Роман Голотвин

Время живое и мертвое

Серия «Хрупкая ткань времени. Фантастика для подростков»

© Голотвин Р.Н., текст, 2026

© warimonn, иллюстрации на обложке, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Время правильное и неправильное

Разговор этот Мишка подслушал случайно. Задержался на тренировке, бежал на автобус, мельком глядя под ноги. Подпрыгнул, перескакивая снежный отвал, и чуть не вляпался в россыпь черных горошков, щедро рассыпанных вокруг. Поспешно подпрыгнул еще раз, но попал на лед, поскользнулся и кувырком пролетел метра три, хорошо не на дорогу. Рапира в кофре приземлилась рядом. Не хватало еще вывихнуть ногу.

Горошки сыпались из козы, которую тащил на веревке мужик в ватнике. Поверх ватника был напялен оранжевый жилет со светоотражающими полосами. В центре Москвы. Коза на веревке. И черные горошины, густо усеявшие грязноватый снег. Лихо. Если бы не коза, он бы и внимания не обратил. А тут запахло необычным. В смысле не козой и горохом, который она раскидала, а необычным ощущением, будто случится что-то странное. Весь день был необычным: в школе перепутали расписание и звонки были не вовремя, народ глумился. На тренировке не успел переодеться и сразу заработал штраф. Несправедливо, конечно, потому что пришел за полчаса, даже не болтал много. Девчонки хихикали, а он отбивался от тренера в «наказательном» быстром поединке. Ребра и рука болели до сих пор. Потом все автобусы опоздали и он полчаса мерз на остановке. Пошел пешком до метро, передумал, плелся три квартала на другой автобус и вот.

Автобус уехал, козу увели, а он сидел на снегу, потирая ушибленное колено, и тут услышал:

– Который час, не подскажете?

Спросили за спиной, и так, с претензией. По голосу было слышно, что это бабуля, но не простая, а типа Варвары Николаевны с пятого этажа. «Интеллигенция в пятом поколении», как говорит отец. Мишка термин «интеллигенция» представлял специфически: сравнить было особо не с кем. По Булгакову выходило, что это образованные и совершенно не приспособленные к жизни люди; судя по отцовским словам – «много гонора при отсутствии денег». С латыни – «знающий, понимающий». Латынь Мишка не знал, но гуглить умел. Соседка сверху держалась всегда прямо, важно, слова выговаривала четко и с такой интонацией, как будто она знает точно больше тебя. Вот и сейчас голос у бабули был именно такой.

– Половина четвертого.

«Ох, блин, уже половина! Опоздал...» Мишка подскочил, держась за колено, и тут услышал:

– Ну нет, такое время мне не нужно!

Вот тут он уже оглянулся. Время. Опять это время. Который уже раз за последние дни про время? Бабуля и правда оказалась важной: в высокой смешной шапке и длинном пальто, из-под которого блестели лакированные ботинки с полированными пряжками, немыслимые зимой. Как из кино сбежала, и обувку прихватила. Девушка, подсказавшая время, держала в руках включенный мобильник и растерянно смотрела то на старушку, то на экран.

– А какое еще вам время надо? Половина четвертого, точно вам говорю, вот смотрите...

– Не нужно мне время из телефона, – капризно заявила старушка, блестя смешными очками-половинками. – Мне нужно время из часов! А это оставьте себе... Благодарю покорно...

Она недовольно отвела руку с телефоном от своего лица, перехватила поудобнее сумку и засеменила по тротуару в сторону высокой сталинки, где горели огни гастронома.

В каком-то смысле Мишка с ней согласился. Время и в самом деле шло черт знает как. Выходишь заранее – опаздываешь, садишься за уроки – и оно ползет еле-еле. С Егором решили схлестнуться в контру^[1] – полетело как бешеное...

Тут Мишка все же вспомнил, что опаздывает, и как раз к Егору. Автобуса ждать было глупо, от остановки еще пилить, но если напрямую... Он подхватил кофр с формой и рапирой, на ходу отряхиваясь, и тоже помчался, но в другую сторону. Через маленький сквер, мимо дорожек, распахивая слежавшийся снег, через большой, заставленный машинами двор, и дальше – там еще будка должна быть трансформаторная с граффити, от нее нужно в правый сквозной подъезд. Тогда можно выскочить на закрытую внутреннюю парковку и к проходу через стройку. Если его еще не убрали. Строят сейчас до черта: никак не привыкнуть к тому, что если пешком идти, то приходится почти наугад даже по знакомым путям.

Мороза почти не было и бежалось легко, будто он не отмахал сейчас на тренировке рапирой почти два часа, и силы были, и колено почти не болело. Мишка предполагал, что все дело в цели и стимуле. Если бы сейчас надо было домой, то он точно не торопился бы. Дождался бы автобуса, шел бы от остановки нога за ногу, потому что дома – ну а что там? Там дом, мама ужин, наверное, готовит; папы нет еще, он в институте своем пропадает. Дед в комнате у себя сидит опять, молчит, в книжки уткнулся. С ним сейчас не интересно стало. А вот если ты летишь к приятелю, чтобы резаться в приставку, бродить по коридорам замка и косить нечисть – тут словно новые силы появляются. Бежишь и не замечаешь, что устал. Подеградировать силы находятся непонятно откуда.

Про время он еще думал, но вскользь и в основном недоверчиво. Это как про воздух думать или про силу тяжести. От твоих мыслей ровно ничего не поменяется. Все давно изучено, а что не изучено – разложено в теориях и умных книжках. Семьдесят восемь процентов азота, двадцать один процент кислорода и по мелочи неона, гелия, метана и водорода^[2]. То же и с всемирным тяготением в один «же»^[3]. Ты на земле, и жить здесь можно только так, даже если не хочется. Со временем та же ерунда. Хотя вот... время из телефона, может, и правда дурацкое? А у бабки-то небось свое время, из часов, она по нему и живет, логично.

Мишка перебежал дорогу и огляделся. Теперь быстрее всего было срезать через арки огромного многоподъездного серого дома, потом еще пустырь, где стройку никак не начнут уже год, и только арматура торчит жуткими железными букетами, а потом овраг. Летом через него напрямую было не пройти: разрастались кусты, и под ногами в низине нормально так хлюпало. Сейчас все в снегу и замерзло наверняка. За оврагом там всего две улицы, спортивный комплекс, и до дома Егора «один раз упал, и там уже». Должен успеть к четырем, не начнут же они без него?

Это была мысль не очень комфортная. У Егора была пятая плойка, довольно продвинутый планшет, смартфон, а у Мишки дома ничего. Ну кроме телефона, ненового и с разбитым экраном, и отцовского планшета. Был еще ноут «для учебы», слабый и не способный потянуть ни одну приличную игру. И вроде не совсем бедствовали, отец нормально зарабатывал у себя в институте, но... Еще и нудели постоянно, что гаджеты зло и нужны только для учебы и лучше бы книги читал. Он и читал, и много, но поиграть иногда хотелось до жути. Но дома было не на чем, да и неинтересно одному рубиться.

Открыл дверь младший брат Егора. Хмыкнул и махнул рукой в сторону комнаты брата, откуда рычали монстры и грохотали заклятья. Егор и Макс его не дождались и уже вовсю кромсали чудовищ в капусту на четвертом уровне сложности. Мишка посмотрел на время в своем мобильнике. Как же так? Бежал изо всех сил; там, если прикинуть, всего полчаса ходу максимум. Мобильник показывал 16:32. Что же он, час шел пешком? Или у девчонки на остановке часы неправильные? И эти, друзья еще называются...

– Прости, чел. – Егор быстро менял в инвентаре оружие и скидывал в сундук награбленное. – Нам рубиться всего часа три, пока родаков нет. Заново не будем уж начинать. Где ты был-то? К четырем же договорились?

Тут он был прав. Все верно, сейчас влезать в бой уже не было никакого смысла: они слишком далеко ушли. Да и персонажа создавать... Мишка посидел немного, понаблюдал, как друзья бродят по подземельям, собирая артефакты, а потом вздохнул и пошел одеваться. Теперь точно уже некуда торопиться и можно идти и размышлять о невезении и о том, что время опять подвело.

«Дурацкое какое время, – думал Мишка, спускаясь на лифте, – неделю собираться, договариваться, придумывать и вот так пролететь из-за какой-то ерунды». На улице было тихо и крупными хлопьями сыпался снег.

Вот странное дело: как только никуда не торопишься, минуты ползут еле-еле. Будто дела как-то ускоряют время, толкают его, шевелят, а как только наступает безделье, эскалатор снова замедляется. В торговом центре так. Без людей лесенка-чудесенка еле движется, но стоит поставить на нее ногу – и вот она уже побежала быстрее. А сошел – и опять поползла ме-е-е-едленно. Может, и тут так? Чем больше дел, тем быстрее все мимо проносится. Оглянуться не успел, а на улице стемнело и вечер уже.

Город помаргивал светофорами, фонарями и первыми гирляндами к новому году. Светящейся рекламы было не так много, да и надоела она, а вот елкам Мишка всегда радовался. Сейчас рабочие собирали большую такую на парковке перед магазином. Мишка постоял, с удовольствием наблюдая, как они, стоя на подъемнике, развешивают большие золотистые шары. Классно все-таки, что есть вот такие вещи, которые почти не меняются. Елки, гирлянды, мандарины. Нет, мандарины – это слишком. Что там еще ему нравилось в новогодних праздниках? Подарки? Их было не очень много, и Мишка знал, что мама и отец всегда тщательно выбирают, что ему подарить. Они по инерции все еще притворялись, что подарки дарит Дед Мороз, а он снисходительно подыгрывал им и сам не замечал, как включался в эту игру. Было в этом какое-то уютное удовольствие: все равно что достать смешную игрушку, которую тебе подарили давным-давно, но ты все еще ее любишь. И выкидывать не хочется. Бывает, берешь и играешь. Не всерьез, так, просто чтобы вспомнить, каково это. И немножко неловко перед собой, но если никто не видит, значит, можно?

Рабочие включили гирлянды, и елка засияла. Да, красиво.

Дома мама удивилась, что Мишка вернулся так рано, и тут же радостно отправила его на кухню чистить картошку.

– Раз такой быстрый, помоги на кухне, ужин сам себя не сделает, – сказала она и кивнула на раковину. – Руки только помой.

Мишка спорить не стал. Он опять угадал: мама, ужин, у деда тихо, отца дома нет.

– Мам, – сказал он, выбирая нож, потом картофелину, потом с удовольствием снимая с картошки стружку, – ты когда-нибудь замечала, что время странное? Нелинейное. Как надо куда-то успеть – вечно опаздываешь, а как не надо никуда, так времени вагон? Что вообще происходит со временем? Почему оно так неровно двигается? Или это у нас восприятие кривое?

– Насколько я помню физику, дружочек, время зависит от кучи вещей: скорости земли, солнца и еще чего-то там, так что заметить разницу человек не в состоянии. Хотя... отец бы тебе расписал в красках закон Мерфи^[4], но я думаю, все проще. Просто ты недисциплинированный и не умеешь ценить время, – мама отобрала у него нож и выдала смешную овощечистку, – и сейчас вся картошка в кожуру уйдет.

– Ну и ладно, – проворчал Мишка себе под нос, – Картошки еще много. И вообще, я думаю, во времени дело. Мы всегда валим на человеческий фактор, а если нет? А «неправильное время» звучит как интересная теория. Как теория. Например, время всегда с положительным зарядом, как электроны, а тут сменило заряд и опа... Никто ничего не успевает. Было правильное – стало неправильное.

– Какое еще неправильное время? – засмеялась мама. – Ты деда наслушался, что ли?

– Дед последнее время со мной не дружит, – сказал Мишка. – Книжки наши друзья, внуки наскучили.

– Глупости говоришь. Ты сам к нему не заходишь, с тех пор как в секцию свою записался. Вспомни, вы раньше вместе играли, мастерили что-то. А как он из больницы вернулся – ты уже вовсю носился со своим Егором и его приставкой.

Это было неприятное, неудобное воспоминание. Мишка и раньше чувствовал неловкость из-за того, что перестал заглядывать к деду. Каждый раз, приходя домой и видя на вешалке дедово пальто, он подавлял и проглатывал эту неловкость вперемешку с досадой. Поэтому сейчас он засопел, сильнее налегая чистилкой на картофелину, и спросил:

– А чего наслушался? Он про время что-то говорил?

– Вот молодец! Тебя как будто рядом не было, да? Не стыдно? До больницы он только про время свое и говорил, правильное и неправильное, – пробормотала мама, но, спохватившись, что зря затеяла этот разговор, по-быстрому свела его на нет. – Может, оно и неправильное, но такое, какое уж есть. Поставь-ка кастрюлю на газ и кидай сразу туда.

Мишка слушал внимательно, даже картошку чистить перестал. Пока дед не загремел в клинику, он и в самом деле почти не обращал внимание на дедовы рассуждения. Почему? Да потому что старик нес какую-то чушь – родители сами так говорили. А теперь стыдят, что он про деда забыл. Просто замечательно. Хотя – стоп. Что там про время?

Мишка дочистил и почти не глядя отправил картошку в кастрюлю. Брызги горячей воды попали на руку.

Что за день-то такой? Появилось незнакомое тоскливое ощущение, словно должно случиться что-то, но уже не странное, а плохое. Мишка оглянулся. Мама резала огурцы. А за ее спиной, в дверном проеме кухни, стоял дед и делал Мишке какие-то знаки. То ли «молчи и убегай», то ли «ничего не говори». Это было еще страннее. Мишка кивнул и повернулся к раковине. Пальцы немного дрожали. Да что происходит?

Как только Мишка зашел в комнату деда, тот сразу плотно прикрыл дверь и еще раз сделал знак молчать. Прихрамывая, подбежал к стене, с хрустом опустил медную шишку на своих древних ходиках^[5] почти до самого пола. Часы защелкали, заклацали шестеренками и выпустили кукушку из домика. Птица молча высунулась в окошко и тут же спряталась назад. Комнату наполнило уютное тиканье.

– Теперь можно поговорить, – заговорщическим тоном сказал дед, усаживая Мишку в кресло напротив себя, и было непонятно, шутит он или, наоборот, серьезен. Он и прежде всегда отчаянно погружался в игры и с одинаковым азартом рассказывал и о путешествиях, и об устройстве пылесоса, и о том, как самому сделать меч. Но сейчас вид у него был такой, словно он играет в какую-то детективщину, и очень увлеченно.

– Прежде всего, не болтай про время с посторонними, – сказал дед. – Это опасно и может плохо кончиться. Только со мной. Ты вообще как во все это влез? Кто тебе сказал про неправильное время?

Мишка смотрел на деда с жалостью. Нет, он всегда любил его, этого веселого и умного старика, способного и воздушного змея сконструировать, и в джедаях разобраться. Они крепко дружили когда-то и даже планировали путешествие вдвоем в горы, а потом... Потом случилась беда. Беда называлась инсульт: застала старика на улице, прохожие вызвали скорую, и никто так и не узнал, как все случилось. После больницы дед начал заговариваться; твердил, что все живут неправильно, и скоро весь мир полетит в тартарары, и кто-то там его подчинит или захватит. Да, Мишка вспомнил все это сейчас, и снова отдалось в груди виноватым ощущением это воспоминание. Деда свозили тогда к психиатру, и старик замкнулся, замолчал. Перестал всех доставать, сидел себе в комнате и читал. Половину пенсии строго отдавал в семейный бюджет, а на оставшееся накупил старых часов и возился с ними. Мишка знал, что кукушка у деда работает с перебоями, прямо как на его старых ходиках, поэтому молча слушал и жалел его. Но раз мама говорит, значит, идеи свои про время он не забросил.

– Да ерунда, – сказал он наконец, видя, что дед прямо подпрыгивает в кресле от нетерпения, – случайно услышал. Бабулька одна ругалась, что ей время из мобильника подсказали, а ей надо время из часов... странно это, нет?

Тут он остановился, потому что увидел в глазах у деда страх.

– Чего?

Дед немного помолчал и, вздохнув, сказал:

– Я струсил. Придумал себе, что они не остановятся, что за вами придут. Часы остановил. Испугался. Предал его, получается...

Жутковато и непонятно это звучало. Мать как-то рассказывала, что дед не совсем двинулся: просто путает реальность и вымысел. Вот и сейчас это выглядело как очередной бред больного человека. Мишка прекрасно понимал, в каком мире он живет, и нужно было что-то поубедительнее, чтобы заставить его усомниться в основах мироздания. Болезнь деда явно была реальнее, чем его теории про неправильное время. Реальнее и страшнее.

Сейчас он сидел, смешной, растрепанный, в своем махровом халате и таращился, пытаясь что-то объяснить.

– Погоди, дед, все хорошо, – сказал Мишка, и голос дрогнул. – Я тебе верю, все нормально...

Старик нахмурился, а потом решительно сказал:

– Я знаю, как абсурдно это звучит. Я не псих, Мишук. Я ничего не придумал, это все правда настолько правдивая, что сочинить такое сложно. Я так долго размышлял: как тебе об этом рассказать, да и рассказывать ли?

Дед нахмурился и замолчал. Лицо у него было сердитое. Последний раз такое же выражение у него было месяц назад, когда Мишка просыпал его иван-чай и раскокал банку.

– Я предал его. Время. Испугался. За вас за всех, за себя. Трус я.

Мишка сел рядом и приобнял деда за плечи.

– Какое время, дед, ты чего?

– Время! – вскрикнул старик, сбрасывая с плеча руку внука. – Истинное время, которого почти не осталось.

Он вскочил и заходил по комнате.

– Я все искал повод рассказать. И не было его. Не было, понимаешь? Мозгоправ чертов знаешь, что сказал? Параноидальное расстройство. Но это не расстройство, все так и есть, это такая правда, что я даже не знаю.

Он остановился и уставился на внука:

– Так. Ты на кухне сегодня просто так болтал?

Мишка озадаченно нахмурился.

– О чем? О времени? Да я не знаю. Мне иногда кажется, что время идет рывками.

– Не кажется, – перебил дед. – Не кажется! Все так есть. Я сам в этом не очень разобрался, но время разное. Есть живое, а есть ненастоящее. Мертвое. Вот сейчас кругом оно. Время из батареек, из мобильных телефонов, электронных часов – все это мертвое, искусственное время, фальшивка, понимаешь? Истинное время идет из настоящих часов, бабулька эта твоя все правильно сказала. Не смотри так, Мишук, мое слово твердо, ты знаешь. Я сейчас не с ума сошел и доказать могу, если послушаешь. Ведь послушаешь?

Это он ловко Мишку поддел, может, даже сыграл на жалости – последнее слово так и прозвучало. Неважно. Мишке и вправду жалко было старика, и он кивнул. Даже в уголках глаз защипало. Он потер лицо, чтобы не было заметно.

– Послушаю, Саша, рассказывай.

Была у них с дедом когда-то такая игра, давно, еще в детстве. Мишка звал его по имени, как приятеля, и это было забавно: словно пароль, означающий, что они на одной волне. «Сашка, догоняй», – орал внук деду, пускаясь бегом. «Михаил, что за фамильярность?» – кричала мама вслед, а дед уже несся большими скачками, хрипя: «Куда ж ты денешься, голландец Михель?!» С тех пор прошло так много времени, что ощущение это почти забылось. Но вот выпрыгнула напоминалка о том, как они понимали друг друга. И назвать деда Сашей было хоть и нелепо, но необходимо, словно Мишка соглашался встать на его сторону. Не Александром Федоровичем, как звал деда отец, не Теодорычем, как звали друзья. Нет. Именно Сашей. Глаза у деда повлажнели.

– Ты заметил, Мишук, что все то время, что мы носим с собой, – оно быстрое, безжалостное, ускользающее из рук. Оно вырабатывается из этих чертовых электронов, а ты знаешь, что это? Я знаю только теоретически, хоть полжизни на физику потратил. Да и никто не знает толком. Электроны эти проклятые скачут все время, и вовсе не там, где положено. А получаются из этого страшные вещи: только что было без четверти, а смотришь через пятнадцать минут – час прошел. Только отвернулся – везде опоздал.

Мишка вздрогнул, но виду не подал.

– Все эти электронные часы, телефоны, батарейки и прочий хлам годятся только для того, чтобы узнавать, насколько ты опоздал. Или что никуда не успел. Скажешь, не так? Каждый, кто по этому мертвому времени живет, носится как угорелый, ничего не замечает, все пытается успеть и ничего не успевает. Но не все такие!

Дед сделал странный жест рукой и оглянулся.

– Есть те, кто успевает, – сказал он вполголоса, и Мишка увидел, что глаза у него стали прищуренные и жесткие. – И те, кто временем этим прекрасно пользуется. Я сам узнал об этом случайно; удивлялся, думал: надо же, открытие сделал... прикладник чертов... а когда попытался с ними поговорить...

Видимо, он вспомнил что-то плохое. Лицо исказила болезненная гримаса. Мишка вскочил было позвать родителей, но дед схватил его за руку.

– Не надо никого звать, сейчас пройдет...

Мишка чуть не плакал. Дед сидел, скрючившись, зажмурившись, прижав худые руки к груди слева. И выглядел... Черт, он и выглядел именно так, что впору было бежать за родителями и вызывать скорую.

– Ты давно видел человека с механическими часами на руке? – спросил слабым голосом дед, открывая глаза. – Ты знаешь, сколько сейчас стоят хорошие механические часы? Кто их может себе позволить? Почему часовые мастерские закрываются одна за другой? Это даже не заговор. Истинные механизмы поддерживают ткань времени, вплетаются в поток, но он давно поредел и истощился. Время умерло, Мишук, сейчас кругом все цифровое, а значит, мертвое.

Пока он говорил, Мишка думал о многом. О том, что дед ведь еще не старый, а, видимо, придется снова вести его по врачам. О том, что в его словах что-то есть, особенно про опоздания. Еще он представлял мертвое время как матрицу из кино, и получалась страшненькая картинка – если вдруг все это правда. Страшненькая и заманчивая.

– Вспомни, какое было время, когда ты был маленький? – старик поднялся, покачиваясь, и снова сел. Махнул рукой, мол, посижу еще. – Ты приезжал к нам с бабушкой, еще когда дом не сгорел, помнишь? Время не летело, ты сам его запускал вот на этих ходиках...

Он показал рукой на стену комнаты, где тикал маленький домик. Рука дрожала, кисть ходила ходуном.

– Вспомни, Мишук, ты сам опускал гирьку, и как долго длились дни? Бесконечные вечера! Ты все успевал, тысячу дел, и еще оставалось время... Это было истинное время. Его отсчитывали настоящие часы. Не вот это вот...

Дед брезгливо покосился на мобильник в руке внука.

– Они батарейки сейчас во всю механику вставляют. Убивают истинное время, убивают. И сами им крутят как хотят. Ты думаешь, почему ты всегда опаздываешь, хотя вышел заранее и должен был все успеть? Они двигают его как хотят, свои процессы прокручивают. Мертвому времени все равно, оно не сопротивляется...

– Да кто они-то?

Дед не ответил. Вскочил, дохромал до шкафа, долго рылся в нем и, наконец, достал часы. Золоченые, строгие, скучные, с цифрами на черном циферблате. Мишка ни разу их у деда не видел, иначе бы запомнил.

– Вот смотри, это классическая модернизированная модель «Луч». Редкая и очень сильная штука. Считай, как автомат Калашникова и бронежилет в одном. Они генерируют настолько сильный временной поток, что защищают тебя от сдвигов. Смотри.

Дед завел часы, защелкнул зубчатое колесико-коронку, вдавив его в корпус, и поднес часы к Мишкиному телефону. Если бы Мишка не видел сейчас все это своими глазами, не поверил бы. Цифры часов в мобильнике задрожали и начали меняться. Сам смартфон исправно светился, все было в порядке и только цифры, как на спортивном секундомере, менялись с бешеной скоростью, мерцая и словно пытаясь пропасть совсем. Мишка увидел, как воздух вокруг мобильника задрожал, словно от сильной жары. Поплыл волнами. И в какой-то момент часы на экране мобильного пропали. Только что были – и нет их. Пустое место на экране. Это было круто. Нет, больше, чем круто. Дед отвел свои наручные часы с черным ремешком в сторону, отщелкнул зубчатое колесико и чуть двинул стрелки назад. Остановил.

Часы на мобильнике словно испугались так, что не хотели появляться.

– Вернутся, – проворчал дед, – потом. Против истинного времени никаких шансов у этой дохлятины. Теперь слушай.

Он взял внука за плечи и внимательно взглянул ему в глаза.

– Я тебе все это зачем рассказал... Цифровое время везде, другого сейчас нет. Я сунул нос в это дело, и меня чуть не угробили. То, что врачи назвали инсультом, – это их рук дело, подловили меня. Поэтому, Мишук, я серьезно говорю: не влезай в это. Бороться с ними бесполезно. Я не смог, и ты не пробуй даже. А услышишь про настоящее время – делай вид, что не понял ничего. Слышишь? Пожалуйста!

Сейчас он был снова просто испуганным дедом, которого было жалко.

– Все нормально, дед. Я понял. Не буду лезть. Да и чего ради, правильно?

– Правильно. – Пенсионер сидел в кресле и растерянно смотрел перед собой. – Я предал его, не ты. Мне и доживать с этим. Вот так. Ты обещал, запомни.

Глава 2

Шпаги, разговоры и Бурерожденная

Спал Мишка плохо. Ему снились зубастики, поедающие часы, и везде успевающие темные личности, управляющие временем. Встал он рано, за час до будильника, и долго таращился в темноту за окном. Вчера был странный день. Бедный дед... Совсем ему плохо стало, надо маме сказать, что паранойя у него усилилась. Хотя...

Мишка вспомнил часы. В тот момент он почти поверил. Даже если это хитроумная штуковина из дедовской лаборатории (не зря же он столько лет на кафедре общей физики преподавал), все равно штука страшно интересная. Положим, про властелинов времени это шиза, и про механическое время и цифровое тоже бред какой-то, но часы наверняка вещь стоящая. Какие-то волны испускает, может, вообще электрику вырубает, как у Джеймса Бонда. Если вдуматься, чудес, даже таких, нынче совсем немного. Не иначе они там у себя на кафедре что-то изобрели, а потом прикрыли эти исследования. Вот и переживает старик.

Теории заговоров это одно, а вот гаджеты – совсем другое. Тут еще много всякого наизобретать можно, верно же?

Он вышел из комнаты. На кухне в полутьме задумался, зачем пришел. Мама должна была встать только через полчаса, есть не хотелось. Он напился из чайника и вернулся к себе. В свете фонарей с улицы комната казалось теплой и уютной. Будто возвращаешься с холода в квартиру, а тут и пахнет как надо, и уходить не хочется.

Он расстегнул молнию на кофре и вытащил свою спортивную рапиру. В ночном сумраке она совсем не казалась спортивной, гарда и клинок с насадкой тускло блеснули, поймав свет с улицы. Михаил сделал выпад и отскок с отмахом. Вышло плохо: он задел клинком стул и замер, прислушиваясь.

Он записался на фехтование полгода назад, и сейчас это казалось самым правильным поступком в его жизни. Может, потому что он сам выбрал, куда пойти, выбрал то, что понравилось. Первый раз, осознанно и категорически. Родители приняли и не стали спорить. Отец удивил: взял и купил ему снаряжение, да еще и не самое дешевое. Это было непривычно, словно Мишка сам теперь отвечал за себя и свою жизнь.

Он сделал еще выпад и воткнул рапиру в подушку на кровати. Обычная жизнь. Обычная школа. Обычные родители. И среди этого обычного рапира в руке намекала на то, что она – самое необычное, что с ним случилось. Ну а что должно в жизни случиться, чтобы можно было сказать: эй, да, я не такой как вы, я совершенно особенный?

Он сделал пируэт, клинок свистнул и чиркнул по стене. Тень смотрелась очень убедительно: с клинком в руке, совсем как в кино. Жаль, никто не видел.

Михаил убрал рапиру в кофр, выглянул в коридор. Мама звенела чем-то на кухне, пахло кофе и сырниками. В ванной шумела вода: отец умывался и брился. Когда все успели встать? Что происходит?

Пока одевался и умывался, время и родители убежали, как вода в раковине.

«Как доешь, посуду сполосни». Это мама из прихожей сказала вроде бы и хлопнула дверью. Ключ в замке повернулся один раз: поленилась закрыть на два оборота. Все правильно, ему выходить скоро. Скоро? Часы на телефоне показывали, что он должен был выйти десять минут назад, чтобы не опоздать. Блин!

Мишка шел по улице и прислушивался к себе. Не такой, как обычно, был день, это точно. Звуки громче? Снег скрипит резче? Или в школу неохота больше, чем вчера? Уже поднимаясь на крыльцо и перекладывая рюкзак с учебниками в левую руку, он понял, почему все не так. Дашка Торгаева сегодня прийти должна, болела две недели. Хотел ведь сходить навестить, но постеснялся. Он и в классе-то с ней мало разговаривал. Нравилась она Мишке на расстоянии. Отец называл это эффектом Дульсинеи Тобосской. Мишка Сервантеса из школьной программы помнил смутно, поэтому не поленился посмотреть в интернете и потом спорил с отцом, что, в отличии от Дон Кихота или капитана Грея (с его нелепой тягой к совершенно незнакомой девице), он-то Дашку знает нормально, и совсем не обязательно обсуждать с ней аниме и дорамы, чтобы понять, что она прикольная девчонка.

На самом деле Мишка и сам не мог понять, зачем смотрит на нее на уроках. Он успокаивался, глядя на ее профиль и светлые волосы, которые она нетерпеливым жестом постоянно заправляла за ухо. Было в этом что-то правильное – не в волосах Дашкиных, конечно, а в его к ней привязанности. Потому что, если подумать, у человека должна быть мечта, женщина и дело. Мишке страшно нравилась эта идея, которую он где-то вычитал. Мечта была уехать путешествовать по миру и стать фотографом National Geographic или хотя бы журнала «Вокруг света». Не для фотографий путешествовать, а для себя. Делом Михаил Щербинин считал свои упражнения в прекрасном с рапирой в руке. Ну и Дашка в это трио отлично подходила на роль женщины. Правда, она еще об этом не знала, но у Мишки были на этот счет планы.

В школе пахло школой: непонятно, но привычно. Он долго не мог решить, что именно так пахнет, и получалось – все понемногу: намытый пол, доски, парты, сменка, еда из столовой, унылые цветы с подоконников. Дашка уже сидела за своей партой через проход и болтала с подругой. Ничего такая, ресницы длинные, смеется над чем-то. И пока он придумывал, как влезть в их разговор, время кончилось. Звонок уже гнал учеников в классы, и вообще физика первым уроком – это настоящая подлость со стороны реальности.

Насколько запоминающимся может быть обычный школьный день десятиклассника? Спустя полгода Мишка не помнил почти ни одного. В памяти оставались какие-то события, а дни – нет. Но в тот день, когда Дашка Таргариен, Бурерожденная, озарила класс своим присутствием, странности не закончились. Сначала отменили контрольную по алгебре: математичка не пришла, и никто не знал почему. Домой никого не отпустили, на замену прибежала биологичка, сказала, что будет самостоятельная, а Кира Валентиновна потом ее проверит. Самостоятельную тоже не написали. Кто-то позвонил и сообщил, что школа заминирована, и всех быстро выставили во двор. Такого Мишка еще не помнил, но было это, конечно, не страшно и даже весело. Учителя с недовольными лицами, эмчеэсовцы, беготня, пробка в раздевалке... Дашка оказалась рядом на улице. Они стояли и смотрели на оцепление и директора, который взволнованно что-то объяснял важному эмчеэсовцу с погонами. Мишка наконец шагнул ближе и сказал:

– Привет... – и после паузы небрежно спросил: – Живая? Без осложнений обошлось?

Дашка покосилась на него, усмехнулась.

– Привет. Да нормально. Валялась, сериалы смотрела.

– Везет, – вздохнул он, – у меня на них вечно времени нет.

Сказал про время и опять вспомнил про деда.

– Ну, ты ж правильный у нас, д'Артаньян, – Дашка глянула на него и снова посмотрела на окна школы. – Я думаю, можно по домам, не будет ничего сегодня уже.

– Наверное, не будет, – кивнул Мишка. – Пошли?

Он уже потом сообразил, что прозвучало это непривычно: проводить, получается, предложил. Дашка удивленно взглянула на него, но не отказалась. Потолкавшись в толпе, они вместе вышли с территории школы и направились через дворы к проспекту. О чем говорили, Мишка запомнил плохо. Волновался. Объяснял что-то про фехтование, про кино, которое начал смотреть. Она кивала и рассказывала о том, как тошно дома с температурой и какие упертые родители. Это был необязательный треп, он вполне мог произойти и в классе, если б не мешали одноклассники, или во дворе на физкультуре, или где угодно. В каком-то смысле его вообще могло не быть, потому что они давно не сидели вместе – уже год или два, – и ему казалось, что все точки соприкосновения утеряны и теперь им с Торгаевой не о чем говорить. Оказалось, наоборот.

Предложить проводить до дома Мишка не рискнул. На другой стороне проспекта замедлились возле светофора. Здесь кто-то накатал длинную ледяную дорожку, и Дашка с разбегу проехалась по ней. В конце чуть не упала, и он подхватил ее под руку.

– Ты домой сейчас?

Кто это спросил, она?

– Неа... То есть да, хотя... Думал, не смогу сегодня саблей помахать, но, раз так вышло, поеду наколю пару гвардейцев кардинала.

– А посмотреть можно?

Чудеса не заканчивались. Странный день продолжался – это было непривычно и так удивительно. Ничего такого, но они зашли сначала к нему, забрали снаряжение, потом к ней, закинули рюкзак, и Дашка переоделась. В спортшколу поехали вместе. То, что произошло потом, сложно описать понятно, потому что существовали две версии: Мишкина и та, что была на самом деле. Мишка воспринимал это как такую эмоциональную штуку, которую в фильмах помещают в красивую нарезку под музыку. Как россыпь фотокарточек с самыми яркими моментами. Вот на разминке он косится на дверь, а Дашка ходит по коридору и разглядывает портреты чемпионов и кубки в витринах. Вот Мишка, волнуясь, сражается со своим давним соперником Вовкой Спириным, и так красиво это все выглядит: маски, рапиры, звон оружия, стойки. Вот он дурачится и салютует ей клинком во время быстрых поединков и получает за это нагоняй от тренера. Вот Дашка болеет за него, и улыбается, и машет рукой. Вот в боковом зальчике он показывает ей, как держать оружие и как делать выпад. Прихватывает ее пальцы на рукоятке и не смущается. И пальцы у нее горячие. Вот она напротив него с рапирой, серьезная, хмурится притворно, напряжена, и он поддается, пропуская ее смешной выпад. Вот они смеются в буфете и лопают пирожные с чаем. Вот идут обратно, и вечер теплится леденцовыми огнями, и он снова что-то говорит, и разговор не затихает, словно они знают друг друга сто лет.

Так было? Ну почти. Наверное, в голове, в идеальной картинке Мишке хотелось, чтобы было как в кино, но на самом деле реальность тоже оказалась неплохой. Нагоняй от тренера он получил трижды. За то, что не предупредил, за то, что пришел не один, и за то, что отвлекался на тренировке. Но Олег Николаевич давно был тренером и знал подходы к шпажистам всех возрастов. Конечно, он разрешил Дашке и рапиру подержать и даже форму выдал на полчаса. Они стояли такие смешные, в белом, и Дашке все это очень шло: и форма, и клинок в руке – и была она такая тонкая и ловкая. И чай был, и пирожные. А потом оказалось, что ее обыскались, на мобильном было несколько пропущенных вызовов; она ушла говорить к окошку в коридоре и вернулась смущенная.

– Папа сказал, что голову оторвет, – объяснила она. – Школу-то эвакуировали, всем родителям позвонили, мои вернулись – а меня нет. И рюкзака моего не увидели.

– Это я виноват, утащил тебя... придется мне поговорить с твоим отцом...

– Да щас! Мне самой интересно было и... спасибо за все! Классно у вас. Пойдем уже?

И они пошли, потом побежали, потому что нужно было успеть на автобус, который уже выворачивал из-за корпуса СДЮШОРа, а ходил он нечасто, и ехать нужно было еще минут двадцать. И пока болтали на задней площадке и рисовали на замерзшем стекле, Мишка еще сильнее ощутил, что этот странный день кончается, и словно кончается что-то хорошее, будто последний день каникул или последний выходной перед долгой и муторной школьной неделей.

Подходя к своему подъезду, он втянул носом воздух, выдохнул и посмотрел наверх. Пахло свежевыпеченным хлебом. Редкий для Москвы запах, если забыть, что за домом пекарня, а перед домом кофейня. Снег сыпался сверху, мелкий и неслышный. И настроение было таким же. Невесомым и легким, как выдох. Завтра все будет по-другому, но сейчас пока еще все было хорошо. На часах почти семь, в окне комнаты деда темно.

Как проводит вечер человек, у которого был отличный день и куча всего классного и сногсшибательного? Правильно: лезет в интернет, чтобы зайти на страницу и посмотреть еще раз, какие она выкладывает фотки, что пишет, чем интересуется. Дашкины фотки были ничего, но уж больно загадочные. Не разглядеть толком ни ее, ни что она там делала. Вытаращенные глаза – это где она с подружкой, и сам кадр кривой, и они тоже кривляются. Ладонь с ягодами и рот, готовый эти ягоды слопать, – это была какая-то старая фотка. А, ну да, летняя же. Ноги в кроссовках над поверхностью воды и отражение, в котором ничего не разберешь. Еще один кривой кадр, где Дашка на каруселях, летит, зажмурившись, и смеется. Дашкино ухо с сережкой-гвоздиком и опять эта непослушная русая прядка. И дальше большинство фоток были похожи на предыдущие, не пойми какие, ни одной нормальной. Только на аватарке она стояла, гордо задрав голову, волосы сзади заплетены, и вообще на этой фотке она явно копировала Дейнерис, то бишь Эмилию Кларк. Ну правильно, Торгаева – Таргариен, прилипло к ней сразу в школе. Мишка вспомнил, как поймал ее пальцы, когда показывал, как держать рапиру, и закрыл соцсеть.

