должны её разгадать.

– Вот угадает ли твоя бабушка, куда ты пропала? – поинтересовался Сева.

– Она решит, что я у Даши, – беспечно откликнулась Варя. – Утром, конечно, поворчит для порядка, и – всё. Она у меня очень хорошая.

– Хорошая-то хорошая, а всё-таки есть польза от того, что в Угорье нет мобильников, – засмеялся Сева. – Проверить нельзя. А стационарные телефоны всегда только у начальства были.

– Ага! Например, у твоей мамы, – съехидничала Варя.

– А что? У нас и спутниковый есть. Мама в любой момент может мне позвонить и спросить, где я.

– И что ты ответишь?

– Конечно, правду.

– И она поверит?

– Поверит. Потому что мы с ней никогда не врём.

– А спутниковый у тебя всегда с собой?

– Ну да!

Словно в подтверждение этих слов в нагрудном кармане его разгрузочной жилетки, которую Севка с гордостью именовал «тактической», запиликал мобильник. Он вынул, нажал кнопку, но услышал не мамин, а чей-то мужской голос:

– Это кто, Всеволод Дегтярёв?

– Да, – остановившись, немного растерянно ответил Сева. – А кто говорит? В чём дело? Что-то с мамой?!

– Не волнуйся, йона, с мамой твоей всё в порядке. Она же в Благолепинске. В этой... как её?.. ко-ман-ди-ров-ке.

– А-а, ну да. Это вы, Яков Иванович?! Как вы попали в мой телефон? Он же спутниковый!

– Через спутник, наверно, и попал. Я в этом не разбираюсь. Может быть, у твоего телефона есть такая загогулинка, чтобы с нашими разговаривать.

Варя стояла, раскрыв рот. Севка, видимо, случайно включил громкую связь и не стал её убирать; теперь он горделиво посматривал на подругу: как, мол, здорово всё получается!

– Может быть, есть. Я его модернизировал. А чего звоните? Случилось что-то важное?

– Да, да! Вот именно – важное. Вы идёте к Иннокентию?

– Мы идём, чтобы Дашу найти, – вмешалась Варя, наклонившись к трубке. – Она где-то недалеко.

– Варя Белова? Здоровья тебе, славная девочка!

– Здравствуйте, Яков Иванович... – смутилась Варя. – Извините, что...

Она хотела сказать «не поздоровалась первая», но Балагул перебил:

– Так вот, молодые люди. Даю информацию. Даша и Кент в руках бандитов, ну, тех самых любителей золота. Там опасно. Я не уговариваю вас туда не ходить, потому как вы, неслухи, всё равно пойдёте. Но не лезьте на рожон. Придёте – спрячьтесь. Я сам помогу Иннокентию и Даше. Уже иду. Всё, конец связи.

Далеко внизу, в начале подъёма, показались автомобильные огни. Они быстро приближались, и через несколько секунд мимо ребят пронеслась «тойота».

– Опять этот амбал! – воскликнула Варя. – И опять один! Куда же он ездил? Зачем?

Сева промолчал, потому что вопросы были безответные.

Они двинулись дальше, и тут издалека донеслись выстрелы.

– Что это?! – вскрикнула Варя.

– Похоже, мы опоздали, – упавшим голосом произнёс Сева.

– Там Кент, он что-нибудь придумает, – возразила Варя. – И Яков Иванович обещал.

– Обещал – да, но что значит обещание против пистолета?

– Добро должно быть с кулаками, – упорствовала Варя.

– Ага, а зло с бейсбольной битой, – грустно усмехнулся Сева. – Или с гранатой.

И словно в подтверждение его слов в чистом небе неожиданно сверкнула молния и прокатился раскат грома.

Глава 18,

в которой разворачивается главная схватка

Рамон страдал оттого, что у него не было оружия. Не с собой, а вообще не было. Потому что Шериф не дал. Сказал, что не положено. Лейтенанту Егорову и сержанту Чиркову положено, они преступников ловят, а рядовой Величко следит за общественным порядком, ему достаточно резиновой дубинки. Он даже документы у Балагулов не имел права спрашивать, они ведь ничего не нарушали. Да, фургон у них необычный, лошади впряжены тоже очень странно, однако это не повод для проверки личности. Рамон понимал, что превысил права, потому и не доложил о прибытии хозяев усадьбы у Тихого омута.

А сейчас он сидел в засаде на свалке сельскохозяйственной и строительной техники и терзался от бессилия. Вот же преступники, рукой подать, но они вооружены и опасны, а у него нет даже пресловутой резиновой дубинки.

Рамон слышал, как в сторожке два голоса орали песню про рэкетиров, потом видел, как были захвачены Владыкин и Хайдаров, но в руках у Боксёра он опять же заметил пистолет и нисколько не сомневался, что тот при необходимости пустит его в ход. Надо было что-то придумать.

Рамон встрепенулся, когда Федя вскочил в машину и уехал. Он надеялся незаметно подобраться к сторожке, подкараулить Крошку Риту, напасть на неё и освободить пленников, но надежды его рухнули, не успев оформиться в действие. Просто рэкетирка встала в дверном проёме, поигрывая пистолетом и ведя с кем-то внутри негромкий разговор. С кем и о чём, он толком не расслышал, но, вполне возможно, говорила она с Кентом. И наверняка о золоте.

Быстро сгущались сумерки. Крошка Рита, видимо, не любила темноту, потому что закрыла дверь, и сквозь щели заколоченного окна пробились полоски света. Оказывается, эта будка-развалюха не была отключена от электросети и в ней даже сохранилась лампочка.

Рамон двинулся было на разведку, но послышался звук автомобильного мотора, мелькнули и стали приближаться лучи света от фар, и полицейскому пришлось снова спрятаться за ближайшими руинами комбайна.

Прибыл Федя Боксёр. Он вытащил из салона «тойоты» какой-то ящик, явно тяжёлый, и понёс его к сторожке. Рамон выскользнул из укрытия и лёгкой перебежкой догнал рэкетира у самого входа. Он помнил, что пистолет у того засунут сзади за пояс, а значит, при известной ловкости его нетрудно позаимствовать. И, как только Фёдор открыл дверь и шагнул в сторожку, Рамон выхватил его оружие, передёрнул затвор и скомандовал, как это делают во всех детективах и боевиках:

– Руки за голову! Лицом к стене!

Он услышал возглас Кента: «Ой, дура-ак!» – однако уже ничего не мог изменить. Команда была адресована Крошке Рите, но Рамон не учёл, что прямо перед ним – очень опасный противник. Федя же уронил на пол тяжело грохнувший ящик, повернулся, поднимая кулак, и Рамон, не желая того, от неожиданности нажал на курок.

Боксёр упал с простреленной головой. Рамон растерянно посмотрел на него, на пистолет в руке, и этой заминки хватило Крошке Рите, чтобы воспользоваться своим оружием.

Два выстрела в маленькой сторожке прогремели очень громко. Рамон обвёл недоумевающим взглядом всех свидетелей его неудачи, упал на колени и завалился на бок. Пистолет выпал из руки, его тут же подобрала Крошка Рита.

– Ро-ома-а!!! – в ужасе закричала Даша, и слёзы брызнули из её глаз.

– Ай-я-яй, – сказал Кент и покрутил головой. – Прям Дикий Запад.

Даша от неожиданности ошеломлённо-презрительно взглянула на него и даже попыталась отодвинуться, но сеть не позволила, и она, отвернувшись, зарыдала.

Сама рэкетирка вертела в руках пистолеты, словно не верила, что только что стреляла в человека.

– Дура ты, Маргарита Овсянко! – вздохнул Владыкин. – Получишь пожизненное!..

– Заткнись, Шериф! – оскалилась Крошка Рита. – Пацан первый начал, я защищалась. А ты, – обратилась она к Кенту, – сейчас же наладишь свою машинку и превратишь в золото то, что я укажу.

– Ты ухайдакала моего друга... – начал было Кент, но рэкетирка не дала ему договорить:

– Я уже сказала: он первый начал! И у тебя нет выбора: ты ведь не хочешь последовать за ним.

– Выбор всегда есть, – задумчиво произнёс Кент. – И я тебе нужен живым.

– Может, Рома тоже ещё жив? – еле выговорила сквозь слёзы Даша. – Кент, ты же его спасёшь?! Правда спасёшь?!

Кент высвободил руку и погладил её по голове:

– Всё будет как надо. Держись. Слезами тут не поможешь.

– Иннокентий, любой герой уступил бы на твоём месте, – учительским тоном заявил профессор.

Владыкин промолчал.

Даша услышала внутри себя тихий голос: «Ничему не удивляйся». Голос походил на Кентовский, и она начала успокаиваться.

А Кент думал.

– Ладно... – сказал он через минуту. – Я согласен. При условии: девочку не трогать.

– Обещаю, – поспешно сказала Крошка Рита.

Она освободила Кента от сети и вручила ему прибор со словами:

– Погрузим рыжьё в мой багажник, и катись со своей... Марусей.

– Её зовут Даша, – сказал Кент, осматривая вандлер.

– А хоть бы и Мерседес – мне по барабану! Но... если что вздумаешь – отстрелю ей копыта. Все! Конечно, по очереди, я же не зверь, прости меня, Господи!..

Кент порылся в ящике, принесённом Боксёром, нашёл что нужно, ловко приладил и пустил пробный луч.

– Эй-эй! Только без шуток! – завопила Крошка Рита.

– Не боись, – усмехнулся Кент. – Мы, Балагулы, если обещаем, то выполняем всегда.

– С вами стрёмно иметь дело, – пожаловалась бандитка.

– Я готов. Показывай свой металлолом.

– Учти: я буду за твоей спиной. На всякий случай. – Она оглянулась на Владыкина и Хайдарова. – А вы – не двигаться! У меня реакция – как у кошки. Про последствия не говорю – сами видели.

Кент распахнул дверь, встал на пороге, вглядываясь в ночь, с вандлером наперевес. «Как Терминатор», – подумала Даша, даже не предполагая, что сейчас последует. Впрочем, этого не предполагал никто.

– Ну, показывай! – суровым голосом приказал Кент и то ли шумно вздохнул, то ли хмыкнул.

Свет из сторожки осветил часть свалки, и Крошка Рита показала на кучу металлических обломков неподалёку от входа:

– Начинай с них.

– Поехали!..

Мощный луч оранжево-золотистого цвета вырвался из вандлера и ударил по железу. Обломки задымились, стремительно нагреваясь, а затем наливаясь собственным сиянием. Но луч задержался на первой куче всего на несколько секунд, а затем принялся полосовать всё нагромождение старого металла – вдоль и поперёк, по диагонали сверху вниз и снизу вверх, превращая его в пышущую жаром золотую гору.

Крошка Рита сначала остолбенела, а затем схватила Кента за руки, пытаясь вырвать у него прибор.

– Ты что, придурок?! Крыша поехала?! – отчаянный крик её сорвался на визг.

– Ха-ха! – откровенно захохотал Кент, не поддаваясь. – Мало было – получайте ещё! Лопнете – всё равно останется!

В какой-то момент борьбы за вандлер луч обдал светом рэкетирку. Одежда задымилась. Маргарита отскочила к столу и выхватила пистолет.

– Кретин! Урод! Чмо поганое!..

С каждым выкриком гремел выстрел. И с каждым выстрелом веселей смеялся Кент, приговаривая:

– Ой, мимо!.. Ой, не попала!.. Ой, щекотно!..

Но вдруг остановился, оглянулся на Дашу, вроде бы подмигнул ей и рухнул на тело Боксёра. Зато вскочили Владыкин и Хайдаров.

– Да ты просто свихнулась! – прорычал Шериф.

– Женщина, успокойтесь, – профессор умоляюще прижал руку к сердцу. – Пожалуйста... Ну, того юношу вы убили в порядке самообороны, это какое-никакое оправдание, а Иннокентия-то зачем?! Он же вам всю свалку превратил в золото.

– Заткнитесь, козлы вонючие! – в полной истерике завопила рэкетирка, размахивая пистолетом. Хайдаров испуганно следил за её жестикуляцией. – На кой ляд мне золотая свалка?! Её с дороги любой дурак увидит. И свидетелей столько!

– Мы ничего не видели, – торопливо сказал профессор. – Верно, Кузьма?

Владыкин посмотрел на него долгим взглядом и пожал плечами:

– Какая теперь разница! Два убийства – дело надо открывать. – Он вздохнул: – Два висяка.

– Я всё видела, видела, видела!.. – выкрикнула Даша. Она снова рыдала.

– Не слушайте, она тоже ничего не скажет! – Профессор умоляюще заглянул в мрачное лицо Крошки Риты, потом оглянулся на Дашу. – Ведь не скажешь, девочка, правда не скажешь?

– Подонки! Какие вы все подонки! – всхлипнула Даша.

– Да забирай ты своё золото и уматывай, – зло сказал Владыкин рэкетирке. Он будто не слышал рыданий и криков Даши.

– Легко сказать: забирай! Как спрятать? Вон уже светает. Скоро любой мимоезжий болван допрёт, что это за свалка такая.

Крошка Рита продолжала нервно ходить по сторожке с пистолетом в руке.

Владыкин сел на лавку и усадил Хайдарова. Понаблюдал за рэкетиркой, качнул головой:

– Послушай, раз уж так всё складывается... Предлагаю нормальную сделку. Одной тебе всё равно не нужна такая уйма золота, да если и нужна, ты с ней не справишься. Кого-то надо брать в долю...

Крошка Рита удивлённо остановилась, убрала пистолет за пояс своих неизменных «олимпийских» штанов. Насторожилась, перестав всхлипывать, Даша.

– Так вот, почему бы не взять нас троих? – закончил Владыкин.

– Вы... – задохнулась Даша. – Вы – предатель!

– Даша, помолчи. Ты ещё не знаешь жизни. Если бы вы заимели кучу золота, вам не пришлось бы торчать целые дни в занюханной лавчонке. Ты бы поехала учиться за границу...

– Я хочу всю жизнь прожить в Угорье!

Владыкин покачал головой:

– Ну, если ты дура...

– Да, я дура! Дура! Дура! – Слезам, казалось, не будет конца.

– А ты, Игнат? Только не разыгрывай муки совести и благородства.

– Давай, Кузьма, без гнусных намёков. Мне нужны деньги для исследований...

– Поня-а-атно, – протянул Шериф и ухмыльнулся.

Крошка Рита не вмешивалась в их разговор, размышляла о своём. Когда пленники замолчали, она встряхнулась:

– Я всё обдумала, господа хорошие. Вы поможете мне набить багажник рыжьём, и я исчезаю. Остальное – дело ваше. Но я должна быть уверена, что исчезну бесследно. Понятно, бесследно для закона. И тут первый вопрос: как быть с этими? – она кивнула на тела Рамона, Феди и Кента.

– Да тут, в общем, нет проблем, – Владыкин вернулся к роли главы полиции. – Величко убил твоего... друга, вместе со своим приятелем угрожал тебе, и ты была вынуждена защищаться. Мы свидетели. Верно, Игнат?

– Кент никому не угрожал! – крикнула Даша. – Слышите, вы?! Балагулы даже драться не имеют права!

Крошка Рита кивнула на Дашу:

– Она – второй вопрос. Я и вправду почитаю Библию, в которой говорится: разумный человек молчит. А у этой дуры язык – как у хамелеона. Типа длинный! Она и вас сдаст за милую душу. Поэтому вы уберёте её сами, но... под моим присмотром. Всего две пули, и мы повязаны.

– Вы с ума сошли! – вскрикнул Хайдаров. – Я... я не смогу... Я – учёный!

– Вы... что? Вы хотите меня убить?! – в ужасе спросила Даша и закричала что есть силы: – Помогите! Убивают!..

– Тут, девочка, кричи не кричи – только голос сорвешь. Никто не услышит, – утешающе заговорил Владыкин. – Я ж тебе прямым текстом советовал, а ты... Э-эх, дурёха!

Насчёт срыва голоса Шериф был, конечно, прав, но услышать Дашу услышали. Сева и Варя, прятавшиеся за золотым бульдозером, рванулись было к сторожке, однако остановил их невидимка. Оказывается, он уже был рядом.

– Вы ничего не сделаете, только попадёте под пули. Я пройду туда и не допущу настоящего убийства, – сказал он.

По удаляющемуся голосу было понятно, что Балагул пошёл к сторожке.

– А что, убийство бывает и ненастоящее? – удивилась Варя.

Севка пожал плечами:

– Наверно, бывает. На сцене же и в кино убивают не по-настоящему.

– Тут не сцена и не кино, – резонно возразила Варя.

– Тогда – имитация, иллюзия, инсценировка.

– Какой ты начитанный! – съязвила Варя и тут же посерьёзнела. – Главное – чтобы с Дашкой и Кентом ничего плохого не случилось.

– Будем надеяться...

Варя глянула на небо:

– Тучи собираются, словно их сюда что-то притягивает. Как бы дождь не пошёл...

– Да уж, он совсем ни к чему. Якова Ивановича станет видно.

– Как это?

– Вода будет обтекать его и обрисует тело. Как в кино.

– Ишь ты! А если у него нет тела? Его же сожгли!

– Ну, не знаю... Как-то же он говорит...

А в сторожке тем временем события развивались не самым благоприятным образом.

Крошка Рита оставила в пистолетах по одному патрону и раздала мужчинам.

– Тебе, Шериф, твой «макаров». Ничего, что придётся с левой? Полицейский должен уметь стрелять с любой руки. Не бычься – шучу. Тебе, профессор, «беретта» бедняги Феди. Держи, держи, наука требует жертв.

Владыкин навёл на неё оружие:

– Я и с левой не промахнусь.

Крошка Рита усмехнулась:

– Ты же не идиот! Всё равно вам золото не спрятать. Девчонка вас мигом заложит. – Она повернулась к Хайдарову. – Игнаша, ну что у тебя руки дрожат, как у алкоголика? Давай помогу. – Цепко ухватив руку профессора, она повела стволом, выцеливая жертву. Даша заметалась, пытаясь уклониться. Рэкетирка отпустила руку Игнатия Васильевича. – Нет, пускай сначала Шериф. Ну-ка, сэр, покажи выучку. – И вдруг резко сменила тон: – Н-ну, козёл в погонах, чего тянешь? Сблеял – бодай! Стреляй, говорю!

– Ну вы и гады! – тоскливо сказала Даша, перестав бросаться из стороны в сторону. Она откинулась на спину, закрыла глаза и снова услышала голос: «Он в тебя не попадёт. А ты притворись убитой».

Лицо Владыкина налилось кровью. Он вскинул пистолет, нажал на курок. Даша вздрогнула и стихла.

Владыкин заревел раненым медведем:

– Я ж не попал!!! – и отбросил оружие.

На Крошку Риту его вопль не произвёл никакого впечатления. Она снова схватила за руку профессора, направила на Дашу, но за мгновение до выстрела рука с пистолетом дёрнулась – пуля ушла в стенку.

– Гмо ты соевое, профессор! – замысловато выругалась рэкетирка. – Ну и чёрт с тобой! Живи!

– Давай снимай с нас наручники и сматывайся, – злобно сказал Владыкин. – Я должен оповестить начальство и вызвать опергруппу.

– Оповестишь часа через три. – Маргарита сняла наручники. – Вы ещё должны помочь мне, да и о своём будущем позаботиться. Как ты про девчонку опергруппе объяснишь?

– Не твоё дело! – рыкнул Шериф и подобрал свой «макаров». – Могу ничего не объяснять, сами пусть разбираются.

– Вот и славненько! Пошли, поможете мне загрузить машину.

Они вышли в ночь. Боксёр поставил «тойоту» в отдалении от кучи металлолома, теперь превращённого в золото. Под лучами заходящего месяца тускло-жёлтым светились и эта куча, и многие бывшие железные детали останков сельскохозяйственных орудий и механизмов. «Вот будет картинка, когда взойдёт солнце», – подумал Владыкин и поёжился, представив, что тут начнётся, когда люди увидят и поймут, что это такое. В эту минуту месяц начал тонуть в облаке, куча золота померкла, и Шерифу страшно захотелось, чтобы пошёл дождь. Ему вдруг почудилось, что небесная вода смоет с него вину за убийство Даши.

Щёлкнул замок багажника «тойоты». Крошка Рита включила фонарь, взятый в бардачке, и...

– Опаньки! – только и успела она сказать.

Из багажника выметнулась тёмная фигура, и рэкетирка вмиг оказалась сжатой сильными руками. Фонарь покатился по земле, выхватывая прыгающим лучом траву и мусор.

Шериф и профессор несколько мгновений пребывали в изумлённо-испуганном оцепенении. А потом профессор пискнул: «Дёру!» – и они бросились к полицейскому уазику.

Взвыл мотор, машина, подобно застоявшемуся скакуну, прыгнула вперёд и помчалась к повороту на трассу. Но, вырвавшись на неё, майор ударил по тормозам и едва не сорвался в кювет. Выключил мотор и задумался.

– Ты чего?! – уставился на него профессор.

– А ты чего?! От кого бежим? Кто это был? И вообще... там четыре трупа, а майор полиции дёру даёт! Как отмазываться?!

– Ну... не знаю... Придумай что-нибудь. Вы ведь говорили с этой Ритой про перестрелку... В порядке самозащиты...

– Ага! Самозащита! В девчонке пуля из моего табельного «макарова». Выходит, я от неё защищался? И Ритка теперь меня сдаст... Да и тебя тоже. – Майор вздохнул. – И без золота как-то стрёмно оставаться. Ради чего терпели?!

– Насчёт золота – это ты верно сказал. – Профессор почесал нос, покрутил головой. – Какая-то криминальная драма получается. С трупами, неожиданным свидетелем... лишними бандитами... Голливуд!

Шериф удивлённо посмотрел на него:

– Лишними, говоришь? А с лишними как поступают? По-голливудски?

Хайдаров испуганно отстранился и даже прикрылся руками:

– Я не имею этого в виду! Не хочу!!

– А ты как думал?! – хищно оскалился Владыкин. – Либо мы их, либо власть – нас! – Он вынул пистолет, передёрнул затвор, потом выбросил на ладонь обойму. – А, чёрт! Она же, и верно, все патроны выщелкнула! И запасной нет!

– Вот видишь, – пробормотал Хайдаров. – Сама судьба против. – И нерешительно добавил: – А может, этот... который выскочил... не узнал нас?

– Ага! – язвительно откликнулся Шериф. – И нас не узнал, и машину полицейскую не разглядел. – Он посидел ещё минуту, размышляя. Профессор предусмотрительно помалкивал. Наконец Владыкин вскинулся, обеими руками ударил по баранке руля. – Ну и влип я с тобой! Подписался на приговор! Жену хотел вернуть! Идиот!!

– А при чём тут жена? – робко спросил профессор. Он уже понял, что ему грозит, и это понимание раздавило его. Амбиции улетучились вместе с мечтами о большом научном открытии. Что об этом думать, если впереди нарисовалась железная решётка?!

Владыкин не ответил, только глянул искоса так, что Игнатия Васильевича внутренне покорёжило, и повернул ключ зажигания.

Глава 19,

в которой евангелисты отдыхают

– Ты кто? – прохрипела придавленная к багажнику Крошка Рита.

Неизвестный не успел ответить: из-за золотого бульдозера выскочила Варя, за ней, прихрамывая, спешил Сева.

– Дядя Серёжа! Держите её, это бандитка! Даша тут, в сторожке... – наперебой закричали они.

– Почему – в сторожке? – растерялся от неожиданности Сергей Андреевич, невольно ослабевая хватку.

Крошка Рита тут же выдернула правую руку из захвата, и в бок Антонова упёрся ствол пистолета.

– Отпусти, или выстрелю, – приказала рэкетирка.

– Стойте, ребята! – крикнул Сергей Андреевич, а сам медленно поднял руки.

– Так-то лучше, – криво усмехнулась Крошка Рита.

Она отступила на безопасное расстояние, держа Антонова под прицелом, глянула на застывших неподалёку ребят и махнула им пистолетом:

– Эй вы, живо грузите вон ту кучу в багажник! Не то я прихлопну вашего дядю Серёжу.

Варя и Сева смотрели не на неё, а на Антонова. Тот кивнул, и они принялись носить и складывать в багажник куски тяжёлого жёлтого металла.

– Где же Яков Иванович? – вполголоса спросила Варя Севу. – Куда он пропал?

Сева покрутил головой:

– Не знаю... Мне интересно, куда полицейские драпанули...

А в это время в сторожке начали твориться чудеса, какие и не снились апостолам Иисуса Христа, описавшим Его Воскресение в Евангелиях.

Крошка Рита не выключила лампочку и немало бы удивилась, если бы могла видеть происходившее внутри, но она, как известно, была занята другим. А между тем реечные половицы пола вдруг начали прогибаться сами по себе, словно по ним ступал кто-то довольно тяжёлый. Прогнулись возле Феди Боксёра и Рамона, лежавших у порога, потом у тела Даши и, наконец, невидимый тяжеловес вернулся к Кенту. Тот лежал на спине, на клетчатой рубахе кровавились раны.

– М-да-а... – послышался ворчливый мужской голос. – Ладно ещё, без контрольного в голову...

– Да она бы и в голову не попала, – сказал Кент и сел. Ощупал себя и открыл глаза. Увидев кровь на рубашке, сокрушённо поцокал языком. Пару раз мазнул ладонью по рубашке, и пятна исчезли.

– Нечего рассиживаться! – вполголоса, но сердито сказал невидимка. – Берись за дело, только аккуратно, чтобы тебя эта бандитка не засекла. Выстрелит в голову – никто тебе не поможет. Вон как этому... у двери...

– Спасибо, батя! – с чувством вымолвил Кент. – Я сам всё сделаю.

– Сам с усам! – по-прежнему сердито сказал Яков Иванович. – Из-за твоей самости всё и случается. С золотом хотел добра, а что вышло? Сам видишь – зло. Вон Дашеньку прямо в сердце...

– Не может быть! – вскинулся Кент. – Я пулю от неё тоже отвёл.

– Да вон кровь на майке...

Кент повернулся, благо Даша лежала рядом, чуть позади, запутанная в сеть. Бережно распутал её, осмотрел.

– Такая же кровь, как у меня. Это пустяки. Она просто испугалась, – бормотал он, делая пассы над телом, стараясь при этом не задеть грудь девушки.

– Что, не получается? – ехидно спросил Яков Иванович. – Помочь?

– Батя, ты своё дело сделал – меня поднял. И на этом – спасибо! Я заварил кашу, я и выхлебаю. А Даша скоро встанет. Очнётся и встанет.

– А ты глянь, какая каша теперь в голове этого молодого человека, – отец, видимо, показал на Федю Боксёра. – Её не выхлебаешь. Хотя... попробовать можно...

– Потом попробуем, а вот Рамона вернём сейчас. – Кент наклонился над телом полицейского. – Вон как красиво валяется! Я его хорошо уложил. А пули в дверь ушли. На свежий воздух.

Тем временем уже достаточно рассвело. Правда, с запада наползали тучи, которые уже клубились прямо над головой, но на востоке ещё было чисто, и Сергей Андреевич смог рассмотреть женщину, держащую его под прицелом. Высокая, стройная черноволосая с короткой стрижкой, она была красива и кого-то ему напоминала.

– Маргарита, ты, что ли? – неуверенно спросил он, опуская руки.

– Я, Серёженька, я, – устало усмехнулась Крошка Рита. – Ты ручки-то подними, а то знаю вас, вэдэвэшников...

Антонов качнул головой и снова поднял руки.

Сева и Варя закончили перекладывать золотую кучу в багажник. Крошка Рита захлопнула крышку. Она отвлеклась от Сергея Андреевича на какую-то долю секунды, но и доли хватило на то, чтобы рука с пистолетом была перехвачена и вывернута. Рэкетирка взвизгнула от неожиданности, однако успела нажать на курок. Прогремел выстрел, пуля ушла в сторону золотой свалки и там высекла искру, срикошетив обо что-то металлическое. В следующее мгновение Варя подхватила с земли обломок чего-то деревянного и от всей души врезала Маргарите по голове. Та ойкнула и обмякла.

Сергей Андреевич, укоризненно глянув на Варю, опустил рэкетирку на землю, вынул из её руки пистолет и сунул себе в карман брюк.

– Надо бы связать, только чем? – озаботился он.

– Поищем, – сказал мужской голос рядом с ним.

Антонов вздрогнул, осмотрелся – никого. Зато увидел, как открылась правая передняя дверь «тойоты», потом бардачок, а из бардачка сам собой появился моток синтетического шнура. Моток прилетел по воздуху и опустился в машинально подставленную Сергеем Андреевичем ладонь.

– Вяжите, – сказал невидимка, – а я – в сторожку. Надо проследить, как бы Кент чего не напутал.

Сергей Андреевич ошарашенно посмотрел в сторону сторожки, тряхнул головой и обратился к ребятам:

– Вижу: вы не удивлены. Что это было?

– Не «что», а «кто», – сказала Варя, деловито разматывая шнур и с помощью Севы связывая ноги Крошки Риты. – Яков Иванович Балагул. Его сожгли, и он стал невидимым.

– Ага... сожгли... и стал невидимым. – Сергей Андреевич глубоко вздохнул, прикрыл глаза и, наверное, посчитал до десяти, чтобы успокоиться. – Тогда всё понятно.

Варя тронула его за рукав, и он открыл глаза:

– Что?

– А вы откуда её, – она кивнула на рэкетирку, – знаете?

– В одной школе учились, даже дружили. – Антонов снова глянул на сторожку. – А там – кто?

– Так мы говорили вам: там Даша и Кент, сын Якова Ивановича, – обстоятельно ответил Севка. И добавил, увидев, как дёрнулся в ту сторону Сергей Андреевич: – Не волнуйтесь и не мешайте. У Балагулов будет полный порядок.

В сторожке, конечно, был полный порядок.

Пока Кент занимался Рамоном, Даша медленно поднялась, держась за столик, и окинула помещение мутным взглядом. Она ещё не вполне пришла в себя.

– Эй, дружок, – Кент пошлёпал Рамона по щекам, – хватит прохлаждаться, на сцену опоздаешь.

– Сегодня вторник, мы не играем, – проворчал Рамон и повернулся на бок.

– А ты песню обещал сочинить, – не отставал Кент.

Рамон отмахнулся. Кент хмыкнул. Даша села на лавку и глубоко вздохнула.

– Кент, скажи, – с трудом произнесла она, – только без балды... мы уже на том свете?

– Я уж и не знаю, который свет этот, который тот, – рассудительно заговорил Кент, усевшись рядом с ней. – Везде бывали, и всюду доброму человеку живётся паршиво. Но мы, Даш, находимся там, где твой городок, твоя мама, где свободно гуляют бандиты, где начальник полиции по кличке Шериф сидит в наручниках... Кстати, где он? И этот чванливый индюк – профессор? Бандитка, само собой, смылась, а эти-то герои – где?

Вопрос повис в воздухе, потому что Даша, осознав смысл сказанного, прошептала:

– Так мы – живы?! Господи, мы – живы! – и кинулась тормошить полицейского. – Ромка, ты тоже живой!

Сонливость с того слетела мгновенно. С помощью Даши он поднялся, потёр живот:

– Что-то чешется...

– Дырки заштопываются, – ухмыльнулся Кент.

– Кент, милый, – порывисто обняла его Даша, приводя парня в смущение, – ты – наш ангел-спаситель!

– Ангел-спаситель? – Кент покрутил головой, вспомнив уже сыгранную недавно роль ангела. – Все люди немножко ангелы, каждый может быть хранителем и спасителем.

Даша посмотрела ему в глаза.

– Про всех – не знаю, а ты – точно! Спасибо!.. – Она повернулась к Рамону. – А ты, Ромка, как сюда попал? Узнал и примчался спасать?

– Н-ну-у, типа того. Искал тебя у Балагулов, а дальше – догадался, где вы можете быть.

– Что с ним делать, ума не приложу, – сказал Кент, осматривая Федю. – Ты же ему черепушку раздолбал.

– И что, уже не оживить? – полюбопытствовала Даша.

– Оживить – не штука. Только он и живой будет мёртвым.

– А мы? А ты? – снова испугалась Даша. – Нас ведь тоже убивали! У меня до сих пор сердце покалывает...

– Я ж говорю: дырки заштопываются.

– Хватит шуток! – рассердился Рамон. – Правду, Кент, и только правду! Мы-то кто? Тоже мертвецы?!

– Лично я – живее всех живых. Дедуля говорил: пока хоть один из Балагулов в порядке, мы не умрём. Добро, мол, бессмертно. Только я знаю: сколько мы ни возвращались в свои дома – что в Палестине, что в Америке, что здесь, в России, – сколько ни приходили, чтобы помочь людям, нас всё время убивают. И часто именно те, кому хотели помочь. Раньше таких, как мы, было много, но нас сжигали, отрубали головы, на куски разрывали...

Даша схватилась за голову:

– Я в кино видела, как эти... живые мертвецы ходят и разлагаются. Брр-р!.. А когда мы начнем разлагаться?

– Ну, я точно не знаю. Сперва надо умереть. Но и смерть – ещё не конец...

Выстрел возле свалки оборвал интересный разговор. Кент приложил палец к губам: тихо, мол, – и осторожно выглянул наружу.

– Там Севка с Варей и какой-то мужик держит бандитку, – сообщил он вполголоса. – А-а, это, Даш, твой батя.

– Как он-то здесь оказался?! И в такое время! – удивилась Даша. – О-ёй, мальчики, что мне теперь буде-е-ет!

Про Севку и Варю она даже не подумала. Друзья, как и она сама, такие проныры, что могли оказаться где угодно и когда угодно. А вот отец!..

Однако отступать было поздно и некуда. Даша лишь попросила:

– Кент, не говори папе, что нас убивали, а с Шерифом как-нибудь решим.

– А что – Шериф? – насторожился Рамон.

– Так в меня стрелял Шериф. По приказу этой... Крошки Риты...

– Что-о?! – задохнулся от внезапной ярости Рамон. – Да я его...

– Стоп! – сказал невидимка. – Ты – его, он – тебя... Остынь!

– И вы здесь? – изумлённо вскрикнули Рамон и Даша.

Кент промолчал. Он предполагал, что отец может быть рядом, но ему было совестно, что вовремя не предупредил друзей, и теперь счёл за лучшее не показывать виду.

– Да, я здесь и надеюсь кое-что сделать. Кент обязан мне помочь, потому что он Балагул, а вас я не могу заставлять, однако, если сами захотите, не откажусь... Стоп, сюда идут, лишнего не говорите. Все поняли?

– А с этим как быть? – показал Рамон на труп Феди.

– Ну, его пока не увидят, а там – решим, – сказал невидимка, и тело Боксёра растворилось в воздухе.

– Вот так прикол! – только и промолвил Рамон.

– Это не прикол, а гипноз, – шепнула ему Даша. – Нам просто глаза отвели.

К сторожке подошли Сергей Андреевич, Варя и Сева. Даша вышла им навстречу.

– Слава богу! – облегченно сказал Антонов, обнимая дочь. – С тобой всё в порядке?

– И со мной, и с Рамоном, и с Кентом всё в порядке. – Даша обняла и потискала Варю, шепнула ей «Спасибо!» и за руку поздоровалась с Севкой.

Над недалёким лесом, в ещё широкой полосе чистого неба, показался оранжево-красный край солнца, и свалка, до того просто тускло-жёлтая, вдруг вспыхнула и засияла, до слёз слепя глаза.

– Ёшки-матрёшки! – только и сказала Даша.

Лишь сейчас все, пожалуй, кроме Кента, обратили внимание, во что превратились горы металлолома, бывшего когда-то комбайнами, сеялками, сенокосилками, бульдозерами и экскаваторами.

Антонов не поверил своим глазам. Он бросился ощупывать драгоценный металл, подобрал на земле какой-то ржавый болтик, видимо, не попавший под луч вандлера, почиркал им жёлтые поверхности там и сям и обнаружил, что они мягкие.

– Это же золото! – воскликнул он. – Тонны настоящего золота! О Господи! Как же оно пригодится нашему городу! Да и всей области! На всё про всё денег хватит!

– Может, и нам что-то перепадёт, – пробормотал Рамон. – Моей группе очень бы не помешало.

– Думаю, через два-три часа ни тебе, ни области ничего не достанется, – сказал Севка, кивнув на дорогу, ведущую в Угорье. – Поэтому поторопись.

С вершины холма, где располагался бывший хозяйственный двор, ставший пристанищем свалки, дорога хорошо просматривалась на несколько километров. И вот эти километры теперь были заполнены автомашинами, едущими в одну сторону, а именно – к свалке.

– И верно, Ром! – сказала Даша. – Возьми, сколько надо.

– Откуда я знаю, сколько надо? – откликнулся Рамон. – Да и прятать его придётся, а я не хочу! Вон сколько народу прёт!

– Может, они всё-таки не к нам? – неуверенно предположила Варя.

– Да нет, без «может», – сказал Рамон. – Гляди, как торопятся обогнать друг друга, кой-кого уже и в кювет столкнули. А впереди – наш полицейский уазик. Геройский Шериф! Интересно, что он там про убийства... – Рамон запнулся, вспомнив указание Якова Ивановича молчать, но было уже поздно.

– Какие убийства? – насторожился Сергей Андреевич, как раз вернувшийся с вершин бурной радости на твёрдую землю бывшего хозяйственного двора. – Кто кого убил?

– Да это так... – замялся Рамон. – Наши полицейские дела...

Сергей Андреевич усмехнулся:

– Даша, может, ты скажешь? Ты же врать не умеешь.

– Рамон тоже не умеет, – ушла дочь от ответа.

– Я покажу – кого, – раздался за спиной Сергея Андреевича хрипловатый мужской голос. – Кто – не скажу, а кого – придётся. Планы меняются.

Антонов было вздрогнул, но тут же овладел собой:

– Яков Иванович?

– Он самый. – Правая рука Антонова встряхнулась сама собой. – Будем знакомы. Нужна ваша помощь, Сергей Андреевич. Пока сюда не ворвались все те спешащие люди, надо перенести тело в машину и уехать подальше. Нам ни к чему известность. И так вон наследили.

– Что ещё за тело? Где оно?

– Сейчас увидите. И давайте поскорей.

На полу сторожки проявилось тело Боксёра. Он лежал в той же позе.

– Ох ты-ы! – поразился Сергей Андреевич. – Как это его угораздило?

– Потом, потом... Беритесь все кто может, и – бегом к машине.

Смогли все. Несчастного Федю быстро загрузили на заднее сиденье «тойоты». Антонов сел за руль, девочки примостились возле. Варя хотела уехать на своём велосипеде, но в спешке не нашла его.

Севе пришлось сесть рядом с мёртвым Федей и связанной, с кляпом во рту, бандиткой. Кент остался с отцом. Рамону места не хватило, но у него был Дашин велосипед, к счастью, оставшийся нормальным.

– Вы где-нибудь покатайтесь и приезжайте к нам в усадьбу... – Кент не договорил и махнул рукой.

За пару минут до того как колонна автомашин свернула с трассы на дорогу к свалке, «тойота» умчалась в другую сторону. Рамон на велосипеде последовал за ней.

– Ну что, сынок, глянем, какими стали люди новой России? – подал голос старый Балагул.

– Навряд ли они стали новыми... – откликнулся молодой.

Глава 20,

в которой тётя Таня ищет мужа и дочь

За несколько часов до этих событий, а именно сразу после полуночи, Татьяна Егоровна и Иван Коробейников ворвались в Угорьевское отделение полиции и потребовали от дежурившего сержанта Чиркова немедленно начать поиски Сергея Андреевича Антонова, похищенного из магазина неведомыми лицами, и девочки Дарьи, исчезнувшей ещё раньше – можно сказать, с утра.

Сержант только-только поужинал порцией покупных пельменей, принесённых в дежурку женой, проводил её и зевал, сидя на жёстком диванчике и взбивая подушку. На основе многолетнего опыта он знал, что никакого серьёзного криминала в Угорье не случится, а потому готовился к спокойной ночи.

И вот нате вам! Похищение! Да не курицы или даже поросёнка, а целого человека! И не просто человека, а известного всему Угорью учителя средней школы! Да плюс к этому – исчезновение его дочери!

Отец и дочь! В один день!! Как тут не понять, почему заливается слезами жена и мать и, переминаясь с ноги на ногу, поник головой товарищ и друг.

– Может, они в гости к кому-нито наладились? – с тоскливой надеждой спросил сержант Чирков безутешную тётю Таню.

– Ну о чём ты говоришь?! К кому это мой Серёжа попрётся середь ночи?! – даже закричала тётя Таня.

И сержант тут же согласился: да, на Антонова это не похоже.

– А Дашка, что, тоже, по-твоему, в гости намылилась? – внёс свой скромный вклад Коробейников.

– Да уехала на велике, – добавила Татьяна Егоровна. – Между прочим, после разговора с вашим полицейским.

– Это с кем? – сделал охотничью стойку сержант.

– С кем, с кем... с Рамоном.

– А-а... ну так у них это... типа любовь... – махнул рукой Чирков и испугался. Потому что тётя Таня немедленно пошла на него в танковую атаку:

– Что-о?! Какая такая любовь?! Ей всего-то четырнадцать лет! Да я вас всех засужу!!

– Тётя Таня, я пошутил, – прикрываясь подушкой, сержант запрыгнул за диванчик, на котором собирался вздремнуть. – Мы так Ромку дразним, что, мол, невеста у него...

– Тань, оставь его, – остановил бушующую Татьяну Егоровну Иван. Ему надоело быть статистом, и он решил вмешаться в процесс. – Ты вот что, Чирков, кончай шутить, начинай действовать.

– Как действовать-то?! Я понятия не имею, что надо делать...

Иван усадил притихшую тётю Таню за стол, на котором стоял дежурный телефон и лежал журнал происшествий, поискал и нашёл в ящике лист бумаги и шариковую ручку:

– Для начала, Татьяна, пиши официальное заявление о происшествии. Чирков его зарегистрирует, и это будет основанием для поиска.

– Откуда ты это знаешь? – поинтересовался сержант.

– Телевизор надо внимательно смотреть – там всего хватает. А ты давай звони Шерифу – начальник должен быть в курсе.

– Звонить не буду, – заупрямился Чирков. – Беспокоить можно только по срочному делу, а с этим исчезновением – не факт, что срочно. Зарегистрировать обязан, а звонить – нет.

– Ты как с людьми разговариваешь?! – приподнялась тётя Таня, оторвавшись от заявления.

Но Иван успокоил её, проследил, чтобы всё написала правильно, подписался как свидетель и вручил бумагу сержанту. Тот со вздохом принял, занёс в специальный журнал и предложил разойтись по домам. Всё равно, мол, поиск раньше утра не начать.

– Сейчас же ни следов, ни свидетелей...

– Следов – полный магазин, – сказал Иван. – А вот свидетелей – ты прав – пока нет. Всё ж таки глубокая ночь. Может, потом найдутся...

Под окнами зарычал мотор и взвизгнули тормоза. По крыльцу и в коридоре простучали решительные шаги, и в дежурку не вошёл, а буквально ворвался Кузьма Петрович Владыкин собственной персоной. Следом в комнату проскользнул профессор Хайдаров.

– А-а, очень удачно ты здесь оказалась, гражданка Антонова, – зловещим тоном произнес Шериф. – Тебя-то и надо задержать в первую очередь.

– Это ещё почему?! – возмутилась Татьяна Егоровна. – У меня муж пропал, я пришла с заявлением, а ты меня же – и в каталажку?!

– Да уж, объясни, Петрович, свой закидон, – поддержал ее Иван Коробейников. – Не устраивай беспредела.

– Какой, к дьяволу, мой беспредел?! – рявкнул Шериф. – Это они с золотом устроили беспредел!

– Кто – они?! С каким золотом?! – вытаращил глаза Коробейников.

– Вот с таким! – Владыкин вытащил из кармана жёлтый гвоздь и сунул под нос Ивану. Тот взял его в руки, и глаза его ещё больше округлились. – А «они» – это Балагулов мальчишка и наш Ромка-Рамон! Устроили золотую свалку, а потом – перестрелку с рэкетирами. Пришлось вмешаться... Я профессора возил по окрестностям, показывал наш край, а тут – на тебе, стреляют! – Шериф спохватился, что объясняет то, чего от него никто не требует, и закруглил монолог: – В общем, Чирков, давай вызывай всех наших и поедем туда разбираться.

– Кент... Рамон... – упавшим голосом произнесла тётя Таня. – Петрович, а Даши моей там не было?

– Даши?.. – Владыкин отвёл глаза. – Не знаю... Темно было...

Никто не заметил, как исчез Коробейников. Неизвестно, куда он пошёл и что делал, но, когда полицейский уазик вырулил на трассу, в хвост за ним уже пристроилось около десятка разномастных автомашин, и первым среди них был Иванов старенький «запорожец». Хвост по пути удлинялся и удлинялся, казалось, всё Угорье вдруг решило выехать на некое массовое мероприятие.

Внешне так оно и выглядело.

Когда-то, в старые советские времена, то и дело устраивались, к примеру, коллективные субботники. По сбору металлолома или макулатуры, по очистке от мусора дворов и улиц, по озеленению города или района... да и мало ли ещё на что можно было направить силы и энергию населения – главное, коллективный труд на общее благо. С весёлыми песнями и праздничным настроением. И следует признать, получались неплохие результаты, и действительно – на общее благо.

Здесь же, по сути, было всё наоборот.

Нет, общих усилий хватало с избытком. Каждый из прибывших что-то отвинчивал и выламывал, что-то рубил и разбивал... Иногда помогали друг другу, иногда ссорились и даже дрались. На землю летели деревянные и пластмассовые обломки, осколки стекла хрустели под ногами, обрывки проводов цеплялись за обувь и одежду, словно пытались остановить разрушителей, но упоение битвой за будущее благосостояние – не общее, а личное! – способно было сокрушить любые преграды.

И – сокрушало!

Добытые золотые детали и узлы растаскивались по багажникам, кузовам и салонам машин. Свалка заметно пустела. Кое-кто, насытившись дармовым богатством, уже садился за руль, и тяжело нагруженные автоповозки, натужно завывая, выезжали на дорогу.

Полицейские вышли на свалку первыми и, попросту говоря, обалдели от одного только вида такого количества «презренного металла». Шериф не стал исключением: он тоже почти минуту пожирал глазами невиданное, сказочное богатство, которое ему не довелось увидеть ночью, а когда очнулся, разгром свалки уже начался. Кузьма Петрович дёрнулся было остановить разграбление, но тут же понял, что не справится, к тому же его подчинённые каким-то естественным образом слились с народом и занялись тем же самым, что и все.

Он оглянулся на свой уазик – из-за открытой дверцы выглядывал профессор Хайдаров, и в глазах его застыло страдание. Шериф понял, что у старого приятеля на душе. Тому страшно хотелось принять участие в столь страстном действе, чтобы в буквальном смысле слова озолотиться, и в то же время он боялся всенародно показаться рвачом и хапугой. Кто-нибудь напишет в ректорат университета о недостойном поведении профессора – и прощай, научная карьера. А карьерой, пусть даже в провинциальном Благолепинском университете, Игнатий Васильевич весьма и весьма дорожил.

Владыкин призывно махнул ему рукой и направился к сторожке: надо было что-то решать с убитыми. Да, вдруг вспомнил он, а кто же напал на Маргариту? И что с ней сталось? И подростки, те, что бежали от свалки, – кто такие? Он подождал профессора и задал ему эти вопросы. Естественно, ответа не получил, но припомнил, что мелкие кричали «дядя Серёжа», а у Татьяны Антоновой муж пропал, Сергей, – уж не он ли? В таком случае ребром встают вопросы иные: как и зачем «дядя Серёжа» и эта мелочь оказались на свалке?

Не найдя ответа и на этот вариант, Владыкин в сопровождении Хайдарова дошёл до сторожки.

Дверь была открыта. На полу у порога – бурые пятна (конечно же кровь!) и... всё! Никого и ничего!

Майор и профессор переглянулись, вошли и уселись за стол друг против друга. Помолчали.

– Ну и что по этому поводу скажет наука? – саркастически спросил Шериф.

– Давай рассуждать, – откликнулся профессор.

– Уже интересно! Давай порассуждаем.

– Здесь оставались четыре трупа...

– О, мы и считать умеем!

– Хватит паясничать, Кузьма! Не время и не место!

– Ладно, не буду. Просто я устал как скотина. Валяй дальше.

– Трупов нет. Сами они, понятно, уйти не могли...

– Тебе даже это понятно!

– Кузьма! – разозлился Игнатий Васильевич. – Тебе не полицией командовать, а в балагане выступать!

– Извини, это от злости из-за непоняток. Дальше.

– А дальше – вывод: пока мы ездили в Угорье, трупы кто-то вывез.

– Во-от!! И не кто-то, а Сара Балагул. Она же в курсе, что мы искали Кента и поехали на свалку. Вот и увязалась за нами тайком. И ещё: она же целительница! Ромкину мать мигом на ноги поставила! Не удивлюсь, если Кент окажется жив. И не только он! Иначе зачем их увозить? И получается, что убитых-то нет!! Нет!!! Понимаешь, чем это пахнет?!

– Чем? – Профессор казался сбитым с толку.

– Свободой! – ликовал Шериф. – Нашей свободой! Никакого следствия, никаких объяснений!

– Так, может, пойдем урвём чуток золотишка?

– Ты иди, а мне нельзя. Всё-таки представитель власти!

Хайдарова как ветром сдуло. Владыкин склонился, шаря взглядом по полу и стенам в поисках застрявших пуль, и почувствовал, как в спину упёрлось что-то твёрдое, похожее на ствол пистолета.

– Иннокентий Балагул? – не разгибаясь, спросил он. А сам подумал: «Вышибить оружие – плёвое дело, но стоит ли?» Добавил: – Руки поднимать?

– Оружие не вышибешь, а потому сядь и руки положи на стол.

Майор выполнил указание и оказался боком к Иннокентию. Глянул искоса – у того в руках был не пистолет, а энергопреобразователь.

– Говорят, вы только добро творите, – приободрился Шериф.

– А вдруг пришить тебя – это и есть доброе дело, а? Ты же не знаешь, на что ещё годится вандлер, – усмехнулся Кент.