На кухне разговаривали родители, и он вспомнил, что собирался рассказать им про деда. И тут же вспомнил про его часы. Он уже почти забыл, о чем дед болтал вчера. Про часы он говорил, что-то типа бронежилет и автомат Калашникова в одном. Забавно же, разве ими можно от чего-то защититься?

Мама заварила чай, как любила и делала только она. Мишка чай не особо жаловал, но всегда с удовольствием наблюдал, как они с отцом обсуждают что-то и пьют чай не торопясь, будто время чая – это какое-то священное время. Когда нужно просто пить, задумчиво цедить из тонкого фарфора и вести необязательный разговор. Михаил даже иногда приходил просто погреть уши и почувствовать, как хорошо это, когда люди хотят быть вместе. Приятели в классе о родителях говорили редко, огрызались, рассказывали обычно мерзкие вещи, например, как их наказали, или что родакам наплевать, мечтали поскорее закончить школу. Даже Егор почему-то недолюбливал своего батю, хотя тот из кожи вон лез, чтобы дома было все и у всех. А в такие вот вечера Мишка понимал, что с родителями ему повезло.

Сейчас он просто потихоньку прошмыгнул на кухню, взял из мойки кружку, поставил на стол, и мама тут же налила ему чая. Он уселся, насыпал сахара, разболтал и тихонько сидел, даже особо не вслушиваясь в разговор. Отец рассказывал про какие-то полимеры, из которых скоро все начнут делать, мама смеялась и говорила, что от изобретения до внедрения полжизни пройдет. Мишка думал про часы и про то, что надо их как-то испытать. Главное – деду не говорить. В принципе, если взять на денек погонять, то большой беды не будет и не заметит никто. Он еще даже не придумал, как и на чем их будет испытывать, когда краем уха поймал, что мама говорит что-то про деда.

– Много они понимают, – скептически отозвался отец.

– Ну ты ведь не хочешь, чтобы он просто сидел взаперти и молчал, как раньше? – Мама поставила чайник на газ. – Пусть пообщается, он их почти год не видел. А тут забегал: хочу, говорит, в общество, совсем мхом зарос.

– Да пусть, – рассеянно кивнул отец и захрустел печеньем. – Лиф фы товк быф.

– Ну слушай, у нас вон коняшка подрастает, – мама взъерошила Мишке волосы. – Скоро сбежит учиться, жениться, покорять эвересты свои. Сам начнешь папу выманивать в шахматы играть.

– Да с ним играть-то бестолково, – засмеялся отец. – Мат в четырнадцать ходов. Обидно, слушай!

– Погодите, – подпрыгнул Мишка. – Дедуль к друзьям учесал, что ли?

– Учесал – не то слово. – Мама добавила кипятка во френч-пресс, «поженила». – Как ракета сорвался. Только ступени отлетели.

– Какие ступени? – не понял Мишка, допивая чай и уже собираясь убежать.

– Отделяемая часть ракеты-носителя, – пояснил отец уже в спину сыну. – Ты куда?

– Да тут... – небрежно начал Мишка, покидая кухню, но не договорил: мама уже заговорила о подруге, а папа принялся ее подкалывать.

Была еще мысль, что дед забрал часы с собой. Что ж, тогда придется отложить полевые испытания. «Впрочем, какие там испытания? – думал Мишка, прислушиваясь к голосам на кухне и стараясь не шуметь. – Не факт, что вообще что-то работать будет». Завести часы не проблема, а дальше-то что? Портал откроется? Или они вырубят всю электронику в доме?

В комнате у деда было чисто. Уже странно. Нигде ничего не валялось: ни книжек, ни тапочек, ни его профессорских сувениров, которые теснились на полках и постоянно оттуда сваливались.

Дверца шкафа скрипнула. Тут пришлось на ощупь: Михаил не помнил, откуда дед извлек часы и куда спрятал потом. Пальто? Костюм? В шкафу было полно вещей. Обшаривая карманы, Мишка чувствовал себя глупо и стыдно. Он оправдывал себя только тем, что завтра, скорее всего, положит все на место и сделает вид, что ничего не брал, потому что часы часами, а дед расстроится, если вдруг захочет их в руке подержать. В этот момент пальцы нащупали круглый корпус во внутреннем кармане дедовского пиджака. Часы стояли. Или шли, но неслышно. Миша поднес их к уху. Нет, стояли. Так, все это завтра. Сейчас надо бежать к себе, а еще лучше посидеть с родителями. Замаскировать свое отсутствие.

Мишка тихо прикрыл дверь, несколько секунд постоял в коридоре, засовывая часы в карман, выдохнул и потом пошел на кухню.

– Можно еще чаю? – спросил он, видимо, слишком громко, так что мама удивленно посмотрела на него.

Ночью Мишка проснулся, но вставать не стал. Нашарил часы под подушкой, сжал в ладони. Нельзя сказать, что он предчувствовал, как изменится его жизнь с завтрашнего дня. Скорее ощущал мир чуть иначе. Звуки за окном, отсветы на потолке. Пальцы чуть покалывало. Хотелось сделать глубокий вдох, словно только это отделяло его от понимания. Он вдохнул, но понятнее не стало.

«Завтра. Все завтра», – сказал он себе и закрыл глаза.

Когда снова открыл их, было уже утро. «До Нового года рукой подать, а елки нет, – подумал Мишка вдруг, – как без елки-то?» Это было странно – думать про елку, когда можно было повспоминать вчерашнюю тренировку, Дашку или часы, которые он выкрал у деда ночью.

«Елка прикольная, – думал он, – не подарки даже, не сам новый год, а именно елка, запах иголок, цветные огни. Когда внутри от этого становится хорошо, и все на тех же местах, где всегда, и мир не тоскливый и холодный. Родители, дед, дом, приятели, ладно, пусть и школа тоже. И где-то далеко впереди все эти будущие вещи: университеты, работы, вся эта муть, которую нужно разгребать, чтобы найти что-то для себя. Но ведь сейчас Новый год... забегу на елочный базар сегодня».

Мишка достал из-под подушки легкие часы, пару раз крутанул колесико завода, сверился с мобильником, перевел стрелки и защелкнул коронку, вдавив ее в корпус.

Возникло ощущение, что на секунду он оказался в невесомости. Ухнул в воздушную яму, как на самолете. Голова закружиться не успела – мир уже вернулся на свое место и стал еще скучнее. За окном гасли стылые сумерки. В комнате пахло теплой пылью и чуть тянуло запахом сырников с кухни.

«Что, все? – подумал Мишка, глядя на часы в своей руке. – И что я должен испытывать?»

Надел часы на запястье, представил, что это шпионское устройство, взмахнул рукой пару раз. Перенадел часы на левую руку. Ладно. Вставать все равно надо.

С сырниками он ошибся. В сковороде его ждал омлет, и Мишка поплелся умываться, предварительно все-таки уточнив:

– Мам, а что с елкой-то у нас? Будем ставить?

– К отцу вопросы. – Мама сидела, уткнувшись в телефон, и что-то читала. – Он взял Новый год под свой неусыпный контроль!

– Ну уж нет, – отозвался Мишка. – Если так, мы вообще не дождемся его наступления.

– Не будь так критичен, – весело отозвалась мама. – Девушки таких не очень любят.

Без последней фразы она могла бы и обойтись.

Глава 3

Лангольеры и их хозяева

Михаил поковырял вилкой омлет, который совершенно не лез в горло, и побрел одеваться. В прихожей долго топтался, нашаривая рукава пуховика. Глаза слипались, и он потер их, и вообще с наслаждением почесался: и затылок, и макушку, и за ушами. Хотелось просто сосредоточиться, но его не покидало ощущение, что он не проснулся до сих пор. Когда надевал ботинки, в свете лампочки блеснул корпус дедовских часов на руке. В груди кольнуло неловкостью, жалостью к деду и тоской. Не стал снимать с руки. В конце концов, часы были ничего, хоть и старые. В классе засмеют, без сомнения, но можно снять и положить в карман, а после школы опять надеть. И вечером, спокойно вечером. Мама на кухне смотрела телевизор. Отец уже уехал на работу. В комнате деда было темно.

Пока спускался во двор, мысли убежали вперед, к Дашке, с которой теперь стало интересно говорить, но, как вести себя в школе, было пока непонятно; потом к контрольной по алгебре, к Егоровой игровой приставке, подземельям и драконам и так и не созданному новому персонажу, которого Мишка уже выбрал и даже придумал имя. На улице он совсем отвлекся, шел, сшибая снежные шапочки со столбиков забора. Он всегда любил дорогу. Школу – не особо, а вот идти к ней через три квартала, петлять по улочкам и дворам, переходить улицу на светофоре и снова брести дворами он любил. Утром радости от этого было меньше – оно и понятно, а вот обратно всегда шел с удовольствием. Наверное, потому, что уроки уже были в прошлом, а впереди полдня и вечер, и куча всяких дел, и никуда не опаздываешь.

На перекрестке возле перехода ледяная дорожка, накатанная кем-то, вызвала вчерашнее теплое ощущение. Изловчившись, можно было проехаться и затормозить прямо у светофора, схватившись рукой за столб. Мишка с разбегу прыгнул на лед и тут мазнул взглядом по электронным часам на козырьке крыльца банка через дорогу. 7:30. Он каким-то чудом вышел раньше почти на час. А ведь вроде опаздывал, когда выбегал из подъезда. Вот как так?

Первым уроком должна была быть контрольная, и на нее (размышлял Мишка), можно попробовать опоздать. Потом шумно раскладывать ручки и учебники, и заодно выяснить свой вариант; классуха будет недовольно смотреть, но не скажет ничего, потому что он все равно напишет хорошо, и она это знает...

Зацепиться за столб он не успел: лед кончился, и Михаил с размаху растянулся на утоптанном снегу, прямо перед каким-то мужиком. Забарахтался, глянул снизу и напрягся. Человек молча стоял, нависая, в черном балахоне с капюшоном, таком необычном, словно сшитом из кусков. И тяжелый взгляд как будто придавил Мишку к земле, хотя тот и взглянул-то мельком.

– Извините, – буркнул он, быстро поднимаясь и убегая за людьми, которые уже пошли через дорогу на зеленый свет.

На другой стороне Мишка оглянулся и увидел, что человек все стоит на том же месте и смотрит ему вслед. А может, и не смотрит – издалека этого тяжелого взгляда видно не было, только фигура торчала черным гвоздем неподвижно на фоне сугробов.

На первый урок опоздать не удалось даже специально. Вроде и шел нога за ногу, и у ворот школы ждал одноклассников, и даже успел посмотреть пару дурацких видосов на телефоне с пацанами из параллели. И все равно в класс пришел, как выяснилось, за семь минут до звонка. Когда такое вообще было? Дашка пришла почти со звонком, помахала ему и тут же отвлеклась, полезла в учебник. Контрольные она всегда писала так себе, потому что упиралась в гуманитарные науки, любила их. Мишка не понимал, как можно любить историю или литературу. Это было в его представлении что-то запредельное. Ну ладно, литература еще ничего, но история? Поэтому алгебру Дашка всегда сдувала у него, когда вместе сидели. Но уже три месяца, как их рассадили, десятый класс перенабрался из «бэ» и «вэ», и вот она торчит в учебнике, а он не смотрит больше, как она прикусывает нижнюю губу, сосредоточенно переписывая примеры. Мда, судьба жестока.

Классуха раздала варианты контрольной, шикнула на болтавших и уткнулась в свой планшет, время от времени грозно посматривая на класс. Контрольная была не то чтобы сложная, но примеров много. Мишка не заметил, как погрузился в процесс, и вынырнул из него, только когда закончил. Написано было слегка неаккуратно, но сойдет. Посмотрел на часы и опешил. Он умудрился сделать все за полчаса. Егор еще пыхтел над пятым заданием, да и вариант у него был другой, и Мишка уставился за окно. Там, на заснеженной ветке американского клена, сидела ворона и клевала что-то, прижатое к ветке когтями.

«Ворон ловлю, – подумал Мишка про себя почти со смехом. – Сделал контрольную раньше всех и бездельничаю. Что происходит вообще?» Ощущение было непривычное, будто с урока сбежал. Все сидели и писали как проклятые: и Светка Ромашина, и Никитос, и даже Антоша-отличник-Ганюшкин – и только он, Михаил Щербинин, юный падаван ордена джедаев клуба «Эфес», смотрел вдаль, туда, где туманные вершины гор...

– Щербинин? Высматриваешь решение за окном? – классуха Вера Семеновна иронизировала в своем духе.

– Никак нет, – ответил Мишка, с сожалением отрывая взгляд от вороны. – Решение уже в тетради. Может, неправильное, но мое собственное, из головы.

Волна веселья прокатилась по классу и тут же стихла под взглядом учительницы. Впрочем, это, наверное, был самый примечательный и необычный момент в этот день. Дальше уроки покатились как обычно, но зрело где-то внутри странное чувство. Так бывает, когда чувствуешь, что скоро что-то произойдет, но не знаешь, плохое или хорошее. Просто ощущаешь приближение непонятно чего. Словно вот-вот наступит праздник. Или экзамен. Часы снять Мишка забыл, но никто их и не заметил. Все уроки они тихонько тикали, и иногда их было слышно, как слышишь часто что-то непривычное уху.

Высокую темную фигуру у ворот школы Мишка заметил не сразу. Шли с Егором и Максом, обсуждали последний чемпионат по контре. Мишка не играл и не смотрел, но вставлял глубокомысленные замечания. Потом присел завязать шнурок. В тяжелые зимние ботинки мама вставила новые шнурки, и они никак не хотели держаться завязанными. Слева дохнуло ветром и глаз зацепился за что-то темное, быстрое. Мишка поднял голову. К нему, страшно растопырив руки, несся тот самый мужик, которого он чуть не сшиб у светофора. Это выглядело дико: скособоченная фигура, балахон этот, из кусков слепленный, лица почти не видно под капюшоном, только глаза железные... Словно кончики шариковой ручки, поблескивающие в прорезях глазниц.

Мишка заорал и шарахнулся назад. Упал и, понятное дело, сразу забарахтался, пытаясь уползти. Черный человек почти схватил его. Навис сверху. Мишка поднял правую руку, защищаясь, и человека словно током ударило. Он сломался сразу, скорчился и отпрянул. Задергался скомканным одеялом на снегу, нелепо шевелясь. Глаза-стержни беспомощно зашарили вокруг, и совсем не страшный он стал, жалкий, как игрушечный робот, упавший на бок и сучащий ногами и руками. Нет, ног-то как раз и не было, но он шевелился, пытаясь подняться... Наконец будто вздернулся вверх и метнулся прочь, кренясь на бок.

Мишка, весь в испарине от страха, задыхаясь, оглянулся и обалдел. Егор и Макс снимали его на телефоны и давились от смеха.

Наверное, это и правда смешно, когда на тебя нападает не пойми кто, а друзья, вместо того чтобы помочь, гогочут и снимают видео.

– Ты чего, Михан? – выключил, наконец, телефон и встревожился Егор. – Припадок? Чего брякнулся-то?

– Вот вы уроды... – Мишка вытер мокрое лицо, подобрал слетевшую шапку и ошалело оглянулся, но существа уже не было видно. – Чего не помогли? Я чуть не обделался... а вы ржете... а если бы он меня ножом ткнул?

– Да кто? – Макс помог Мишке подняться. – Ты чего валяешься-то? Шел вроде сзади, мы даже не поняли ничего. Орешь. Кидаешься...

Мишка задохнулся от возмущения.

– А этот тип, который на меня напрыгнул?

– Какой тип?

– Вы сейчас издеваетесь, что ли?

– Ну смотри сам... – Егор достал мобильник и включил отснятое видео.

Рано или поздно в жизни любого парня наступает этот момент. Момент веры в то, чего быть не может. Часто его легко проскакивают и живут дальше, взрослея и прекрасно понимая мир вокруг. Иногда – очень редко – мир трескается и не остается целым. И человек трескается вместе с миром, и все потом у него треснутое. Но иногда мир просто меняется, неуловимо и кардинально, впуская в себя неведомые доселе вещи. Конечно, не принцесс и драконов, троллей и эльфов, но вполне себе страшные или странные вещи, которые объяснить нельзя. Вместе с этим меняется и восприятие реальности. Мишка Щербинин увидел и почувствовал мир другим не в тот момент, когда смотрел на экранчик смартфона, открыв рот, и видел там только себя одного. И не через пять минут, когда, через силу посмеявшись вместе с Егором и Максимом, он вернулся на то место и долго разглядывал следы на снегу. Свои следы. Нет, конечно. В этот момент он сам засомневался, был ли черный человек с глазами-стержнями или все это ему привиделось? Другая сторона привычного мира открылась ему, когда он почти дошел до дома. Он уже заворачивал в собственный двор, продолжая размышлять о странном происшествии. Его снова передернуло, когда он вспомнил темную фигуру, и глаза-стержни, и свой панический страх, и тут его окликнули.

– Миша, можно тебя на минутку?

В груди у Мишки похолодело: опять какой-то тип, не страшный, дорого одетый, спокойный и даже улыбающийся. Короткое пальто странного фасона, воротник непривычный. Кстати, он был больше похож на маньяка, чем тот черный. В кино маньяки всегда неприметные и приятные люди. Этот был настолько неприметен и приятен, что аж тошнило.

– Нельзя, – сказал Мишка с вызовом. – Я вас не знаю и знать не хочу!

Он двинулся было дальше, но человек поднял руки и сказал вслед:

– Прости, я знаю, что ты напуган. Я просто хотел извиниться.

Мишка остановился. Это было уже слишком.

– Кто напуган-то? – спросил он, оборачиваясь.

– Конечно, напуган, и это можно понять: лангольеры – не самая приятная компания, а я вмешаться не успел. Я могу объяснить, что произошло, и даже объясню, почему твои друзья его не видели. Ничего не прошу взамен – только выслушай меня. В противном случае наши черные стражи так и будут таскаться за тобой, а это не нужно ни мне, ни тебе, согласен?

Говорил он убедительно, спокойно и даже чуть извиняясь, мол, ну так вышло, слушай, с кем не бывает. Мишка хмуро смотрел на него.

– Ну ты же хочешь понять, что произошло? Я тоже хочу. Вот за спиной у меня кофейня, ты туда с отцом иногда заходишь, верно? Я возьму тебе... ну, например, горячий шоколад, себе кофе, и мы недолго поговорим у всех на виду. Потом – пожалуйста, иди домой и вообще делай все, что хочешь. Обещаю не дотрагиваться до тебя и уйти по первому требованию. Согласен?

Наверное, это была ловушка. Но зачем? За стеклом кофейни девушка-бариста протирала стойку; кофемашины сверкали хромированными ручками и кнопками. Позавчера Мишка с отцом ели здесь мороженое и пили горячий шоколад.

– Я зайду первым и сяду за столик. Идет? – сказал незнакомец. Он опять улыбался, словно хорошее настроение так и лезло из него наружу.

И, не дожидаясь Мишкиной реакции, человек в пальто неторопливо зашел в кофейню, что-то сказал девушке (она заулыбалась и кивнула) и уселся за столик у большого панорамного окна. Показал Мишке на стул напротив. Приглашающе кивнул.

Это точно было нехорошо – идти куда-то с незнакомым типом. Но, с другой стороны, надо же было узнать, что за чучело набросилось на него у школы? Почему хотело его схватить и чего испугалось?

Мишка огляделся. Двор был почти пуст. Тетя Галя из второго подъезда гуляла со своим двухлетним Стасиком, разрушителем песочниц, а дворник отколачивал лед возле Мишкиного подъезда. Кто прибежит на помощь, если он, Мишка, начнет орать, что его похищают? Вряд ли кто-то из них. Но дом был своим, и двор своим, и так нелепо было представлять, что кто-то может его похитить прямо у собственного подъезда. Мишка немного успокоился. Да какое похищение? Это надо куда-то его запихнуть и увезти – если без шума и быстро. Он огляделся и не увидел ни одной машины в радиусе сотни метров. Сомнительно. Впрочем...

Он решительно вошел в кофейню и сразу направился к девушке за стойкой.

– Извините, пожалуйста, – сказал он негромко, – я тут с дальним родственником. Но я его не очень хорошо знаю. Вы не могли бы позвонить в полицию, если он станет странно себя вести?

Улыбка сползла с лица девушки, и она тревожно взглянула на мужчину за столиком.

– Пока все хорошо, – еще тише сказал Мишка. – Мне надо с ним поговорить. Но если что, будьте наготове, ладно?

Бариста кивнула и снова напряженно посмотрела в сторону столика.

– Это правильно, – похвалил мужчина, наблюдая, как Мишка усаживается напротив, – осторожность прежде всего. Куда ты ей сказал звонить, если что? В полицию? Очень хорошо. Впрочем, я уверен, до этого не дойдет. Значит, смотри, Миш: прежде всего хочу извиниться за нашего Оптимуса Прайма^[6].

Тип снова улыбался, и Мишка разглядел, что зубы у него ровные, красивые, как у кинозвезды, и вообще он напоминал какого-то знакомого актера. Приятное лицо, добрые глаза. Тем не менее шло от него опасное, заставляющее напрягаться, ощущение.

– Люди его обычно не видят, а ты увидел. Он этого не понял и решил, что ты угроза. Я вмешаться не успел, впрочем, помощь моя и не потребовалась – ты прекрасно справился сам.

Мишка молчал.

– Ты можешь звать меня Евгений, если тебе так удобнее.

– Евгений? А кто вы такой, Евгений? Чем вы занимаетесь?

– Михаил, – доверительно сказал Евгений, – мы оба понимаем, что ситуация странная. Давай я объясню максимально понятно, а ты попробуешь мне поверить.

– Это уж как получится, – буркнул Мишка. – Смотря о чем речь пойдет.

– Тебе понравится, – снова расплылся в улыбке Евгений. – Я один из тех, кто управляет временем в его прикладном смысле. Это сложная система, она повсюду, и мы следим, чтобы в ней не было сбоев, катаклизмов и все четко работало. Нейросеть своего рода. Время везде, оно как нейтрино^[7], только не пронизывает, а связывает все. Сейчас покажу. Зрелище потрясающее.

Он шевельнул рукой, и над столом замерцала полусфера размером с волейбольный мяч. Она переливалась белыми всполохами, незнакомыми символами и цифрами. Евгений коснулся поверхности полусферы, и во все стороны, по столу, полу, потолку и даже по стеклам кафе потянулись белые светящиеся нити. Они дрожали и переливались, словно и столы, и стулья, само кафе, снег за окном, дома и деревья – все состояло из этих белых мерцающих линий. Иногда они вспыхивали, мерцание волной прокатывалось по тонким светящимся струнам и гасло вдали. Переливающийся белым мир был настолько непривычным, что Мишка даже руку отдернул от шевелящейся и помаргивающей поверхности стола.

– Вы все живете в матрице, – голосом Морфеуса^[8] из кино сказал Евгений, – только она не иллюзорна. Все, что ты видишь, – это время в чистом виде. Правда красиво? Оно пронизывает, огибает, заполняет каждую емкость и проникает в каждую щель. Оно незримо разрушает все на свете, но и создает тоже – да, такое уж оно, это время. Вот ты растешь – и это тоже влияние времени. Понимаешь? С этим мы работаем и этим управляем.

Он тронул сферу еще раз, и все пропало.

– Любой объект может меняться, у нас есть доступ ко всему. Даже вот так можем...

Мужчина повел рукой над чашкой горячего шоколада на столе. Пар над пенкой заколебался, замер на секунду и пропал. Пенка осела, какао посветлело, покрывшись налетом, и вдруг звонко щелкнуло, расколовшись в чашке на две неровные ледяные половинки. Воздух над чашкой тоже словно застыл.

– И обратно, – сказал Евгений, вращая кистью.

Съежилась и чуть просела в чашке коричневая пенка и тут же взлетела вверх, чуть не выплеснувшись на стол. Пар снова клубился над чашкой.

– А на вкус? – спросил Мишка слегка озадаченно. – Как замороженный и снова нагретый? Или свежеприготовленный?

Евгений лукаво посмотрел на него.

– Ничего от тебя не скроешь. Да, время, к сожалению, обратной силы не имеет. Тут все в пределах физики, пока позволяет структура предмета. И разогретый какао будет так себе на вкус. Второй и третий раз, соответственно, еще хуже.

Он махнул рукой девушке за стойкой:

– Волшебница, будьте добры, еще один горячий шоколад для молодого человека.

– Беда в том, Михаил, – продолжил он, покручивая в пальцах свою чашку с кофе, – что время – не очень стабильная структура. И такая нестабильность – это результат помех и наводок. Постоянно то тут, то там работу системы нарушают, и часто делают это неосознанно, в силу незнания. А чтобы нейтрализовывать этих товарищей и сглаживать последствия, и существуют такие, как наш страж, с которым ты столкнулся, можно сказать, лицом к лицу. На самом деле их много. Они не люди, а своего рода функция, трансформеры. Аналог терминала и манипулятора. Не роботы, но и не живые. Следят за временным потоком, охраняют его и поглощают баги прежней, старой системы. Поэтому мы и зовем их лангольерами. Читал?

– Слышал, – насупился Мишка. – А чего он ко мне полез? Я же не баг...

– Михаил, дружище, ты же увидел его, вступил с ним в контакт. Ну и потом, на руке у тебя до сих пор то, что формально считается багом. Старое время, шестеренки да пружины... Сейчас они только мешают, система от них глючит, сам понимаешь. Что в компьютере делают, когда операционка глючит? Ищут вирусы и баги, чистят их, накатывают обновление и вперед. Такие дела.

Евгений развел руками, улыбаясь, потом отхлебнул кофе, поморщился и выжидательно уставился на Мишку, мол, что теперь скажешь?

– Значит, мои механические старые часы ему не по зубам, – сообразил Михаил, – его ведь от них скрючило? Но ведь часы... это же не время... То есть... Они же его не производят, только измеряют?

– Я рад, что мы понимаем друг друга. Ты прав: у разных часов разные функции. Это как машины. Есть автобусы, есть обычные легковушки, есть внедорожники, есть бульдозеры...

– А есть танки... – догадался Мишка.

– Н-н-ну, не совсем так... – Евгений перестал улыбаться. – Но и в самом деле далеко не все часы генерируют время. Но те, что это делают – ты же понимаешь, – создают большие помехи и нагрузку на систему. Ну представь: огромный завод, роботы, полностью автоматический конвейер, и в середине стоит человек и закручивает гайки вручную. Разве это нормально? Он всем только мешает, а не помогает... Поэтому я и решил извиниться за нашего незадачливого работника, а заодно предложить обмен.

Евгений залез во внутренний карман пиджака и достал коробочку. Сверкнули серебряные буквы на черном картоне.

– Это среднебюджетная и очень надежная версия известной тебе марки часов. Серьезно крутые. Альтиметр^[9], антиударные, можно погружаться до 50 метров – в общем, куча функционала. Не предлагаю топовую версию, чтобы избежать лишних вопросов. А такая вполне и по возрасту, и, если отберут, можно отследить со спутника и найти. Даже их легальное получение организую: выиграешь в лотерею или как награду за что-нибудь. А ты мне отдашь эти старые часы, и мы в расчете.

– А руку вам не оторвет, если за часы возьметесь? – напряженно спросил Мишка.

– Ну ты же сам отдашь, правильно? – мягко сказал Евгений. – Остановим их – и все. И потом, что проку тебе с них? Зачем современному молодому человеку такое старье?

– Как забавно, – Михаил смотрел Евгению прямо в глаза, пытаясь увидеть реакцию, – истинное время для вас плохое, оно мешает, создает помехи и сбои. Зато свое мертвое время вы называете системой, и даже среди людей у вас ликвидаторы слоняются.

Он увидел, что хотел. Взгляд мужчины стал ледяным и неуловимо напомнил глаза-стержни того типа возле школы. Улыбка пропала, под скулами выступили желваки.

– Понял, – медленно произнес Евгений, – не договорились.

Мишка встал. Обе чашки с горячим шоколадом остались нетронутыми, как и черная коробка с часами.

– Нет, не договорились. Вам бы дурочка надо было включить, прикинуться торговцем, скупщиком старья, безумным коллекционером, что ли... может, и прокатило бы. Я ведь во всю эту муру не верил даже, пока вы фокусы с чашкой показывать не начали. А теперь вам часов точно не видать. Да и что это за система такая хреновая, если механические часы так ей мешают? У вас секунды, и там секунды – так разве не одинаково время течь должно? Разве вы его не крутите, как вам надо?

– Парень, ты себя суперменом-то не считай, – мужчина за столиком смотрел на Мишку, чуть наклонив голову. – Ну защищают тебя часы. Пока. Но всех-то они не прикроют, правильно?

– Я воевать с вами не собираюсь. При своих останемся.

Мишка повернулся и пошел к выходу. Девушка за стойкой испуганно и вопросительно взглянула на него, и он отрицательно качнул головой. Вышел из тепла и кофейного запаха на улицу, глубоко вздохнул. Мир стал другим – окончательно и бесповоротно.

Глава 4

Артефакт старого физика

Мишкин дед, Александр Федорович Ковалев, страдал. С утра скакало давление и голову стискивало как тисками. Вообще для восьмидесяти лет это было вполне терпимое состояние, но только не для бывшего физика-прикладника. Пенсия не подкосила его, наоборот, он сам обрабатывал участок в десять соток рядом с собственным домом в Истре, гонял на мотоцикле и вообще вел себя неподобающим для пенсионера образом. Даже смерть супруги и пожар, после которых он переехал к дочери обратно в Москву, не сломили его. Он переключился на внука и уже успел заставить дочь и ее мужа слегка пожалеть о его приезде, потому что в семье сразу объявилось два хулигана. Они читали, мастерили, гуляли и учили уроки вместе. Вместе устраивали рискованные эксперименты, вместе же получали нагоняй. А потом он нашел свои старые часы, и жизнь рухнула.

Вчера внук всколыхнул все, что было забыто, загнано глубоко и заперто в дальней комнате сознания. Чтобы прийти в себя, пришлось прибраться в комнате: уборка всегда помогала ему раскидать мысли по полкам и успокоиться, но не в этот раз. Сердце колотило в грудь вполне себе ощутимо. Потом он вызвонил (и удивил) двух своих друзей, а когда они, обрадованные, тут же предложили собраться, не стал отказываться. И ведь соблюдал осторожность – помнил про сердце, но воспоминания и необязательные разговоры с друзьями не успокоили его. Домой он вернулся поздно, разбитый и еще более расстроенный. Сегодня с утра его мучили сухость во рту и головная боль. Александр Федорович бодро прошаркал на кухню и приготовил завтрак – два яйца с сосисками. Помогло это мало, но добавило душевного равновесия. Он принял лекарство, вернулся к себе в комнату и по привычке завел настенные ходики.

Когда он впервые обнаружил странное свойство своих старых наручных механических часов, то списал это на собственную усталость. Тем далеким вечером он откопал их в чемодане, куда спрятал во время переезда. Почти десять лет не брал часы в руки. Дети подарили электронные наручные, потом мобильник, и старые часы стали неактуальны, как говорил внук, «от слова совсем»... В тот вечер он достал их из чемодана с ностальгической тоской. Завел, некоторое время наблюдал за секундной стрелкой и слушал почти забытое тиканье. И заметил, что села батарейка в электронных часах – экранчик пустой. Да, такое случается, но электронным часам было всего два месяца. Теперь они слепо таращились на пенсионера пустым серым глазком без цифр. На экране мобильного телефона тоже не было часов. Совсем пропали.

Вернулись цифры только на следующий день. А когда он убирал старые механические, с гордым названием «Луч», и случайно положил их рядом с телефоном, электронные часы с экрана мобильника опять сбежали.

Старому физику не пришлось щипать себя или искать иные способы убедиться, что ему не кажется. Часы влияли на электронику. Но как? С чего вдруг? Забавно узнать на старости лет, что носишь в кармане артефакт с непонятными физическими свойствами. Тем более что раньше такого никогда за своими часами Александр Федорович не замечал. Надевал последний раз... Он попробовал вспомнить, когда это было, и голова заболела сильнее. Наверное, еще в институте, где он работал заведующим кафедрой общей физики. Хотя нет, позже, когда уже окончательно и бесповоротно вышел на пенсию. Точно. Нырнул в море, забыв снять. Они с Машей бегали тогда несколько дней по Сочи в попытках их починить, никто не брался, было жутко обидно. Да, наверное, это и был последний раз. В старенькой захламленной часовой мастерской, которую они с Машей случайно отыскали на смешной улице имени Конституции СССР, дедочек-часовщик долго рассматривал часы, вставив в глазницу монокуляр. Потом положил сухие руки на стол и предложил продать без починки. Александр Федорович отказался, и они уехали из Сочи через неделю.

Пенсионер притопал на кухню, вскипятил чайник и заварил своего любимого иван-чая в расписном фарфоровом заварнике. Хорошо, что нынешнее поколение придумало свои заморочки: чай пьет пакетный, кофе из кофеварки, и никто не берет Ковалевский любимый заварник, даже дочь.

Часы он починил уже в Москве, а потом они с женой переехали в Истру, в старый дом родителей. Там и жили до самого пожара. Часы он тогда не носил; они, верно, лежали где-то в коробках на чердаке.

Прихлебывая крепкую и пахнущую медом заварку, Александр Федорович машинально рисовал в блокноте, который таскал с собой везде. Не сразу заметил, что рука сама набрасывает рисунок дома, откоса и мельницы за речкой. Хорошее было время. Правильное, как можно было бы сказать сейчас. Не в плане катаклизмов, трясущих страну, нет конечно. Своих катаклизмов было достаточно. Сменившееся руководство института так резво начало чистки неугодных, что профессорский состав оскудел на треть как минимум за два месяца. И Ковалев бы вылетел как пробка, потому что тоже был «неугодным», наглым и говорливым профессором, не стесняющимся вставить словцо в разговор о чем угодно. Но не вылетел – повезло, хотя в замы ректора взяли давнего Ковалевского «друга», который спал и видел, как свести счеты по «старой дружбе». В итоге досидеть до пенсии удалось, но последние полтора года были отравлены придирками, комиссиями, докладными, замечаниями и той тихой вежливой ненавистью, от которой оправиться тяжелее, чем от публичной пощечины. Александр Федорович всегда гордился тем, что за много лет работы не влез ни в один конфликт, никого не подсидел и не сплетничал за спиной. Зато хлебнул этого сполна в конце работы. Не было правых и виноватых, были непрошенные обиды и много недопонимания. На пенсию он вышел как из тюрьмы, с неистовым желанием забыть родной институт, кафедру, резко почужевшие стены и людей, которые стали чужими еще быстрее. Месяц спустя с женой уехал в Истру, оставив дочке с мужем квартиру в Москве.

Маша была так счастлива. Она всегда хотела уехать из столицы, робко предлагая ему варианты. А тут он сам потащил ее за собой, словно тоже спасался из этого жуткого города, где ему было плохо. Старый родительский дом в Истре был крепким, сильным, с большими окнами и удивительным духом внутри. Они оживили его за месяц, удивительное дело. И потом он долго и с недоумением вспоминал Москву. Утренний смог, проспекты, забитые транспортом, кафедру, на которую много лет спешил. Отсюда все это казалось фотографиями в альбоме. Приезжал Мишук, совсем мелкий. Светка привозила его, чтобы подышал чистым воздухом хотя бы летом, и поспешно уезжала, оставляя коробки с городскими гостинцами и сумки с Мишкиными вещами. Увозила банки с соленьями и почти насильно всунутый Машенькой пакет с мукой. Мельница же, мельница была на другой стороне реки. И хозяин, сумрачный вологодский бородач, неведомо как осевший здесь. И мука, удивительная, совершенно не такая, как в городе. Хлеб из нее получался духовитый, воздушный. Про пироги и речи не шло. Маша все подсовывала Светке пакетик-другой.

– Зачем мука, мама? – каждый раз стонала дочь, находя в вещах увесистые кульки. – В городе полно всего!

– Настоящая мука-то, балда, – смеялась мать. – В городе вашем нет такой и не было никогда.

Светка муку забирала. Потом, спустя несколько лет, он узнал, что не выбрасывала, пекла пироги, да так ловко навострилась, что Мишка клянчил потом не раз, пирогов хотел из бабушкиной муки. Да не было уже ни муки, ни бабушки. Пожар забрал Машуню внезапно, как раз когда они собирались на зиму в гости к детям. Выгорело все дотла в душе и в доме. Уцелело только то, что он с вечера в старенькую «Хонду» отнес, чтобы утром не лазить. Три коробки с вещами с чердака, которые хотел закинуть соседям; ходики со стены, с гирями и безголосой кукушкой; Машины платки да пальто зимнее.

Старик вздохнул, налил еще чая в чашку, сел и машинально нарисовал на мельнице циферблат, цифры в воздухе и крылья мельничные как стрелки. Зачеркал тут же, выдрал листок и скомкал. Мысли разбегались. После починки часы просто валялись на чердаке в коробке. Уже тогда они коверкали пространство, действуя на электронные приборы, или стали делать это позже – он не знал. Не было поводов проверить. То ли мастер, починивший их после купания в море, вставил в механизм инопланетную технологию, то ли на заводе в случайную модель угодил микрометеорит, сказать было сложно, да и все эти версии выглядели убого и годились разве что для журнала «Юный техник», в раздел «Фантастические рассказы наших читателей».