А ведь и верно, не знаю, подумал Владыкин и начал увещевать:

– Нет, Кент, нет, ты же славный мальчуган... Вон и товарищам своим помог! И ещё можешь помочь своему родному городку...

– Я родился в Париже, а батя и маманя то ли в Содоме, то ли в Мохенджо-Даро...

– Это неважно... Я знаю: вы и раньше жили в Угорье и приезжали сюда не однажды, так что можешь свободно считать его родиной...

– Эй, Кузя, – неожиданно раздался голос Игнатия Васильевича, возникшего в дверях сторожки, – с кем это ты разговариваешь?

– С Иннокентием Балагулом, – машинально ответил Кузьма Петрович и усиленно заморгал, подумав, что чем-то застит глаза, потому что в сторожке больше никого не было. Он потёр виски и выругался.

– У тебя, брат, затмение от нервной перегрузки, – засмеялся профессор. – Иди лучше глянь, что осталось от золотой свалки. Вот только... – он посмотрел на свои руки, покрывшиеся жёлтыми пятнами, и почесал одно из них. Пожаловался: – Грязноватое это золото. И люди многие из-за него перессорились...

Профессор и сам выглядел не лучшим образом: его «курортный» вид изрядно потрепался.

Владыкин вышел наружу. Все машины уже разъехались, одиноко стоял лишь полицейский уазик, возле которого переминалась тройка подчинённых майора. От свалки не осталось ничего, кроме куч, состоящих из обломков деревянных и пластмассовых частей сельскохозяйственных машин, битого стекла и другого мусора.

Майор скривился, как от зубной боли. Профессор понял его по-своему.

– Не тужи, – сказал он, – твои орлы набили УАЗ под завязку. Думаю, поделятся с начальством.

– Попробовали бы не поделиться, – сказал Шериф и сплюнул. – Орлы! А твоя где добыча?

– На сиденье в машине. Я в дерюжку от преобразователя всё завернул. Мне ведь много не надо.

– «Чтоб хватало на пивко наличности»? – недобро усмехнулся Владыкин. – Ладно, поехали. Там разберёмся.

Над их головами сверкнула молния и развалисто прокатился гром.

Начался дождь.

Глава 21,

в которой выясняется, что иметь «золотые руки» хорошо не всегда

«Тойота» затормозила возле магазина «Тодасё». Сергей Андреевич повернулся к сидящему сзади Севке:

– Ты, дружок, как хочешь, а мы с Дашей выходим. Мать, наверное, ума лишилась...

– Пап, давай я сбегаю маме покажусь и поедем к Тихому омуту, – вызвалась дочь.

– Ты никуда не поедешь, – отрезал отец. – Нам твоя самостоятельность вот уже где. – Он постучал себя по шее. Варя прыснула в кулачок. – И ничего нет смешного! Твоя бабушка, небось, тоже по всему Угорью рыщет, куда её внучка запропастилась!

Варя обиделась и отвернулась к окну.

– Ну ладно, вы выхóдите, Варя, наверное, тоже, – сказал Севка. – Машину водить я умею, до усадьбы доведу. А с ними что делать?

Он, конечно, имел в виду живую Крошку Риту и мёртвого Федю Боксёра.

– Маргариту я бы отпустил, – замялся Сергей Андреевич. – Всё-таки женщина...

– Ага! И ваша одноклассница... – мстительно напомнила Варя.

«И убийца», – хотела добавить Даша, но удержалась: ведь тогда пришлось бы всем рассказывать, что произошло в сторожке, а это вовсе ни к чему.

– Не одноклассница, Варюша, – мы в одной школе учились, – терпеливо объяснил Сергей Андреевич и снова повернулся к Севе. – Вынь кляп у неё изо рта. Сколько человеку можно сидеть с тряпкой во рту!

Сева освободил Крошку Риту от кляпа. Все на мгновение замерли, ожидая, что она разразится ругательствами, но неожиданно услышали:

– Развяжите меня, а то руки чешутся – сил нет!

– Сева, развяжи её, – попросил Сергей Андреевич.

Сева принялся распутывать шнур на руках Маргариты.

– Сбежит, – сказала Даша, ни на кого не глядя.

– Может, и сбежит, – согласился отец. – Маргарита – птица вольная. Она и в школе из дому сбегала.

– Дальше себя не убежишь, – проворчала Крошка Рита. – Ну чего так долго возишься? – Это к Севе. – Чешутся же!

– У меня тоже чешутся, – сказал Сева. – Просто горят.

– И у меня, – добавила Варя, разглядывая свои ладони. – Вон даже пожелтели. Это, наверно, от золота. Пыль золотая. Приходится терпеть.

– Ладно, – сказал Сергей Андреевич, – подвожу итог. Мы все вылезаем, а Сева везёт труп к Балагулам.

– Я Федю так не оставлю, – возразила Маргарита. – Всё-таки – товарищ.

– Хорош товарищ, – хмыкнул Сергей Андреевич.

– Слушай, давай без морали. И так тошно.

– Ладно. Скажи только, как ты дошла до жизни такой.

– Так жизнь и довела... Да, машина тоже моя. Везите меня к этим... Балагурам.

– Её в полицию надо сдать, – опять в пространство сказала Даша.

– Сдавайте, – согласилась рэкетирка. – Там меня живо направят на путь истинный. А это – путь божественный. Так, кажется, говорится в Библии. Эх, жалко, если ошиблась, – поправить некому!

– Не волнуйтесь, Балагуры вас весело поправят, – усмехнулась Даша. – А Балагулы ещё и кое-что припомнят. В отличие от полиции.

– О чём ты говоришь? – насторожился Сергей Андреевич. – Что за намёки?

– Не волнуйся, папа. Кому надо, тот поймёт. Ну что, выходим?

Антоновы и Варя вышли из машины. Варя сразу же побежала домой. Сева перебрался на место водителя, включил двигатель, и «тойота» резво побежала по дороге к Тихому омуту.

– Интересно, – сказала Даша, глядя вслед Варе, – что у них с руками?

– Золотая пыль. – Сергей Андреевич посмотрел на свои руки, они были чистые. – У мамы тоже пятна жёлтые на руках...

– Мама подержала золотую вещицу, – пояснила Даша. – Из тех, которые сделал вандлер Кента.

– Что ещё за вандлер?! – удивился отец.

– Ну прибор такой. Преобразователь. Это он всё железо на свалке превратил в золото.

– Зачем?! – ещё больше изумился Сергей Андреевич.

– Кент разозлился на твою Маргариту. Ей хотелось много золота.

– Ничего не понимаю, – признался отец.

– Ой, пап, я тоже не понимаю, как ты оказался на свалке. Пойдём лучше домой, а то мама заждалась.

– Да я-то могу рассказать...

– Я – тоже. Но не всё. На всё не имею полномочий.

Они вошли во двор. Там было как обычно. Куры копошились в земле, поросята в загородке отдыхали, а вот Пётр Иваныч, увидев хозяев, вскочил со своего излюбленного места у ворот и восторженно заорал «Ку-ка-ре-ку». Всполошённые куры замахали крыльями, закудахтали, поросята вскочили и весело захрюкали, высовывая розовые пятачки в щели загородки.

– Всеобщее ура, – засмеялась Даша. – Не хватает только мамы.

Мама себя ждать не заставила. Она выскочила на крыльцо с полотенцем в руках (наверное, мыла посуду) и попала сперва в объятия мужа, потом обняла дочку и только после этого принялась охаживать обоих этим самым полотенцем:

– Вот вам, окаянные! Вот вам! Вот!..

«Окаянные» смеялись, увёртывались, наконец, дружно схватили маму в охапку и занесли в дом. Схватил, конечно, папа, но и Даша сбоку пристроилась, помогла.

На кухне всё было готово к завтраку. На столе стояла сковорода с яичницей, тарелка с сырниками и кофейник со свежезаваренным кофе.

– Ты, мать, словно к определённому часу ждала нас, – удивился Сергей Андреевич.

– Я вас не к часу, а к определённой минуте ждала, – заявила Татьяна Егоровна. Засмеялась и пояснила: – В окно увидела и, пока вы разговаривали, успела всё приготовить.

– Золотые руки! – восхитился муж. И спохватился: – Да, что с твоими жёлтыми пятнами? Ребята вон говорят, что это золотая пыль. Откуда она на твоих руках? Что за деталь ты держала?

– Давайте за стол, завтрак стынет. Будем есть-пить и разговаривать. У меня тоже вопросы накопились. А насчёт пятен сразу скажу: исчезли. Почему – не знаю. Не отмывались ничем, чесались, а потом пропали.

Сергей Андреевич и Даша так проголодались, что вмиг смели всё, что было на столе, а после только разговаривали, с удовольствием прихлёбывая кофе. Татьяна Егоровна к еде не притронулась, слушала мужа и дочь, иногда задавала вопросы и улыбалась тихо и радостно.

Даша рассказала, как Крошка Рита с Федей похитили её и Кента, как Кент превратил свалку в золото, а потом...

– А потом появился Рамон. Он опять хотел арестовать рэкетиров, и опять у него ничего не получилось. – Даша понурила голову.

– Кто же убил этого здоровячка, кажется, Фёдора? – спросил отец.

– Откуда-то примчался Шериф со своим приятелем профессором, началась перестрелка... ну и... случайная пуля попала Феде в голову.

При слове «перестрелка» Татьяна Егоровна вздрогнула, побледнела, а услышав про случайную пулю, не сдержалась, охнула:

– Такого бугая убили?! Надо же! А как же вы с Кентом уцелели?

– А мы... – замялась было Даша, но тут же нашлась: – Мы под столом прятались.

– Да. Я лежал в багажнике, слышал, как стреляли, но сам вылезти не мог, – сказал Сергей Андреевич.

– И хорошо, что не вылез, – заявила жена, – а то бы тоже пулю словил. Случайную.

– Пап, теперь ты расскажи, как в багажник попал...

Сергей Андреевич поведал, как пошёл в магазин, чтобы выяснить, что там за шум-гром. В подсобке получил по голове, очнулся уже в багажнике и на свалке.

– Это тебя Федя завалил, – уверенно сказала Даша. – Его Маргарита за железками посылала, чтобы Кент снова вандлер починил.

– Что значит «завалил»? – возмутился отец. – Я же живой!

– И слава богу, что живой, – обняла его за плечи Татьяна Егоровна. – Непонятно лишь, зачем тебя в багажник засунули. Этот Федя мог бы и в магазине бросить.

– А-а, припоминаю, – засмеялась Даша. – Маргарита велела Феде следов не оставлять. Он и не оставил.

– Что же теперь с золотом будет? – сменил Сергей Андреевич тему. – Всё ж растащили! Не пойдут же власти все дома обыскивать и изымать.

– Не скажи! – возразила жена. – Ещё как пойдут и изымут!

– И правильно сделают! – добавила Даша. – Не твоё – не хапай!

– Так-то оно так, – Сергей Андреевич покачал головой. – Но мне кажется, наши угорьевцы не от жадности разбомбили эту свалку. Вернее, не только от жадности. Работы нет, а жить надо. Да и не все приехали туда...

– Не на чем было ехать, вот и не приехали, – упрямо вставила Даша.

Дискуссия была прервана появлением Ивана Коробейникова.

– Ты чего такой взбулгаченный? – спросила хозяйка. – Садись кофе пить.

– Да шут с ним, с этим кофе, – отмахнулся действительно весь какой-то взъерошенный и к тому же мокрый от дождя Иван. Но за стол присел, глянул на Сергея и Дашу. – Нашлись твои – вот и славно! Но вот что в городе творится – не приведи господь!

– Что в городе творится? – повторил, вопрошая, Сергей Андреевич. – Кто-то золото не поделил?

– Да по-всякому. Кое-кто предлагал поделиться. С теми, кто не смог поехать на свалку. Не все, правда, взяли. Говорили: «Нам дармового не нужно», – ну да это их личное горе. Дело в другом! Руки у тех, кто набрал золота, стали жёлтые и – чешутся. И все жалуются: мол, огнём горят!

– Это пыль золотая, – усмехнулась Даша. – Как начнут обыскивать, сразу увидят, кто свалку бомбил.

– Кто начнёт обыскивать? Кого? – всполошился Иван.

– Да перестань дёргаться, – похлопал его по плечу Сергей. – Это она так... шутит...

Даша фыркнула, встала и вышла из кухни.

– Ну и что, что руки жёлтые? – Сергей кивнул на жену. – У Тани тоже были пятна – исчезли. Да и у тебя, гляжу, руки в норме. Уже очистились?

– Да они и не были грязными. Сам удивляюсь. – Иван растопырил пальцы и осмотрел чуть ли не каждый. – Ни единой желтинки!

– Интере-есно, – протянул Сергей. – У Тани исчезли, у тебя вообще ничего не было, а вон у мелких, у Севки и Вари, руки жёлтые и зудят. И ещё: ребятишки жалуются, что пыль эта жжёт. Ты золота набрал, а они ведь ни кусочка себе не взяли, только перекладывали... Тогда в чём дело? И как помочь тем, кто страдает?

– А ты чего прибежал-то? – спросила Татьяна Егоровна.

– Так вот из-за этого и прибежал. С кем ещё поговорить-то? Что мы с тобой, Татьяна, такого делали, что с этой желтухой справились?

Глава 22,

в которой ещё нет ответа на главный вопрос

Рамон возвращался в Угорье окольными путями, чтобы ненароком не столкнуться с Шерифом. Над городом шёл дождь, а тут пока было сухо. Рамон нажимал на педали, насвистывая мелодию одной из своих песен, и в приподнятом настроении въехал в одну из окраинных улочек Угорья. Здесь пока тоже было сухо. Он уже почти забыл о случившемся с ним на свалке, но нежданная встреча с жившим на этой улице ударником своей группы Колей Воротниковым мгновенно вернула его к действительности. Коля сидел в детской песочнице и ожесточённо тёр песком ладони.

– Ты чего, Коль? – удивился Рамон, затормозив байк. – Что случилось?

Вместо ответа Воротников показал руки. Яркая желтизна просвечивала даже сквозь песок.

– Краска, что ли?

– Какая краска?! – буквально взвыл Коля. – Огонь!

– Обжёгся?

– Сам ты обжёгся! На халяву повёлся! Нутром чуял: не может быть на свалке нормального золота, и на тебе – пожалуйста!

Вот оно что! Свалка, золото! Сторожка... выстрел... и – мёртвый Федя!..

Рамона бросило в жар. Заметались отрывочные мысли. «Ты же преступник, Ромка, ты человека убил! Мама не переживёт! Что теперь делать, куда бежать? А бежать надо, иначе – суд, тюрьма!.. Стоп! Отец Кента говорил, чтобы ехали к ним в усадьбу. И Федю туда увезли. Значит... значит, могут помочь?!»

Могут или не могут – выбора всё равно нет.

Рамон посмотрел на Колю, тот снова тёр песком ладони и чуть ли не всхлипывал. Бедный друг!

Рамон нажал на педали и через минуту въехал в дождь. Дорога сразу стала скользкой.

На пути к усадьбе была лишь одна проблема: отделение полиции. Объехать его невозможно, шансов нарваться на сослуживцев и даже на самого Шерифа – выше головы, но Рамон надеялся проскочить, а потому разогнался до максимума. Но он не учёл, что сразу за отделением улица круто, почти под прямым углом, сворачивает вправо, и крутой поворот на такой скорости да на скользкой дороге грозит большими неприятностями.

Мчась мимо отделения, Рамон успел заметить, что уазик стоит во дворе, а полицейские снуют под дождём, разгружая и перетаскивая в служебку жёлтые обломки. А ещё краем глаза увидел, что на крыльцо вышел сам Шериф. Перед поворотом следовало затормозить, однако вместо этого ноги сильней нажали на педали, и в следующее мгновение Рамон будто налетел на стену. Причём он сам направился в одну сторону, продолжая движение по инерции вперёд, а велосипед – в другую, туда, куда повернул руль.

Когда он открыл глаза, первое, что увидел, – озабоченное лицо начальника.

– Жив, сынок? – спросил Кузьма Петрович. Вроде бы ласково спросил, но Рамон, как говорится, нутром почувствовал скрытую угрозу.

– Жив, – угрюмо ответил он.

– Вот и славно! А теперь поднимайся и пойдём. Не то промокнешь насквозь.

– Куда пойдём?

– Как куда? В обезьянник. Ты задержан по подозрению в убийстве гражданина Пичугина. То бишь Феди Боксёра.

– Тогда и себя рядом сажайте, – с трудом поднимаясь, сказал Рамон.

– Это ещё почему? – вроде бы удивился Шериф, но Рамон опять почувствовал в его словах иное. На этот раз испуг.

Начальник явно ждал продолжения, однако Рамон не стал раскрывать карты.

– Сами знаете, – коротко ответил он. Поднял покорёженный велосипед (у байка был погнут руль и восьмёркой свело переднее колесо) и потащился с ним во двор отделения полиции.

Шериф, однако, не посадил его сразу под замок в зарешеченной комнате, называемой обезьянником, а провёл в свой кабинет.

– Садись, – кивнул на стул для посетителей, сам уселся за стол и выжидательно уставился на подчинённого.

Рамон устроился поудобней и в свою очередь воззрился на начальника.

– Ну? – спросил Шериф через минуту игры в гляделки. – Что молчишь?

– А чего говорить, коли нечего говорить?

– Расскажи, как ты ожил, после того как Ритка тебя замочила.

– Понятия не имею, о чём это вы...

– Так. – Шериф опять помолчал. Потом встал, достал из холодильника пару банок «Балтики», протянул одну Рамону, другую открыл сам, глотнул и вернулся за стол.

Рамон повертел банку в руках и отставил. На вопросительный взгляд начальника мотнул головой:

– Я не пью.

– Оно ж безалкогольное.

– Тем более, – усмехнулся Рамон. – Отрава!

– Но-но! – нахмурился Владыкин. – Не умничай. Так о чём я сам знаю?

– Что было, о том и знаете.

Начальник сделал слишком большой глоток, поперхнулся и закашлялся. Успокоившись, продолжил:

– Мы здесь вдвоём – говори прямо, без дурацких намёков.

– Наверно, они не дурацкие, раз вы так волнуетесь. – Рамон был совершенно спокоен.

– Ты валялся с двумя пулями в груди и не мог видеть, что было дальше.

– Другие видели.

– Кто?! – Владыкин не сдержался и встал, упираясь кулаками в стол. Наклонился к парню: – Кто видел?!

– Да кто бы ни видел, вам его не достать. Руки коротки.

Начальник схватил свою банку, буквально высосал остатки пива и швырнул жестянку в мусорную корзину. После чего плюхнулся на стул и какое-то время сверлил подчинённого яростным взглядом. Тот оставался невозмутим, и эта невозмутимость больше всего злила и пугала Шерифа.

Рамон пододвинул ему нераспечатанную банку:

– Пейте, пока есть возможность. Вы же сами говорили: каждый получит по заслугам.

Владыкин банку взял и криво усмехнулся:

– Это всё, что я заслужил?

– Ваши заслуги определит суд, – сухо сказал Рамон. Помолчал и добавил со вздохом: – Как и мои.

– Рома, – почти заискивающе заговорил начальник, – но ведь все живы... почти все. Преступники не считаются. За что судить-то? Доказательств нет. Если языком не трепать, то и вообще всё останется покрыто мраком. Верно?

Рамон не успел ответить. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел профессор Хайдаров. Ни слова не говоря, он вытянул руки – ладони были ярко-жёлтые и как будто светились. Рамон и Владыкин невольно взглянули на свои и одновременно вздохнули с облегчением: у них всё в порядке.

– Никак озолотился, Игнатий Васильевич? – ухмыльнулся Шериф.

– Смеёшься? – зловеще произнёс Хайдаров. – А нам не до смеха!

– Кому это «нам»? Сколько вас?

– Да, почитай, весь город! – Профессор выхватил из рук Владыкина банку, открыл и стал поливать на руки.

– Эй-эй, ты чего?! – возмутился Шериф.

– Охлаждаю, – пояснил Хайдаров. – Горячо!

Рамон вспомнил Колю Воротникова, представил, как должно быть несладко Севке и Варе, перекладывавшим золото рэкетиров, и поёжился. Слава богу, Даша не имела с ним дела! Да и Сергей Андреевич не прикасался. И Кент, первопричина всей этой катавасии, – тоже. Впрочем, почему Кент? Не-ет, первопричина – Крошка Рита со своим амбалом Федей. Не появись они в Угорье – не было бы никакого золота.

Вспомнив про Федю, Рамон приуныл. Федя-то с раскуроченной башкой – настоящий трупак, и этот трупак – на совести его, Рамона. Если Балагулы ничего не придумают, сидеть полицейскому Величко за решёткой. А по Шерифу и Маргарите ничего не докажешь: пострадавших нет, значит, и преступления нет. Он даже как свидетель выступить не может: сам ничего не видел и не слышал.

От невесёлых мыслей Рамона отвлёк начальник.

– Пошли, Величко, в обезьянник. Посидишь, пока всё не выяснится. Вон возьми гитару, может, песню сочинишь. А мы с профессором помозгуем над ситуацией.

Глава 23,

в которой гроза приносит надежду

В усадьбе у Тихого омута стояла деловая тишина. Все Балагулы закрылись в одной из комнат, куда перенесли Федю Боксёра. Маргарита сидела в «тойоте». Севка остался один. Он побродил по двору, распугивая неугомонных белок, полюбовался на домашнюю живность – розового кабанчика, крутобокую корову, несколько кур и индюшек. Разноцветный петух с пышным хвостом и надутый индюк ходили по кругу, поглядывая друг на друга, словно два кулачных бойца перед схваткой. Похоже, действительно собирались подраться.

«Интересно, всё это натуральное или выращено с помощью вандлера?» – подумал Севка. Подумал про вандлер и обрадовался: пока Балагулы заняты оживлением Фёдора, он же может поближе познакомиться с фантастическим устройством.

В небе громыхнуло. От Угорья к усадьбе ползли мрачные тучи, в них посверкивали зарницы, иногда ветвисто проскальзывали молнии, сопровождаемые недовольным ворчанием небес. День стал серым, похожим на сумерки.

Пахло нешуточной грозой. И Севе показалось, что она связана с золотом. Не случайно же тучи сначала собрались над свалкой, а потом пошли на Угорье.

Севка поспешил к дому. Проходя мимо машины, притормозил, потому что открылась задняя дверь и выглянула Маргарита.

– Слушай, отрок, задержись на пару слов...

– Чего надо? – неприветливо спросил Севка, но остановился.

– Ясности хочется. Как я поняла, мёртвый только Федя, остальные ожили или их оживили...

– Остальные – это кто?

– Ага, ты этого тоже не знаешь. Тогда молчу: лишние слова – лишние скорби. Ладно, отрок, иди с Богом! – и Крошка Рита снова скрылась в салоне «тойоты».

Севка пошёл, но на сердце заскребли кошки: какая-то тайна скрывалась в словах рэкетирки, и тайна эта, возможно страшная, касалась его друзей. Хотя, может быть, это просто выдумки Маргариты – ведь все его друзья живы и здоровы!

На душе немного отлегло, а когда поднялся на крыльцо, он уже выкинул эти мысли из головы напрочь.

Вандлер лежал на тумбе у входной двери. Севка перенёс его на стол, ему показалось, что мало света. Он посмотрел на шары-светильники, плавающие под потолком, подумал: «Хорошо бы, светили поярче и поближе к столу» – и тут же получил желаемое. Шары разгорелись сильней и собрались гирляндой прямо над вандлером.

Севке снова стало не по себе. Неужели он и вправду йона и может управлять этими диковинными вещами? Но потом вспомнил слова Якова Ивановича, что мысль человека обладает огромной энергией, а значит, способна взаимодействовать с энергией светильников, – так что ничего тут нет удивительного: он подумал – они восприняли. Это немного успокоило, и он принялся обследовать волшебное устройство.

Разборка не заняла много времени. Сева ожидал увидеть сложнейшую электронику, однако ничего подобного внутри не оказалось. Сплошное железо, причудливо сочетаемые детали из обыденной жизни – и всё! Балагулы своим вандлером словно говорили: чудеса – это просто, они складываются из привычных вещей, надо только правильно их собрать и соединить.

Правильно собрать... Сева старался запомнить порядок обратной сборки, а когда её начал, услышал в голове что-то вроде подсказки, какую деталь и куда ставить. Однако немного волновался, как бы не напутать и не получить что-нибудь неведомое, а главное – ненужное. Тем не менее собрал, и опять же кто-то в голове внятно одобрил: «Молодец! Сделал как надо».

Подумал: хорошо бы опробовать, благо ничего железного поблизости нет, кроме автомашины, но её можно просто не касаться. Да, ещё нужна энергия, много энергии, ведь на свалке вандлер наверняка разрядился. Впрочем, гроза подошла настолько близко, что насыщенный электричеством воздух казался густым, голубым и даже немного светился. Так что энергии было в избытке.

«А что я хочу получить?» – подумал Сева. Действительно – что?! Ладно, для начала надо просто включить устройство, а потом? Золото? Да пошло оно прахом, это золото!.. «Прахом... прахом...» – отозвалось в голове. А что? Вот было бы здорово – обратить его в прах! А то вон сколько бед оно уже принесло... «Стоп! – спохватился Сева. – Откуда мне известно, что оно натворило что-то нехорошее? Может, как раз все довольны и счастливы?» Он попытался представить это всеобщее счастье, но не получилось: почему-то в душе угнездилась абсолютная уверенность, что ничего хорошего желанный металл не принёс. Может быть, эта уверенность – следствие того, что он чей-то там потомок?

Размышляя об этом, Сева проверял пальцами все возможные точки включения и вдруг что-то нащупал, а нащупав, чисто автоматически нажал. Руки сразу же ощутили еле заметную вибрацию вандлера. Испугавшись, что ненароком может набедокурить в доме, Сева устремился на крыльцо и направил «ствол» прибора в небо, причём подальше от усадьбы, – так ему подсказал внутренний голос.

Вибрация резко возросла. На конце вандлера, направленном вверх, засветился и взвихрился воздух. Вихрь закручивался всё быстрее и туже, постепенно удлиняясь, становясь похожим на веретено, и внезапно к тучам устремился ярко-голубой шнур молнии. Он вонзился в тёмно-серый бок грозового облака, оно мгновенно осветилось изнутри и словно взорвалось – так много из него вырвалось новых огненных ветвей. Одни ринулись к земле, другие – к соседним тучам, зажигая их и множа электрические фейерверки. Казалось, что заполыхало всё небо, и пожар этот сопровождался оглушительным треском, гулом и грохотом.

Пара молний ударила в тучу, наползшую на лес и усадьбу. Угрюмая масса поглотила их, выждала некоторое время, глухо рокоча, словно прожёвывая угощение, и вдруг выплюнула две ослепительные струи. Одна упала в стороне Тихого омута на Сандайке, вторая врезалась в багажник «тойоты». Обе – с раскатистым громом. Но Сева увидел и услышал только первую, потому что взрывная волна второй забросила его в дом, вышибив сознание ударом головы об угол тумбы.

Он не мог, разумеется, видеть и то, что произошло на Сандайке после удара молнии в Тихий омут. Вода взвилась фонтаном, в струях которого промелькнули разнообразные небольшие предметы вперемешку с рыбой, а потом в этом месиве показалась голова, облепленная волосами, и на берег уральской речушки, подобно Афродите из пены, вышла стройная девушка в длинном, до пят, платье.

– Ich scheiß auf dieses Tor!^[2] – сказала она, отплёвываясь. Решила прибрать мокрые волосы и обнаружила на правом плече золотое ожерелье. – Was ist das wieder für Fokus?^[3]

Она оглядела окрестности, посмотрела на омут, по которому не успели разойтись круги после её появления, никого и ничего не обнаружила и надела ожерелье на шею.

– Es ist ein Geschenk von meinem Engel^[4], – крикнула она небесам, и те отозвались довольным ворчанием.

Рамон сидел в обезьяннике с гитарой и сочинял песню. Делать всё равно было нечего, он вспомнил обещание, данное три дня назад ребятам, вспомнил строчку «Смех и песня – лучшие лекарства» и настроился на творческую работу.

Над Угорьем бушевала гроза. Забранное решёткой окно то и дело вспыхивало отблесками молний, гром заставлял звенеть плохо закреплённые стёкла, а Рамон ничего не слышал. Слова уже почти все сложились, он подбирал музыку.

Егоров и Чирков играли в карты на свои доли золота, которое сейчас грудой обломков лежало в кабинете Шерифа, и тоже не обращали внимания на грозу.

Чем занимался сам Шериф со своим другом-приятелем Хайдаровым – никто не знал: они заперлись в том кабинете.

– Делят, кому сколько отдать, – предположил Чирков.

– Это нам бы следовало делить, – заметил Егоров.

– Шериф – начальник, ему положено.

– Шериф – ладно, свой человек, а этот учёный хмырь при чём? Лучше бы Ромке выделили, его музыку поддержали...

Как бы в ответ на слова лейтенанта, из обезьянника послышались гитарные переборы, а за ними полилась негромкая задушевная песня:

Кто-то в роскоши – макси, кто-то в бедности – мини,

но друг другу не скажут «прости».

Мы живём в умирающем мире,

мы живём в умирающем мире,

но его ещё можно спасти.

Надо честно признаться: сами мы виноваты,

что не нужен никто никому,

что захлопнулись двери когда-то,

что захлопнулись двери когда-то,

может, к сердцу, а может, к уму.

Боль приносят злоба и коварство,

но сдаваться им ты не спеши.

Смех и песня – лучшие лекарства

от страданий тела и души.

– В самую точку! – сказал Егоров. – Смех и песня – лучшие лекарства! Потому что на аптечные надо на трёх работах горбатиться.

– И то не хватит, – заключил Чирков.

А Рамон пел:

Надо снова учиться и надежде, и вере,

и прекрасному чувству любви.

И тогда все откроются двери,

и тогда все откроются двери:

жди, надейся, люби и живи!

Как уж случилось, неизвестно, но с последним аккордом гитары в отделение полиции ударила молния. Она пробила крышу как раз над кабинетом Шерифа, проделала дыру в потолке и вонзилась в золотые обломки, волной раскалённого воздуха отбросив в разные стороны хозяина кабинета и его гостя.

Ни Рамон, ни Егоров с Чирковым не видели, как золотая куча вспыхнула облаком, а когда облако рассеялось, на полу кабинета оказался разбросанный железный металлолом.

Гроза задержала Коробейникова у Антоновых до самого обеда. Иван играл с Сергеем в шахматы, когда Даша вышла из своей комнаты. Она любила эту игру, частенько выигрывала у отца, поэтому присела возле шахматного столика (кстати, сработанного их собственными руками) понаблюдать за сражением и, может, поучаствовать в нём.

– Профукал ты ладью, Сергей, – сказал Иван и потянулся рукой со своим ферзём, чтобы взять фигуру противника. Рукав пиджака натянулся и открыл браслет на запястье. Сверкнули камни.

– Ёшки-матрёшки, что это у вас, дядя Ваня? – удивилась Даша. – Можно посмотреть?

– Да на, смотри, – смутился Иван. Снял и протянул украшение. – Только не урони, чтобы камешки не выскочили. Это теперь мой оберег.

– Не уроню, – пообещала Даша, любуясь переливами огней при электрическом свете. Гроза так затемнила день, что пришлось включать лампы. – Откуда он у вас?

– В Тихом омуте выловил, – усмехнулся отец. – «Клад Пугача».

– Да ну! Всамделишный клад?! Ой, смотрите!

– Что такое?! – всполошилась как раз заглянувшая в комнату Татьяна Егоровна. – Что случилось?!

Даша, не отвечая, смотрела на свою правую руку. Жёлтые пятна, оставленные на пальцах золотым замочком, ничем не оттираемые и несмываемые, исчезали прямо на глазах. Сначала стянулись в одно пятно у основания пальцев, затем оно побледнело и просто истаяло.

– Так вот почему, Иван, у тебя и у Тани нет этих пятен, – догадался Сергей Андреевич. – Ты носишь браслет, а Таня держала его в руках, когда увидела первый раз. Это вас и объединило. Теперь и Даша в вашей компании. Настоящее золото съедает золотую пыль фальшивого. – И добавил немного высокопарно: – Вот она, надежда на помощь нашим пострадавшим! Я уверен, те, у кого дома есть такие украшения, уже избавились от заразы. Остальным, думается, может помочь «клад Пугача». Если, конечно, мы его добудем и если там в достатке настоящего золота. Так что, Иван, беги за своим сачком. Пойдём к Тихому омуту.

– Куда ж он сейчас пойдёт? – воспротивилась Татьяна Егоровна. – Гляди, как гроза разыгрывается. Ещё пришибёт молнией ненароком. Да и к омуту идти надо после ненастья...

Не успела она договорить, как дверь распахнулась и появилась мокрая насквозь Варя. По щекам её текли ручейки – то ли слёзы из глаз, то ли вода с волос. Ни слова не говоря, Варя присела на свободную табуретку и закрыла лицо руками.

– Ты чего, Варюш? – кинулась к ней Даша.

И Татьяна Егоровна подошла, погладила по голове. Варя обхватила её руками, прильнула и громко, протяжно всхлипнула:

– Тётя Таня-а-а...

– Да скажи, ёшки-матрёшки, что приключилось? – Даша присела, заглянула подруге в лицо. – Что-то с бабушкой?

Варя отпрянула от тёти Тани, помотала головой.

– Ну, слава богу! – сказала Татьяна Егоровна. – Чаю будешь?

Варя кивнула. Даша дала ей полотенце, Татьяна Егоровна налила чаю. Варя вытерла голову, лицо и принялась за чай. После третьего глотка Даша не вытерпела:

– Давай колись!

Варя начала «колоться».

Когда она, по возвращении со свалки, прибежала домой, бабушка тут же обратила внимание на золотую пыль на её руках. Заставила мыть, протирала одеколоном, какой-то мазью – ничего не помогало. Бабушка разнервничалась, приняла что-то сердечное, а тут явилась подруга-соседка с подарком – золотой педалью от трактора. И у неё оказались руки по локоть жёлтые. Бабушка пришла в ужас от рассказа про разгром свалки и стала отказываться от подарка. Но в это время начался «дождь» из молний. Одна ударила в соседкину машину с неразгруженной добычей; после этого в форточку прилетел ярко-оранжевый огнедышащий мячик – шаровая молния. Она на пару секунд зависла под потолком, а потом спикировала на золотую педаль в руках соседки. Та не успела отбросить подарок, молния вонзилась в него, раздался хлопок, облачком разлетелась пыль, и педаль превратилась в обычный кусок железа. А желтизна на руках Вари и соседки исчезла.

– И чего ж ты со слезами прибежала к нам? – Татьяна Егоровна снова погладила Варю по голове. – Всё же в порядке!

– Я вспомнила, что мы с Севкой столько золота нагрузили в багажник Маргаритиной машины, и испугалась. Ведь соседкина жигулёнка просто разворотило! А что, если молния ударит в «тойоту»?

– Обязательно ударит, – сказал Сергей Андреевич. – И в твоего, Иван, «запорожца».

– Ну и пусть, – сказал Коробейников. – Ему сто лет в обед. Ржавая консервная банка!

– Но, я думаю, Сева давно уже из машины вышел, – добавил Антонов. – Чего ему в ней сидеть? Другое дело, Иван, с «кладом Пугача». Если эти молнии избавляют людей от золотой пыли, то и «клад» не нужен.

– Как это не нужен? А на новую машину?! Не-ет, ты, как хочешь, а я после грозы на омут пойду. Весь прошерстю! Вдоль и поперёк!

Глава 24,

в которой всё встаёт на свои места

Первое, что увидел очнувшийся Севка, была наклонившаяся над ним физиономия Феди Боксёра с большими и грустными глазами. Чистая, без раны и следов крови. Севка так испугался, что снова зажмурился. Он решил, что умер и на том свете встретил убитого рэкетира. Но тут кто-то потряс его за плечо, он приоткрыл один глаз и разглядел Кента Балагула.

– Фу-у, почудилось! – обрадовался потомок йонов. Уж Кент-то точно не на том свете, а значит, и он, Севка, жив-здоров. Только сильно болит затылок, но это понятно почему.

Кент протянул ему руку, Севка ухватился за неё, подтянулся, сзади кто-то подхватил его под мышки, и он встал на свои ноги. Правда, поначалу качнуло, его опять поддержали сзади; Севка благодарно оглянулся и снова увидел Федю. Но голова уже работала нормально, и он догадался, что Боксёра всё-таки удалось оживить по-настоящему. Балагулы не стали бы подпускать зомби к живым людям.

Гроза уже прошла, хотя облака ещё закрывали небо и солнца не было видно. Севка в сопровождении Кента и Феди вышел на крыльцо. Там на ступеньках сидела Крошка Рита, уныло глядя на останки «тойоты». Багажник машины был разворочен, в нём вместо золота лежали железные обломки.

– Здорово вас шандарахнуло! Легко отделались, – кивнул Кент на «тойоту». – Чего, спрашивается, хватался за незнакомое устройство? А ежели бы молния в тебя?

Севка пожал плечами:

– Ты бы сейчас со мной не разговаривал.

Крошка Рита на его слова оглянулась, легонько мотнула головой, словно поздоровалась, и сказала с усмешкой:

– Зато руки не чешутся.

Только сейчас Севка ощутил, что и у него руки не чешутся. Он взглянул на них – яркая желтизна исчезла, ладони и пальцы были нормального цвета. В голове у Севы что-то зашевелилось и вдруг выстроилось в нечто стройное.

– Это что же получается? – раздумчиво произнёс он. – Вандлер запустил по Угорью целый дождь из молний, и все они наверняка били в золото со свалки, превращая его снова в железо, а заодно убирая с рук желтизну. Я уже давно почувствовал, что оно ненастоящее, нестабильное. Не понимал, но чувствовал...

– Это батя мне подлянку устроил, – огорчённо сказал Кент. – Ещё тогда, в магазине.

– Я ж говорил, что ты несмыслёныш, – раздался позади них голос Якова Ивановича. – Я, можно сказать, целый город спас, переналадив вандлер, а ты мне упрёки выставляешь.

Федя, стоявший молча в сторонке, при звуках голоса Якова Ивановича шарахнулся от неожиданности и скатился с крыльца, своротив перила и выбив пару балясин.

– Бык – он и есть бык, – огорчился Яков Иванович. Хлопнула дверь кладовки в прихожей, оттуда выплыл ящик с инструментами, под тяжёлыми шагами скрипнули ступени лестницы, и ящик встал к ногам Феди. – Налаживай, не то медведей позову.

– Да, Балагулы, с вами не соскучишься, – серьёзно сказала Крошка Рита. – Давай, Федя, действуй, ибо сказано: «Всякое дерево, которое не приносит доброго плода, срубают и бросают в огонь».

– Так точно, босс, – грустно сказал Федя, берясь за работу.

– Гляди-ка, не переврала, – удивился Кент. – Чего ж сама не приносишь добрых плодов?

Крошка Рита не успела ответить, потому что в воротах усадьбы появилась стройная женская фигура в длинном, до земли, платье. Большие лучистые глаза, солнечные струи волос, стекающие с головы к плечам, лёгкая походка...

– Барбара! – вскрикнул Кент, кубарем скатился вниз по лестнице и бегом бросился навстречу девушке.

– Всё-таки прошла врата, – сказал Яков Иванович рядом с Севкой. – Нашла другие.

– Кто это? – спросил тот, глядя, как Кент обнимает красавицу.

– Злая ведьма, – спокойно ответствовал Балагул. – Из Германии. Надо Сару позвать.

– Я тут, отец. – На крыльцо вышла Сара Ивановна. Всмотрелась в нежданную гостью и покачала головой: – Нам только магии не хватало. Ты слышишь, отец, что в городе началось?

– Уже слышу.

– А что там началось? – встревожился Севка.

– Да об этом даже я догадываюсь, – сказала Маргарита.

– О чём?!

– Золото гроза повыбила, все недовольны, Шериф сказал, что всё началось отсюда, и толпа в быстром темпе движется сюда. Так?

– Умна ты, Маргарита, – сказала Сара Ивановна.

– А то! – ухмыльнулась рэкетирка. – «По плодам их вы распознаете их». Кстати, откуда ваш Кент знает Библию?

– Да это – единственная книга, которую он прочёл, а память у него – не нашей чета!

Кент с Барбарой подошли к крыльцу.

– Маманя! – восторженно крикнул рыжий. – Барбара нас нашла!

– Видим, – сухо сказала Сара Ивановна. – А зачем?

– Вам... скоро... понадобится... Hilfe... помощь, – запинаясь, с сильным акцентом сказала Барбара.

– Ты уже знаешь русский язык? – удивился Яков Иванович.

Барбара мило улыбнулась.

– Mein Engel... – она кивнула на Кента, – помог... И – моя магия.

– Ты права, помощь понадобится. Скоро сюда нагрянет толпа, будет требовать возвращения золота. Надо что-то придумать, не то она всё разнесёт.

– Заставьте их забыть... или верните в исходное состояние.

Барбара говорила всё уверенней и с меньшим акцентом. Обучалась языку просто на ходу. И это почему-то никого не удивляло. Даже рэкетиров. Федя был занят починкой перил и ни на кого не обращал внимания; Крошка Рита по-прежнему сидела на ступеньках и наблюдала за гуляющими по двору курами.

– Заставить забыть? – Яков Иванович помолчал, видимо, раздумывая. Сара Ивановна, Кент и Севка терпеливо ждали. Барбара перебирала тонкими пальцами золотое ожерелье на своей груди. Наконец он продолжил: – Нет, пожалуй, на всех нашей энергии не хватит. И уж тем более – вернуть в исходное состояние.

– А я тут зачем? – спросила Барбара и сразу поправилась: – Нет, правильней – для чего? Ведь был Зов! Иначе я бы не нашла другие врата. Те, по которым вы ушли, захлопнулись.

– Это я позвал, – смущённо сказал Кент. – Я скучал по тебе и... вообще... Я чувствовал, что без тебя не обойтись. Такая каша заварилась!

– Кто заварил-то? – сварливо осведомился невидимка.

– Ну я, я заварил! Вы же мне всё время талдычите: делай добро, делай добро! Даже когда не просят! Вот и сделал, а вышло – что? Я и позвал злую ведьму на помощь. – Кент выделил слово «злую» и пожал Барбаре руку, будто извинился.

– Да всё в порядке, – усмехнулась девушка. – Я и есть злая ведьма.

– Забавная штука получается, – засмеялся невидимка. – Философы говорят: всё развивается благодаря борьбе добра со злом. Заметьте – борьбе! Иногда даже войне! А если зло приходит на помощь добру – это как назвать?

– Вы тут философию разводите, – сердито сказала Сара Ивановна, – а толпа очень злых людей уже совсем близко. Решайте уже!

– Решать должны вы, а я – либо подключусь, либо останусь в стороне, – высказала своё мнение Барбара.

– Заставить забыть не годится, – сказал Севка. – Сюда идут многие из тех, кто громил свалку, но вряд ли все, а остальные-то ничего не забудут. Не станете же вы их выискивать поодиночке и лишать памяти.

– Тоже верно, – вздохнул Яков Иванович. – Остаётся одно – вернуть всё на исходные позиции, но как это сделать? Опять же энергия!

– Кент, ты говорил, что твой вандлер может всё, – обратился к другу Севка. – Вот и воспользуйся им. Если, конечно, не хвастал. А энергии полно в эфире.

– Вряд ли он сможет перебросить на неделю назад целый город, – покачал головой Кент, беря в руки вандлер и осматривая его. – Это тебе не поросёнок или десяток цыплят.

– А давай попробуем? – загорелась Барбара. – Моя магия тоже чего-то стоит. Тем более что у меня есть настоящее золото. – Она прикрыла рукой ожерелье. – Оно усилит нас многократно.

– И что, после этого никто ничего не будет помнить? – вдруг спросила Маргарита.

– Вот этого я не знаю, – вздохнул Кент. – А хотелось бы, чтобы кое-кто помнил и не повторял своей дурости.

– Тонкие вибрации эфира вряд ли исчезнут, – заметил невидимка. – Скорее всего, они затушуются сиюминутными заботами, но иногда станут прорываться, и люди будут удивляться, откуда у них странные воспоминания, сны...

– Странные воспоминания и сны бывают у всех, – сказал Севка. – Наверно, нас часто перебрасывают то в прошлое, то в будущее. Только кто – вот что интересно!

– Смотрите, они уже идут, – показала Сара Ивановна на ворота, за которыми в дубовой аллее появилась темная масса.

В тоннеле рощи при пасмурном свете она надвигалась, как напитанная злой энергией туча.

– Тебе это ничего не напоминает? – спросила Барбара Кента.

– Только пистолетных молний не хватает, – ответил он. – И проливного дождя.

– Дождь уже был. Готовься к сражению добра со злом. Или зла с добром. Кстати, если вдруг придётся отступать, у вас есть куда поближе, чем те врата?

– Есть, – сказал Яков Иванович. – Через балкон. Там переход. Это на крайний случай.

– А-а, так вот почему там была полная луна! – воскликнул Севка. – Другой мир!

Человеческая «туча» уже приблизилась настолько, что видны были отдельные лица. Впереди, как и полагается, обеспечивающие порядок Шериф с двумя полицейскими (Рамона не было). Кент и Севка выискивали лица друзей, но они отсутствовали, и это порадовало обоих.

Толпа заползла во двор, молчаливо растеклась от ворот в обе стороны вдоль забора и остановилась, разглядывая дом и людей на крыльце.

Сара Ивановна, Кент, Барбара и Севка стояли на верхней площадке, Маргарита сидела на ступеньке, Федя с молотком в руке примостился рядом с ней.

– Кучеряво живут, – громко сказал мужчина в толпе.

– А чего не жить, ежели золотом распоряжаются, – отозвался женский голос.

По толпе прошёл враждебный гул.

Шериф поднял руку, и всё стихло.

– Господа Балагулы, – сказал Шериф, – у жителей Угорья, – широким жестом он обвёл толпу, – есть большая к вам просьба – вернуть то, что было. Мы знаем, что это вполне вам по силам.

– С чего это вы взяли, что по силам? – спросила Сара Ивановна.

Из-за спины майора вдруг вынырнул Хайдаров.

– В руках у вашего сына Иннокентия, – сказал он, – мы видим замечательное устройство, которое может осчастливить кого угодно. Его, конечно, надо зарегистрировать как великое изобретение, но это потом, а сейчас вы можете продемонстрировать его возможности, и мы все будем свидетелями.

– Вы все хотите, чтобы Иннокентий вернул то, что было? – спросила Сара Ивановна.

– Все! Все! – закричали, зашумели в толпе.

– У нас демократия, – сказал Шериф. – Мы можем проголосовать.

Лес рук взметнулся над толпой, не дожидаясь предложения.

– Ты готов? – спросила Барбара Кента. Тот кивнул. – Я тоже. Начнём?

– Хорошо. Мы начинаем, – громко сказал Кент. – Все должны закрыть глаза, иначе можете ослепнуть. Раз, два, три...

Он поднял вандлер и включил. Вандлер загудел, завибрировал, от него пошли, расширяясь, сферические зеленоватые волны. Они охватили дом, двор, добрались до толпы, куполом поднялись к небу, которое сразу расчистилось, открыв вечереющее солнце.

Гудение вандлера усиливалось, тон его повышался, вибрация вырывала прибор из рук Кента.

– Барбара, помогай! – с усилием выкрикнул он.

Барбара сорвала с шеи ожерелье, раскрутила и подбросила вверх. Пока оно взлетало, ведьма обеими руками нарисовала в воздухе перед собой замысловатый иероглиф и произнесла несколько слов. Ожерелье, достигнув максимума, остановилось на мгновение и вдруг рассыпалось в мельчайшую золотую пыль. Облаком этой пыли заволокло усадьбу и, наверное, все окрестности – этого просто никто не увидел.

Пыль ослепительно вспыхнула, и пошёл дождь.

И – всё исчезло.

Глава 25,

в которой всё только начинается

...Две подружки-семиклассницы, Даша Антонова и Варя Белова, сидели на лавочке под окнами Дома культуры и слушали новую песню Дашиного друга, солиста молодёжной группы «Хайтек», а по совместительству полицейского, Романа Величко, известного всему Угорью под псевдонимом Рамон.

Сейчас Рамон пел озорную песенку:

Науки из постромок рвутся.

Они пытаются понять,

откуда ангелы берутся,

а вместе с ними – благодать.

Но не хотят признать учёные умы,

все средства перепробовав на свете,

что ангелы – совсем не Божьи дети,

а просто – люди. То есть – мы.

И только мы!

Известно, ангелы способны

спасать и воды, и леса.

Они, Создателю подобно,

творят большие чудеса.

А мы, простые, в общем, люди,

забыв уклад свой и кумир,

коль захотим, все вместе будем

творить и строить новый мир.

– Припев давайте вместе, – сказал Рамон слушателям в кафе, и разноголосый хор грянул:

Но не хотят признать учёные умы,

все средства перепробовав на свете,

что ангелы – совсем не Божьи дети,

а просто – люди. То есть – мы.

И только мы!

– Классно поёт! – восхищённо вздохнула Даша.

Варя покосилась на неё, подумала, что у подруги точно от Рамона «крыша едет», но пение ей тоже понравилось, и она сказала:

– У меня мама работает на благолепинском «тиви», как раз по культуре. Я ей расскажу про Рамона, его с группой надо туда позвать.

– Вот было б здорово! – обрадовалась Даша.

– Не знаю, что такое «тиви», а парень правильно поёт, – сказал кто-то рядом с девочками. – Маманя часто говорит: «Человек, коль захочет, может всё».

Они оглянулись. Позади скамейки стоял паренёк в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и широкополой ковбойской шляпе, сбитой на затылок. Рыжие волосы обрамляли его лицо, делая похожим на героя мультика Антошку.

Паренёк улыбнулся девчонкам, протянул руку и сказал:

– Я – Иннокентий Балагул, можно просто Кент.

– Твоя маманя, наверно, философ, – сказала Варя, легонько дотронувшись до его руки. – А папаня – вообще академик.

– Маманя моя – целительница, а... – Он не договорил, словно споткнулся.