Довольно быстро он выяснил путем экспериментов, что часы и в самом деле обладали необычными свойствами. Например, надев их на руку, не получалось никуда опоздать. Даже если специально задержишься или выйдешь позже. Он вспомнил, как резвился, будто школьник, целыми днями гуляя, наматывая круги по микрорайону. Ездил в метро, пересаживался в автобусы, и во все места, где собирался побывать, приезжал с запасом. Однажды в кино приехал на час раньше, хотя этого уж точно никак не могло быть, потому что за час до фильма он только вышел из дома и пошел к остановке. В итоге пришлось сидеть и ждать своих приятелей, с которыми договорился сходить на «Мстителей».

Чудесное и бесконтрольное пользование часами привело к тому, что как-то вечером его чуть не ограбили. Набросились двое, разглядеть их он не успел, пытались снять с руки часы. Он рванулся и тут же замер, остолбенело наблюдая, как от танцующего зеленого луча из циферблата уворачиваются незадачливые грабители. Отскакивают, как звери от огня, боясь не то что прикоснуться, даже приблизиться. И луч дрожал, как и запястье, на котором блестели золотом часы «Луч». Луч из «Луча». С сердцем, колотящимся у горла, он прибежал домой и долго сидел у себя в комнате в темноте, положив часы на стол. Стучала и переживала Светка, Мишук скребся в запертую дверь, но он не открыл. Пахло от всего этого нехорошей большой тайной. Особенно сильно запахло, когда он вернулся на место нападения и не нашел там никаких следов. Ни крови, ни (как он и ожидал) кусков рук и ног. То ли почудилось с перепугу, то ли унесли они с собой свои куски, чтобы следов не оставлять.

Почти неделю он обзванивал всех друзей, общих знакомых, приятелей, и, ненавязчиво болтая, пытался выяснить, сталкивался ли кто-то с подобным? Спрашивал про старые часы, про время. Судя по всему, половина народа точно решила, что старик выжил из ума, потому что пришла с беседами дочь – спрашивать, как он себя чувствует и откуда странные вопросы про часы и опоздания.

Если по-честному, хорошее было время, живое. Он встряхнулся, почти перестал тосковать; у него был секрет, был подрастающий внук, с которым он проводил массу времени. Вторая молодость? Или третья? Аккурат перед тем, как он открыл правду и ужаснулся от увиденного.

Александр Федорович услышал, как забрякал ключ в двери тамбура. Скорее всего, это внук пришел из школы. Пенсионер вымыл заварник, аккуратно поставил его в шкафчик и вытер руки. Надо что-то решать с часами и вообще.

Мишка ввалился в кухню обутый и замер на пороге. Лицо у него было недовольное, дышал он тяжело, словно поднимался бегом.

– Им нужны часы, дед, – выпалил он. – Время мне показывали, замедляли, убыстряли, предлагали махнуться часами... угрожали. В общем, настроены серьезно.

Александр Федорович почувствовал, что колени слабнут, и в груди стало пусто-пусто. Он покачнулся и схватился за столешницу. Спешно подскочивший Мишук подхватил его под руку и усадил на стул.

– А ты?..

– А что я? Дурак, что ли? – Мишка показал запястье с часами.

Александр Федорович выдохнул, и в голове немного прояснилось. Он глотнул остатки холодного иван-чая из чашки и потащил Мишку в свою комнату.

– Зачем взял?.. – начал было он, но тут же махнул рукой: сам бы точно так и сделал в его возрасте. – Заводил? Что было? Рассказывай.

Он опустил гирю на ходиках и посмотрел, как безголосая кукушка выпрыгивает из скворечника. Слушал молча, иногда во время рассказа брови у него лезли вверх, но он удерживался от замечаний. Когда Мишка закончил, он еще немного посидел, потом пару раз прошелся по комнате.

– Нужен аналоговый телефон стационарный, – сказал наконец. – АТС^[10] сейчас цифровые, но это неважно. Проводной сигнал изначально аналоговый, мы прикроем его часами, и никто не поймет, кто и куда звонит. Сначала я думал, что они генерируют временной поток сами, потом понял, что нет. На самом деле часы выключают тебя из цифрового времени и прячут, словно в боковой карман.

– Второй таймлайн^[11], – подсказал Мишка, – еще одна дорожка.

– Вроде того. Через их поле отслеживать тебя не получается, но в обычном волновом диапазоне они тебя видят. Ну, в смысле, зрительно ты не деваешься никуда, понимаешь?

Дед подошел к окошку и задернул шторы.

– Поэтому источник сигнала часы прикроют, и будет, словно ты через многоканальный телефон звонишь, и отследить сигнал сложно. Я проверял. Не спрашивай как. В общем... нам надо позвонить. У кого из твоих друзей есть телефон давнишний, проводной, с городским номером? Вспоминай... Даже если отследят сигнал, то ничего не поймут. Плохая у них коммутация с аналогом. Вообще дрянь.

Мишка только сейчас заметил, что стоит в зимних ботинках, и с них натекла лужа. Он шагнул к порогу и принялся разуваться. Шнурки вели себя как обычно. На улице развязывались сами, а сейчас вдруг надумали затянуться узлами.

– У Егора вроде был телефон, – сказал он, дыша в коленку. – А куда звонить-то надо? Нашему человеку в Рино?

– Там не так было, – поморщился дед. – И вообще, хватит дурных детективов: цитату запомнил, а смысла не понял. Звонить будем часовщику одному. В свое время он мне кое-что объяснял, но было это... Неважно, в общем. Если он жив еще и его не прикрыли твои приятели цифровые. Я напишу, что спросить, если ответит.

– А если не ответит?

– А если не ответит, дорогой мой Михель, то мы с тобой будем одни против этой чертовой системы, и это дохлый вариант. И вообще, какого черта ты взял часы без спроса? – взвился наконец дед, не выдержав, и тут же задышал и присел в кресло, держась за грудь.

– Ладно. Проехали, – сказал он, отдышавшись. – Отцу с матерью ни слова. Часы не снимай. Сейчас будем составлять план партизанской войны.

Мишка был практически счастлив. Впервые за всю его не очень продолжительную жизнь ему выпало стать частью... частью... Здесь он забуксовал, потому что хотелось сказать «действующим лицом совершенно невообразимых событий», но это было слишком громко, что ли. А частью – вполне скромно, с намеком на будущее. Но, частью чего именно, он пока не осознал полностью. Все смешалось в бурлящем водовороте эмоций и событий. И хотя никто не гнался за ним по улицам, распахивая автоматными очередями окружающие сугробы, и инопланетный крейсер не висел над домом темной громадой – все равно в груди что-то подрагивало, свербило и чесалось. Было и страшно, и весело, и залихватский азарт заставлял Мишку немножко улыбаться, когда он шел по улице к Егору.

Сейчас все эти управляющие временем типы, да и само цифровое время представлялись ему приключением, и кто он такой, чтобы остаться в стороне, позорно выключить часы и отдать их? Все девять миллиардов жителей земли, может быть, никогда не узнают, как это – встать лицом к лицу с властелинами времени и послать их куда подальше.

Все эти кроличьи норы и нарнийские шкафы с детства вызывали у Мишки противоречивое чувство притягательности пополам со страхом необратимых последствий. Маленьким он жутко переживал, что Алиса не выберется из Страны чудес, хотя там было явно веселей, чем в скучной реальности. С Нарнией было сложнее, ведь в этой сказочной стране можно было прожить целую жизнь и потом выпасть из шкафа таким же, как заходил, не потеряв ни часа в своей реальности. А тут...

Мишка остановился перед проспектом, заозирался. Этим товарищам ничего не стоит устроить ДТП и потом просто снять с его руки часы. С них станется, как сказал дед, даром что никаких конкретных угроз он от этого Евгения не услышал. Мишка перешел дорогу, убедившись, что ни одной машины поблизости. Выдохнул немного. Так и до паранойи недалеко. Однако, как хитро они все устроили. И ведь никто ж об этом не знает! Хотя стоп... Бабулька на остановке явно знает, дед знает, часовщик этот секретный. Может, вообще давно подполье существует, как в «Терминаторе». Ведут борьбу с машинами. «Узок круг этих революционеров... – выплыло из памяти, – ...страшно далеки они от народа»^[12]. Вот кстати да, страшно далеки. Если бы как-то вывести это в информационное поле, может, и был бы какой-то резонанс, а так сплошные казаки-разбойники. Бегают с часами – ну допустим. А в чем тогда вообще смысл этого подполья? Если цифровое время сейчас везде, а механику они отлавливают и уничтожают, тогда чего рыпаться-то?

Тут он вспомнил про «Матрицу», и ему стало немного стыдно. В конце концов, может, истинное время и его уцелевшие хранители – это последняя надежда человечества? Да, никто не ходит по улицам, людей не уничтожает и не сажает в капсулы, чтобы использовать как батарейки или еще что похуже, но что мы, собственно, знаем? Почти ничего. Только то, что они рассказали и что экспериментальным путем выяснил дед. Ерунда, в общем-то. Все равно непонятно, почему истинное время хорошее, а цифровое плохое? Может, все вообще наоборот?

Мишка уже поднимался к квартире Егора на лифте, а внутри росло ощущение того, что он заглядывает в кроличью нору (как в фильме про Алису) и даже не представляет масштабов подземных ходов, которые начинаются от этой норы и уходят глубоко, разветвляясь в разные стороны. И кто там сидит в темноте в этих норах, было тоже непонятно. Лифт раскрыл двери на десятом этаже.

Сразу звонить он не стал. Поболтали с Егором про игру, глянули прохождение какого-то блогера и поругали того за бестолковость, криворукость и многословие. Еще немного поиграли и сделали паузу.

– Здравствуйте, – сказал Михаил, кривляясь в зеркало самому себе, чтобы не было так волнительно, – мне нужен Сергей Александрович.

– По какому вопросу? – спросили в трубке.

– Я по поводу одного места из Блаженного Августина, – прочитал Мишка по бумажке слова, которые ему написал дед.

– Наберите еще раз, – сказал голос в трубке. Был он молодым и небрежным, словно подходил к телефону недовольный внук, которому приходится мириться с причудами деда-маразматика.

Из комнаты выглянул Егор; Мишка прижал трубку к плечу и жестами сделал знак, что, мол, сейчас, договорю и приду. Тот озадаченно приподнял бровь, но ушел обратно в комнату. Мишка набрал номер еще раз и слушал длинные гудки.

– Слушаю, – раздался в трубке уже другой, явно пожилой голос, суховатый, словно надтреснутая деревяшка.

– Поклон от Тюдоров хотел передать, – Мишка читал по бумажке. – Париж не вымощен батистовыми платочками, поэтому требуется новое толкование трактата «О свободной воле».

Некоторое время в трубке было тихо, и парень уже подумывал, не умер ли абонент на том конце, когда в трубке зашуршали и откашлялись.

– Хорошо, завтра, возле монастыря Дешо в полдень.

И трубку повесили.

Глава 5

Тоже мушкетер

Из всей этой малопонятной белиберды, позаимствованной из «Трех мушкетеров», Мишка понял только одно: сигнал приняли и назначили встречу. Где именно – тоже было непонятно, но, видимо, это знал дед. Иначе бы не заставил внука произносить эти шифрованные послания, не объясняя их смысла.

«Надо прочитать „Три мушкетера“ все-таки, – думал Мишка, возвращаясь к Егору в комнату. – Если книжку растаскивают на цитаты и используют в секретной связи, это явно о чем-то говорит. Париж не вымощен батистовыми платочками... да что это вообще может значить?»

– Дозвонился? – Егор валялся на кушетке и от нечего делать гулял в игре по уже пустым подземельям, разбивая сундуки и колонны сгустками магических разрядов.

– Да там дед попросил до пенсионера какого-то дозвониться по городскому. Мобильники он не берет... Дозвонился. Передал привет.

– Играть-то будем?

– А как же!

И они сели резаться в приставку, но Мишка нет-нет, да и вспоминал, что он, вообще-то, тоже немного мушкетер в каком-то смысле. К тому же, не знать классику – стыдно. Вот Егор, например, читал про мушкетеров. И даже рассказал, что самое классное место в книжке – это где д'Артаньян выручает Атоса из какого-то подвала, где тот сидит и отстреливается. Правда, читал он ее давно и подробностей не помнил. Давно – это когда? В первом классе что ли? Впрочем, даже Егор, которого сложно было назвать фанатом литературы, сказал, что книжка ничего, только соплей много.

Про батистовые платочки он не помнил, как и про Блаженного Августина Аврелия, и вообще все эти дворцовые интриги и противостояния назвал скучнятиной. Зато при этом мог по полчаса перевешивать на своем игровом персонаже всякие магические вещи, добиваясь максимального урона и защиты, а потом помереть просто потому, что забыл, какой кнопкой вызывать заклинание холода. В общем, ненадежный советчик был Егор в этом смысле.

Они еще часа полтора гоняли нечисть по уровням, завалили, хоть и не с первого раза, злобного босса с непроизносимым именем, и тут уже Мишка засобирался домой.

– Мало поиграли, – сказал Егор в прихожей, пока Михаил натягивал кроссовки. – Батя не дает играть, когда он дома, а с Сашкой скучно, он вечно о своих солдатиках треплется.

– Они клевые же, – улыбнулся Мишка. – Это я нетерпеливый, мне у-сид-чивости не хватает их раскрашивать.

– А я вообще их не люблю. Как садимся играть, он оружие по полчаса перебирает. Чтобы с панцирем только меч, а шапку с тройной защитой не берет, потому что смотрится по-дурацки! Представляешь?

Мишка засмеялся.

– Чел, ты слишком заморочен на скилах. Представь, что ты на турнир в реале идешь. Наденешь эту шляпу дурную, если она проценты на защиту кидает и бафает атаку?

– Надену!

– Не наденешь. Над тобой все ржать будут. А потом вся сеть будет набита фотками дурака в магической шляпе. Все хорошо на своем месте. Я вот саблей машу уже сколько времени, а в игре мне это нифига не помогает.

У самой двери, уже поворачивая собачку замка, Мишка помедлил.

– Про телефон если кто спрашивать будет... ну мало ли... скажи: не знаю, не видел, никто не звонил.

Егор сразу напрягся, но Мишка подмигнул ему.

– Дедок вредный, может начать названивать. Выяснять что-то. Ты в отказ иди и посылай пенсионера, ладно? Говори – на АТС перепутали. Давай!

«Зачем туману нагоняю? – думал про себя Мишка, выходя во двор и поворачивая на заснеженную улицу к своему дому. – Кто там позвонит? Если захотят выяснить – выяснят все равно, главное, чтобы не поняли ничего. Пинкертоны чертовы». Он бездумно повторил дедовскую присказку и тут же полез в телефон, чтобы отыскать в сети непонятное слово. Впрочем, Пинкертон и его агентство оказались весьма занятной штукой, и он сохранил ссылку, чтобы почитать потом подробнее. На улице темнело.

Мишка внимательно присматривался к прохожим, но все было как обычно. Люди шли, сыпал снежок, тихо шуршали шаги, как бывает не в мороз, а когда снег пушистый и мягкий, и не очень холодно. Машины ехали, сигналили, шумел проспект. И хотя все было как обычно, Мишка все равно чувствовал его. Приключение. Все было не так. Не так дышалось, не так пахло. Внутри поселилось ощущение, что он увяз по уши и уже является частью всего происходящего. Чувство это было непривычным. Не таким, как в кино, когда события закручивают тебя вместе с героями, нет. Совсем другое было чувство. Словно у тебя есть волшебная палочка, и никто об этом не знает, но знаешь ты. И ощущение этой силы холодило грудь. Хотелось бежать, а не идти.

Долго это состояние эйфории не продлилось. Поворачивая к своему дому, Мишка увидел лангольера. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Страж стоял неподвижно и смотрел не на него, а словно куда-то в сторону. Ветер чуть шевелил его одежду из кусочков; капюшон, наброшенный на голову, странно наклонился вправо. Даже отсюда, с расстояния метров в десять, от фигуры, нелепо застывшей посреди стоянки, веяло опасностью. Мишка чувствовал, что все волоски на руках и загривке встали дыбом и за шиворот просыпался озноб. Больше всего он боялся, что страж сейчас растопырит руки и бросится к нему. Он еще помнил, как это было у школы. Минуты текли медленно, как мед по стенке банки. Никто не двигался. Прошла женщина в пуховике, за ней мужчина в пальто. Заехала во двор машина с шашечками, задумчиво подождала пассажира и уехала. Фары не осветили перекошенной фигуры. Машина проехала совсем близко, почти задевая стража, и все-таки не задела его.

«Можно стоять здесь до ночи, – подумал Мишка. – Наверняка выставили дозор, следят, а что ты хотел? Нахамил главному чуваку, можно сказать, послал его куда подальше. Удивительно, что не прибили до сих пор». Он съежился и осторожно двинулся по тротуару вдоль дома, косясь на лангольера. Тот даже не пошевелился, по-прежнему глядя в сторону. Так, боком-боком, Мишка дошел до своего подъезда и с облегчением нырнул за дверь.

Вместе с дедом они долго осматривали двор из окна. Никого уже не было на парковке под окнами. Снег повалил сильнее, сыпал сверху и быстро покрывал все вокруг: машины, асфальт, деревья и кусты.

– Возле монастыря Дешо – это идиома, Мишук, и наше основное явочное место. Недалеко от Сретенского монастыря бульвар и сбоку аллейка такая – не разглядишь, не найдешь, если не знаешь. Только случайно можно наткнуться. Там и людей мало обычно, и тихо, и дойти туда несложно – я объясню – а там нырнул в сквер – и вот уже нет тебя.

– Давай лучше ты? – взмолился Мишка. – Я же в ваших этих делах не понимаю ничего. Еще напутаю что-то.

– Разберешься, – непривычно жестко сказал дед. – Чего ты нюни раньше времени распустил? Как слать подальше, так ты мастер. Давай уж, будь несгибаемым до конца.

– Ладно, – вздохнул Мишка, внутренне соглашаясь с дедом, – рассказывай дальше. Что нужно выяснить?

За всю свою короткую жизнь Мишка попадал в серьезные неприятности всего раза три. И это смотря что считать серьезными неприятностями. Пять лет назад чуть не утонул в деревне у деда. Вытащил его соседский Серега, хмурый и вечно угрюмый пацан на два года старше, молчун и дурак, как Мишке всегда казалось. А тут ни слова не сказал, бросился и вытащил. Было страшно совсем немного. Потом было страшнее, когда вспоминал. Тем более что об этом так никто и не узнал. Серега болтать не любил, а Мишка не хотел, чтобы срочно примчалась из Москвы мать и испортила весь отдых. Поэтому происшествие на реке осталось тайной двух малознакомых мальчишек, одного из которых долго тошнило речной водой в кустах у заводи, а второй колотил его тяжелой ладонью по спине. Испугаться Мишка не успел, честно говоря. Когда глотнул воды, мысли все перемешались, дальше он макнулся еще раз, забарахтался, и словно за ноги кто-то дернул. Полная бликов зеленоватая поверхность воды отодвинулась вверх, а он ослабел и выключился. Очнулся уже на берегу.

Второй раз это была большая драка за школой, в которую он влез по собственной глупости, и ему порезали ножом ногу. В общей свалке непонятно было, кто и в кого целился, но, когда их накрыли учителя и физрук кинулся разнимать, обнаружилось, что в крови только Михаил, и все стало серьезно и не смешно ни разу. Больница, полиция, которой он не мог рассказать ничего внятного, и перевязки потом почти две недели. После того случая Мишка нашел свою фехтовальную секцию и пропал в ней. Не чемпионство и не турниры его тянули, а вот этот процесс, когда ты с противником один на один, и движения осторожные, и малейшая ошибка – и укол сразу.

Ну и третий раз был странный. Они с Егором полезли на обесточенную опору ЛЭП и забрались почти до самого верха. На верхней узкой площадке-люльке, которая явно осталась от прежних ремонтников или монтажников, решили сфоткаться. Ветер был сильный наверху, а люлька ржавая. Егор задел какой-то крюк, и правый край сорвало с крепления. Вот тут прям было страшно. Телефоны улетели куда-то вниз. Высота жуткая, а они повисли на одном креплении. Пол перекошен, по нему не залезть. Только по перилам. От того случая остался этот холодный комок в груди, возникавший всякий раз, когда было так страшно, что хотелось просто закрыть глаза и уши и замереть.

В общем-то, все эти случаи были резкими и короткими, как выпад. Беда пришла, беда ушла. А сейчас Мишка впервые столкнулся с очень непривычным чувством. В его обычную и размеренную жизнь ворвались эти стражи со своими непонятными хозяевами, и не избавиться от них ударом шпаги или хитроумным финтом. Более того, сейчас от них было вообще никак не избавиться, и речь шла уже о том, как бы они не избавились от Мишки и всех остальных неудобных.

Это вот когда просыпаешься утром, а перед глазами не остатки сна и не новый день, а это черное пугало во дворе, которому непонятно что от тебя надо. Вернее, понятно что, но все равно эти объяснения не казались Мишке убедительными. Слишком все было простым и ясным. И если есть до сих пор люди, которые с часами с этими ходят, и лангольеры всех не переловили, значит, зачем-то они скрываются, чего-то хотят. Словно есть какой-то смысл упираться в эти шестеренки и беречь остатки истинного времени. Не потому что это винтаж, редкость и ретро – это будет тогда вообще разочарование жуткое. Мишка надеялся, что все эти крошечные кусочки старого времени можно собрать, повернуть какой-нибудь рычаг и запустить во всем мире новое время, настоящее. Представлялось это нехилой миссией, и как пираты искали и собирали по всему миру проклятые песо из ацтекского клада, чтобы снять проклятие, может, надо все эти часы собрать, как паззл...

Дед посмеялся, когда Мишка рассказал о своих мыслях.

– Ты уже с целым миром воевать собрался. Но без часов мы кто? Пшик, а это неправильно. Надо понять, с чем мы имеем дело. Роботы эти черные – пешки. Что-то очень сложное происходит в мире. И важно разобраться, можем мы на что-то повлиять или все это игра в поддавки и надувание щек. Часовщик точно знает что-то о системе. Он чинил часы и потом пропал почти на два года. Я не думал, что он вообще отзовется.

– Ты не перестаешь меня удивлять, дедуль. Когда ты успел выйти на контакт с подпольем? Они всерьез замышляют революцию?

– Да не знаю я, – взвился пенсионер. – Я дурак, экспериментировал с часами как физик, вернее, как бестолковый физик, а копать надо было совсем не туда. Неважно, как именно часы работают. Важно как все устроено! Я-то думал, что часы – артефакт, уникальная штука. Мне и в голову не приходило, что есть две системы, и одна избавляется от другой. А когда начало проясняться что-то, они меня так приложили, что расхотелось выяснять.

Мишке стало стыдно.

– Прости, – тихо сказал он, – я не думал, что все так серьезно. Вторую ночь заснуть нормально не могу. Кажется, что мир теперь навсегда другой.

– А он другой, – недовольно пробурчал дед. – Запоминай. Шесть вопросов. Дольше он просто не станет с тобой говорить. Первое: много ли еще таких часов? Второе: как долго длится их эффект и как его снова заполучить, если он вдруг пропадет.

– Погоди, – перебил его внук.

– Пропадет, – повторил дед жестче, – уже слабеет. Два года назад был луч в боевом режиме, считай, как джедайский меч, сейчас его уже не видно. Слушай дальше. Есть ли точки выхода истинного времени в чистом виде? Не нужно понимать, просто послушай и запомни, что он скажет. Четвертое: в чем слабые места цифровой системы? Пятое: есть ли какая-то координация между обладателями, ну, в общем, связаны ли как-то владельцы таких часов? Или нет никакой системы, и каждый сам по себе? И шестое – запасной вопрос, я уверен, что он и на эти пять ответит мало. Есть ли смысл сопротивляться?

Мишка быстро взглянул на деда.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал старик. – Но это не кино, не книжки, они могут просто прихлопнуть нас и все. Безо всякого благородства и длинных рассказов «зачем». Понимаешь? То, что с тобой вышли на контакт, говорит в первую очередь о том, что они растеряны и уже не действуют как раньше – жестко и быстро. Значит, есть шанс узнать больше. Повтори.

– Есть шанс узнать больше, – эхом откликнулся Мишка и заулыбался. – Ладно, ладно. Сколько еще таких часов? Сколько длится зарядка и как их заряжать? Где время выходит на поверхность и какие слабые места есть у этих цифровых товарищей и их системы? А еще...

Он помедлил.

– Есть ли подполье и стоит ли вести борьбу, – подсказал дед. – Молодец. Иди лопай – холодные ежики в сковородке. В комнатах и кухне разговоры не ведем о делах, только и бла-бла-бла. Is it clear?^[13]

– Sure^[14], – машинально ответил Мишка. Засмеялся. Как они снова с дедом спелись? Это было удивительно и радостно. Оставаться один на один с временщиками он бы испугался и наломал бы дров, а тут был дед. Саша. Свой человек во всех смыслах.

Глава 6

Игра вслепую, или жмурки

Поджилки не тряслись. Хотя нет, какое там – не тряслись! Мишка не очень понимал, где они находятся, эти поджилки, но тряслись они еще как, гудели прямо, и он шел пружинисто, глубоко вдыхая и пытаясь холодным воздухом охладить тревогу внутри. Ничего не выходило. Часы на руке неприятно холодили под рукавом.

Дед завел их еще в прихожей, что-то там поколдовал, побурчал себе под нос, потом сам надел и застегнул ремешок на руке внука.

– Это просто встреча и разговор, – сказал он, – не вибрируй, все будет хорошо. Не забудь вопросы. Не хами. Он единственный, кто может хоть что-то знать. Больше я никого не знаю, поэтому, будь добр, не испорти все.

– Хорошо, – пробурчал Мишка, застегивая молнию на пуховике. Ему уже было жарко в прихожей. Захлопал по карманам, вспоминая, где мобильник.

– Телефон с часами работать не будет, – расстроенно сказал дед. – Вернее, как: будет, но криво. Не знаю, чем все может закончиться, поэтому на всякий случай будем держать связь по старому каналу.

– Да ладно, – возмутился Михаил, – зимой-то? Там завалило все, наверное.

Он помнил, как они с дедом организовали почту в дупле ясеня на соседней улице. Черт, сейчас казалось, что это было очень давно, в прошлой жизни. Дупло было на уровне головы и недалеко от тротуара. Забросить туда записку, не привлекая внимания, было легко. Но сейчас, когда столицу заботливо вычищали после каждого снегопада, к ясеню наверняка не подойти. Прошлой зимой снежный вал был на полтора метра. Мишка ходил в магазин, мельком видел. Порадовался, что ни деду, ни ему больше не нужно лазить туда.

– Это на всякий, – проворчал дед. – Иди давай, ни пуха!

– К черту, – ответствовал внук. Дверь хлопнула как-то особенно тяжело.

В метро Мишка встал в углу вагона и поглядывал вдоль сидений. Люди были обычные. Зимние. Зимой люди грустнеют, становятся словно более загруженными. Здесь был целый вагон загруженных людей, и Мишке их стало жаль. В их жизни не было приключения, искры, которая жгла бы их изнутри и толкала на действия. Они не знали ни про время, живое и мертвое, ни про матрицу мира, ни про лангольеров, тихо покачивающихся у последнего сиденья.

У Мишки даже язык прилип к небу – настолько он напрягся, когда увидел сразу двух стражей в своем вагоне. Грохотали стыки, голос объявлял остановки, а эти пугала висели над полом у дверей. Руки то ли сложили на груди, то ли спрятали за спину, и смотрели непонятно куда. Под капюшонами Мишка не видел их глаз, как было возле школы или на перекрестке. Даже их самих он видел плохо: нечетко, словно багнутых героев в компьютерной игре. Они мерцали, чуть расплывались и снова становились видны резко и пугающе.

Так бывает, когда только что все казалось игрой, ты стоял и весело рассуждал о волках и красных шапочках и о том, с чем были пирожки, которые так и не доехали до бабушки. А через мгновение ты видишь в пяти шагах от себя зверя, готового к прыжку. И видишь его только ты. Оскал морщит морду, лапы напружинены перед прыжком. И нет уже в гулкой пустоте твоей головы ни сказок, ни девочки в красном шапероне^[15], ни пирожков. Только вставшие дыбом волосы на затылке. Только испарина, выступившая в долю секунды на лбу и под носом.

Мишка не заорал и не кинулся к выходу только потому, что поезд гремел в тоннеле на полной скорости и деваться было некуда. Еще он испугался, что, если метнется бежать, они кинутся следом. В этот момент он уже не думал про часы как про защиту. Вообще не думал ни о чем. Был только страх и ощущение края под ногами. И балансировать приходилось на этой узкой кромке своего понимания ситуации. Он же не представляет угрозы. Угроза – это часы.

Поезд влетел на станцию. Хлестнуло по окнам светом, начали вставать люди. Реальность открыла клапаны, и в уши ворвались все звуки, которых Мишка не слышал еще мгновение назад. Объявление станции, голос диктора, толстый и бархатистый, как замшевое бревно, свист пневматики, голоса, шум колес, шуршание, гул, звон. Люди закрыли лангольеров, а когда толпа хлынула из дверей на платформу, никого уже не было на дальней площадке вагона. Мишка сидел мокрый и тяжело дышал.

Женщина сбоку озабоченно спросила, все ли с ним в порядке, но он не ответил. Двери захлопнулись, и те, кто стоял, держась за поручни, качнулись в такт неосторожно резкому маневру машиниста. Электропоезд, набирая скорость, нырнул в тоннель.

Когда Мишка вышел из метро, повалил снег. Это было здорово: снег Мишка любил. В эту зиму ему не радовались только коммунальные службы. А снегу, судя по всему, было глубоко наплевать на то, нравится он кому-то или нет. Он шел себе и шел, потом прекращался, а с утра шел опять. Иногда становился гуще, и тогда хлопья налипали друг на друга и летели медленно, как большие бабочки. И город затихал, накрытый одеялом, ворочался под ним, успокаивался. Иногда, как сейчас, снег шел еле-еле. Реденько, словно экономил запасы. Если встать неподвижно и приглядеться, можно было увидеть бесконечную полосу ткани, которую кто-то разматывал наверху и сматывал внизу. Как в мультфильме: город был декорацией, а снег – ее частью.

Пока Мишка шагал вдоль дороги и ловил снежинки ртом, он немного успокоился. Потом свернул направо, в арку большого многоподъездного муравейника, и через несколько минут затерялся во внутренних двориках. Так ему казалось, что затерялся. Во внутреннем дворе огромного дома было несколько домов поменьше, детские сады, котельные, какие-то постройки непонятного назначения. Он петлял между ними, путал следы, возвращался и снова шел вперед. Ему представилось, что эти типы наблюдают за ним сверху, смотрят, как на карте мечется точка и движется то вправо, то влево, то назад, то стоит на месте.

– Что этот глупый человек делает? – спрашивает самый главный.

– Понятия не имею, сэр, – докладывает Евгений, стоящий над большим плоским горизонтальным экраном, почему-то в скафандре. – По-моему, он сам не понимает, что делает. Снять наблюдение?

Резко посигналила машина, вывернувшая из арки, и Мишка отскочил в сторону, чтобы не попасть под колеса. Он прошел муравейник насквозь и вышел с другой стороны. Здесь опять была оживленная улица, за ней торговый центр, дома, парк сбоку, и где-то там за парком явочное место. Пахло шаурмой и дымом, а еще тревогой. Это сложно было объяснить. Будто вся часть города на той стороне улицы была враждебной, готовой броситься на него при первом же удобном случае.

«Нервы шалят, – подумал Мишка. – Какое наблюдение сверху, какие враги? Часы работают и прикрывают, все будет хорошо. Поговорим со стариком и разойдемся, а потом я приеду домой и все расскажу деду. Он умный, придумает что-то. Чего ты опять вибрируешь? Спокойно».

Подавив паническую вспышку, он перешел дорогу – и неожиданно для себя купил шаурму. Принялся есть прямо у ларька. До назначенного часа было еще минут тридцать, и рукой подать до места встречи. Еда подействовала магически: он успокоился и стал внимательнее. Приглядывался к людям, скользил взглядом по всем, кто был в поле зрения. Женщина в пальто у перехода; девчонка с тонкими, как червяки, ножками в черных колготках; мужик в кожаной куртке выходит из магазина, бабуля к нему пристает с каким-то вопросом, а он нетерпеливо отмахивается и идет прочь. Какие-то парни собрались группкой, скидываются на что-то. Потом наверняка пойдут в торговый центр и засядут на фудкорте, пока охранник не прогонит их, праздно сидящих. Тогда они купят большую бутылку колы на всех и снова сядут, посмеиваясь и отпуская глупые шутки. Шаурма была вкусная. Дорогая только. На эти две с половиной сотни у Мишки были другие планы, но он слопал ее, как голодный кот рыбу. Разве что за ушами не хрустело. Стало легче.

По-прежнему вглядываясь в прохожих, он двинулся к парку. Нужная аллея была в самом конце, и он долго брел по заснеженным тропкам. Уже не боялся. Стало смешно от всех этих тревог и панических атак по дороге. Тоже мне разведчик. Отсчитал шестой куст от угла и, оглянувшись, нырнул за него. Чудеса. Словно в другой мир провалился. Стало тихо, и Мишка очутился во внутреннем уютном дворике, окруженном плотной стеной кустов. Теперь надо было пройти прямо и выскочить между кустами в узкий просвет на параллельную аллею. Снега здесь насыпало по колено, зато видно было, что никто не ходил. И дышалось как-то легко. В несколько прыжков Мишка пропахал снежную целину. Между кустами и в самом деле был узкий лаз. Тогда он встал на четвереньки и осторожно выглянул.

Да, аллейка была что надо. Особенно летом тут, наверное, темно и таинственно. Деревья смыкались над аллеей, и даже сейчас, когда остались одни голые ветки, здесь словно было немного темнее, чем везде. Дедун, конечно, умеет находить местечки.

На лавке слева сидел пожилой человек. Держался он прямо, на спинку не облокачивался и руки сложил на такой штуке... «Трость», – вспомнил Мишка. Он сразу пополз вперед, вывалился на дорожку и встал, отряхиваясь.

Они не договаривались о пароле и отзыве – и так было понятно, что случайный человек не забредет сюда. Мишка подошел поближе и сел рядом, стараясь не разглядывать старика. Да и что разглядывать-то? Совсем обычный старичок-мухомор, сухонький, дунь – и улетит. В соседнем подъезде похожий жил. По двору ходил, словно ветром его несет, а потом уехал. Мама говорила, что купил дом в деревне и поехал коз разводить. Это было странно: казалось, что тяжелее варежек он ничего поднять не может, а дом в деревне и козы – это же надо за всем следить, работать, в общем, странный был дедок. Этот наверняка похлеще будет.

– Здравствуйте, – сказал Мишка.

– Привет, – прошелестел пенсионер, и голос его, сиплый и надтреснутый, напомнил сухую ветку, скребущую по стеклу. У деда в деревне березка стояла вплотную к дому и скреблась ночью так, что он первое время боялся спать. Мелкий был, пугливый.

– Мы с дедом столкнулись с нашими общими знакомыми, – начал Мишка. – Это я виноват, взял часы, завел. Они меня сразу нашли. И вышли на контакт.

Старик вздрогнул, Мишка это заметил. Ну хоть чем-то зацепил, а то сидит, как сучок, будто и не дышит вовсе.

– В контакте был я. Сначала не угрожали, объяснили, как все устроено. Что истинное время – это осколки прошлого, которые очень им мешают. Потом предложили обмен. Часы, – Мишка приподнял рукав и показал запястье, – в обмен на дорогую модель электронных. Я отказался. Теперь хочу понять, в какую историю я вляпался, чего ждать и стоит ли сопротивляться.

– Сначала спрошу я, – сказал часовщик, не поворачиваясь, – они говорили что-то про турбийон или балансир или про восстановление равновесия? Может, упоминали?

– Нет.

– А про то, что осколков прошлого времени много и их нельзя собирать в одной точке?

– Нет, не говорили.

Старик кивнул.

– Что хотел узнать?

Мишка напрягся.

– Сколько часов таких есть и сколько людей знают о том, как все устроено?

– Много, – старик пожевал губами, – тысячи, может сотни тысяч. Не все знают, как ими пользоваться, не все хотят что-то менять. Если они говорили тебе, что всех переловили и остались единицы – не верь. Но заряд падает от времени, его надо пополнять...

– Да-да, – перебил Мишка, – про это тоже хотел спросить. Упадет заряд и что?

– И все.

– В смысле? Часы остановятся?

– Нет. Перестанут включаться в поток. Станут бесполезным зеркалом.

Часовщик сдвинул рукав, и на тощей, жилистой его руке Мишка увидел несколько часов, надетых в ряд. Рука была не такая, как у деда: темная старческая кожа в пигментных пятнах, коричневая, словно загорелая.

– Ничего себе... Зачем столько? – ошарашенно пробормотал он.

Старик посмотрел на него, по-птичьи склонив голову набок.

– Ни черта вы не знаете, я смотрю, – сказал он разочарованно.

– Может, поэтому я и пришел?

– Ты пришел, потому что вам страшно.

Мишке все больше не нравился этот разговор.

– Страшно, – сказал он с вызовом, – только я больше не хочу бояться!

Часовщик уже смотрел перед собой.

– Заряд надо пополнять. Делается это у открытого источника, а в Москве таких всего два. Один на Красной площади, – он махнул рукой в сторону центра. – Главные часы на Спасской башне связаны напрямую с источником, но место сложное. Ты ж не станешь сидеть там у ворот или где-то рядом – тебе просто не дадут. Там своя система пополнения, и территория не наша, я туда выходов не знаю. Есть источник в Сокольниках, но там... в общем, пополнять заряд нужно хотя бы раз в год, иначе синхронизация потока и часов слабеет. Автономно они проработают долго, но если в боевом режиме, то надо заряжать. Коронку отводишь на два щелчка и стрелки назад до полудня. Заряжать лучше несколько часов. Понимаю, это почти нереально. Часа тоже хватит на какое-то время. На неделю или две.

– Еще источники?

– Есть, – старик сморщился, – но подобраться сложно. Еще в области где-то. Я давно не выбирался. Не знаю, где точно.

– В мертвом времени и всей их системе есть слабые места? – спросил Мишка и чуть не рассмеялся: так глупо прозвучали сейчас его слова, как реплика из спектакля.

– Есть, – старик все смотрел перед собой. – Страж как локатор работает. Угол обзора у него градусов сто шестьдесят: прямо перед собой и направо почти до спины.

– Поэтому он и бегает криво, правым ухом вперед? – сообразил Мишка. – А я-то думаю, что с ним не так?

Часовщик с уважением поглядел на него.

– Слева он почти беспомощен. И не бегает он, не вздумай подножки ставить. Все у них настроено неплохо, но дыр много. Врут, что за всеми наблюдают. Силовые кабели, ЛЭП – сами себе мешают. Где много тока, там слепые зоны. Железка, метро – там урывками. У источников им особенно тяжко, истинное время – страшная штука в каком-то смысле. Мало окутать шарик их цифровой сетью, надо еще и поддерживать ее в исправности. А она рвется, парень, и латать ее они устали.

– Империя и повстанцы, – пробормотал Мишка.

Старик засмеялся.

– Заба-а-а-авно. Я не первый раз слышу это сравнение. Но нас не так много, и, к сожалению, нет общего центра или руководства. Каждый за себя. Вокруг источников скопились, чужих не пускают. Разобщение и грызня. Если ты искал выход на подполье, то расстрою: выходов таких много, подпольщики разные. Можешь без часов остаться, это в лучшем случае. – Часовщик кашлянул.

– А эти... – Мишка запнулся. – Ну, цифровые... Насколько они могут влиять на все? Время туда-сюда мотать или, не знаю... Дом обрушить... Через стены глядеть... Машину в аварию загнать...

– У тебя же дед физик – не объяснил? В пределах физических законов, там, где материя стремится к энтропии, хотя ты, наверное, этого не знаешь еще...

– Мера беспорядка в системе, – нахмурился Мишка. – Так что в итоге?

– В итоге, малыш, мы ни черта не можем им противопоставить. Так, лишь приблизительно. Не перебили всех, и то хорошо. Откуда они, как давно – без понятия. Мы даже не знаем, чего они хотят.

– Так они не люди? – Мишка прищелкнул языком. – Ну дела.

– Не удивлен?

– Хоббиты в книжках, супергерои в кино, – пробормотал Мишка. – Ч-ч-черт, я думал, хоть здесь не так, как везде... И что, нет просвета?

– Ну почему... – начал старик и вдруг замолчал.

Мишка вскинул голову и увидел, что старик встает, по-прежнему глядя перед собой. То, что произошло дальше, уложилось в несколько секунд. Старичок стремительно, как шаолиньский монах, отбросил трость и скрестил руки, ухватившись за часы на обоих запястьях. Воздух сгустился и замерцал. Воздушная волна сбила Мишку со скамейки. Он упал набок и забарахтался, пытаясь встать. Во внезапно потемневшем небе замелькали тени: сразу несколько стражей, нелепых в своих балахонах, стягивались к скамейке с разных сторон.

– Часы! – рявкнул внезапно старик.

Мишка вздернул руку, освобождая часы из-под рукава, и сразу понял, что они стоят. Мутная пленка застилала циферблат.

– Не работают, – успел крикнуть он. Новая воздушная волна подняла снег в радиусе нескольких метров, словно что-то тяжелое ударило в землю.

Часовщик поднял руки перед собой, сдвинул локти и кулаки. Пять циферблатов на каждой руке сверкнули в снежной пыли. Заколебался и стал скручиваться воздух.

– Уходи! – крикнул старик. – Найду тебя сам...

Ударило в землю ближе, и Мишка, вскочивший было на ноги, снова полетел кувырком. Опять вскочил. Ноги сами несли его прочь из парка, через кусты, через снег и поднимавшиеся в воздух куски дымящегося асфальта. Он оглянулся и увидел, что стражи, кувыркаясь, разлетаются в стороны, но им на помощь сверху пикируют новые, и старик, продолжая закручивать воронку вокруг себя, уже падает...

И Мишка побежал, не думая, все быстрее и быстрее, прочь от парка, через дорогу, между тормозящими машинами, мимо людей. Дальше, как можно дальше отсюда.

Глава 7

...Которая не так отражается в зеркале

Остановился он только тогда, когда позади остались улицы две. Прислонился к стене, тяжело дыша, и выглянул из-за угла дома. Никто не бежал за ним, не мелькали в небе дроны, не скользили черные силуэты стражей... Все было как обычно: машины ехали, люди шли, моргали светофоры на перекрестке, мамаша отряхивала ребенка, который забрался в сугроб и вывалялся в снегу. Из магазина вышла пенсионерка в пальто, подслеповато разглядывая чек на покупки. Мишкино сердце колотилось где-то в горле, но паническое желание бежать наконец отступило.

Глупо. Глупо-глупо-глупо все было. Мишка даже зажмурился, пытаясь справиться с этим стыдным чувством, когда дурак – это ты. Трусливый дурак. Первым желанием которого было сбежать.

Он отклеился от стены и почувствовал, как дрожат ноги. Хорош боец. Болело колено и ныло предплечье, на которые он приземлился в сквере. Во рту был неприятный привкус, футболка под толстовкой прилипла к спине. Нужно было скорее собирать себя по кусочкам и думать, что дальше. Оглядевшись, он заметил название улицы на ближайшем доме: подумать только, он чесал галопом три квартала!

Расстегнул куртку, отклеил футболку от спины, поежился от холодного ветра и забежал в маленький магазин. Через пару минут он появился снова, с бутылкой минералки в руке, отошел за угол и залпом выпил ее. Еще немного постоял, оглядываясь, и побежал к ближайшему метро.

«Тройка» не сработала. Показала отрицательный баланс. Ну, это было еще не страшно. Мишка помедлил перед турникетом и повернул к выходу. Понятно было, что это ответные контрмеры – надо, кстати, подумать, как быть в таких случаях. Такой ерундой только детей пугать. Он хорошо помнил, что, когда спускался в метро, проверял баланс. Были там деньги, рублей триста минимум. «Дураки, – мысленно сказал он в пространство и своим врагам одновременно, – и чего добились?»

Идти пришлось долго. Мишка замерз и запрыгнул в попутный автобус, проехал три остановки, вышел. Неловко было ехать бесплатно, даже учитывая, что у него обстоятельства. Холодный город шумел, щурился огнями и рекламами, льдисто отражая фары и обдавая лицо снежной крупкой, сдуваемой с крыш. Мишка брел, стараясь не думать о том, что произошло. Он даже не попробовал повторить слова часовщика. Гнал от себя мысли, прятал руки глубже в карманы, пытался что-то напевать. Ему просто было холодно и хотелось скорее вернуться домой. «Потом, все потом, – думал он. – Я дойду, залезу в ванну, открою горячую воду и закрою глаза. Все потом. Эти инопланетяне чертовы или кто они, эти лангольеры и цифровые адепты могут идти к чертовой бабушке со своими угрозами. Они думают, можно вот так, как захочется делать, и все сожрут. Ничего подобного».

Ветер был стылый, да и не привык Мишка так долго ходить по улице. Ноги замерзли, носа он вообще не чувствовал. Пришлось завалиться в булочную и стоять у батареи, стиснув ее стальные ребра, вжимая пальцы в горячий металл. Греться, глядя через окна в гирляндах на мелькающие машины. До дома он дошел через час. Никто не маячил во дворе, парковка была непривычно пуста, вообще ни одной машины. Мишка хмыкнул, пропустил выходящего из подъезда мужика в униформе то ли водоканала, то ли энергосервиса, и забежал, наконец, внутрь. Хлопнула железная дверь с доводчиком. Он прислонился к стене, вдыхая знакомый запах подъезда. Штукатурка, краска, пыль, дурацкая герань на подоконнике между первым и вторым этажом. Закрыл глаза, и поэтому не понял, что произошло. Коротко закружилась голова, и он вздрогнул, растопырился, схватился за стену. Мир дрожал ровно секунду и снова вернулся на привычное место.

«Бароны стареют, бароны воюют, – сказал Мишка про себя, – ничего у вас не выйдет, дорогие мои лангольеры». Пока поднимался на свой этаж, уже не торопясь, трогая замерзшими ладонями теплые перила, головокружение прошло вовсе. Немного покалывало щеки и уши, наверное, потому что замерз.

Ключ не поворачивался в замке. «Да ну ладно, серьезно?» – ахнул Мишка про себя, выдергивая ключ и вставляя снова. Нет, замок не слушался. Пришлось отдышаться, и медленно, спокойно повторить. В этот раз ключ даже не вставился до конца. Испариной накрыло резко, так что голова снова закружилась. Наконец он не выдержал и нажал на звонок. Спустя минуту щелкнул замок, мама озабоченно приоткрыла дверь и, не узнавая, посмотрела на него.

– Тебе кого?

Мишка ожидал чего угодно, но только не этого. Ухнуло куда-то вниз сердце.

– Я... – промямлил он и задохнулся, закашлялся.

– Миши нет дома, – сказала мама, – он должен был прийти уже, но гуляет где-то. Попробуй набрать ему... Хотя нет, – она махнула рукой, – не абонент уже часа два. Отложите ваши дела до завтра, ладно? Ты ведь из секции?

Мишка почувствовал, что сейчас упадет.

– Это я! – закричал он, бросаясь к двери. – Ты чего? Это же я!

Мама неприятно посмотрела на него.

– Идите-ка домой, молодой человек, не надо шуметь...

Дверь захлопнулась.

Самое страшное – это холод. Ты сидишь и чувствуешь смерть сначала на кончиках пальцев, а потом она начинает пробираться ближе, будто окружает тебя и стягивает кольцо. И сначала потряхивает, колотит, тело сопротивляется, ему не хочется отдавать тепло. Оно пытается вырваться, вспомнить, что тепло внутри него, и это всего лишь материальная мысль. Скажи, что тебе тепло, и сразу согреешься. Почувствуй этот огонь, разгорающийся внутри и согревающий тебя. Почувствуй, сволочь!

Часа два он просидел в подъезде. Паника прошла, отступила куда-то глубоко, спряталась, предупредив, что ушла недалеко и еще вернется. Он вглядывался в свое отражение в темном стекле подъездного окна и ощущал, что мир разваливается, крошится, как хлеб. Как такое могло произойти? Почему? Впрочем, он быстро догадался, почему. Значит, они могут и такое. Не было защиты, часы стояли, и эти гады могли сделать с ним все что угодно. Сделали. Теперь ты доволен? Да пошел ты...

Он разговаривал сам с собой, чтобы не запаниковать и не заорать от безысходности. Вспомнил, что читал об этом. Вот и вел этот диалог, машинально выстраивая его как смешной, ернический такой разговор со своим неудачливым эго. Дед еще говорил, что разговоры с самим собой – это последнее прибежище одиноких натур. Дед... его же предупредить надо как-то, но он не поверит. Подумает: провокация временщиков. Мишка бы и сам так подумал. И что теперь?

Он еще раз посмотрел на свое новое отражение. Лопоухий какой, ужас! Деревенский такой видок, ресницы, наверное, коровьи, белобрысые. Долго разглядывал руки, которые тоже стали другими. Че-е-е-ерт, с ума же сойти, и как ему теперь объяснить, что он – это он? И кому?

Стало плохо, и он задышал опять, загоняя страх глубоко внутрь. Даже слезы выступили на глазах. Закружилась голова. Мишка сердито вытер глаза, выпрямился. Злость затлела, как уголек в темноте. Вот так можете, да? Взять и отрезать меня от всех и наблюдать, как я испугаюсь и загнусь? А вот вам... Злость всколыхнулась так, что он даже чуть согрелся. Тут же зябко передернул плечами.

Застегнул куртку (вместо пуховика на нем оказалась дешевая синтепоновая тонкая куртка с непонятной надписью) и, сбежав по лестнице, выскочил из подъезда. Холод ударил резко, он даже не понял, что замерз еще в подъезде, а сейчас остатки тепла выбило ветром, обожгло лицо. Мело на улице ой-ей, и не было ни одной мысли о том, что теперь делать и куда идти. «Не страшно мне, – упрямо подумал Мишка. – Не страшно! Я человек, черт возьми! Я не сдохну!» Он глотнул ледяного воздуха со снегом и заорал истошно, согнувшись, зажмурив глаза, выталкивая из себя этим криком весь страх, все напряжение этого дня. Стена равнодушия этого мерзлого мира устояла и даже не шелохнулась. В горле саднило от крика. Хотел вернуться в подъезд, но не сработал ключ-карта на связке. Он набрал соседям. Потом другим. Домофон мерзко тирлимкал, но никто не открывал. Люди были дома, он много раз забывал ключи, возвращался, и всегда кто-то открывал, что за?.. После десятой квартиры он, наконец, сообразил, что дело не в людях. В подъезд его не пустят.

Он съежился и побрел за дом. Там на детской площадке стояла ярко-оранжевая пластмассовая ракета с люком-дырой. Внутри нет ветра и снега, можно спрятаться и все продумать. Не дождетесь – не будем мы по вашим правилам играть! Вот так вот, подавитесь. Он залез внутрь и уселся, привалившись спиной к пластиковому борту. Выдохнул пар изо рта, подышал на окоченевшие руки. Так. Безвыходных ситуаций не бывает. Что там эти черти оранжевые говорили, поисковики? Приезжали же в школу, лекции читать по выживанию в городе. А они всем классом ржали, молодцы такие, мол, зачем нам в городе выживать, когда есть телефоны и родители? Ржали же, идиоты? Ржа-а-а-али. Он подышал на руки еще. Пальцы сгибались плохо.

Надо найти теплое место. Сосредоточиться и определить, что делать. Надо найти теплое место. И поесть. Желудок сразу отозвался рвотным позывом. В люк поддувало все равно, и пол в ракете тоже был металлический. Надо срочно найти... Мишка заметил, что в какой-то момент перестал дрожать. Да, было холодно, но его не трясло, зубы не клацали и голова соображала неплохо. Неужели аутотренинг, эта ненужная бесполезная ерунда, работает? Или на улице потеплело?

В полукруглый зев люка он видел огни проспекта вдалеке. За снегом, несущимся почти параллельно земле, они казались чем-то далеким и холодным. Леденцами. Леденцы ведь так назвали, потому что они твердые и холодные, хоть и цветные. Леденечик-леденечик, не ходи на тот конечик – бабушка Маша так пела, надо же, уже тогда знала, что не надо ему влезать во все это. Гадские они все-таки люди, или кто они там? Вот какой в этом смысл? Надо было все-таки этого Евгения часиками долбануть, пока они работали, – такая у него улыбочка мерзкая.

Мир теплел. Мишка уже не чувствовал холода. Сощурив ресницы и съежившись, он смотрел на мелькавший снаружи снег. «Подвели часики, – думал он, – не прикрыли. Надо починить, зарядить. Мы еще покажем, дед. Ты не бойся, я не отступлю. Наших много, я узнал. О, черт, дедуль, что я знаю! Ты не поверишь! Наших много. Мы соберем армию и такое им устроим! Я тебе все расскажу... я буду держаться, слышишь?»

– Я буду держаться, ясно?

Он, кажется, сказал это вслух или громко подумал. Темная фигура выплыла сбоку из снежного вихря и закрыла леденцы-огоньки. «Отойди!» – хотел сказать Мишка, но губы еле шевелились.

– Ну и чего ты добился? – сказала фигура знакомым голосом. – Зачем это нелогичное, глупое геройство? Ради чего? Будет еще хуже. Как вы не поймете?

– Чтоб ты сдох! – сердито прошептал Мишка. – Я вас не трогал. Но теперь трону, понял?

– Смешной ребенок, зачем ты его обезличил? – спросил другой голос, и снежинки затанцевали на месте, словно ветер переменился и перестал дуть только в одну сторону.

Ресницы слипались, сквозь них было плохо видно. Руки не слушались, а может он и не пытался ими шевелить, а только подумал об этом.

– Мне показалось, что это Буратино. Так нагло кидался словами. Соображает быстро. На контакт пошел смело. Вот пусть попрыгает. Да и надо обкатать технологию.

– Теряем время. У нас дел на три цикла вперед не разгрести, а ты эксперименты ставишь. Кто отслеживать будет?

– Да никто. Приставлю гоблитов, последят. Занимайся своим сектором.

– Он помрет, того и гляди, а ты все на него злишься. Минусуй. Я ушел.

Слова закручивались вихрями вместе со снегом и рассыпались. Мишка пытался возразить, что-то прошептать, рванулся к люку. Ракета дрогнула и стартовала с площадки. Пол накренился и ударил в нос. Мишка заскользил в темноту, в космос и ветер, и ударился головой. Заболело в переносице, она набухла, стала огромной, соленой и горячей-горячей. А потом темнота и тепло отступили, и снова стало холодно. Мир проступил, словно резкость подкрутили. Мишка сидел в самом низу горки, уткнувшись головой в снег. Вокруг чернели пятна, из носа текло, и он с удивлением понял, что это кровь. Завозился, поднимаясь, сел, зачерпнул снега и приложил к носу. Розовое пятно расцвело причудливым узором. И вот тут его затрясло, да такой дрожью, что заклацали зубы. Сбоку шарахнулась маленькая тень. Кошка пробежала мимо, опасливо оглядываясь на человека, и поскорее помчалась к дому. Снег замедлился и пошел стеной, точно сверху вниз. Кошка еще несколько секунд маячила пятном на снегу, а потом прыгнула и исчезла в подвальном окне.

«Вот же зараза, – подумал Мишка, – подвал же есть. Там тепло и трубы». Когда он, проломив ногой фанерное окошко, втиснулся в подвал, в глазах плясали оранжевые запятые, и он просто ничего не видел. Но здесь было сухо, тепло и тихо. В дыру с еле слышным свистом задувало, и где-то в темноте подвала гудело и щелкало, но тоже далеко, на краю слышимости. Сначала Мишка просто сидел на полу, трогая нос и проверяя, идет ли еще кровь. Болела переносица и лоб. «Вот я красивый сейчас, наверное, – думал Мишка, забыв, что выглядит не так, как привык. – С таким носом завтра в школе не покажись! Да и мама прибьет». Его еще потряхивало, когда он встал и, вытянув руки, наощупь двинулся вглубь помещения, туда, откуда веяло духотой и было еще теплее. Трубы проходили под потолком подвала и внизу, возле самого пола. Нижние две горячие, одна толстая, другая тоньше. Мишка поспешно уселся на теплый округлый бок большой и прижал ладони к металлу. Это было... сложно объяснить! Первый раз в жизни он чувствовал физически, как тепло поднимается внутри, от рук, от ног, вверх по телу. Похожее ощущение он испытывал лишь однажды, когда позапрошлой зимой ездил в гости к Гришке Трофимову на Битцу и потом долго ждал трамвая. Замерз, а трамвай не шел и не шел. А когда, наконец, приехал, Мишкино сиденье оказалось прямо над печкой. Вот и сейчас он чувствовал эти горячие вспышки внутри. Он бы прижался к трубе всем телом, если б мог. Даже замер на несколько минут, чувствуя эти жаркие волны. Все беды и опасности мира были ему не интересны. А когда жар от рук и плеч дошел до макушки, он потихоньку сполз с трубы, прислонившись к ней спиной. Под пальцами на полу был сухой песок и камешки. «Испачкаюсь, – вяло подумал Мишка, валясь на бок, вытягивая ноги и пытаясь снова прижаться к трубе хотя бы боком, забиться под нее. – Как мало надо, чтобы стать...» Он хотел подумать «счастливым», но уже спал, подложив под голову левую руку.

Глава 8

...Пережить которую потребуется немалое мужество

Кассирша была противная. И магазин был грязноватый. Красть в ближайших к дому магазинах Мишка не рискнул, опять забыв, что выглядит совсем не так, как раньше. Убрел за квартал и выбрал самый невзрачный, в полуподвале. Сейчас он стоял у витрины с лимонадами и ждал, когда очередь на кассе станет короче. В кармане куртки уже лежала пачка сосисок, батон он держал в руке и нюхал сквозь целлофан. Голова кружилась, есть хотелось ужасно. Когда очередь поредела, он медленно двинулся вдоль полок к кассе, сдирая упаковку с батона. Было противно, и внутренности скручивал страх, что сейчас его схватят и куда-то потащат, начнут кричать и грозить. Запах хлеба отбивал эти глупые мысли. Мишка с самого начала решил, что если он снимет упаковку с батона, кассирша побрезгует вернуть его на прилавок. На это и был расчет. Он откусил горбушку и уже смелее подошел к кассе. Положил батон на ленту и посмотрел на кассиршу.

– Можно я хлеб возьму, очень есть хочется? – сказал он, глядя ей в глаза. – Я занесу деньги потом. Самый дешевый батон выбрал.

Гадское было ощущение. Для того, кто никогда в жизни не просил, особенно. Но сейчас просто хотелось есть. В животе резь была такая, что голова кружилась. Внутренне он был готов ко всему. К тому, что изобьют, или сдадут в полицию, или будут пинать в подсобке – он слышал про такое. Взгляд кассирши был тяжелым и неприятным. Стареющая женщина с морщинистыми веками, брезгливые складки залегли от носа к уголкам рта. Мишка смотрел не отрываясь. Казалось, отведи он взгляд – и все рухнет и начнется что-то ужасное. На краю поля зрения она медленно взяла батон, пикнула сканером, переложила его туда, куда обычно кладут уже купленные продукты, и сделала головой короткое движение, от которого внутри у Мишки захолодело от облегчения и восторга. Движение было коротким, мол, вали давай и хлеб забирай. Он шагнул, схватил батон и быстро пошел к выходу. В глазах щипало. Остановился, спохватившись, повернулся, чтобы сказать спасибо, и увидел, что она уже не смотрит на него, протирает от крошек транспортерную ленту на прилавке. Вытер глаза и побежал к выходу.

Шел Мишка привычным быстрым шагом, нужно было где-то спрятаться, поесть и подумать. Перебегая улицу, затормозил почти с разбегу. Пошел медленно и наконец остановился. Вокруг совершенно обычно шумел город, мигали огни в витринах. В этом магазине месяц назад Мишка разбил бутылку с лимонадом, случайно задел. А на этом перекрестке они с отцом поссорились, когда бегали вместе по утрам. Стояли орали друг на друга, дураки такие, а потом домой пришли по отдельности. Он даже не помнил, из-за чего поссорились. А сейчас машинально просто шел домой, надо же! А вот дерево, в котором они с дедом устроили тайник.

И Мишка неожиданно сделал то, что хотел сделать еще вчера. Снял с руки часы, перебрался через сугроб и, оглядевшись, быстро сунул руку в дупло. Внутри лежал сухой мусор, веточки, трава. Он выпустил часы и снова осмотрелся. Место было на виду, неудобное – жуть, но особого выбора не было. Таскать на руке старые разряженные часы теперь было просто глупо. Он все равно собирался их спрятать где-то, сегодня или завтра, так что дупло подвернулось вовремя. Не хотелось сейчас думать ни про источники, ни про часовщика и лангольеров, ни про что. Хотелось есть, болел живот, голова была тяжелая, будто чумная. Нужно было место, чтобы спрятаться и отлежаться. И он вспомнил про одно такое.

На самом верху Егоровского дома, на девятом этаже, сбоку от перехода с этажа на лестницу, был глухой занорыш с окошком и батареей. Иногда летом они вытаскивали туда ноутбук и смотрели фильмы, поделив наушники. Или долго тянули колу из большой бутылки, болтая о разном. В занорыше стояла старая тахта, которую родители Егора все собирались вывезти на дачу, да так и забыли. Офигенные воспоминания, если вдуматься. Почему ему сразу не пришло в голову это место?

Попасть в подъезд без домофонного ключа оказалось непросто, но утром люди ходят много, Мишка немного постоял с независимым видом возле подъездной двери и, придержав дверь после очередного бегущего на работу жильца, шмыгнул внутрь.

«Как мало человеку надо, – думал он, разрывая зубами упаковку сосисок и набивая рот, – хлеб и полуфабрикаты. Мечта». Сосиски он ненавидел с детства, но они преследовали его повсюду: в детском саду, в гостях, в школе. Он потому и начал носить бутерброды с сыром в рюкзаке, что не мог заставить себя проглотить эту отвратительную мякоть, назвать которую мясной или вкусной даже мысль не поворачивалась, не то что язык. А сейчас он быстро сдирал целлофан и запихивал в рот сосиску целиком, а потом заедал, откусывая прямо от батона. Вкуса он почти не чувствовал, да и неважно это было. «Запихивал в топку поленья», как говорил иногда дед, и глотал крупными кусками. Заболели скулы и челюсти, и он пару минут отдыхал с набитым ртом, грозно сопел носом и разглядывал надписи на стене напротив тахты. Кто-то здесь зависал и без них. «Паша краш», «Нюта дура». «Время уходит, сделай хоть что-то». Пф-ф-ф... Это уже выглядело тухло, словно тот, кто ручкой нацарапал эти слова, прочитал их где-то и запомнил за «глубокомысленность». Мишку всегда бесило такое умничанье. В статусах такое писали каждый второй и каждая третья, и это ровным счетом ничего не значило. Иногда Мишке казалось, что он живет в эпоху глобальной подмены ценностей. За псевдофилософскими изречениями прятали свою тупость и обычность. Профиль в соцсетях был важнее человека. Смешно же. Он наконец отдышался и снова начал жевать. «Набитый желудок, кровь от башки отлила, вот и на философию потянуло, – лениво подумал Мишка, читая надписи дальше. – Как хорошо здесь: и сухо, и тепло. Надо было сразу сюда идти».

От упаковки осталось две сосиски и горбушка от батона. Он сложил все это в полиэтиленовый пакет, оставшийся от хлеба, и запихал в карман. Улегся и потянулся. Эххх. Как это здорово – не мерзнуть и лежать со счастливым желудком. Смешное существо человек. Простое. Зачем ему статусы и время?

По лестнице кто-то прошел. Мишка вздрогнул и напрягся. Нет, не сюда. Но сонливость слетела, и он задумался. Здесь можно пересидеть пару ночей точно, пока не прогонят. Но только не в подвал! Он вспомнил, что проснулся от странного чувства, словно по нему кто-то бегал. Его передернуло. Бегали крысы. Одна пыталась залезть под куртку, вторая свалилась с трубы ему на голову, поцарапала когтями и побежала к ногам. Он напугался так, что подпрыгнул. Вскочил, тряся рукой, которую отлежал во сне, заозирался, все еще чувствуя прикосновения лапок, и его чуть не вывернуло от отвращения и страха. Снаружи еще не рассвело, и он не выскочил на улицу только потому, что там было холодно. Спать уже не смог, казалось, что стоит ему опять лечь, и они вернутся, хвостатые твари, здоровые и наверняка голодные. Съеден крысами в подвале собственного дома. «Подросток найден мертвым, объеденный крысами!» Его снова передернуло. И даже сейчас, когда он вспомнил это ощущение, как холодные лапки пробегают по лицу, ему стало не по себе и тошнотворный ком подкатил из желудка. Мишка продышался, достал хлеб и понюхал. Сладкий запах горбушки был сладким, заполнил ноздри. Медленно и осторожно выдохнул. Нужен план, по-любому. Что там выживальщики рассказывали на уроке? Лучше вспомнить.

Он вспомнил, что на этой встрече с поисковым отрядом они с Димоном сидели на задней парте и играли в точки, а когда наскучило, он нарисовал голого инопланетянина, и они еще угорали, обсуждая, как там у них все устроено: как у людей или по-другому. Из всей лекции он помнил только, что укрытие и еду в городе найти не сложно, надо просто не стесняться и не сидеть на одном месте. Он еще тогда мысленно согласился с тем, что рассказывал смешной тип в оранжевой куртке с логотипом «поиск». Двигаться. Не сидеть на месте. Во всех фильмах про зомби-апокалипсисы это было главным правилом. Да и в любой игре тоже. Только вот они не учли, что зима, холодно, не побегаешь долго по морозу. И есть хочется. И лангольеры эти кругом шарахаются, хорошо, что он их не видел теперь, часы-то не работают. И надо предупредить деда как-то. Бьют часы на Спасской башне, провожают день вчерашний... Мишка уже спал, свернувшись на старой тахте, и снились ему большие часы на фронтоне их дома, как в фильме «Назад в будущее». В них должна была ударить молния, а что делать с этой молнией, Мишка не знал. Не было у него Делореана^[16] под рукой, даже сломанного.

Глава 9

Шпионы по соседству, или зачем нужны секреты

Когда внук не вернулся к вечеру, Александр Федорович Ковалев заперся у себя в комнате. Заболело опять в груди, тоскливая ноющая резь то становилась сильнее, то утихала. Старик раз за разом перебирал в голове все, о чем они договорились с Михаилом, и понимал, что все было сделано плохо. Они не подготовились, не знали, чего ждать, не придумали маршруты отхода, и он даже оставил внука без телефона. Ничего не сделали, никак не защитили себя. Он просто понадеялся на часы, забыв про все остальное.

Старый физик костерил себя и проклинал чертовых временщиков, а заодно и часовщика в придачу. В окно, к которому он подходил, нервно перемещаясь по комнате, был виден кусок двора перед подъездом. Во дворе никого не было. Снег косо летел в свете фонаря, и казалось, что этот снежный душ идет только под ним, под бело-желтым плафоном в бахроме сосулек.

«Мы же не разведчики, – твердил себе пенсионер, выцеживая третью чашку чая на кухне, когда дочь и зять ушли общаться с полицией и писать заявление о пропаже. – Мы же хотели просто понять масштабы того, во что влезли. Чтоб вас разорвало всех на четыре стороны света...» – и он продолжил эту присказку приятеля-моряка таким неинтеллигентным четырехэтажным выражением, что сам покраснел.

«Надо что-то делать, – твердил он себе, – надо что-то делать». Тут его осенило, и он, прихрамывая, помчался к себе в комнату. В третьем ящике письменного стола, выдернутом и вывернутом прямо на пол, он наконец разглядел записную книжку. «Шпионский дневник» называлась эта записная книжка на их языке, когда они с 11-летним внуком затеяли игру в разведчиков. В дневник заносили все секретные места, явки и пароли. Передавали друг другу записки и шифровки. Не было у Мишука тогда своего телефона, зато они как раз прочитали «Тарантула» и «Юту», пенсионер еле-еле уговорил внука осилить эти советские книжки, зато что началось потом! Все окрестные дупла, тайники за кирпичами, укромные места в радиусе километра от дома были исследованы тем летом досконально. Сказать по правде, Александр Федорович быстро выдохся и устал от своей же придумки, зато Мишка погрузился в процесс. Из своей комнаты он вел наблюдение за двором, донесения о результатах мог бы просто подсунуть деду под дверь, но это было слишком просто. Он шифровал данные о проехавших через двор машинах, шумных соседях или количестве голубей на детской площадке, записывал шифр молоком на бумаге, потом заворачивал в пакет для завтраков и нес в секретный почтовый ящик. Недалеко от дома было одно дерево с очень удобным дуплом. Если погулять около него с независимым видом, можно было улучить момент, когда рядом никого нет, и засунуть письмо туда. Потом обычно Мишук устраивался на скамейке перед дедовыми окнами и начинал зеркальцем и солнечными зайчиками сигнализировать, что депеша на месте, можно забирать. Пенсионер, кряхтя, поднимался с тахты и бежал забирать шифровку. Потом они вместе, что было уже совсем нелогично, грели бумагу над газовой конфоркой, и Мишка пояснял, что именно из его каракулей, коричневыми загогулинами проявлявшихся на бумаге, относится к машинам, что к голубям, а вот это, видишь, Саша, это я посчитал на всякий случай всех, кто сидел на лавочке с двух до полчетвертого. Дед кивал – ценная информация, – и забирал шифровку в «сейф». Хорошее было лето. Потом ушло как-то все, Мишка подрос и уже не играл так самозабвенно. Но вот они здесь, в ящике, все Мишкины секретные письма. Доказательство того, что все это было и было важно. Пенсионер пошевелил ворох стянутых канцелярской резинкой листков, и в груди снова болезненно и резко заныло.

Что он хотел найти? А, точно. Место встречи изменить нельзя. О чем мог знать Мишук до пропажи? Что они хотели делать дальше?

Комната казалась тесной. Стены давили. Пенсионер присел в кресло и отдышался.

Мишук сообразительный парень. Если он жив – даст о себе знать известным им обоим способом. Старик перелистал страницы записной книжки. Выходило, что мест таких три. Самых потенциально удобных. Два рядом с домом: дупло и подоконник магазина в соседнем доме. Подоконник был старый, с «кармашком». Если подойти вплотную и прислониться спиной точно посередине, можно было незаметно для всех, заведя руки за спину, нащупать под подоконником техническую скобу, которая образовывала небольшое углубление. В него можно было подкладывать маленькую записку или какую-то крошечную вещь. Однажды Александр Федорович подсунул туда подарок для внука, коллекционную фигурку римского легионера, и в день рождения шепотом сообщил Мишке, что подарок ждет в условленном месте. По восторженному лицу именинника он понял, что даже не подарок был важен, а то, как он подарен. Значит, подоконник, дупло или... Третьим место был фонтан во дворе одного из домов по Кутузовскому проспекту. Ну как фонтан, одно название. Кто-то из богатых жильцов пробил в префектуре проект, получил разрешение и сделал во дворе свой фонтан. Был он небольшой, украшенный цветной мозаикой, возле него летом резвились малыши, а вечерами проводили время компании постарше. Одна из плиток облицовки снималась, под ней имелось углубление в растворе. Впрочем, этот фонтан считался запасным вариантом. Сам Мишка в нем ничего не прятал, потому что внимательные пенсионерки терлись у это фонтана регулярно, и положить что-то под плитку тайком было большой проблемой. Дед оставлял внуку там сообщение дважды, больше для тренировки. Если ты на виду у всех умудришься достать письмо незаметно – честь тебе и слава. Внук честь и славу заработал, и они больше не передавали ничего через этот секретный ящик. Теперь надо было проверить все варианты.

Плохо, что они так понадеялись на часовщика и не придумали экстренной связи на такой случай. Дупло, конечно, вариант сомнительный. Может, Михель помнит номер мобильника, а может, и нет. Он бы сам не вспомнил, да и как, если не набираешь номер каждый день? Как его запомнишь? Итак, что им было известно до этой встречи? Ничего, одни вопросы. В том-то и дело, что плана не было никакого. Не успели придумать, понадеялись на часики, и что в итоге?

Старый физик поднялся, завел ходики и принялся набирать на мобильном номер часовщика. Минуту вслушивался в длинные гудки, не выдержал и швырнул телефон на кушетку. Ничего не сделать сейчас – он беспомощный старик, заставивший внука рисковать собой вместо того, чтобы самому доделать начатое тогда.

Вернулись заплаканная дочь и хмурый зять. Рассказали, что Михаила объявили в розыск и передали фотографию и все необходимые разрешения волонтерским отрядам поисковиков. Теперь не только полиция будет его искать, но и эти ребята.

– Почти час рассказывала им, где он гуляет, что любит, куда ходит, с кем дружит, – сказала Светлана и всхлипнула, – да еще этот парень приходил...

– Какой парень? – встрепенулся дед.

– Да звонил в дверь один незнакомый, я ему говорю: не пришел еще, нет его. А тот странный какой-то: это я, говорит, я. Что значит «я»? С секции он, что ли, я не поняла. Он за дверь схватился, и я закрылась. Надо было этим рассказать... – Дочь сидела на кухне, и чай остывал перед ней нетронутый. – Может, он знает что?

Старик сидел как пришибленный. Страшное подозрение переворачивалось в нем как огромная рыба в глубине. Руки тряслись. Дочь рванулась к холодильнику за валокордином, зять кинулся наливать воду, и вдвоем они быстро отвели деда в комнату, дали лекарство, уложили на диван и вышли.

– Не нравится мне, как он все воспринимает. Ты видишь, что творится? Еще пара новостей, и его удар хватит. Будь добр, давай не обсуждать при нем, – сказала Светлана мужу.

Глаза у нее опять блестели, но держалась она хорошо, было у нее откуда-то чувство, что не пропадет сын, найдется. И все неожиданным, наилучшим образом обернется к хорошему. Они все еще будут смеяться и вспоминать этот момент. Потом. А сейчас ей надо сосредоточиться и всех вокруг успокоить.

– Ты как? – спросила она мужа.

Тот пожал плечами и поежился.

– Сейчас уже ничего. Позвонил Степанцову и Игорю, ну... ты его знаешь, с кафедры, поедем сегодня с волонтерами по дворам покатаемся, поищем.

Она кивнула. Погладила его по щеке и пошла на кухню. Жест получился неосознанный, и было в нем столько сочувствия и одобрения, что ему стало тепло. Тоскливая тревога отступила на время, словно давая возможность трезво подумать и прикинуть, с чего начинать, куда звонить, как одеваться, на каких деталях сосредоточиться. Дмитрий Щербинин пошел в прихожую и достал из сумки пачку ориентировок. С листков в оранжевой рамке с надписью «Пропал» на него смотрел сын. Хорошая была фотография, живая, летняя, фотографировались в выходной полгода назад. На макушке у Мишки торчал вихор, и сейчас он особенно сильно и нелепо бросался в глаза на белом фоне. Дмитрий погладил листок и сунул всю пачку во внутренний карман куртки. Сказали, расклеить можно везде, где хочется. «Вот и расклеим», – подумал Дмитрий и, закрыв глаза, прислонился к двери.