– А что это ты так сразу – душа нараспашку? – довольно холодно подрезала Даша. – Мы тебя не знаем, ты нас не знаешь. Может, мы – злыдни распоследние...

– Нет, – сказал Кент и снова улыбнулся. – Вы – хорошие люди. Ты – Даша, а ты, – он забавно склонил голову в сторону Вари, – Варя. Вы недавно познакомились и успели подружиться. И я хочу с вами дружить. У меня никогда не было друзей. Представляете, целых пятьсот лет! А может, и больше, со счёту сбился.

– Ради красного словца буду врать я без конца? – выдала стишок Варя. – Какие пятьсот лет? Даже для шутки многовато.

– А я не шучу, – без улыбки сказал Кент.

И, как ни странно, девочки вдруг ему поверили. Однако виду не показали.

– Откуда ты взялся, долгожитель? – насмешливо спросила Даша. – Что-то я тебя в Угорье не видела.

– А мы только вчера прибыли. В усадьбу у Тихого омута. Знаете?

– Ёшки-матрёшки, в эти развалины? – удивилась Даша. – Там же жить нельзя!

– Ну, то, что развалилось, мы быстро починим. Да и не так уж много развалилось за тридцать лет, что мы не были. Можете прийти и посмотреть.

– Мы – это кто? – настырничала Даша.

– Даш, нам-то что? – попыталась остановить подругу Варя. – Когда был, кто был...

– Нет, пусть скажет!

– Скажу, – улыбнулся Кент. – Мы – это маманя с фатером и я.

– С фатером?

– «Фатер» – по-немецки «отец».

– Ага, по-немецки. Понятно. Вы – немцы?

– Нет. Но прибыли из Германии. Еле вырвались!

– Ну, вырвались – и хорошо, – сказала Варя. – Оставь его в покое, Даша.

– Он же сам начал клинья подбивать...

– Я не клинья... Я хотел спросить, Даша, у тебя: нет ли в лавке твоей мамани разной железной мелочи? Мне надо вандлер починить.

– Приходи погляди. Может, что-то и найдёшь.

– А что такое вандлер? – полюбопытствовала Варя.

– Придёте в усадьбу – увидите. Мне фатер запретил его выносить. Опасно, говорит, натворишь ещё чего-нибудь.

– Сходим, Даш?

– А что? – вдруг загорелась Даша. – Севку и Рамона позовём и сходим. Хоть завтра. Ты как, долгожитель, не против?

Кент был не против.

...Однако завтра похода к Тихому омуту не получилось. С утра все были заняты, а после обеда произошло невероятное. В магазинчик «Тодасё» нагрянули рэкетиры Крошка Рита и Федя Боксёр. Вернее, как оказалось, бывшие рэкетиры. Крошка Рита, то есть Маргарита Овсянко, отсидев определённый срок за прежние неблаговидные дела, решила «завязать» и заняться тем, что любила с юных лет, – восточными единоборствами. Её поддержал тоже бывший подельник Фёдор Пичугин. Он, хотя и отделался в своё время условным сроком, нарушать закон больше не хотел и с радостью поддержал идею Маргариты – открыть в Угорье школу единоборств. С этой идеей парочка явилась к Антоновым за поддержкой.

Татьяна Егоровна, приятно удивлённая таким перерождением своей школьной подруги, пригласила «гостей» к обеду, плавно перетёкшему в ужин. Даша, обычно при каждом удобном случае удиравшая из дому, на этот раз засиделась, слушая раскрыв рот, воспоминания о тренировках, соревнованиях, обидах и радостях юных спортсменов. Только тут она впервые узнала, что её мама была, оказывается, чемпионкой Симановского района по тхэквондо, а папа, служа в воздушно-десантных войсках, стал мастером спорта по самбо. Идею открыть школу Антоновы одобрили.

– У нас, можно считать, штат тренеров уже заполнился, – сказала Маргарита. – Даже Федя вон может бокс преподавать.

– Не знаю, как Фёдор, но из меня какой тренер? – возразила Татьяна Егоровна. – Я уже всё забыла. Тренер нужен настоящий! С опытом.

– Тренер-то с опытом имеется, – сказал задумчиво Сергей Андреевич.

– Кто? – спросили вместе Татьяна и Маргарита.

– Так Ваня Коробейников. Забыли, что ли?

– Ой, и верно! Как же я забыла? – огорчилась Татьяна Егоровна. – Маргарита его не знала, потому что он позже пришёл, а я с ним немного позанималась. Пока не ушла Дашку рожать. Тренер он, и верно, хороший.

Фёдор и Даша в разговор не вступали, сидели, слушая и попивая чаёк с мёдом и вареньем. Только Сергей Андреевич упомянул Коробейникова, как он тут и нарисовался в дверях. Запросто, без стука. На правах старого друга-приятеля.

Заядлый рыбак, он всё свободное время отдавал любимому занятию на речке Сандайке, а после особо удачной ловли обязательно заходил к друзьям полакомить их и себя, одинокого, свежим жаревом под домашний квасок, а может быть, и подо что-нибудь покрепче.

Вот и на этот раз Иван выдал Татьяне несколько мерных голавликов, а пока хозяйка занималась рыбной кулинарией, его ознакомили с животрепещущей темой разговора.

– А что, господа-товарищи, идея классная! – заключил Иван Сергеевич. – Молодёжь займём и сами разомнёмся. А то уже суставы о старости скрипят.

– Не кокетничай. До старости нам ещё далече, – сказал Антонов. – Но мы пока не коснулись главного вопроса: где взять деньги? А их потребуется немало!

– Администрация, область должны помочь, – откликнулась от плиты Татьяна Егоровна. – Сколько молодёжи без дела болтается! Ладно, у нас ещё в криминал не кинулись, а в других местах – не приведи господи!

– Да на словах-то они помогут, – покачал головой Антонов. – На всех уровнях поддержат. А спонсоров, скажут, ищите сами, нам заниматься этим некогда.

– Спонсоров? – обвёл присутствующих весёлыми глазами Коробейников. – Найдём! Я, пожалуй, буду первым.

Он снова полез в свой брезентовый рюкзак, в котором носил улов, переложив его мокрой травой. Вытащил узелок, развязал и высыпал на кухонный стол самые настоящие драгоценности – золотые украшения, жемчужные бусы, перстни и браслеты с разноцветными каменьями.

Высыпал и победно оглядел онемевших от неожиданности и восхищения присутствующих:

– Вот! Считайте, «клад Пугача» нашёл.

– Где? – с трудом выдавил Сергей.

Маргарита промолчала, перебирая украшения, – только глаза её хищно блеснули и... погасли. А Федя просто рот раскрыл от детского восторга.

У Даши внутри всё зашлось от невиданной красоты, но она сделала вид, что ничего особенного нет.

– А в Тихом омуте, – ответствовал Иван. – По первости голавля зацепил с браслеткой вокруг жабр, ну а после саком весь омут прошерстил вдоль и поперёк. Вот и набрал. Не знаю, весь тут «клад» или только часть попалась, ну да это – неважно. Главное – это будет первый взнос в нашу школу.

– Нет! – перебил Сергей. – Его ж полагается государству сдать, а уж оно тебе какой-то процент отслюнявит как премию.

– Не спорь, Андреич! И ты, Татьяна, – тоже. По глазам вижу, что готова с мужем согласиться. А ты, Маргарита, что скажешь?

– Что я могу сказать, если первой заговорила про школу? Для государства эти ценности – плюнуть и растереть. У него такие миллиарды в никуда уходят!

– Ну почему же «в никуда»? – вдруг прорезался Федя. – Всем известно – куда, а что толку? Потому я с Иван Сергеичем согласный.

– Федя! – восхитилась Маргарита. – У тебя, оказывается, есть гражданская позиция.

– У меня голова есть и это... сердце!

– Молодец, Фёдор! – Коробейников даже поаплодировал. – А ты, Дашунь, на чьей стороне? За родителей?

– Нет, – заявила Даша. Посмотрела на удивлённые лица родителей и продолжила: – Что касается государства – не мне судить. Но если оно и даст на школу единоборств, то это будут смешные деньги. Нам вон на ремонт нашей старой школы и то не дают.

– Головастая у нас растёт смена! – засмеялся Иван. – Ну что, друзья-товарищи, так и порешим: «клад Пугача» пойдет в фонд будущей школы.

– И тебе не жалко? – спросила Татьяна Егоровна. – Такая красота!

– Красоту – жалко, а денег – нет. И давай, Татьяна, своё жарево, а то в животе пусто, как в барабане.

Ещё через день в усадьбу у Тихого омута всё же нагрянули гости – Даша с Варей и друг Даши Сева. Рамон не смог – дежурил по отделению полиции.

Усадьба сияла обновлениями – новыми воротами и крыльцом под навесом с резными столбиками, узорчатыми наличниками на окнах, добротной деревянной мебелью... Было роскошное чаепитие с Кентом и его маманей Сарой Ивановной. Ребятам, правда, казалось, что в столовой присутствует кто-то ещё, потому что чай в чашки наливался из самовара будто бы сам, плетёные корзинки пополнялись пирожками-шанежками ежеминутно, однако этот или эта «кто-то» другим ничем себя не выдавал. Когда же Севка спросил, почему не видно «фатера», Сара Ивановна и Кент засмеялись, и хозяйка сказала:

– Он пока к вам приглядывается. Объявится потом.

Вандлер Кент починил. Пояснил, что прибор так называется по-немецки. А по-русски это энергопреобразователь. С его помощью можно, к примеру, быстро выращивать домашнюю живность. (Как ни странно, это гостей не удивило. Сева потом признался, что у него было такое чувство, будто бы они знают больше, чем Кент им говорит.) Даша загорелась тут же кого-нибудь вырастить, но Кент отказался, потому что все куры, индюки, кабанчики и корова, которых ребята видели на хозяйственном дворе, уже выращены. Больше расти пока что некому, но он, Кент, позже обязательно покажет возможности вандлера.

В комнате Кента на втором этаже ребята обратили внимание на балкон, выход на который закрывала застеклённая дверь. Они удивились, что дверь не открывается, а за ней виднелись огромные деревья, опутанные лианами. Таких в угорьевских лесах никто не встречал. Но ещё более удивительным было то, что над этим лесом висела полная луна, в то время как в Угорье только-только прорезался молодой серпик месяца.

– Там – другой мир, – признался Кент. – Это – запасной выход на случай опасности.

– Какой опасности? – прицепилась Варя.

– Разной. Но главное – смертельной.

– А у вас бывает смертельная опасность?

– Бывает, – вздохнул Кент.

– А просто так туда выйти можно? Посмотреть.

– Просто так? Я даже не знаю, никогда об этом не думал. Там ведь тоже не место для прогулок.

– А оттуда кто-нибудь может прийти?

– Наверно, может. Пока что не приходил никто.

Даша и Сева слушали их диалог и, похоже, верили каждому слову. Потом Сева очнулся.

– Кент, ты хочешь сказать, что отсюда можно перейти в другой мир?

– А что тебя удивляет? Фатер говорит: мы живём, изо дня в день переходя в другой мир. Ложимся спать в одном, а утром встаём уже немного в другом. Тут – просто более крутой переход. С очень большими перегрузками. Не каждому по силам.

– А хотелось бы попробовать, – сказала Даша, оглянувшись на друзей.

И друзья согласно кивнули.

Пролог,

в котором исчезают люди и разговаривает кресло

Феликс Чумаков сидел под замком в тёмной кладовой и размышлял о превратностях судьбы. Больная спина умоляла прилечь, но кладовка была такой маленькой, что об этом не приходилось даже и мечтать. Поэтому, чтобы хоть как-то отвлечься от ноющих болей чуть выше копчика (последствия падения с театральных колосников в то далёкое время, когда Филька Чумак работал на подъёме декораций), бывший руководитель труппы Благолепинского театра вспоминал о недавних бурных событиях. Правда, далеко не всем он был свидетель, многое узнал из рассказов знакомых и гулявших по городу слухов.

События были не только бурные, но и трагические.

В декабре прошлого, 1917 года в Благолепинске усилиями казачьего полковника Цурканова был избран Комитет народной власти, в котором большинство оказалось за казаками и который сразу же начал действовать на благо всего общества, независимо от имущественного положения и церковного вероисповедания. Населением это было принято на ура, но очень не понравилось большевикам, получившим в Комитете всего два места. По их жалобе, больше похожей на донос, в марте в город прибыл эшелон красногвардейцев с пулемётами и пушками. Командовал ими некто Симановский.

Симановский приказал Цурканову сдать власть и разоружить всех казаков, на что полковник ответил категорическим отказом.

– Нас выбрал народ, и только он может лишить нас полномочий, – заявил председатель Комитета, прибыв с делегацией в расположение штаба Симановского.

– Я не собираюсь с вами дискутировать, – ответил затянутый в чёрную кожу красный командир. На фоне стоявших за его спиной разношёрстно одетых красногвардейцев он выглядел как огромный жук в муравейнике. – Власть в России принадлежит нам, и все, кто это не признаёт, будут нейтрализованы. Вплоть до высшей меры.

– Мы доложим об этом на заседании Комитета, – сказал Цурканов.

– Я облегчу вам задачу, – усмехнулся Симановский и оглянулся на своих. – Как поступим, товарищи?

– Да чево с этими буржуйскими прихвостнями разговаривать? – пробасил бородатый мужик в овчинном тулупе. Кавалерийский карабин в его лапах выглядел детской игрушкой. – В расход их – и все дела! – Он передёрнул затвор винтовки.

– В расход... в расход... – загалдели остальные.

– Это беспредел! Вы не имеете права! – побледнел полковник. Комитетчики за его спиной сжались в тесную кучку.

– Имеем, – весело сказал Симановский. – Мы сегодня на всё имеем право! – Он снова оглянулся на своих и приказал: – Ликвидировать! Да без шума – шашками. Для казака смерть от шашки почётна.

– Тут не только казаки, – поднял левую руку Цурканов. Правую он постоянно держал за отворотом офицерской шинели без погон. – Селиванов – рабочий, Шефнер – учитель...

– А мы и рабочего, и еврея запишем в казачье сословие, – ухмыльнулся Симановский. – Когда начнём зачищать город от вашей заразы, никому пощады не будет. И жён ваших, и деток – всех в расход!..

Он едва успел договорить – полковник выдернул руку из-за отворота, а в руке оказался браунинг. Захлопали выстрелы, гулко отозвались под высоким потолком. Симановский и бородатый бугай упали, остальные бросились к входным дверям, устроили толкучку, орали как резаные. Полковник стрелять по ним не стал; с остальными делегатами он укрылся в соседней комнате. Забаррикадировали двери и огляделись. Это, похоже, был кабинет начальника станции, оснащённый, к великой радости, телефоном.

Полковник схватил трубку:

– Барышня! Срочно дайте номер 2–32... Алло, Мезенцев? Говорит Цурканов. Общая тревога! В ружьё! Красные вот-вот начнут, и пощады не ждите. Учти: у них три пушки и пулемёты. Принимай командование – мы долго не продержимся, и нас тут, скорее всего, убьют. Семьи отправляй на юг, в Туркестан. Всё, отбой! К нам ломятся.

Дверь действительно уже трещала под ударами прикладов.

...Артиллерийские снаряды вдребезги разнесли старинное здание городской управы и десятка два частных домов – казачьих или неказачьих, для красных карателей не имело значения. Потом в дело вступили пулемёты, винтовки, а в завершение «зачистки» – и шашки. Казаки сопротивлялись отчаянно, давая возможность покинувшим город уйти как можно дальше. Но ушли не все: кто-то был немощен, кто-то не захотел бросать на произвол судьбы нажитое. С боем проходя улицу за улицей, квартал за кварталом, красногвардейцы не щадили никого, даже стариков и малых детей. Дворы и усадьбы были залиты кровью. Досталось и рабочим, и разночинцам, и купцам, и казакам – всем, кто поддерживал власть Комитета. Оказалось, в городе действовали тайные агенты большевиков, они-то и показывали карателям, где проживают «контрреволюционные элементы». Чумакова не тронули: возможно, агенты учли, что он нередко выступал в местных газетах с сатирическими стихами, критикуя власть (до Февральской революции – царскую, до Октябрьского переворота – Временного правительства), и посчитали его своим сторонником.

Три дня после боёв город приходил в себя. Снова стали выходить газеты, и в первом же номере «Благолепинского утра» появилось письмо режиссёра драматического театра Феликса Чумакова, резко осуждающее внесудебные расправы. Газету большевики немедленно закрыли, редактора арестовали и расстреляли, а за Чумаковым пришли трое в чёрных кожаных тужурках, перетянутых портупеями, с маузерами в деревянных футлярах на правом боку.

Птенцы из инкубатора революции, вяло подумал Феликс Петрович.

– Гражданин Чумаков? – не поздоровавшись и не представившись, спросил один из них, высокий блондин в сером кепи с большим козырьком. Видимо, он был в группе главным, потому что остальные смотрели в лицо Чумакову и молчали.

– Да. Что вам угодно?

– Нам угодно, – осклабился блондин, – чтобы вы прошли с нами в штаб красногвардейского отряда. Кто-то из семьи ещё есть? – спросил он, заглядывая в прихожую через плечо хозяина.

Вот когда Феликс Петрович порадовался, что жена в своё время бросила его из-за нищенского жалованья и, забрав детей, уехала в Москву. До этого страшно тосковал и изобретал способы вернуть Елену, а сейчас порадовался.

– Никого нет, – твёрдо сказал он, глядя в бледно-голубые глаза блондина. Такие, говорят, бывают у прирождённых садистов, подумалось ему.

Тот почему-то смутился, отвёл взгляд и подчёркнуто вежливо попросил:

– Позвольте убедиться?

Не дожидаясь ответа, кивнул спутникам, и те прошли в квартиру, бесцеремонно отодвинув хозяина в сторону.

Чумакову было всё равно. Душевная пустота не оставляла его ни на минуту.

Обыск, разумеется, ничего не дал. Бессмысленным оказался и допрос, учинённый в штабе. Тем не менее Чумакова не отпускали, держали в заключении, снова и снова выясняя одно и то же: кто участвовал в работе Комитета, что он сам делал с декабря по март и так далее, – сплошную, по мнению Феликса Петровича, чепуху. Что он мог делать, кроме репетиций?!

А ещё уговаривали написать в газету статью, в которой признать ошибочным своё неприятие новой власти и призывать читателей поддерживать большевиков.

Чумаков отказывался, ему грозили расстрелом, однако снова уводили в камеру. «Бессмысленный спектакль», – назвал он происходящее. И так изо дня в день. Изощрённая пытка!

Его, конечно, удивляло «гуманное» отношение к собственной персоне, но и, как ни стыдно было признаваться, радовало. Всё-таки лишний день жизни, даже за решёткой, позволял на что-то надеяться. И нельзя сказать, что он молча сносил своё положение – несколько раз пытался протестовать, но всё было напрасно.

Наступила зима. Однажды на рассвете, проснувшись от холода, Чумаков услышал отдалённые раскаты грома. Сперва удивился: гроза в декабре?! Однако в следующий момент, хоть и был весьма далёк от военных реалий, тем не менее понял, что это артиллерийская канонада. А больше того – стреляют не красные, иначе с чего бы в штабе начались беготня, шум и крики: «Колчаки! Белые!» Кто такие «колчаки», Чумаков не знал, но то, что они – белые, что красные перепугались, вселяло надежду на перемены. Правда, какие именно – большой вопрос.

Судьба не стала полагаться на случай. Загремел замок, в распахнувшейся двери возник тот самый блондин с глазами садиста:

– На выход!

Чумакову связали руки, кинули на розвальни, запряжённые парой лошадей, сверху набросили огромный тулуп, накрывший его с головой, и под полозьями заскрипел, временами переходя на свист, промороженный рассыпчатый снег.

Прибыли, как оказалось, в уездный городок Угорье. Под штаб большевики заняли двухэтажный дом в усадьбе купца Воскобойникова. Кирпичный одноэтажный флигель – отдельно стоящий домик под двускатной крышей в той же усадьбе – определили под арестантскую. Арестованных привезли с собой человек десять – двенадцать. Флигель был жилым, многокомнатным, в одну из комнат с решёткой на окне и довольно холодную, видимо кладовую, поместили под замок Феликса Петровича. В ней быстренько установили топчан, на который бросили пару лошадиных потников вместо матраса и солдатскую шинель вместо одеяла – вот камера и готова.

Чумаков ожидал, что тут начнётся всё то же самое – то есть бессмысленные допросы и угрозы, – но ошибся. Нет, допрос состоялся – на следующий день по прибытии в Угорье, но сменился дознаватель: вместо унылого красногвардейца из полуграмотных чернорабочих, отбывавшего допросное время как личное наказание (его амплуа в этом бесконечном спектакле Чумаков определил как «Слуга»), появился энергичный молодой мужчина в полувоенном костюме. Голос у него оказался негромкий, этакий приятный баритон, но по тому, как вокруг забегала, засуетилась «массовка», Чумаков понял, что перед ним пусть не «Герой», однако лицо, наделённое определённой властью, может быть, даже (сердце ёкнуло в догадке) тот самый человек, который придумал для него необычную пытку. Догадка быстро обратилась в уверенность, когда он разглядел в дознавателе артиста-неудачника, которого выгнал из труппы три года назад за пьянство и профессиональную непригодность. И Чумаков понял, почему так долго тянется спектакль: во что бы то ни стало его хотят сломать. Понял и определил амплуа дознавателя – «Злодей».

– Вижу: узнал, – усмехнулся Злодей. – И, надеюсь, пожалел, что обрёк талантливого человека на жалкое прозябание. Но революция всё расставляет на свои места. «Кто был ничем, тот станет всем». Как видишь, я получил и играю свою роль в этой грандиозной трагедии.

– Уж не вы ли, сударь, приказывали расстреливать и рубить саблями ни в чём не повинных людей – стариков, женщин, детей? Мерзкая роль! Просто мерзейшая!! – Чумаков задохнулся от презрения.

Глаза Злодея сверкнули. Сердце Чумакова сдавила холодная когтистая лапа, и он едва не упал с табурета. Его мучитель, между прочим, восседал с другой стороны стола в тяжёлом кресле с зелёной бархатной обивкой и, как показалось Феликсу Петровичу, наслаждался своим положением. «Кто был ничем, тот станет всем».

– Мерзейшие, как ты изволил выразиться, роли – самые интересные! – откровенно засмеялся Злодей. – Историю двигают вперёд отъявленные негодяи. Добро тормозит прогресс; если ему дать волю, оно всё превратит в болото. Разве не так? Во всех пьесах зло активно, изобретательно. Не без жертв, разумеется. Но и у добра жертв предостаточно. В конечном счёте жертвы зла – это одновременно жертвы добра, жертвы его беззубости и неспособности постоять за себя и за других... Да, это я отдавал приказы в Благолепинске и тут, в Угорье, уже приказал расстрелять семейку купца-мироеда. Самого и ещё одного, правда, оставили. Старик спрятал от революции награбленное, будем выяснять, а второй... Странный персонаж, не от мира сего, но тоже что-то знает про ценности...

В дверь постучали. Злодей недовольно дёрнулся:

– Кто там? Войди!

В приоткрытую дверь бочком протиснулся красногвардеец, тот самый Слуга, который допрашивал Чумакова в Благолепинске.

– Чего тебе? – сердито спросил Злодей.

– Товарищ командир, там энто... того... – красногвардеец мямлил, пряча глаза.

– Что того энтого?!

– Исчез энтот странный... ну, Воскобойников... Прям на моих глазах!

– Как это – исчез?!! – вскочил Злодей.

– Да так... Чтой-то пыхнуло, и он исчез. Я пока проморгался...

Не дослушав, Злодей испарился из комнаты, наверное, быстрей, чем неизвестный Чумакову арестант Воскобойников. Вернулся через несколько минут, растерянный и злой. Уселся в кресло, посмотрел на красногвардейца, прижавшегося к стенке:

– Пшёл вон! И – никому ни слова! Не то самолично расстреляю! Понял?!

Красногвардеец торопливо закивал и пятясь вывалился за дверь.

– Горазды вы, сударь, на расстрелы, – усмехнулся Чумаков.

– Тебя, милейший, тоже поставят к стенке, когда мне заблагорассудится. Или ты думаешь, что тебя защитит птица счастья? Забудь! Сбежала она от тебя! – Он уловил недоумение в глазах арестованного. – Что? Ты не знаешь про белую птицу?! И не ощущаешь, что потерял?! – Злодей расхохотался. – Замечательно! Я поймаю её, поймаю эту чертовку, будет и у меня бенефис! А пока хочу, чтобы ты помучился своим жалким положением, в полной мере осознал свою беззащитность перед мановением моей руки...

Злодей раскраснелся, возбуждённый собственной тирадой, перегнулся через стол к Чумакову, пронзительно смотрел в лицо, как бы требуя ответного взгляда.

Глядя в бешеные покрасневшие глаза неудачника, дорвавшегося до власти, Чумаков боковым зрением уловил за его спиной движение кресла. Мельком подумал, что тот просто отодвинул его ногой, однако в следующий момент произошло нечто невероятное. Тяжёлое кресло поднялось в воздух и с размаху ударило дознавателя одной ножкой между лопаток, а второй в шею. Злодей странно хрюкнул, упал грудью и головой на стол и медленно сполз на пол.

– Добро должно быть с кулаками, – мужским голосом сказало кресло, плавно опускаясь на своё место.

– Что? – спросил Чумаков и очумело потряс головой: до чего докатился, с креслом разговариваю.

– Вставай, иди в камеру, надень что-нибудь и – на выход, – приказало кресло. – Ни с кем не заговаривай. Тебя никто не увидит. Выйдешь на улицу – не беги, иди спокойно направо и в проулок. И ничего не бойся!

Чумаков, как загипнотизированный, встал, вышел из комнаты и направился к своей камере. Мимо проходили и пробегали красногвардейцы, но никто не обращал на него внимания.

Дверь в камеру осталась незапертой. Чумаков вошёл, надел шинель, служившую ему вместо одеяла, подумал, чем бы накрыть голову, но ничего подходящего не нашлось. Махнул рукой: с такой шевелюрой, как у него, можно обойтись и без шапки.

На крыльце стоял красногвардеец с винтовкой. Он равнодушно взглянул на вышедшего Чумакова и отвернулся. Феликс Петрович замешкался – куда идти? В Угорье он не был ни разу, никого тут не знал, и его, разумеется, тоже, несмотря на губернскую известность, а потому укрывать его никто не станет. Вспомнил, что подсказало «кресло», и, усмехнувшись, пошёл в указанном направлении по протоптанной в снегу тропинке.

Куда она приведёт – кто бы знал!

Глава 1,

в которой рождаются идея и цель

Новый директор Благолепинского драматического театра Владимир Николаевич Янусов пребывал в радужном настроении.

В первый же день вступления в должность, обходя с целью знакомства запутанные помещения старого здания, он заглянул в костюмерный цех и ещё на входе услышал яростный спор двух актрис. На входе он и остановился, не только не желая этот спор прекращать, но и испытывая от него странное удовольствие.

– Кто ты такая в моём театре, чтобы указывать моей костюмерше, какой лентой украсить моё платье? – исходила басовитым криком одна, чётко выделяя мой, моя, моё. Янусов помнил её по ролям, поскольку театр посещал регулярно, но на фамилию никогда не обращал внимания.

– Я имею театральное образование, и у меня есть вкус, – парировала вторая. – А ты хоть и давно в театре, но пришла из самодеятельности, потому что понравилась главрежу. И вкус у тебя, как у базарной бабы.

– Я – заслуженная артистка!

– Ага! Заслуженная Благолепинской области! За сто лет безупречной службы!

– А у тебя и такого звания нет! И никогда не будет!

Послышалась возня, сопровождаемая визгом. «Дерутся!» – с наслаждением подумал Янусов. Он чувствовал, как его организм впитывает энергию скандала, и предвкушал, что будет ею насыщаться каждый день: уж чего-чего, а склок и прочих подобных радостей в театре всегда хватает. Не жизнь, а праздник!

Но радовался директор не только этому. Были причины повесомее.

Во-первых, сбылась его хрустальная мечта: он напрямую приобщился к искусству, к коему тяготел, можно сказать, с самого детства. В детском саду отмечали юбилей Бородинской битвы, и юный Вовочка получил роль солдата в инсценировке стихотворения Лермонтова «Бородино». Ему так это понравилось, что он при любом удобном случае вставал в позу и читал стихи – сначала гостям родителей, потом на школьных праздниках, в техникуме, а начав службу в районной администрации – и со сцены. Читал не только классику, но и свои, поскольку ещё с техникума марал бумагу более или менее рифмованными строчками. К пятидесяти годам Владимир Николаевич дослужился до поста заместителя главы района и тут узнал, что областной департамент культуры ищет кандидата на пост директора театра. Попросился и, к своей неописуемой радости, получил желаемое.

Во-вторых, на творческую стезю его активно подталкивал прадед, в дореволюционной юности подвизавшийся на театральных подмостках, а после Гражданской войны до самой пенсии служивший в милиции, поднявшись до районного начальника. Но и в пенсионном положении он имел огромный авторитет, которым пользовался без смущения в личных целях. Предок, как его называл про себя юный Янусов, не мечтал вырастить из правнука нового Станиславского или, на худой конец, второго Смоктуновского – нет, он имел в виду совсем другое. Однажды, когда первоклассник Вовка вернулся из школы в слезах из-за подзатыльника, полученного от пятиклассника, прадед поставил его перед собой и спросил:

– Хочешь уметь давать сдачи, если даже обидчик сильней тебя?

У Вовки мгновенно высохли слёзы:

– Спрашиваешь! Конечно, хочу!

– Закрой глаза и вытяни вперёд руки ладонями вверх. И не подглядывай! Пальцы будет колоть, а ты потерпи, это – недолго.

Вовка сделал, как сказал предок. Честно не подглядывал, потому так и не узнал, что произошло. Ну, покололо пальцы, особенно средние, прадед что-то пробормотал, и мальчишка почувствовал, как в груди образовался и набух какой-то горячий комок.

– Ой! Что это?! – вскрикнул он и схватился за грудь.

Открыл глаза и наткнулся на внимательный взгляд прадеда. Тот с минуту сосредоточенно смотрел в лицо мальчика, потом похлопал его по плечу.

– Всё в порядке, внучок. Я подсадил тебе лярву. Она будет собирать тёмную силу, а ты будешь ей пользоваться.

– Какую тёмную силу, дедушка?

– Силу злости. Ну да ладно, подрастёшь – поймёшь. А не поймёшь, я потом расскажу. Главное теперь: ты не бойся драки. Сам не лезь, но и не убегай. Лярвы трусов не любят.

– А кто это – лярвы?

– Это наши охранники.

И уже на следующий день, когда тот же пятиклассник захотел снова дать подзатыльник, Вовка перехватил его руку и укусил. Обидчик взвыл и замахнулся другой рукой, но лярва в Вовкиной груди вспыхнула, и кулачок первоклассника врезался в подбородок нападавшего: н-на, получи! Пятиклассник заревел и убежал, а Вовка убедился: тёмная сила – это сила!

А после выпускного школьного вечера прадед сказал:

– Ты, Володьша, должен набраться тёмной силы по самое горлышко. Она дороже любых денег, любых сокровищ. Кто имеет её в достатке, тот становится Хозяином всего.

– И где ж я наберусь этой силы? – полюбопытствовал правнук.

– Где-где! А там, где на зависти и нелюбви растут злоба и ненависть, где люди в склоках, скандалах, драках выплёскивают друг на друга яд и кислоту, – там пруд её пруди, черпай и копи, черпай и копи! Хотя по опыту милицейскому знаю... в бытовухах её, конечно, много, но там она грубая, не такая весомая, как у музыкантов, писателей, художников, а больше того – у артистов. У этих она – с преподвыпертом, тонкая, но – ёмкая!..

Владимир Николаевич, слушая бурление склоки в костюмерной и вспоминая прадеда, поковырял ногтем трещину в штукатурке стены, окинул взглядом пошарпанную, скособоченную мебель, вытертую дорожку в коридоре, вздохнул и пошёл дальше. Тем более что скандал сошёл на нет, стало тихо и неинтересно.

После обхода он вызвал к себе в кабинет завхоза, седого и лысого, казалось, прослужившего на этом посту всю жизнь.

– Скажите-ка, Ионыч, когда последний раз был капитальный ремонт театра?

Завхоз ответил не задумываясь:

– В одна тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом. К семидесятипятилетию!

– О как! – причмокнул Янусов тонкими губами. – А сегодня на дворе две тыщи восемнадцатый! И сколько завтра театру? А театру завтра, то бишь в следующем году, стукнет уже сто тридцать! Мой предшественник что-нибудь планировал к юбилею?

– Да как сказать... Вроде бы рановато...

– А зданию нужен капитальный ремонт?

– Да его проще снести и новый построить! – вырвалось у завхоза. – Тут же чёрт ногу сломит!

В справедливости этих отчаянных слов директор успел убедиться лично: во время обхода он трижды попадал в глубокие тупики и один раз банально заблудился. Кто другой на его месте плюнул бы и отложил обследование на неопределённый срок, но у Владимира Николаевича был личный интерес.

Дело в том, что, покидая этот мир, прадед призвал потомка и, приказав плотнее закрыть дверь, поманил его к себе поближе.

– Я тебе, Володьша, про тёмную силу... ещё не всё сказал...

По правде сказать, о тёмной силе юный Янусов уже услышал от старика столько, что считал её просто сказкой, а тут, оказывается, ещё не всё. А прадед помолчал, собираясь то ли с силами, то ли с духом, и, когда правнук уже нетерпеливо заёрзал на стуле, продолжил:

– Тёмная сила в тебе возрастёт многократно... ежели сумеешь поймать... чёртову сущность... и заставишь служить...

Прадед задыхался, закатывал глаза, елозил руками по одеялу, но не терял нить мысли, и хоть с большими паузами, но – говорил:

– Я не видел её... однако чуял... она где-то в театре... прячется...

– Почему в театре, дед? – не выдержав, перебил правнук.

– Молчи и слушай... Эта сущность навроде птицы... служила одному стихоплёту... контре... я не успел его расстрелять... а сущность почему-то оставила его... Улетела!

– А всё-таки, дед, как она выглядит? – попытался дознаться правнук.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи... – Прадед неожиданно ухмыльнулся, взгляд его заострился. – Но найдёшь, ухватишь её – будет тебе счастье. Может быть, богатство и власть... а может...

Тихий голос, почти шёпот, прервался. Старик слабо шевельнул рукой – должно быть, прощался – и закрыл глаза. Отошёл.

Обойдя театр, Янусов понял, что до конца своей жизни может искать здесь неизвестную «чёртову сущность». Поэтому идея завхоза – снести это дряхлое здание – бальзамом пролилась на его жаждущую силы и власти душу.

– Ионыч, вы – гений!

А ещё Владимир Николаевич искренне порадовался, что идею постройки нового театра высказал не он – один из «старожилов». Конечно, у области денег на стройку нет, надо искать инвесторов, но снести эту обитель «чёртовой сущности» надо обязательно. Тогда шансы найти и поймать её возрастут многократно.

Глава 2,

в которой приоткрывается завеса времени

– Так ты хочешь увидеть прошлое?! – изумлённо спросил Рамон.

– Ну да, – спокойно ответил Сева. – Ты же помнишь... Ой, нет, тебя тогда с нами не было... Это в прошлом году... В общем, Яков Иванович говорил, что никакие в мире события не пропадают – они как бы отпечатываются вибрациями в тонком эфире, слой за слоем. И звуки, и картинки. Если правильно настроиться, можно увидеть и услышать то, что было.

– Вот так вот просто: настроился и увидел этакое кино?

– Нет, конечно, – усмехнулся Сева. – Нужны соответствующие сканер и детектор. В прошлом году я сконструировал астрофон, чтобы слушать шёпот звезд, потом случайно переделал его на другой, который ловил звуки из прошлого, а теперь вот этот, – Сева скинул с плеч рюкзачок, с которым ходил постоянно, и вынул из него чёрный чемоданчик, похожий на кейс, но потолще.

– Сам?! – не поверил Рамон, разглядывая обыкновенную с виду вещь. – Умножил два на два и сконструировал?

– Ну, не совсем сам, – признался Сева. – Кент помогал. Кое-что подсказывал. Он в технике, как рыба в воде. Ничему ни разу не учился, а чего ни коснись, во всём петрит. Интуитивно. Яков Иванович говорит, что это у него врождённое. А Эйнштейн говорил, что интуиция – великий дар!

– Кент, он такой, – согласился Рамон. – Один его вандлер^[5] чего стоит! Кстати, а как вы с ним этот гаджет, – он кивнул на чемоданчик, – назвали?

– Пока никак. И это не гаджет, а девайс.

– Но он и впрямь ловит прошлое? – не унимался с вопросами Рамон, пропустив уточнение Севы мимо ушей.

– Ловит! – Было заметно, что Севке надоела назойливость друга-полицейского, но тот не отставал.

– Покажи, а? Ну будь другом, Севк, покажи!

– Что я тебе покажу? Какое прошлое?! Как бабушка Белова козу с луга тащит? Или как моя мама на работу идет? Что на этой улице можно найти?! Каждый день одно и то же! О! Может, показать, как ты у Балагулов документы проверял? – Сева засмеялся. – По пустым бумажкам!

– Откуда ты знаешь?

– Кент рассказывал.

– Вот болтун!

– Да я и сам видел. Правда, с Дашкиной «вышки».

Был такой малоприятный эпизод в полицейской службе Рамона. В прошлом году.

– Не-а, – мотнул головой Рамон. – Не стоит.

– Тогда придумай что-нибудь другое. Романтичное! Ты же песни сочиняешь – тебе и карты в руки.

– Вообще-то уже не сочиняю. И группа разбежалась. Варя обещала попросить свою маму, чтобы она вытащила нас на ТВ, да, видать, забыла.

– Ну всё равно, извилины-то не заросли. И талант не пропьёшь!

Рамон польщённо усмехнулся и задумался.

Приятели сидели на дворовой скамейке возле Севкиного дома. Молодой полицейский Роман Величко (Рамон – это был сценический псевдоним, но в Угорье его все так и называли) после знакомства с Балагулами в их усадьбе у Тихого омута очень сблизился с членами необычной компании. Эта компания состояла, кроме Балагулов, из Севы Дегтярёва, Вари Беловой, Даши Антоновой и её семьи. Правда, сейчас она (не семья, а компания) распалась. Сначала Варя вернулась в Благолепинск: она приезжала в Угорье на каникулы. А через год в конце июня в областную столицу отправилась Даша – в гости к Варе, на всё лето. Без непоседливых девчонок стало скучновато.

Что касается Балагулов, то семейство это, как показалось Рамону с той самой злосчастной проверки документов, не очень-то было расположено к дружескому общению с полицией: оно замкнулось в своей усадьбе у Тихого омута и в Угорье не показывалось. Только Кент, то бишь Иннокентий, в прошлом августе приходил как-то к Варе, та позвала Дашу, Даша – Севку, и они все вместе исчезли на целый день. Звали и Рамона, но тот дежурил по отделу и пойти не смог. Девчонки потом рассказывали, что Кент показал им иной мир, где время течёт по-другому, не как на Земле, но Рамон назвал их рассказ «голимой фантастикой». Хотя фантастики-то в Угорье и без иного мира было в избытке. Взять того же Севку с его изобретениями. Поверил парень Кенту, что он – потомок каких-то древних изобретателей-йонов, вот и клепает свои девайсы. Надо же придумать – заглядывать в прошлое, вот как соседям в окно. Он, Рамон, пацаном любил это делать, пока мать не застукала и не устроила ему хорошую лупцовку.

– Ну и до чего ты додумался? – спросил Сева.

– Слушай, Севка, а ведь наша служебная конура очень старая. Ей больше сотни лет! И стоит, не разваливается... И в ней в старое время наверняка что-то происходило. При царе, в революцию или Гражданскую войну. Вот бы заглянуть!

Угорьевская полиция действительно занимала одноэтажный кирпичный флигель, небольшую частицу некогда обширной и богатой усадьбы купца Воскобойникова. (Основное здание усадьбы, двухэтажный дом с фальшивыми колоннами, теперь занимала средняя школа.) Стены его были обшарпаны, кирпич на углах выкрошился, но в целом особнячок производил впечатление устойчивой основательности. Особенно в окружении разномастных домов и домиков угорских частников. Собственно, оплот правопорядка и должен выглядеть основательно. По крайней мере, так считал начальник отделения майор Владыкин по прозвищу Шериф.

– Рамон, ты такой молодой, а уже – гений! – загорелся Сева. – Сейчас же и попробуем!

– Сейчас не стоит, – остановил приятеля Рамон. – Шериф прицепится, ещё арестует твой девайс. С него станется. К тому же меня сегодня попросили спеть. Давай вечерком, часов в одиннадцать. В отделении Чирков будет дежурить, а он обычно спит, так что не помешает.

На том и порешили.

К одиннадцати Рамон был готов. Сева уже поджидал его со своим сканером-детектором, с тревогой поглядывая на небо. От горизонта медленно приближалась туча, посверкивая белыми зарницами. Грома ещё не было слышно, однако за этим дело не станет: лето 2018 года началось с целой серии гроз, иногда напоминавших бури.

– Назовите его «Диск Дебал», – сказал Рамон вместо приветствия, не подумав остановиться.

– Почему?! – удивился Сева, приноравливаясь к шагам приятеля. Роста они были одинакового, но шаг полицейского оказался шире.

– А потому. «Диск» – «детектор и сканер». «Дебал» – Дегтярёв и Балагул. Вон самолеты МиГ – Микоян и Гуревич. Все изобретатели и конструкторы так делают.

– Да знаю я, как делают изобретатели! – рассердился Сева. – Но, во-первых, детектор и сканер – только части прибора. Главные – да, однако лишь части! А во-вторых, я выёживаться не хочу. Подумаешь, великий конструктор выискался! «Дебал»! Почти – дебил!

– А ты зря так о себе, – неожиданно серьёзно сказал Рамон и даже остановился. Сева вынужден был сделать то же самое. Рамон взял его за плечи, заглянул в глаза. – Можешь не выёживаться, но думать о себе пренебрежительно нельзя. Иначе из тебя искра уйдёт и ничего больше путного не придумаешь.

– Ты, что ли, и вправду... так считаешь?

– Ну и дурак, если сомневаешься! Ты изобретаешь приборы, каких не было и пока что нет на Земле, и должен... даже обязан оставить своё имя в названии. Вон самолёты летают – Ту, Як, Су. Туполева, Яковлева, Сýхова давно на свете нет, а их фамилии звучат на весь мир.

– Сухóго, – сказал Сева.

– Что? – запнулся Рамон.

– Фамилия авиаконструктора не Сухов, а Сухой.

– Какая тебе разница?! Ты свою фамилию застолби! – не унимался Рамон.

– Да ну тебя! – отмахнулся скромный изобретатель. – Придумаю что-нибудь другое.

– Ну, дело твоё. Я хотел как лучше.

– Ага. Чтоб получилось как всегда.

Хоть Сева и не очень удачно закончил известную шутку, оба друга-приятеля облегчённо посмеялись, а тут и к отделению полиции подошли.

Дежурный Чирков, как обычно, спал. А что ещё дежурному делать, если в Угорье криминал почти не проявляется? Скандалы семейные обходятся без полиции, а иные формы общественного беспорядка типа митингов протеста или призывов голосовать не за того кандидата были пресечены однажды Шерифом в зародыше и с той поры угорцев не тревожили. Так что Чирков спал на службе с чистой совестью.

Рамон провёл Севу в кабинет Шерифа. Сева поставил чемоданчик на стол начальника, открыл, и Рамон не удержался от присвиста: три экранчика на лицевой панели, несколько ручек настройки и десяток, не меньше, тумблеров вызывали уважение.

– Поясни, – коротко попросил полицейский, кивнув на панель.

– Да что тут пояснять? Дисплеи, – Сева показал на экранчики, – показывают год, месяц, день. Надо бы часы и минуты, но это – слишком тонкая работа, мне пока не поддаётся. Ручки, соответственно, для грубой и точной настройки. Вот, собственно, и всё. Да, ещё три разноцветных лазера для создания голограммы, динамики... Ну а дальше – как повезёт.

– А куда включать? Что-то не вижу кабеля питания.

– Его и не надо. Энергия берётся напрямую из эфира. Кент поделился поглотителем, а преобразователь я уже сам сделал. С его помощью, конечно. Да и Яков Иванович подсказывал...

– Здóрово! А откуда у Кента лишний поглотитель? – не отставал Рамон.

– Ну ты прям как следователь! Кент несколько штук в Индии подобрал. Там, где виманы делали. Понял?

Что такое «виманы», Рамон знал: это летательные аппараты древних цивилизаций. Про них канал Рен ТВ всем глаза и уши намозолил. А Балагулы, в смысле родители Кента, их «живьём» видели.

– Теперь понял. А насчёт следователя ты угадал: меня в Благолепинск в школу милиции посылают. На сыщика учиться буду.

– Ого! Выходит, мы там снова все вместе соберёмся. Я же в колледж связи определился. На отделение «Информационные системы и программирование». За девятый класс экстерном сдал...

Пока друзья беседовали, Сева возился со своим всё ещё безымянным прибором, щёлкая тумблерами и крутя ручки. Дисплеи засветились, отмечая цифрами настоящее угорьевское время: ровно 23 часа 28 июня 2018 года. Никаких других эффектов не последовало.

– Ставь задачу, – сказал потомок древних изобретателей. – Если брать время Гражданской войны, то для меня проще всего отступить на сто лет назад. В нашем Угорье тогда какие-то тёмные события были. То ли белые били красных, то ли красные белых...

– Тёмные – это интере-есно, – протянул Рамон. – Давай вперёд, в прошлое!

Сева повертел ручки, и на первом экране высветилось – «1918». На двух других цифры долго не устанавливались – то бежали безостановочно, то прыгали. Севка что-то ворчал себе под нос, наверное, ругался. Наконец что-то сработало правильно.

– Точно сто лет не получилось, – виновато сказал изобретатель. – Вместо июня декабрь, двадцать второе число...

– Пускай декабрь, – рассудил Рамон. – Что-то всё-таки увидим?

– Надеюсь.

Щелчок тумблера. Просверкнули лазерные лучи, сошлись в ослепительную точку в центре кабинета, а потом вокруг точки возникло и стало расширяться голубоватое сияние; в нём начали проступать неясные тени; постепенно они становились чётче, и вдруг изображение нарисовалось, как новая вспышка, – живо и ярко...

...Собственно, это был тот же кабинет, только мебель – другая. Вроде бы старомодная.

Молодой мужчина во френче болотного цвета, на левом нагрудном кармане которого красовался ярко-красный бант, стоял, перегнувшись через стол, и что-то яростно говорил человеку по другую сторону. Этот другой был одет в потёртую чёрную бархатную куртку и некогда белую рубашку с распахнутым воротом. По виду ему можно было дать лет сорок, а может, чуть больше; его пышную тёмно-русую шевелюру пронизывали нити седины. Он с явным презрением смотрел на говорившего, ничего не отвечая, лишь однажды бросил несколько фраз, от которых молодой чуть ли не взвился. Начал буквально орать. Стало понятно, что люди не просто спорят, они – враги, и если молодой с бантом – красный, то второй явно не его сторонник.

К сожалению, со звуком что-то не заладилось. Сева крутил ручки настройки так и этак – то резко и грубо, то нежно и плавно, однако ничего не получалось. А тут ещё за окном ослепительно сверкнуло – видимо, грозовая туча доползла до Угорья, – почти сразу же грудой пустых железных бочек обвалился гром, и изображение погасло.

Несколько минут Сева возился с настройками, и уже было плюнул, как вдруг изображение снова появилось, и увиденное крайне удивило.

Красный почему-то лежал на полу, почти под столом, дверь кабинета была открыта, второй человек исчез.

Потом в глубине дома затопали торопливые шаги, в кабинет просунулась коренастая фигура в кожаной куртке, перепоясанной ремнём. Увидев лежащего, человек в кожанке выругался и скрылся. Снова протопали убегающие ноги, и зычный голос закричал во дворе:

– Кто видел, куда направился артист?! Живо в погоню!

Заржала лошадь, ей откликнулась другая. Мимо окна один за другим промелькнули несколько всадников.

Красный тем временем поднялся, цепляясь за ножки стола, и плюхнулся в плетёное кресло...

– Ну, дальше, я думаю, неинтересно, – сказал Сева и хотел выключить девайс.

– Стой! – схватил его за руку Рамон. – Смотри!

Но Сева уже и сам заметил, что при звуках их голосов красный резко поднял голову, пошарил взглядом по комнате и вдруг уставился в их сторону.

– Он услышал нас, – прошептал Рамон.

– И увидел, – также шёпотом откликнулся Сева и щёлкнул тумблером, разрывая внезапно появившуюся связь времён.

Глава 3,

в которой по руинам театра бродит его директор

Благолепинский драматический театр лежал в руинах. От фойе и зрительного зала остались ободранные стены, ложи и балкон обрушились в партер, образовав горы обломков. Над сценой ещё сохранялись перекрытия и так называемые колосники, на которые устанавливаются световая аппаратура и приспособления для подъёма и спуска декораций, но всё закулисье – гримёрные и мастерские – представляло из себя жуткую мешанину закоулков, закутков, тупиков, не имеющую ни входа, ни выхода.

Какой-нибудь режиссёр, снимающий кино про войну, пришёл бы в дикий восторг от такой «натуры» – ещё бы, не надо тратиться на декорации! – но кино в Благолепинске никогда не снимали, а вот завзятые театралы, коих в областном центре даже в эпоху сплошного телевидения было великое множество, устно и письменно выражали местным властям своё возмущение. Они напоминали, что всего лишь полгода назад эти самые власти торжественно отметили 130-летие старейшего в федеральном округе очага драматического искусства. Юбилей изобретательно провёл вновь назначенный директор очага Владимир Николаевич Янусов. Не теряя времени, он заказал местному весьма маститому литератору сценарий скоморошьего действа на тему ремонта обветшавшего здания театра – со стихами (естественно, подключил и свои) и плясками. Руководство было в восторге, а директор, пользуясь ситуацией, актуальную тему преобразовал в проект решения о капитальном ремонте.

Будучи в эйфории от юбилея, мэр Благолепинска соблаговолил принять директора для приватного разговора, но, увидев проект, довольно резко отпихнул его:

– Ты извини, Владимир Николаевич, но денег на такую афёру у меня нет и в ближайшие годы не предвидится.

Однако Янусов к этому времени силы тёмной уже поднабрал и сейчас видел мэра насквозь, поэтому мысленно приказал ему смотреть прямо в свои глаза. Мэр вздрогнул, заёрзал, но подчинился. Поймал пристальный взгляд директора, минуту посопротивлялся, потом подтянул отодвинутую бумагу и поставил размашистую подпись.

Не показав вида, но внутренне торжествуя от столь лёгкой победы, Владимир Николаевич поблагодарил и покинул кабинет, преисполненный жаждой действий.

Не теряя времени, он бросил в бой бригаду гастарбайтеров. Из театра вынесли всё более или менее ценное (куда оно при этом исчезло, никто и заметить не успел), и в дело пошли ломы. Через несколько дней старинное здание в центре города, рядом с парком отдыха и развлечений, превратилось в развалины. Увидев результат, городское начальство перепугалось и приказало обнести остатки очага культуры забором, тем более что денег на дальнейшие капитальные работы у Благолепинска действительно не было. Театр со всем его хозяйством пока что разместили в Доме культуры профсоюзов. Но это Янусова ничуть не волновало – его ум был занят пресловутой «чёртовой сущностью». Поиск спонсоров для новой стройки он полностью возложил на департамент культуры города.

Владимир Николаевич бродил сейчас по развалинам театра, пытаясь почувствовать присутствие «сущности». Конечно, прадед мог ошибаться, считая, что она скрывалась в старом театре, но за свою долгую, очень даже долгую службу в милиции он так нахлебался тёмной силы, что должен был обрести способности мага. Так, по крайней мере, полагал правнук, уверовав – на примерах собственного воздействия на начальство – в могущество дотоле неведомой ему энергии. А магу, опять же по предположению, ничего не стоило увидеть то, что невидимо для остальных людей. Следовательно, рассуждал Янусов, прадед не бредил, когда говорил: «...найдёшь, ухватишь её – будет тебе счастье».

– Найдёшь... ухватишь... – бормотал Владимир Николаевич, бродя по развалинам и шаря глазами по ошмёткам штукатурки, обломкам досок и старых кирпичей. – Вот щас найду и ухвачу...

Взгляд его упал на край тугого трубчатого свёртка, неожиданно выглянувший из-под причудливой алебастровой капители. Такие капители в старом театре венчали колонки, подпиравшие балконы. Край свёртка надорвался, открывая крупный печатный текст. Афиши! Хотел было пройти дальше, но любопытство удержало: интересно, что там когда-то объявлялось? Владимир Николаевич носком запылённой туфли пошевелил капитель – обломок откатился, открывая свёрток полностью, и директору ничего не оставалось, как его поднять.

Туго скрученная пыльная трубка оказалась довольно тяжёлой, бумага афиш была толстой и рыхлой, легко рвалась. Морщась от пыли, Янусов начал осторожно разворачивать первый лист и в следующее мгновение буквально оглох и ослеп. Ярчайшая вспышка и шокирующий хлопок по ушам – свёрток, словно граната, взорвался у него в руках. Не было только ударной волны, поэтому Владимир Николаевич остался на ногах, осыпанный пылью и мелкими, похожими на конфетти, клочками афиш. Ему показалось, что нечто прозрачное, напоминающее птицу, взвилось над ним и начало нарезать круги над руинами театра.

«Что это?» – запоздало испуганно подумал Янусов и вдруг отчётливо увидел перед собой искажённое злостью лицо прадеда.

«Дурак! Это и есть чертова птица счастья! Лови её, лови!..» – кричал прадед. Звука не было, но тем не менее Янусов его услышал, как бы внутри себя.

Однако легко сказать: лови! Как?! Чем?! Её и разглядеть-то толком не получается. Владимир Николаевич начал злиться. Сначала на прадеда, потом на птицу, потом на них обоих. При этом, видимо, лярва росла в нём, закручиваясь, как снежный ком; она и леденила всё внутри, и обжигала, и чем крупнее она становилась, тем отчётливее он видел эту «птицу счастья», чтоб её!.. Она по-прежнему кружила внутри периметра, образованного забором, словно не могла найти выход. Магически заперта, вдруг понял Янусов и почему-то ничуть не удивился этому своему пониманию.

Янусов заметил, что движения «птицы» становятся всё более нервными и неуверенными, она начала метаться, и директору показалось: ещё немного, ещё чуть-чуть, и он сможет взять её, как говорится, голыми руками. Но тут заскрипели, раскрываясь, ворота и на территорию въехал небольшой экскаватор-бульдозер, а следом – грузовая машина-самосвал. «Принесла нелёгкая!» – злобно подумал директор, забыв, что сам же и договаривался с фирмой по вывозке строительного мусора в выходные дни.

Периметр забора, замыкавший развалины, приоткрылся, и «птица» немедленно рванулась в образовавшийся выход.

– Сто-ой!! – заорал Янусов, бросаясь к воротам. Крутившийся в груди огненно-ледяной сгусток змееподобно вырвался наружу и устремился за «птицей».

Ему даже показалось, что полетел он сам.

Глава 4,

в которой дело начинает пахнуть керосином

Новоиспечённые студент колледжа связи Всеволод Дегтярёв и курсант школы полиции Роман Величко встретились случайно. На автобусной остановке возле бывшего театра. Увидели друг друга и невольно вместе рассмеялись.

– Не Благолепинск, а Угорье, только малость побольше, – успокоившись, заявил Рамон. – Все – соседи.

– Ну, говорят, что и Москва – большая деревня! – откликнулся Сева.

Собравшиеся на остановке благолепинцы – две пожилые женщины с сумками под продукты и старичок в потёртом пиджачке, увешанном орденами, медалями и значками, – неодобрительно покачали головами.

– Молодым всё хихоньки-хахоньки, – продребезжал ветеран. – Всё бы деревню хаяли, нашу кормилицу.

Сева открыл было рот, чтобы оправдаться – мол, они даже не думали «хаять», – но Рамон дёрнул его за рукав и отвёл в сторонку.

– Не связывайся ты с ними. Как заведутся – света белого не взвидишь.

– Да это давно известно, – усмехнулся Севка. – Пять тысяч лет назад старики о молодёжи то же самое говорили. Слово в слово!

– Ну да! – не поверил Рамон. – Так уж слово в слово! Небось своим детектором подслушал? – Он кивнул на рюкзачок за спиной Севы. – Так с ним везде и ходишь?

– Приходится, – вздохнул потомок древних изобретателей. – Я, понимаешь, у тётки поселился, маминой сестры, а у неё двое мелких. Такие пираты – капитан Блад и Джек Воробей отдыхают! Оставишь прибор на время – потеряешь навсегда: растребушат за милую душу! – Рамон хохотнул на это, и Сева немедленно сменил тему. Он терпеть не мог даже усмешки по адресу своей работы: – А ты, наверно, в общежитии?

– Устроился, – кивнул Рамон. – Уже официально – курсант. Форму пока не выдали, но подготовительные занятия начались. Задания дают. Выявляют, у кого какие интересы. Я-то хочу стать сыщиком и поэтому попросил задание посложнее...

Что именно он попросил, Рамон сказать не успел. Со стороны развалин раздался злобно-отчаянный вопль: «Сто-ой!» – и вслед за тем их обдало двумя волнами воздуха. Поочерёдно: сначала одной, тёплой, потом второй, холодной.

Рамон готов был поклясться, что Севка что-то увидел – так изумлённо округлились его глаза, – но сам, как ни крутил головой, ничего не заметил.

Внезапно у них за спиной раздались очень даже знакомые голоса:

– Вот так парочка! Такую увидишь – долго не забудешь.

Они обернулись: ну конечно, неразлучные в Угорье подруги – Даша Антонова и Варя Белова. Обе в панамках, лёгких цветных сарафанчиках, сандалиях на босу ногу, а у Вари ещё и сумка на ремне через плечо, и обе почему-то не на старых друзей смотрят, а вдоль улицы. И говорят вроде бы не про них...

– Как? Вы тоже их увидели? – заволновался Севка.

Девчонки дружно кивнули.

– Кого «их»? – нахмурился Рамон. – Я никого не видел! Граждане, – обратился он к ожидающим автобуса, – вы что-нибудь заметили?

– Ты чего? – дёрнул его за рукав Сева. – Мента изображаешь?

Рамон отмахнулся: он действительно ждал ответа от посторонних.

А тех собралось уже человек семь-восемь, но они не заметили ничего.

– Вот с утреца зальют зенки какой-нито дрянью, – завёл свою песню старичок-ветеран, – потому и чудится невесть что... А вы слыхали, бабоньки, что в городе внук Воскобойникова объявился? Ай, нет, не внук, а, поди-ка, правнук...

Судя по тому, как «бабоньки» навострили уши, могло развернуться обстоятельное обсуждение потомков известных некогда купцов, но тут подошёл автобус, все живенько в него залезли, и автобус укатил, оставив ребят в душной тени козырька остановки. А из ворот в ограждении руин выскочил человек средних лет в цветастой рубашке-гавайке и светлых брюках. Огляделся и вернулся обратно.

Возможно, на него в другое время никто бы и внимания не обратил, но сейчас головы ребят поворачивались то вдоль проспекта, то на руины, откуда раздался отчаянный вопль «Стой!», поэтому появление незнакомца не осталось незамеченным.

– Это что ещё за чел? – риторически спросила Варя. Естественно, никто не ответил. – Это, что ли, он кричал?

– И что он в таком виде делает на развалинах? – В Рамоне проснулся дух сыщика.

Но реакция на его профессиональный вопрос оказалась неожиданной.

– Ну, ёшки-матрёшки, – сказала Даша, – может, поздороваетесь, догадливые вы наши.

Варя прыснула в кулачок, а парни покраснели.

– Простите, девчонки, – сказал Сева. – Так получилось...

– Конечно, здравствуйте! – подхватил Рамон. – Мы рады вас видеть.

– Ладно, проехали, – махнула рукой Даша. – Давайте выясним, что же это было.

– Да что было-то?! – возмутился Рамон. – Объясните, наконец! Я ничего не видел!

– Что было, что было... – начал Сева. – Из ворот вылетела очень странная птица. Большая и такая белёсая... почти прозрачная. Вылетела и понеслась, как ошпаренная, вдоль улицы, в сторону музея. И самое интересное: крыльями не махала, а летела стрелой! Потом кто-то завопил за забором «Стой!», и оттуда прямо-таки вызмеилось... что-то зубастое, с длинным хвостом, глаза – как угли... И рвануло за птицей. Правда, саму птицу я уже не увидел. Наверно, успела далеко улететь или куда-то свернула...

Девочки чуть ли не слово в слово повторили рассказ Севы. Рамон выслушал и задал главный, как он считал, вопрос:

– Почему я ничего не увидел?

Его товарищи замялись, переглядываясь.

– Понимаешь, Рамон... – нерешительно начал Сева, – ...как бы тебе сказать... мы думаем...

– Говорите прямо, без «как бы», – рассердился тот. – Это розыгрыш?!

– Если бы, – вздохнула Даша. – Ну ты же знаешь, что Севка, по словам Яков Иваныча, – потомок древних йонов и от них унаследовал разные способности: что-то изобретать особенное или вот видеть то, что другим не видно...

– Севка – ладно! А вы с Варварой?

– А мы, – вмешалась Варя, – мы же много общались с Балагулами и, наверно, от них кое-чем заразились. А может, тоже способные... Дашка вон летать у Кента научилась...

– Ну, ещё не совсем... – смутилась Даша. – Я не волшебница, я только учусь.

– Как это – летать?! – поразился Рамон. – На чём?

– Даш, покажи!

Даша оглянулась, нет ли посторонних, – вокруг было пустынно, лишь за забором рычал мотор экскаватора и время от времени скрежетали подбираемые им обломки очага культуры, – после чего взмахнула руками и взлетела над скамьёй. Прямо так, как сидела, взяла и взлетела. Под самый козырёк павильончика. Да, видимо, не рассчитала, потому и ударилась головой о железную балку конструкции. Естественно, ойкнула и упала обратно. Рамон едва успел её подхватить.

– Ну ты, подруга, даёшь! – покачал он головой. – Все вы какие-то ненормальные! – И сокрушённо добавил: – А мне такое не светит. Хотя, может, вы – в порядке, а ненормальный – я?

– Яков Иванович говорил, что когда-то все люди умели летать, – утешающе сказала Варя, – а потом разучились. Во время ядерной войны и после неё сотни лет жили под землёй... целые города там построили... а летать разучились. Но он сказал: если сильно захотеть, можно снова научиться. Даша учится – сам видишь. Я тоже пробовала, но у меня пока тоже не получается. Наверно, не очень хочу. Хотя, если б могла, полетела бы за той белой птицей, – вздохнула Варя. – Мне почему-то кажется, что она попадёт в беду. Если уже не попала. Не случайно за ней погнался серый дракон.

– Он даже не серый, а чёрный, – поправила Даша и тоже вздохнула. – А мне и в голову не пришло полететь за ней. Да я и умею пока что лишь подниматься и опускаться.

– Может, стоит поискать, куда она скрылась? – предложила Варя.

– Где искать-то? Сначала надо разобраться, что это за штука такая, тогда и искать будет проще, – высказался Рамон.

– Вот! Называется – конструктивный подход, – усмехнулся Сева. – Сразу видно, кто тут полицейский сыщик. С чего начнём?

– Я думаю: с тебя, – заявил Рамон.

У ребят недоумённо вытянулись лица.

– Поясни, – потребовал потомок йонов.

– А что тут пояснять? Дедукция! Вы же сами сказали, что и птица, и дракон вылетели с территории бывшего театра. Вряд ли это случайность. Они как-то связаны с этим местом или между собой. А как и с чем конкретно, может нам помочь твой приборчик, – Рамон кивнул на рюкзак Севы.

– Что за приборчик? – немедленно вцепилась Варя.

Даша тут же поддержала подругу. Пришлось рассказать. Девчонки загорелись: давайте сейчас же опробуем!

– Нет! – пресёк авантюрные поползновения полицейский курсант. – Вы же видите – там работают люди. Лишние свидетели – лишние разговоры.

– А кто говорил, что надо имя своё застолбить? – съехидничал Сева.

– Я говорил про название прибора, а не про шум вокруг него. Кто знает, до чьих ушей он может дойти. Как я догадываюсь, к учёным, которые бы оценили твоё изобретение, ты ещё не обращался?

– И не собираюсь, – буркнул Сева. – Его надо дорабатывать...

– Ну кое-кому и в таком виде сгодится. Вместе с тобой.

– Ты имеешь в виду криминал? – догадалась Варя.

Рамон кивнул. Сева хмыкнул:

– Что криминалу понадобится в прошлом? Его цель – грабануть настоящее.

– Не скажи, – возразила Варя. – Да будет вам известно: Благолепинск – старинный купеческий город. Через него шли товары из Индии и Китая в Россию и Европу. Ну и наоборот, конечно. Здесь было больше пятидесяти богатейших торговых домов, а сколько купцов – не перечесть!

– Ёшки-матрёшки! Откуда ты всё это знаешь?! – изумилась Даша.

– Я занимаюсь в кружке исторического краеведения, – скромно сказала Варя. – Так вот. В революцию и Гражданскую войну купцы убегали от красных и много ценностей попрятали. Думали, что ещё вернутся. Так что криминалу Севкин прибор будет очень даже интересен.

– Думаешь, кто-то ищет эти спрятанные ценности? – с большим сомнением спросила Даша.

– Ещё как ищут! Прошлой осенью делали ремонт в офисе одной фирмы – она занимает старый купеческий особняк, – а там печь для обогрева стояла, такая круглая, «голландка» называется. Стали печь убирать и нашли сверток с золотыми монетами. Да вон сами слышали, как ветеран про наследника купца Воскобойникова говорил. Чего бы он тут объявился?

– Так что, девочки и мальчики, предлагаю собраться вечерком, часов в семь-восемь, – подытожил Рамон. – Думаю, здесь удобней всего. Заглянем в эти руины. Есть возражения? Нет возражений.

– А давайте сделаем общее селфи, – предложила Варя, доставая из своей походной сумки планшет. – На фоне руин.

– Руины за забором, – резонно возразила Даша, – а туда идти что-то не хочется. Давайте тут, на остановке.

– Ну хотя бы на фоне церкви.

Наискось от них, на другой стороне улицы возвышался новодельный храм красивой архитектуры. Возле его ограды стояла группа женщин в тёмных платках: похоже, в церкви проводился ритуал отпевания.

Сева указал на это и сказал, что на таком фоне делать селфи – кощунство.

– Да ладно... – начал было Рамон, но Даша так взглянула на него, что он закашлялся и замолчал. На несколько минут, пока фотографировались у павильона остановки. А потом как ни в чём не бывало сказал:

– Да, кстати, у кого есть мобильные телефоны, давайте обменяемся номерами.

Все с удовольствием предъявили новенькие мобильники, обменялись номерами и разбежались по своим делам.

Они не знали и не могли знать, что весь их разговор о приборе Севы прекрасно слышал тот самый мужчина в гавайке, директор театра Янусов. Он сидел на пыльном обломке колонны, подстелив остатки старых афиш, и удивлялся, что шум мотора экскаватора и скрежет ковша нисколько не мешают слышать каждое слово за забором. Наверное, это следствие накопления тёмной энергии, думал он и радовался, что даже выброс части силы, преобразовавшейся в нечто подобное дракону, не уменьшил его возможности.

А возможности открывались просто фантастические.

Надо сказать, Владимир Николаевич был далеко не дурак. На основе подслушанного он моментально наметил себе несколько целей, так или иначе связанных с главной идеей – поймать и подчинить себе «чёртову сущность».

Во-первых, надо обязательно поучаствовать вечером в испытании уникального прибора, позволяющего увидеть прошлое. Хорошо бы сформировать нового дракона, которому легко затаиться в развалинах, но сможет ли он, Янусов, это сделать – пока что большой вопрос.

Во-вторых, поскорей и как можно ближе подобраться к этой странноватой компании, чтобы использовать её вместе с прибором, естественно, для своих целей.

В-третьих, найти и использовать наследника купца Воскобойникова. При хорошем раскладе можно заполучить часть наследства. А может, и всё!

И наконец, интересно, а видят ли обычные люди (себя Владимир Николаевич как-то естественным порядком уже причислил к необычным) эту «чёртову сущность», или «птицу счастья», и его собственного дракона? Прадед на своей милицейской службе наверняка нахватался тёмной энергии по самые уши, потому и видел «чертовку». Но ведь другие люди, и очень даже многие, тоже частенько встречаются с тёмной силой, но не напитываются ею. А всё потому, что лярвы не имеют, такой, какую ему прадед подсадил. Кстати, с чего это вдруг предок «птицу счастья» «чёртовой сущностью» обозвал? В чём он видел чертовщину? Возможно, в том, что эта птица вовсе не птица, а вообще нечто ирреальное (Янусов даже причмокнул от удовольствия: как здорово и к месту применил учёное словечко!), поскольку прячется в неподходящих местах и выглядит будто привидение. А ведь он, Янусов, увидел это «привидение» буквально среди бела дня! Много ли таких людей в мире? Думается, мало. Но вот в этой компании, что разговорилась на остановке, такие есть. А потому надо держать ухо востро и нос по ветру. Ибо, как говаривал тот же прадед, собираясь кого-то арестовать, дело начинает пахнуть керосином.

Глава 5,

в которой оживает мёртвый театр

Все пришли вовремя, но ворота в ограде оказались заперты на висячий замок.

– Интере-есно, – протянула Даша. – Неужели на этой свалке может быть что-то ценное?

– Для садоводов очень даже может, – авторитетно сказала Варя. – Наш сосед недавно купил садовый участок, так сейчас всё туда тащит. Там любая дощечка, любой кирпичик пригодится. А тут их, наверное, полным-полно.

– И чего тогда закрывать? Пускай бы люди побыстрей растаскивали это безобразие в центре города, – поделился своим мнением Сева.

– Ты, конечно, прав на все двести процентов, – Рамон тронул пальцем замок, – только, понимаешь, тем, в чьём ведении эти развалины, самим могут понадобиться дощечки и кирпичики.

Рамон взялся за замок и резко дёрнул его вниз. Дужка щёлкнула и выскочила из корпуса.

– Ёшки-матрёшки! – сказала Даша. – Да ты волшебник похлеще Кента Балагула!

Варя оглянулась на автобусную остановку – несколько будущих пассажиров, мужчин и женщин разного возраста, не обращали на ребят никакого внимания – и тихонько поаплодировала. И Севка одобрительно покивал.

Рамон снял замок, открыл створку ворот и широким театральным жестом пригласил друзей внутрь ограды. Затем, прикрыв створку, просунул руку сквозь щель, накинул пробой и снова навесил замок. Причём пристроил его так, чтобы снаружи казалось, будто въезд надёжно заперт.

– Хитёр бобёр, – усмехнулся Сева. – А вот теперь нам надо найти местечко, чтобы с улицы никто ничего не заметил.

– При таком заборе вряд ли кто хоть что-то увидит, – заметил Рамон.

– Да, но всё-таки лучше перебдеть.

Даша оглядела развалины и показала на ещё необрушенную довольно высокую стену:

– Может, скроемся за ней?

Осторожно ступая по обломкам, прошли туда. Им представилась картина столь же унылая, но мусора оказалось значительно меньше.

– А что тут было? – спросил Рамон. Он попробовал стенку на шаткость, покачал головой: мало внушала доверия, но ничего более подходящего не было.

Даша пожала плечами:

– Меня родители всего два раза привозили на детские спектакли. Я не запомнила.

– Похоже, фойе, – заметила Варя. – Я видела много спектаклей. Мои родители любят театр.

– Мои тоже любят, – обиделась Даша. – Просто из Угорья не наездишься. На утренние ещё ладно, а с вечерних на чём возвращаться? Последний автобус к нам отчаливает уже в восемь тридцать. А машины у нас нет.

– Прости, – Варя обняла подругу. – Я такая алёша!

– Ты – Алёша?! – отстранилась Даша.

– Ой! – засмеялась Варя. – Не бери в голову. Геймеры так говорят. Займёшься сама интернетом – привыкнешь. Просто я себя обругала за то, что нечаянно сказала обидное.

– Да ладно! Ты тоже не бери в голову.

Пока они обменивались любезностями, Сева с помощью Рамона устроил возле самой стены что-то вроде подставки и раскрыл на ней чемоданчик. Замигали неоновые огоньки.

– Ну, на сколько заглянем в прошлое? – деловито спросил изобретатель.

– С момента вылета птицы и дракона прошло... – Варя взглянула на свои наручные часики, – ...примерно восемь часов.

– Такая точность нам пока не по плечу, – хмыкнул Рамон. – Так, господин йона?

– Увы! – развёл тот руками. – Самое меньшее могу выставить сутки.

– Ни-че-го себе! – протянула Даша. – Это ж на шестнадцать часов больше! И чего тогда собирались?

– Я работаю над большей степенью разрешения...

– Покажи хоть что-нибудь, – перебила Варя. – Сто лет тому назад. Это же так интересно!

– Лучше бы вперёд, – пробормотала Даша. – Лет на двадцать. Тоже интересно.

– Ха! – сказал Рамон. – Как можно увидеть то, чего ещё нет?

– Яков Иванович говорил, что будущее уже существует, причём в разных вариантах. На какой настроишься, тот и увидишь. А для тебя произойдёт тот вариант, который ты выберешь сам своими поступками.

Сева отвечал, не оставляя манипуляций с прибором: щёлкал тумблерами, крутил ручки настройки, на дисплеях что-то мелькало безостановочно... Наконец он нажал на клавишу и сказал почти торжественно:

– Тысяча девятьсот четырнадцатый год. Четырнадцатое марта. Не совсем сто лет, но близко...

Все замерли в ожидании. Несколько секунд ничего не происходило. Потом в воздухе, сгущённом начинавшимися сумерками, возникли мелкие цветные вихри, зазвучали обрывки музыки; всё пространство внутри полуразрушенных стен пропиталось желтоватым светом, вихри расширялись, и сами стены словно выросли вверх и в стороны, накрылись потолком, украшенным алебастровой лепниной над свисающими электрическими люстрами; вместо холмиков мусора появился паркетный пол, в котором отражались огоньки светильников; вихри превратились в танцующие пары, а музыкальные отрывки сложились в задорную мелодию, которую исполнял маленький оркестр, собравшийся на подиуме в углу зала.

– Ух ты-ы! – ахнула Даша. Рамон мгновенно зажал ей рот и произнёс вполголоса, почти не разжимая губ:

– Девочки, молчок! Они могут услышать!

– Да брось... – попыталась вывернуться Даша, но Рамон не выпустил и прошипел:

– Я правду говорю. Севка, подтверди.

Сева кивнул, не спуская изумлённых глаз с открывшейся картины. Впрочем, остальные были ошарашены не меньше. И было от чего.

По сияющему огнями залу проносились весёлые мужчины и женщины: первые – в тёмных костюмах, все как на подбор усатые; вторые – в длинных, до щиколоток, платьях с кружевами и оборками. Стучали по паркету каблуки лаковой обуви, качались взволнованные движением воздуха бархатные портьеры на стенах.

– Не двигаться! – снова шёпотом приказал Рамон. – Могут заметить.

Тем временем танец закончился. Пары разошлись по периметру зала. На подиум поднялся мужчина в коричневом фраке и белой манишке, черные гладко зализанные волосы его маслянисто блестели, кончики усов воинственно торчали вверх.

– Высокочтимые дамы и господа, – бархатным голосом заговорил мужчина, – сегодня мы отмечаем закрытие тридцатого театрального сезона. К слову, весьма и весьма успешного, благодаря нашему замечательному режиссёру, руководителю труппы Феликсу Петровичу Чумакову. – Он захлопал первым, публика подхватила, окружив невысокого человека в серебристом бархатном пиджаке и белой шёлковой рубашке с большим чёрным бантом. Человек раскланивался во все стороны, приложив к груди правую руку. Прилизанный мужчина продолжил: – Всем известно, что Феликс Петрович ещё и прекрасный поэт, и сейчас он прочитает стихи, написанные на злобу дня. Попросим!

Он снова захлопал первый, аплодисменты подхватили все присутствующие. Чумаков встряхнул роскошной темно-русой шевелюрой, широко улыбнулся и двинулся к подиуму.

– Смотрите, смотрите, – прошептал потомок йонов, и девочки сразу поняли, на что он обращает внимание. Над головой Чумакова воспарила полупрозрачная птица.

– Что, что такое? – заволновался Рамон. – Вы что-то видите?

– Потом расскажу, – отмахнулась Даша, и курсант смолк: видимо, понял. Или догадался, что ему не по глазам.

Чумаков легко вскочил на подиум, повернулся к публике, и над головами гостей полетел его звучный голос. Читал он артистически, с выразительной жестикуляцией, и с каждой новой строчкой, с каждым жестом птица за его плечами становилась крупней, крылья её с чёрной оторочкой по краям и такой же полосой посредине уже обнимали чтеца, как вдруг Даша увидела в тёмном проёме входа в фойе, прикрытого бархатными портьерами, два горящих злым огнём глаза. Толкнула локтем стоявшую рядом Варю и кивком указала на них. Варя чуть не ойкнула, но вовремя зажала себе рот. Однако глаза следили не за ними – взгляд их был устремлён на Чумакова, и в тот момент, когда пафос чтения достиг наибольшей высоты, обладатель огненных глаз ворвался в фойе. Он оказался дымным драконом. Таким же большим, как вылетевший днём из развалин, возможно даже тем самым.

Влетев в зал, дракон извернулся и ринулся на птицу, но та не стала дожидаться атаки. Она взмыла под потолок, пропуская дракона под собой, и растворилась в воздухе.

Дракон отстал на мгновение, потерял птицу из виду, крутанулся по залу и тоже исчез.

Никто из присутствовавших в фойе, включая и самого Чумакова, ничего не заметили и, видимо, не почувствовали, но тут случился казус: Севка громогласно чихнул. Публика мгновенно повернула головы в сторону ребят, но Севка успел нажать главную клавишу, и фойе исчезло со всей публикой.

– Нашёл время для чиха, ёшки-матрёшки! – проворчала Даша

Сева только развёл руками:

– Пыль!

– А чего вы все чуть не подпрыгивали? – спросил Рамон. – Опять что-то увидели, чего мне не положено?

– Белую птицу и чёрного дракона, – коротко ответила Варя.

– Тех же самых, которые днём летали?

– Может, тех, а может, других, – продолжала ворчать Даша. – Севка всё испортил.

– Да ладно тебе, – заступилась за товарища Варя и тут же загорелась: – Сев, а вдруг это те же самые? А? Вдруг для них границы времени ничего не значат? А мы могли бы туда зайти?

Вопросы лились из неё потоком, не оставляя времени для ответов, да она, похоже, их и не ждала. Ей было интересно высказывать свои версии.

– А что они вообще такое? – остановил поток Рамон. – Эти ваши птицы и драконы?

– Можно предположить, – задумчиво сказал Сева. – Чумаков – талантливый поэт, а птица – дух поэта! Большой талант – большая птица. А дракон – противник таланта, дух зависти, злобы. В общем, враг!

– Ясно. Может, мы уже пойдём отсюда? – Рамон явно чувствовал себя неуютно в компании многознающих друзей.

– Подожди. – Из полотняной сумки, которую она постоянно носила через плечо, Варя достала планшет и теперь манипулировала его сенсорами. Когда Сева замолчал, она показала экран: – Вот, я нарыла в интернете. «Феликс Петрович Чумаков, поэт и театральный деятель, родился в 1885 году в городе Шадринске Тобольской губернии, умер (предположительно) в 1918 году в Благолепинском уезде...» Всё!

– Негусто, – усмехнулась Даша. – А про птицу белую и того нет. Виртуальная пташка!

– Ну и как же мы будем искать эту птицу? – скривил губы Рамон. – Я же вижу, что собираемся её искать! Кстати, если она – дух гениального поэта Чумакова, то где сегодня сам поэт? А-а, да, сто лет... он давным-давно на небесах. Тогда получается, птица либо не его дух, либо вообще что-то другое? Разве бывает, чтобы человек умер, а дух его остался? Чушь какая-то!

– А дракон? – добавила Даша. – Дух зла? Скопилось зло за сто лет и преобразовалось в дракона? Или оно, вернее, он, существовал уже тогда?

– Мне кажется, так было всегда, – сказала Варя. – Где талант, там и зависть. Где птица, там и дракон.

– Постойте-ка! – вмешался Сева. – Театр Чумакова любили, значит, там были таланты, следовательно, должны быть и другие птицы. Их мы не видели. Либо артистов на этом вечере не было, что в принципе не могло быть, либо их птицы слились в одну большую! Дух Чумакова – это дух всего театра!

– И с драконом должно быть то же самое, – подхватила Варя. – Он сложился из небольших. Мелочной злобы, даже ненависти у людей хватает. Особенно у творческих.

– И бесталанных, – добавила Даша. – Птица не зря спасалась от дракона! Талант, как правило, драться не умеет!

– «Добро должно быть с кулаками», – проворчал Рамон. – Как боец!

– Ага! – сказала Даша. – По тебе хорошо видно, какой ты боец. Махнул рукой на свой талант и подался в полицейские.

– А меня никто не преследовал. Я сам так решил! – рассердился Рамон. – Просто в полиции мне интересно стало. И я думаю, Севка, что твой сканер-детектор нам очень может пригодиться.

– Кому это «нам»? – ехидно поинтересовалась Даша.

– Полицейским сыщикам. Для расследования преступлений. А о поиске птицы – думать надо. Прежде всего – думать!

Глава 6,

в которой как-то очень быстро складывается сговор

– Григорий Емельянович Воскобойников?

– Он самый. С кем имею честь?

– Владимир Николаевич Янусов, частное лицо.

Правнука купца директор театра разыскал быстро и без особых усилий. Приезжий, не имеющий родни и друзей (а Янусов для начала предположил именно это), мог остановиться только в одной из четырёх гостиниц Благолепинска, и, скорей всего, в «Казачьем подворье» – там недорого и вполне комфортабельно.

Так оно и оказалось. Одноместный номер эконом-класса на втором этаже. Понятно: с чего бы искатель наследства вздумал шиковать?! Поэтому Янусов не стал искать какие-то особые подходы, а просто постучал в номер.

Воскобойников оказался примерно сорокалетним спортивного сложения и интеллигентного вида мужчиной. Выше среднего роста, коротко стриженный, в очках с чёрной оправой. На верхней губе щёточка тёмных усов.

Научный работник среднего звена или столь же средний чиновник.

Одного взгляда Янусову хватило, чтобы прийти к такому выводу.

Встретились два правнука. У одного прадед – красный герой Гражданской войны, у другого – купец первой гильдии, надо полагать – миллионщик, то есть тогдашний классовый враг героя.

Ирония судьбы, и никакого лёгкого пара.

Владимир Николаевич, разумеется, не стал распространяться на эту тему, а сразу перешёл к делу.

– До меня дошла информация, уважаемый Григорий Емельянович, что вы приехали с целью разыскать наследство своего прадеда. Да-да, у нас город маленький, ничего не скроешь. И ничего в вашем желании нет предосудительного.

Воскобойников развёл руками и предложил гостю сесть. Янусов усмехнулся, занял один из двух стульев. Хозяин номера остался стоять, всем своим видом выражая ожидание. Владимир Николаевич не стал его разочаровывать.

– У меня есть к вам деловое предложение. Я знаю, что в городе имеется прибор, позволяющий увидеть прошлое, и я могу вывести вас на владельца. Думаю, вы достаточно образованны, чтобы понять, какую неоценимую помощь такой прибор может оказать в ваших поисках.

– Что за прибор? – Воскобойников сел напротив гостя и посмотрел ему прямо в глаза.

«Жулик! – вдруг услышал Владимир Николаевич. – Сейчас я выведу его на чистую воду».

«А ведь я прочитал его мысли», подумал он. Ай да тёмная сила!

Внутри всё заплясало от радости и восторга, но внешне «частное лицо» осталось совершенно спокойно.

– Я не жулик, – сказал он и с удовлетворением увидел растерянность в глазах Воскобойникова. Тот явно не ожидал, что его услышат. – Сейчас вам докажу. Детали и тонкости работы прибора мне неизвестны, да и вам они ни к чему – важен результат его действия. Вот взгляните.

Янусов вынул айпад с большим дисплеем, поколдовал над сенсорами и представил Воскобойникову видео, которое он заснял накануне вечером в развалинах театра.

– Это что, компьютерная графика? – хрипло спросил Григорий Емельянович.

– Отнюдь, – улыбнулся уголком рта Янусов. – Натуральная съёмка. Скрытая камера. Аппарат воссоздаёт прошлое, и мне кажется, что вы уже поняли, насколько он может упростить ваши поиски.

– Чего вы хотите? Вы, лично?

– Да, у меня есть личный интерес, но вас он не касается. Вы мне нужны, чтобы привлечь юных следопытов к вашим поискам. Клад, сокровища – это же мощнейший магнит для молодых романтиков даже в наше время.

– Я бы сказал не «даже», а именно в наше время, – в голосе Воскобойникова прозвучали лекторские нотки.

– Не стоит философствовать, – с легким раздражением сказал Владимир Николаевич. – Вы согласны сотрудничать? Если нет...

– Согласен, – поспешил признаться Воскобойников. – Но как нам заполучить аппарат и того, кто умеет с ним обращаться?

– Это я организую. Но исполнителям придётся заплатить.

– Сколько? Я – человек небогатый, простой кандидат наук, – смущённо сказал Григорий Емельянович.

«Да всё я про тебя знаю», – подумал Янусов.

Этой ночью, горестно размышляя об утраченном драконе, он вдруг обнаружил в себе способность получать откуда-то информацию по конкретному «запросу». Так и про драконов узнал. Тот, что погнался за птицей, вернулся в развалины и мог бы в них впитаться навсегда, но тайное появление Янусова на вечернем сеансе столетней хроники возродило его, и он вновь бросился в погоню за «чёртовой сущностью». То есть второго дракона не было – действовал один и тот же, причём самостоятельно, но в пользу хозяина.

Стоило Владимиру Николаевичу подумать о Воскобойникове, где тот остановился в Благолепинске, как сведения появились перед внутренним зрением, словно на экране. И не только про гостиницу, но и откуда и зачем правнук явился. А вот о самом наследстве, как ни старался новоявленный маг, информации не было. Похоже, его оберегало какое-то заклятие.

Янусов тряхнул головой, отвлекаясь от мысли о заклятии.

– Сколько? Пока не знаю. Но, думаю, где-то в пределах двадцати тысяч.

– Ммм... Хорошо, это я потяну. А за аппарат?

– Беру на себя, – махнул рукой Янусов, а сам подумал: «Ребята ещё не испорченные, ухватятся и за бесплатно».

– Тогда... пожалуй, я согласен, – сдался окончательно охотник за наследством.

Глава 7,

в которой Рамон получает особое задание и сногсшибательный щелбан по лбу

Рамон сидел за рабочим столом в учебном классе, поглядывая на мальчишек и девчонок за соседними столами – вчерашних школьников, ставших курсантами школы полиции. Ему тоже исполнилось всего-то девятнадцать, но рядом с ними он казался себе переростком, хотя в общении с Севой и девчонками ничего подобного никогда не испытывал. Может быть, потому, думал он, что друзья его оказались людьми особенными, по крайней мере с необычными способностями. В отличие от него самого, простого угорьевского парня. Да, конечно, он неплохо поёт и песни сочиняет, но сейчас кто только не сочиняет, а поющих вообще пруд пруди! Но ведь ребята его не чураются. Даже Даша, которая, как недавно выяснилось, способна летать...

– ...Для вас, Роман Величко, есть особое задание. – Ведущий занятие капитан полиции похлопал по тонкой серой папке на столе. – Вы ведь из Угорья?

– Так точно! – вскочил Рамон. Ему было неловко, что за своими мыслями он многое пропустил.

– Вы мечтаете заняться разыскной деятельностью. Я не ошибаюсь?

– Так точно!

– Так точно «нет» или так точно «да»? – засмеялся капитан, приведя Рамона в ещё большее смущение. – Да вы садитесь, садитесь... – Он открыл папку, перелистал несколько бумажек. – Я даю вам очень старое дело. В своё время оно закончилось ничем. Попросту, по-нашему, висяк. Но оно связано с Угорьем. Попробуйте пройтись по нему ещё раз – вдруг что-то зацепите. Получится – будет большой плюс в вашу курсантскую копилку, ну а нет – что ж... Ляжет обратно в архив.

– Разрешите вопрос?

– Пожалуйста.

– Если мне по ходу расследования понадобится выехать в Угорье или ещё куда-нибудь...

Капитан остановил Рамона движением руки:

– Вопрос ясен. Напишете мне докладную с обоснованием. Если доводы будут убедительны, получите командировку.

Дома в общежитии Рамон сразу же вынул из сумки серую папку. «Дело № 1428/043. Чумаков Феликс Петрович», – значилось на бумажке, наклеенной в центре картонного прямоугольника. Написано от руки, небрежно или торопливо, потому что буквы и цифры были неравной высоты и даже наклон имели неодинаковый. Чумаков... Чумаков... Уж не тот ли гений с белой птицей? Ну конечно! Того тоже звали Феликсом Петровичем! Что же этот гений натворил, что на него завели уголовное дело да и не смогли закончить?

Дело оказалось запутанным и странным.

В папке были подшиты вырезки из благолепинских газет как дореволюционного времени, так и периода Гражданской войны – публикации стихов Чумакова и рецензий на его спектакли. Рецензии были сплошь хвалебными, а стихи отличались острой, даже резкой критикой царских чиновников вплоть до губернатора, и Рамон подивился смелости автора и редакторов газет, печатавших такие фельетоны. Ему доводилось читать в советских исторических романах о жестоких расправах царизма с инакомыслящими, и он искренне им сопереживал. А тут человек буквально смешивал с грязью существующий режим и преспокойно себя чувствовал. Никаких тебе арестов, никаких штрафов и закрытий газет, не говоря о более суровом наказании типа тюремных сроков или каторги.

Зато революционная власть с инакомыслием не церемонилась. Газета «Благолепинское утро» напечатала не сатирические стихи, а всего лишь письмо Чумакова с протестом против внесудебных расправ красногвардейцев с казачьими семьями (казаки, как он понял из других заметок, устроили мятеж против новой власти, и ей, этой власти, пришлось вызвать подмогу; из письма же Чумакова явствовало, что прибывшие красногвардейцы устроили в городе настоящую резню), и следующая вырезка уже из другой газеты известила читателей о закрытии «Благолепинского утра», аресте редактора и автора письма «за контрреволюционную деятельность». За Чумакова вступились было ещё две газеты, приведя в пример его сатирические стихи о самодержавии, то есть поясняя, что он-то как раз является революционером, а не наоборот, и обе немедленно были закрыты. Правда, с ними обошлись без арестов.

А потом к Благолепинску подошли белогвардейские части адмирала Колчака, и большевики отступили к Угорью. К счастью, они не успели расстрелять всех арестованных, но, к несчастью, увели оставшихся с собой. В том числе и Чумакова.

До сих пор всё происходило в логике исторических событий. А вот дальше началась какая-то ерунда.

В Угорье Чумакова допрашивал некий Янусов, командир отряда красногвардейцев, но допрос не был доведён до конца, потому что на командира кто-то совершил нападение, и арестованный сбежал, буквально на глазах у нескольких красногвардейцев. Из докладной командира «Эскадрона красных казаков»:

«...пустилися в погоню. Убежавший был на прямой видимости. Я приказал не стрелять, чтобы взять контру живьём, и мы его уже почти догнали, но нас остановила и ослепила нежданная вспышка света непонятного происхождения, а когда мы проморгалися, убежавшего след простыл...»

На этом месте знакомства с содержимым папки Рамон задумался. Вспомнил картину допроса неизвестного, которую наблюдали они с Севой. По всему выходило, что они стали свидетелями того самого «нападения», после которого Чумаков сбежал в неизвестном направлении. И тут же возникли вопросы. Первый: кто ему и как помог? Второй: куда именно сбежал арестованный поэт и режиссёр? По первому пока полная неизвестность, а вот по второму стоило порассуждать.

Скрыться из Угорья можно только в сторону леса, а значит – Тихого омута, во всех других направлениях – поля да луга: человек виден как на ладони да самого горизонта. Побеги́ Чумаков по какому-то из этих направлений, его бы мигом догнали. Однако не случилось. Ну ладно, была вспышка. Что за вспышка? Непонятно. Пока отставим. Сколько времени нужно, чтобы проморгаться? Едва ли больше минуты. За это время Чумаков мог пробежать даже по накатанной дороге метров двести, не больше. И что – этого расстояния хватило, чтобы исчезнуть? Решительно нет! Значит, всё-таки бежал он к лесу, к Тихому омуту. А в лесу что имеется? А в лесу, как теперь известно, имеется усадьба Балагулов. Если верить хозяевам, то она и тогда была и даже имела свою историю, аж со времён восстания Пугачёва.

Уфф!.. Рамон потёр виски. Со вторым вопросом он, похоже, справился. Что касается первого, то, судя по всему, Чумакову помог кто-то из Балагулов, возможно, сам Яков Иванович. Использовал свою невидимость. Надо только проверить, был ли он в то время в Угорье. Он, Рамон, конечно, уверен, что был, но уверенность к делу не подошьёшь. Нужны хотя бы показания самого Якова Ивановича. А для этого как раз и требуется командировка в родные пенаты. Да и Севку с его прибором надо бы прихватить.

Рамон вернулся к содержимому папки.

Так, объяснительная Янусова. Он, конечно, наврал о нападении, а уж своё поведение обрисовал самыми яркими красками. Не допрос, а беседа об искусстве двух благородных любителей театра.

Вторичное следствие по этому загадочному случаю было проведено в 1928 году Благолепинской губернской прокуратурой, но никаких видимых результатов не получило. Дело списали в архив.

Итак, решил Рамон, надо ехать в Угорье, чтобы допросить Балагулов, если они, конечно, не отправились в очередной поход по временам и странам. Балагулы по определению врать не умеют и не должны, поскольку обречены творить добро, а добро и враньё несовместимы.

Сообщая о полученной эсэмэске, чирикнул выложенный на стол мобильник. Послание было от Даши: «Мы с Варей выходим искать птицу». Рамон глянул на время и чуть не подпрыгнул: через десять минут встреча с Севкой, у того что-то важное, а он тут прохлаждается!

Рамон пробежал половину пути и остановился переждать красный свет на светофоре, когда из притормозившего чёрного внедорожника его окликнули по имени.

Севка! Форс-мажор!

Ничего до конца не поняв, Рамон рванул дверцу:

– Стойте! Выпустите его!

Машина тронулась. Рамон бежал рядом и продолжал дёргать ручку. Они пересекли перекрёсток, и тогда сидящий рядом с Севкой амбал перегнулся и дал в лоб такой щелбан, что Рамон реально отлетел к бордюру и остался лежать на газоне.

Глава 8,

в которой Севу похищают прямо у дома

Незадолго до этого Сева сидел над новой схемой своего прибора, когда раздался вызов по мобильнику. Незнакомый мужской голос попросил о встрече.

– Я вас не знаю, – недовольный тем, что оторвали от дела, сказал Сева. – Зачем нам встречаться?

– У меня есть к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться, – настаивал незнакомец.

– Я уже отказываюсь, – отрезал Сева, отключил телефон и вернулся к любимому занятию.

Как известно, усовершенствованиям предела нет! Вот хотя бы взять название прибора. Рамон прав, надо же как-то его назвать. «Прибор», «аппарат», «устройство», не говоря уже о заграничных «девайсах» или «гаджетах», никак не устраивали: они не отражали суть его изобретения. Ой, простите, не его, а их с Кентом. Идею развёртки пространственно-временного файла подсказал именно Кент, а это – главное в хроноскопировании.

Вот! Вот оно, нужное слово, – хроноскопирование, прибор – хроноскоп, а с картинкой – видеохроноскоп. Длинновато? Да, пожалуй, лучше видеохрон, самое то! Так и назовём.

Сева взглянул на часы. Ёшки-матрёшки, как говорит Даша, надо бежать в детсад, где в старшей группе подвизались его племянники, – тётя Юля просила их сегодня забрать пораньше и привести зачем-то к ней на работу. А через полчаса назначена встреча с Рамоном.

Он закрыл ноутбук (машинка запаролена, малолетним пиратам вход запрещён), в рюкзак сунул свой видеохрон и выскочил на улицу, в послеполуденную жару.

Перед подъездом стоял чёрный японский внедорожник. Сева его заприметил ещё пару часов назад, снимая с верёвок на балконе высохшее постиранное белье. Засёк и двух качков в спортивной форме, парившихся на передних сиденьях. Подумал: кого-то пасут. Впрочем, может, просто назначено – ждать, вот и маются, даже стёкла не опустили.

Он направился по дорожке мимо машины, мотор которой вдруг заурчал, боковые двери открылись так, что Сева оказался между ними, из салонной двери высунулись длинные руки, ухватившие Севу за рубашку, он почувствовал толчок в спину и мгновенно очутился в салоне.

Двери захлопнулись, и «тойота» рванула к выезду со двора.

Всё произошло за какие-то секунды.

В салоне было жарко и душно.

– Задохнуться можно, – сказал Сева.

– Кондёр не работает, – буркнул водитель.

– Тогда хоть стекло опустите.

Он сидел позади переднего пассажира, рядом глыбой полулежал молодой парень со сломанным носом – видимо, бывший боксёр. Как ни странно, Сева ничуть не испугался. Он давно заметил в себе такую особенность – в минуты опасности не раскисать, не поддаваться панике. Первый раз она проявилась лет пять назад. Сева с мамой возвращались в Благолепинск с отдыха на севере области, летели на «кукурузнике», биплане Ан–2. И уже на подлёте к аэропорту, но ещё на большой высоте, вдруг заглох двигатель. Наступила какая-то звенящая тишина. Все места в самолёте, кроме Севиного кресла, были заняты взрослыми людьми, и эти мужчины и женщины одновременно запаниковали: зашумели, кто-то закричал, кто-то заплакал... Севина мама съёжилась в своём кресле, побледнела, закрыла глаза. Севе стало её жалко, и он громко сказал:

– Не бойся, мама. Эти самолёты хорошо планируют и могут сесть на любое поле. Лишь бы носом не клюнул.

Его спокойный голос услышали и мгновенно замолчали. А тут ещё в салон вышел пилот и попросил всех хорошо пристегнуться. В результате никто не пострадал, а Севу спутники и спутницы даже благодарили.

Вот и сейчас Сева почувствовал внутри холодное спокойствие, и оно, видимо, оказало на похитителей нужное воздействие: стекло с его стороны уползло вниз.

– Я могу своей тёте позвонить? – спросил он. – Я должен был племянников забрать из детсада.

– Звони, – сказал сидящий впереди него качок. Но сказал столь равнодушно, что Сева внутренне вздрогнул и напрягся: настоящие похитители вряд ли так себя ведут! По крайней мере, в кино он видел не раз, как жестоко обращаются с похищенными, связывая и заклеивая скотчем рот, как звонят сами, требуя выкупа или каких-то действий ради возвращения жертв, ну и так далее. А тут всё более-менее вежливо, никакого насилия, никаких условий...

Ладно, об этом можно подумать потом, а сейчас надо позвонить.

Он сообщил тёте о неожиданных обстоятельствах и невозможности выполнить её поручение. О похищении говорить не стал, понимая, что она не только не поверит, но и сочтёт это глупой шуткой. Впрочем, тётя относилась к умному племяннику с доверием и уважением и могла поверить, но тревожить её раньше времени тоже не стоило.

Машина остановилась на красный свет. Сева автоматически глянул в окно и увидел Рамона. И вспомнил, что должен был с ним встретиться.

– Рамон! – окликнул он друга, высунув голову наружу. Тот увидел, подскочил к машине. Севка быстро, чтобы не прервали, проговорил: – Рамон, форс-мажор, меня умыкнули. Куда и зачем, не знаю, жди звонка. – И откинулся на сиденье.