Глава 10

...О Шекспире, поединках и растоптанных иллюзиях

В машине неприятно пахло, но было тепло. Полицейский тоже был неприятный. Тот, что сидел на сиденье слева и смотрел сейчас в окно. Его рябое лицо и хмурое выражение напоминали то ли комикс, то ли сериал, где второстепенных героев любят изображать именно такими. Может, поэтому фильмы про полицейских Мишка не любил. В них даже главные герои были словно бы серые и вторичные, даже если полицейский правильный, взяток не берет и служит закону. Или снимали их так специально? Полицейский, пять минут назад отвесивший Мишке подзатыльник и запихнувший его в уазик, был как из такого фильма. Серый и неприятный. Впрочем, на подзатыльник Мишка внимания почти не обратил. Все и так болело: руки, локти, плечо, разбитые губы, горящее огнем левое ухо, похожее сейчас, наверное, на большой вареник. Болели ребра слева и бок, на который он упал. Тут он устал перечислять и мысленно согласился, что проще было бы определить, что у него не болело. Когда Мишку запихнули в уазик, заболела еще и нога. Не сильно так, напоминая, что отступы после выпадов надо тренировать, чтобы потом – вот как сейчас – не хромать по глупости. Он сел и уставился в окно, придерживая левой рукой правую, разбитую до крови и уже опухающую. Следом запихнули еще одного парнишку.

Машину потряхивало, ехали скорее всего в отдел полиции, и внутри у Мишки холодной змейкой скручивалось ожидание чего-то мерзкого. Все-таки получилось глупо и плохо, хотя сначала вроде было хорошо.

Голодный с утра, он долго слонялся возле магазинов, пока не замерз и не укрылся в торговом центре. Здесь было чисто, тепло, но гоняла охрана. На фудкорте было особенно невыносимо, потому что пахло едой. Он сидел рядом с такими же, как он, нагловатыми пацанами, которые трепались, залипали в телефонах и пили одну на всех двухлитровую колу. В животе урчало требовательно и громко. На Мишку внимания никто не обращал, и ему удалось подслушать много интересного. Как в фастфудных нахаляву пить колу, как разжиться парой бургеров во «Вкусно и точке», если большая очередь, где взять купоны на кусок пиццы два раза в неделю, как выносить полторашку газировки из большого магазина и не попасть под камеры. При том, что парни, сидевшие рядом, были и с деньгами, и с недешевыми телефонами, хвастались они преимущественно тем, что удалось добыть бесплатно. «Как скучно я живу, – думал Мишка. – Брюхо пустое – паника. Переночевал на улице – шок, кризис, конец света! Как так можно? До позавчерашнего дня самым страшным, что я испытывал, была драка в школе год назад. Мне через два месяца бахнет шестнадцать, я взрослый, но всего боящийся пацан. Сколько можно? А еще путешествовать по миру хотел!»

Ему было немного стыдно за то, каким нелепым ребенком он выглядел рядом с ними, уверенными в себе, знающими о жизни гораздо больше, чем он из своих книжек и интернета. Конечно, он понимал, что быть таким совсем не хочет. Они говорили о вещах, которые ему казались глупыми, ничтожными, пошлыми и мерзкими. Но это была их жизнь, их интересы, знания и, конечно, сила. И вот на этом поле он проигрывал им вчистую. В равных условиях они были сильнее, жизнеспособнее его. И будь ты хоть чемпионом мира по фехтованию, высоколобым айтишником или продвинутым геймером, когда негде ночевать, нечего жрать и ты никому не нужен – сложно не упасть духом и не начать завидовать совсем уж дурацким вещам.

– Эй, бедолага, что уши греешь? – услышал он сквозь собственные голодные мысли, а когда оглянулся, то уже был не один. Они стояли вокруг, насмешливо глядя на него, и взгляды были не самыми добрыми.

– Жрать хочется, – сказал он мрачно, – а денег нет.

– Бе-е-е-едный, – протянул один, – из дома сбежал, что ли?

– Почти, – Мишка чувствовал, что разговор вот-вот свернет на скользкую тему самоутверждения и желания попинать ближнего своего – того, кто окажется ближе всех. – Торопился очень, кредитки не взял, чековую книжку тоже. Принц Эдвард, мой кузен, считает, что мир – это выгребная яма и надо периодически знакомиться с ее обитателями...

Они медленно врубались, конечно, эти дети улицы, прочитавшие за всю жизнь полторы книжки. «Или пан, или пропал, – думал Мишка, почти цитируя Ильфа и Петрова. – Выбираю пана, хотя он и явный поляк. Либо мне сейчас накостыляют, либо заработаю славу шандарахнутого на всю голову».

– Теперь я здесь, ведь вымышленный страх всегда сильней, чем подлинный, пугает, – заговорил он, поднимаясь. Видно было, что они озадачены и надо их добивать. – Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра». Так тихими шагами жизнь ползет к последней недописанной странице. Потом окажется, что все «вчера» нам сзади освещали путь к могиле...

Все-таки это было зря. Дальше он не помнил, да и вообще странно, что вылез в памяти этот кусок из «Макбета», который ему совсем не понравился. Отец сказал, что до Шекспира надо дорасти, вот он и взялся, из протеста, но не с той стороны. За три дня проглотил «Ромео и Джульетту», «Гамлета», которого понял смутно, а на «Макбете» срезался окончательно. И ведь странно, но вот эту цитату он выписал, что-то в ней было этакое, как жук в спичечном коробке. В детстве такое пугало. Шевелится, шуршит, жесткий и будто укусит прямо через картон, и вот-вот вылезет... Именно таким был этот отрывок про страшное откладывание на потом, которого и не будет, потому что жизнь кончится. Про жизнь представить было сложно, все же она виделась чем-то очень большим, а вот жук мерзко шевелил лапками в бумаге совершенно отчетливо. Ну и потом, слог у Шекспира был певучий, складный, похожий на движение клинка, когда защита выстраивается сама и ты просто наблюдаешь за своей рукой и поражаешься, как здорово и лихо, и будто само получается. И строки из пьесы запомнились сами. Все эти мысли промелькнули в голове буквально молнией, перед тем как один из пацанов ударил ему под дых.

Дыхание выскочило, и, как ни пытался Мишка его втянуть обратно, как ни распахивал рот, не мог вдохнуть – мешал этот жуткий, болючий узел в животе. Его уже тащили в туалет торгового центра, где наверняка нет камер. Тащили потому, что ноги не хотели идти туда, где наверняка будет больно. Чуть-чуть вдохнул он только в коридоре, сильного страха не было. Ну, значит, попинают, надо голову прикрыть.

Когда втолкнули в туалет, он поскользнулся, растянулся на полу и тут же вскочил. Нет, было страшно. Он столько раз с ужасом видел в сериалах, как на героя нападают в туалете, где все твердое, пол, стены, раковины и унитазы, и где раз ударься – мало не покажется.

А они ничего не говорили, подступали к нему – один, второй, третий, а в раскрытую дверь заскакивали еще и еще, и отходить было некуда, только туда, дальше, в угол. Тот, что ударил в живот, кучерявый такой, белобрысый, с прищуром и брезгливо оттопыренной нижней губой, шел впереди.

«Ну не убьют же...» – растерянно подумал Мишка, отступая еще дальше, за последнюю кабинку. Уперся спиной в кафель стены и еще во что-то. Завел руку за спину и нащупал швабру. Пальцы стиснули тонкую металлическую трубку, и кровь сразу отхлынула от лица.

Они не торопясь зажимали его, наглые, улыбающиеся, уверенные в своей силе. С хрустом отломилось пластиковое крепление щетки с тряпкой, прижатое пяткой кроссовки к полу. Круговой батман^[17], чтобы взвесить и понять динамику ручки от швабры. Смеются, отскочили.

– Кошачий царь, – выдавил из себя Мишка, глядя на белобрысого, – я взять хочу одну из девяти... твоих поганых жизней!

Пируэт, шаг назад. Они кинулись и... ку де коте а гош!^[18] С хрустом ручка швабры врезала прямо по левой щеке главного. Парень дернулся, запоздало пытаясь прикрыться руками, и тут же проходящий батман в солнечное сплетение. И ку де тет^[19] – удар плашмя по спине, хлестко и сильно.

– А потом... я выколочу из тебя и остальные восемь!

Щелк, щелк. Атака, финт... Они сами себе мешали, уворачиваясь и валясь друг на друга в тесном пространстве туалета. Ку о бра^[20] по рукам левого, прямой батман. Уххх... Мишка увлекся, считая удары и шаги, и пропустил по уху сзади, а двое напрыгнули спереди. Он поспешно ударил шваброй, выбросив ее вперед, одному по голове, другому досталось лишь вскользь. Они боялись, но понимали, что если навалятся, то он не отобьется. Финт, атака, удар, тычок. Ручка швабры была слишком легкой, поэтому приходилось вкладывать усилие, выбрасывая ее перед собой, а затем делая пируэт и переступая на скользких плитках пола. Чертовы шаги! Здесь негде развернуться!

Они что-то заорали и бросились все сразу. Ударным батманом в голову он сбил одного, но сзади уже повисли на руке, ударили в живот, в лицо, и было это почти не больно, потому что адреналин, пузырьками бурлящий в крови, заглушал боль начисто. Он ударил одного в ухо, локтем попал кому-то под ребра, и его повалили. Вокруг запульсировало что-то яркое, пол заморгал короткими сполохами, стены тоже вспыхивали и били по глазам. Он зажмурился, но даже сквозь веки видел эти световые пятна. Зажмурился сильнее. Его били ногами, и он лишь прикрывал голову. И глох, глох от ударов по спине, ребрам, и не думал уже ничего, только чтобы все это быстрее закончилось. Когда заорала сигнализация, они бросили его и рванули бегом из туалета. Мишка перевернулся на спину, тяжело дыша, и неожиданно засмеялся. Черт, как это было весело! Он так боялся драк, а это просто угар какой-то... Вспышек уже не было, серый потолок, светильники, искорки на краю взгляда. Заморгал сильнее, начал тереть глаз и испачкал лицо кровью с руки. Двух полицейских в дверях туалета он не воспринял как спасенье. Его быстро сгребли с пола и потащили на выход. «Дуэли дуэлями, а эдикты^[21] никто не отменял», – думал Мишка мрачно, оглядываясь по сторонам. Пацанчики, топтавшие его в туалете, смылись быстро, никого уже не было за сдвинутыми столами фудкорта и на диванах. Разбежались тараканы, однако как весело получилось.

Его втолкнули в лифт. Мишка сглотнул привкус крови и пощупал зубы слева – вроде целые. Ребра болели от ударов, ноги – от напряжения, и руки тоже болели, сразу везде. Такое чувство, что били его не глядя и не очень сильно.

– Двадцатый, Саша, отбой в Звездном, – сказал в рацию тот полицейский, что держал Мишку за плечо. – Драка в туалете. На пульт позвони, пусть сигналку отключат. Нет, двоих поймали. Одного охрана зацепила, а второго мы. Он там чуть шваброй всех не положил, Джеки Чан чертов.

Мишка усмехнулся отражению в стекле лифта и увидел, что улыбка вышла кровавая: что-то ему все же разбили. И пока они спускались и шли к машине, он чувствовал, как внутри разжимается пружина, а мышцы расслабляются и начинают ныть. И страх неизвестности, боли, смерти – это просто фантом. Он шел рядом с полицейскими, его крепко держали за куртку, и наверняка выглядело это со стороны унизительно и мелко. Однако сам себе он казался Домиником Торетто, которого в наручниках ведут в участок, но от этого он не перестает быть неимоверно крутым, спокойным и абсолютно правым в том, что он сделал. Так он чувствовал, и, наверное, это не очень понравилось державшему его пэпээснику, который сгреб его за куртку покрепче, чтобы он не вышагивал так важно.

И пока его тащили до машины на стоянке, Мишка все думал, как забавно устроена жизнь. Носишь, носишь страхи в себе, а потом выясняется, что глупо и напрасно боялся. Нет ничего страшного в драках. Есть кураж, адреналин и ощущение полета. А все эти синяки, кровь – это ерунда такая. Да даже если бы руку сломали – все равно не страшно. Потому что гораздо страшней для этой шпаны оказался кто бы вы думали? Шекспир! Потому что не всякому под силу вынести его нерифмованный пятистопный ямб! Мишка опять засмеялся и хотел сбежать: они как раз стояли возле машины, и его рукав выпустили буквально на секунду. Убежать он, конечно, не убежал – только заработал леща, пока его запихивали в полицейский уазик. Скоро привели парнишку, которого задержала охрана, и Мишка с удовольствием полюбовался на его разбитый нос и губы и оторванный рукав на куртке. Лица его он не помнил, даже во время драки не смотрел, кого бьет и кто кидается на него. Все мелькало, и попроси его кто опознать белобрысого, он бы, наверное, не смог. Помнил только губу оттопыренную у главного и надменное выражение. Только за одно это выражение уже хотелось еще раз огреть его шваброй. Пацана посадили в середине, последним сел рябой полис. Хлопнул дверью. Водитель тронул довольно лихо, и Мишка треснулся головой о боковое стекло.

Глава 11

Свобода и несвобода, или «поучайте лучше ваших паучат»

Ехали долго. Машину трясло, и улицы мелькали за окнами уже совсем незнакомые. Мишку уже начало немного подташнивать, видимо, от голода. Эйфория от драки прошла, стало муторно, и настроение испортилось. Провести ночь в отделе полиции совсем не улыбалось. Даже наоборот – это грозило непонятными последствиями. Как человек, ни разу в полицию не попадавший и всегда общавшийся с органами в присутствии родителей, чувствовал он себя не очень. Понимал, что там не чай с конфетами его ждет. В голове плавали картинки из кино, наручники, клетки. Его чуть не вывернуло прямо в машине, но тошнить было нечем. Мишка сглотнул горькую слюну, и вместе с ней тошнотный ком опять свалился в желудок. «Ну что там могут сделать? – попробовал успокоить он себя. – Ну будут устанавливать личность, пробивать по каким-то базам, искать имя, фамилию, отпечатки пальцев снимут. Что я могу им дать? Ничего да еще маленько, как говорила баба Маша». Он покосился на парня, сопевшего рядом и без конца трогающего свой свернутый набок нос.

– Не мацай, хуже сделаешь, – сказал он негромко.

– Да иди ты... – прошипел пацан.

– Заткнулись, – потребовал рябой, наклоняясь, чтобы видеть обоих. – Болтать время не пришло еще.

Ну да, плохой полицейский. Такой нянчиться не будет – живо в чувство приведет. Тут его осенило. Ну конечно! Его же только что топтали в туалете: сотрясение мозга, тошнота, потеря памяти.

– Можно попить? – сказал он в пространство между сиденьями. – Тошнит меня, не хочу машину испачкать.

Тот, что сидел впереди, бросил не глядя пластиковую бутылку с минералкой, наполовину пустую, но все же. Мишка выхлебал все единым махом и прислушался к урчанию в животе.

Возле отдела полиции их выгрузили, завели внутрь, и рябой долго говорил с дежурным. Мишка не слышал, о чем. Он смотрел на парнишку, которого привели вместе с ним, и жалел его. Вот странно, думал Мишка, он меня полчаса назад пинал, возможно даже ногами, а сейчас со своим свернутым клювом он будто жертва, а не уродец, решивший вместе со всеми поглумиться над чужаком.

И пока откуда-то из далекой «Бригантины» к ним ехал инспектор по делам несовершеннолетних, Миша стоял в коридоре отдела полиции, и сквозь него текло время. Время было истинным, правильным, он каждой молекулой своего тела ощущал этот ток времени. Биение огромного сердца через стены и перекрытия. Он не знал, да и не мог ниоткуда знать, какие огромные силы привел в движение, забрав у деда из шкафа тайком его часы, и как изменился сам, когда его самого переделали своим цифровым наслоением. Но сейчас именно здесь, избитый, голодный и злой, вдыхая не самый приятный запах и прислонясь к крашеной стене отдела полиции, он чувствовал путь под ногами, как канатоходец ощущает свой трос и может идти даже с закрытыми глазами. Так ясно он чувствовал всю правильность сделанного, ощущал все свои поступки, выборы и решения, как части нитей, которые вели его.

По еще одной версии до голодного обморока было недалеко, отсюда и дикие мысли, но это было слишком мелко. Чувствовать себя главным героем фильма в декорациях было намного ценнее. И потом, он боец, которого враги оставили без связи и без оружия, мало этого?

А потом он увидел свою фотографию на доске объявлений в рамке «Пропал» и растерялся. Фотка была хорошая, папина, и так странно было видеть себя вот так, со стороны. И жалко даже, и не сказать никому. И сразу рухнули на него притупленные голодом и недосыпом мысли о родителях, о деде, который отправил его на встречу с часовщиком. Как после болезни просыпаешься и понимаешь, что мир как-то жил, пока ты валялся в температурном бреду, люди ходили на работу, общались, и вообще ничего не прервалось с твоим уходом из эфира. И стыдно, что ты не помнил об этом, не вспоминал даже, только жалел себя, думал о еде, искал, где бы поспать, и мучился, и снова жалел себя. А сейчас так сильно подкатило к горлу, когда он представил маму, хмурого отца, почему-то лежащего на дедовой кушетке. Мишка сглотнул, вытер мокрые глаза и закашлялся. Хлопнула дверь, провожатые отклеились от стены и повели их внутрь отдела, через решетку, потом вбок, налево, и по коридору до ближайшего кабинета. Шлейфом еще не отпускала, тянулась жалостливая мысль о маме, но уже неловко было об этом думать.

Дальше он помнил не очень хорошо. Инспектором ПДН^[22] оказалась серьезная дама в кителе, похожая на классуху. Их завели в кабинет, обкатали пальцы, совсем как в кино, сфотографировали и начали расспрашивать. Протокол составляли долго, пэпээсники путано объясняли цель задержания, мальчишка со сломанным носом спорил с ними, время от времени вскакивал и начинал голосить, как психованный.

Только Михаил в этом балагане не участвовал. Он просил пить и без конца говорил про тошноту. Фамилию имя и адрес назвать не смог, замотал головой и сказал:

– Не помню, голова болит. Упал, ударили чем-то, не помню. Тошнит. Дайте воды.

Это знатно разозлило инспекторшу.

– Фамилию свою не помнишь? – спросила она с издевкой. – И даже имя не помнишь? Думаешь, мы не вычислим тебя и ничего не узнаем? Милый, это дело пары дней, даже если пальчиков твоих в базе нет.

Мишка посмотрел на нее грустно.

– Я правда не помню. Я не ел два дня, пришел в торговый центр греться и что-то поесть. Меня избили, я так и не понял за что.

– Кого избили-то? – взвился сбоку пацанчик с носом. – Ты, гад, сам нас избил, мне нос сломал.

Он жалобно потрогал свой свернутый шнобель и вдруг сказал инспекторше уже спокойно и деловито:

– А еще он стихи шпарил. Прикидывается. Все он помнит.

К горлу подкатила тошнота, и Мишка не стал в этот раз сопротивляться. Его вывернуло прямо под ноги инспекторши водой, которую он пил по дороге. Та вскочила, заорал пацан сбоку. Вовремя. В кабинет уже входили сотрудники вызванной скорой помощи, и дальше это все уже напоминало какой-то цирк.

В больницу его не забрали. Сухощавый седоватый врач хмурился, когда осматривал его. Потом, улучив момент, когда инспекторша писала что-то, а пэпээсники держали парнишку, которому вправляли нос, тихо спросил, показав глазами на полицейских:

– Это они тебя?

– Нет, – пробурчал Мишка, – это вон его дружки.

Они оглянулись на парня, который взвыл последний раз, а потом начал, хныкая, трогать нос. Фельдшер хлопнул его по рукам.

– Нет у тебя сотряса, – сказал врач тихо и тут же громко добавил: – Ну что, забирайте вашего пациента. Жить будет. Голову берегите, шишка там здоровая, двинул ему кто-то хорошо. В остальном ничего.

– Этот тоже в норме, – фельдшер уже собирал ящик с медикаментами. – Синяки, ссадины обработали, я заполнил в протоколе.

– Нос не трогай, – рявкнул он на пацана. Тот опасливо спрятал руки за спину.

– У нас вот этот не помнит, как его зовут, – ядовито сказала инспекторша, поглядывая то на Мишку, то на доктора. – Вообще все забыл. Симулирует?

– Может, и забыл. – Доктор не глядел на нее, надевая синюю куртку у двери. – Головой его хорошо стукнули.

В камере пахло жутко, и было холодно, как в погребе. Впрочем, не камера это была, а комната временного задержания. Клетка с одной решетчатой стенкой, точно напротив стола дежурного. Видимо, это и был обезьянник, судя по тому, что он в точности походил на клетки в зоопарке. Мишка лежал на жесткой лавке, стараясь не дышать носом, только ртом, и никак не мог даже задремать. Поежился, подложив руку под голову, выдохнул облачко пара. Хорошо, конечно, в отделении топят, ничего не скажешь. Еще одно место, куда не стоит попадать, если хочешь переночевать в тепле.

Он зажмурился до пятен в глазах и вдохнул запах камеры. В общем-то, еще один страх оказался не страхом. В полиции, можно сказать, все было терпимо. Воняло здесь ужасно, это да. Первый удар по обонянию он получил сразу, как переступил порог. И, как ни старался, не смог привыкнуть ни через час, ни через три. Жуткий, липкий, сладковатый и выворачивающий запах. Он словно приклеился к ноздрям и на каждом вдохе вызывал слабую тошноту.

Так пахли бездомные, когда Мишка проходил близко от них. Возле входа в метро не получалось не приближаться, и волна тошнотворного запаха на секунду накрывала с головой. Иногда в той же подземке так пахли совершенно нормальные, опрятно одетые люди, и вот тут было непонятно. Но в отделении так пахло все, словно этот дух въелся в стены и пол, забрался под краску и основал там целые поселения, чтобы поколения и поколения запахов жили здесь долго и счастливо.

Сквозь неплотно сомкнутые ресницы Мишка видел стол дежурного у стены напротив, свет настольной лампы, тень на стене. Дежурный уставился в мобильник. «Это я, мне не снится, – думал Мишка отрешенно. – Я лежу на нарах в полиции и чувствую, как болят ребра, и рука распухла, и лицо у меня чужое, и я знаю о мире то, что изменило меня. И мир никогда не будет прежним. Все вокруг будут жить как раньше, а я нет. Что-то знакомое... а, блин, «Люди в черном», точно. Я побывал в брюхе космического таракана, такое разве забудешь? И самое смешное, что мир при этом ровно такой же, как и был. И я не в космическом шаттле, не бегаю по улицам с генератором антиматерии в руке, отбивая землю у захватчиков-инопланетян. Скука, черт возьми. Только узнал про дивный новый мир, как меня тут же выкинули из него. Холодно-то как, что же вы, специально одно помещение не топите? Или сами сидите и мерзнете там в кабинетах? Но это ничего, надо просто выбраться. Заберу часы и поеду искать источник. Без интернета плохо: теперь как слепой хожу, тыкаюсь, что делать, не знаю».

Он засыпал и снова выныривал из полудремы, чувствуя странное покалывание в руке. Свет расплывался и превращался в причудливые зайчики на стенах, как будто от дискотечного зеркального шара.

– Видишь теперь? – голос был знакомый.

– Слов нет, – этот голос был пониже, и такой правильный, четко проговаривающий, словно автопереводчик.

– Вот и у меня не было, когда локеры принесли профиль. Все прячутся – только этот ходит как главный. А у самого генератор четвертой степени. Откуда?

– Ты же сканировал все связи в прошлый раз: не Буратино, спектр синий.

– Так он и сейчас синий. Как он на себя всю сетку стягивает?

– Не понимаю. Я обезличил его, а он будто, наоборот, сильнее стал.

Мишка слышал голоса, а прищурившись, даже различал силуэты.

– Я вас не звал, – пробурчал он. – Валите отсюда.

– Не понял, он нас слышит, что ли? – удивленно спросил тот, который с низким голосом.

– Слышу, – прошептал Мишка. – Конец вам скоро придет, наши уже близко.

– О чем он говорит?

– Перестань, ребенок бредит... – знакомый голос зазвучал тише. – Поднимай четвертую и восьмую оси, будем проверять заново. Нет, не выборочно, всю сетку по нему выводи. Кто-то его кроет, или я не понимаю, откуда столько возмущений. Он мне всю работу в секторе запорет.

– Я не Буратино, – прошептал Мишка в пустоту, но не услышал себя. Стены казались стеклянными и потолок тоже. За ними уходили в стороны и вверх коридоры, и по коридорам ходили люди. Было так залипательно разглядывать всю эту светящуюся и полупрозрачную геометрию пространства, что Мишка не заметил, как провалился в сон.

«Вставай».

Голос внутри головы прозвучал так громко, что разом смел сон и ватный туман, который его обычно сопровождает. Словно водой холодной окатил. Мишка сразу сел на лавке. Заныла потревоженная рука, и бока отозвались болью, напоминая, что вчера было непросто и лучше так не делать больше.

В камере было по-прежнему холодно и воняло жутко, только решетка-дверь была приоткрыта. Дежурный за столом напротив остекленело таращился в телефон. Звуки вязли в глухоте, обступающей со всех сторон, и пропадали без остатка. Не слышно было ни шуршания одежды, ни даже шагов, когда Мишка встал и подошел выглянуть наружу.

– Не спи, – голос в голове напомнил Морфеуса и сцену из фильма, когда он вел Нео через офис, спасая от агентов. – Быстро на выход, три минуты у тебя, больше я сдвинуть не могу.

– Я не понял, – промямлил Мишка, оглядываясь.

– Быстро на выход, я говорю. Обещал найти и нашел. Было непросто. Предметов не касайся, даже дверей. Бегом!

Мишка одним прыжком выскочил из камеры в коридорчик, мазнул взглядом по сторонам. Все замерло и не двигалось, даже изображение на мониторе в уголке. Он двинулся в проход, за угол, там была еще одна дверь. Когда шел быстрее, было странное ощущение, словно паутина липнет к лицу, и он несколько раз провел рукой, пытаясь снять ее.

– Стой.

Стальная дверь с глазком в кулак и массивным запором двинулась, открываясь. Ползла медленно, словно через силу отжималась от бронированной рамы косяка.

– Мне хватит.

Он проскользнул в щель и оказался на развилке. Вправо и влево уходили короткие коридорчики.

– Налево, – подсказал голос в голове, – открываю. Тридцать две секунды.

За левой дверью был еще коридор, и его Мишка узнал. Вот кабинет, где его допрашивали, вот полицейский у решетки, и за ней холл и входная дверь. Полицейский уставился в стену перед собой и не двигался, словно замороженный.

– Время остановили? – догадался Мишка, наблюдая, как замок на решетке втягивает в себя стальной язык и дверь медленно открывается.

– Нельзя его остановить, физику, что ли, не учил? Замедление и сдвижка. В картах колоду подснимал когда-нибудь? Вот и здесь так же. Пошел, пошел... Сорок секунд.

Дверь на улицу отодвигалась особенно медленно. Мишка, подпрыгивая от нетерпения, быстро протиснулся в щель и пулей слетел по ступенькам крыльца. Звуки перестали вязнуть в тишине и ударили по ушам рокотом, гулом и шелестом неспящего города. Наверное, так утопающий выныривает из глубины на поверхность, оглушенный неожиданно громким миром. Михаил выскочил из зоны замедленного времени и припустил еще быстрее вдоль по улице, не глядя под ноги, не понимая даже, куда бежит.

Глава 12

Муравей на краю тарелки

Утро медленно шло по городу. Быстрее него бежали машины, люди выбирались из теплых квартир и торопились на работу. Раньше, когда случалось встать очень рано, на поезд или на автобус в лагерь или на рыбалку с дедом, Мишке всегда казалось, что мир должен просыпаться вместе с ним, потому что раньше – зачем? И он выходил в пустой двор, вдыхал прохладный воздух и думал: «Ну давай, мир, теперь можно, запускайся». Затем выворачивал со двора на улицу: здесь машины словно и не стояли ночью – они неслись, торопились, и в их невыспанных фарах усталость и прищур. В кофейне огоньки уже горят, и в затемненных стеклах силуэты, и шаркает дворник метелкой своей пластмассовой где-то то на краю слышимости. И город не спит, дышит, шевелится, как дракон, вечно страдающий бессонницей. И пахнет так по-утреннему, словно кто-то натер эти улицы, и стекла, и воздух до блеска полиролью, а потом сполоснул холодной водой, но не смыл запах полностью.

Все это существовало и пять, и десять минут назад, и полчаса, когда он только вылезал из теплого кокона одеяла и шлепал на кухню, чтобы поставить чайник. Мир не останавливался, и это было странно и глупо, потому что кому он был нужен такой, все время крутящийся? «Никому, – думал Мишка, закрывая глаза, – нет тебя».

Но мир был. Накатывал волнами, трогал, толкал, заставлял идти туда, куда не хочется. От этого все время было ощущение, что ты живешь то по часовой стрелке, то против. И дело даже не в давлении, когда последние классы, это проклятое ЕГЭ, нервные учителя, родители и бесконечные, бесконечные напоминания: ты что-то должен. Должен сделать, должен выбрать, должен стать. Должен, должен без конца. Нет, это доставало, но все равно жизнь была несложной и понятной – по крайней мере, на этом этапе. И если бы не свалились неделю назад все эти события на голову, она была бы по-прежнему довольно простой. Все сложности, переплетения твоей судьбы с судьбами других людей, учебами, работами... да много еще чего было в той огромной как Эверест куче, которая маячила впереди, надев шапку тумана и цепляя вершиной облака. Туда еще предстояло забраться, пройти по тропам, поесть незнакомое, потрогать непривычное. Но не сегодня, нет.

Он пригрелся в углу маленькой кофейни, «подвешенный» капучино грел изнутри, вместе с сонными рассеянными мыслями о том, как быть дальше. Часовщика, который внезапно оказался за столиком напротив, он сначала не заметил и вздрогнул от неожиданности. Поджал ноги под столом и напрягся.

– Хорошо бегаешь, – прошелестел старик, щуря глаза за маленькими темными очками кота Базилио из старого фильма про Буратино. – Времени у нас не много совсем, разговор коротким будет.

Мишка кивнул.

– Ты у них на виду сейчас, они могут следить, слушать, корректировать все вокруг тебя. Заряди часы. Как хочешь, где хочешь, любой ценой. Лучше там, где их заряжали до этого. Сразу слетит этот морок, – он коротко мотнул подбородком, но было понятно, что речь о внешности, – и часы тебя закроют как зонтом, и проследить твои связи и последовательности они не смогут.

Мишка снова кивнул, поймав короткую паузу в словах часовщика.

– Я часов тебе не дам, они все при деле и настроены как нужно. Твои мощные, можно обороняться, нападать, можно даже сдвигать доминошки.

Он спохватился, что сказал непонятно, скривился, морщины лучиками стянули лицо к седому виску с левой стороны.

– Истинное время – поток. Цифровое – блоки. Нули и единицы. Их можно двигать кусками в локальном объеме, замедлять, ускорять. Ты не умеешь, но это не сложно.

– Как вы час назад?

– Да. Это не очень важно. Слушай дальше. Боевой режим на кольце включаешь простым нажатием, вот так, смотри...

Он опустил на стол левую руку с часами. На крайних к запястью, похожих на Мишкины, только бело-золотых, нажал двумя пальцами на кольцо и резко повернул его по часовой стрелке. Звук был... ни с чем не сравним. Будто завелся и запульсировал крошечный генератор, и зуммер^[23] поднялся до комариного писка. Воздух над часами задрожал. Секундная стрелка дотикала до двенадцати и встала. Густой воздух над стеклом циферблата засветился зеленым.

– Высота луча до метра, можно расфокусировать в щит или сфокусировать в клинок. Органику не возьмет, но все, что надвинуто поверх, рассекает как масло, я про цифровое наслоение и стражей из их плоскости. Любят они прикрывать иллюзиями реальность.

– А если кольцо против часовой повернуть?

Часовщик вздрогнул.

– Парень, ты меня пугаешь.

Нажатием на коронку он выключил часы, зеленый свет нехотя ушел в циферблат и потускнел, остался светящимися точками возле цифр. Зуммер исполнил красивое замедление звука, переливчато тренькнул и тоже выключился.

– Здесь и сейчас я включать часы в этот режим не буду и тебе не советую. «Звездные войны», говоришь? Повстанцы? Если световой меч тебе в руки сейчас дать, ты сам себе ноги случайно не разрежешь, а?

И засмеялся, закхекал, будто закашлялся. Магистр Йода был из него так себе, скорее безумный часовщик из Алисы. Не хватало цилиндра, шестеренок, торчащих из ушей, и громкого тиканья.

Часовщик опустил рукава.

– Сейчас мои часы тебя закрывают. Смотри сюда, – и старик ткнул тонким сухим пальцем в окно. В отражении Мишка, с зашедшимся сердцем, увидел себя, такого, как привык видеть всегда, взъерошенного и очень-очень родного.

Задышал радостно, даже в глазах защипало.

– Хитрая штука, – сказал старик, тоже его разглядывая, – не делали они так раньше. С людьми не делали. Что-то затеяли, значит...

– А как вы меня-то нашли? Я думал, прикончили вас тогда в парке. Месилово такое было! – с уважением сказал Мишка.

– Тебя найти было просто. Они столько энергии стянули, чтобы все связи отследить и создать вокруг тебя поле, что я шел даже не по хлебным крошкам, а почти по горящим следам. Ты им о-о-о-очень интересен, парень. Поэтому мой тебе совет: заряди часы и потом найди меня. Не по телефону. Когда часы ловят поток, можно их настроить на другие часы. Почти как рация, принцип иной, но разберешься. 18:19 моя частота. Подведешь стрелки к этому времени, отпустишь, секундная сама зацепит нужную ниточку, и найдемся. А защелкнешь коронку – и время само установится. Все понял? Ну, бывай. Что мог, я сделал, дальше сам.

В волшебных фильмах герои исчезали, когда заканчивали миссию, ну и смотрелось это красиво, и здорово было осознавать, что это сказка, и волшебник вжух – и растворился в воздухе. Часовщик исчез красиво, вполне по-сказочному. Рассыпался на пиксели, которые куда-то под стол полетели и там пропали. Мишка тут же заподозрил, что часовщика вообще здесь не было и разговаривал он с голографической проекцией. Иначе как объяснить, что дверь в кофейню не открывалась, никто не подходил и даже бариста ни разу не оглянулся на них. А уж видок у часовщика был колоритный, что ни говори.

– Чудны дела твои, – произнес Мишка вслух, цитируя неизвестно откуда, скорее всего бабушкина была присказка. Однако надо было выбираться и забирать часы.

Он допил остывшие остатки капучино, провел, собирая пенку, по краю чашки пальцем, облизнул его и посмотрел по сторонам. Из отражения в окне опять смотрел на него ушастый курносый балбес с дурацким выражением лица.

Красную площадь Мишка не то чтобы не любил. Виделся в ней нарочитый пафос, неугомонный, горделиво задранный нос, пополам с лубочно-туристическими нотками и чувством важности всего места – не Кремля даже, а вообще. А еще было ощущение, что другие москвичи ее тоже не особенно любят. И не по какой-то причине, а просто – для них она была обычным местом. Ну, центром, сердцем, бла-бла-бла, как написано сейчас в учебниках, это все понятно. Но кто, в самом деле, чувствует сердце своей страны? Откуда вообще этот образ вытащили? Неужели нормальный человек способен ощущать какое-то место в своем городе как часть себя? Но вот он узнал, что истинное время выходит открытым источником именно на Красной площади, и ощущение внутри поменялось. Потому что одно дело, когда люди себе символ выбрали и придумали, какой он, и совсем другое – когда время само... Только здесь еще круче, потому что время каком-то смысле – первооснова. И так совпало, что именно здесь... Впрочем, все это Мишка понимал очень примерно. Важность столицы, символика, основа. Может, поэтому Кремль здесь и выстроили? Тут еще поди разберись, что было сначала... Хотя, раз построили, значит, знали?

Он был здесь несколько раз на праздники и один раз на параде, который почти не помнил. Да и ходить по брусчатке, честно говоря, тоже было не вот прям как удобно. В этот раз он докатился на автобусе зайцем, уже не смущаясь, и долго шел по улицам, прислушиваясь к себе. Источник волновал его. Когда не знаешь о чем-то, то и повода для беспокойства нет, а как теперь ходить по Красной площади, зная, что истинное время совсем рядом?

Он тер щеки и оглядывался. Новогодние украшения, елки, световые фигуры – все это уже смотрелось немного зловещим. Словно кто-то нарочно маскировал реальность пасторальными праздничными огоньками и шариками. И от этого она не становилась добрее, а наоборот, ощущалась еще тревожнее и страшнее.

Уворачиваясь от гуляющих, он пересек праздничный городок и вышел к Охотному ряду. Красная площадь была близко. Он уже видел ее в проем Воскресенских ворот, представлял, как пройдет по ней, медленно, нога за ногу. Была еще куча вопросов, к которым он не знал, как и подступиться. С какого момента можно доставать часы? И надо ли их доставать? Вот зараза, не уточнил, как именно заряжаются часы. Что делать надо? Постоять немного да слинять? Или слоняться там, пока не прогонят? Можно, конечно, просто прогуляться как можно ближе к кремлевской стене и смотреть украдкой на часы, идет ли зарядка. Все это время он шел, уткнувшись взглядом под ноги. А когда подошел близко и поднял голову, увидел, что не сможет пройти. Ворота были перекрыты турникетами и секциями передвижного металлического забора, а за ними, вдали, и здесь впереди прогуливались полицейские. На Красной площади что-то сооружали, видимо, к Новому году: блестели разложенные металлические конструкции, под белым пластиком огромных баннеров громоздились коробки, ящики и округлые формы декораций. Он подошел еще ближе и спросил у полицейского:

– Совсем закрыто?

Тот кивнул.

– А надолго?