Он думал, что Ромка остолбенеет и останется на обочине, но тот ухватился за ручку двери и стал отчаянно дёргать, невзирая на то что машина уже тронулась, и даже кричать типа «Стойте! Пустите!». Но дверь была заблокирована и не поддавалась. А когда миновали перекрёсток, сидящий рядом с Севкой качок перегнулся и стукнул Рамона по лбу. Да так, что тот моментально оторвался от двери и упал на траву газона.

– Вы что, с ума сошли?! – взвился потомок йонов.

Качок ухмыльнулся и ничего не сказал. Даже отвернулся.

Севка успел оглянуться и заметить, что Рамон сел и помотал головой.

Слава богу, жив!

Глава 9,

в которой Варя и Даша начинают квест по очагам культуры

За три часа до этих событий подруги сидели на скамейке-качелях под навесом-перголой в саду при доме Беловых.

– Жарко! – потянулась Даша. – Варь, у нас квасу холодного нет?

– Квас есть, но, может, лучше йогурта черничного?

– Ой, йогурт, да ещё черничный! Спрашиваешь!

Варя сбегала в дом, вернулась с большим пакетом йогурта и двумя пластиковыми стаканчиками. Разлили по порции густой белой с сиреневым отливом жидкости и стали наслаждаться мелкими прохладными глотками.

– Интересно, а как эти сущности воспринимают жару и холод? И чем питаются? – задала Варя пространству задумчивые вопросы. – Ведь если мы их увидели, значит они материальны, а если двигаются, то – живые. Значит, должны что-то есть и реагировать на изменения температуры. Так?

– Так, – кивнула Даша и заглянула в опустевший стаканчик. – Давай ещё по одному. Для изменения температуры.

Возражений не последовало, стаканчики снова наполнились, и йогурт показался ещё вкуснее.

– Севка сказал бы, что они питаются энергией, – сказала Даша. – Птицы – белой, драконы – чёрной. А вот почему мы не видим ни птиц, ни драконов у простых людей – на улице, на пляже, в магазине? Ведь, говорят, у каждого человека есть какой-нибудь талант, а кто-то кому-то завидует, и бывает, что ненавидит.

– Я думала об этом, – откликнулась Варя. – Насчёт нас с тобой – не знаю, а у Севки же талант – весь на виду! Такие изобретения клепает! Но, сколько ни вглядывалась, даже птенчика малого не заметила.

– И ещё одна странность, – продолжила Даша. – Если птица из развалин – дух таланта Чумакова...

– Ну не только Чумакова, других артистов тоже. Одна на всех. Недаром она такая большая.

– Пусть – и других. Главное не меняется: почему она осталась в театре? Чумакова сто лет как нет, артисты перебрались в другое место, а их талант тут прозябает? А дракон? Это чья такая огромная ненависть? Не понимаю!

– Я тоже не понимаю. Надо будет при случае у Якова Иваныча спросить...

– Якова Иваныча мы теперь нескоро увидим... – Даша вдруг замолчала и тут же расхохоталась.

– Ты чего? – удивилась подруга.

– А ты не поняла? Мы его вообще ни разу не видели и, наверно, никогда не увидим.

Варя тоже хихикнула. И тут же посерьёзнела:

– Давай всё-таки прикинем, где эту птицу искать.

– А ты уверена, что её надо искать?

– Я уверена, что она в опасности.

– Ну хорошо, допустим, найдём. И чем поможем? Ты знаешь, как её защитить от дракона? Нет! Между прочим, дракон может угрожать и нам.

– Из-за наших способностей? Тогда нам тем более надо искать птицу. Вместе мы куда лучше справимся с драконом!

От волнения Варя, как всегда, раскраснелась, золотые кудри растрепались; она вскочила, опрокинув пакет с йогуртом – Даша едва-едва успела его поймать, – и зашагала взад-вперёд возле качалки, наклонив голову и обхватив ладонями узенькие плечи. Обе молчали; Даша старалась вылизать из стаканчика остатки йогурта и краем глаза наблюдала за подругой.

Наконец Варя остановилась и заговорила:

– Будем исходить из того, что наше предположение о белой птице и сером драконе верно. Другого всё равно нет. Тогда где эту птицу искать? Наверно, там, где таланты проявляются ярче всего, – в театре, у писателей... В Благолепинске, я знаю, есть несколько писателей, один как-то заходил к папе в гости. У них даже своя организация имеется, кажется, при городской библиотеке. Впрочем, можно пошарить в инете...

– А певцы, музыканты? – перебив, добавила Даша. – Надо, кстати, к Рамону присмотреться: у него должна быть своя птица, песни-то классные. Жалко, группа распалась. Вот если бы ты в прошлом году не забыла попросить свою маму позвать их на телевидение...

– Я не забыла, – покраснела Варя. – Просто маме было не до того, она организовывала новую телекомпанию.

– Да ладно, – отмахнулась Даша, – проехали... О, – подняла она указательный палец, – идея! Ещё ж художники!

– Точно! В Благолепинске же целый Дом художников – там эти птицы, должно быть, стаями летают, любого дракона отпугнут.

– Я и говорю. С них и надо начать. А потом по другим пройдёмся.

– Так у нас, пожалуй, настоящий квест получится, – заявила Варя.

– А что такое «квест»?

– Это игра с загадками и приключениями. Но то играют на компах, а у нас будет по жизни. – Варя присела на качалку. – Я давно хотела спросить, да всё забывала: ты школу-то восточных единоборств закончила?

– Которую Крошка Рита собиралась в Угорье открыть?

– Ну да.

– Недолго она прожила, эта школа, – усмехнулась Даша. – Представляешь, как только в руки Риты попали сокровища, найденные дядей Ваней, так они с Федей и слиняли. В неизвестном направлении, ёшки-матрёшки! И ведь не объявишь в розыск: драгоценности-то государству не передавали. А со мной мама позанималась, чтобы в случае чего я за себя могла постоять. Ты же помнишь, как она в магазине с Крошкой воевала.

– Конечно, помню. Такое не забудешь. А ты покажи, чему научилась.

– С тобой, что ли? Нападать будешь? – Варя засмеялась и отрицательно покачала головой. – Ну вот. Давай как-нибудь потом, в подходящий момент.

– Ладно. Пошли в дом, чем-нибудь перекусим и отправимся к художникам. Мы же к ним собирались.

Благолепинский областной Дом художника занимал четырёхэтажное здание с большими окнами и пристройкой на улице Ейской в центральном районе города. Каждое окно – это отдельная мастерская, в пристройке размещался небольшой выставочный зал. Цена входного билета – 100 рублей, дети до 12 лет и пенсионеры могут наслаждаться творчеством мастеров резца, кисти и карандаша совершенно бесплатно.

– Сходим? – кивнула Варя на афишу. – Правда, нам уже бесплатно не обломится.

– Посмотрим, – неопределённо откликнулась подруга. Её внимание привлекло открытое окно на втором этаже. Оттуда доносились громко спорящие голоса.

– Хайп! Кто-то круто агрится, – оценила Варя. – А может, просто чилят. – Она глянула на Дашу и пояснила: – Отдыхают, развлекаются.

– Да ладно, – не согласилась Даша. – С такими словечками даже угорские пьянчужки не развлекаются.

Неожиданно проём окна затуманился, словно изнутри на улицу вылетело и заклубилось серое облачко.

– Ёшки-матрёшки! – сказала Даша. – Ты посмотри: наши знакомые! А-бал-деть!

Прямо над их головами на уровне второго этажа закрутились два серых дракончика средних размеров. Они обвивали друг друга змеиными туловищами, раскрывали зубастые пасти, стараясь ухватить хвост или лапу противника, сверкали красными глазками. В общем, дрались. Отчаянно и, можно сказать, самоотверженно.

– Что, девушки, вас забавляет творческий, так сказать, спор заслуженных мастеров? – поинтересовался остановившийся рядом высокий мужчина в лёгком полотняном костюме и белой бейсболке. Его худое лицо украшали рыжие с проседью усы и прямоугольная бородка.

– Вы их знаете? – Варя качнула головой в сторону шумного окна. Драконов незнакомец явно не видел.

– Разумеется. Заслуженные, так сказать, художники России. Фамилии называть не буду. Неэтично, знаете ли. Уж не обессудьте. – Незнакомец, похоже, даже расстроился.

– Ну что вы, что вы, – поспешила успокоить его Варя. – Вы, наверное, тоже художник и у вас тут есть мастерская?

– Вы совершенно правы, милая девушка, – собеседник коснулся двумя пальцами козырька бейсболки. – Позвольте представиться: Владимир Ильич Хасанов, так сказать, скульптор.

– Ой, как интересно! Меня зовут Варя Белова, а это – Даша Антонова. Даш! Хватит глазеть на окна, – дёрнула Варя подругу. – Поздоровайся.

– Здрасьте, – кивнула Даша, отрываясь от созерцания дерущихся, которые, кстати, «танцевали» уже не столь активно. Может быть, устали. Не сами, конечно, а их то ли носители, то ли хозяева.

– А вы тоже заслуженный? – не отставала Варя. – Можно посмотреть ваши работы?

– Почему бы и нет? Прошу в мою мастерскую. Только я не заслуженный, – усмехнулся Хасанов.

– Почему?

– Не подхожу, так сказать, для калашного ряда, – загадочно сказал скульптор и снова усмехнулся. Как-то криво усмехнулся, одной стороной рта, и Варе вдруг показалось, что из-за отворота пиджака блеснули красные точки. Она моргнула, и точки исчезли.

В мастерской – она находилась на первом этаже – было тихо и прохладно. Две стены занимали большие деревянные стеллажи; на них стояли и лежали мелкие скульптуры, гипсовые слепки человеческого тела; в углу возвышалась в полный рост скульптура мужчины в старинном мундире с эполетами и орденами, а посредине мастерской на подставке пряталось под полотняной накидкой что-то неизвестное, скорее всего очередная работа.

– Вы, милые девушки, пока осматривайтесь, а я, так сказать, сооружу чаёк.

Хасанов скрылся за ширмой, забренчал посудой. Зашипел, нагреваясь, электрочайник.

Варя и Даша осматривали работы, а хозяин, занимаясь готовкой, продолжал говорить. Можно было подумать, что он давно ни с кем не разговаривал, а теперь торопился высказать всё, что накопилось.

– Вас, наверно, удивляет, что творческие люди ругаются между собой, как базарные торговки? Искусство, простите за банальность, требует жертв, только в нашем мире – я имею в виду именно мир искусств – принято жертвовать не собой, а своим товарищем, собратом, так сказать, по творчеству, потому что к этому призывает конкуренция, борьба за заказы, за кусок белого хлеба с маслом и чёрной икрой под рюмочку коньяка...

– А кто этот генерал? – спросила Варя, задержавшись у скульптуры мужчины в мундире. Она вглядывалась в волевые черты лица, украшенного бакенбардами, и ей казалось, что она чувствует его устремлённость к неведомой цели, готовность за неё сражаться.

– О-о, милая барышня, – засмеялся Хасанов, расставляя на столе чайные чашки, плошку с распечатанной пачкой шоколадного печенья и пластмассовую сахарницу. – Это – великий человек, генерал Муравьёв, который полтораста лет назад без единого, так сказать, выстрела вернул России Приамурье. Я жил на Дальнем Востоке, влюбился в личность генерала, изваял, но кому-то он пришёлся не ко двору... – скульптор развёл руками, и опять Варе почудились за отворотом пиджака два красных глаза. Сверкнули и исчезли. А у неё самой в груди что-то шевельнулось, словно сжались два кулачка.

Варя отступила от скульптуры, чтобы разглядеть её целиком, зацепилась пяткой сандалии за расстеленную на полу вытертую ковровую дорожку, покачнувшись, схватилась за полку стеллажа, та накренилась, и на Варю посыпались гипсовые слепки. Она попыталась их ловить, но они, как живые, выскальзывали из рук... Внезапно что-то тяжёлое ударило в темя, и она потеряла сознание.

Очнулась оттого, что на голову лилась вода. Мокрые волосы застилали глаза. Варя ладонью оттёрла их в сторону, увидела испуганные лица Даши и Хасанова и услышала...

Даша: «Слава богу, жива! Лишь бы что-нибудь не повредила».

Хасанов: «Чёрт бы побрал эту недотёпу! Могла и Муравьёва уронить!»

Но это были не голоса... Какую-то долю минуты Варя не знала, как их назвать, но вдруг поняла: это же мысли! Она воспринимала чужие мысли! Поняла и расстроилась: этого только не хватало! Похоже, у неё тоже проявилось древнее наследство. Ей же теперь житья не будет, голова распухнет, ловя всякую чепуху!..

– Ничего я не повредила, – сказала Варя Даше и посмотрела на скульптора: – Простите, пожалуйста! Я такая недотёпа!

– Ну что вы, что вы, – смущённо пробормотал Хасанов и помог Варе подняться. Даша тоже поддержала, но – молча. Только в глаза подруги взглянула испытующе. А хозяин продолжал кудахтать: – Ничего страшного, так сказать, с каждым может случиться. Главное: вы целы!

Однако за его виновато-утешительными словами в голове Вари звучало иное: «Наломала дров, криворукая! Сколько труда кошке под хвост!»

Она хотела возмутиться, но вовремя спохватилась: зачем Хасанову знать, что она может читать его мысли? Даша вон, кажется, поняла, и этого больше чем достаточно.

Тем временем её усадили за стол и налили горячего чаю. Варя глотнула, обожглась и закашлялась. Поймала Дашину мысль: «Пора отсюда убираться» – и машинально кивнула.

– Ну как вы? – участливо осведомился скульптор. – В порядке?

Варя подняла голову от чашки и улыбнулась хозяину: спасибо, всё хорошо.

– Вот и славно! – бодро сказал хозяин, и это прозвучало искренне.

– А тут что? – отвлекая его внимание от подруги, ткнула Даша пальцем в то, что было скрыто под накидкой.

– Незаконченная работа, – махнул рукой скульптор, заметно мрачнея. – Бюст казачьего полковника Цурканова. Хочу предложить в сквер на площади Равенства.

– А кто это?

– Вы не знаете?! – удивился скульптор. И тут же спохватился: – Ну да... в школе про него не говорят... Это, так сказать, герой Гражданской войны... только со стороны белых. Погиб сто лет назад.

– Я знаю, – сказала Варя. И пояснила: – У нас есть кружок исторического краеведения... Мы глядим, у вас, Владимир Ильич, всё герои былых времён. А современники не привлекают?

– Сейчас время не героев, а торгашей, – хмуро сказал скульптор. – Это – тема для сатириков... О-о! И что это мы про чай-то забыли? Я подогрею...

– Спасибо, не надо, – остановила Даша. – Мы сейчас пойдём.

– А у меня ещё один вопрос, – заторопилась Варя. – Скажите, Владимир Ильич, вы ничего не слышали про белых птиц и серых драконов?

Хасанов озадаченно уставился на неё, потом потёр лоб и улыбнулся.

– В Китае, так сказать, в стране драконов, они символизируют доброе начало, каждая порода имеет свой цвет, но серых среди них что-то не припомню. А белые птицы... их, наверное, много, самых разных, но я бы отметил священных журавлей – стерхов. Встреча с ними, по легендам, обещает счастливые события... Вот, пожалуй, и всё.

Скрытых мыслей за его словами не обнаружилось.

– Спасибо, Владимир Ильич, – Варя потянула за руку подругу. – До свидания.

– До свидания, девочки. Заходите ещё.

– Обязательно! Мы на выставку придём.

– Похоже, тут нам ловить нечего, – сказала Варя, едва за ними закрылась дверь мастерской. – А про Хасанова заглянем в инет.

На улице они сразу же нырнули от жары в спасительную тень большого клёна, растущего у входа в Дом художника. После сырого холода мастерской прохлада тени казалась бесценной благодатью. Хотелось стоять, закрыв глаза и запрокинув голову, впитывать её каждой клеточкой тела. Что они и сделали. Вернее, сделала Даша. Варя вытащила планшет и забегала пальцами по сенсорной клавиатуре.

– Ага, Хасанов, скульптор... Ого, лауреат губернаторской премии по искусству! Скромник, однако...

– Ты это о чём?

– Он сказал: в калашный ряд не заслужил...

Из нирваны их выдернул звонок Дашиного телефона. Звонил Рамон.

– Девчонки, – как-то глухо и напряжённо сказал он, – Севку похитили.

Глава 10,

в которой спасатели попадают пальцем в небо. Или – в яблочко

Естественно, они все немедленно собрались на «военный совет» в сквере на площади Равенства.

– Говорили же ему, что криминал заинтересуется, – сердито сказала Даша.

– Говорили не говорили, – оборвал её Рамон, да так резко, что она удивлённо глянула на него. Однако – промолчала, а Рамон, ничего не заметив, продолжал: – Надо выяснить, кто именно похитил, и постараться выручить. В полицию обратимся в крайнем случае.

– Это ещё почему? – удивилась Даша, но Варя опередила Рамона с ответом:

– Потому что прибор уникальный и пока что секретный.

– Ага! – усмехнулась Даша. – То-то криминал уже в курсе.

– Вот поэтому нам и надо понять, кто и как узнал про него, – сказал Рамон. – Давайте вспомним всё, что возможно.

– Севка испытывал прибор до нас? – деловито спросила Варя.

– Ну... наверно... – протянул Рамон. – Как-то же он выяснил его возможности. Но я не думаю, что он, а вернее, они с Кентом кому-то его показывали. Может быть, только своим.

– А ты когда узнал? – гнула Варя свою прямую линию.

– Я рассказывал. В Угорье, когда мы увидели допрос и побег.

– Там вас никто не мог засечь?

– Мы были одни в кабинете.

– Так. Подслушать нас на остановке теоретически возможно, однако понять, о чём речь, – вряд ли. А вот на сеансе в развалинах...

– Там кто-то был кроме нас, – сказала Даша. – Кто-то же выпустил дракона.

– Дракон мог вернуться и спрятаться, – неуверенно сказал Рамон.

– Мы с Варей сегодня видели двух драконов в окне Дома художника. Они дрались, пока их хозяева ругались между собой. Как только ссора закончилась, драконы вернулись в дом. Думаю, к хозяевам.

– А кто хозяин того, что вы видели на остановке?

– Мне кажется, – задумчиво сказала Варя, – это тот человек, который выбежал из ограды и вернулся обратно. Одет он был явно не для работы на развалинах.

– Кто же он? – спросила Даша. – Быть хозяином такого дракона – это вам не хухры-мухры!

– А это мы узнаем у экскаваторщика. Свалку всё ещё разбирают и вывозят.

– Узнаем, и что дальше? – хмуро спросил Рамон. – Как Севку-то вызволять?

– Ты у нас полицейский курсант. Придумай что-нибудь, – с заметным сарказмом сказала Даша.

– Прежде чем думать, как вызволять, надо знать: откуда и от кого? – Варя вскочила и зашагала туда-сюда вдоль скамейки, на которой обосновался «военный совет». У неё была такая манера сосредоточенно размышлять.

– А помните, на остановке старикан-ветеран говорил про наследство купца Воскобойникова? – встрепенулся Рамон. – Тогда ещё Варя про криминал заговорила.

– Ну и что? – вместе спросили девочки.

– Так, может, Севка этому внуку-правнуку и понадобился?

– Может. Но это надо доказать. – Варя вдруг остановилась и хлопнула себя по лбу. – Ну, мы – тупы-ы-ые! Хуже американцев! Ты номер машины запомнил?

– Запомнил. А толку? По нему только полиция определит хозяина, а мы договаривались...

– Во-первых, мы ни о чём не договаривались, а во-вторых, поможет та же полиция, ничего не зная про прибор. Давай номер!

Варя достала планшет, открыла почту и поплясала пальцами по сенсорной клавиатуре: «Мама, узнай, пожалуйста, имя и адрес владельца “тойоты”–внедорожника номер... Это очень важно!!!»

– Маму хорошо знают в полиции. Она для них сделала и ведёт еженедельную программу «Наша служба и опасна, и трудна», – пояснила она друзьям. – Ей не откажут.

Варя не ошиблась. Через несколько минут на экране планшета появился текст: «Янусов Владимир Николаевич, директор драматического театра. Адрес: Мухинка, Лесной массив, 3».

– Постой-постой, – остановил Рамон Варю, едва не выключившую планшет. – Янусов? Сто лет назад арестованного Чумакова допрашивал некий Янусов. Может, родственник директора?

– А может, однофамилец? – засомневалась Даша. – Хотя... с такой фамилией на дороге не валяются.

– Посмотрим. – Пальцы Вари снова забегали по клавиатуре. – Вот биография директора. Год и место рождения... Семья... Ага, вот! Правнук заслуженного работника правоохранительных органов Янусова Антона Силантьевича...

– Ёшки-матрёшки! – округлила глаза Даша. – Попали пальцем в небо!

– Да нет, – возразил Рамон. – Это называется – в яблочко!

Дом директора театра впечатлил ребят своими размерами и архитектурой. Два этажа плюс мансарда (кажется, так называется помещение под самой крышей), большие окна, обширная веранда с одной стороны, просторный балкон второго этажа – с другой. Широкие двери входа прикрыты сверху козырьком на колонках. Всё обвито зеленью и напоминало что-то виденное в историческом кино.

Территория усадьбы (по-другому назвать этот обширный двор язык не поворачивался) обнесена невысокой оградой – кованые узорные решётки повторялись между кирпичными столбиками, больше похожими на башенки. От раскрытых железных в тон ограде ворот к дому вела гравийная дорожка, достаточная для проезда автомобиля; она заканчивалась просторной площадкой у входа. А на площадке стоял чёрный внедорожник.

Путь от автобусной остановки до усадьбы Янусова был неблизкий – больше километра, время самое жаркое – от палящих лучей не спасали даже толпящиеся вокруг дороги и домов разнообразные деревья, поэтому, дойдя до места, друзья устали и присели на травку в тени развесистой рябины – отдохнуть и поразмыслить о дальнейших действиях.

– Севка наверняка здесь, – сказал Рамон. – Вопрос: чего от него хотят?

– Я, кажется, знаю. – Варя снова достала планшет. – Дом явно старый, нестандартный, а в Благолепинске есть сайт с реестром исторических построек. Сейчас поглядим. – Она потанцевала пальцами по клавиатуре. – Ну, точно! Вот адрес и фото. Это – загородный дом купца Евграфа Воскобойникова, образец дореволюционной дачной архитектуры, охраняется законом. Надо же, и тут Воскобойников!

– А у директора театра губа не дура, – причмокнул Рамон. – Такой терем отхватил!

– Теперь понятно, кто кому понадобился, – сказала Даша. – Севка нужен наследнику, охотнику за сокровищами, а Янусов ему помогает.

– Ну, кто кому понадобился и помогает, мы пока не знаем, – задумчиво произнесла Варя. – Но Янусову известны возможности Севкиного аппарата – это к ламеру^[6] не ходи.

– Севку надо выручать, – твёрдо сказал Рамон. – Я предлагаю пойти туда и потребовать его освобождения. Не захотят – вызывать полицию.

– А у меня другой план, – возразила Даша. – Я проберусь к дому и попробую выяснить, где они держат Севку. А дальше – по обстоятельствам.

– Сарафанчик у тебя больно приметный, да и собаки могут быть во дворе, – засомневался Рамон.

– Даша полетит между деревьями, – сказала Варя. – Они подступают близко к дому, можно подобраться и в листве затаиться.

– Она же не умеет так летать...

– Уже умеет. Потренировалась.

Возразить на это было нечего.

Отошли подальше от ворот. Даша глубоко вздохнула, поднялась над землёй и плавно перелетела железную ограду. Помахав товарищам рукой, она поднялась выше и скрылась за кронами деревьев.

Оставшиеся друзья немного посидели у ограды, но Рамон не вытерпел:

– А мы-то что же? Отправили девчонку на опасное задание, а сами будем сидеть в тенёчке и ждать? Ты, Варвара, как хочешь, а я пойду страховать.

Он собрался перелезть через ограду, но теперь возмутилась Варя.

– Не строй из себя Брюса Уиллиса! Герой-одиночка! Я тоже на что-нибудь сгожусь.

Скрываясь за кустами и деревьями, они подобрались к самому дому. Окна на втором этаже были открыты, и до их ушей донеслось неожиданное.

– Вот полюбуйтесь, Владимир Николаевич, поймали у Всеволода... – Грубоватый молодой голос, возможно, кого-то из похитителей Севки.

– Это что ещё за птичка?! – Голос Владимира Николаевича, видимо, Янусова, настораживал скрытой недоброжелательностью.

– Я – не птичка, ёшки-матрёшки! – Это, конечно, Даша. – Я требую освободить похищенного вами моего друга.

– А с чего вы взяли, сударыня, что вашего друга кто-то задерживает? – Бархатные нотки ещё одного голоса заставили Рамона и Варю переглянуться. Речь не походила на местную. К тому же Варя отчётливо расслышала мысль говорившего: «И чего дурёха лезет, куда не надо? Может, закрыть её где-нибудь, чтоб не мешала? Как бы хозяин глупостей не наделал – ишь, как насупился!»

Варя поняла, что бархатный голос и мысли принадлежат не хозяину, а кому-то другому. Может быть, тому, кто заказал похищение, а это, скорее всего, потомок купца Воскобойникова. Так сказать, наследник сокровищ. Но где же сам Севка? Похоже, в комнате его нет.

Бархатный голос между тем продолжал:

– Юноша выразил готовность помочь нам в одном деликатном деле, и за помощь он получит гонорар. Между прочим, о-очень солидный гонорар!

– Вы его зомбировали! Севка ни за что не стал бы вам помогать! И если вы его сейчас же не отпустите, я выпрыгну в окно и позову полицию.

Потомок купца откровенно засмеялся и подошёл к окну:

– Давайте, мисс, прыгайте. Путь открыт.

Рамон и Варя глазом не успели моргнуть, как из окна «рыбкой» выпорхнула Даша и устремилась к земле. Однако долететь до неё не смогла. Дальнейшее Варя видела как в замедленной съёмке. В то же мгновение из окна вызмеился дымный дракон; у самой земли он успел обвить спиралью тело Даши, не давая ей пошевелить ни рукой ни ногой, и увлёк её обратно в окно.

Варя оглянулась на Рамона – тот явно не увидел дракона, зато был поражён зрелищем «вознесения» Даши. В его глазах читался изумлённый вопрос: «Что это было, а?!»

В голове Вари замельтешили обрывки мысленных возгласов – оттуда, из комнаты на втором этаже, но всё заслонила Дашина, как ни странно, спокойная фраза: «А ведь и верно, он хозяин дракона».

– За мной! – скомандовала Варя Рамону и помчалась к входу в дом. В следующее мгновение ей показалось, что она уже не бежит, а летит, не отталкиваясь ногами от земли, что её несут белые крылья с чёрной оторочкой, и она едва успела выставить вперёд руки, чтобы распахнуть входные двери и ворваться в пустой холл.

Устремившийся следом Рамон не успел проскочить в раскрытый проём дверей, получил крепкий удар створками в лоб, из-за чего отступил на пару шагов и упал на колени.

Когда он, пошатываясь, проник в холл, Вари уже и след простыл.

Глава 11,

в которой друзья сидят за решёткой

Они сидели рядышком на старом продавленном диване и любовались стройными соснами в лучах послеполуденного солнца. Сосны были за окном, а окно забрано металлической решёткой: во времена первых хозяев в этой комнате, по-видимому, располагалась кладовая.

Сейчас она послужила, по словам Рамона, камерой предварительного заключения, КПЗ. Как они сюда попали, вспоминать никто не хотел. Правда, Рамон столь долго чертыхался про себя, что Варе это надоело.

– Хватит ругаться, – сказала она. – Подумай о чём-нибудь другом.

– А ты что, мысли читаешь?! – поразился Рамон.

– Читает, читает, – усмехнулась Даша. – Как её в Доме художника шандарахнуло по голове, так и проявились способности.

– Шутите! – не поверил Рамон.

– Ага! Ухохатываемся, ёшки-матрёшки!

– Я не пойму: то могу читать мысли, то – нет, – пожаловалась Варя подруге. – А от чего это зависит – не знаю.

– Тебе бы ещё ясновидение в придачу, – хмыкнул Рамон. – Рен ТВ об этом каждый день талдычит.

– Остряк ты угорский! – обрезала Даша. – Вопрос-то серьёзный. Ты, Варь, не пробовала управлять чтением?

– Как это? Когда хочу – читаю, не хочу – не читаю?

– Ну, вроде того.

– Да нет, это же не книжка.

– А ты попробуй. Вот возьми и прочитай мои мысли.

– А чего их читать? Ты что думаешь, то и говоришь. И Рамон – тоже.

– Это потому, что мы – простодырые, – вздохнула Даша. – Никаких задних мыслей.

– А попробуй сейчас, – сказал Рамон. – Я подумаю и промолчу.

Варя взглянула на него и засмеялась.

– Ты чего? – обиделся Рамон.

– Ты подумал: «Какая Даша красивая! Вот бы поцеловать!»

– Да ну тебя! – дружно сказали Даша и Рамон и, покраснев, отвернулись в разные стороны.

– Не сердитесь, ребята, это же здорово, что вы нравитесь друг другу. Мне вон Севка нравится, а он в мою сторону даже не смотрит.

Даша, вместо слов участия, обняла подругу и потёрлась головой о плечо.

– Он, кроме своих девайсов, вообще ничего не видит, – пробурчал Рамон.

– Духотища! – Варя встала и подошла к окну. – Сейчас бы молочка холодненького!

– Или – «Пепси», – добавил Рамон. – Со льдом.

– Фу! – сморщилась Даша. – Наш «Байкал» куда лучше.

– Не скажи! «Пепси» хорошо забирает.

– Папкин квас хорошо забирает, а не твоё «Пепси».

– А вы подеритесь, – засмеялась Варя. – Чтобы время скоротать.

С другой стороны входной двери что-то звякнуло, дверь отворилась, и вошёл парень в спортивном костюме. В руках у него был тетрапак с молоком «Простоквашино», бутылка-«полторашка» «Пепси», пластиковое ведёрко со льдом и стопка пластмассовых стаканчиков. Выставив всё на старый столик на хлипких ножках, парень вышел и снова чем-то звякнул: видимо, запирал «камеру».

Пока шло это действие, никто не проронил ни слова. Но как только стихли шаги «тюремщика», Рамон схватился за «Пепси», наполнил стаканчик и шумно выпил. После чего поднял голову к довольно грязному потолку.

– Это что, «комната исполнения желаний»? – спросил он кого-то наверху, но, не получив оттуда ответа, снова наполнил стаканчик, теперь уже со льдом.

Варя распечатала тетрапак и налила в стаканчики молока – себе и Даше.

Выпили – каждый своё.

– Какая вкуснотень! – сказала Даша. – Не то что эта американская гадость.

Рамон посмотрел на этикетку.

– Наше производство, благолепинское.

– Тем более гадость! – фыркнула Варя. – Зашквар! Уж лучше бы «Байкал».

Даша нацедила себе ещё стаканчик, сделала маленький глоток, наслаждаясь прохладой напитка, и внимательно посмотрела на подругу:

– А всё-таки, Варяш, как ты сумела сделать заказ?

– Ничего я не сумела! – рассердилась Варя. – Просто подумала... – Она вдруг остановилась, не договорив, и прислушалась к себе. Подняла палец, призывая к молчанию.

– Что там ещё? – недовольно буркнул Рамон, посасывая льдинку.

– Меня контролируют, – прошептала Варя. – А может, и всех нас.

– Закрыться можешь? – фыркнула Даша. Варя отрицательно мотнула головой. – И чего тогда шептать? – Даша покрутила пальцем у виска. – Хоть на бумажке пиши – контролируют-то мысли. Так? – Варя горестно кивнула. – Ну и успокойся. Пока что нам ничего плохого не сделали.

– Ага! Если не считать этой КПЗ, – буркнул Рамон.

Как ни крути, а Даша была права. С ними обошлись вполне гуманно. Рамона и Варю аккуратно повязали и препроводили в кладовую два здоровенных «спортсмена». Они же принесли и положили на диван бесчувственную Дашу. Белая птица, принёсшая Варю в холл, оказалась слабовата. Она пыталась защитить свою хозяйку, прикрывая широкими крыльями, но «спортсмены» даже не заметили её усилий. А сбитый дверями с ног Рамон, похоже, вообще плохо соображал, что происходит, и окончательно пришёл в себя только на диване.

Даша очнулась немного позже и сразу же была атакована друзьями: что видела и почему оказалась в доме, где Севка, ну и всё остальное...

Даша поначалу сказала главное:

– Севка не захотел спасаться.

– Рассказывай подробно, – потребовал Рамон, а Варя просто кивнула, подтверждая.

Пришлось подчиниться.

Добравшись под прикрытием деревьев до дома, Даша хотела сначала проникнуть внутрь через дверь, но, увидев на втором этаже раскрытые окна, естественно, не могла ими не воспользоваться.

В первой комнате Севки не было. Дальше Даша пошла уже своими ногами. Пол был паркетный, но, к счастью, не скрипел, и народу в доме оказалось немного. По крайней мере, пока Даша заглядывала в первые три комнаты, никто ей не помешал. На пути к четвёртой она услышала голоса и едва успела спрятаться за оконную портьеру.

Мимо неё прошла группа из пяти человек, среди которых находился и Сева. Он шёл совершенно свободно и о чём-то говорил, а остальные четверо мужчин, казалось, внимательно его слушали.

– ...важно максимально приблизиться к месту действия, – говорил потомок древних изобретателей, – и, конечно, настроиться на волну времени. Вот вы, Григорий Емельянович, как считаете: где мог находиться ваш прадед...

Дальнейших слов Даша не расслышала, потому что группа скрылась в одной из обследованных ею комнат. Через минуту-две все снова появились в коридоре, но уже без Севы.

– Господа, – сказал один, в котором Даша узнала человека, выходившего из развалин театра, видимо, Янусова, – господа, пройдёмте в гостиную. Не будем мешать настройке видеохрона.

Видеохрон, усмехнулась Даша, вон как назвали Севкин аппарат. Подумала и тут же мысленно прикусила язык, потому что Янусов вдруг насторожился и тревожно оглядел коридор. Не найдя ничего достойного внимания, он повёл остальных – двух качков в спортивных костюмах и интеллигентного вида высокого господина, наверное Воскобойникова, – дальше по коридору.

Когда они скрылись за поворотом, Даша подобралась к двери, за которой остался Севка, приоткрыла её и прислушалась: в комнате было тихо, если не считать невнятного Севкиного бормотания и какого-то потрескивания – скорее всего, видеохрона.

Даша открыла дверь пошире и заглянула – Сева сидел за сдвинутым в угол столом спиной к входной двери и манипулировал со своим девайсом, наверно, настраивал.

Даша влетела в комнату и встала позади него. Наклонилась над ухом и шепнула:

– Забирай своё добро и рвём когти!

При первых же звуках её голоса Сева дёрнулся в сторону, обернулся и вытаращил глаза.

– Дашк, ты откуда взялась?!! – Его вскрик, как показалось Даше, разлетелся по всему этажу.

– Некогда тарабарить! Пошли, пока эти не вернулись!

Даша потянула друга за рукав, но он неожиданно вырвался.

– Никуда я не пойду. Тут такая интересная задача нарисовалась! А эти, как ты говоришь, ничего мне плохого не сделали и не сделают.

– Ёшки-матрёшки, ты дурак или где?! Какая задача?! Они же тебя используют и кокнут! Зачем им свидетели?!

– Свидетели чего?! Тут нет криминала! Обычный поиск!

В пылу спора они не заметили, как в дверях появились «спортсмены».

– Ого, – сказал один. – У нас гостья.

Севка сразу же отвернулся и занялся своим прибором.

– Спасательница, – возразил второй. – Берём?

– Берём.

Севка на их слова никак не отреагировал, и она моментально обиделась:

– Ну и ладно, ну и пусть!

Убегать она не стала, улетать тем более – не хотела открывать свои умения.

Качки подхватили рассерженную Дашу под руки и увлекли её из комнаты.

По пути в «другой кабинет» она успела подумать и прийти в себя. Ёшки-матрёшки, ясно же, что Севка зомбирован, иначе он так бы себя не вёл. А коли зомбирован, значит, нужно спасать человека даже против его собственной воли.

Едва оказавшись в комнате, Даша вырвалась и заявила во весь голос, обращаясь к интеллигенту:

– Немедленно отпустите Севу! Вы не имеете права его задерживать!

Ну и дальше всё пошло, как Рамон и Варя уже знали, вплоть до прыжка Даши в окно.

Глава 12,

в которой всё происходит внезапно

Настройка прошла на удивление быстро и точно. Комната, в которой Севка расположился с видеохроном и куда собрались остальные участники «сеанса», оказалась столовой, и там всё было приготовлено к обеду. Правда, сто лет назад.

Евграф Васильевич и Олимпиада Прокопьевна сели обедать, не дождавшись сына. Невестка Софья тоже было взялась за ложку, но тут же отложила. Её красивое лицо перекосила гримаса страдания, она пробормотала: «Простите!» – и поспешно скрылась за портьерой.

– Мается Софьюшка, – вздохнула Олимпиада Прокопьевна. – Первый ребёнок завсегда так...

– А где мужа черти носят? – проворчал отец. – В городе – страсти-мордасти, а наш обормот девиц на моторе катает. Жены ему мало!

Олимпиада Прокопьевна в ответ только вздохнула. Но и этот тихий вздох взорвал Евграфа Васильевича: копившееся всю неделю раздражение вырвалось фонтаном гнева.

– А ты куда смотришь, старая?! – грохнул хозяин кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки с борщом и плошки с закусками. – Совсем распустился наследничек, прости, Господи!

Не успела Олимпиада Прокопьевна заплакать, как вверх по лестнице протопали бегущие шаги, и в столовую ворвался младший Воскобойников. Вид его был встрёпанный до неприличия: шофёрская куртка расстёгнута до пупа, кожаные перчатки-краги торчали из-за отворота, кепи на затылке, галстук вообще куда-то пропал...

Евграф Васильевич при виде сына грозно приподнялся над столом, но Панька, то бишь Пантелей, не дал ему и слова отцовского молвить. Почти задохнувшись от бега, еле выговаривая слова, он выкрикивал:

– Уносим ноги, батя!.. Нам всем хана!.. Краснопузые в городе!.. С пушками и пулемётами!..

Воскобойников, окончательно так и не встав, осторожно опустился на стул, уставился в одну точку. Пантелей схватил со стола хрустальный кувшин с квасом и, обливаясь, начал пить через край. Олимпиада Прокопьевна смотрела на сына испуганными глазами, в которых крупными блестящими каплями набухали слёзы.

Пантелей напился, поставил кувшин и, наклонившись через стол, сказал:

– Прячь, батя, что возможно, а что невозможно – бери с собой. Бежим. Мотор у подъезда. Красным башку открутят – вернёмся.

Отец поднял голову:

– Кто открутит-то?

– Атаман Дутов казаков собирает. И чехи неподалёку.

– Ладно. – Отец встал, расправил поникшие было плечи. – Доставай чемоданы. Тут много не спрячешь. Поедем в Угорье.

Начались суетливые сборы. Про Софью как-то позабыли. Пантелей приволок откуда-то огромный коричневой кожи чемоданище, оказавшийся «матрёшкой»: в нём прятался набор меньших по размерам укладок. Олимпиада Прокопьевна первым делом собрала и сложила столовое серебро. Евграф Васильевич извлёк из домашнего сейфа, спрятанного за картиной с пейзажем, шкатулку красного дерева и большой кошель. Шкатулка была полна золотых украшений с драгоценными камнями и монет. Воскобойников зачерпнул их широкой ладонью и высыпал обратно.

– Вернёмся, нет ли, а внукам-правнукам что-нибудь да надо оставить. Э-эх, обниму ли я когда потомка своего, увижу ли?!

На этих словах Григорий Емельянович встрепенулся, заёрзал. Сева предупредил, чтобы не двигались, не разговаривали, и правнук с Янусовым послушно сидели в уголке притихшие. За их спинами безмолвно маячил один из телохранителей Янусова. Но Евграф Васильевич сказал о внуках с такой тоской, с такой душевной болью, что потомок его не выдержал, рванулся туда, в столетнее прошлое:

– Дед мой! Прадед!! Здесь я, вижу вас!..

В мгновение ока он оказался в столовой перед остолбеневшими Воскобойниковыми. Севка и остальные свидетели произошедшего не успели ничего ни сообразить, ни тем более сделать – ярчайшая вспышка, сопровождаемая грохотом, ослепила и оглушила их, и всё исчезло.

В «камере предварительного заключения» услышали далёкое громыхание, причём весь дом основательно встряхнуло.

– Что это? Где это? – взволновались Даша и Рамон.

Варя остановила их движением руки и прислушалась к себе. Сначала было тихо, потом она ощутила какое-то шевеление, слабый как бы шёпот: «Помогите...» – и вдруг, подобно взрывам, несколько зовущих вскриков.

– Там – беда! Зовут на помощь! Ломаем дверь! – скомандовала Варя.

– Чем?!

Рамон оглядел комнатушку. Ничего подходящего. Один старый диван, похожий на тот, что стоит в Угорье, в маминой комнате. Похожий – вот! У того «старичка» высокая спинка держится на трёх вставках и снимается легко и просто. Вполне годится для тарана.

Ну-ка, попробуем!

Втроём они легко выдернули спинку из пазов.

Ура, получилось!

Несколько ударов в дверь, и она рассыпалась по частям. Куда бежать?!

Варя показала в конец коридора – там клубился серый дым.

– Пожар?! – вскрикнула Даша. – Как тушить?! Чем?!

– Там посмотрим! Людей надо спасать!

Севку вернул в сознание грубый мужской голос:

– Владимир Николаевич, где вы?! Что тут случилось, чёрт побери?!

По комнате елозил луч электрического фонаря, выхватывая из дымной темноты то опрокинутый письменный стол, то стул, то разбитую настольную лампу. По дымным завихрениям скользили отсветы огня: что-то горело, мирно и как-то по-домашнему потрескивая.

Только бы не видеохрон, подумал Сева. Он попробовал приподняться и почувствовал, что ноги прижаты чем-то тяжёлым. Но боли не было, и на том спасибо.

Неожиданно слабо видимый дверной проём заслонили тёмные тени, в комнату ворвались голоса Рамона и девочек:

– Севка!.. Ты цел?! Где ты?! Рамон, срывай штору!..

Что-то большое волнистое колыхнулось от двери и накрыло языки пламени. А в комнату проник свет из коридорного окна. Тяжесть на ногах зашевелилась, и Сева понял, что его придавил кто-то живой. Им оказался второй охранник.

– Эй! – позвал Сева, и луч фонаря тут же метнулся к нему. А с ним и ребята. – Помогите...

Помощь друзей была суетливой и раздёрганной, но всё-таки это была помощь. Сева с охранником поднялись, и теперь все вместе они продолжили поиски.

Янусов нашёлся почему-то в другом углу, с разбитой до крови головой, но – живой. Его удачно прикрыл перевёрнутый полуразбитый журнальный столик. А вот Григория Емельяновича в комнате не оказалось ни в каком виде. Пропал человек! Телохранители Янусова даже обшарили соседние помещения, всё – безрезультатно. Расстроенные, вернулись на место происшествия, принялись перевязывать голову хозяина. Электричества не было, выключатель не работал. Впрочем, дым уже заметно рассеялся, свет из коридора позволял осмотреться без фонаря. Рамон и девочки ходили по комнате, приводя кое-что в порядок. Это было нелегко, потому что вокруг царил разгром, как после хорошей киношной драки.

Севин девайс, извлечённый из-под шторы, погасившей огонь, представлял собой жалкое зрелище: в него как будто ударил мощный разряд.

– Квантовый пробой! – только и сказал потомок йонов, увидев оплавленный канал разряда, пронзившего аппарат сверху вниз по диагонали.

Янусов подошёл, сочувственно покивал перевязанной головой, похлопал юного изобретателя по плечу:

– Не скисай, новый сделаешь, лучше прежнего.

– Где теперь заказчика искать? – спросил один из телохранителей.

Сева пожал плечами: я, мол, предупреждал.

– Он что, ушёл туда, в прошлое? Как это могло случиться?! – выкрикнул второй.

– Как, как?! Откуда я знаю?! Мгновенный квантовый переход... может быть...

– А... обратно?! Возможно?!

Сева снова пожал плечами:

– Вам-то что?

– Он премию обещал, – буркнул первый.

– Стоп! – поднял руку Янусов. – Вы, ребятки, служите у меня, и давать ли вам премию, решаю я. Давайте наведите тут порядок, а все остальные сейчас за мной в гостиную.

Гостиная оказалась тем самым «другим кабинетом», из которого пыталась бежать Даша. Когда ребята расселись по креслам и диванам, Янусов прошёлся перед ними, потрогал забинтованную голову и заговорил. Медленно и внушительно.

– Меня зовут Владимир Николаевич Янусов. Я – директор областного драмтеатра и хозяин этого дома, который сто лет назад принадлежал купцу первой гильдии Евграфу Воскобойникову. Вы не представились, но я и так знаю, как вас зовут...

– Интересно, откуда? – иронически перебила Варя.

– Неважно, – отрезал Янусов. – И вообще, прошу и советую меня не перебивать. Вы все, кроме Всеволода Дегтярёва, здесь абсолютно случайные люди...

– Как сказать, – пробурчала Даша.

Янусов только глянул в её сторону и продолжал, будто не слышал:

– ...Так вот, повторяю: вы – случайные люди. Мне ничего не стоило вас нейтрализовать, что частично успела на себе испытать Дарья Антонова, но я решил не криминализировать события и даже постараться использовать ваши возможности и способности для разрешения возникшего форс-мажора...

– А что вообще-то случилось, можно, наконец, узнать? – задал накипевший вопрос Рамон.

Янусов не стал чиниться и коротко рассказал о происшествии с Воскобойниковым.

Девочки дружно ахнули, а Рамон присвистнул:

– Круто!!!

Только Севка сидел, ко всему безучастный, ласково поглаживая лежащие на коленях останки видеохрона.

– Ещё раз говорю: не скисай, – сердито сказал ему Янусов. – Составь список нужных деталей – найдём и купим. Собирай новый. Григория Емельяновича надо выручать.

– Как? – уныло поинтересовался потомок йонов.

– Поедем в Угорье. Воскобойниковы туда собирались. Если Григорий цел... А он – цел? Как ты думаешь?

– Судя по их лицам, он там. Но в каком виде, в обычном, то есть, как мы, человеческом, или в другом – я не знаю.

– А у нас выбора нет. Надо пробовать. В общем, так. Когда у тебя будет всё необходимое, сколько потребуется времени на сборку и запуск?

– Соберу-то я быстро. А вот с питанием... Если поглотитель сгорел, то – всё! Полный абзац! У Кента вряд ли ещё один найдётся.

– Кто такой этот Кент?

– Это наш друг в Угорье, – вмешалась Даша. – С вами он разговаривать не будет.

Янусов посмотрел на неё пристально, как бы оценивая, и вдруг усмехнулся:

– Со мной теперь разговаривать будет каждый, с кем я захочу. Но... – он поднял руку, увидев возражение на лице Даши, – ...но не буду раньше времени обострять отношения. Поэтому предлагаю всей вашей компании поездку в Угорье в качестве посредников в переговорах между мной и этим вашим Кентом. Естественно, за мой счёт. Кто не может, говорите сразу.

– Мы можем, – дружно заверили Варя и Даша.

– Мне надо отпроситься в школе полиции, – сказал Рамон. – Думаю, возражений не будет.

– Что скажешь? – обратился Янусов к Севе.

– Не знаю, не знаю... Ведь, если получится вернуть Григория Емельяновича с таким же громом, то третий видеохрон я вряд ли соберу. Поглотители энергии эфира не выпускает даже Китай.

– Ты всё-таки придумал название? – порадовался Рамон.

– Придумал, – буркнул Сева. – И менять не буду.

– А и не надо! – поддержала Варя. – Это ж так здорово – видеть время!

Глава 13,

в которой на связь выходит Кент Балагул

Телохранители Янусова доставили друзей на машине прямо на площадь Равенства. Они уселись в сквере на скамейке и дружно вздохнули: ну и денёк!

– Интересно, с чего этот самый директор театра такой самоуверенный? – задумчиво спросил Рамон. – Разговаривать, видите ли, он будет, только с кем захочет! В полиции быстро бы разговорился!

– Не за что его тащить в полицию, – грустно сказал Сева. – Никакого криминала!

– Как это никакого? А похищение тебя?!

– Просто было не очень вежливое приглашение, – не согласился Сева. – Охранники переусердствовали. Однако что-то странное вокруг Янусова всё-таки творится. Воздух возле него какой-то серый и взвихренный.

– Я тоже заметила, – сказала Варя. – Это наверняка драконы. Похоже, он с ними крепко связан. Может быть, даже управляет ими. Дашу-то утащил обратно в окно именно дракон.

– Вот-вот, – подхватил Рамон, – то-то вижу: Дашка – фр-р-р! – из окна, а до земли не долетела. Р-раз! – и вернулась. А я понять не могу, как это так получилось.

– Тебе ж говорят: дракон! Ёшки-матрёшки! – сердито сказала Даша.

– А что ты почувствовала, когда он тебя спеленал? – У Вари загорелись любопытством глаза. – Мы же до этого с ними не сталкивались. Ты – первая!

– Ничего я не почувствовала!

– Да ладно, – не поверила Варя.

– Ну, прощекотало, будто искра вокруг меня... электрическая, по спирали... а потом я вырубилась.

– Искра? – оживился Сева. – Значит, природа их электрическая? Над этим стоит подумать!

– Ну, вы тут думайте, – сказала Варя, – а мы с Дашей домой пойдём. Янусов, зверей ему в путер^[7], нам тоже задал задачку. Зачем ему белая птица, если у него драконы?

– Это от жадности, – усмехнулась Даша. – Он даже чаю нам не предложил.

– Мне – тоже, – сказал Сева. – И сам не пил. Всё думает, думает... Похоже, на чём-то одном зациклен.

– Я же говорю: на белой птице. Пошли, Дашунь, не то я тут же скончаюсь от голода.