Полицейский пожал плечами и, нахохлившись в своем бушлате, пошел дальше неспешным шагом вдоль заграждений. Соваться с другой стороны, из-за собора, тоже смысла не имело: если доступ перекрывали, то, как правило, со всех сторон. Может, по Никольской от ГУМа попробовать? Он попробовал. Протолкался через елочные базары и огни на площади Революции, хотел срезать через сквозные подъезды, но не вышло. Пришлось обходить через Театральный проезд, а это оказалось не быстро, и в итоге он снова вышел к загородкам в три ряда, рамкам металлодетекторов и молчаливым фигурам в черной форме. Их было видно издалека, не понадобилось даже подходить и спрашивать.

«Знатно обложили», – подумал он, поворачивая назад. Можно было попробовать зайти со стороны храма Василия Блаженного, ну чтобы не думалось, что он не испробовал все способы попасть куда надо. Вот пакость, с чего он вообще взял, что это будет так легко?

«Если источник и правда где-то на Красной, то он должен быть недоступен толпам праздно шатающихся граждан, разве это не логично? Я бы на месте цифровых быстро прикрыл все доступы к нему, причем с гарантией, – Мишка тоскливо покосился на темные фигуры у загороженного прохода и повернул назад. – Наивно и глупо это было, – сказал он себе еще раз. – Ты тормоз, что ли?»

Навстречу ему попались два Деда Мороза и полная Снегурочка. Шубка на ней разве что не трескалась, так туго была надета. Деды Морозы гоготали и называли снегурочку Танечкой. Та вяло огрызалась.

«Ну, Красную минусуем, – думал Щербинин, запрыгивая в автобус на Лубянской площади и прикладывая ладонь к валидатору, чтобы водитель подумал, что у него проездной. – Сокольники тоже, там вообще ничего не понятно. Слишком территория большая, надо точно знать, куда идти. Да и охраняют источник, наверное, ничуть не хуже. И где я должен заряжать часы, по-вашему?» Вопрос этот он мысленно отправил Часовщику и никакого ответа не получил. Внутри тлели тревога и тоскливое чувство разочарования.

Где заряжал часы дед? Если бы он их зарядил сам, рассказал бы, а не просил узнать у Часовщика. Значит, они были заряжены и долго продержались. Мишка пялился в окно на новогоднюю Москву, тоскливо скользил взглядом по витринам, огням, елкам и чувствовал, что все это словно ненастоящее. Наверное, так и должен чувствовать себя какой-нибудь условный Джеймс Бонд, знающий, что на самом деле этот мир совсем не таков, каким он выглядит сейчас в окне автобуса. А если ты этот мир спасал несколько раз, все эти люди, дела, суета и огни вообще кажутся мишурой. Ты разгибаешься, встаешь, а муравейник так и остается там, внизу. И муравьи бегают. И ты идешь к обочине дороги, залезаешь в дедову «Хонду», Саша что-то шутит про то, не укусил ли тебя кто-то за седалище. Трогается. Лес за окнами плывет назад, и где-то там, в этом лесу, плывет назад твой муравейник. И чем дальше уезжает машина, тем смешнее представлять себе, что где-то там, уже далеко позади, среди деревьев, в темнеющем лесу, в муравейнике все еще бегает кто-то, носится, что-то собирает, куда-то несет, бежит по переходам, семеня шестью ногами, и думает, что он в центре мира и про этот мир все знает.

Дед получил часы на кафедре, но говорит, что не носил их. В это верилось. Дедуль был человеком практичным, а винтажный «Луч» – это для него все равно понты. Где лежали часы до увольнения и отъезда в Истру? Нет, сейчас это уже не вспомнить, да и было тогда ему лет пять, – что там дед говорил, разве упомнишь. Потом несколько лет он пропадал в Истре, потом пожар, и он вернулся в Москву. Здесь, в Москве, он и обнаружил странные свойства часов. Но ведь по Красной площади дед не гулял, в Сокольники тоже не особо ездил, и ничего про часы до какого-то момента не знал. Остается только эта проклятая Истра; где-то там лет за шесть-семь часы набрали заряд, который действовал... Сколько? Почти два года. Это очень много, если вдуматься.

У Мишки даже ладони зачесались от предчувствия того, как он близок к отгадке. Старый родительский дом в Истре? Ну нет, это ерунда. Откуда в Истре поток времени? Кому он там нужен? А почему нет, с другой стороны? Время не выбирает, где выходить на поверхность. Или люди этой логики пока не понимают.

Народу в автобус набилось прилично, и Мишка слез с теплого сиденья, чтобы пробраться к выходу. Нет. Не хватало информации, чтобы уложить в голове Истру и время в одну ячейку. А где еще искать? Может, у них дома? Ну нет, они бы тогда не сели и держали заряд еще до-о-о-олго. Источник был явно где-то за пределами Москвы. Где там, говорил Часовщик, в области есть еще один источник? Может, это он?

Ему вспомнился летний послеполуденный поселок, колокола над крышами. Слишком крошечной была Истра по любым меркам, и уж никак не тянула на место для источника времени.

Глава 13

Временные пласты и секреты

Канун Нового года всегда будил в старом физике иррациональное ощущение, что все будет хорошо. Сказывались ли тут советские установки и привычки, которые было сложно вытравить, или то, что в новый год ему почти всегда везло, необъяснимо и тотально, – Александр Федорович не знал. Он неторопливо шел по улице, подмечая в окнах цветные огоньки уже наряженных елок или даже просто растянутые в окнах гирлянды. Внук как-то сказал: «Спасибо вам, люди, вешающие гирлянды на окна, благодаря вам у меня всегда есть ощущение праздника». Пенсионер мало знал о статусах, мемах и ванильных цитатах из интернета, и потому принял Мишкины слова за его собственные умозаключения. Сейчас он шел и говорил про себя «спасибо» всякий раз, как видел цветное перемигивание в окнах многоэтажек. Это была игра, в которой призы сами падают тебе в руки.

«Как мало нам надо, чтобы почувствовать праздник, – думал Ковалев. – Цветные огни из ее детства, монгольская стрела, вонзившаяся в сердце^[24]. Вот я всю жизнь воспринимал Новый год как подарок, разный он был, это да, но всегда подарок». Даже когда подарка и не было и можно было вообще растерять это ощущение. Он вспомнил распределение в Казахстан, солончаки, елку из бумаги и суп, сваренный из сырков «Дружба». Уж там точно не должно было быть никакого новогоднего настроения, потому что было жарко, работа раздражала, он без конца мучился животом, а к концу декабря был уже настолько на взводе, что собирался все бросить. Но все чудесным образом наладилось. И ребята оказались рядом чудесные: Фархад, Серега, Таня и Лика – забыл фамилию, надо же, – и бенгальские огни, дымящие в дрожащем воздухе, и подарок от Тани, который и не подарок вроде оказался, а сама она все решила за него. Новый год тогда и стал, наверное, особым праздником. Таким, что и без снега, и без холода, но все равно сбываются странные, немыслимые в обычное время вещи. Был он тогда молодым, боевым, не чувствовал усталости, и время было таким же. И ребята, с которыми потом не удалось ни разу встретиться: расшвыряло, разметало по стране. Но были эти два года... (вроде два?) после окончания университета самыми-самыми в этом смысле.

«Да уж какими? – сварливо спросил он сам себя. – Молодой, бестолковый был. Все новым и сильным казалось. Люди и озарения. И два тогдашних новых года, один не похожий на другой, но такие тревожные и отозвавшиеся внутри. Да...» Воспоминание расстроило его, и бодрый старый физик потерял изначальный боевой настрой. Тоскливой нотой мелькнувшие за секунду лица и мысли все еще звучали в голове. Ковалев вспоминал постоянно, но в такие далекие воспоминания забирался нечасто. Выбили его из колеи все последние события, выбили. Сердце опять зашлось и колотилось неровно, с перебоями. Тревога накрыла. Александр Федорович опустил взгляд под ноги, стараясь не поскользнуться, и только сейчас увидел, что выскочил из дома в домашних войлочных тапках-полусапожках. «Совсем с ума сошел, не дай бог Светка увидит, запрет в дом престарелых. И правильно сделает, – с внезапной досадой подумал он. – Не наворочу больше дел никаких. Михеля найду и сам туда поеду, старый дурак!»

Все утро он колебался, крутил в голове варианты, вздрагивал от телефонных звонков и выглядывал из своей комнаты, ждал, когда дочь с мужем уедут. Светка взяла отгулы на работе, и они с Дмитрием искали сына, вместе с волонтерами прочесывая дворы, обходя квартал за кварталом. Без дела сидеть она не могла, умница; он слышал, как она гоняет Диму, и радовался, что дочь у него стойкий оловянный солдатик. «А главное, будем живы и постоянны. И стойки, как все из племени оловянных». Да, это про нее и, он надеялся, про внука тоже. Мишка иногда был такой упрямый, что зависть брала. Он выпутается и сможет. Сердце заныло снова. А может, и не сердце, но тоскливая холодная спица двигалась внутри, словно пыталась дотянуться до чего-то важного.

Он не сказал ни дочери, ни зятю про историю, в которую втянул внука. Ему казалось, что так он оберегает их, а заодно и себя. Все равно никто бы ему не поверил, а могли от греха отвезти и запереть в ПНИ^[25], да и дело с концом. Нет уж, он нужен был внуку сейчас свободным, способным помочь, включиться, сделать то, что нужно. А что нужно?

Проходящий мимо парень, не глядя, задел его плечом. Старик взмахнул руками, но удержался, не упал. Войлочные тапки не скользили, и он замер, нелепо расставив ноги и растопырив руки. Парень виновато метнулся назад со словами «Прости, отец», подхватил под руку. Постояли чуть-чуть.

– Иди уж, – махнул Александр Федорович. – Видишь, сам спешу... так спешу, в тапках на мороз выскочил...

Он засеменил дальше по тротуару. Возвращаться из-за тапок не стал, иначе нарвался бы на дочь и его оставили бы дома. С ними вместе искать Мишку он не напрашивался, да его бы и не взяли: кому нужен старик, за которым самим смотреть приходится. Спокойно сидел, пока они собирались, звонили, разговаривали вполголоса, чтобы его не беспокоить. Все это время он прикидывал маршрут. Нужно было для начала обойти все известные секретные места и проверить, не оставил ли там Мишка записку или знак. В общем-то безумная идея казалась пенсионеру здравой и логичной. Ближе всех было дупло в ясене. О нем они говорили перед Мишкиным уходом, с него и надо начинать.

Ясень торчал из снега, как знаменитая колокольня Никольского собора из воды во время половодья. Дворники и тракторы навалили такой знатный сугроб вдоль дороги, что подойти к дереву с тротуара означало сперва влезть по пояс в грязную слежавшуюся массу и только потом начать прокладывать себе путь по снежной целине еще метра четыре. Пенсионер пригляделся. Не целина была вокруг дерева. Там уже ходили, кто-то явно выгуливал собаку, кто-то просто играл – следов было много, да и не так уж глубоко на первый взгляд там влезать. Он с сомнением посмотрел на свои тапки. Быстро прикинул, что можно зайти с другой стороны, и вообще надо сначала обойти остальные явки-пароли-секретные места. Сначала доползти до магазина, потом до фонтана, а на обратном пути попробовать подобраться к дереву от дома, а не со стороны тротуара. Понятное дело, ноги промокнут, но зато можно сразу бежать домой. В рациональности своих решений Ковалев не сомневался никогда. Вот и сейчас он уже шел, вспоминая, где свернуть, чтобы срезать. К магазину он тоже решил пойти на обратной дороге.

Когда добрался до большого двора с фонтаном, понял, что выдохся и замерз. Фонтан в снегу был похож на вазу, из которой выбросили цветы и забыли во дворе. Все вокруг – и сама чаша, и конструкция в середине – было засыпано так сильно, что можно было не сомневаться: Мишки здесь не было и быть не могло. Ведь чтобы даже долезть до заветной плитки, пришлось бы основательно покопать. Александр Федорович присел на скамейку напротив приметного бортика и отдышался. Сумерки наползали на город быстро. Огни проспекта дрожали в холодном студне воздуха в арке. Ветер облизывал обледенелые фасады и стряхивал снег с веток. Пенсионер поднялся и поспешил назад. Ноги замерзли, пуховик почти не грел.

Пока возвращался, петляя по дворам, думал про внука, про то, что делать дальше. Вдруг сейчас вернется домой, а Мишка уже там? Это была хорошая мысль, теплая. Только бы живой, только бы уцелел. Сам не заметил, как добрался до магазина, подошел почти в открытую к подоконнику и замер, заметив двух полицейских, выходящих из дверей. Шарить в их присутствии под подоконником было верхом глупости. Он прислонился к подоконнику спиной, снял вязаные перчатки и достал телефон. Сделал вид, что набирает номер и щурится в экран, приглядываясь. Вполне себе обычная картина.

Полицейские забрались в машину и укатили. Александр Федорович завел руку за спину и пошарил в известном ему кармашке. Пусто. Вернее, там была какая-то труха, мусор, дохлые пауки – все это просыпалось на снег. Ничего. Еще оставалось дупло в дереве. Он спрятал телефон во внутренний карман и не торопясь отклеился от подоконника. Эх, возраст! Ноги шли не так бодро, как хотелось. Внутри старого тела над этими мыслями рассмеялся сорокалетний физик, бодряк и неутомимый авантюрист. «Давай-давай, – сказал он сам себе, – еще немножко, и домой. А там поглядим!»

Проваливаясь в снег, он доковылял до ясеня и оглянулся. Два человека на тротуаре, машины едут, реклама магазина, елка рядом на пятачке, огни, таксисты курят и болтают. Быстро сунул руку в дупло. Пальцы сразу ухватили ледяной корпус часов и ремешок. Сердце провалилось в живот. Он достал часы, приложил к уху. Механизм молчал, серая пленка затягивала циферблат. Такого не было еще ни разу. Что делать? Положил их сюда Михель – это мог сделать только внук. Чтобы передать ему? Старик еще пошарил в дупле, надеясь найти записку. Нет. Значит, он не возвращает часы, а просто их спрятал. Заряд кончился, и его надо пополнить. Как это сделать, пенсионер не знал. Черт! И не взял с собой ничего, чтобы написать внуку записку! Он зашарил по карманам и с радостным «Х-х-ха!» обнаружил авторучку во внутреннем кармане. Сердце колотилось, на вдохе появилась радостная пустота. Не задумываясь, старик написал, нажимая посильнее, прямо на внутренней стороне светло-коричневого ремешка два слова. «На связи». Сунул часы в дупло. Огляделся подозрительно, вздохнул и начал, высоко поднимая ноги, выбираться из сугроба. Тапки промокли, ступни заледенели и, чтобы не схватить простуду, нужно было ускориться.

Александр Федорович никогда не был спортсменом, и дыхалка сдалась быстро – пришлось на минуту остановиться, не дойдя до подъезда всего ничего. Он закашлялся и прислонился к фонарному столбу. Голова горела, горели щеки. Ноги он чувствовал плохо, но это не беда: сейчас поднимется и сразу в таз с горячей водой. Главное дело он сделал и самый важный ответ на вопрос получил. Мишук жив и спрятал часы. Значит, и сам появится скоро.

Задышалось легко, и тяжесть в груди отступила. Ковалев отпихнул столб, собираясь сделать последний бросок до подъездной двери, и замер. Фонарь над головой мигнул короткой вспышкой и зажегся. Выхватил из уже плотных сумерек невысокую фигуру в коротком пальто. Человек стоял совсем близко и тени не отбрасывал. Улыбался молча. Это улыбающееся лицо пенсионер узнал сразу, сердце засбоило-затрепетало, и Ковалев оглох от подступившей тишины. Колени ослабли. Два года назад это было совсем не страшно. Тогда незнакомый и очень вежливый молодой человек поздоровался и попросил отдать ему часы. Спокойным доброжелательным тоном, улыбаясь. И даже стояли они тогда на этом же месте.

«Вы со своими экспериментами мне всю работу завалите. Поймите, для вас это игрушка бесполезная, вы даже не знаете, что это, а у меня помехи на весь сектор. Вы же физик, должны понимать, что такое наводки при важных исследованиях. А ваши часы – как вы, наверное, догадываетесь, – это остаток от прежней эпохи. Во всех смыслах. Отдайте их, и никто не пострадает. Я не собираюсь у вас их отбирать, прошу, отдайте сами. Вы же разумный человек. Зачем вам воевать с нами?»

Он возмутился тогда, руками махал, доказывал что-то. Вспомнил подосланных типов, потребовал прекратить преследование, а в конце своей тирады сорвался немного и брякнул: «Иначе и до вас руки дойдут» – и выставил вперед часы. Наверное, это был уже перебор. Вежливый отпрыгнул, все так же улыбаясь. Сказал, что будет достаточно, если он просто остановит часы и перестанет экспериментировать с временными потоками.

– А иначе что? – ядовито спросил Ковалев.

– А иначе время ваше кончится внезапно и никакие часы вас не спасут, – так же с улыбкой ответил вежливый и сделал рукой короткое движение. Вокруг них вспыхнула ярким светом сфера, и пенсионер увидел зеленый струящийся фонтан энергии, бьющий из часов на руке. Невысокий, искрящийся, похожий на цветок. Это было внезапно и непривычно – видеть свои часы в таком спектре. Он загляделся на искрящиеся потоки и мерцающие лепестки.

– Красиво, правда? – вкрадчиво спросил вежливый. – В таком режиме они вас почти не защищают.

Светящаяся игла проткнула грудь беззвучно и нечувствительно. А потом этот улыбчивый повернул рукой, словно ключ в замке, и стало больно. Ковалев даже понять ничего не успел, а уже не было ни иглы, ни сферы, ни потока из часов. Асфальт подпрыгнул и больно ударил в лицо. В груди болело и тянуло, словно кто-то завязывал сердце в узел и затягивал сильнее, чтобы не развязалось. Словно наматывало оно на себя все сосуды и сжималось. Вежливый молодой человек подошел и нагнулся:

– Останови часы и забудь, старый дурак. Потому что в следующий раз я предупреждать не буду.

Темнота облепила лицо, и все исчезло. Потом, когда его нашли, подлечили и выписали домой, он еще долго вспоминал эту картинку. Повторял слова, силился вспомнить детали. Уже когда слегка оправился, вспомнил свое ощущение внутри этой сферы. Словно под водой, когда движения замедленны, и, чтобы защититься от нападения часами, нужно хотя бы короткое движение, а сделать его он не успел. Что еще там произошло? Что за сфера? Что за спица? Но память молчала. Только раскаленная добела игла в груди...

– Вечер добрый, Александр Федорович.

Звук вернулся вместе с голосом этого типа, а со звуком и страх, плеснувший адреналином по жилам и взбивший пену паники.

Улыбочка у него была по-прежнему приторная и благожелательная. Но сейчас хотелось кирпичом по ней зарядить сразу, как увидел.

– Что надо? – хмуро спросил старик. – Часов у меня нет.

– Конечно нет, – спокойно и уверенно сказал вежливый. – Вы же держите слово и больше их не заводили. И забыли все, верно? Но тут с мальчиком проблема. Он и часы ваши использует, и без часов ведет себя слишком...

Он замолчал, подбирая слова, но так и не продолжил фразу. Просто смотрел. Или думал, как поступить. Прикидывал.

– Вы же скажете ему о нашей встрече? Ну и прекрасно. Передайте, что ваша жизнь в его руках.

– Сами передайте, – выдохнул Ковалев, чувствуя, что губы едва слушаются его.

– Не могу. Я бы с удовольствием, но... кто-то ему помогает. Вот пусть он теперь поможет вам. Вы так любите это ваше истинное время, а оно вас не любит. Ему вообще наплевать. Глупо и нелепо.

Человек в пальто сделал короткое движение кистью, и в груди у старика кольнуло.

– Все, – сказал человек весело, – в обратную отсчет пошел. Думаю, не увидимся больше. Передайте Михаилу, что он следующий, если не уймется.

Ковалев все силился сказать что-то, но не мог открыть рот. Не чувствовал лица, рук и даже ног. Не понимал, как он стоит, если все так плохо. Никого уже не было рядом. Холодный ветер швырнул в глаза невесомым, неощутимым снегом, и свет выключился.

Глава 14

Мать драконов и разочарования

Даша Торгаева читала Воннегута. Это могло показаться странным и непривычным, потому что девица она была на редкость прогрессивная, и если и представляла себе удовольствие и свободное время, то в списке дел и развлечений чтение должно было оказаться где-то в середине. И в планах его действительно не было.

Суббота оказалась на редкость унылой, хотя сначала обещала быть самой крутой в этом году. Ну почти. Собеседование на медиапортале, новые ногти, похвалиться девчонкам, где она была и что ее почти взяли. Потом планы были туманные, но предполагалось, что все эти приятные события будут нанизываться одно на другое и все будет легко и хорошо. Собеседование она провалила. Мамина знакомая скинула ей вакансию: требуются молодые, амбициозные, интересующиеся миром девушки, чтобы составить гвардию элитных бойцов издания на медиатусовках. Так и было написано, про гвардию и про бойцов. Необычно. Но медиатусовки – это было интересно и перспективно. Если там зацепиться и зазнакомиться, можно далеко упрыгать. Если, конечно, возьмут. Должны были взять. Возраст им был не особо важен, даже наоборот, они прямо искали вундеркиндов школьников и студентов. Даша считала, что интересуется миром и следит за всем, что происходит, поэтому ничего специально читать и запоминать не стала, положившись на природное обаяние и свое знание медиасферы. Но оказалось, медиасфера (как и медиатусовки) – это не задавать смешные вопросики на камеру разодетым звездам на вечеринках. Даже близко не то. И не новости светской жизни, посты про наряды знаменитостей и кто с кем разбежался или начал встречаться. И даже само слово «медиасфера» она не смогла объяснить неприятному типу в очках и с заплатками на рукавах модного пиджачка. Он, развалившись, смотрел на Дашку слегка небрежно и иронично. Это было неприятное собеседование, словно ее решили унизить и спрашивали как раз то, что она не знает. Кибероружие, паблисити, инфотейнмент... Собеседовавший Дашку тип выплевывал эти слова, требуя формулировок, хотя бы примерных. Ну хоть что это значит? Своими словами? Конец этого позора ознаменовала его усталая фраза: «Ну хорошо, а что вы вообще умеете?» После этого можно было только сбежать. Внизу она расстроенно напилась воды из кулера, постояла, завистливо глядя на молодых ярко одетых девушек и парней с бейджами, которые явно знали о медиасфере куда больше нее и сновали сейчас туда-сюда. Это в субботу-то? Они живут здесь, что ли? Новые ногти тоже не понравились так, как должны были. Серафима трудилась час, а вышло что-то... этакое. Нет, не так она себе их представляла. Впрочем, деньги уже были потрачены, так что Дашка деланно улыбнулась и попрощалась.

Хоть как-то порадовать должны были Светка и Ева, с которыми было запланировано встретиться в кофейне на Смоленской. Предполагалось, что Дашка похвалится собеседованием, и они поболтают за жизнь, но в итоге Светка разболелась, а Евка пришла зареванная и начала жаловаться на своего Пашеньку. День покатился по наклонной, Дашка уже рада была сбежать и засела дома. Дома было скучно. Она и так почти полторы недели, пока болела, буквально лезла на стенку. Телефон и ноут надоели ей ужасно. Телевизор тоже надоел, потому что не выключался, и она просмотрела все что можно. Когда все вконец достало, пошла взяла книжки из папиной библиотеки. Это была стопка, отложенная на черный день, когда все удовольствия и весь свет мира из него уйдут. И вот сегодня, в субботу, этот момент настал. Дашка открыла «Галапагосы» и буквально провалилась в книжку, хотя в начале было тяжко пробиваться через умствования автора.

От последних выживших на земле ее оторвал звонок в дверь. Дашка некоторое время лежала неподвижно, отложив книжку, в надежде, что дома кто-то есть и ей не придется вставать. Звонок тренькнул еще раз. Тогда она сердито фыркнула и пошла открывать. Никого не было за дверью. Записка упала на пол подъезда, когда она открывала дверь. Это было нечто. Давно прошли времена, когда ей подкладывали записки в дверь и приносили игрушки и цветы. Если честно, то последний раз это было классе в пятом. Потом Дашка стала вытягиваться, что ей нравилось, но при этом все остальные части тела, которые, в ее представлении, тоже должны были увеличиваться пропорционально, вырасти забыли. После некоторых размышлений Даша решила, что и в этом есть плюс. Хотя бы белье не нужно покупать на два размера больше. В школе вроде бы всем было плевать, хотя те, кто заглядывался на нее в пятом, теперь глядеть перестали. Зато другие подтянулись. В общем, от недостатка внимания Бурерожденная не страдала, тем более что приклеившееся прозвище ей нравилось. Пришлось, правда, немного поменять прическу и обратить внимание на всякие мелочи, потому что шутки шутками, а Дейнерис Таргариен должна выглядеть как надо. Потом ей надоело играть в эти дурацкие косплеи, но она все время помнила, что отношение окружающих складывается из очень разных вещей. И даже если ты не похожа на мать драконов, гордо поднятая голова – это обязательный минимум, о котором нужно помнить. Но сейчас на полу подъезда лежала просто записка, сложенная вчетверо, и никто не видел Дашку, хотя она и подтянула шорты и поправила футболку, прежде чем открыть дверь. Пришлось выйти из квартиры и глянуть вверх и вниз по лестнице. Раньше ухажеры прятались именно там. Но не в этот раз.

– Эй! – сказала девушка в пустоту лестничной клетки. – А слабо не прятаться?

Снизу бухнула подъездная дверь. В несколько прыжков Даша домчалась до своей комнаты и взлетела на подоконник, прижалась щекой к стеклу, чтобы увидеть, кто вышел из подъезда. Зараза! Какой-то незнакомый парень повернулся и посмотрел на ее окно. Показал руками, мол, прочитай, улыбнулся, поежился и пошел к детской площадке. Там стряхнул снег с качелей и уселся, поджав ноги. Что еще за дела и тайны?

Дашка развернула записку. Почерк был знакомый. «Привет. Это я, Миша. Михаил Щербинин, (здесь у нее внутри похолодело, будто перед прыжком с высоты), я за тобой сижу, через парту. Раньше сидели вместе. Ты можешь не верить, но принес записку тоже я. Я тут вляпался в историю, объяснить могу только лично. Меня ищут уже три дня, и надо помочь передать кое-что родным, чтобы не беспокоились, что я пропал. Выходи поболтать. Если не веришь, что это я, можешь спросить что-то, что знаем только мы. Ну, у этого типа, что принесет записку. Если не веришь – ничего. Это нормально. Тогда не выходи. Хотя нет, вынеси тогда поесть что-то. Не ел нормально три дня».

Дашка посмотрела через стекло. Парень сидел на качелях, иногда приподнимал голову, видимо, смотрел на окно. Качался, поджав ноги. На Щербинина он был похож лишь ростом. Даша пошла на кухню, нагрела чайник, потом вернулась с горячей кружкой с бумажным хвостиком на ниточке и снова устроилась на окне. Снег сыпался за стеклом как в кино. Записка лежала рядом. «Меня ищут уже три дня, и надо помочь передать кое-что родным» – вот что она должна сейчас сделать?

Даша задумалась. Мысли прыгали как мартышки, не успевая хоть что-то подсказать. Мишка? Кто этот тип? Что вообще может означать «принес записку тоже я»? Зачем писать такой бред? Она еще не тронулась общаться со всякими... Она попыталась подобрать слово, но не вышло. Выдавать себя за пропавшего одноклассника? Какой смысл? А если его украли, а этот выкуп требовать пришел? Кого украли-то? Щербинина? Тут она фыркнула вслух и поперхнулась чаем. Зашипела и соскочила с окна. Пришлось тащиться переодевать футболку. Это, конечно, да: выбрать семейку более неподходящую, у которых и денег-то нет, – это надо постараться.

Пустота внутри не проходила. То, что Щербинин пропал на следующий день после того, как они... Даша выдернула с полки футболку с принтом «Панч», задумалась на секунду. Натянула через голову и повернулась к зеркалу. Мда, а маечка-то мала уже. Она не любила клеить ярлыки и придумывать названия тому, что еще и сама не поняла. С одноклассниками она не встречалась и вообще не рассматривала кого-то даже для того, чтобы погулять. С Мишкой получилось случайно и само собой. Да, она знала его с третьего класса, ничего особенного в нем не было. Обычный. Так же, как все, задирал ее в четвертом и в пятом. Дружил с этими... Егорушкой дурачком и Шевелевым. Вечно шлялись вместе и даже получили однажды от старшеклассников – тоже вместе.

Взяла кружку и подошла к окну. Парень все сидел на качелях и явно мерз. Ну, померзни-померзни. Сидели они вместе почти два года. Да, было удобно. Ну, математику удобно списывать – он в ней разбирается. А больше ничего в нем такого не было – ни кожи ни рожи, как говорила бабушка. Ну, еще шпага эта... нет, зачем врать, ей понравился этот спонтанный день и то, как он рассказывал, куда хочет пойти после школы, и все эти его смешные и наивные истории про деда-физика и про мушкетеров. И держать рапиру ей тоже понравилось. Был даже один пограничный, жаркий момент, когда он перехватил ее руку на шпаге своей рукой. И она вспыхнула, будто это и в самом деле что-то значило. Потом приглядывалась к нему, искала какие-то подтверждения того, что ей не показалось. Не потому, что сама что-то ощутила, вовсе даже не поэтому. Шальной охотничий азарт овладел ею в тот момент. Хотелось найти знаки, что он все спланировал, и не случайно они пошли домой вместе, и в свою секту эту джедайскую он ее специально позвал, это ясно как белый день. Парень на качелях видимо замерз, потому что вскочил, съежился и начал нарезать круги по детской площадке. Ходил странно, и только минуту спустя Даша поняла, что он вытаптывает буквы: ЭТО Я. «Вот это доказательство, – подумала она. – Я сейчас выбегу и на шею кинусь сразу!»

Причины все равно не придумывались. Зачем приходить к ней? Он может сам отнести ту же записку к себе домой и там все написать! Но ощущение, что это все имеет отношение к пропаже Щербинина, не исчезало. Можно в полицию его притащить, они там его потрясут и выйдут на похитителей. Чего за фигня вообще, он что, пожрать пришел к ней просто? Думает, что теперь вместо Мишки Щербинина?

Эти мысли мелькали, когда Даша уже была на кухне и быстро кромсала батон ножом. Еще несколько кусков вареной колбасы полетели в пакет вместе хлебом и тремя яблоками. Потом Даша остановилась, выложила все, аккуратно собрала каждый бутерброд, сложила их горкой друг на друга и завернула в пакет. Вымыла яблоки. И побежала натягивать джинсы.

Неа, не был он похож на Щербинина. Белобрысый, уши оттопыренные, конопатый. И смотрел он на Дашку будто с удивлением, выкатив свои голубые глаза. Никогда Мишка так не смотрел. Впрочем, может, он просто хотел есть и все.

Даша отдала пакет с бутербродами и с жалостью смотрела, как он торопливо разворачивает и ест, какие у него грязные руки и как смешно шевелятся уши, когда он жует.

– Серьезно три дня не ел? – спросила она.

– Пафти, – пробурчал парень, торопливо поедая второй бутерброд, – а ты нифево, смевая.

– Тебя, что ли, бояться?

Он засмеялся, и тут Дашка испугалась, потому что сделал он это прям как Щербинин, а уж его дурацкий смех она точно могла узнать из сотни. Это он испортил весь прикол, когда в прошлом году решили подшутить над математичкой. Заржал и выпал из шкафа, где должен был сидеть и ждать сигнала. Это он гоготал, когда с дружками своими рассказывал сзади анекдоты на биологии и когда математичка рассказывала про многочлены. Наверное, надо сказать «заразительно смеялся». Но на Дашкин взгляд – именно ржал. Даже голову сейчас закидывал так же и жмурился.

– Я всегда знал, что тебе можно доверять, – сказал он, отсмеявшись и стряхнув крошки.

– Так не бывает, – Дашка потрогала его за ухо, – это же не ты?

– Не фя, – согласился пацан с набитым ртом, не переставая жевать, и ухмыльнулся, – фафда ферфый раф увифел – офифел.

Тут он все-таки поперхнулся и закашлялся. Дашка подскочила похлопать по спине и хлопнула даже, а он вдруг крутанулся, подхватив ее руку, вывернулся и сразу оказался сзади, а она спиной к нему с вывернутой рукой. Можно было испугаться, если бы так не сделал Мишка две недели назад, когда показывал, что и голыми руками можно справиться с вооруженным человеком. А сейчас она стояла с колотящимся сердцем, а он дышал сзади, сжимая ее кисть. Второй рукой держал за воротник пуховика.

– Торгаева, – сказал он ей в затылок, – вот ты вроде не дура, а купилась. Чего не проверяешь? Вдруг я маньяк-убийца или подосланный, чтобы тебя увести. А потом мешок на голову и в машину. А?

Он выпустил ее руку и воротник, стал поправлять пуховик. Даша вырвалась и возмущенно отскочила.

– Знаешь что?..

– Ну что? – примирительно сказал парень. – Даш, ну прости, но ты правда должна была проверить. Ну хоть спросила бы, о чем мы говорили, когда из школы шли. Или какие пирожные мы с тобой тогда трескали в буфете, когда чуть не подрались из-за них. Или в какое место ты мне попала рапирой, когда взяла ее в руки первый раз...

Тут Дашка заулыбалась. Он тоже смущенно усмехнулся.

– Я знаю, что странно выгляжу. И объяснить это сложно. Я поэтому и домой попасть не могу. Эти четыре дня были просто жесть. Без денег, без жилья, я реально через такое прошел... блин, мать драконов, можно я доем?

Он поднял пакет, отряхнул попавший на него снег и поспешно затолкал в рот последний бутер. Задышал носом, прожевывая.

– Ненавижу колбасу, – сказал он наконец, – но уже все равно.

Поймал ее недоверчивый взгляд. Склонил набок голову, проглотил, облизал губы и сунул озябшие руки в карманы.

– Слушай, а можно в подъезде поговорим? Я околел совсем.

Даша еще колебалась. Стояла, смотрела и внутренне почти готова была поверить, потому что не может быть такого, чтобы он, вот этот нескладный белобрысый парень – и вдруг Мишка Щербинин. Допустим, не какой-то особенный, но все же тот, из-за которого она позавчера ревела, когда увидела листовку с его фотографией и надписью «ПРОПАЛ». Ревела потихоньку, чтобы никто не видел, и не ревела даже, а так, расчувствовалась. Она подошла ближе. Нет, жесть какая-то... не может быть...

– Я весь четвертый класс плевался бумажными шариками тебе в затылок, – выдал он неожиданно, – а ты морщилась вот так и доставала их из волос. И никогда не орала.

– Зачем? – прошептала она, чувствуя, как кружится голова.

– Что зачем? – переспросил он.

Но этот короткий момент прошел, Дашка пришла в себя, поспешно спрятала руки в карманы и мотнула головой в сторону дома.

Глава 15

Неузнаваемый мушкетер и доверие

В подъезде было тепло. Неузнаваемый Мишка хрумкал яблоки, одну руку положив на батарею центрального отопления. Даша стояла рядом, спиной к окну, на площадке между этажами.

– Я в кино такое видел. Это типа молекулярная реконструкция или что-то типа того. Берут и меняют внешность, при этом человек как чувствовал себя, так и чувствует. Просто все остальные меня видят таким. Испортили жизнь человеку от нечего делать. Куда я пойду? Из дома погонят, документов нет, денег нет. Даже отпечатки пальцев не мои, наверно... Чужой в своем городе. И часы встали. Пришлось спрятать.

– А часы причем? – спросила Даша.

Он вздохнул.

– А так ведь проще, – сказал он невпопад, – я словно и не я, верно? До меня только сегодня дошло, что я могу к тебе прийти, и ты, может, поверишь...

– Может, и поверю, – пробормотала она. – Погоди, а ты где ночуешь-то?

– Ну... так... – он замялся. – Первую ночь в подвале нашего дома хотел поспать, тепло же, но меня там крысы чуть не погрызли. Потом у Егора на лестнице. Да неважно. Главное, я, кажется, понял, в чем дело. Но это все мне придется объяснять с самого начала, а потом я должен буду тебя убить, чтобы ты не выдала тайну.

Вместе посмеялись.

– Знаешь, я думал, что жизнь кончилась, когда понял, что мне некуда пойти. Там дед, с которым мы влезли во все это, места, наверное, себе не находит, родители в панике: сын пропал. А я здесь, рядом, как этот... Как собака: все понимаю, а сказать не могу. И их жалко, и самому что делать непонятно – в общем, шок и трепет! Когда страшно стало, орал во дворе как чокнутый! Реально – тупик же. Я раньше читал про всякие безвыходные ситуации и думал: ну нет, я бы не так сделал, поступил бы иначе. А тут прямо выхлестнуло: вообще не понимал, куда деться и как быть. И в какой-то момент стало все равно, будто кончились батарейки. Знаешь, такая депрессия навалилась, ужас. Еще и жрать хотелось, и словно болеешь без конца. Вот ты болела? Помнишь это жуткое состояние, когда слабость, и лечь бы, и температура, и ломает всего, и голова тяжелая? Но дома-то тык в подушку и все, а тут куда ткнешься? Ну поорешь сперва от злости, а все равно надо идти искать, где поесть, а потом – где поспать и не околеть. Я бы, может, лег и замерз, было такое желание вначале, но ведь получится, что зря все. Что мы, получается, заслуживаем, чтобы нами вот так крутили! Понимаешь?

Даша смотрела на него, а думала о том, что, наверное, впервые за всю сознательную жизнь она чувствует, что находится на краю. И этот край вот прямо под ногами, можно подошвами кроссовок его нащупать. Она шла по этому краю легко, как и всегда, но сейчас чувствовала жуткую пустоту, дышащую и ждущую, что она оступится.

И дело даже не в этих странных вещах, о которых рассказывал не похожий на себя Щербинин. Даже если это был не он, хоть и смеялся как он, и помнил все как он; даже если представить, что все это бред, и она, допустим, гуляла, упала и ударилась головой, и ей это чудится в каком-то коматозе... откуда тогда это чувство, что стоит ей поверить – и она полетит вниз, кувыркаясь в пустоте, и будет падать без конца, и свет будет только точкой, исчезающей наверху...

Она уже не видела ничего, оседая сначала на подоконник, а потом на пол. Не успела она почувствовать и то, что ее подхватили, не дали упасть. Голоса заметались в ушах эхом, зашлись на высокой ноте и пропали в темноте и пустоте.

Мишка держал Дашку крепко. Как успел поймать, так и держал, опустившись на одно колено и прижимая ее к себе. С чего она рухнула в обморок, он так и не понял. Вроде и не рассказывал ей ничего такого, чтобы вот так – брык, и набок. Никогда Торгаева не была тонкой натурой, трепетно воспринимавшей действительность. Не из-за него же так испугалась? А еще это было слишком внезапно. Что делают в таких случаях, он не знал. Держал, обнимая за плечи и подставив колено под спину. На грязный пол класть Дашку не хотелось. А еще...

От нее пахло так классно, что Мишка на секунду забыл, в какой дурацкой ситуации оказался. Уткнулся носом в ее волосы и вдохнул. Она пахла самую малость каким-то парфюмом и травой, сладким дымом и апельсином. И яблоками. И шиповником. Голова прям немного закружилась, и он машинально сжал ее плечи сильнее, чтобы не уронить.

«А если поцеловать, может, заклятье спадет и я стану снова прежним? – пришла мысль сама собой. – Или надо, чтобы она поцеловала? Да ну, что за ерунда? Теперь надо ждать? Или она очнется сама? А может, водой на нее полить?»

Наверху хлопнула дверь и загудел лифт. «Из книжки прям сценка, – думал он, разглядывая Дашкины ресницы, нахальный ее нос и губы. – Вблизи она еще интереснее. И... беззащитней, что ли? Никогда не видел ее такой. Или не смотрел? Не смотрел. Все время думал, что сказать. Смешно, честное слово. А сейчас будет еще смешнее, если она очнется в самый неподходящий момент и залепит мне со всей дури. И надо уже ее куда-то девать: во-первых, тяжелая, а во-вторых, выглядит все это стремно, если кто увидит сейчас».

Он легонько потряс Дашку, похлопал по щеке. Потом подул на нее. Ресницы затрепетали, она глубоко вздохнула, словно затяжелела еще больше, и открыла глаза.

Чего он ждал? Что она заорет как резаная? Влепит пощечину? Начнет вырываться, и придется уронить ее на грязный пол подъезда? Или обнимет его неожиданно и, как там пишут в книжках, «вопьется губами в его губы»? Но засмеяться своим глупым мыслям он не успел: упрыгали они, как зайцы, дальше, оставив их с Дашкой лицом к лицу.

Она просто смотрела, внимательно, словно видела его впервые, и это, наверное, так и было. Пришлось вспомнить, как он выглядит, и стало так обидно, что в кои-то веки он обнимает ее, но при этом вроде как и не он вовсе. Кого она видит сейчас? Аж в носу защипало от досады.

– М-м-миш?.. – осторожно спросила Даша. – А ты чего делаешь?

– Держу тебя.

Это было правдой. Он действительно держал ее, и довольно крепко, и лицо его странное, непривычное сейчас, было совсем близко. Держал аккуратно, ни за что лишнее не хватал, ладно уж, надо признать.

Даша фыркнула и зашевелилась, пробуя подняться. Ловко вывернулась, чтобы не хвататься за него, и встала, отряхиваясь. В глаза не смотрела. Пауза все же вышла неловкая. Что это было? Как ее выключило так резко? Нет, неважно сейчас...

Голову еще немного вело, клонило, и Даша ухватилась за стену. И Щербинин подскочил сбоку, закинул ее руку себе на шею.

– Пойдем, отведу домой тебя и сразу уйду.

И они поднимались целую вечность, она чувствовала его руку, прижимавшую ее, и вторую на запястье. Словно нес ее, аккуратно, но решительно. Возле квартиры отпустил. Ключ дважды повернулся в замке.

И опять пауза, повисшая между ними, натянулась, как натягивается проволока, аж зазвенела немного от напряжения.

– Я пойду, – сказал он. – Ты просто сходи к моим и поговори с дедом. Не с родителями, они не поверят и не поймут. С дедом – он знает, что происходит.

– Вот балда! – Даша зажмурилась и глаза закрыла рукой. – Ты прости, что сразу не сказала. Дед в больнице у тебя. Я ходила вчера к твоим.

Она смущенно уставилась в пол, потом быстро глянула на парня и опять отвела глаза. Не будь дурой, смотри на него, ты ничего такого не сделала! Просто сходила узнать. Ну беспокоилась, и что?

– Не понял... – он подскочил, схватил ее за плечи. – Как в больнице? Погоди, что там?..

– Я не знаю, скорая стояла у подъезда, когда я пришла. Мама твоя сказала, что ему стало плохо на улице. Он прямо в тапочках вышел на мороз, когда никого не было дома, и долго ходил где-то. Они вернулись, а он у подъезда лежит.

Даша испуганно смотрела, как бледнеет лицо этого знакомо-незнакомого Щербинина, как резче выступают веснушки, а глаза уже не кажутся доверчивыми и растерянными. Даже уши покраснели и не так смешно торчали в стороны, а будто прижались немного к его белобрысой голове. Он помолчал, пережевывая эту мысль в голове, и было видно, как он растерян, но еще больше разозлен, словно знал, из-за чего все произошло.

– Мне нужна помощь, – наконец сказал он медленно. – Я один боюсь. С дедом они расправились быстро. И меня размажут, и все кончится. А с тобой у меня есть шанс. С тобой спокойнее и, мне кажется, они тебя не тронут. Выручай, мать драконов, пришло время. В крайнем случае ты расскажешь, где искать мое тело.

Что это было? Только что она стояла и чувствовала этот край под ногами, было жутко и дрожали коленки, а теперь что? Зачем ей влезать в какие-то непонятные разборки? Все это явственно пахло большими проблемами не их масштаба – тогда зачем? Можно прямо сейчас сделать вид, что она не верит – это не сложно, – и он уйдет. А она останется дома. Выберет свой нормальный мир, а не это непонятное нечто вместо жизни.

– Надо добраться до Истры кровь из носу, как можно скорее. Я из полиции сбежал, меня ищут, наверное. Пешком я не доберусь, нужен план и напарник. А еще нужно узнать точно, что с дедом. Меня не пустят никуда. У тебя же родня в ЦКБ^[26] работает какая-то?

Еще была, наверное, минута, когда можно было ничего не решать, просто смотреть на него, оттягивая неизбежное. В сущности, она ведь почти не знала его: ну одноклассник, ну интересный немного, ну и что? Сколько их, таких интересных, будет еще у нее на пути? Что за мысли такие знакомые, словно она слышала уже где-то эти слова. Точно: мама так вечно говорила, когда она бежала играть во двор. Или гулять. Или отпрашивалась с девчонками встретиться, или просто к слову. Неприятные, принижающие слова про «сколько еще таких будет». «Словно то, что есть у меня сейчас, – думала Даша, – всегда временное и не самое лучшее. Словно ей лучше знать, что важнее. И кто важнее. А я тогда зачем?»

Минута кончилась. Дашка толчком распахнула дверь квартиры и мотнула головой, мол, заходи. Он шагнул внутрь, на ее территорию, в ее жизнь, и она даже не подумала, что у нее парень в гостях, а там, в комнате, все валяется, бардак, кровать не заправлена – все эти приличные мысли пропали. Пока раздевались в прихожей, он вдруг оказался снова рядом, так близко, что они почти столкнулись лбами, засмеялись, выпрямились и, когда должна была возникнуть очередная неловкая пауза, он склонил голову на бок и сощурил один глаз.

– Угадай, о чем думаю, – сказал он.

– Мысли у вас все на лице, – облегченно выдохнула Даша и поскакала на кухню.

– Чай? – донеслось оттуда.

– Можно, – солидно ответил Щербинин из прихожей. – А родаки не застрелят тебя за незнакомого типа гражданской наружности?

– Они вечером только вернутся. Я позвоню пока, а ты умойся давай. Ванная там рядом, слева.

Тетка ответила не сразу, пришлось набрать пару раз и выслушать почти до конца безумную мелодию, которая стояла на гудке.

– Теть Наташ, это Даша, ага. Я недолго. В тринадцатую, по-моему, привезли вчера дедушку моего одноклассника, я хотела узнать, как он, и навестить... если можно. Да в том-то и дело, что пропал он, еще три дня назад. С полицией ищут. Родители там уже на стену лезут, до деда никому дела нет. Вот я хотела прийти проведать, если можно. А... одну секунду...

Она прикрыла мобильник рукой:

– Миш, как фамилия деда?

– Ковалев, – сразу отозвался Щербинин, появляясь в дверях. Был он мокрый и смешной, словно с головой залез под кран.

Она помахала ему, чтобы шел назад, и отвернулась к окну.

– Ковалев, теть Наташ. Да нет, я ненадолго, проведать. Расскажу ему новости, посижу немножко. Он хороший. Переживает. Ага. Поняла. Да, хотела сегодня... Да, я знаю, что выходной, надо очень... угу, жду.

Даша посмотрела за окно. Снег снова шел сплошной стеной и в едва намечающихся сумерках смотрелся искусственной декорацией. Слишком ровно и одинаково снежинки падали вниз. Все разом. Зашумел чайник на плите.

Она сунула мобильник в задний карман и принялась заваривать чай. Почему-то захотелось достать френч-пресс, насыпать заварку из маминой жестяной банки с красивыми и совершенно дурацкими пейзажами – слонами и дворцами. Банка была из-под другого чая, но мама в ней хранила свой любимый, зеленый с земляникой, который покупала на вес у знакомого, помешанного на китайском чае. Между прочим, чай был неплохой, Даша пила его как-то раз. Заваривать Мишке пакетный «Гринфилд» она постеснялась. Лучше так, по-серьезному.

Залила горячей воды в колбу, полюбовалась танцующими в невесомости чаинками, села.

– Ты где там? – крикнула она в комнату.

Щербинин возник в дверях снова внезапно. Потянул носом, прошел, оглядываясь.

– Роскошно пахнет, мать драконов! Наливай.

Пил чай он шумно, по-дурацки, шкодливо косил глазом, но молчал. Она достала из шкафа пряники и печенье, и он еле сдержался, чтобы не наброситься и не выхватить их. Видно было, что не наелся. Набил рот и благодарно задышал. Это было не смешно, а скорее странно, немного неловко и очень-очень трепетно. И сам он был странный, знакомо-незнакомый. Спроси кто раньше – она бы, наверное, и не вспомнила, как он смеется, как слушает, разговаривает, как злится или растерян. А сейчас, глядя на совсем незнакомое лицо, она узнавала все эти смешочки, фырканье, гримасы и вот этот жест, когда он трет шею и тут же проводит ладонью по глазам. А еще она впервые кормила парня у себя дома и не знала, с чем это сравнить. Но ей нравилось смотреть, как он пьет чай. Как жует и уши при этом немного шевелятся.

Динькнул месседжер в мобильнике. Они вздрогнули оба. Словно нарушил что-то этот неожиданно звонкий сигнал. Что-то кроме тишины в кухне. Даша вытянула телефон из кармана. Она знала, что он смотрит, как она читает сообщение. Прищурилась, коротко вздохнула, машинально глянула на часы на стене, хотя в мобильнике они тоже были.

– Так. Собираемся. До шести надо успеть на Циолковского, приемный покой, доктор Карпов.

И только после этого посмотрела на Щербинина. Он сидел такой... будто резко стал младше нее. И эти дурацкие голубые глазки с белесыми ресницами придавали ему вид совершенно наивный.

– Спасибо, Даш.

– Спасибо заберу, когда дело сделаем. Погнали? Переоденусь только.

Она выбежала из кухни, трогая щеки. Нет, нормально, не горят. К тому же им правда нужно было торопиться. И куда подевались все ее толстовки?

Она переодевалась быстро, как умеют переодеваться только девчонки, опаздывающие к парню. Стремительно и будто беспорядочно, молниеносно представляя и отбрасывая варианты, держа в уме лишь тот свой облик, который и нравится, и слегка чужой. Стянула выпачканные голубые джинсы и, вздохнув, натянула вчерашние черные. Ноги в них смотрелись лучше, но вот это ощущение «в облипочку» Даша не очень любила. Секунду помедлила перед зеркалом, скинула футболку, мазнула взглядом по лифчику на спинке стула, но не надела, потянула из ящика другую футболку, бросила, сдернула с вешалки в шкафу рубашку в полоску, надела, застегнула, подвернула пару раз рукава. Машинально глянула в зеркало. Нормально. И на случай зомби-апокалипсиса, и на предмет внезапных близких контактов третьей степени. Засмеялась такой ассоциации, потому что Спилберговский старый фильм не смотрела, но название напоминало фантастический боевик и одновременно достаточно пошло намекало на какие-то объятия, поцелуи и остальное. Кстати, объятия сегодня уже были. Если такими темпами все будет идти, страшно представить, что будет через неделю.

Щербинин торчал в кухне у окна, дожевывал последний пряник и внимательно оглядывал двор.

– А из твоей комнаты окна куда выходят?

– А из моей комнаты я сама смотреть буду. На выход, сэр!

– Ну хорош! – возмущенно сказал он. – Мать драконов боится показать свою принцессину спаленку? Мне надо посмотреть, есть кто перед подъездом или нет.

– Иди-иди, – она вытолкала его в прихожую, – посмотришь из подъездного окна. Джейсон Борн недоделанный.

Одевались молча. Даше внезапно показалось, что они ночевали вместе и вот сейчас деловито так одеваются, чтобы в школу идти. Она фыркнула, и Щербинин недовольно покосился на нее: чего, мол, опять?

– Деньги возьми, если есть, – сказал он, когда Даша завязала шнурки на зимних кроссовках и выпрямилась. – Я не знаю, как может повернуться.

– Что должно повернуться?

Он замялся.

– Все что угодно. Я расскажу тебе потом, ладно? Все расскажу. Просто... я и сам не знаю. Так сложно все стало. Я вот выхожу сейчас на улицу и не знаю, что там ждет, понимаешь? Вообще не знаю. Может, и улицы там нет. Так что ты не смейся. Поживи еще немного в прежней парадигме. Потом скучать будешь по этому времени.

– Ладно, я поняла. Иди смотри на свой двор.

И пока он осторожно спускался и залипал у окна, она быстро сбегала к себе в комнату, дернула из заначки пару бумажек, зайчиком прискакала назад, посмеиваясь над своей торопливостью. Заперла дверь, набрала сообщение для мамы и спустилась на площадку ниже.

– Все? Можем идти?

Прозвучало это немного саркастично, и ей самой стало неприятно от себя.

– Ну чего? – спросила она еще раз уже мягче.

Щербинин пожал щуплыми плечами, и Даша будто только сейчас увидела, какая тонкая нелепая куртка на нем, не по росту, осенняя, и сам он худой и совсем самую малость несчастный. Впрочем, все это могло ей только казаться. Если бы он не выглядел сейчас так, а был собой, она была бы точно уверена, а этот его облик сбивал с толку. Хотелось сказать: ну признайся, кто ты? Вы с Мишкой договорились, да?

Но Щербинин уже спустился на этаж, и она побежала следом, ругая себя за недоверчивость.

Глава 16

Путь в тысячу лиг

Совсем другая вышла поездка – не такая, как в прошлый раз, когда они, горящие и веселые, ехали к нему в спортивную школу. Щербинин молчал, молчала и Даша. И когда совсем недолго постояли на остановке, и в автобусе, когда он сморщился, а она оплатила проезд за двоих. Автобус качало, на стекле на морозных узорах кто-то нарисовал маленькие, словно детские, следы. Даша знала, как их делают: сжимают ладонь в кулак и прикладывают к стеклу, а потом дорисовывают маленькие пальцы. Кто-то ехал долго, и босые следы протянулись через все стекло к молоточку с надписью «разбить в случае опасности».

«В случае опасности мы здесь, пожалуй, голову разобьем, пока будем разбивать это стекло», – подумала Даша.

Щербинин сопел рядом. Их руки на вертикальном поручне были совсем близко, и она чувствовала мизинцем его горячий большой палец. Даша поворачивалась, но и руку не убирала. Все было странно, нелепо, непривычно и дико. И эти обычные, понятные вещи словно удерживали ее на том самом краешке, который она почувствовала тогда в подъезде.

Она привыкла жить, не анализируя себя и свои поступки, но теперь все изменилось, и она не понимала, что происходит. Не получалось просто принимать и жить дальше. И этот чертов Щербинин был главной причиной всех этих странных, неприятных и непонятных ощущений. Ну ладно, в тот день было хорошо, но вот карусель, которая началась потом – как это можно в голову запихнуть? После пятнадцати лет понятной, обычной жизни наступил какой-то артхаус. Даша по привычке называла артхаусом все, что казалось ей странным и нелепым. Нелогичных людей, непривычные поступки одноклассников, всякую дичь, льющуюся порой из интернета. Она сама никогда не оказывалась участницей таких событий. Мир, в общем-то, был ей понятен, хоть иногда и вел себя мерзко. А тут началось, стоило ей только проваляться в кровати с гриппом пару недель накануне нового года. Может, она начала как-то иначе чувствовать? Но, если не считать Щербинина, что изменилось?

И сейчас, в автобусе, вцепившись в холодный поручень и едва касаясь Мишкиной руки, она чувствовала эту странность. Все было не так. Автобус, люди, воздух, набираемый на вдохе, желание проснуться, хотя не спишь. Давно ли ей было важно, что о ней подумают?

Она вспомнила прошлый год и мамину сестру, которая ввалилась к ней в комнату в разгар папиного дня рождения. Сейчас толком и не вспомнить, что тетка говорила, разглядывая плакаты на стенах и ловцы снов, которыми Дашка тогда увлекалась. Было жутко неприятно, что взрослый человек несет такую ерунду про тебя, совсем при этом тебя не зная. И выгнать ее не было никакой возможности. Не толкать же? А она стояла и поучала-поучала-поучала, говорила все эти тупые взрослые слова, и было жутко стыдно, что кто-то услышит и всерьез подумает, что это так и есть. Когда еще? Когда в старшие классы перешла и девчонки с параллелей оказались под боком, но завели свои компании, а она сидела одна, и не с кем было дружить против них, или как еще заработать репутацию в классе, где почти все для тебя новые? Из ее старого класса были только мальчишки и бестолковая Евка. Как она тогда переживала, что о ней подумают! Пережила же? А сейчас-то что? А теперь она едет непонятно куда, потому что он ее попросил, и ей не хочется подвести человека. «Что происходит?» – спрашивала она себя снова и снова. И не понимала, что ответ рядом. Впервые что-то зависело именно от нее. Не она сама, уроки, репутация или дружба с девчонками. Просто парень попросил. Когда ему плохо и нужна ты. Все очень серьезно, понимаешь, балда? Она не спорила с собой, верила, и это наверняка было удивительно не только ей самой, но и Щербинину. С ним, кстати, надо было еще разобраться. Какой-то профанацией пахло все это превращение. Словно через несколько минут, как только она поверит окончательно, сам Щербинин выскочит откуда-нибудь, заржет, как обычно, они перемигнутся с этим белобрысым, и он скажет: «Здорово мы тебя развели, Торгаева? У него в ухе наушник, я ему про себя и тебя все подсказывал, а ты и уши развесила. А-ха-ха-ха-ха, ну ты даешь, мать драконов!»

Тут она почувствовала, что его рука не просто прикасается снизу, а накрыла ее ладонь и крепко держит. И никакого наушника не было у него в ухе. И даже смотрел он сейчас не на нее, зараза, хотя за руку держал. Смотрел он на часы. Держал их на ладони, как жука, циферблатом книзу, и ремешок торчал вверх рожками. Она заглянула через плечо. На ремешке было нацарапано что-то, но Щербинин сжал руку и отвернулся. И по тому, как он еще крепче сжал ее ладонь, она поняла, что он... плачет? Впрочем, она не была в этом уверена. Стало неловко. И жарко стало так, что она стянула шапку и прислонилась виском к поручню. Ладно.

В приемный покой тринадцатой городской их вышел встречать заведующий отделением. Так было написано у него на бейджике, и Щербинин восхищенно толкнул ее локтем в бок, когда они шли по коридору, шурша бахилами.

– Кем у тебя тетка работает? – шепнул он.

– Отстань, – буркнула Даша. Ей было неприятно, что пришлось просить ту, про кого она только что нехорошо вспоминала. И пока надевали халаты и бахилы, она отмалчивалась, словно стараясь совершать поменьше действий, за которые надо будет потом благодарить.

– Пять минут, – сказал врач, и они остались вместе с заведующим отделением в коридоре. На самом деле их Даша совсем не запомнила. Это тоже застряло занозой: люди, которые спасали жизни, остались в голове только масками, шапочками и голубой униформой. Не так должно быть. Мишкиного деда она тоже не помнила, потому что не видела ни разу, а здесь, в палате реанимации, он был просто старым седым человеком.

– Дедуль, – позвал Щербинин, – Саша...

Пискнуло на пульте у кровати. Старик, не открывая глаз, пошевелился.

– Михель, ты?

– Я, дед.

– Хорошо, – старик задышал глубоко, и снова пискнуло, и замигали огоньки. – С часами надо что-то...

– Я знаю, – прошептал Мишка.

– Не перебивай. Они хотят, чтобы ты отступился, иначе меня прикончат. Ты сюда не приходи больше. Найди Часовщика, разберись с ними. Они боятся тебя, ты и без часов их пугаешь, понял? Узнай почему. Надо в Истру... там... мельница...

Он замолчал и минуту просто дышал, тяжело приподнималась простыня при каждом вдохе.

– Что-то... они сделали со мной, – выговорил он наконец, – проткнули чем-то. Время мое уходит... сказали...

Старик замолчал. Пикал не переставая пульт, гудели приборы, роняла слезы капельница на стойке.

Щербинин стоял рядом с кроватью и держал дела за руку.

– Саша, – тихо позвал он, но старик не шевелился, только дышал с хрипом, чуть отвернувшись к стене.

Зашел врач.

– Скажите, что с ним? Чем его проткнули?

– Проткнули? – поднял брови реаниматолог. – Никаких ранений не было, когда его привезли. Сердце у него странно бьется. Все медленнее и медленнее. Я не понимаю, в чем дело, мы уже испробовали все средства. Стимулируем, а ритм опять падает. Он то в сознании, то нет. Лучше звоните – не надо вам пока приезжать.

Он полез в нагрудный карман, долго пытался достать оттуда визитку, наконец плюнул и махнул рукой:

– Будете выходить – на столе возьмите, там телефон. И звоните, будем сообщать о его состоянии.

Щербинин кивнул и вышел, стягивая халат. Даша поплелась следом. Визитку он, конечно, забыл взять, и она сунула одну в карман. Заведующий отделением интенсивной терапии проводил их на выход.

На улице мело. Когда подъезжали к больнице, уже начинался легкий ветер. Снежинки, еще полчаса назад отвесно падавшие с неба, сносило в сторону, и они кружились, летели вверх и снова вниз. Танцевали в воздухе, и от этого танца словно легче становилось внутри, в груди, на душе. В общем, легче, словно вместе с ними и проблемы, готовые рухнуть на голову, казались легкими и решаемыми. Не такими неподъемными, как недавно. А сейчас снег шел гуще, и его сносило и закручивало ветром вокруг фонарей, сияющих ледяным светом. Скорая помощь возле крыльца стояла уже облепленная снегом. Дворники взлетали, слизывая с лобового снежные лохмотья, на секунду по стеклу разметывались черные полотенца и снова пропадали под снегом. Сумерки наваливались на город вместе с метелью.

– Что теперь, Миш? – спросила Даша.

Они стояли у входной двери и смотрели на улицу. Здесь, в предбаннике, между двумя рядами дверей гудел похожий на железную бочку калорифер^[27], и волны жаркого воздуха обдували лицо. Слова почти тонули в этом гуле, и Щербинин стоял близко, плечом прикасаясь к плечу.

– Надо ехать, – сказал наконец он. Сказал нехотя, а ведь явно решил это еще когда спускался по лестнице. Нехотя вышло потому, что он, верно, предвидел возражения, отговорки, какие-то аргументы, которых ждал от нее. Даше ужасно не хотелось никуда ехать сейчас. Хотелось взять его за руку и идти, не торопясь, на автобус, и брести домой пешком, и говорить что-то смешное, необязательное. Не выпендриваться, стараясь себя показать как-то иначе, – просто идти. И придумать, что сказать маме и папе, и может даже, исчерпав убедительные причины, сорваться в Подмосковье на бабушкину дачу. Щербинина там придется оставить, дать ему денег и возвращаться, но перед этим будут несколько чудесных часов вместе, ведь после таких нервных приключений нужно отдохнуть, разве нет? И мама, конечно, не поверит. «Что за тип? – спросит она. – Ты его знаешь вообще?» А она его... Да она сама не знала; два часа назад это был левый парень, который топтался во дворе и рассказывал невообразимые вещи. И вел себя странно. И почему я верю? Верю, но ехать не хочу, не хочу, не хочу... Все эти мысли проскользнули так быстро, что Даша едва успела их заметить. Нет, отправляться куда-то в страшное и нелепое нечто ей не хотелось. Но она знала, что он поедет туда и один, без нее, и будет добираться в свою Истру до ночи, а если и тогда не доберется, то пойдет пешком, не дожидаясь утра.

– Раз надо, поехали, – сказала она быстро, чтобы не передумать.

Щербинин удивленно взглянул на нее. Похоже, и правда был уверен, что она начнет уговаривать его подождать до завтра.

– Время уходит, – сказал он и голос у него дрогнул. – Сердце у него бьется все медленнее. Уходит время. Утекает, понимаешь? Надо зарядить часы и помочь ему.

– Как?

– Я не знаю, – Щербинин уже немного злился. – Надо зарядить часы и привезти сюда. Они как-то навредили ему этим своим... Мертвым...

Он замялся. Стоял, кусая губы. Решался сказать правду? Колебался – поверит или нет?

– Это совсем нелепая история, – сказал наконец и опять потер затылок и глаза ладонью. – Я даже не знаю, как ее тебе рассказывать. Это еще хуже, чем когда мне внешность поменяли, понимаешь? Я чувствую, что часы должны помочь, надо их зарядить и привезти сюда. Если успеем – мы спасем его. Надо быстро.

– Да что за часы такие? – взмолилась Даша.

Он стоял и молчал, и в гудении тепловой пушки это было нехорошее молчание. Глаза остекленели, глядя сквозь снег, словно решение – рассказать или нет – принималось где-то там, в темноте, а он только ждал этого решения. Берег ее от правды, до конца не хотел погружать во все это...

– Есть время мертвое и живое. Часы – это и прибор, и артефакт, и оружие. Мертвым временем они его ранили. Теперь без живого не обойтись.

Как нелепо это все звучало. За километр тянуло от этих слов непроходимым бредом, артхаусом чертовым, и не хотелось, не хотелось, не хотелось впихивать это все в голову. Даже думать об этом не хотелось.

– Поехали, – сказала Даша, выравнивая дыхание, чтобы не заорать и не устроить истерику прямо здесь, – по дороге будешь рассказывать.

Мишка... Он был все-таки настоящий. Пока бежали до метро, говорить было неудобно, хотя он пытался. Снегопад рухнул на город в одночасье, и ветер рвал слова и уносил с собой с таким усердием, словно собирал коллекцию украденных слов. Мишка выдохся и замолчал, сморщившись и безнадежно махнув рукой, мол, расскажу потом. И это опять был очень-очень щербининский жест, знакомый Даше настолько, что она испугалась. Что же она, выходит, следила за ним раньше? Приглядывалась? Откуда она помнит все его гримасы, как он смеется, как кривляется, как башку свою дурацкую чешет? Он даже не нравился ей особо никогда – обычный парень. Ну, сидели вместе, болтали иногда. И еще она заметила, что говорит это себе уже в третий раз.

И Даша посмотрела ему на правое ухо. За ухом у Мишки Щербинина была маленькая родинка, а сидела Даша справа от него и всегда, переписывая у него что-то или заглядывая в тетрадь, она видела ее, эту родинку. И думала всякий раз, как несправедлива природа, как классно бы смотрелась такая маленькая родинка у нее самой над верхней губой. А тут за ухом, да еще у мальчишки. Иногда было смешное желание взять ее прямо пальцами из-за Мишкиного уха и пересадить себе.

Нет, не было родинки у этого парня за ухом. А жаль.

Глава 17

Не видишь?

В метро она купила ему карту на две поездки, как и просил. Снова заметила, как он смущается, когда она платит. Смешной. Внизу, на эскалаторе, он повернулся и посмотрел на нее снизу-вверх (ехал на ступеньку ниже). Хотел сказать что-то, но передумал. Просто смотрел. И она смотрела. И не было это ни неловко, ни слишком откровенно.

– В метро они не могут отследить нас, – сказал Мишка, когда они вышли на платформу и сквозняк из тоннеля с запахом теплого креозота окатил их с ног до головы. – Здесь наводки и много электричества. Ты, пожалуйста, мне верь, потому что все это было. И началось все с проклятой козы в центре Москвы.

Он засмеялся вдруг.

– Коза, надо же... в общем, бежал я тогда к Егору с секции и навернулся на остановке. Чуть не вляпался в эти чертовы горошки. Лежу, и слышу...

Поезда грохотали, станции проносились мимо, громкие голоса объявляли их названия и предлагали уступать места пассажирам с детьми, и среди всего этого шума Мишкина история расправлялась как пружина, зажатая часовым механизмом до предела и теперь толкающая основное зубчатое колесо событий. Стражи – лангольеры, могущественные властелины цифрового времени, Часовщик (почему-то его Даша видела постаревшим Шляпником – Джонни Деппом, увешанным часами с ног до головы), искрящиеся то ли от снега, то ли от цифровых всполохов улицы и дома, и среди всего этого Мишка Щербинин, вляпавшийся в самое настоящее противостояние добра и зла. Они пересаживались, брели по гулким тоннелям и снова ехали, и, конечно, Даша видела все по-своему, как сказку, странную стимпанк-историю^[28], где отовсюду торчали зубчатые шестеренки, посверкивали мертвым временем цифры и непонятные символы. Ряды единиц и нулей пронизывали пространство вокруг них, и внутри у нее теплело, и сжималось в груди пугливое чувство чего-то большого, огромного, невообразимо глобального. Не край под подошвами кроссовок, а неохватная пропасть, из которой прорастали вверх небоскребы, и в тумане угадывались улицы и проспекты.

Двери поезда разошлись, и они выскочили на платформу вместе с толпой пассажиров. Мишка ухватил Дашу за руку, чтобы не потерять в толпе, и она не стала сопротивляться, хотя первым желанием было именно вырвать ладонь из его пальцев. «Мило как, – думала она, – за руку уже ходим». Тут он стиснул ее ладонь так сильно, что она вскрикнула, и рванул в сторону. Вокруг не было ничего необычного: люди шли к эскалатору, никто не оглядывался, не кричал и не показывал на них пальцем, а Мишка стоял, прижимаясь к мраморной стенке, с побелевшим лицом, и смотрел через толпу с таким страхом, словно увидел дементора, не меньше.

– Что? – крикнула она, отклеивая его пальцы от своей ладони. – Да пусти же, блин, больно!

Мишка отпустил и задышал. Смотрел он по-прежнему на кабинку между эскалаторами. Там никого не было, но, судя по затравленному взгляду Щербинина, он один видел что-то на пятачке, который обтекали два неровных, волнующихся людских потока.

– Не видишь? – хрипло спросил он.

– Не-а.

– Вон там, у будки, черный...

– Не вижу... – это и выглядело глупо, и надоело уже, и сказала она это зло, потому что лишь наполовину поверила во всю эту сказочную дребедень, рассказанную по дороге. Говорить он умел, это она помнила, и явно было за всем этим что-то правдивое. Больной дед, лекарство надо привезти, все понятно, но часы эти, нули и единицы, это было так... Ей стало неловко за него, за весь этот морок, фантасмагорию, которую он нагромоздил, что даже пальцы ног в кроссовках поджала от стыда и какой-то жалости к нему. Не могла, не получалось до конца поверить в его историю. В болезненный узел завязались и жалость эта дурацкая, и неловкость, и робкая попытка верить, не задумываясь, и скептичная злость. Ей снова захотелось заорать: «Хватит! Хватит уже, придумай объяснение, и давай перестанем играть в это!»

Он тоже почувствовал что-то, потому что шагнул к ней, взял за плечи. У Даши проскользнула мысль, что для поцелуя точно и не время, и не место, но он рывком развернул ее лицом к будке, спиной к себе, прижал, притиснулся сам и положил горячие руки ей на уши, сжал не сильно. Шум метро затих и отодвинулся, запульсировал где-то в ватной тишине, как море в ракушке. Затылком она почувствовала его нос, уткнувшийся в волосы, и хотела уже прикрыть глаза, как вдруг он сказал: «Видишь?»

В этот момент словно лопнула перепонка, отделявшая один слой реальности от другого. Даша вдохнула и не могла выдохнуть. Прямо между деловито идущими людьми черной тенью висела страшная фигура в капюшоне. Это было так дико – как дементор на автобусной остановке. Черные лоскуты плаща, медленно текущие в воздухе, и не замечающие ничего люди, бегущие мимо. Призрак словно смотрел прямо на них. Не на людей – на них с Мишкой. Капюшон был повернут, и в его черной глубине, будто глаза, поблескивали металлом две точки.

Даша ухватила Мишкины руки и буквально отодрала от себя, вывернулась и отскочила в сторону. Морок дрогнул и пропал сразу же. Шаркали подошвы, галдели старшеклассники, веселой группкой скатываясь с той стороны эскалатора вниз на платформу. Голоса, звуки, свист подъезжающего поезда, сигналы и шумы хлынули со всех сторон, и мир снова стал прежним. Не страшным, не вывернутым в причудливом свете, не артхаусным.

– Видела?

Это он спросил. Не отвечая, Даша схватила его за руку, дернула за собой, ворвалась в очередь на эскалатор, оттолкнув мужика с рюкзаком и женщину в красном пальто. Левая сторона была свободна, и она побежала по металлическим ступенькам, стремясь оказаться как можно дальше, скрыться от этого места, где стояло это... это... Эскалатор на Курской был короткий, но она взмокла почти мгновенно и к выходу у рамок и турникетов подбежала уже тяжело дыша. Мишка догнал ее, приобнял за плечи и заставил идти медленнее.

– Не надо бежать, – буркнул он. – Сейчас уже не надо. Меня же ищут. Давай тихо, блин, да не беги ты так...

Курский вокзал стоял в ремонте. Нижние пригородные кассы были облеплены людьми, как муравьями, но окошек было много, и Даша долго шла, выбирая, где короче очередь. На самом деле она старалась найти окно подальше от полицейских, которые ходили по залу. Сейчас они шутили с молоденькой продавщицей из киоска с телефонами и не смотрели по сторонам. Пахло, как и всегда на вокзале: грязным полом и толпой. Щербинин шел рядом. Паника, гнавшая ее по эскалатору, отхлынула, и навалились апатия и слабость. Такое состояние Даша не любила и поэтому разозлилась. Она взялась за покупку билетов, тем более что деньги были только у нее. Так было проще и легче. Два билета на электричку до Истры, да, спасибо, не надо. Нет, только мы. Во сколько? Ага, успеваем. Билеты обошлись не очень дорого. Кассирша с интересом поглядела на них в окошко и чуть улыбнулась. Дашка разозлилась еще больше.

– Обратные не берем? – сердитым шепотом спросила она у Щербинина. Тот стоял спиной к окну и смотрел в зал. Озирался.

– Миш, блин, алло, обратные?..

– Обратные можете там взять, как удобно будет, – подсказала кассирша, все еще улыбаясь. – Касса в павильоне работает до одиннадцати, билеты есть всегда.

– Спасибо.

Даша забрала билеты, и они быстро пошли на выход. До поезда оставалось еще минут тридцать, и находиться на вокзале было совершенно невозможно. Хотелось на воздух, выдохнуть этот сладковатый грязный запах, смешанный с прогорклым маслом фастфудных и пирожковых, продышаться и даже слегка замерзнуть. Тепло в кассовом зале казалось тоже грязноватым, липнущим к коже.

На платформе было холодно. Снег все так же валил стеной, часы над входом в вокзал горели красным. Отдельными словами, теряющими смысл, пробивались из зала объявления о прибытии и отправлении. Электричку медленно подавали к платформе, и ее тихое и словно крадущееся движение немного напрягало.

– Они из тебя тоже всю радость мира высосали? – спросила Даша, кутаясь в куртку плотнее.

– Не понимаю, раньше не было такого. – признался Щербинин. – Один раз такой напал, так я чуть не обделался. А что, у тебя депрессняк от него?

– Испугалась просто. Пугало такое торчит, как ты думаешь? – и тут же про себя подумала, что будь она одна, точно орать начала бы. А тут такая боевая, парня в охапку и бегом.

– Страшила, – покивал Щербинин. – Я даже не знаю, на что они способны, понимаешь? Люди их не видят, и ты не видела, и я до позавчера тоже без часов их видеть не мог. А тут какая-то дичь началась. И я их вижу, и они меня.

Он поежился. Дашу тоже передернуло то ли от холода, то ли от внезапного воспоминания о том, как эта тень смотрела на нее железными глазами, свернув голову с капюшоном.

– Иди сюда, – вдруг сказал он.

Она шагнула, почему-то опустив глаза. А он опять развернул ее спиной к себе и обнял, прижавшись. Хотела развернуться, но он не дал.