Они шли по вечернему Благолепинску, наслаждаясь мягкими переливами воздуха – от жары к прохладе. И продолжали говорить о Янусове и птице.

– Зачем ему птица таланта, вдохновения? – задумчиво повторила Варя. И сама ответила: – Ну да, признания человеку хочется. Мама как-то говорила, что он вроде бы тоже стишки пописывает, а писатели над ним посмеиваются, обижают.

– Да, кстати, Варь, как ты считаешь, надо нам птицу искать у писателей, музыкантов?

– Не стоит. Там, может быть, и имеются свои птички, но драконов куда больше. Зависть, сплетни, интриги. Мы же видели у Дома художника. Каждый мнит себя гением, которому коллега дорогу перебежал. Так что не будем тратить время и силы. Я вот о чём думаю. Мы назвали птицу духом таланта – хорошо. Но дух вряд ли может существовать без своего носителя. Расстаться на какое-то время, наверное, случается. Говорят же: вот, мол, человек талант свой потерял...

– Думаешь, Чумаков ещё жив? – перебила Даша. – Сто лет ведь прошло, а ему и тогда уже было лет сорок – пятьдесят!

– Он исчез в Угорье. А ты лучше меня знаешь, какие чудеса случаются в том же Тихом омуте.

– Так, может, птица тоже улетела туда?

– А раньше почему не улетела?

– А что, если её стены театра держали? Замкнутая зона. Теперь стены рухнули, и она освободилась.

– Выходит, надо ехать в Угорье, искать там.

Ещё подходя к дому, Варя «услышала» мысли мамы, и бодрости они ей не прибавили. За весь день ей как-то и в голову не пришло позвонить домой.

«Ох и задам я этой шелапутке! – думала мама. – Отец совсем её распустил, а она из него верёвки вьёт...»

Насчёт верёвок мама была не права, а что папа дочку любит и всё ей позволяет – это, как говорится, медицинский факт. Но кто в этом виноват? Сама мама и виновата: сутками пропадает на своём телеканале, вот я от рук и отбилась, самокритично думала Варя, поднимаясь с Дашей на крыльцо родного дома. А как же не отбиться, когда столько интересных событий?! То птицы с драконами, то видеовизиты в прошлое, уж не говоря о прошлогодних событиях у Тихого омута. Кстати, как там Балагулы без нас? Совсем, наверное, одичали.

«Ну, так уж и одичали!» – послышалось у неё в голове.

«Ой, Кент!» – изумлённо обрадовалась Варя. И даже остановилась на пороге, придержав подругу.

Даша удивлённо глянула на неё, но Варя прижала палец к губам и постучала себя по лбу. Даша кивнула: вроде бы догадалась.

«Ты на связи?!»

«Разбудила и ещё спрашивает!»

«Ты где? Я имею в виду – в своей усадьбе или где-то в другом мире?»

«В своей усадьбе в другом мире».

«Разве можно так связываться?»

«Фатер, ну, батя мой, любит петь: “Нам нет преград ни в море, ни на суше” – и поясняет: для мысли, мол, нет границ и расстояний».

«Ой как здорово! А с Яков Иванычем я тоже могу так связываться?»

«Было бы желание. Ты для чего меня разбудила?»

«Я... я нечаянно. Ещё вчера я и подумать не могла, что буду читать чужие мысли и вот так связываться».

«За нечаянно бьют отчаянно. Вопросы есть?»

«Вопросов много...»

– Варя! Даша! – послышался грозный мамин голос. – Вы чего на крыльце топчетесь? Боитесь зайти?

– Идём, мам, – откликнулась Варя, а Кенту послала мыслеграмму: «Мама зовет. Я потом с тобой свяжусь. Спокойной ночи!»

«Спасибо», – сердито отозвался собеседник.

Чтобы отбиться от нежелательных выяснений и объяснений, надо задать встречный неожиданный вопрос, сбивающий дознавателя с толку. Чем Варя и воспользовалась. Прежде чем мама начала свою обвинительную речь, Варя спросила:

– Мам, почему ты не выполнила обещание показать группу Рамона «Хайтек» на телеэкране? А теперь она разбежалась, и Рамон перестал сочинять песни. А ведь они у него – классные!

Мама не нашлась, что ответить, покраснела и скомандовала:

– Марш в постель! Будут мне всякие малявки критику наводить.

– А поесть? У нас с утра маковой росинки во рту не было!

– Где же, интересно, вы пропадали?

– Мы расскажем, мама, но – потом.

– Ладно, потом так потом. Главное: вы – дома. Там на кухне кабачковые оладьи. Ешьте и спать!

Глава 14,

в которой время терпит, но тем не менее экспедиция в Угорье снаряжается

Несколько дней ушло на восстановление видеохрона (к этому названию Севкиного аппарата быстро все привыкли). Накопитель энергии, к счастью, остался цел, а вот с преобразователем пришлось повозиться. Сева корпел над девайсом в загородном доме Янусова, сам же хозяин взял на себя задачу обеспечить ремонт необходимыми деталями. Ему нравилось добывать очень редкие, используя свои тёмные силы, перед которыми трепетали самые крутые предприниматели, занимающиеся поставкой заграничной электроники.

Осложнений с поездкой в Угорье не возникло ни у Вари (Даша вообще не в счёт, поскольку возвращалась домой), ни у Рамона. Варин папа сказал: «Конечно, поезжай» – и ушёл в свой банк; мама тоже практически согласно махнула рукой, поскольку у неё на выходе была новая программа и ей было не до забот о дочери. А Рамонов шеф, капитан Дроздов, просьбу курсанта о командировке в Угорье воспринял как само собой разумеющееся. Он и так знал из уголовного дела Чумакова, что тот исчез в Угорье, а большего обоснования и не потребовал. Спросил только:

– За неделю управишься?

– Постараюсь, товарищ капитан, – горячо заверил курсант. – Правда, мне ещё пару дней в архиве бы порыться, а потом уж и в Угорье. Время пока терпит.

– Думаешь, терпит? Добро. Сделаем отъезд на понедельник, а выедешь раньше, в выходные, – будет за свой счёт.

Дроздов сходил в канцелярию и к директору школы – за подписью – и, вернувшись, вручил Рамону бланк командировочного удостоверения с витиеватыми словами:

– Сия бумага, курсант Величко, есть твой мандат на благородное дело розыска во имя закона. Благословляю!

Рамон смешался, не зная, что ответить на столь странное речение, а капитан выдержал паузу и засмеялся:

– Не дрейфь, курсант, не боги горшки обжигают. Китайцы говорят: путь длиной в тысячу ли – это у них мера такая – начинается с первого шага. А время, как ты правильно заметил, терпит.

Он замолчал, что-то обдумывая, и вдруг сказал:

– Слушай, Роман, а что, если и мне с тобой поехать? Мне проще вашу местную полицию подключить... конечно, в случае необходимости... и тебе что-нибудь подсказать. Всё-таки первое дело, да ещё такое путаное. А?

Рамон растерялся. Мысли заметались, ища выхода. Ведь если капитан поедет с ними, он рано или поздно узнает о видеохроне и, по-честному, как полицейский не остановится перед тем, чтобы его отобрать. Как говорится, изъять в интересах государства. По крайней мере, может попытаться. С другой стороны, завладеть видеохроном наверняка постарается тот же Янусов, и тут помощь полиции окажется очень даже кстати. Надо лишь убедить капитана в необходимости хранить тайну видеохрона хотя бы до той поры, когда Севка и Кент доведут его до кондиции.

Всё это промелькнуло в голове Рамона за какую-то пару секунд, но их хватило, чтобы капитан Дроздов заподозрил неладное.

– В чём дело, курсант Величко? – ледяным тоном спросил он. – Тебя не устраивает моё предложение?

– Нет, нет, что вы! – Рамон не выдержал сурового полицейского взгляда, опустил голову и промямлил: – Просто есть обстоятельства...

– Какие такие обстоятельства?!

Рамон собрался с духом:

– Я не могу ничего сказать, пока вы не дадите честного офицерского слова держать мою информацию в секрете.

Он взглянул в лицо начальника учебно-воспитательной части школы и поразился тому, что увидел. В его только что непроницаемых глазах вдруг заплясали огоньки, какие он не раз наблюдал у Севки, когда тот придумывал нечто новое, необыкновенное. Эти огоньки загорались из искры неуёмного любопытства и нетерпеливого ожидания чего-то небывалого.

– Даю честное офицерское слово, что сохраню в тайне сказанное тобой вплоть до особого на то разрешения, – торжественным тоном произнёс Дроздов и даже, надев фуражку, отдал честь.

Это выглядело и прозвучало немного смешно, однако Рамону было не до смеха: ему предстояло выложить как на духу всё, связанное с видеохроном. И в первую очередь – о самом аппарате.

Выслушав довольно сбивчивый рассказ, капитан недоверчиво покачал головой:

– Слишком много развелось сейчас фанатов фэнтези. Крыша едет!

– Никакое это не фэнтези! – загорячился Рамон. – Живой Чумаков был в кадре! А правнук Воскобойникова вообще туда ушёл!

– Ты это сам видел?

– Чумакова – сам, правнука – нет. Но я Севке верю больше, чем себе!

– Хорошо, хорошо, не ершись. Я тоже верю! Потому и еду с тобой.

– Кто слил информацию ментам? – первым делом поинтересовался Владимир Николаевич, когда участники экспедиции в Угорье разместились в просторном холле загородного дома. Сева закончил восстановление видеохрона, и Янусов собрал всех у себя, то есть в доме Воскобойниковых, чтобы проверить действие аппарата.

Никто не спросил, откуда хозяину дома известно про полицию. Только Варя и Даша понимающе переглянулись: наверняка не обошлось без драконов.

– Я, – признался Рамон и объяснил, как это случилось.

– Хорошо, – подумав, изрёк Янусов. – Про Воскобойникова им уже было известно. Криминала тут никакого нет, поскольку Григорий Емельяныч – прямой наследник имущества своего прадеда и, следовательно, имеет право на его поиск. Всеволод, у тебя есть претензии по поводу твоего так называемого похищения? Нет? Значит, и здесь полиции ловить нечего. В их ведении остаётся лишь задание Роману по старому делу. Но... – Янусов поднял указательный палец, призывая к вниманию, и все воззрились на него. – Но если она пожелает помочь нам в главном деле, а именно – в возвращении в наш мир младшего Воскобойникова, то милости просим.

– А вдруг он не захочет возвращаться? – неожиданно спросил Рамон.

– Ну, это вряд ли, – покачал головой Янусов. – Там, в том времени, идёт Гражданская война, большие шансы быть убитым... Здесь у него наверняка есть семья, дети... Кстати, вам удалось что-нибудь о них выяснить? – обратился он к телохранителям.

Те дружно отрицательно мотнули головами. Янусов развёл руками:

– Поэтому давайте исходить из того, что нам известно. Старый Воскобойников собирался ехать в Угорье. Там у него была усадьба... она, между прочим, и сейчас существует: в его доме, как я выяснил, давно уже школа...

– И что там было выяснять? – перебила Даша. – Мы с Севкой и Рамон в ней учились.

– Замечательно! А пока давайте протестируем новый видеохрон. Ведь он фактически новый, так, Всеволод?

– Так, – кивнул потомок йонов. – Новей некуда!

– Вот и попробуем заглянуть в то время, когда Григорий Емельяныч уже немного освоился в новом... то есть старом... мире.

– Вряд ли мы это увидим, – сказал Сева. – Они же торопились уехать.

Действительно, все попытки увидеть пополнившееся семейство Воскобойниковых не увенчались успехом. Видеохрон показывал пустую столовую, имевшую вид, будто её крепко встряхнули. Стулья валялись где попало, но стол удержали крепкие ноги – он лишь отъехал в сторону; тарелки с едой были перевёрнуты – какие-то на столе, какие-то на полу, вперемешку с обломками хрусталя...

В столовую заглянула на мгновение Софья. Схватилась за голову и тут же скрылась.

– Забыли ведь её, ёшки-матрёшки! – буркнула Даша и торопливо прикрыла рот рукой.

Янусов только головой покачал. После сеанса сказал:

– Выезжаем завтра в десять утра. Успевайте собраться. Машину поведёт Илья.

– А нам зачем сюда приезжать? – спросила Варя. – Вам всё равно через город ехать, нас на шоссе и подберёте.

– Меня возьмёт в машину капитан Дроздов, – сказал Рамон.

– А я... – начал было Сева, но Янусов остановил его движением руки:

– А ты останешься здесь с видеохроном. С ним тебе лучше не расставаться, а шастать по городу – не стоит... Бережёного Бог бережёт. Величко предупредит твою тётушку. Я понятно сказал? – Рамон и Сева молча кивнули. – Вот и ладненько.

Говорил Янусов мягко и дружелюбно, однако Варя и Даша (и наверняка Сева) видели, как время от времени над его плечами воздух словно уплотнялся, а в нём вспыхивали красные точки – глаза дракона.

– Да-а, этот Янусов – гамер^[8] ещё тот! – задумчиво произнесла Варя, глядя в окно автобуса на проплывающие мимо загородные сады благолепинцев. – Мягко стелет, да жёстко спать. Строит из себя всесильного, а сам, похоже, ноль без палочки. И фамилия подходящая.

– Ты имеешь в виду какое-то двуликое божество? Кажется, древнеримское. Я что-то читала...

– Да, был такой Янус двуликий. Правда, он добрый бог, а этот...

– Ничего, Варяш, разберёмся!

Глава 15,

в которой скульптор Хасанов покидает этот мир

Хасанов раздражённо отбросил стек, которым обрабатывал глиняный бюст казачьего полковника Цурканова, вгляделся в жёсткие черты его лица и со вздохом неудовлетворённости накрыл скульптуру полотняной накидкой.

Не получается!

Да, есть суровая непреклонность, даже некоторая нотка жестокости в рисунке профиля, в слегка выдающихся скулах, намекающих на присутствие восточной крови, в прищуре глаз, в складках возле носа, но Хасанову этого было мало. Источников образа Цурканова осталось ничтожное количество: две очень бледных групповых фотографии да чудом сохранившийся в областной библиотеке экземпляр казачьей газетки. И ещё – несколько народных баек. За годы прежней власти многие её функционеры постарались вытравить память о мятежном полковнике, но в результате оказалось, что это им не по силам. Те же байки красочно описывали мужественное поведение избранного председателя Комитета народной власти перед разъярёнными большевиками; они, байки, собственно, и подвигли Владимира Ильича на создание бюста. Причём заказа не было: влюбившись в героя, он делал скульптуру на свой страх и риск, надеясь предложить её администрации города, главой которой стал некто, по слухам, из казачьего сословия. Тем более что в этом году сто лет со дня гибели полковника.

Правда, в тех же байках о его смерти сказано очень туманно. Мол, явившись с членами Комитета в штаб большевиков, он застрелил их командира Симановского, именем которого потом назвали улицу, посёлок и район, а сам со своими спутниками закрылся в соседней комнате и обратился к Богу за помощью. Когда же большевики ворвались туда, в комнате никого не оказалось: Господь помог и вывел народных заботников из-под меча окаянных красных. Но, известно, фантазия у людей безгранична – в народных байках и сын последнего российского императора, царевич Алексей, остался жив и жил аж до 1956 года, и Василий Иванович Чапаев не утонул, так что судьба Цурканова осталась покрыта мраком. Как, между прочим, завеса времени укрыла и судьбу каравана беженцев от красного террора. Ушёл караван в степь и исчез – с той поры о нём ни слуху ни духу.

Но скульптора история беженцев не волновала – Хасанов был недоволен своей работой, потому что не получалось вложить в художественный образ героизм не офицера, участника Первой мировой войны, а – человека, не отступившего в самой безнадёжной ситуации. На войне смерть ходит по пятам и притупляет чувства, в мирной жизни смерть, заглянув в лицо, чувства обостряет. И вот это обострение Владимиру Ильичу в руки не давалось. А началось оно с недавнего неожиданного визита каких-то любопытных девчонок. Впрочем, слово «визит» тут некорректно: он ведь сам их пригласил в мастерскую. И начало положило не пребывание гостей в мастерской, а разговоры о зависти. Хасанов вдруг обнаружил, что с некоторых пор и сам стал завидовать успешности коллег, их популярности и, чего греха таить, гонорарам. Пожалуй, с того и поползла вниз его уверенность в своём таланте; он всё больше ощущал, что то светлое и радостно-яркое, что наполняло душу во время работы, постепенно теряет краски, становится раздражающе серым.

Девчонки своими вопросами открыли ему глаза на себя самого.

День неспешно стекал к вечеру. Пора было зажигать свет, но Хасанов решил пройтись, проветрить голову. Закрыв мастерскую, он направился в соседний переулок, протянувшийся на два квартала от Ейской до Реки. Раньше назывался переулком Интернационалистов в честь воинов-афганцев. Наверно, потому, что с ним соседствовали: в первом квартале гарнизонный Дом офицеров, а во втором – небольшая площадь Победы с мемориалом. Однако в 1997-м православная церковь отмечала 200-летие Святителя Иннокентия, впоследствии митрополита Московского, и городская власть, как водится, по желанию верующих трудящихся, переименовала переулок в его честь. В сквере возле Дома офицеров была установлена поясная скульптура Святителя, изваянная Владимиром Ильичом (источником, кстати, послужила единственная фотография уже старого митрополита).

Маршрут прогулки Хасанова не отличался изобретательностью. Скульптор шёл к Реке по одной стороне переулка, несколько минут проводил в беседке на набережной и возвращался по другой стороне до Святителя. Здесь он садился на одну из трёх скамеек, стоявших по бокам и с тыльной стороны памятника, и сидел в размышлениях иногда по целому часу.

Памятник ему нравился. Критики в своё время посчитали его большой творческой удачей Владимира Ильича. За неё он получил губернаторскую премию. С тех пор прошло двадцать лет, были и другие успешные работы, но с этой скульптурой у Хасанова сложились особые отношения. В трудные моменты творчества, да и просто жизни, он всегда приходил к Святителю, обращался к нему за советом и помощью, как к живому человеку, и не было случая, чтобы после такого свидания дела не шли на лад.

Сегодня он даже не пошёл к Реке, а сразу сел на скамейку с правой стороны памятника, поближе к руке Святителя, приподнятой для благословения. Посидел, складывая в уме обращение, – чтобы кратко и ясно, без двусмысленностей, сказать его высокопреосвященству о своей проблеме, попросить совета, а может быть, и помощи. Главная мысль: хочется ему представить современникам живого Цурканова, гражданина и человека. Чтобы нынешние люди, многие из которых ничего о нём и знать не знают, прониклись его высоким духом и полюбили, как полюбил он, скульптор Хасанов. А для этого ему надо преодолеть ту серость, что охватила душу.

Разговаривал Владимир Ильич с памятником, конечно, не вслух. Пускай рядом никого в этот час не было, тем не менее ему не хотелось, чтобы кто-нибудь случайно оказался свидетелем и подумал о нём как о психе. Он предполагал, что и в этот раз всё будет как обычно: он поделится со Святителем своими переживаниями, и тот подскажет нужный путь. Поэтому появление в сумеречном воздухе радужной арки, охватившей всю площадку вокруг памятника, стало для него полной неожиданностью. Арка переливалась не семью привычными цветами, а десятками, сотнями красочных нюансов, и, казалось, каждый из них издавал свой звук, слагавшийся в невыразимо сложную и прекрасную симфонию. Внутри арки клубились белоснежные кучевые облака, сквозь них, вернее, в прогалы между ними, появлялись и таяли какие-то картины – то леса, то желтеющие нивы, то отражающая небо гладь воды; сам Святитель словно парил в этих облаках, и его пальцы, сложенные в знак IС-ХС («Иисус Христос»), благословляли этот призрачный мир.

Владимир Ильич почувствовал, как внутри него что-то зашевелилось, раздвигая грудную клетку, и вдруг, подобно птице, расправляющей крылья, вырвалось наружу, увлекая его под арку, в сияющие кучевые облака.

«Неужели умираю?!» – успел подумать он и потерял сознание.

Арка схлопнулась, сияние погасло, и дотоле сумеречная темнота вокруг памятника стала непроглядной.

Случайными свидетелями происшествия оказались Варя Белова и Даша Антонова, возвращавшиеся домой.

Дойдя до переулка Святителя Иннокентия, они обратили внимание на странные переливы света возле памятника, а Варя внутренним слухом восприняла обращение скульптора к Святителю.

– Молится он, что ли? – спросила Даша. Она тоже что-то услышала.

Подруги остановились в нерешительности – подойти к Хасанову (вдруг ему нужна помощь?!) или пройти мимо? – и тут внезапно на сияющем фоне арки нарисовалась тень птицы. Она мгновенно выросла до размеров крупного лебедя и столь же стремительно уменьшилась, словно улетела вдаль. Девочки уловили отчаянную мысль Владимира Ильича: «Неужели умираю?!», и всё исчезло.

Когда они подбежали к памятнику, возле него никого не было. Бросились со всех ног к Дому художника, звали – без толку: Хасанов пропал без следа.

– Ну и что теперь делать?! Бежать в полицию? – расстроилась Даша.

– А что мы там скажем? – резонно возразила Варя. – Нас просто на смех поднимут.

– Вот ёшки-матрёшки! И помочь– то не можем!

– А ты заметила, Даш, как она похожа на ту, что мы видели возле театра?

– Может, и вправду та самая...

– Улетела и скульптора прихватила? – нервно засмеялась Варя.

– Может, и прихватила... Только вот куда она могла улететь?

Глава 16,

в которой три «глухаря» садятся в одно гнездо

Майор полиции Кузьма Петрович Владыкин по прозвищу Шериф, как обычно в послеобеденное время, развалившись на диване, наигрывал на гитаре свою любимую песню «Ах, деньги, деньги, где их раздобыть», когда-то сочинённую по его просьбе бывшим сотрудником Угорьевского отделения УВД, а ныне курсантом областной школы полиции Романом Величко. Внезапно его чуткое ухо уловило сразу два непривычных для Угорья звука автомобильных моторов. Один, от мощного японского внедорожника, точно указал, что машина свернула с улицы в соседний с полицией двор Угорьевской средней школы № 1 и там остановилась; второй, тоже от иномарки, легкового «фольксвагена», заглох у крыльца отделения, выходящего на улицу.

«Кого это к нам нелёгкая принесла? – лениво подумал майор, тем не менее не прерывая своего занятия. – В школе никого нет, кроме двух рабочих, занятых косметическим ремонтом классов. У нас – полный порядок: ни уголовщины, ни нарушений. Люди не пропадают, ничего не воруют, власть не ругают... Тоска зелёная! Так, наверное... случайные проезжие...»

Шериф, однако, ошибся и убедился в этом уже через минуту, когда дежурный лейтенант Егоров постучал в дверь кабинета.

– Товарищ майор, к нам гости из Благолепинска.

– Какие гости? – проворчал Владыкин, поднимаясь с дивана. – Проверяющие, что ли?

– Никак нет. Капитан Дроздов и курсант Величко. Наш Ромка, Рамон... – расплылся Егоров в улыбке. – Из школы полиции.

– Ну, коли с Ромкой... – Майор отложил гитару, огладил от лишних складок форменную рубашку, поправил погон и мазнул расчёской по редким волосам. – Пускай заходят. – И широко улыбнулся навстречу входящим. – Мы гостям завсегда рады. Егоров, организуй нам чаёк.

Дроздов представился и хотел сразу приступить к делу, но Владыкин остановил его:

– Всему своё время, капитан. Сейчас попьём чайку, а вечерком посидим у меня по-холостяцки. Заодно и поговорим о вашем деле. А курсанта, если не возражаешь, отпустим домой, к родимой матушке. Поди, заждалась, болезная!

– Она что, опять болеет? – вскинулся Рамон, но майор благодушным жестом остановил его:

– Не спеши, парень, делать выводы при отсутствии улик. Вчера Клава Степановна была жива-здорова. Даст Бог, нынче ничего не изменилось. Дуй домой!

Рамона, и верно, как ветром сдуло.

Офицеры пили чай, говорили о житейско-полицейских делах. Дроздов, как бы между прочим, рассказал о похищении Всеволода Дегтярёва, которое на поверку оказалось не похищением, а своеобразным призывом на помощь в весьма деликатном деле.

– Ишь ты, призыв на помощь! – ухмыльнулся Шериф. – Севку я знаю, головастый парень, далеко пойдёт... – на мгновение запнулся и закончил: – ...если не остановят.

И захохотал, довольный очень и очень «бородатой» шуткой.

Дроздов усмехнулся:

– Кстати, они со своим деликатным делом сюда приехали. Вон их внедорожник во дворе школы стоит. Хотят Воскобойникова-младшего вернуть в наш мир.

– Ишь ты! – снова заметил майор. – Ну, флаг им в руки. А почему в Благолепинске не вернули?

– Севкин аппарат, этот... видеохрон, тогда сгорел, а купец Воскобойников, который прадед, перед тем собирался бежать в Угорье и тут свои ценности прятать. Теперь Дегтярёв видеохрон восстановил, и группа поиска явилась сюда, потому что аппарат действует только на месте событий.

– Хотят двух зайцев одним выстрелом, – догадался Шериф. – И Воскобойникова вернуть, и клад найти. А ты, значит, должен держать их под контролем?

– По совместительству. Курсант Величко расследует дело об исчезновении в ваших краях некоего Чумакова, театрального режиссёра и поэта...

– Не было у нас такого, – заявил майор. – За всё время моей службы в Угорье никто не исчезал.

– Это случилось сто лет назад, во время Гражданской войны.

Владыкин удивлённо вскинул брови:

– И за каким, спрашивается, дьяволом нужно такую рухлядь ворошить?

– Школьное задание курсанту.

– А-а... И при чём тут мы?

– Дегтярёв и Величко на видеохроне воспроизвели допрос Чумакова как раз в этом доме. Даже больше – в этом кабинете.

– Да ну-у!.. Вот стервецы! Кто ж его допрашивал?

– Командир красногвардейский Янусов. Он потом был начальником районной милиции.

– Янусов? Слыхал о таком, – скривился майор. – Легенда Симановского района!

– Его правнук во главе спасателей Воскобойникова. Думается, он не столько собирается спасти, сколько поживиться на кладе.

Владыкин присвистнул и покрутил головой:

– Три «глухаря» в одном гнезде...

– Не понял, – нахмурился Дроздов.

– Ну как же! Исчезновение Чумакова и правнука купца и поиск клада.

– «Глухарь» – только дело Чумакова. И то под вопросом. Возможно, возвращение Воскобойникова и поиск сокровища пройдут по нулям, но всё равно – это не «глухари».

– Вам, областным, виднее, – ухмыльнулся майор. – Мы-то вообще не при делах.

А в школе тем временем разворачивались свои события. Команда Янусова столкнулась на лестнице со старенькой учительницей русского языка и литературы Марией Петровной.

– О, Дегтярёв, Антонова! – всплеснула руками старушка. – Что-то вы рановато пришли: до занятий ещё больше месяца.

Янусову она только кивнула, а до ребят ласково дотронулась. Они покраснели от радости и удовольствия.

– А это кто? – обратила учительница внимание на Варю. – Наша новая ученица?

– Нет, Мария Петровна, это моя подруга из Благолепинска, Варя Белова.

– А не внучка ли моей ученицы Аннушки Беловой?

– Да, это моя бабушка, – сказала Варя. – Неужели вы были и её учительницей?!

– Была, была... – закивала старушка.

– О-о, вы, наверно, в этой школе с самого первого дня? – вмешался Янусов. – Позвольте представиться: директор Благолепинского драмтеатра Янусов Владимир Николаевич. У меня к вам важный вопрос, уважаемая Мария Петровна. Вы помните, каким был дом до перестройки его в школьное здание?

– Разумеется, помню. Даже каким он был до пожара. Я тогда девчонкой была, а тут заседал городской совет. А зачем это вам?

– Я очень интересуюсь устройством купеческого дома. Это нужно для будущего спектакля про старое время.

– Так вы – Янусов? Был у нас начальник районной милиции...

– Это – мой прадед, – обронил Владимир Николаевич.

– Это же замечательно! – расплылась в улыбке старая учительница. – Я в Симановске кончала педучилище, а его сын, следовательно, ваш дед, читал у нас курс детской психологии. И даже пытался за мной ухаживать. Я тогда хорошенькая была! – Мария Петровна рассмеялась мелким дребезжащим смехом. – Ой, что же это я, совсем вас заговорила! Пойдёмте, мои дорогие, что помню – покажу. А ты, Севочка, почему всё время молчишь? – обратилась она на ходу к Дегтярёву. – Или не рад снова очутиться в родной школе? Я слышала, ты поступил в колледж?

– Поступил, – кивнул Сева. – Я с мамой хочу увидеться.

– Увидишься, увидишься, – поспешил отозваться Янусов. – Мы сейчас всё посмотрим и поедем к вам. Ведь гостиницы в Угорье нет?

– Почему же? Есть, – заступилась за родной городок учительница. – Правда, небольшая...

Рассказывая, Мария Петровна открывала гостям помещения школы. Собственно, смотреть было особенно нечего: классы как классы – результат капитального ремонта и перестройки купеческого интерьера. Пояснять, что где было раньше, она не пыталась, потому что и сама, должно быть, не знала. Возможно, с этим справился бы учитель истории, но все учителя были в отпусках, а Мария Петровна осталась следить за ремонтом школы, поскольку давно уже никуда не ездила по причине слабого здоровья и истощения жизненных сил. О себе она сообщила между делом, как бы на полях экскурсии.

Вдруг Сева остановился. Они как раз подошли к кабинету физики, который он знал как свои пять пальцев, потому что пропадал в нём всё свободное от уроков время. Он давно чувствовал в этом помещении какую-то особую атмосферу, хотя и не понимал почему. А сейчас осенило: тут же ничего не перестраивали, и прошлые события должны сохраниться лучше всего.

– Здесь, – сказал Сева Янусову.

– Ты уверен?

– Думаю, да.

– Мария Петровна, – обратился Янусов к учительнице, – нам необходимо будет провести в этом кабинете эксперимент для будущего спектакля. Вы позволите завтра с утра занять его на какое-то время?

– Да хоть сейчас, – охотно согласилась старушка.

– Мы бы рады и сейчас, но дорога была дальняя, все устали, а Севе надо с мамой повидаться. Так что позвольте откланяться. Всеволод, ты свободен до девяти утра. Береги аппарат.

Владыкин видел, как Дегтярёв куда-то убежал, а следом за ним из школы вышли четверо: мужчина, старая женщина и две юные девушки. Старая осталась на крыльце, девушки куда-то пошли пешком, а мужчина сел во внедорожник и уехал.

– Ишь ты! – удивился Владыкин, оглянувшись на капитана, стоявшего у него за плечом. – Янусов собственной персоной.

– Ты его знаешь?

– Доводилось...

– Куда они могли направиться?

– Ну. Севка и девчонки, ясное дело, по домам, а этот, скорей всего, в нашу гостиничку. Да можно вон у Петровны всё разузнать. Она, видать, с ними общалась. Прямой, так сказать, непосредственный свидетель.

У Марии Петровны они узнали главное. Учительница провела их прямиком к кабинету физики и объявила:

– Вот здесь завтра утром они собираются провести какой-то эксперимент для пользы театра.

– Знаем мы, какой эксперимент... – начал было майор, но Дроздов дёрнул его за рукав, и тот осёкся.

– Мария Петровна, а нет ли рядом помещения, откуда можно хотя бы краем глаза увидеть происходящее? – поинтересовался капитан.

– Помещение-то есть, но вы же не будете в щёлку подглядывать.

– Капитан, не суетись, – пророкотал Владыкин. – В каждом же классе – видеокамеры. Ты думаешь, ежели провинция, так уже и дремучий лес?

Учительница, как показалось Дроздову, немного испуганно взглянула на начальника полиции и вдруг задребезжала мелким старческим смехом. Капитан не удержался и тоже рассмеялся, легко и от души.

– Уел ты меня, майор, уел! И поделом, однако! Только один вопрос: они работают? А то у нас частенько эти камеры для виду висят.

– Я говорю: не суетись. Проверим. Если надо, наладим. Пошли в смотровую!

Глава 17,

в которой усадьба у Тихого омута принимает гостей

Рамон сел на свой старенький велосипед и направился сначала к бабушке Беловой, чтобы прихватить в поездку к Балагулам Варю, а затем – к Антоновым, за Дашей. Севка им пока что был без надобности.

Варя, к великой своей радости, легко связалась с Яковом Ивановичем. Он тоже обрадовался и позвал в гости, к Тихому омуту. Они с Сарой Ивановной только что вернулись из очередного добродельного похода и теперь отдыхали.

«А Иннокентия здесь нет, – с огорчением сообщил старший Балагул. – Они с Барбарой партизанам помогают».

«Каким партизанам?! – удивилась Варя. – Где-то идёт война?»

«Недавно развернулась. У соседей. Приедете – расскажу. А про партизан – это я так, к слову. С нечистью там сражаются! А вы давайте подъезжайте, чайку попьём, побеседуем. Мы-то с Сарой друг другу уже надоели».

«И что ты, Яков, выдумываешь? – вмешалась Сара Ивановна. – Не слушайте его, просто приезжайте. Будем очень рады».

Варя разговаривала с Балагулами в своё удовольствие, неспешно накручивая педали велосипеда. Даша с Рамоном ушли вперёд довольно далеко, но Варя не пыталась их догнать. Во-первых, из-за вот этого мысленного диалога: она была просто счастлива, что научилась управлять чтением чужих мыслей и выходить на связь с Балагулами по своему желанию. Как знать, думала она, может, потом наладится такое общение и с Дашей, и с Севкой. Во-вторых – и это было, пожалуй, даже важнее собственных успехов – не хотела мешать друзьям радоваться не часто выпадающей возможности побыть друг с другом наедине.

Понятное дело, ехали они не просто в гости к добрым волшебникам – Рамону требовалось разобраться с тайной побега и исчезновения Чумакова. Может, что-то и с белой птицей прояснится. А гостевание с чаепитием – это, как теперь говорится, приятный бонус.

«Бонус» оказался более чем приятным. Сара Ивановна не знала, куда молодых людей усадить, чем особенным угостить. Вкусняшек на столе было завались, чай на травах иных миров исходил необычайно изощрённым ароматом и наполнял организм светлой энергией, рассказы Балагулов о своих походах перемежались рассказами о событиях в Благолепинске...

В общем, всем было хорошо и весело.

На самом пике застолья явился медведь на задних лапах. В передних он нёс небольшой бочонок мёду. Зайдя в светлицу, поставил бочонок на стол и благодушно рыкнул, будто поздоровался. Ребята было испугались, но, видя добродушие зверя, успокоились и даже сказали «спасибо» за мёд. Медведь покивал всем лобастой головой, снова рыкнул, но немного иначе, вроде как попрощался, и вперевалку ушёл. А Даша с восторженным ужасом в душе вдруг осознала, что поняла, о чём рычал топтыгин.

– Яков Иванович, Сара Ивановна, неужели это возможно?! – вырвалось у неё.

Сара Ивановна утвердительно покивала, а Яков Иванович заговорил тоном лектора:

– Было время, Дашенька, когда люди и животные отлично понимали друг друга. Потому что были равноправны. Говорить на одном языке не говорили, а понимать понимали. Но человек увлёкся техникой, возомнил себя царём природы, а цари ведь редко когда понимают, что говорит, а тем более что думает народ. Был у вас сто лет назад такой учёный, который заявил: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша задача». Ну и начали брать, да так рьяно, что матушка-природа стала сопротивляться. Землетрясения, ураганы, цунами, потопы – это же всё её ответы на грабёж и покорение. Предупреждает она человека: опомнись, мол, пока не поздно! Ну а тем, которые на её стороне, начинает возвращать кое-что из прежних способностей в надежде, что они ей послужат защитой. Вы ведь на её стороне?

– Да, да, конечно! – с жаром откликнулись Варя и Даша.

– Потому и получаете от неё то, что она считает возможным и нужным.

– Но почему только мы с Варей, да ещё сразу так много? Рамон вон тоже на стороне природы, а никаких способностей не проявляет.

– У Рамона есть дар, которого вы никогда не получите. Он сочиняет песни, которые открывают в человеке самое хорошее...

– Сочинял! – Даша сказала с таким чувством, что Рамон покраснел и опустил голову.

Но Яков Иванович не стал его осуждать.

– Сочинение песен, стихов, музыки, Дашенька, создание картин и скульптур требует душевного настроя, которое называют вдохновением. Это не полёт по своему желанию, не понимание языка животных и не чтение мыслей. – На этих словах лица девочек полыхнули румянцем, а Рамон приободрился и взглянул на них даже с сочувствием. – Нашими способностями, которые сегодня кажутся необычайными, когда-то обладали все люди, и я очень надеюсь, что будут снова обладать. А талант – это что-то высокое, божественное и даётся далеко не каждому. Вот говорят: все люди талантливы, только не всякий это распознаёт в себе. Осмелюсь усомниться в точности первой части тезиса. Все люди обладают способностями – да, но способность – далеко не талант. А остальное – верно.

Варя поразилась, как чисто и гладко говорит Яков Иванович: в прошлом году его речь была совсем не такой.

Невидимка засмеялся:

– Учимся, Варенька, учимся. Правда, на ходу, наспех, добро времени требует, но всё-таки учимся...

Варя опять вспыхнула: она совсем забыла, что для Балагулов нет препятствий ни в домах, ни в головах. А Рамона упоминание о добре вернуло к главной цели приезда сюда, в усадьбу.

Он рассказал о событиях столетней давности, о побеге Чумакова.

– Вот я и подумал, Яков Иванович, не вашим ли голосом говорило кресло, не вы ли наставляли Феликса Чумакова, что делать и куда уходить? Вы были в это время здесь, в усадьбе?

– А что, – задорно, этак по-молодецки, спросил Балагул, – уж не арестовывать ли ты меня вздумал? Не в кандалы ли будешь заковывать? Интересно, как это у тебя получится!

– Да ну, скажете тоже! – сконфузился Рамон. – Это ж у меня учебное задание!

– Учебное не учебное, а полицейский чин закон соблюдать должон при любых условиях, – перешёл на свой прежний язык Яков Иванович. Не забыл и песню: – Ваша служба и опасна, и трудна...

– О-о, отец-то стихами заговорил, – восхитилась долгое время молчавшая Сара Ивановна. – Глядишь, и талант прорежется.

– Таланта нет, а способности имеются, – возгордился Яков Иванович.

– Так что с моим вопросом? – напомнил Рамон.

Но ответить старший Балагул не успел. На втором этаже грохнуло, будто что-то взорвалось, а спустя несколько секунд по лестнице сверху вниз простучали быстрые шаги и перед хозяйкой и гостями предстал Иннокентий Балагул в странном облачении: на рыжей голове блестящий шлем с гибкими усиками по кругу, серебристые ленты обвивают длиннополую рубаху до колен, выглядывающие из-под неё штаны тоже в лентах до щиколоток, на рукавах такие же ленты, высокие зашнурованные ботинки отсвечивают металлом.

– Батя, маманя, – сказал Кент в пространство, – Барбара подбита. Давайте спасать!

Глава 18,

в которой становится ясно, что любовь сильнее разрывной пули

Сара Ивановна первой сорвалась с места.

– Где она?!

– Там, – Кент показал за спину и вверх. – В моей комнате.

Толкаясь и мешая друг другу, все бросились наверх.

Барбара лежала на кровати. Одета она была так же, как и Кент, но рубаха на груди разорвана в клочья и пропитана кровью, золотые кудри разметались по подушке, покрыв её красными пятнами. Зато на лице – ни одного даже розового пятнышка: оно было белым до голубизны. Глаза девушки закрыты, дыхания не было.

Варя ойкнула и зажала рот обеими руками, Даша стиснула зубы и не издала ни звука. Рамон отвернулся.

Кент и Сара Ивановна начали раздевать девушку. Осторожно, боясь сделать ей больно.

– Юноша, – окликнул невидимка, и Рамон мгновенно повернулся. – Вам лучше выйти, а девочки, если хотят, могут остаться.

Рамон кивнул и вышел из комнаты.

– Мы, конечно, останемся, – сказала Даша.

– Может, нужна будет помощь, – добавила Варя.

– Спасибо, – сказала Сара Ивановна. – Принесите тёплой воды.

Девчонки побежали вниз и мигом вернулись с двумя кувшинами воды.

Балагулы уже раздели Барбару, и теперь она лежала на цветном лоскутном одеяле, вытянувшись в струнку. Рана на груди была ужасна: глубокая, рваная, словно внутри взорвалась небольшая граната.

– Так и есть, – не оборачиваясь, сказал Кент. – Элементали научились создавать разрывные пули.

– Электрические?! – ахнул Яков Иванович.

– Эфирные, – коротко уточнил Кент.

Он и Сара Ивановна колдовали над раной. Девочки не сомневались, что и Яков Иванович принимает в оживлении непосредственное участие. Они подошли поближе, чтобы своими глазами увидеть, как это происходит.

А происходило так.

Сара Ивановна и Кент производили руками непонятные плавные пассы над девушкой. Сначала тело Барбары стало прозрачным в области раны, так что обозначились все повреждения: раздробленные кости, порванные сосуды и органы. Те, что поглубже, были темнее. С них и начали восстановление.

Девочки не верили своим глазам, видя, как быстро соединяются ткани, обломки костей, сшиваются кровеносные сосуды... Вот вздрогнуло и сжалось сердце, а в следующую секунду стало ритмично сокращаться, и до того бледные нити и трубочки сосудов покраснели и начали пульсировать в такт сердцу. Кент наклонился к лицу девушки, прижался губами к её губам и сильно выдохнул. Лёгкие, казавшиеся двумя большими скукожившимися листьями, наполнились воздухом, и Барбара сама сделала первый выдох, затем вдох и дальше задышала тихо и спокойно.

К этому времени прозрачность тела затуманилась, как бы уплотнилась, рваная рана на груди затянулась розовой кожей, и девушка теперь просто спала. Кент бережно взял её на руки, Сара Ивановна быстро перестелила постель, и вместе они аккуратно уложили Барбару, укрыв байковым одеялом.

– Пусть спит, сил набирается, – шёпотом сказал Кент. – Идите вниз, а я переоденусь и тоже спущусь.

Вскоре все вместе снова сидели за столом. Кент набросился на еду, словно не ел несколько дней. Впрочем, так оно и оказалось. Утолив первый голод, Кент отодвинул тарелки.

– Понимаю: вы все ждёте подробностей, но особенно рассказывать нечего. В той России новый государь решил избавиться от элементалей – уж больно много их развелось за прошлое царствование...

– А что, там тоже есть Россия? – перебил Рамон. – И – царь?!

Кент посмотрел на него с жалостным недоумением, на помощь сыну пришёл невидимка:

– Там есть и Россия-матушка, и Германия, и Англия – это империи. И разные другие страны и народы. Америка – ваша ненавистница, Франция...

– А кто такие элементали? – подала голос Варя.

– Как вам сказать... Вроде как духи зла. Они разные. Зло разное, и они тоже разные.

– На драконов похожи? Сами дымные, а глаза – красные?

– И такие имеются, – подтвердил невидимка.

– В прошлое царствование их много развелось, – вздохнул Кент. – В людях, склонных к злобе, зависти, воровству и всякой другой гнили. С виду вроде бы человек, а внутри элементаль сидит, силу копит. Окружили прежнего царя, всё под себя подмяли, всюду править начали, законы для себя принимать, над народом изгаляться. Тёмные силы! Нечисть поганая!

– Ёшки-матрёшки! Как же с ними справиться-то? – с дрожью в голосе спросила Даша.

– А новый государь оказался неслабым. Подобрал себе дружину таких же, как он, молодцов с чистой душой, и погнали они поганых, невзирая на чины и звания. А там и народ поддержал. Ринулась погань тёмная к порталам, чтобы в другие миры уйти, вот нам и пришлось вступиться...

– А как же с Барбарой случилось такое?

– Случилось, – поник парень рыжей головой. – Элементали эти тоже не лыком шиты. Людей способных захватывают и руками ихними зло вершат.

– Не «ихними», – бормотнула Варя. – Так не говорят.

Бормотнула себе под нос, но Кент, конечно, услышал.

– Говорят не говорят, а нашёлся человек, который пули эфирные разрывные придумал. Потом он с нашей помощью разобрался, на кого сработал, да поздно было. Много наших погибло, да так, что я не смог их к жизни вернуть. Но Цурканова, командира, смог! – Кент встряхнул рыжей башкой. – И мы их всё равно прищучили! Благолепинск от нечисти уже очищен, и Угорье совсем было зачистили... да вот за Барбарой недоглядел...

И он опять опустил голову. Вихры у него на затылке взъерошились: наверно, отец утешил.

– Можно спросить? – по-школьному подняла руку Варя. – А что, в том мире и Угорье есть, и Благолепинск?

– Есть, есть, – отозвался невидимка. – Там всё есть, возможно, даже мы с вами. Конечно, не совсем такие же, но всё-таки...

– И можно с ними... то есть с нами... встретиться? – заранее радуясь такой возможности, спросила Даша.

– Можно, но нежелательно, – поднял голову Кент. – Опасно для жизни. И не только вашей.

– Кент, ты сказал, что командиром у вас Цурканов, – снова вмешалась Варя. – Он молодой? Сколько ему лет?

– Ну-у... на вид где-то под пятьдесят, а на самом деле не ведаю. Мне ведь тоже не восемнадцать. А чего спрашиваешь-то?

– Сто лет назад был в Благолепинске полковник казачий Цурканов.

– Да, я знаю, что он из казаков, но в голове его не копался. Там люди подолгу живут.

– Так он не там, а тут жил. Исчез неизвестно куда.

– Туда и исчез, – хохотнул невидимка. – Вместе с казаками, что от красных дьяволов убегали.

– Так всё-таки это ваша работа?!

– Наша с Сарой. Там по дороге на Угорье большой портал был, вот мы казачков в него и направили. Они даже не заметили, как в иной мир попали. Туда и порога-то почти что нет, а вот обратно – фигушки! – не перепрыгнешь. Да ведь они и не собирались обратно, осели и живут. Станица у них Ново-Благолепинская.

– Наш отряд в основном из тех казаков. И Цурканов там главой сельского совета был.

– А может, это внук того Цурканова, – подала голос Даша. – Или даже правнук.

– Не знаю.

– А Чумакова среди вас не было? – спросил долго молчавший Рамон. – Феликса Петровича или его потомка?

– Чумакова? – Кент наморщил лоб. – Нет, не припомню...

Кент хотел сказать что-то ещё, но отец перебил:

– А как же ты Барбару вынес? Где силы столько взял? Оттуда порог-от высоконький! Мы его без груза легко переступаем, а с Барбарой на руках...

– Понизил я порог, батя. Бомбой эфирной.

– М-да-а... Это ж сколько времени он будет восстанавливаться?!

– Не думал я об этом. Барбару надо было спасать.

– Ну, это само собой... Только бы элементали про портал не прознали. Их там, недобитых, много ещё осталось?

– Хватает...

Мать погладила сына по плечу:

– Восстановим мы, сынок, портал. С Барбарой-то – это запросто!

Словно услышав своё имя, Барбара позвала слабым голосом:

– Кеша, ты где?

Кент вихрем сорвался с места и умчался наверх.

– Любовь у них, однако, – вздохнул Яков Иванович. – Она сильнее пули! Даже эфирной!

– Яков Иваныч, – снова вспомнил, зачем приехал, Рамон, – всё же ответьте конкретно на мой вопрос. Я – про Чумакова. Это вы его увели?

– И не только Чумакова, – отозвался невидимка. – Все ушли. А красным я пыль в глаза пустил. Вроде как ослепил на время.

– Вы можете подтвердить это капитану полиции Дроздову, который со мной из Благолепинска приехал?

– А чего ж не подтвердить? Мы, Балагулы, правды никогда не скрываем.

– Спасибо, Яков Иваныч! – обрадовался Рамон. – Это у меня в школе полиции первое задание. Дорасследование старого-престарого дела.

– Значит, всё ж таки будешь полицейским? И песни насовсем забросил?

– Да кому они нужны, мои песни?! – махнул рукой Рамон и встал. – Ну что, поехали домой?

Девочки тоже поднялись:

– Да уж, хватило нам сегодня необычного, – сказала Даша.

Но она ошиблась.

Глава 19,

в которой элементали идут на прорыв

Барбара уже оделась в чистое белье и платье, подобранные Сарой Ивановной, и готова была спуститься вниз, когда солнечный лес за балконной дверью вдруг начал быстро чернеть. Казалось, его деревья и кусты окутывают тёмно-серые вихри, которые то слепляются, то разлетаются клочьями, чтобы через мгновение снова слиться в тяжёлую тучу. И туча эта росла и приближалась.

– Похоже, сынок, ты своей бомбой слишком снизил порог, – сказала Сара Ивановна, с тревогой глядя на эту картину. – Нечисть прознала!

Кент и Барбара переглянулись.

– Так они любой порог одолеют, – сказала девушка. – И я не уверена, что нашей силы хватит, чтобы их остановить.

– Ты ж злая ведьма, – усмехнулся Кент. – Духи зла в твоём ведении.

– Я уж и не знаю, по какому ведомству прохожу, – в тон ему ответила Барбара. – С вами поведёшься – добра наберёшься.

– Что ж вы стоите?! – неожиданно объявился Яков Иванович, неизвестно где бывший до этого времени. – Окна, двери запечатывайте! Барбара, заклинания свои не забыла? Работать надо, работать, а не лясы точить! Запереть их в усадьбе! В доме запереть!

Кент и Барбара бросились вниз.

– Они же всё тут порушат, – попыталась возразить Сара Ивановна.

– Восстановим! А ежели прорвутся, они порушат весь этот мир. Он же перед ними беззащитен! Иди вниз, помогай!

– А ты?

– Я их пропущу и закрою портал. Всю свою силушку брошу. Дымоход оставьте мне на выход.

Сара Ивановна торопливо спустилась на первый этаж. Там Кент и Барбара метались от окна к окну, от двери к двери, запечатывая их заклинаниями и магическими пассами. Растерянные Даша, Варя и Рамон стояли у входных дверей, не зная, что делать. Сара Ивановна махнула им – кыш во двор! – и начала укреплять стены.

Ребята выскочили из дома. Вокруг усадьбы невозмутимо стоял знакомый лес. По широкому двору бродили куры и индюки, из хлева доносилось свиное хрюканье, в конюшне коротко проржала лошадь, ей в ответ столь же коротко мыкнула корова из стайки. В общем, в мире царила полная идиллия, в совершеннейшем контрасте с которой была нервная поспешная суетня Балагулов и Барбары.

Неожиданно из дома вылетел тёмно-серый, почти чёрный вихрь, за ним другой, а потом выбежали Сара Ивановна, Кент и Барбара. Они захлопнули двери и торопливо выполнили над ними магические пассы. Вырвавшиеся вихри, действительно очень похожие на змей-драконов, пытались помешать наложению запоров, цеплялись когтями за руки, но Барбара ударила по ним похожим на иероглиф сложным рисунком, начертанным в воздухе. Один вихрь распался на клочья и рассеялся; второй с пронзительным до боли в ушах свистом умчался по дороге в город.

А внутри дома бушевало нечто могучее и свирепое. Дом шатало из стороны в сторону; казалось, ещё немного, и брёвна, из которых сложены стены, рассыплются, как карандаши из коробки, и неведомая сила, вырвавшись на свободу, начнёт крушить всех и вся. Однако старая постройка пока что держалась крепко.

– Если они такие сильные, как же с ними воевать? Как побеждать? – спросила Варя Сару Ивановну, присевшую на скамью у забора.

– И что делать с теми, которые в доме? – добавила Даша.

– Это вон у наших партизан спрашивайте.

Кент и Барбара спустились с высокого крыльца.

– А где батя? – спросил Кент у матери.

– В доме остался. Вздумал портал закрыть. Только справится ли?

– Батя справится, – уверенно сказал Кент.

– Спасибо за веру в старшее поколение, – откуда-то сверху раздался иронический голос. – Зато вы не справились. Признавайтесь, сколько нечисти упустили?

– Двух, – виновато ответил Кент. – Не успели мы в боевой комплект переодеться. Но одного Барбара развеяла. Ты где, батя?

– На крыше он, – сказала Сара Ивановна. – На трубе сидит.

– Да что он, этот упущенный, в одиночку сделает? – махнул рукой Кент.

– Ты на свой промах не маши, – сердито сказал невидимка. – Почему второй не развеялся?

– Слишком сильным оказался, – виновато ответила Барбара. – Или я ещё слабая.

– Во-от, слишком сильный! Знаете же, что они тёмной энергией питаются. Зарядится беглец от кого-нибудь, да ещё, глядишь, размножится, ох и натворит бед. Ловить его надо и развеивать, пока не поздно.

Всё время разговора дом трясло то сильнее, то слабее, но – без перерыва.

– Слезай сюда, отец, – позвала Сара Ивановна. – Я, вон, слышу, как у тебя зубы стучат. То ли от тряски, то ли от страху.

Девчонки переглянулись с Барбарой и покатились со смеху. Хихикнул Рамон, хмыкнул Кент, даже Сара Ивановна не удержалась от улыбки.

– Вольнó молодым над стариком смеяться, – ворчливо сказал невидимка уже где-то рядом.

– Ну какой же ты у меня старик? – Сара Ивановна обняла одной рукой невидимку. Она явно его видела. – За тобой никакие молодые не угонятся.

Но Яков Иванович был категоричен:

– Нечисть надо поймать! Без разговоров! Изничтожить!

– А с этой, что в доме, как быть? – спросила Барбара. – Её нам не развеять.

– А и не надо. Отправим туда, где нечисти полагается быть. Подключайтесь! Вы мне только силы свои отдайте, а куда их направить – я сам решу.

Сара Ивановна, Кент и Барбара встали в одну линию, взялись за руки. Крайние подняли свободные руки, и на кончиках пальцев заплясали огненные разряды. Перед ними разлилось зелёное свечение, видимое даже при дневном свете, в этом сиянии постепенно проявилась фигура коренастого мужчины, с ног до лохматой головы облепленная хризантемами электрических разрядов.

– Ха инкварт гориккан плонг! – выкрикнул мужчина и выбросил перед собой обе руки.

– Ха инкварт гориккан плонг! – повторили Сара Ивановна, Кент и Барбара и тоже устремили руки по направлению к дому.

Зелёное сияние заклубилось, сгустилось, двинулось вперёд и через несколько мгновений окутало строение. Дом пошатнулся, застонал и начал погружаться в землю. Изнутри послышались оглушительный свист и вой. С каждой секундой погружение ускорялось. Вот уже на поверхности осталась крыша... вот лишь труба... Земля тяжело вздохнула и сомкнулась над обречённым строением.

Но за мгновение до этого девочки увидели, как над ним воспарила невесть откуда взявшаяся большая белая птица. Воспарила и растаяла.

Осталось совершенно ровное и чистое место.

Зелёное марево рассеялось. С ним исчез и мужчина.

– Это был Яков Иванович? – спросила Варя, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Никто и не ответил.

Глава 20,

в которой Сева пытается вернуть Воскобойникова

В девять утра Дроздов и Владыкин уже сидели в школьной смотровой перед монитором, на котором хорошо просматривался интерьер кабинета физики. Мария Петровна была предупреждена о неразглашении кому-либо информации об их секретной миссии.

Чуть позже появились Янусов и Сева. Потомок йонов выбрал место в углу, где, по его мнению, они были бы наименее заметны, и снова строго-настрого предупредил: после включения видеохрона не двигаться и не разговаривать даже шёпотом. Учебные столы и стулья были предварительно составлены у стен, чтобы освободить середину комнаты.

Сева довольно долго возился с настройкой. Тем не менее скоро в кабинете физики обрисовалась гостиная в доме Воскобойникова, освещённая трёхсвечовым канделябром, стоящим на большом овальном столе. Угол с наблюдателями прикрывало фортепьяно.

Какое-то время гостиная была пуста, правда откуда-то доносились голоса, и это вселяло надежду, что операция не пройдёт впустую.

В смотровой тоже царило напряжение. Когда вместо кабинета физики глазам полицейских явилась купеческая гостиная, Дроздов ахнул про себя, а Шериф засопел и осторожно кашлянул, прикрыв рот ладонью: вовремя вспомнил Севкино предупреждение.

Ожидание затягивалось. Янусов было заёрзал нетерпеливо, но Сева оглянулся, и он притих. Спустя мгновение портьера на двери была откинута решительной рукой, и один за другим в гостиной появились все Воскобойниковы, продолжая начатый ранее разговор. Старший нёс в руке большой кожаный саквояж, больше похожий на пузатый чемодан.

– ...что ты нам рассказал, друг мой ситный, – сказки для наивных людей, – говорил седобородый Евграф Васильевич, ставя саквояж на стол. – Спасибо, всю дорогу развлекал, а мы уши развешивали...

– Ну как же, Евграф Васильевич, – сказал Григорий Емельянович. Он шёл сразу за прадедом, – какие сказки? Вы же видели, откуда я появился.

– Видели, – подтвердила Олимпиада Прокопьевна, усаживаясь на диванчик вместе с Пантелеем. – И откуда, и как. Демон ты огненный! Прельститель окаянный!

– Престидижитатор он, – заявил Пантелей и на удивлённо-вопросительный взгляд отца пояснил: – Фокусник, манипулятор. Циркач! Светом и громом обставил своё появление, а на самом деле – просто охотник за чужими сокровищами. Их, охочих, сейчас развелось в России, как блох на уличной собаке.

– Я же не скрываю, что приехал в Благолепинск искать наследство, – Григорий по-прежнему обращался к старому Воскобойникову. – Мне отец, ваш внук, про него рассказывал. И бабушка Соня, вдова Пантелея, – он кивнул в сторону своего деда, который лет на двадцать был его моложе, – тоже. Они ещё говорили, что исчезли вы бесследно, я потому и кинулся в ваше время, чтобы след не потерять. А свет и гром – к ним я не причастен никоим образом.

– Матушка, ты слышала, он Софью вдовой назвал? – обиделся Пантелей. – Похоронил уже меня, сволочь!

– Сиди! – удержала Олимпиада Прокопьевна сына, пытавшегося вскочить. – Отец разберётся.

– Ну ладно, допустим, увидишь ты наследство, оно тут, – старый Воскобойников похлопал саквояж по кожаному боку и хитровато прищурился, – а как думаешь вернуться в своё время?

– Честно говоря, понятия не имею. Вообще-то раз уж я здесь с вами, то, наверно, могу и не возвращаться. С женой я в разводе, дочь выскочила замуж, не спросясь, так что я один, аки перст. Глядишь, чем-нибудь вам помогу, тем более что всем вам угрожает опасность.

– Э-э, мил человек, вот ты себя и выдал. Остаться с нами решил – до удобного случая. Панька, вяжи мошенника!

Пантелей мгновенно вскочил и заломил Григорию руки за спину.

– Мамань, давай свой платок!

Олимпиада Прокопьевна сдёрнула с плеч большой печатный плат и помогла сыну связать Григория. Тот вообще-то не сопротивлялся. Только сказал:

– Глупость вы совершаете. Большевики победят и всех богатых вырежут под корень. Бежать надо. В Америку. Там – злейшие враги большевиков!

– Врёт он всё, батя! – сказал Пантелей, усаживая Григория на стул в углу гостиной. – Дутовские казаки краснопузых погонят в хвост и гриву. Чехословаки железную дорогу захватили – так что садись и езжай до океана. А там, ежели захочется, – на пароход и – ту-ту-у! Только нас и видели! Хоть в Америку, хоть в Австралию.

– Чего ж бежать, ежели красной сволочи жить недолго? – возразил Евграф Васильевич. – Мы – русские, наша земля – тута и нигде больше. – Он погладил бок саквояжа. – Ладно. Оставим себе на прожитие, остатнее до лучших времён спрячем. Да так, чтоб никто не докопался. Знаю я, где надёжно.

Воскобойников открыл саквояж, выложил на стол два объёмистых кошеля-«лопатника», снова защёлкнул замки.

– Вы тут посторожите нашего «родственничка», а я съезжу схороню, как задумано.

– Бать, может, его тоже схоронить? – кивнул Пантелей на Григория.

– Нет! Мы – не убивцы! Пущай живёт! Поймёт, что ничего не обломится, и пойдёт своей дорогой.

Воскобойников ухватил саквояж и вышел.

– Матушка, не пора ли перекусить? – Пантелей с хрустом потянулся. – С утра ни крошки во рту. Да и наливочка бы не помешала.

– Пойдём, сына, в столовую, пойдём, родной, там ужо всё накрыто.

Пантелей проверил, хорошо ли связан родственник, и они ушли. Григорий Емельянович остался сидеть на стуле. Немного погодя он огляделся и начал крутить руками, стараясь освободиться. Вскоре ему удалось ослабить узел на запястьях, а ещё через полминуты свёрнутый в жгут платок был уже у него в руках. Воскобойников отбросил его и вдруг шагнул к фортепьяно.

– Владимир Николаевич! – позвал он. – Вы тут? Я вас чувствую.

Над верхней крышкой инструмента проявились две головы – Янусова и Севы.

– Как я рад вас видеть! – воскликнул Григорий. – Вы здесь с самого начала? – Янусов кивнул. – Значит, знаете, в какой переплёт я попал. И не представляю, как из него выпутаться.

– Вернуться хотите? – спросил Сева.

– А это возможно?

– Надо пробовать.

Воскобойников осторожно протянул руку над крышкой фортепьяно в сторону спасателей. Пальцы засветились, обросли искрами. Рука отдёрнулась сама.

– Пожалуй, это будет непросто, – сказал Григорий, дуя на пальцы. – Жжётся. К тому же я даже не предполагаю, где прадед спрячет наследство, а ни с чем возвращаться – как-то некомфортно.

– О каком комфорте вы говорите?! – воскликнул Сева. – Оставаться смертельно опасно! Скажите им об этом!

– Пытался – не верят! А вы их не спасёте?!

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – сердито сказал Владимир Николаевич.

– Что? – не понял Григорий Емельянович.

– «Золотой телёнок», – пояснил Янусов. – Классика!

Неожиданно портьера на двери отпахнулась и появился Пантелей с револьвером в руке:

– Так-так-так... У моего «внука» есть сообщники!..

Он поднял револьвер, но выстрелил или нет, осталось неизвестно: Сева нажал на выключатель.

В смотровой Шериф шумно вздохнул и вытер платком потное лицо.

– Ну, Севка! Ну, Самоделкин! Какое кино сварганил!

Дроздов откинулся на спинку стула, помолчал. Потом вздохнул:

– Даже не знаю, как дальше быть. Давай обсудим ситуацию.

– А чего тут обсуждать? – ухмыльнулся майор. – Миссия Воскобойникова... нынешнего Воскобойникова... невыполнима. Прадед спрятал ценности неизвестно где, и ему вряд ли расскажут. Счастье будет, если этот мóлодец его не замочит. А то шлёпнут и где-нибудь у нас под боком закопают. Хотя бы тут, под окнами школы. Кто в то время стал бы разбираться?!

– Не исключено. Красногвардейцы тогда в Угорье действительно расстреляли жену и сына Воскобойникова. Про нашего попаданца сведений нет. Возможно, не взяли. Куда он подевался – не знаем. Старика оставили в живых, видимо, чтобы выпытать, где ценности. А он из-под замка тоже исчез неизвестно куда. И что получается? Получается, майор, уравнение с двумя неизвестными.

– Ты мне высшую математику не припутывай. Я же говорил: три «глухаря». Мозги включать надобно, наши, полицейские.

– Дегтярёвские тоже пригодятся, – заметил Дроздов.

– Дегтярёвские? А-а, Севкины. Да уж, без него не обойтись. Вон Янусов с ним совещается.

В кабинете физики действительно шло импровизированное совещание.

– Рисковать Григорию нельзя, да он, мне кажется, и не будет, – сказал Сева.

– О чём говоришь! Ему же и так не доверяли, а теперь и подавно.

– Да нет, наоборот. Наше исчезновение из комнаты как раз и будет для Пантелея доказательством, что Григорий говорит правду. Поверить, конечно, трудно, однако придётся. И он должен им сказать, что красные расстреляют Пантелея и его мать.

– Это факт?

– Рамон, то есть Роман, говорит, что узнал из следственного дела.

– А что – про старика? Про драгоценности?

– Про это – ничего! Да и что вам-то за дело до драгоценностей? Это наследство Григория Емельяновича.

– Я сам знаю, до чего у меня есть дело, а до чего – нет! – отрезал Янусов.

И тут вдруг Сева увидел, как из нагрудного кармана его летней рубашки выглянула круглая дымчато-серая голова с ярко-красными глазами. Выглянула, пропала, снова выглянула.

«Сказать или нет? – подумал он. – Если сказать – Янусов может потребовать объяснений, что, да как, да почему, и ещё неизвестно, во что это выльется. Во всяком случае, кому-то будет очень неприятно...»

И тут он почувствовал, как у него самого что-то зашевелилось в левой стороне груди, возле сердца. Сева скосил глаза и обнаружил полупрозрачное белое перо с чёрной оторочкой, высунувшееся из-за края футболки. «Этого только не хватало!» – испугался он. Перевёл взгляд на Янусова и понял, что красные глаза направлены именно на перо. Но ещё больше испугало и удивило его то, что Владимир Николаевич глянул на карман и, похоже, тоже увидел своего дракончика.

Неужели Янусов – наш?! В смысле такой же потомок древних, только другого склада. Типа два брата – Авель и Каин. И душа его тоже генерирует, но не белых птиц, а серых драконов. Тёмную энергию! Мгновенно вспомнился большой дракон, погнавшийся за белой птицей из развалин театра, а Янусов-то – директор театра! Не он ли создатель того дракона? Думали, что хозяин, а он – создатель! Если да, то что теперь делать ему, Севе, со своей пернатой? Как её спрятать, пока не случилось беды?

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Севы. И кто знает, может быть, повлияли они, может, по какой другой причине, но и голова с огненными глазами, и белое перо с чёрной оторочкой одновременно скрылись под рубашками. А Сева и Янусов также одновременно облегчённо вздохнули и переглянулись.

– Я засёк время отключения, – сказал Янусов.

– Зачем? – удивился Сева. – Настраиваться надо по их часам.

– Я по ним и засёк. Ты не заметил часы на камине? Они показывали пять часов двадцать минут. Судя по темноте за окнами, там был вечер. Это может пригодиться?

– Может. Если всё-таки решим выходить на связь, это будет реперная точка.

– Какая точка?! – не понял Владимир Николаевич.

– Ну, иначе сказать – опорная. Дату мы знаем, а по часам можно ориентироваться в сутках. Давайте только договоримся, что делать дальше. Из чего исходить, на какое время настраиваться. И стоит ли вообще настраиваться?

– По-моему, выбор у нас небольшой. Наш Воскобойников после этого, – Янусов кивнул на пространство кабинета, – либо жив и пользуется доверием своих предков, либо они ему по-прежнему не верят с соответствующими последствиями. Для последнего у них есть основания: Пантелей же объявил его циркачом-манипулятором.

– Ишь ты, Янусов, каков! – восхитился в смотровой Владыкин. – Ему надо не театром руководить, а в уголовке служить. Такой аналитик пропадает!

– Без Балагулов, по-моему, нам не обойтись, – подумав, сказал Сева.

– Кто такие? – спросил Владимир Николаевич. – И почему без них не обойтись

– Они могут всё! Они – маги и волшебники.

– Я в эту чушь не верю!

– А в видеохрон поверили?

– Это наука и техника, а магия – антинаучна!

– Может быть, и так, но она действует.

– В магию не поверю, пока не увижу собственными глазами, – стоял на своем директор театра. И тут же добавил: – Впрочем, и тогда не поверю.

– Можете не верить, дело ваше. Между прочим, в вашем доме нечистью пахло.

– Какой ещё нечистью?! Что ты мелешь?! – взорвался Янусов. – Крысами, что ли?!

Сева так внимательно посмотрел на него, что тот неожиданно для самого себя смутился:

– Извини. Но, согласись, твои слова тоже выходят за рамки.

– Проехали. Но вопрос остаётся: мы будем пробовать вернуть Воскобойникова через видеохрон?

– А гарантии безопасности? Прошлый раз отделались травмами. Нам нужен ещё и летальный исход?

– Вот поэтому повторяю, – с нажимом сказал Сева, – без Балагулов не обойтись.

Внезапно в кабинете резко потемнело. Янусов и Сева одновременно взглянули на окно. За двойными стёклами клубилось что-то тёмно-серое, почти чёрное, красными проблесками напоминающее упавшую с небес тучу, насыщенную электричеством. И клубоворот этот вдруг сопроводился пронзительным свистом, от которого заложило уши.

– Закрой глаза и не двигайся, что бы ни случилось, – резко сказал Янусов и осторожно двинулся к окну.

– Это опасно! – сдавленным, как от испуга, голосом просипел Сева.

– Делай, что сказано! – рявкнул директор театра.

Владыкин и Дроздов, сидя у монитора, видели, как он оглянулся, наверное, чтобы убедиться в выполнении команды, потом дотянулся до форточки и распахнул её. Свист прекратился, чёрное нечто немедленно начало втягиваться в кабинет, по спирали с головы до ног обволакивая человека. Вот уже Янусов весь скрылся под косматыми клубами непонятной сущности, однако стоял не двигаясь, пока вся «туча» не вползла внутрь помещения. А затем полицейские не поверили своим глазам: сущность истаяла, словно впиталась в человека. В кабинете посветлело, и за окном всё стало по-прежнему. И Янусов стоял, опершись руками о подоконник. Только теперь директор театра был абсолютно чёрным.

Владыкин и Дроздов затаили дыхание, словно могли случайно помешать происходившему в кабинете физики.

Постояв ещё секунд пять-шесть, Янусов повернулся.

– Мама моя Россия! – дружно сказали полицейские офицеры, увидев, как сверкнули красным светом огромные, в пол-лица, глаза ещё недавно обычного человека. Они не усомнились, что он перестал быть обычным. А вот каким стал – вопрос, на который, без сомнения, придётся отвечать. И чем скорее, тем лучше.

Между тем красные глаза погасли, и Янусов принял свой прежний вид – интеллигентного человека средних лет в летней цветной рубашке и белых брюках.

Он легко подошёл к столу, за которым, зажмурившись, сидел Сева.

– Всё, мой друг, можно смотреть, – мягко, почти ласково сказал Янусов.

Он дотронулся до плеча Севы, и того передёрнуло, как от удара током.

Глава 21,

в которой элементаль наводит шороху

Ребята вернулись в город около трёх часов дня. Пока ехали по дубовой аллее, коротко поговорили об ушедшем под землю доме Балагулов.

– Где они теперь жить-то будут? – жалея обездоленных друзей, сказала Даша.

– Не боись! Новый дом выстроят, – бодро откликнулся Рамон. – Лучше прежнего!

– А пока построят? Это ж дело не одного дня, ёшки-матрёшки!.. – вздохнула горестно Даша. – А ты, Варяш, чего молчишь?

– Я подслушиваю, что на усадьбе творится, – улыбнулась Варя. – Там уже работа вовсю кипит!

– Ну и свиньи же мы! – воскликнула Даша. – Чаю напились, вкусняшек наелись, а чтобы помочь – нас и нету!

– Мы же предлагали, – попытался оправдаться Рамон. – Нас отставили!

– Всё равно надо было остаться! Так ведь, Варь?

– Нет, – неожиданно не согласилась с подругой Варя. – Мы бы мешали, зверей пугали. Им там весь лес помогает. Я слышу, как Яков Иваныч медведями командует.

– Ну-у... если медведями... то ладно.

На въезде в город они расстались. Варя с Рамоном покатили дальше, а Даша неожиданно обнаружила, что двери маминого магазинчика «Тодасё» стоят нараспашку. Прислонив велосипед к стене, она вошла в торговый зал и ужаснулась. По стеллажам и полкам словно прошёл ураган: фасованные товары разбросаны, упаковки разодраны, развесные продукты рассыпаны и перемешаны, хозяйственные изделия свалены в безобразную кучу...

Даша рванулась в подсобку – картина там была ничуть не лучше – и выскочила на заднее крыльцо.

То, что открылось её глазам, могло показаться невероятным, но Даша уже насмотрелась всего в усадьбе Балагулов – так что удивляться просто устала.

Посреди двора на траве спиной друг к другу сидели два парня в дешёвых спортивных костюмах, очень похожие на хулиганов или мелких гопников. Их лица были мокры от пота и измучены, глаза смотрели затравленно. Вокруг них чинно и неторопливо вышагивали не меньше десятка крупных петухов в боевой раскраске, среди которых важностью и горделивостью выделялся не кто иной, как Пётр Иваныч. Это он руководил петушиной гвардией, периодически меняя направление движения и по-командирски вскрикивая, если парни делали что-либо, на его взгляд, подозрительное. На команды следовала немедленная реакция: петухи поворачивались головой к парням, растопыривали крылья и начинали отбрасывать лапами землю. Если виновники тревоги замирали, Пётр Иваныч давал «отбой», и движение по кругу продолжалось.

Чуть подальше от них сосредоточились другие обитатели хозяйственного двора. Куры собрались мелкими группами по три-четыре штуки и вполголоса обсуждали происходящее; между ними шныряли цыплята-подростки, норовя то и дело пронырнуть внутрь круга и моментально получая за наглость подзатыльники от взрослых; три кабанчика лежали поодаль и, казалось, дремали, однако, стоило Петру Иванычу подать сигнал тревоги, они мгновенно вскакивали и принимали какое-то подобие боевой стойки, а после «отбоя» тут же снова падали на бок.

Всю эту картину Даша ухватила одним цепким взглядом, но волновало её главное: где родители?!

Парни, хоть и походили на хулиганов, вряд ли могли учинить такой раскардаш в магазине; скорее всего, они хотели чем-нибудь поживиться в случившемся беспорядке, но кто тогда устроил погром и что так напугало мародёров? Не показательное же боевое шоу петухов и прочей домашней живности?

А что, если тут побывал элементаль, сбежавший от Балагулов? Но духу зла вряд ли нужны макароны, крупы и соленья с маринадами – он питается тёмной энергией. Может быть, решил, что любой торговец переполнен ею по определению и будет рад добровольно поделиться? А не найдя нужного у тёти Тани, то бишь Дашиной мамы, устроил дебош, под который попали и горе-гопники? Тогда понятны ужас и безысходность в их глазах: элементаль наверняка высосал из них до капли всю их внутреннюю черноту, лишив сил и возможности сопротивляться даже петухам и поросятам.

Но куда подевался сам элементаль и где всё-таки папка и мама?! Где их искать, кого позвать на помощь?

Господи, всплеснула Даша руками, ну конечно, она ведь может позвать того же дядю Ваню Коробейникова, благо он живёт неподалёку. Лишь бы не ушёл на свою любимую рыбалку!

К счастью, дядя Ваня оказался дома, чинил на саке порванную сетку. Даша взахлёб рассказала ему, что творится у них во дворе. Коробейников поискал глазами подходящее орудие, подхватил толстую палку, но Даша остановила его:

– Не-е, дядь Ваня, этим только мародёров напугаешь! А на элементаля, ёшки-матрёшки, надо что-то другое!

– Элементаля?! – удивился Коробейников. – Это что за зверь?

– Ну, вроде духа или дракона. Он не из нашего мира.

– Ты чего несёшь, Дарья?! Какой такой дух-дракон?! Из какого такого мира ненашего?!

– Потом объясню.

Даша задумалась, вспоминая рисунок заклинания, которым Барбара рассеяла одного элементаля. Попробовала сама – не получалось!

– Ну, чего тормозишь?! – начал сердиться Коробейников. – У меня есть ружьё. Старая переломка. И патроны с дробью. А может, полицию кликнуть? Власть как-никак...

– Нет, ружьё вряд ли поможет. Это всё равно, что в облако стрелять. Да и от полиции толку мало, – вздохнула Даша. – Она, скорее, элементаля не отпугнёт, а притянет. Ладно, пошли так. Думаю, у нас с вами тёмной энергии не очень-то много.

– Ничего не понял! – мотнул головой Иван и перехватил палку поудобней. – Ну да ладно, пошли!

Проникли они во двор усадьбы так же, через магазин. Коробейников, проходя через руины торгового зала, только головой покрутил и ничего не сказал.

Картина во дворе изменилась. Парни немного очухались и попытались сбежать. Но не тут-то было! Путь к отступлению преградила разношёрстная и разнопёрая «армия» Петра Иваныча.

Сам Пётр Иваныч что-то орал на непонятном языке, посылая подчинённых в атаку, те прыгали на гопников, пуская в ход клювы и крылья, копыта и когти, парни отбивались руками и ногами, и эта титаномахия продолжалась бы неизвестно сколько времени, если бы Даша не крикнула:

– Пётр Иваныч, прекрати сейчас же, ёшки-матрёшки!

Услыхав знакомый голос, петух мгновенно остановился и огляделся. Узрев на крыльце магазина юную хозяйку, издал радостный клич и помчался к ней, распахнув крылья, как руки для объятья.

Его собратья оставили противников в покое и отошли к воротам, перекрыв возможный для отступления путь.

Пётр Иваныч, не пользуясь ступеньками крыльца, взлетел прямо на руки Даши и обнял её крыльями. Кому-то такая любовь могла показаться удивительной, но не Коробейникову: тот знал о дружбе девочки и птицы с цыплячьего возраста Петра Иваныча. Поэтому, поигрывая палкой, направился прямиком к застывшим в ожидании неминуемой расправы мародёрам.

Даша опередила его. Опустив Петра Иваныча на землю, она подскочила к парню, который был покрупней и постарше подельника, и схватила его, что называется, за грудки.

– Где мои папка с мамой?! Говори, ёшки-матрёшки!

Тот оторопело молчал, зато голос прорезался у второго.

– Да не знаем мы ничего, – заблеял он. – Зашли купить пепси, а тут ураган... чёрный, с молниями...

Даша оставила горе-покупателей на Коробейникова и помчалась в дом. Родителей она нашла туго спелёнутыми дверными портьерами – Сергея Андреевича в прихожей, а Татьяну Егоровну на кухне. Пока распутывала их, появился Коробейников. Уже без палки.

– Отпустил я этих обалдуев. Под честное слово.

– Романтик ты, Ваня, – сказала Татьяна Егоровна. – Навроде моего Серёженьки.

Засмеялась и обратилась к холодильнику: там всегда был запас домашнего кваса.

– А теперь рассказывайте, – потребовал Коробейников, опорожнив литровую кружку и усевшись за стол.

– Да особо и рассказывать нечего, – виновато опустил голову Сергей Андреевич. – Оплошал я.

– Ничего ты не оплошал, – возразила Татьяна Егоровна. – Представляешь, Ваня, налетел пыльный ураган, ворвался в магазин, всё покрошил. Серёжа полки в подсобке делал, я помогала. Нас скрутило, пронесло через двор и разбросало по дому. Прямо как в «Волшебнике Изумрудного города»! Только что не летучие обезьяны.

– Это был элементаль из соседнего мира, – сказала Даша. – Там у них война. На выживание.

– Из соседнего мира?! – изумился Сергей Андреевич. – Что, правда есть такой?!

– Есть. И не один.

– Ничего себе «Военная тайна»! Или – «Тайны Чапман»? Иван, кто там у нас про соседние миры рассказывает? Ты ведь Рен ТВ обожаешь!

– «Самые шокирующие гипотезы», параллельные миры, – со знанием дела сообщил Коробейников. – Но это – предположения. Ты, Егоровна, дальше про реальность излагай. Откуда петухи-то взялись?

– Так они почитай со всего Угорья слетелись. Наш Пётр Иваныч увидал, что нас скрутили, заорал во всё горло, они и явились.

– Ну, похоже на то, что припоздали и взялись за этих балбесов, которых я отпустил.

– А те что говорят?

– Да мало чего. Зашли, мол, пепсу прикупить, а тут – смерч с глазами. Присосался к ним, всю душу вытягнул и бросил посреди двора.

– С глазами, говорят?

– Ага! Глаза, мол, красные, огнём пышут...

– И куда же этот смерч с глазами направился? – задумался Сергей Андреевич.

– Куда-куда, – рассердилась вдруг Даша. – Души из людей высасывать, тёмной энергией заправляться – вот куда! Прав был Яков Иваныч: натворит эта нечисть бед!

– И чего ты сердишься? – возмутилась Татьяна Егоровна. – Мы, что ли, её сюда призвали?

– Стоп! – приказал Сергей Андреевич. – Нечего тут зубатиться – думать надо, как ей укорот устроить.

– А мне кажется, так. – Коробейников глотнул ещё квасу, утёрся тыльной стороной ладони и усмехнулся. – Ничего у этой твари в нашем Угорье не выгорит.

Антоновы вопросительно уставились на Ивана.

– Судите сами, – продолжил тот. – Тварь сейчас присосалась лишь к мелким, как говорится, правонарушителям, у которых этой самой тёмной энергии кот наплакал. Вас она не тронула. Ну, помяла немного, а высасывать-то было нечего: нету в вас черноты! Значит, отправилась дальше. Так ведь в Угорье злобного-то народу раз-два и обчёлся. Если и была в ком-то зависть или там обида неуёмная, так прошлогодняя золотая свалка^[9] многих заставила призадуматься...

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо сказал Сергей Андреевич, – дальше-то что?

– Так сдохнет она от голоду в нашем Угорье, и вся недолга! – торжествующе закончил Иван.

Глава 22,

в которой Кент предлагает решение главной задачи

Две группы – Янусов с Севой и Дроздов с Владыкиным – встретились в школьном коридоре. После взаимных приветствий Шериф без лишних церемоний спросил:

– Когда думаете к Балагулам наведаться?

В быстром взгляде Янусова просквозило недоумение, но Сева спокойно сказал:

– Они из смотровой за нами следили, так что в курсе, ничего объяснять не надо.

– Наш человек! – похлопал его Шериф по плечу. – На лету схватывает. Ты в полицию не хочешь пойти? Нам головастые ой как нужны!

– Мой друг у вас в полиции – этого достаточно, – сухо отрезал Сева. – А к Балагулам мы едем сейчас же. Не будем время терять, – ответил он на немой вопрос Дроздова.

– Ну, едем так едем, – согласился майор.

– Но вас мы не приглашаем, – нахмурился Янусов.

– Да, – подтвердил Сева. – Ещё неизвестно, как Балагулы встретят. И не только полицию, но и нас.

– Вот и узнаем, – ухмыльнулся Шериф. – Мы – власть, а власти каждый гражданин должен помогать.

– Это власть каждому гражданину должна помогать, – возразил Сева.

– Не умничай! – построжал Владыкин.

– Не спорьте, – вмешался капитан. – Оба правы. – Янусов на этих словах дёрнулся возразить, но промолчал. – Давайте поедем, пока не поздно. Майор, вы знаете дорогу?

– Бывал.

– Тогда по машинам! Я только спрошу у Романа, дома ли хозяева усадьбы. Он с девочками собирался туда с утра.

Дроздов вызвал Рамона по мобильному, несколько минут слушал, согласно кивая, потом сказал:

– Нет, отдыхайте. Мы сами доберёмся. – Дал «отбой» и сообщил остальным: – Ситуация там непростая. Усадьба подверглась нападению каких-то элементалей, но с ними справились, и сейчас там идут ремонтные работы. Хозяевам, конечно, не до нас. Может, подождём до завтра?

– До завтра ремонт вряд ли закончится, – сказал Владимир Николаевич. – Но – элементали... Я где-то читал, что это духи зла. И, хоть в мистику не верю, согласен подождать до завтра.

Наутро двинулись гуськом: впереди – «фольксваген» Дроздова, за ним – «японец» Янусова. На выезде из города, возле магазинчика «Тодасё», Сева неожиданно попросил притормозить, заскочил в магазин и через несколько минут вернулся, весьма озадаченный и, похоже, расстроенный.

– Что такое? – спросил Янусов. – На тебе лица нет.

– В магазине ремонт. И тоже из-за нападения элементаля. Выходит, из-за вас я пропустил что-то очень важное.

– Да ладно! – сказал Янусов, сворачивая на просёлок, ведущий к усадьбе у Тихого омута. – Важного у нас ещё будет вагон и маленькая тележка. Спектакль только начинается.

На въезде в дубовую аллею Владыкин попросил Дроздова снизить скорость и ехать очень осторожно.

– Я тут в прошлом году чуть в защитное поле не въехал, – объяснил он свою предусмотрительность.

– В какое поле?! Я не ослышался?

– Не ослышался, – буркнул Шериф. – В этой усадьбе всё нечисто. Электричества нет, а фонари горят. Бобры, я слышал, почище токарных станков работают, а медведи брёвна на доски пилят.

– Сказочное царство! – разулыбался Дроздов.

– При чём тут сказка?! – рассердился майор. – Я не детсадовец, в сказки не верю! Просто Балагулы звериные языки знают, а у зверей мозги ничем не замусорены, почище наших работают! Поняли, что надо делать, и выполняют.

– Так эти Балагулы экстрасенсы, что ли?

– А чёрт их знает, кто они!

– Ну, не волшебники же, не колдуны записные! Я в сказки тоже не верю. В технику верю! Вот Севка Дегтярёв сработал видеохрон – чистая физика! Вундеркинд! Для полиции цены этому аппарату нет!

– Что верно, то верно. Только ведь защитное поле – тоже физика. Как оно там устроено – не для наших мозгов, только вот не пускает – и баста! На себе испытал. Потому и не люблю сюда наведываться.

– Ладно, майор, попробуем разобраться, – уверенно сказал капитан, круто выворачивая машину от невесть откуда вынырнувшего толстенного корня.

Шериф хмыкнул и ничего не сказал.

Впереди показались тесовые ворота. В сумерках аллеи они выглядели белыми и стоящими поперёк дороги как бы сами по себе, но, когда машина к ним приблизилась, по обе стороны от них обнаружилась высокая дощатая ограда. Да и цвет ворот был не такой уж белый – чуть светлее потемневших от времени и непогоды досок забора и с зеленоватым оттенком.

– Вот видишь, – дёрнулся майор. – Ворота только что были белыми, а сейчас уже другого цвета. Говорю же: нечисто тут!

– Свет падает по-другому, вот и цвет меняется, – возразил капитан. – Оптические эффекты.

Но тут у него отвалилась челюсть. Впрочем, у майора тоже. Они увидели, что ворота открывает, стоя на задних лапах, бурый медведь. Дроздов так растерялся, что, не сбавляя скорости, проехал во двор. Однако успел заметить, что медведь приветственно помахал правой лапой.

Идущий следом внедорожник на въезде притормозил, однако медведь приглашающе махнул левой лапой, и Янусов, как заворожённый, прижал педаль газа, направляя машину к высокому крыльцу.

На площадке крыльца стояли две женщины – одна лет пятидесяти, полноватая черноволосая, другая стройная золотоволосая девушка – и парень, на вид лет двадцати. Но, выйдя из машин, приехавшие первым делом оглянулись на медведя, запиравшего ворота. Тот, закончив, опустился на все четыре лапы и, переваливаясь, неторопливо ушёл куда-то за дворовые постройки.

– Ну что, насмотрелись, гости дорогие? – раздался грубоватый мужской голос, исходивший, казалось, из пустоты возле приехавших. – Может, вернуть Потапа? Познакомитесь поближе.

– Нет, нет... не надо... – поторопились отказаться «дорогие гости».

– Извините нашу невежливость, – обращаясь к пустоте, сказал за всех капитан Дроздов. – Очень уж необычный у вас привратник. Да, по правде сказать, вы – тоже.

– Ничего, привыкнете. Если успеете.

– Здравствуйте, Яков Иванович, – сказал Сева. Он один не удивился ни медведю, ни говорящей пустоте, первым направился к крыльцу, где поклонился женщинам и пожал руку парню. Видно было, что он со всеми хорошо знаком.

Остальные его спутники тоже поднялись на крыльцо. Поздоровались, представились и были приглашены в дом.

– Вы уж извиняйте, гости дорогие, – говорила Сара Ивановна, сопровождая приезжих, – ремонт у нас не закончился. Времени чуточку не хватило. Но Иннокентий с Барбарой какое-никакое местечко расчистят.

Парень и златовласая девушка принялись за дело.

По мановению рук девушки большой деревянный стол накрылся белой скатертью, украшенной по краям цветным орнаментом. Кент негромко свистнул, и на столе появился самовар, выпускающий из трубы ароматный дымок. Несколько белок живо расставили чашки с блюдцами и упорхнули в раскрытое к лесу окно. Девять тарелок под пироги, к ним вилки, ножики, чайные ложечки аккуратно разместились на столе: четыре прибора против четырёх и один – во главе. Всё исполнялось по указанию рук Барбары, Кент лишь иногда поправлял неточности.

Дроздов дёрнул Севу за рукав и спросил вполголоса:

– А где он, этот Яков Иванович?

– Да здесь где-то, рядом, – рассеянно ответил Сева, наблюдая, как Сара Ивановна нарезает на куски сладкий пирог. Судя по запаху, яблочный.

«Дорогие гости» молча, как загипнотизированные, созерцали эти почти сплошь сказочные действия. Очнулись только тогда, когда хозяйка пригласила к столу. Расселись, причём Сева сел на сторону хозяев, и принялись за чаепитие. Во главе стола никого вроде бы не было, однако чайная чашка несколько раз опорожнялась и наливалась вновь, кусочки пирога с тарелки словно растворялись в воздухе, а сладкое причмокивание слышали все.

– Капитан, – чуть слышно шепнул Шериф Дроздову, – как по-твоему, вот это всё – тоже наука и техника? – и злорадно ухмыльнулся.

Дроздов промолчал. И далее разговора о делах не заводили. Приезжие если не поняли, то почувствовали, что за этим столом следуют народному принципу: «Когда я ем, то глух и нем». Потому и помалкивали, если не считать похвал чаю и пирогу.

Наконец чашка во главе стола была поставлена на блюдце кверху донышком, и все поняли, что церемония застолья закончена и можно приступать к тому, ради чего в усадьбу нагрянули нежданные «гости».

– Позвольте, я объясню цель нашего приезда? – обратился Сева к сидящим напротив Янусову и полицейским.

Никто не возразил, и Сева коротко рассказал о ситуации, в которой очутился правнук купца Воскобойникова.

– Вот оно что-о-о... – протянул Яков Иванович. – Уж не кладом ли Пугача оказалось наследство купца? – Возникла продолжительная пауза. После чего невидимка продолжил несколько раздражённо: – Барбара, Кент, вы чего в рот воды набрали? Согласны со мной али нет?

– Ты уж сразу, батя, быка за рога, – откликнулся первым Кент. – Это обмозговать надобно. Так ведь, Барбара? Это же ты из омута в ожерелье выскочила!

– Я не сама его надела. Портал открылся в омут, я еле успела воздуху набрать, чтоб не захлебнуться. Мне тогда показалось, что именно ты помог мне пройти портал, а ожерелье надел в подарок. Извини, дорогой, я ошиблась.

Последние слова Барбара произнесла с улыбкой и поцеловала Кента в щёку, заглаживая их вольную или невольную обидность. Но Кент и не подумал обижаться, наоборот – расцвёл и с гордостью посмотрел вокруг: вот, мол, какая девушка меня целует!

– А что такое «клад Пугача»? – спросил Дроздов.

– Местная легенда, – ответил Владыкин. – Будто бы Пугачёв тут спрятал награбленные сокровища. Выдумки!

– Про Пугачёва – выдумки, – согласился невидимка. – А про сокровища, выходит, – нет.

– Неужели купец их в омуте скрыл? – покачал Владыкин головой. – Надо же! А никто и не подумал там искать.

– Искали, – усмехнулся Кент. – И между прочим, нашли.

– Кто?! – Шериф даже привстал, словно принял охотничью стойку.

– Да какая разница! Кто нашёл, отдал их на общее благое дело, а из общего дела их бессовестно увели.

– Бог с ними, с сокровищами, – примирительно сказал Дроздов. – Мы не за ними приехали сюда, нам надо вернуть Григория Емельяновича. Яков Иванович, – обратился он к пустому месту во главе стола, – вы что-то можете сказать по этому вопросу?

– Глянуть потребно, как он там, ваш Емельяныч, себя чувствует, – солидно откликнулся невидимка. – Человек же ко всему привыкает, сказать по-научному – адаптируется. Может, и он прижился уже. Всеволод, ты покажи, как эта ваша с Кешкой штуковина работает. Емельяныча покажи.

– Мне надо знать, – строго сказал Сева, – был ли Воскобойников тут, в усадьбе, и если был, то в какое время. Иначе видеохрон не настроить.

– Видеохро-о-он, ишь ты! – По интонации было понятно, что Яков Иванович улыбается. – Ну, коли иначе не настраивается, скажу: Григорий Воскобойников был тут... дай, Севес, памяти... в декабре одна тысяча девятьсот восемнадцатого года. Двадцать первого и двадцать второго. А вообще-то, чего там на эти дни настраивать? – Голос Балагула посуровел. – Я и без того помню, как он себя чувствовал. Плакал, боялся смерти, хотел домой, то есть в нынешнее время. А я не мог, нам в будущее ход закрыт. Потому переправил его в соседний мир. Который за балконом.

– Так он там, наверное, давно умер! – воскликнул Сева.

– Там долго живут. Хоть и не столько, сколько мы, но – долго.

– Ну так верните его! Теперь-то уже не в будущее, а в наше время, – решительно высказался Владимир Николаевич.

– Напрямую – вряд ли выйдет, – возразил Яков Иванович. – Оттуда порог силовой больно высок. Мы даже втроём, с Иннокентием и Барбарой, не перетащим столь инертную массу.

– Сдаётся мне, что крутите вы, – сверкнул глазами Янусов. – Цену, что ли, набиваете?

– Нам цена без надобности, мил человек, – отрезал невидимка. – Мы помощью не торгуем.

– Светлые вы личности! – сказал Янусов с чуть заметной долей иронии. – Такие редкие в наше время!

– Не такие уж и редкие, – не согласилась Сара Ивановна. – Молодёжи хорошей много.

– Хорошая душа не стоит ни гроша, – усмехнулся директор театра. – Шутка. Что будем делать?

– Придётся искать обходные пути, – откликнулся невидимка. – Для начала найти портал с низким возвратным порогом. Скоро не получится.

– В Тихом омуте у портала низкий порог, – неожиданно сказала Барбара. – Я в прошлом году запросто прошла его.

– Ты прошла – ещё ничего не значит, – возразил Кент. – Мы и в нашем портале шастать можем туда-сюда. А вот то, что элементали его одолели... – Кент на мгновение задумался и вдруг загорелся: – Бать, а что, если этого Григория тоже в элементаль преобразовать? Ведь наверняка в нём за все годы отсидки в ином мире тёмной энергии накопилось столько – на десять змеев хватит!

– А вот это – мысль! – обрадовался невидимка. – Молодец, Иннокентий, через пару веков ты и меня переплюнешь. Однако как ни крути, господа хорошие, а Григория поначалу следует найти. Я, правда, говорил ему, чтобы далеко от портала не уходил, сам с собой не встречался, не вносил лишний напряг в тот мир. Вот найдём, переговорим, чтобы всё честь по чести добровольно было, и, коли получим от него согласие, будем преобразовывать. Так что, Всеволод, берите с Иннокентием вашу машинку... как её? видеохрен? ...и за дело! Выследите героя, а дальше уж мы.

– Подождите, – сказал Сева. – Во-первых, как я понимаю, мы выследим его до перехода в соседний мир, то есть ещё до того, как он накопит тёмную энергию, которая поможет вернуться...

– Я уже понял, – перебил Кент. – После перехода видеохроном мы найти его не сможем, поскольку он в другом мире не действует. И придётся просто идти туда и тупо искать. Иголку в стоге сена.

– Или, – продолжил Сева, – всё-таки найти способ выдернуть Григория из развёртки тысяча девятьсот восемнадцатого года. Он совершил квантовый пробой в одну сторону, теперь требуется обратный. Причём такой, чтобы никто не пострадал. Включая видеохрон. Это во-вторых.

– Сначала найдите человека, а там будет видно, – подытожил Яков Балагул.

Глава 23,

в которой происходит нелегальный переход в другой мир

Воскобойникова-правнука разыскали в усадьбе довольно легко. Однако уговорить его сделать обратный шаг не вышло: он банально боялся. Даже личный пример Кента, который совершил переходы туда-обратно, его не убедил.

– У вас уникальные способности, – сказал Григорий Емельянович, – а я простой человек, всего лишь кандидат исторических наук. Ваш папа, Иннокентий, даже будучи невидимым, обладает колоссальной силой, да и вы лишь немного отстаёте, – что для вас какие-то энергетические пороги, а я и на обычном пороге могу споткнуться и упасть. Нет, нет, я элементарно боюсь!

– Ну хорошо, – согласился Яков Иванович, – поступим так. Сейчас тебе оставаться в усадьбе нельзя: красные рыщут по округе, а защитить тебя от них мы не можем. Нет, конечно, отвести им глаза два-три раза ничего не стоит, но они гоняются за золотом твоего прадеда – поэтому будут возвращаться снова и снова, а это никуда не годится.

– Простите, а что с моими предками? Вы их вывели?

Невидимка задержался с ответом. Потом всё же медленно, похоже с трудом, сказал:

– Балагулы не всемогущие. Беженцев надо было спасать.

– Ну да, женщины, дети... Я понимаю. И всё-таки?

– Прадеда твоего перевели в соседний мир. Он почти такой же, как этот. Тебя направят туда же.

– Соседний – это параллельный?

– Можно и так сказать. Соседних миров много, этот самый ближний. Через сто лет тебя будут искать, так ты оставляй какой-нибудь знак, чтобы легче было найти.

– Я проживу ещё сто лет?! – недоверчиво произнёс Воскобойников.

– Ежели побережёшься – проживёшь. Там люди долго живут. Так какой подашь знак?

– Ну-у... допустим везде, где окажусь, ставить буду белый флажок с буквами «ГВ» – «Григорий Воскобойников».

– По-ребячьи, однако годится! И постарайся, мил человек, от портала слишком далеко не оказываться. Опасно!

– Можно вопрос?

– Давай спрашивай.

– Другие мои предки – прабабушка, дед... Почему вы их не вывели?

Вопрос вроде бы несложный, но все как-то сразу поняли – и по ту, и по эту сторону времени, – что в нём прозвучало обвинение. Сева почувствовал, как по спине проползла холодная струйка пота. Ему, как и другим присутствующим, было ясно, что Воскобойникова спас Яков Иванович, но не этот, шагнувший сейчас на сто лет назад, а тот, живший в то самое время. И вопрос должен быть обращён к нему. Их пути вот-вот пересекутся, а что из этого получится, не знает никто.

– Батя, надо уходить, пока ты другой не объявился, – заметно волнуясь, сказал Кент, находясь на той же стороне, где был и Воскобойников. Он тоже подумал о пересечении. – Мы не знаем, как ты был тогда заряжен, и я боюсь, как бы вы не соединились и не шандарахнули весь тот мир.

– Ну, объявиться можешь и ты, да к тому же весь на виду, – возразил отец. – Поэтому топай отсюда поскорее, а я уж сам с собой как-нибудь разберусь. Сдаётся мне, что я другой уже здесь.

– Позвольте, как это «топай»? – неожиданно возмутился Григорий Емельянович. – Кто-то же должен мне ответить!

– Тебе никто ничего не должен, – грубовато ответил Кент, сделав упор на слове «тебе». – Тебя никто не гнал через барьер в это время.

– Почему вы мне тыкаете? Я гораздо старше вас!

– Я бы не сказал, – усмехнулся Кент, – но спорить не хочу, да и некогда. На вопрос, может быть, ответит тот, кто привёл тебя в эту усадьбу, а нам пора возвращаться. Батя, уходим.

С этими словами Кент окутался светящимся защитным облаком и прошёл сквозь тончайшую плёнку – силовой барьер, разделяющий столетия.

Его встретили разочарованные неудачей Янусов и полицейские. Но не успели сказать ни слова, как Кент поднял руку, призывая к вниманию:

– Нет, вы только поглядите... вернее, послушайте! Ну что с ним поделаешь, а?!

Поводом для его негодования послужил начавшийся за барьером диалог двух невидимок.

– Привет, старина!

– Привет, привет! Что тебя принесло к нам в гости?

– Да вот хотели вызволить твоего случайного попаданца, так он перетрусил. Придётся тебе перевести его в соседний мир, а мы потом его найдём.

– А сами – что?

– Ты начал, ты и завершай. Знаешь ведь, незавершённое добро – несовершённое добро. Севес его не засчитывает.

– Севесу видней. А ты давай отчаливай, пока мы ненароком не столкнулись.

– Тогда бывай!

– Бывай, бывай.

На силовой плёнке проявилось мерцающее пятно в форме человека, которое мгновенно стянулось в точку и исчезло.

– Ну, дальше разберутся сами, – сказал Яков Иванович уже по эту сторону времени.

Сева выключил видеохрон. Картина по ту сторону исчезла, вернее, исчез сидевший там за столом Воскобойников, а всё остальное осталось на своих местах, потому что видеохрон (и, разумеется, присутствовавшие при нём лица) находился в укромном углу возле лестницы на второй этаж, а в комнате всё было на привычных местах.

Владыкин и Дроздов переглянулись и дружно вздохнули: они всё ещё не могли спокойно воспринимать балагуловские чудеса.

– Ничего, ничего, – утешил Яков Иванович, – человек ко всему привыкает. – И замурлыкал: – На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы...

– Батя, – строго сказал Кент, – хватит старых песен о главном. Когда пойдём на ту сторону искать Григория?

– Почему только Григория? – вмешался Янусов. Он поднялся, чтобы размять ноги, и прогуливался возле лестницы. – Я так понял, что и прадед его ушёл в соседний мир? Мне он тоже нужен.

– Нужен – ищи! – раздражённо отозвался Кент. Видно было, что он расстроен сложившейся ситуацией.

– Иннокентий! – построжал Яков Иванович, а Сара Ивановна неодобрительно покачала головой.

– А чего он?! Тут от одного голова пухнет, а ему ещё подавай! – Кент махнул рукой и вышел на крыльцо.

– Я, кстати, видела в Ново-Благолепинской ворота с белым флажком, – сказала вдруг Барбара. – И с какими-то буквами.

– «ГВ»? – встрепенулся Сева.

– Может быть. Флажок трепыхался на ветру, мешал разглядеть, да я и не всматривалась. Не до него было. Мы элементалей гнали.

– Элементалей? – насторожился Янусов. – Их так много?

– Уже не так, но хватает.

Барбара принялась убирать со стола. Сара Ивановна и Сева взялись ей помогать.

– А нам-то что делать? – неожиданно спросил Дроздов.

– Вам?! – вроде как удивился Яков Иванович. – Думаю, вам пока следует ехать домой. Поиск может затянуться. Когда найду вашего Григория, нужно будет провести его по нескольким мирам, чтобы подобрать портал с невысоким барьером. А где он, этот портал, никто заранее не скажет. Может, в Благолепинске, а может, в Москве или, того веселей, в Австралии.

– Значит, видеохрон уже не потребуется?

– Наверное, нет, – ответил Сева, унося самовар.

– Тогда мы с майором накладываем на него арест и изымаем вплоть до особых распоряжений вышестоящего руководства.

– По какому праву?! – взвился Сева, остановившись в дверях столовой. – Видеохрон – наше с Кентом изобретение и принадлежит нам.

– Ваше изобретение является национальным достоянием и может быть похищено злоумышленниками, поэтому полиция берёт его под охрану, – голосом, не терпящим возражений, произнёс Дроздов. – Ваши авторские права не будут нарушены никоим образом. Где аппарат?

После использования видеохрона Сева обычно убирал его в кожаный рюкзачок. Так он поступил и в этот раз, а рюкзак поставил на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. Сейчас его там не было.

Сева оставил самовар на пороге и ринулся на поиски. Однако всё в комнате было на виду, так что поиск, собственно, не составил труда, но не дал результата.

– Вот тут он был, тут! – показал Сева на пустую ступеньку и в отчаянии опустился на неё.

Неожиданно по дому разнёсся удар гонга.

– В чём дело?! – взволновался Яков Иванович.

– Тревога, батя! – ворвался в столовую Кент. – Я поставил сигнальщика на входе в портал. Кто-то переступил порог. С нашей стороны!

– А где директор театра? Где Янусов?! – всполошился Дроздов.

Все заоглядывались. Владыкин стукнул кулаком по столу:

– Ведь только что был здесь! Как испарился!

Сева неожиданно нервно засмеялся:

– Моя полиция меня бережёт. Уберегла!

– Вот он-то и перешёл на ту сторону, – сказал Яков Иванович. – И аппарат прихватил! Так похож на своего прадеда, стервец! Тот был мерзопакостник первостатейный, и этот – след в след! Как же я так опростодырился, не разглядел его чёрное нутро! А ведь можно было заподозрить, когда он гундел и гундел про Воскобойниковых. За кладом охотится!

– Не думаю, – сказал Сева. Все взгляды обратились на него, а он уже почти успокоился. – Он собирает тёмную энергию. Не знаю, зачем она ему, но в Угорье он впитал прилетевшего элементаля. Я подсмотрел.

– Он услышал про элементалей на той стороне, – добавила Барбара, – и отправился за ними.

– Он, похоже, тоже из породы древних, но не позитивных, а наоборот, – заключил Сева.

Разговор прервали три удара гонга.

– Это ещё что такое?! – возмутился невидимка. – Три перехода!

– Не удивлюсь, если это Рамон с девчонками, – хмуро заметил Сева.

– Чего их туда понесло?! За каким дьяволом?! – возмутился Кент.

– За Чумаковым. У Рамона задание, а девчонки наверняка увязались за компанию.

– Этого нам только не хватало! – в голос воскликнули отец и сын Балагулы.

Глава 24,

в которой, собственно, и начинается экспедиция по поиску Феликса Чумакова

Сева как в воду смотрел: Рамон решил сам проникнуть в соседний мир и попытаться найти Чумакова. И решил не с бухты-барахты.

Когда Сева по пути к Тихому омуту заглядывал в магазинчик «Тодасё», ремонтом его занимались Сергей Андреевич с Иваном Коробейниковым, а Даша с Варей и Рамон были, что называется, на подхвате: поди принеси, держи ровней, убери-подмети и тому подобное. Работа и пыльная, и утомительная. Часам к одиннадцати все выдохлись, и тётя Таня объявила перерыв. Взрослые пошли пить чай, а молодые взобрались на Дашину «вышку», то бишь чердак, и расположились на старом диване-раскладушке – поваляться да поболтать ни о чём. Однако устали так, что и разговаривать не хотелось.

Лёжа на спине и бездумно глядя на решётку стропил, Варя вдруг уловила голоса и поняла, что слышит разговоры в усадьбе Балагулов. Наверное, подключилась к Кенту или старшим Балагулам, подумала она. Хотела было сообщить друзьям, но решила повременить и дослушать до конца. А те перекидывались ничего не значащими фразами, над чем-то посмеивались.

– А о Чумакове ни слова! – неожиданный возглас Вари заставил их обратить внимание на подругу.

Варя рассказала о подготовке спасения Воскобойникова и о том, что никто в усадьбе не вспомнил о Чумакове.

– Даже Севка промолчал!

– А как ты услыхала разговор? Они же не мысленно переговаривались, – удивилась Даша.

– Кто-то из Балагулов, наверно, транслировал. Я не уловила, кто именно.

Рамон не участвовал в их диалоге, а потом вдруг сказал:

– Ну вот что, девчонки! Я немедленно отправляюсь на ту сторону. Им до Чумакова дела нет, им нужны купцы с сокровищами, а я должен довести поиски до конца.

– Мы тебя одного не пустим, – заявила Даша. – В деле Чумакова мы тоже не сбоку припёка.

– Вам нужна была белая птица, а не сам Чумаков.

– Да они крепко-накрепко связаны! – воскликнула Варя. – Забыл, что мы в театре увидели? – И споткнулась: – Ой, прости, ты же не мог видеть...

– Вот наши с тобой возможности как раз могут помочь ему, – фыркнула Даша. – Его-то способности только-только прорезаются.

– Наши птенчики тоже ещё не встали на крыло, – возразила Варя. – Но всё-таки подумай, Ром, ведь вместе мы сможем больше, чем ты один. К тому же в прошлом году Кент водил нас с Варей на экскурсию в тот мир. Правда, недалеко и ненадолго...

– Так почему сейчас, ёшки-матрёшки, не попросить Кента или Барбару нас сопроводить? – спросила Даша. – Они же там как дома.

– Попросить, конечно, можно, – протянула Варя, – но, думаю, нас туда просто не пустят. Тот же Дроздов скажет, что уже известно, куда пропал Чумаков, и этого достаточно, чтобы закрыть дело, а Рамону поставить пятёрку.

– Вот этого я и не хочу! – нахмурился Рамон. – Дешёвая будет пятёрка! Но это – не главное.

– Знаю я твоё главное, – сказала Даша.

– Я тоже знаю, – усмехнулась Варя.

– Хвалитесь своими способностями, да? Ну и в чём оно заключается, моё главное?

– Ты надеешься найти Чумакова живым. Что, не так? – прищурилась Даша.

– Так, так, перетак! – сердито сказал Рамон. – По-моему, и вы на это надеетесь. Ладно, пойдём вместе. Надо только рюкзачки собрать – продукты, воду. Мы ж не знаем, сколько времени там проведём.

– Думаю, день-два, не больше, – сказала Варя. – И от портала далеко уходить нельзя, можем потеряться. Там выход в лес, нужно метки оставлять. Значит, нож или топорик не забыть.

– А мне тоже себя по лбу стукнуть? – спросила Варя. – Или – Рамона?

– Что такое? Что ещё забыли?

– Яков Иванович «печать Севеса» повесил на портал – вот что! Брякпойнт!^[10] Когда дом ушёл в землю – помните? – портал закрылся, и Балагул его запечатал. Так что вырубай бандуру^[11].

Наступило молчание. Расстроенный Рамон отошёл к слуховому окну. Даша посидела немного, потом встала, подошла и прислонилась головой к его плечу. Потёрлась. Рамон не реагировал.

– Слушайте вы, Ромео и Джульетта, чего сразу скисли? – сердито спросила Варя. – Мы же не знаем, что это за «печать». А если это цаца? Ну, то есть игра. Там, может, всего-то смайлик вместо проги^[12].

– Может, не может... – протянула Даша. – А кто знает, где теперь этот сбежавший элементаль? От него и запечатали.

– Во всяком случае, вряд ли он побежит обратно в тот мир, – уверенно сказала Варя. – Их там рассеивают. Он где-то здесь затаился.

– А как искать этот портал? – расстроенно спросила Даша. – Балкона-то нет.

– В том мире лес другой. Увидим разницу и границу определим.

Это предположение Вари мгновенно ободрило Рамона, а с ним и Дашу. Смущало одно: говорить ли родным о путешествии? Решили: не говорить, чтоб не волновать их раньше времени и не возводить для себя лишние преграды, но обязательно оставить записки.

– Часа хватит на сборы? – спросил Рамон. – Впрочем, как соберёмся, созваниваемся и на велосипедах выезжаем к лесу. Можно по отдельности, но в лес двинемся вместе.

Так и порешили.

Как пелось в старой-престарой песне, «были сборы недолги», и через полтора часа ребята въехали в дубовую аллею, ведущую к усадьбе Балагулов. У каждого за спиной был рюкзачок с продуктами.

Заглянув во двор усадьбы, страшно удивились, что на месте ушедшего под землю уже стоит новый дом. Очень похожий на прежний.

– Может, они старый вернули? – шёпотом спросила Даша.

– Нет, у того деревянная резьба на окнах была другая, – ответил Рамон. – Я её специально разглядывал. Моя мама из Томска, там полно деревянных узоров, и у неё дом тоже был с резьбой. Я на фотке видел.

Увидев у крыльца машины Янусова и Дроздова, не стали, как говорится, этим заморачиваться. Приоткрыли одну створку ворот на ширину, чтобы можно было протолкнуть велосипед, и, пробежав быстрым шагом мимо крыльца, свернули за угол.

Обогнув дом, друзья увидели недоделанный балкон, и это их слегка озадачило.

– Вы с Кентом как входили в портал? – громким шёпотом спросил Рамон у Вари.

– Да очень просто! Кент открыл дверь, дальше было три или четыре ступеньки вниз, и мы сошли, как с крылечка.

– Ну и где тут крылечко?! Где – ступеньки?!

– Подожди... – Даша отставила велосипед к стене дома и плавно всплыла на уровень балкона. Осмотрела остатки пола, выбрала подходящую доску и ступила на неё. Потом «открыла» воображаемую дверь и... О чудо! От края балкона вниз развернулись четыре ступеньки, а за ними проявился дикий лес. От ступенек в него уходила тропинка.

– Вот вам и ёшки-матрёшки, – сказала Варя.

Сбоку казалось, что последняя ступенька повисла в воздухе. Варя вздумала дотронуться до неё, но рука наткнулась на невидимое упругое препятствие, а над лесенкой проявилось мерцающее изображение какой-то пиктограммы.

– «Печать Севеса», – сказал Рамон. – Что будем делать?

– А мне печати не видно, – заявила Даша. – Значит, лезьте на балкон и попробуем пройти отсюда.

Велосипеды, разумеется, пришлось оставить. Но, используя их как подставки, Рамон и Варя добрались до Даши. Из леса тянуло запахом свежей зелени и прохладой.

– Не замёрзнем? – поёжилась Варя.

– Листьями укроемся, – ухмыльнулся Рамон. – Как первые люди!

– Зеленью укрываться – зашквар!^[13]

Посмеялись, и Рамон первый шагнул на верхнюю ступеньку лестнички. Шагнул очень осторожно, ожидая неведомой опасности, однако ничего не произошло.

Вторая ступень... третья... четвёртая... Ещё шаг, и он окажется на узкой тропе, убегающей вглубь леса.

– Стой! – сказала Даша, и Рамон замер, опустив уже приподнятую ногу. Оглянулся в недоумении. – Подожди нас. На тропинку шагнём вместе.

Девочки спустились по лесенке и стали рядом с Рамоном.

– На счёт «три», – сказала Варя. – Раз, два...

Все глубоко вздохнули и шагнули. И – ничего не произошло. Только под кроссовками скрипнул песок, а позади, в глубине дома, трижды гулко прозвонил колокол. И сразу же послышались голоса.

– Бежим! – скомандовал Рамон.

Нарушители уже скрылись за поворотом, когда распахнулась дверь на балкон и появились Кент и Барбара. Несколько драгоценных секунд они потеряли на возникшую из-за гонга суматоху и теперь молча смотрели на пустую тропу.

– Бегут к Угорью, – сказал Кент. – Ты видишь их?

– Вижу, – отозвалась Барбара. – Там пока спокойно, но может быть всякое.

– Что – «всякое»? Элементали? Или – элементёры?

– Да и те и другие. Их много сюда согнали, но сколько осталось после чистки, мы не знаем, а тут – на тебе: нежданная свежая добыча!

– Для элементалей ребята – не добыча: они полны светлой энергии, а вот для элементёров...

– Кто такие элементёры? – раздался голос у них за спиной.

Это на балкон вышли полицейские.

– Мегаморфы элементалей, – ответила Барбара. – Можно сказать: духи зла утроенной силы. Если элементали питаются тёмной энергией, то элементёры научились превращать в тёмную не только любую другую, но и саму плоть. Они поглощают всё живое!

– Я в одном романе читал про что-то подобное, – сказал Дроздов. – Думал: фантастика.

– Поздравляю! – сказал невидимый Яков Иванович. – Теперь на той стороне, за высоченным силовым барьером, уже четверо. И трое из них – под прямой угрозой жизни. Директора театра я не считаю.

– А что же ваши «печати» на портале, заклинания? – спросил Сева. Он выглянул из-за полицейских.

– Наши «печати» и заклинания для обычных людей. А эти трое – обладатели белых птиц. Туда они прошли – как с горки скатились. Обратно... конечно, легче, чем другим, однако и для них «горка» крута и высока. Без помощи не одолеть. Но главное – не столкнуться с нечистью! Так что, ребятки, пять минут на сборы – и в путь!

– Я только вандлер возьму! – Кент выскочил с балкона в комнату и вернулся с аппаратом, похожим на автомат «узи».

Вдвоём с Барбарой они ступили на лестничку, ведущую в портал.

– Я с вами! – рванулся следом капитан Дроздов.

– Стоп! – удержал его за рукав майор Владыкин. – Полиция на той стороне ни к чему.

– Там мой курсант, я за него отвечаю! И видеохрон надо вернуть!

– Хочешь в том мире застрять? Тебе это надо, капитан?

– Надо, майор, надо!

Пока полицейские препирались, Кент и Барбара спустились на тропу, а за ними следом на неё выскочил Севка. Он как-то очень уж незаметно проскользнул мимо спорящих.

Дроздов вырвался из рук майора и перемахнул сразу через все ступеньки – вниз и вперёд! Его тут же отбросило с такой силой, что он сшиб Шерифа.

– Да-а, – ехидно заметил невидимка, – бесталанным сложновато. Придётся помочь.

Глава 25,

в которой всё поставлено на кон

По утоптанной дорожке бежалось легко. Сколько тут прошло народу, кто её утоптал – почему-то не приходило в голову.

День был яркий, солнечные лучи множились в блестящих иглах хвои огромных кедров, пихт и елей, серебристых спиралях лиан вокруг лиственных деревьев, названий которых ребята не знали. От сверкания разноцветных искр темнело в глазах.

Вообще лес на этой стороне хоть и был похож на угорьевский, но различий хватало. Даша и Варя заметили это ещё во время прошлогодней экскурсии с Кентом и спрашивали своего «гида», но он ничего не знал о породах растительного мира, да и прогулялись они недалеко.

Варя размышляла об этом на бегу, стараясь не отстать от Рамона и Даши. Из-за яркого солнца она смотрела только на дорогу, да и то прищурившись, – поэтому не сразу заметила изменения в освещённости. А в лесу стало темнеть всё быстрее и быстрее. У Вари что-то заскреблось в груди, она остановилась и огляделась. От увиденного похолодела. С двух сторон к тропе приближалась Тьма. Она мысленно назвала её именно так, с большой буквы, потому что тьма была необычной и страшной. При сияющем в небе солнце между деревьями клубились серые и почти чёрные облака, в которых красными вспышками промелькивало что-то похожее одновременно на электрические разряды и свирепые глаза.

Варя попыталась ускорить бег, но задохнулась и остановилась. Её друзья ещё ничего не заметили – перед ними путь был свободен.

– Даша, Рамон! – крикнула Варя. – Стойте!

Они остановились, оглянулись и бросились к ней. Струи Тьмы разделили их, окрутили Варины руки и ноги, начали валить. Последним усилием она послала в пространство сигнал: «На помощь!» – и потеряла сознание.

Рамон сражался с Тьмой изо всех сил, рвал её в клочья, но она вновь и вновь соединялась в клубки, из которых формировались змеи, драконы и другая невообразимая нечисть; через несколько секунд Рамон уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он был, как и Варя, распластан на траве, руки-ноги, словно канатами, прижаты к земле, другие тёмно-серые вихри кружились над ним, замедляясь и уплотняясь, словно готовясь накрыть толстым покрывалом.

Даша вырвалась из бесформенного облака Тьмы и взмыла к синему небу. Чёрно-серые струи устремились за ней, но она поднималась выше и выше, и Тьма отстала. Даша видела сверху отчаянное положение друзей, металась в бессилии, но помочь им ничем не могла. Она не понимала, почему элементали набросились на них – ведь духам нужна лишь тёмная энергия! Но в какой-то момент, когда она решила, ни на что не взирая, снова ринуться туда, внизу что-то произошло.

Вихри нечисти замерли в беспорядке, как в детской игре «Море волнуется», а потом все разом устремились в одну сторону – дальше по тропе. Помчались даже те, что только что пеленали Варю и Рамона. Там из-за поворота вышел человек, в котором, несмотря на большое расстояние, Даша узнала Янусова.

Как так?! Откуда он взялся?! Он же был у Балагулов!.. Его же надо предупредить!.. В нём есть тёмная энергия, и эти твари высосут его до костей!..

Пока мысли прыгали, опережая одна другую, Даша уже летела брошенным камнем наискось вниз, нацеливаясь на чистый остаток тропы перед директором театра. Она вознамерилась хотя бы часть духов оттянуть на себя.

Не успела!!!

Нечисть добралась до человека скорее и вмиг окутала его чёрным клубящимся облаком. Внутри него, видимо, завязалась борьба, потому что вихри закручивались всё быстрей и быстрей, превращаясь в поставленное вертикально чудовищное веретено.

Что она может сделать?! Чем помочь Янусову?! Ему – ничем, а своим друзьям?

Даша сделала крутой разворот и через секунду опустилась на траву возле Рамона. Он лежал лицом вниз, раскинув руки и ноги, но, слава богу, был жив: плечи слегка приподнимались в такт дыханию. В нескольких шагах от него в таком же положении лежала Варя.

Надо торопиться, пока нечисть сражается с Янусовым. Даша перевернула Рамона на спину. Крови на нём не было, лицо бледное; она потормошила его, и Рамон открыл глаза. Они бессмысленно смотрели в небо. Даша похлопала друга по щекам:

– Вставай, вставай! Нечисть не ждёт, – и метнулась к Варе, упала на колени перед ней, но та сама уже села, отряхнула себя и сказала:

– Жуть какая-то внутри: что-то ползает, извивается... царапает... Ой!

Она подняла руку, и они обе с Дашей взвизгнули: кожу на кончиках пальцев проткнули пять когтей. Со второй рукой случилось то же самое. Даша с ужасом увидела, как начала искажаться голова подруги: лицо вытянулось вперёд, уши уменьшились и заострились, глаза покраснели и спрятались под нависшими бровями, щёки ввалились, кожа на них потемнела и стала бугристой. Сама Варя уже не сидела, она привстала и сгруппировалась, готовясь к прыжку.

Не отрывая взгляда от Вари, Даша встала на ноги; начала отступать и вдруг услышала за спиной глухое рычание. Оглянулась, но было поздно: кто-то большой со звериной мордой сбил её с ног, уронив лицом в траву, и острые когти, пронзив платье и кофточку, впились в кожу спины...

Она не видела, как со стороны усадьбы Балагулов к ним бежали Кент и Барбара, а с другой не спеша приближался Янусов. Директора театра уже не окружали элементали – их вообще поблизости не наблюдалось, и никто не заметил, куда они исчезли, – но сам он значительно изменился. Стал выше ростом, шире в плечах, настолько, что, казалось, одежда на нём должна была лопнуть по швам, однако, похоже, она просто увеличилась сразу на несколько размеров. В общем, Владимир Николаевич походил теперь на былинного богатыря, только безбородого и в современной летней одежде. И передвигался он плавно, как при рапидной съёмке в кино.

Однако Кенту и Барбаре было не до него. Ещё не добежав, Кент включил вандлер и мощным зелёным лучом ударил в звериную морду ящероподобного василиска^[14], оседлавшего Дашу и нацелившегося оскаленной пастью на её шею. Второй удар луча пришёлся в тыльную часть головы другого василиска, так и не успевшего прыгнуть за своей долей добычи.

Оба лучевых удара достигли цели. С визгом и свистом из тел Рамона и Вари вылетели чёрные огненноглазые драконы, а сами тела рухнули ничком. Драконов немедленно связала заклинаниями Барбара, но развеять их в пыль не дал подошедший Янусов.

– Неплохо у вас получается, неплохо, – изрёк он и движением руки сбросил сеть заклинаний с драконов. Те с восторженным визгом устремились к нему и мгновенно всосались в пальцы вытянутой руки. А Кент и Барбара замерли, словно застигнутые врасплох. – И машинка у тебя, Иннокентий, очень даже любопытная.

Небрежным движением, не касаясь Кента, Янусов вырвал вандлер из его рук и принял в свои. Осмотрел его внимательно, можно сказать тщательно, хмыкнул неопределённо:

– Будет чем на досуге заняться. – Тут он поднял глаза и увидел бегущих по тропе Дроздова и Севу. – Ну вот, этих только и не хватало. Теперь будет семеро. Говорят, счастливое число.

Подождав, когда новоприбывшие приблизятся, Янусов лениво махнул рукой, и те тоже замерли.

– Итак, – сказал директор театра, – распределим роли в нашем спектакле. Иннокентий и Всеволод пригодятся как машинисты сцены: они умеют управлять техникой. Девицы... одна владеет магией, другая может летать, а вот третья... она, пожалуй, без надобности. Полицейский мне тоже не нужен. Отсюда вывод...

Но с выводом Янусов поспешил. Шевельнулись кусты возле тропы, и оттуда один за другим громко щёлкнули три выстрела. Владимир Николаевич, не закончив фразу, упал, как подкошенный, все замершие сразу ожили, а из кустов вышел Шериф с пистолетом в руке.

– Ну, майор, ты даёшь! – только и успел сказать капитан Дроздов, как снова остолбенел. И было от чего. Распластавшаяся на земле огромная фигура Янусова съёжилась и беззвучно растворилась в воздухе. Не осталось ничего – ни одежды, ни рюкзака с видеохроном, который был у директора за плечами, ни вандлера.

Впрочем, ни Кент с Барбарой, ни Сева не выразили по этому поводу какого-либо огорчения – они приводили в чувство своих друзей.

Когда Рамон и Варя буквально вернулись в себя, а Даша отдышалась, первым общим вопросом стало:

– А что с нами было?

– Судя по всему, на вас напали элементёры, – ответила Барбара, усаживаясь рядом на траву. Все остальные последовали её примеру. – Как говорит Яков Иванович, это – нечисть второго порядка. Они вас преобразовали, а могли просто-напросто сожрать. Хорошо, что мы успели...

– Да ничего мы не успели! – перебил Кент. – Ты же их не прикончила! Этот Янусов...

– Янусова прикончил я, – заявил майор Владыкин. – Три пули одна в одну! Как я понял, он ведь тоже нечеловек. Только вот куда подевался, в толк не возьму.

– Какой толк от твоих пуль?! – Кент махнул рукой и сплюнул. – Он же утёк неизвестно куда! У него же сила неимоверная, коли нас с Барбарой он одной левой остолбил!

– Ну ты того... не очень-то плюйся... – смущённо забормотал Шериф. – Я же не знал... Вижу, он раздувается... И прадед его был поганец первостатейный!

– Да ладно, дело сделано, – примирительно сказал Кент. – Что мы с вами, такой толпой, делать будем? Как домой переправлять?

– Я хочу сначала Чумакова найти, – буркнул Рамон. – Если, конечно, он жив.

– Мы с тобой, – в голос сказали Варя и Даша.

– Да и я, по долгу службы, – добавил капитан. – И видеохрон бы вернуть...

– А я, уж извините, обратно, – сказал майор. – Мне за порядком следить положено, и не где-нибудь, а в Угорье.

– Распределились, – хмыкнул Кент. – С тобой, майор, батя что-нибудь скумекает. Так что пойдёшь обратно. Рамон, а с чего ты взял, что вот так явишься в местное Угорье или Ново-Благолепинскую и тебе сразу укажут Чумакова?

– Ни с чего, – мотнул головой Рамон. – Я надеюсь.

– Если Чумаков жив, он где-то здесь, поблизости, – неожиданно подал голос молчавший до того Сева. – Вообще, все перешедшие из нашего мира должны держаться вместе.

– Это ещё почему? – удивился Кент.

– Каждый переход из мира в мир вносит силовые возмущения. По законам равновесия силовое поле мира должно эти возмущения понижать до нуля, то есть стягивать нарушителей в точку. В условную точку, конечно. Точка может быть городом, селом, усадьбой... – Сева увидел изумление в устремлённых на него глазах и смутился. – Это я предполагаю...

– Здорово ты предполагаешь! – хлопнула его по плечу Барбара. – То-то, я думаю, чего это меня к усадьбе Балагулов тянет. – И она весело засмеялась.

Все облегчённо подхватили её смех.

– Ладно, – отсмеявшись, сказал Кент. – По этой тропке придём в местное Угорье. Если там не найдём, двинемся дальше, в Ново-Благолепинскую. До неё вёрст десять – пятнадцать. Может, кто подвезёт. Но учтите: встретите своих двойников – общайтесь на расстоянии, не касаясь.

– Почему? – удивился в свою очередь Рамон. – Это же так здорово!

– Здорово, – согласился Кент. – Особенно, если вы разнозаряжены.

– Будет маленький фейерверк, – пояснил Сева. – Аннигиляция.

Глава 26,

в которой Воскобойников не хочет возвращаться

В здешнем Угорье многое было не так, как в городке, оставшемся на другой стороне. Ну, к примеру, в усадьбе Воскобойниковых отсутствовали школа и отделение полиции. Школа тут находилась неподалёку от церкви, а полицейский участок располагался в деревянном доме, стоявшем на месте, где в потустороннем Угорье возвышалось двухэтажное кирпичное здание городской администрации. Да и самих Воскобойниковых, как вскоре выяснилось у прохожих, в этом городе никто не знал, а усадьба когда-то принадлежала владельцу кирпичного завода Коробейникову. После Февральской революции – была здесь такая – Коробейников уехал за границу, а усадьбу передали детской коммуне.

Кстати, к большому огорчению Даши, их дом и магазин на въезде в город тоже отсутствовали. На этом месте находился трактир, в котором поисковая команда и перекусила за сущие копейки, которые откуда-то выудил Кент. Барбара заявила, что есть не хочет; чтобы время зря не терять, она решила пройтись по Угорью, поискать белый флажок с буквами «ГВ».

Посетителей в трактире было раз-два и обчёлся, тем не менее разговаривали вполголоса. На всякий случай.

– Когда мы с батей переводили сюда наших перебежчиков, Чумакова и Воскобойниковых, – рассказывал Кент, – почти неделю аккуратно выравнивали их с местными по уровню энергетики. С Чумаковым-то было проще: он, и верно, потерял свою птицу, а с ней и силу энергетическую. А вот купец и правнук его полыхали, что твоя печка, пришлось повозиться.

– А с караваном беженцев сто лет назад как управились? – спросила Варя. – Небось, запарились, выравнивая.

– С ними батя с маманей занимались. Беженцы сразу ни с кем не общались, обживались сами собой, по-тихому, понемногу и приноровились. Вас, слава Севесу, тоже выравнивать не надо, но всё же учтите мои слова.

– Учтём, Иннокентий, – пообещал за всех капитан Дроздов.

– Ага, учтут они, – сварливо отозвался Кент. – Учли, когда сюда прыгали, что выбираться домой придётся через тридевять земель?

– Как это?! – испугался Рамон. – Я маме сказал, что вернусь через пару дней.

Кент не успел ответить. В дверях трактира появилась запыхавшаяся Барбара. Прошла через весь зал к столику товарищей, уселась, глотнула компота из Вариного стакана и сказала:

– Есть флажок!

Бревенчатый одноэтажный домик. Три окна в простых наличниках смотрят в палисадник с голыми кустами. Забор без ворот, калитка с металлической клавишей-стопором для щеколды; за забором просматривается небольшой двор. Над калиткой трепещет на ветру белый флажок с чёрными буквами. При входе в дом застеклённая веранда, к её двери ведут три крашенные коричневой краской ступени. Звонка нет.

Рамон постучал в стекло. Никто не отозвался. Рамон постучал сильней, потом дёрнул дверь – она открылась. Одновременно навстречу открылась дверь из дома, на веранду вышел крупный седобородый мужчина в пиджачной паре. Угрюмо посмотрел на Рамона, через его плечо оглядел остальных, спросил:

– Чем обязан столь многолюдному визиту?

– Григорий Емельянович Воскобойников? – спросил Рамон.

– К вашим услугам. А вас как звать-величать?

– Я – Роман Величко, курсант Благолепинской школы полиции. Мои спутники: Даша, Варя, Сева, Барбара, Иннокентий, капитан Дроздов.

– Сева, Сева... Всеволод Дегтярёв? Да, вспомнил... Поразительно! Сто лет прошло, а память сохранилась! И вот Иннокентия помню: мальчик старался мне помочь... Он совсем не изменился... Да, да, тогда кто-то был ещё...

– Я был, мил человек, – пробасил Яков Иванович, столь неожиданно, что все как один вздрогнули.

– Любишь ты, батя, шутки шутить, – сердито сказал Кент. – Только ничего смешного нет.

– Кто сказал, что я шучу? Майора перебросил домой через барьер, и вот я здесь. Ко всеобщей радости.

В отличие от Кента, остальные действительно были рады возвращению старого Балагула. Непонятное исчезновение Янусова вселило в души чувство опасности, а с Яковом Ивановичем можно было немного расслабиться.

– Простите мою назойливость, – подал голос Воскобойников, – но я всё-таки хотел бы знать, чем могу вам содействовать? Да вы проходите, проходите.

Мимо кухни с газовой (от баллона) плитой и дешёвой мебелью гости прошли в гостиную, заняли продавленный диван и два стула возле круглого стола, накрытого белой полотняной скатертью. На третий стул сел хозяин, еще раз оглядел всю компанию, остановил взгляд на Даше:

– Кого-то вы мне, барышня, тоже напоминаете, простите, не могу вспомнить. Пожалуй, кого-то из прошлой жизни. – И тут же обратился ко всем: – Вы меня извините, господа. Хозяйку только что схоронил, а дочка с мужем и детьми в Благолепинск отбыли, так что не обессудьте, даже чаю не могу предложить.

Григорий Емельянович снова пристально посмотрел на Дашу, наморщил лоб и вздохнул:

– Ох, память, память!.. Деменция развивается, не иначе. Что-то помнится отлично, а что-то, хоть убей...

– Память мы сейчас подправим, – улыбнулся Кент. – Посмотрите мне в глаза.

Григорий Емельянович повернулся к Кенту, и они столкнулись взглядами. Уже через секунду в воздухе почувствовалось напряжение. Казалось, комната насыщается электричеством. Варя даже услышала потрескивание, хотя, возможно, ей просто почудилось. Потом Воскобойников громко вздохнул, отвёл глаза и пробормотал:

– Кажется, я вспомнил... Каким же я оказался глупцом! Сто лет кошке под хвост! – Даша и Варя переглянулись. Он заметил. – О, простите, барышни, мою невоспитанность! Да-а-а... Так какой у вас вопрос? Впрочем, я его уже знаю и сразу отвечаю отрицательно. Возвращаться не хочу. Нет смысла. Эта земля теперь моя! Здесь мои дети, внуки и правнук уже имеется...

– А ваш прадед, он жив? – спросила Даша.

– Евграф Васильевич оставил нас тринадцать лет назад. Сто тридцать семь годков прожил. Мог бы, наверно, и больше, да молния в него ударила. Сгорел.

– А имя Феликс Чумаков вам не знакомо? – подал голос Рамон.

Воскобойников кивнул:

– Знакомо. Нас вместе сюда переправляли, но я с прадедом остался в Угорье, а он поначалу с нами был, но потом узнал, что казаки основали станицу Ново-Благолепинскую, и туда ушёл. Там командиром полковник Цурканов, его старинный почитатель ещё с тех пор, как Чумаков стихи писал и спектакли ставил. Только тут он уже ничем таким не занимался, говорил, что талант покинул его...

– Ну что же, – сказал Яков Иванович, – всё ясно-понятно. Значит, ваше окончательное решение, Григорий Емельянович?

– Я остаюсь. Окончательно!

– Что ж, прощайте. Не поминайте меня лихом.

– За что? – искренне удивился Воскобойников. – Вы нас тогда спасли от расстрела, здесь мы обрели покой... Относительный, конечно. Вот война с нечистью случилась, ну так что поделаешь? – Помолчал немного и заключил: – Прощайте!

Провожать он не пошёл.

Выйдя на вечернюю улицу, по которой сновали люди, конные повозки, где вообще царило оживление, искатели остановились: что делать дальше?

– Моя миссия завершилась, – сказал невидимка. – Кто пойдёт искать Чумакова, решайте сами. Лично я оставил бы его в покое.

– Мы пойдём, – заявила Варя. – Дело нужно доводить до конца, иначе и заниматься не стоит. Только надо где-то переночевать.

– Видела я здесь «Дом для приезжих», – сказала Барбара. – Кент, у тебя деньги есть?

– Найдутся, – откликнулся тот.

– Ну ладно, зовите, если что, – сказал Яков Иванович. – Майор мне про Янусова поведал, так что будьте начеку.

И они разошлись.

Глава 27,

в которой всё сходится, но идти надо дальше

Утром на попутном грузовичке искатели добрались до Ново-Благолепинской.

На первый взгляд станица представляла унылое зрелище. На свежих, ещё дымящихся пепелищах торчали трубы печей, обгорели и обуглились многие деревья. Более или менее сохранилось четыре дома, на одном из которых висел чёрно-жёлто-белый флаг – видимо, там находилось станичное правление.

Однако жизнь не замерла. На краю Ново-Благолепинской белели большие палатки, ставшие пристанищем для погорельцев. Играя, бегали ребятишки; взрослые занимались строительством. Подъезжали и разгружались самосвалы со строительными материалами. Венец к венцу росли новые срубы. Стучали топоры и молотки, визжали пилы, крутились бетономешалки. Из репродуктора на столбе звучала весёлая музыка.

Грузовичок высадил пассажиров возле правления и укатил дальше, в сторону Благолепинска. Пока они разминали затёкшие ноги, их заметили.

– Кеша, Барбара! – набежали с обнимашками девушки и парни, окружили, затормошили.

– Что тут у вас случилось? Что за пожар? – были первые вопросы новоприбывших.

Ответы посыпались наперебой:

– Последняя атака элементёров. Вчера после обеда налетели – туча тучей. Командовал ими какой-то псевдочеловек, у него был аппарат с мощным тепловым лучом. Он и сжёг станицу.

– Янусов, – помрачнел Кент. – Ну и как вы?

– Отбились!..

– Не только отбились, но и рассеяли почти всех. Твоими заклинаниями, Барбара...

– И командира ихнего подстрелили. Жаль, не до конца: исчез куда-то...

– Точно, Янусов, – вздохнул Сева. – Жёг станицу вандлером.

А станичная молодёжь продолжала тормошить своих боевых друзей.

– Это надолго, – сказал Рамон. – Пошли в правление.

Оставив Кента и Барбару, они поднялись на крыльцо. Рамон хотел постучать, но дверь распахнулась навстречу сама и наружу вышел...

– Владимир Ильич! – в голос ахнули Варя и Даша. – Вы-то как здесь оказались?

Хасанов, а это был именно он, присмотрелся и улыбнулся:

– Это вы, милые барышни! Если не ошибаюсь, Даша и Варя? Какая неожиданная и приятная встреча! Меня сюда занесло, если вещать пафосно, само вдохновение. Я встретил, так сказать, своего героя. Вы не поверите – живого! А вас-то каким ветром?

– Мы ищем Феликса Петровича Чумакова, – сказал Рамон, ничуть не удивившись знакомству девочек с неизвестным ему человеком. Как выясняется, в этом мире довольно много пришельцев. – Он был режиссёром драматического театра, из того Благолепинска.

– А ещё – поэтом, – добавила Варя.

– Я всех не знаю, – сказал Хасанов. – Надо спросить председателя правления Николая Александровича Цурканова. Он местная, так сказать, ходячая энциклопедия.

– Не сомневаюсь, если он – тот самый Цурканов, которого вы лепили.

– Тот самый, не сомневайтесь.

– А где его найти? – снова взял поиск в свои руки Рамон.

– Да тут он, в правлении. Вы заходите, а мне надо работать, работать и работать! Делаю зарисовки восстановления Ново-Благолепинской. Хочу изваять скульптурную, так сказать, композицию.

Хасанов поклонился, легко сбежал по лестнице и пошёл по возрождающейся улице, размахивая руками и даже подпрыгивая, словно разбегаясь перед полётом. Прибывшие невольно посмотрели ему вслед: столь естественным и непринуждённым было всё его поведение в чужом мире, что и сам мир показался им гораздо ближе, чем до этой встречи. И ещё – увидели Даша и Варя: над скульптором парила почти прозрачная белая птица!

...В правлении обстановка была более чем скромная: несколько столов, стульев, шкафов; на оштукатуренных стенах развешаны плакаты с призывами как можно быстрее изгнать из страны злобную нечисть.

Председатель правления при появлении нежданных визитёров встал из-за стола и вышел им навстречу. Выглядел он лет на пятьдесят – шестьдесят, то есть раза в два с половиной, а то и в три моложе, чем на самом деле. Худощавый, белоголовый, с бросающейся в глаза военной выправкой, Цурканов был тем не менее в гражданском костюме. Эта выправка да четыре ряда разноцветных орденских планок на левой стороне груди плюс восьмиконечная золотая звезда на трёхцветной колодке на правой яснее ясного говорили о его богатой событиями жизни.

– Чем могу служить? – спросил председатель, обменявшись приветствиями с посетителями, причём девочкам поцеловал руку, чем смутил их до огненного румянца на щеках. – Прошу садиться.

Рамон рассказал о цели их поиска. Дроздов дипломатично помалкивал, предоставив курсанту полную свободу действий.

– Любопытно. – Цурканов покачал головой. – Никак не ожидал гостей из того мира, да ещё с таким заданием. Надеюсь, вы не откажетесь рассказать о сегодняшней жизни на той стороне времени? – Ребята одновременно согласно кивнули. – Вот и славно! Григорий Емельянович Воскобойников кое-что поведал, да и Владимир Ильич Хасанов, но, к сожалению, весьма и весьма ограниченно...

– Так как насчёт Чумакова? – не очень-то вежливо напомнил Рамон.

Цурканов потёр лоб:

– Да-да, Феликс Петрович... Он обитает тут неподалёку, служит лесничим. Я ему предлагал стать директором Дома культуры, но он категорически отказался. Сказал, что больше не будет ставить спектакли и писать стихи. Я уговаривал, но он сказал, что утратил нерв любви и не в силах восстановиться. Так и живёт бирюком.

– А мы можем его посетить? – спросила Варя. Она уловила внутреннее сомнение полковника, однако ответил он утвердительно.

– Вы хотите вернуть его в прежний мир? – в свою очередь спросил Николай Александрович.

– Вряд ли это ему нужно. Мы бы хотели вернуть ему белую птицу, но не знаем, где он её потерял.

Удивлённо-непонимающий взгляд председателя потребовал объяснения.

– Мы уверены, – сказала Варя, – что в каждом творческом человеке живёт дух таланта, зовущий его вперёд и выше. Он похож на белую птицу. Птицы эти могут быть большими и не очень – от степени таланта. Правда, видеть их дано не каждому. Но мы – Даша, Сева и я – видим их. Почему, не знаем, но видим. У Чумакова была такая птица, это мы знаем точно, но он её каким-то образом лишился, может быть, потерял. Если она к нему вернётся, он снова будет писать стихи. По крайней мере, мы надеемся.

– А где она и как её можно вернуть? – спросил Цурканов.

– В нашем доме она, под застрехой, – сказал невидимка. – А вот как вернуть – не знаю.

Цурканов от неожиданности икнул и огляделся.

– Это – кто?!

– Яков Иванович Балагул, – сказала Даша. – Он, его жена и сын спасли казачьи семьи и вас ровно сто лет назад. А ещё – Чумакова, Воскобойниковых...

– Ну надо же! Спасибо, Яков Иванович! – наклонил Цурканов голову в сторону голоса невидимки. – От имени всех спасённых.

– Живите ещё сотню лет! – отозвался Балагул. – Не давайте спуску нечисти!

– Постараемся.

– Кстати, Иннокентий Балагул был в вашем партизанском отряде, – добавила Варя.

– А-а, Кеша и Барбара, неразлучная пара, – улыбнулся полковник. – Замечательные ребята!

– Они пришли с нами, – сказал Рамон. – Вон на улице встречаются с друзьями.

Цурканов привстал и выглянул в окно, помахал кому-то рукой.

– Обязательно с ними повидаюсь! Однако вернёмся к вашему вопросу. Как мы с вами поступим? Давайте так. Вы у нас отобедаете, а потом на дрожках вас отвезут к Чумакову. Машины у меня, извините, нет. Впрочем, пожалуй, и я с вами съезжу, вместо кучера. Добро?

Возражений, разумеется, не последовало.

Домик лесничего был скромен. Внутри – одна большая комната с русской печью, отделяющей спальное место от кухни. В кухне столик с тремя табуретками, шкафчик для посуды. У входных дверей – рукомойник с тазиком на табуретке. На стене вместо вешалки оленьи рога – единственная примета профессии хозяина.

Приезжие – восемь человек вместе с «кучером» Цуркановым – заполнили помещение почти до отказа. Всех усадить хозяин не мог, поэтому принёс с улицы неструганую доску, которую положили на табуретки и поместили на неё девушек. Они возражали, считая, что сидеть следует старшим – хозяину и Цурканову, но их не послушали. Тогда на третью табуретку посадили Николая Александровича, убрали тазик от рукомойника и освободившееся место занял Чумаков. Остальные, как говорится, подпирали стены.

Феликс Петрович, статный, белый как лунь, с роскошной шевелюрой, мог показаться горделивым и даже высокомерным, однако был крайне смущён нашествием молодёжи и сидел как на иголках. Когда же ему рассказали о причинах появления гостей с той стороны, неожиданно посуровел, черты сухого, морщинистого лица заострились, и он произнёс чётко и непререкаемо:

– Птица ко мне прилетала, но я не мог её принять. Я порвал с прошлым.

– Вы не можете порвать с прошлым, – тихо сказала Варя. Она встала и начала читать:

У меня сегодня праздник! Ароматными цветами

И берёзовой листвою я свой домик уберу.

Обовью цветной гирляндой твой портрет в ольховой раме

И усыплю пол цветами – ты войдёшь, как по ковру.

Все замерли, поражённые прозрачной чистотой слова и чувства.

Широко раскрытые глаза Чумакова влажно блеснули. А Варя продолжала:

Растворю я настежь окна, чтоб дыханье незабудок

И задумчивого мака, что растёт перед окном,

Опьянило ароматом, усыпило твой рассудок,

Чтоб его заворожило вдохновенным ярким сном.

Варя сделала паузу, и Чумаков неожиданно продолжил:

Будет ночь своей загадкой к нам глядеть – немой свидетель

Бурных вздохов и желаний распалившейся груди.

Будем ткать мы наши речи из узорных, ярких петель,

Из стыдливых вожделений... приходи же, приходи!^[15]

Он замолк, опустив голову, и продолжилось общее молчание. Варя села на своё место, не сводя глаз с Феликса Петровича. По морщинкам на его щеках пробежали две крупные капли. И совсем уж неожиданно начал читать полковник:

Пойдём со мной, товарищ! Тает ночь!

Далёких гор уж видны очертанья.

В своей груди могучего желанья

Я не могу, не в силах превозмочь...^[16]

Чумаков остановил его жестом руки:

– Не надо, Николай! То, что ты помнишь мои стихи, меня не удивляет, а вот молодые, с той стороны, – откуда знают они?! Прошло сто лет, но – знают?! Такого же не может быть, потому что не может быть никогда!

– Я продолжу Николая Александровича, – сказала Варя, но успела произнести лишь одну строчку:

Я весь в огне, горю от ожиданья...

Раздался хрустальный звон, и она увидела, как прямо сквозь стену в дом влетела белая птица. Зависла на распростёртых крыльях перед лицом Феликса Петровича, как бы в ожидании, – тот медленно, словно не веря, раскрыл руки, но внезапно из пустоты вынырнули две огромных руки и схватили птицу. Она забилась, замахала крыльями, раскрыла клюв в беззвучном крике. Чумаков рванулся ей на помощь, но реакция Кента и Барбары, и наверняка Якова Ивановича, оказалась более стремительной. Руки похитителя обвили змеи заклинаний, рванули, и из пустоты выполз упирающийся Янусов. За плечами его висели вандлер и рюкзак с видеохроном. Птицу он выпустил и теперь боролся с новыми и новыми магическими путами. Элементёры, которых он выбросил было из себя, были мгновенно рассеяны. Наконец силы его иссякли, и несостоявшийся властелин рухнул на пол.

Кент сдёрнул с него вандлер и рюкзак.

– Спектакль окончен, – сказал невидимка. – Занавес. Вынесу-ка его на воздух, чтобы не мешался под ногами.

Янусов поднялся над полом и поплыл к выходу. Никто даже не посмотрел вслед – все были заняты Чумаковым. Не все, правда, видели, что именно происходит, но по Феликсу Петровичу многое можно было понять.

Освободившаяся птица висела под потолком. Чумаков поднял к ней руки, птица опустилась, прильнула к нему, обняла крыльями и... растаяла.

Чумаков закрыл лицо руками, мгновение был неподвижен, потом стремительно встал и тут же опустился перед Варей на одно колено:

– Спасибо тебе, девочка!

Голос его дрогнул, он наклонился и поцеловал Варе руку. Она залилась краской, но руки не отняла.

Чумаков поднялся, поклонился всем и пожал руку Цурканову.

– Можно сфотографировать вас? – спросила Варя.

Из неизменной сумки она извлекла планшет и взяла в кадр Чумакова и Цурканова. Потом позвала на улицу всех и сделала общий снимок, сначала обычный, потом – селфи.

– Вот это – фотоаппарат?! Ты посмотри, Николай, до чего техника дошла! – поразился Чумаков, разглядывая готовые фотографии на экране планшета.

– Ну, что скажешь, Феликс? – спросил Цурканов. – Вернёшься в тот мир?

– Нет, конечно, – твёрдо ответил Чумаков. – Но я вернулся в этот.

– Ваши стихи хорошо лягут на музыку, – сказал Рамон. – Можно, я подумаю о песне?

– Я всегда мечтал, чтобы кто-нибудь написал музыку на мои стихи, – ответил Чумаков. – Буду вам весьма признателен. Только ведь вы напишете на той стороне...

– Не беспокойтесь, – сказал Кент. – Мы с Барбарой доставим. И мой батя, который вас сюда препроводил, присоединится: он любит попеть.

– Да, Кент, как будем возвращаться? – вспомнил Рамон.

– Дорога долгая, через несколько миров, – сказал Кент. – Надо искать, где силовой порог пониже, чем наш на балконе.

– Ёшки-матрёшки, – покачала головой Даша, – я-то думала, уже конец, а всё только начинается.