– Не надо, – шепнул в ухо, – я неделю по подъездам ночую, воняю как черт. Замерз. А ты теплая.

И прозвучало это так просто, словно они не стояли сейчас в обнимку на перроне, а танцевали на школьном вечере и касались друг друга только ладонями. Двери электрички разошлись и снова закрылись, будто попытались укусить кого-то. Машинист пробежал мимо, покосился, усмехнувшись. На перрон из зала потянулся народ, а они все стояли и молчали. И Даша чувствовала, как он старается дышать потише, и как колотится его сердце, через две куртки пробивая до позвоночника. И почти не пахло от него – ну разве что немного. И, в конце концов, не целоваться же им сейчас, а просто холодно, и он горячий, и руки, обнимающие за плечи, горячие. И как это можно почувствовать через рукава? И нет никакого противоречия в голове.

В вагоне Дашка неожиданно заснула. То ли пригрелась после ветра и холода, то ли нанервничалась изрядно, но веки стали тяжелыми, а стены вагона, окна и люди словно отступили в ватную расплывчатую теплоту. Мишкино плечо было рядом, но приваливаться к нему было и неловко, и жестко – новый Щербинин был ужасно костлявым. Не сопротивляясь сонливости, Даша закрыла глаза, нашла затылком удобное положение между подголовником и окном и провалилась в теплый и тревожный сон.

Глава 18

Люди и нелюди

В этот самый момент далеко от электрички, стремительно покидающей столицу, во дворе одного из домов по Староконюшенному переулку появился человек. Он неторопливо шел, вдыхая вечерние сумерки, и радовался своим неслышным шагам. Часовщик не спешил. Все дела на день были уже сделаны, можно было отпустить поводья напряжения и внимания и просто подышать. Подумать о погоде, о кофе, который он будет тихонько пить, когда придет, о странной человеческой природе, наконец, о причудливости случайностей и нелогичных поступках, приводящих к судьбоносным событиям. Из головы все не выходил этот парнишка, запутавшийся в новом для него мире и так нелепо противостоящий мирклитам. Хотя «противостоящий» громко сказано, конечно. Они с ним играли, а он навоображал невесть что... правильный мальчик, неумный. Хотя для его возраста вполне смышленый, ладно уж. Быстро сообразил, что и как устроено. И корректоры к нему прилипли неспроста. Надо разузнать, что там у них приключилось.

По снежному ковру было приятно ступать. И следы были четкими и аккуратными. Хм. «Это не очень хорошо, – встрепенулась задвинутая в угол осторожность. – Сдвижка в полторы минуты, конечно, хорошая страховка, но если его вычислят, они просто заблокируют квартал». Он весь день с утра чувствовал это дыхание на своей шее. Его искали, хоть и лениво, но довольно давно. По всем диапазонам наслоений. Цифровой след при известной сноровке найти не очень сложно, но и он обрывается легко. А вот физические следы – это вообще нехорошо.

Он остановился на секунду и свернул к ближайшему дому. Ему нужно было не сюда, но береженого бог бережет. Очень удачная была поговорка. Выбрал второй подъезд и неторопливо зашел, домофон даже среагировать не успел: отключился на секунду, пока дверь открывалась, и включился снова. Не глядя, на ходу мазнул рукой по двери, приклеил глазок сквозного канала. Пока поднимался на третий этаж, настроил одни из часов на левой руке на частоту глазка. На площадке этажа огляделся и сложил руки крест-накрест, чтобы взяться за крайние часы на предплечье. С хрустом пустого ореха лопнул воздух в центре площадки этажа. Замысловатым движением рук Часовщик раздвинул края цифрового слоя, как в газете дыру проделал, и шагнул в темноту. Разорванная реальность не сразу закрылась за ним: неровные края дергались и трепетали, искажая стены и двери вокруг, и очень медленно срастались между собой. Рана на цифровой пленке еще некоторое время была похожа на неровное и мутноватое стекло. Воздух морщился и шел складками, но в конце концов успокоился и перестал дергаться. Сверкнула на секунду восстановленная белесая ткань цифрового наслоения и тут же исчезла. Растворилась в полумраке подъезда, снова став обычным кафельным полом с выбитыми плитками, бетонными стенами и безликими металлическими дверьми. Откололся и упал с потолка невесомой чешуйкой кусочек штукатурки.

Часовщик вышагнул из цифрового кармана в доме напротив, на верхнем этаже. Вывел кольца коронок на дальних от запястья часах в максимальную защиту и экранирование. Прихрамывая, спустился к подъездному окну между этажами. Разочарованно хмыкнул.

Внизу аккуратно припарковался у соседнего дома черный микроавтобус. Подъехал он тихо, оставляя на заснеженном тротуаре четкие следы с рисунком протектора. Несмотря на снегопад, продолжавший белить Москву вторые сутки подряд, на черной глянцевой краске микроавтобуса не было даже капель от растаявших белых хлопьев. Возле второго подъезда машина остановилась, причем не затормозила, а словно доехала по инерции. Как шар, который запустили с определенной целью, и он все катился и катился, не ускоряясь, неумолимо и целенаправленно. Ведь бросок был рассчитан и место остановки известно. Любитель-перфекционист, глядя сверху, оценил бы точность, с которой машина припарковалась, четко встав на равном расстоянии от скамеек, напротив подъезда. Рука, запустившая этот шар, делала все очень просчитанно и безошибочно. Отъехала дверь минивэна, и на белый снег посыпались черные фигуры. Часовщик смотрел, как со всех сторон стягиваются к дому черные силуэты, скользят, пронзая снежную пелену, спускаются сверху, кружат и пикируют вниз, и это было неприятное ощущение. Словно черные муравьи, облепившие кусок сахара и зовущие всех остальных.

Часовщик приложил к глазу настроенный на сквозной канал циферблат. Подъезд кишел стражами, по лестницам карабкались фигуры в черной униформе. Это было что-то новое в арсенале мирклитов. С неприятным чувством он вдруг опознал в черных фигурах людей. Не квазиживые механизмы стражей, не пчел-шпионов и даже не уродливых наблюдателей-илоев. Людей. Живых. Это выглядело отвратительно, с какими ожесточенно-перекошенными лицами они бежали по лестнице, лезли чуть не по головам друг друга.

Часовщик знал, что сейчас будет. Разрыв они, конечно, найдут позже. А сейчас критическая масса этой нечисти заполнит лестничные пролеты. Протиснется сквозь двери в квартиры, обшаривая комнату за комнатой, а люди даже не поймут, что происходит. Будет только внезапная головная боль, чувство, что кто-то смотрит на тебя. Тоскливая депрессивная волна пройдется по всем живым существам. Кошек стошнит. Собаки забьются в углы и будут скулить. Дети будут испытывать беспричинный страх. Но что будут делать эти типы в черной форме? Зачем они здесь? И тут же сообразил: черные для людей. Чтобы врываться, бить, запугивать и причинять боль. Даже там, где нет никакой необходимости в демонстрации силы. А потом спокойно увести на глазах у всех и посадить в машину внизу. Эта вывернутая логика человеческого мира всегда удивляла его.

Он еще раз прижал циферблат к правому глазу. Жутковато это выглядело изнутри. Черные фигуры с оружием и в шлемах странно подергивались, застыв там, где их застал приказ ожидать команды, – на лестнице, у квартир; в нелепых позах и с тяжким недоумением в глазах, они будто не понимали, где они и что делают. Оглушенными рыбами едва шевелились в тесных пролетах между перилами и стенами. А между ними скользили стражи, деловито обшаривая этаж за этажом.

В какой-то момент все движение замедлилось, остановилось даже. Длилась пауза недолго. Черными смазанными полосами порскнули в разные стороны стражи, мелькнули и пропали. Дом снова неподвижно застыл под снегом. Часовщик усмехнулся: это напоминало стайку рыб, только что суетливо поедавших прикормку, но лишь один миг – и нет ни одной. Это была чужая мысль, не его воспоминание. Он никогда не рыбачил, но ассоциация ему понравилась. Он еще немного понаблюдал, как фигурки в форме выбегают и грузятся в минивэн; как машина покидает двор, выкатываясь сначала в полукруг дороги вокруг детской площадки, а потом в арку и дальше к проспекту. Они пришли по его следу, это было понятно. Пришли четко и целенаправленно. Значит, он что-то сделал не так. Нужно разобраться, где и что.

Часовщик опустил задранные рукава пальто, аккуратно застегнулся, натянул шерстяные перчатки и нелепую вязаную шапку. Спустился на два этажа и позвонил в одну из квартир. За дверью несколько секунд было тихо, потом закричали-загалдели голоса, замок щелкнул, и веселье, шум и негромкая музыка выметнулись в коридор.

– Деда! – завопила внучка и повисла на нем, болтая ногами.

– Тише, золотко, ты мне шею свернешь, – забормотал старик.

– Долго ехал, пап, – сын обнял Часовщика и потащил внутрь. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Секундой позже тонкая ячеистая светящаяся сеть вспыхнула и погасла на стене и двери. В окне между этажами валил густыми хлопьями новогодний снегопад.

Дашке снился Гарри Поттер. Вернее как: не сам Гарри Поттер и даже не Дэниэл Рэдклифф, а будто бы она в том самом поезде едет, где дементоры в окна заглядывают, и узоры-узоры-узоры такие стекло сразу покрывают, морозные, переливчатые, растекаются красивыми завитками. Хочется тронуть пальцами, и страшно же, потому что вдруг приманишь того, кто стекло замораживает, а из-за кого оно замерзает, известно, но не видно. И хорошо, что не видно. Она и так понимает, что это они, но бежать некуда, поезд же. Она выбегает в коридор, а там народу не протолкнуться, и все идут куда-то. И будто Мишка рядом, но не видно его. Словно он следом бежит, она чувствует, и поэтому локтями-локтями работает, пробиваясь к концу вагона – или к началу? И то ли вагон такой длинный, то ли вагонов много, и в купе везде люди, и что-то делают, а она все бежит, бежит. И это раздирающее легкие душное чувство, что надо быстрее, надо вырваться. И нет уже ничего ни от Хогвартс-экспресса, ни от волшебников в мантиях – душная толпа прижимает ее к стеклу, и, пережидая, когда толчея схлынет, она смотрит в окно, а там в тумане плывет лес, страшный, – только бы не оказаться там, не смотреть, как поезд, светя теплыми окнами, проносится мимо, нет, лучше здесь, внутри. Душно, но не так страшно. И как так получается, что в купе морозные узоры по окнам, а тут нет никакой зимы, осень скорее за окном. И она идет дальше, протискивается мимо горячего титана с краником, мимо купе проводника, дальше, дальше в тамбур. А в тамбуре ветер, да и не тамбур это, а тормозная площадка, как на старых вагонах, а дальше пустота, автосцепка и черно вокруг, и из черноты прорастает, догоняет вагон черная фигура в медленно текущих в порывах ветра лохмотьях. И вот этот диссонанс завораживал больше всего. Ветер хлестал по глазам, колеса грохотали на стыках, запах дыма, угля, сырого влажного воздуха метался, забивая ноздри, а фигура текла замедленно, словно в своем параллельном мире. Приближалась. И страх приближался. Потому что страшно всегда там, где непонятно. А этот странный в капюшоне был непонятнее всего. Дашка заворочалась, нахмурилась, сон сорвался, как выдох, и его унесло ветром.

Мишка смотрел на нее спящую, и в этот момент она была очень родной, такой своей-своей, особенно это ухо, чуть прикрытое прядью из-под шапки. В интернете обычно писали что-то дурацкое вроде «непослушной пряди» или даже называли волосы копной или локонами, ниспадавшими куда-то там. По этим словам Мишка безошибочно определял тексты, которые дальше читать не стоило. Потому что волосы у Дашки были... ну обычные. И в то же время рассказать про них обычными словами не было никакой возможности. Что про них такого можно сказать? Или написать? И как вообще можно написать про Дашкин нос, например? Он был нахальный, да, но вот не сейчас. Ресницы чуть подрагивали – ей снилось, наверное, что-то, – и нос был очень трогательный. Не в том смысле, что его хотелось потрогать, хотя и это тоже, а просто спящая Дашка не вызывала в нем робости. Он это понял сейчас, потому что до этого видеть ее спящей не приходилось.

Народу в вагоне было немного, и сначала она дремала, прислонившись к окну, а потом пересела и, бесцеремонно подвинув Мишку, улеглась, согнув колени и положив голову ему на правую ногу. Строго говоря, она просто привалилась к ноге, подложив под голову капюшон, но Мишке нравилось думать, что она спит, положив голову ему на колени. И сверху виден был ее тонкий профиль, ухо с прядью, ресницы, совсем не длинные и ненакрашенные.

Электричка прогрохотала по мосту, мелькнули и исчезли решетчатые пролеты с огнями. Стало будто холоднее. Плечо в куртке, прислоненное к окну, замерзло. Шевелиться не хотелось, Дашка крепко спала – и отлично, ей и так пришлось несладко. Мишка смотрел в окно. За стеклом несся снег, озаряемый светом из окон, а дальше теснилась темнота и мелькали шальные вспышки – то ли фонари, то ли звезды, то ли в усталых глазах уже мерцало желание лечь и уснуть.

Глава 19

Нелюди и люди, преимущественно странные

Все было опять странно и непривычно, и к этому состоянию нужно было присмотреться, понять его. Глаза болели, потому что начали видеть текстуры. Ну это Мишка так называл. Что это было на самом деле – непонятно. Краем взгляда он сначала видел искры, потом внезапно там, где искрило, вспухал странный кристаллообразный нарост. Смотреть на него напрямую не получалось, только вот так, выхватывая его сбоку, почти угадывая. Из-за этого сначала появлялась резь, потом глаз начинал слезиться, и в короткие моменты Мишка чувствовал его очень сильно, ощущал, как глазное яблоко ворочается в глазнице. Мерзкое было ощущение. Хорошо, что недолгое. «А может, и текстуры, – подумал он. – Мертвое время должно же как-то выглядеть? Почему не так?» Мысль была не очень страшная, и то, что он запросто это видит, тоже не пугало. Наверное, примерно так же должен был ощущать себя Питер Паркер, укушенный радиоактивным пауком. Что-то происходило внутри, но на фоне чужой внешности это была ерунда.

Кто-то двинул по ноге. Он вздрогнул от прикосновения. Какой-то мужик – наверное, он зашел на предыдущей станции, – плюхнулся на сиденье напротив, споткнувшись о Мишкину ногу. Зыркнул исподлобья и тут же жадным взглядом посмотрел на спящую Дашку. Стало неприятно. Мужик был грязноватый, в пальто не по росту, небритый, и принес с собой запах лука и чего-то прогорклого. Долго копался в большом брезентовом рюкзаке, и была на этом, как и на самом мужике, какая-то едва уловимая печать обреченности, конечности мира. И вещи, и человек были усталые. Мишку это удивило: он никогда не думал так о вещах и людях, а тут прямо на ходу сформулировал. Обреченность эта, как ржавчина, пряталась в складках, потрескавшихся ремешках, оторванных пуговицах, седой неровной щетине и морщинах возле глаз. Мужик выудил из рюкзака кусок то ли пирога, то ли лепешки, и стал рассеянно жевать, роняя крошки на пальто. Движения его были слегка механическими, словно ему было все равно, что есть, куда ехать. На Мишку он не смотрел. Да и вообще никуда уже не смотрел. Рука с куском не добралась до рта и повисла в воздухе. Глаза остановились и остекленели, а шум электрички будто стал тише и глуше. Замерцал тонкими линиями абрис сиденья напротив, будто в него воткнули световоды. Из линий выдавился силуэт человека.

Мишка вздрогнул, и Дашка заворочалась беспокойно. Евгений сидел напротив, сложив на груди руки и улыбаясь, совсем как тогда, в кофейне, разве что сейчас мерцал немного. Шорох и шипение съели начало фразы.

– ...грхшффшктххеникак не получается, чтобы спокойно поговорить, – выговорил он. Вышло как по испорченному телефону, когда голос в трубке квакает и булькает цифровыми помехами, с призвоном и характерным треском. – Ты все бегаешь и портишь нам показатели. Как самочувствие?

На последнем вопросе голос звучал уже четко и громко.

– Отличное. Сами не знаете?

– Знаю, поэтому и спрашиваю. Неужели тебе мало? Еще добавить? Родителей прижать, чтобы ты думать начал? Или вон ее подкорректировать? – Евгений едва заметно двинул подбородком в сторону Дашки. Мишке сразу же захотелось дать по этому подбородку.

– У нас из-за тебя вся работа встала, – озабоченно продолжал Евгений. – Ты забыл, о чем я тебя предупреждал?

– Что, одни дурацкие часы вам все портят? – усмехнулся Мишка и вдруг понял, что ему совсем не страшно. И угрожает этот тип именно потому, что не знает, как подступиться. Значит, не может! Вот это номер! И он чуть задохнулся от этой мысли, от ее простоты и логичности.

– Нет, теперь нам все портишь ты сам. Что вообще происходит?

– А что происходит? – деланно удивился Михаил. – Я вообще ни при чем. Это ведь вы меня обработали, вы сами эту цепочку запустили. А теперь я крайний? Нет уж, разгребайтесь сами. А пугало ваше приставите – я его на атомы разложу.

– Юноша, не надо так, – Евгений наконец совсем перестал улыбаться, и это вселило надежду, что тактику Мишка выбрал верную. – Хроникс не работает, а ты слишком нагло себя ведешь. Зачем эта беготня? Зачем все эти волны и помехи? Ты думаешь, я не знаю, кто тебе помогает? И главное – зачем? Рассеивать шкалу коррекции глупо, она все равно восстанавливается в течение суток. Чего вы добиваетесь, я не понимаю? Чтобы я и тебе временную ось сломал, как деду твоему?

Деда он упомянул зря. Мишка, который ровно ничего не понял из этой возбужденной тирады, стал серым от злости и быстро перешел в наступление.

– А вы думаете, можно с людьми как угодно поступать? – угрожающе спросил он, чуть подавшись вперед и понизив голос, чтобы не разбудить Дашку. – Вас за чем следить поставили? Забыли? Так вот, скоро от вашей коррекции вообще ни черта не останется. Конец ей придет, не получится больше выкручивать. Ясно вам?

Он посмотрел на оторопевшее лицо Евгения и понял, что переборщил с блефом. Изображение задергалось, пошло волнами. Световоды на сиденье электрички замерцали, искры забегали по ним хаотично и остановились.

– Да кто ты такой?

– Вам не меня надо бояться, – шепотом сказал Мишка и сделал знак глазами, на секунду закатив их наверх, мол, слушают нас, понимаете? – И вы знаете, о ком я говорю. Туда вопросы, там ответы, ясно вам?

В следующую секунду уже никого не было на сиденье напротив. Искры растаяли в трещинах швов и дерматине обивки. Мужик донес наконец руку до рта и запихнул остаток лепешки в рот. Вернулись звуки, закачался опять вагон электрички, зашумели колеса. Запиликал телефон у кого-то из пассажиров сзади.

«Черт. Вот это я влип». Это была первая мысль, которую никто не звал, – она сама прилетела вслед за звуком, который стал громче. «Зачем я все это наплел? Они же теперь прикончат меня и будут правы. Я бы на их месте так и сделал. Черт. Черт. Черт».

Он уставился за окно. Где-то там, в темноте, мимо проносился лес, но видно было только снег, косо летящий в отсветах окон. Снег заваливал мир, торопился успеть к Новому году. «А елку так и не купили, – подумал он вдруг. – Как без елки-то?»

Дашка заворочалась и села, протирая сонные глаза и ежась. Вид у нее был снова необычайно домашний.

– Ну что? – спросила она, зевая. – Долго еще ехать?

– Не знаю, – вздохнул Мишка. – Я сбился считать остановки. Тут даже не в этом дело. Я ж не помню почти ничего, мелким туда ездил. Полторы улицы от остановки до дома, да два переулка и спуск к реке.

– Ночью это сильно поможет, – скептически отозвалась Дашка. – Есть хочу.

Ему нравилось, как быстро она меняет тему, перестраивается, переключает свое внимание и совсем не стесняется сказать, что чувствует. Он был совсем не таким. Не таким решительным, не таким смелым, доверяющимся без раздумий. И уж точно не сорвался бы, как она за ним, сразу и не пойми куда. Торгаева была достойна восхищения, без дураков.

– Я тоже хочу, – сказал он. – Придумаем что-нибудь. Да?

– Конечно, – беззаботно буркнула Дашка, приваливаясь к его плечу и ловко просовывая ладонь, чтобы взять его под руку. – А что там в этой твоей Истре?

– Там должно быть время. Надо только понять, где оно выходит на поверхность.

– Это что значит? – удивилась Дашка. – Время, как вода, под землей?

– Не в этом дело. Я и сам пока не очень понимаю. Часовщик говорил, есть места, где поток истинного времени, как фонтан, пробивается сквозь наслоения и доступен любому. Мало уже таких мест. Почти все закрыто цифровым временем. Плотно, как асфальтом поверх земли. Но кое-где закрыть поток не выходит. Сильный слишком, или еще почему-то. Я не знаю.

Разговаривали они вполголоса. Мужик напротив давно доел свою непонятную еду и теперь дремал, притиснувшись виском к стеклу окна. Второй рукой он цепко держал свой уставший рюкзак, и поэтому у Мишки все время было ощущение, что мужик притворяется, не спит, а только и ждет повода, чтобы вскочить и схватить за руку. Ну, например, если кто-то захочет украсть его рюкзак. Смешно. И все же немного странненько. От внезапного цифрового явления он почти отошел, но все крутил диалог в голове и ругал себя за наглость. Надо же, как нехорошо вышло. В первую встречу послал подальше, а теперь еще и угрожал. Да что с ним такое? Зачем все эти намеки на то, чего нет? Но если они сработали, значит, есть еще кто-то, кого они боятся? Или как? И если он все еще жив и его не трогают, значит, нужен зачем-то. Или не могут тронуть?

В этот момент мужик напротив открыл глаза, будто и в самом деле не спал. Взгляды их встретились, и Мишке показалось, что в серых глазах сидящего напротив прячется усмешка. Или улыбка?

– Станцию не проспите свою, – сказал хрипло мужик и откашлялся. – И болтать хватит, спать мешаете.

В эту секунду электричка дрогнула и начала тормозить. Замелькали фонари за окном, выдвинулась из темноты и заскользила рядом с поездом платформа. Люди в вагоне завозились.

И они спохватились, вскочили, побежали к дверям – Дашка впереди, он следом. На выходе в тамбур Мишка оглянулся, но мужик уже снова дремал, уткнувшись в стекло. Станция была нужная, Истра, но Мишка медлил, настороженно глядя на выходящих людей. Выглянул на улицу, придержал Дашку, которая уже хотела выходить.

– Нам на следующей, – сказал он напряженно, – это рядом. Я оттуда дорогу помню и ближе там.

Клацнули двери, Мишка все смотрел на перрон, приглядываясь к чему-то. Лицо у него было хмурое и недовольное.

– А-фи-геть! – Дашка стояла, задрав голову, и смотрела на название станции. – Новоиерусалимская. Ты знал, что у вас тут такая штука?

– Монастырь недалеко, так же называется.

Мишка оглядывался по сторонам. Пассажиры, вышедшие на станции, уже ушли, протоптав в снегу несколько дорожек. Цепочки следов все тянулись в одну сторону, к заднему спуску с платформы у вокзала. За спиной почти беззвучно тронулась электричка. Мишка оглянулся, поспешно выхватил взглядом окно, у которого сидел, с трещиной на стекле в углу и с пятнами краски почти в форме созвездия Большой медведицы. Трещина мелькнула, на долю секунды отразив свет привокзального фонаря, но на сиденье напротив уже никого не было. Набирая скорость, электричка уползла в темноту.

Мишка покосился на табличку. Ну «Новоиерусалимская», и что? Вдохнул пахнущий дымом и лесом ветер. Нет, ничего здесь не напоминало о детстве. Запах был другой, новый, совсем незнакомый. Он еще успел подумать, что название символичное, и успел увидеть, как Дашка танцует под снегом, сыплющимся из фонаря, прежде чем сердце провалилось в пустоту, дергаясь и перебивая дыхание. Сразу за Дашкой, перекрывая путь к станции, стояли они, эти чертовы фигуры в капюшонах. Стражи. Проклятые лангольеры.

Дашка не видела их, что-то напевала под нос, кружилась. У Мишки аж зубы залязгали от страха. Трудно было сдвинуться, ноги ослабли, приросли к платформе.

И уже не проскочить мимо них, как тогда у школы. Они стояли плотным, сомкнутым строем. Мишка, вжимая ногти в ладони и стискивая кулаки, сделал шаг, потом еще один. И еще. Дашка, танцуя, попыталась схватить его за руку – он не отпрянул. Перехватил ее кисть и почти швырнул девушку за спину, закрывая собой.

Стражи стояли очень близко, метра полтора до них было, и снежинки с неба падали, медленно проплывая перед глазами. Чуть колыхались черные капюшоны с темнотой внутри. Фигуры висели в воздухе, не касаясь снега. И в то же время будто приросли намертво к перрону, так плотно и незыблемо ощущался их строй. Раз, два, три, пять, семь фигур. Кажется, Дашка что-то кричала сзади, и он развел руки шире, чтобы не выскочила из-за спины. Чуть нагнулся вперед. Он не знал, что делать. Страх, животный и унижающий страх бился в груди, заставляя руки и ноги слабеть.

Что делать? Мама, как же мне?!. Что же мне?!. Что-о-о-о-де-л-а-а-ать?! Воздух между ним и стражами уплотнился. Мышцы свело судорогой. Мишка был так напряжен, пытаясь справиться с паникой, закрутить ее в узел, удержать, что не чувствовал даже пота, стекающего из-под волос по виску.

Сквозь звон в ушах пробился далекий звук, будто гудок тепловоза. И Мишка сам не понял, что произошло дальше. Сначала не понял. Натянутый как струна, он потерял равновесие и сделал короткий шаг вперед.

И они отпрянули, дернувшись пугливо, как звери при виде вспыхнувшего огня. И он шагнул еще, уже осознанно, пугая и проверяя – точно ли боятся? Замахнулся пустой рукой...

Строй лангольеров прогнулся и поломался. Тот, что был напротив, отпрянул назад. Двое, справа и слева, дернулись, словно ожидая удара, и отскочили еще дальше. Тогда Мишка заорал и бросился прямо на них, головой вперед.

Стражи разлетелись в стороны, как кегли после удачного страйка. Те, что были по краям, взмыли в небо и тут же пропали во тьме. Передний кувыркнулся с платформы, но не упал, и тоже взвился вверх. Меньше всех повезло правому. Он чем-то зацепился за перила и теперь рвался, пытаясь освободиться. Металл перил гнулся и стонал от бешеных рывков, выгибался, скручивался узлом и наконец лопнул. Лангольер встрепанной черной птицей шарахнулся в темноту. Еще какая-то секунда, и никого уже не было на перроне, кроме тяжело дышащего Мишки, еле стоявшего на ногах, и Дашки. Она расширенными от ужаса глазами все еще таращилась на выломанные и скрученные в жуткий железный букет перила у лестницы.

Глава 20

Возвращение в прошлое

Истры Мишка толком не помнил. Так сильно и прочно его временная жизнь здесь была связана с летом, знойным запахом мальвы, золотых шаров и сухой травы в размашистых переулках, все время стремящихся стать улицами, но так и не ставших ими. Сухие деревья, землистого цвета водонапорная башня, торчащая уродливым грибом, тополя на широкой улице и изломанный трещинами асфальт, который здесь был совсем не такой, как в Москве, не черный, а словно в него подмешали камней, разбавили, как молоко в местном магазине, и бабушка опять ворчит, что «оно ни на что не годно, зря взяли». Еще он помнил речку, низкий заросший берег и карьер, который то закрывали и закапывали, то снова открывали. На песчаных барханах было интересно и опасно. По поселку ходила даже не легенда, а что-то вроде страшилки про местных близнецов, которых засыпало песком. Сначала одного, почти полностью, а потом и второго, который пытался вытащить брата. Маленький Мишка оглядывался, когда лез вверх по склону, смотрел, как осыпается вниз песок, и в груди холодело, и ноги работали сильнее, вскидывая тощее мальчишеское тело на верхушку холма. Истра была не его территорией. Он был здесь заезжим гостем и никогда не успевал привыкнуть до конца, так, чтобы почувствовать этот поселок по-настоящему своим. Да, и мельница, конечно. Руки-крылья, махавшие неустанно и беззвучно, как будто там стоял вечный двигатель – так легко и всегда одинаково быстро крутились они дни напролет. Она стояла неблизко, через речку, но из заднего окна большой комнаты ее было видно очень хорошо.

Сейчас Мишка шел по заваленной снегом улице, все время оступаясь в разъезженной колее, и не узнавал ничего вокруг. Не вдруг он понял, что не помнит адреса, да и спросить было не у кого. Темная Истра была молчалива и холодна. После происшествия на перроне он быстро остыл и замерз, и никак не ожидал, что придется наугад тащиться по поселку и выискивать освещенные придомовыми огнями переулки. Дашка бодро топала рядом, справедливо считая, что ему лучше знать куда идти, и от этого молчаливого доверия у Мишки ныло внутри. Он свернул к ближайшему домику, за забором которого, в снегу, была аккуратно прокопана тропинка к калитке. Поднялся на крыльцо и постучал. Даже не спросив «кто там?», дверь открыл старик, крепкий и высокий, загородивший сразу весь проем.

– Здрасьте, – ежась, сказал Мишка. – Подскажите, как нам пройти к мельнице? Я здесь только летом был, ни черта не помню, как идти.

– А чего вам мельница-то сдалась? – подозрительно спросил старик. – Тем более ночью?

– Там напротив дом наш раньше был, – хмуро объяснил Мишка, – мне туда надо. Сгорел он несколько лет назад, вы знаете, наверное.

– Ну знаю, – старик качнулся в дверях, будто собираясь пригласить внутрь, но не пригласил.

Мишка ждал, что он вглядится, воскликнет что-то вроде «да ты ж Федоровича внук, помню тебя!», но тот молчал, сурово придерживая дверь.

– Не работает мельница, – сказал он наконец, – зря приехали.

Это было неожиданно. Тонко зазвенело в ушах, и все перепуталось сразу в голове. И так-то плана не было, а теперь вообще... Мишка молчал, не зная, что сказать. Слишком он надеялся найти ответы на мельнице. Дашка подошла сзади.

– А чего не работает? – и, не дожидаясь ответа, сразу сказала: – Нам все равно туда надо, поглядеть самим. Пройдем пешком, или завалено там?

Старик сумрачно смотрел на них. Смотрел долго, так что Мишка заерзал уже на пороге. Потом буркнул «щас» и закрыл дверь, так и не предложив зайти. Не было его минут пять. То ли звонил кому, то ли проверял что – Мишка так и не понял. А потом дверь открылась, и их позвали внутрь.

Мишка понял, что крепко замерз, когда подошел к круглому столбу печи и обнял его, прижавшись всем телом. Его даже затрясло. «Чувствительный стал, – подумал он, прислоняясь щекой к горячему камню, – а думал, что к холоду привыкну. Как бездомные зимой на улице живут?» Ему было даже не странно, что он ассоциирует себя с ними. Дом где-то там далеко казался давно уже брошенной крепостью. Дорога сейчас вела прочь от него, и самого себя он непривычно ощущал именно бездомным. Будто так надо сейчас.

Скоро они уже пили горяченный чай, заваренный как попало, в поллитровой банке, вместе с какой-то травой, сухими семенами и сморщенными цветками ромашки. Дашка щебетала, расхваливала, рассказывала про маму, тоже большую любительницу чая, и, раскрасневшись, прихлебывала из эмалированной кружки с вытертым рисунком, щурилась. Старик кивал, спрашивал аккуратно про чай, про нее и про мельницу. И так славно и мило у него получалось выведывать их планы и существовать в одном пространстве с матерью драконов, что Мишке совсем не хотелось вмешиваться. Он сидел в кресле дальше от света, от большой лампы с абажуром, и грел руки о свою кружку. Дед был хороший, и звали его Прохор – имя показалось Мишке смешным, – и Дашка заливала старику про тревел-блогеров, и все это походило на какой-то спектакль, где все осознают нелепость происходящего, но тем не менее продолжают играть роли. Уже прозвучало, что ходят всякие, сами знаете, а насчет мельницы вам надо к Иванову, он за ней присматривает, чтобы не растащили да не сожгли ненароком. Кто такой Иванов, было непонятно, но это не казалось Мишке важным сейчас. Еще полчаса назад он был бездомным пацаном, бредущим наугад в темноте, спешащим туда-не-знаю-куда; еще десять минут назад надежда что-то найти была почти потеряна, а теперь все опять чудесным образом наладилось. Руки грела кружка, щеки горели, и он чувствовал, что словно растекается, впитывается в кресло, в котором сидит, задрав колени. Напряжение отпускало, который раз за день, и хотелось заснуть. Закрыть глаза на минуту и перестать думать, опасаться, быть готовым сорваться в любой момент и снова бежать. И Мишка задремал, даже не заметил как.

Во сне он увидел своего деда, который, расхаживая туда-сюда по комнате в Москве, важно рассказывает о чем-то, а о чем – не понять. Мелькнуло слово «мельница», а потом «Иванов». Мишка насторожился и хотел переспросить, но не мог даже рта раскрыть. Только губами как рыба шлепал и дышал тяжело. Хотел крикнуть: «Да объясни ты толком!» Но не мог. Как сидел скрюченный, так и проснулся от того, что затекла шея. Все-таки не очень удобным оказалось кресло. Дашки и деда Прохора за столом уже не было, лампа под абажуром светила тускло, будто кто-то убавил ее свет наполовину.

Из кухни он услышал приглушенные звуки, голоса. Дашка спрашивала что-то, будто бы двигалась мебель, звякала ложка по тарелке. Прохор гудел, что-то объясняя. Дашка посмеивалась. Вставать не хотелось, но сидеть со свернутой набок шеей уже не было никакой возможности. Мишка встал, покачиваясь. Ноги почти не слушались. Да, давно он не спал нормально. Вокруг абажура негромко жужжала муха. (Это зимой-то? Под Новый год!) Он взял кружку и глотнул остывшего чая. Мысль о том, чтобы снова одеться и выйти на холод, казалась безумной. Вспомнил, что сидеть на месте нельзя, и сразу закололо в боку, а голова зашлась легкой болью от лба в затылок.

Дашка и дед Прохор сидели на кухне. Мишка появился на пороге бесшумно, кашлянул.

Дашка, которая доедала что-то из тарелки, дернулась. «Голодная», – вспомнил он и с удивлением почувствовал, что сам есть не хочет совсем. Махнул ей доедать дальше и сказал:

– У нас времени не очень много. Скажите, как Иванова найти и кто это вообще?

Прохор внимательно посмотрел исподлобья. Лицо у него стало озабоченным, а взгляд – неприятным и цепким, будто он уже не играл роль заботливого хозяина. Хорошо, что Дашка не видела.

Мельница высилась над деревьями неожиданно большая, мрачная и мертвая, напоминая памятник самой себе. Без лопастей-крыльев, серая, с рассохшимися досками, покрывавшими верхний вращающийся короб, и дырами в обшивке нижнего яруса. Неподвижная. Забор, окружавший мельничный двор, давно упал, из снега торчали только столбы. Чем ближе подходил к ней Михаил, тем больше разрасталась пустота внутри, и тонкой струйкой в эту пустоту текло отчаянье. Это сюда он спешил в последней надежде спасти деда. Сюда бежал, раскидывая стражей на перроне. Смысл? Ничего здесь не работает.

Он достал часы, и Даша подсветила телефоном. Стрелки стояли на месте, мутный циферблат мертво отсвечивал в темноте. Не было даже намека на то, что механизм можно чем-то зарядить. Никакое время не выходило здесь на поверхность.

Наверное, лицо у него было не очень веселое, потому что Дашка пихнула его в бок.

– Ну как, есть контакт?

Он покачал головой.

– Так чего стоим? Вон домик. Кто-то там точно есть, дым идет, свет горит, Иванов этот ваш спать еще не лег, пошли.

Мишке неожиданно стало смешно. Так легко и просто она все решала, не загонялась. Может, и правда он правильно сделал, взяв ее с собой? Одному не так страшно, все верно, но где бы он был сейчас, если б не Торгаева? Он всегда думал, что жизнь меняют близкие люди, родители, друзья, но кто бы из них поверил в происходящее? Вот так просто кивнул и сказал: «Ладно». Кто?

У мельницы намело приличные сугробы: они ластились к стенам и поднимались выше Мишкиного роста, окружая строение плотным кольцом. Из-за этого башня без крыльев смотрелась то ли постапокалиптическим ветряком, то ли дозорной вышкой давно ушедшей эпохи. Врастала в землю плотно, но и к небу тянулась так же сильно, рождая ощущение соединительной перепонки. Словно стягивая низкое темное небо с землей, будто струбциной^[29], этой серой башней. Наверное, так будут смотреть и чувствовать себя те, кто придет после нашей цивилизации, разглядывая заброшенные небоскребы и телевышки. С жалостью и ощущением, что мы были больше, чем казались сами себе. Да, Мих? Если мы не спасем всех, так и будет, понимаешь? И мертвое время будет переливаться вспышками света под ногами, но некому будет смотреть на него.

Именно с этим чувством стоял сейчас Мишка Щербинин, задрав голову в ночное небо. Еще он чувствовал бессилие и апатию. Хотелось сесть прямо в снег, закрыть глаза и откинуться на спину. И не вставать. Куда-то делись весь запал, все упрямство и желание барахтаться из последних сил.

Он думал про деда, видел капельницу, отмеряющую по капле его жизнь, и не знал, что еще сделать: мельница была мертвее не придумаешь.

Дом неподалеку от мельницы оказался небольшим, покосившимся и старым, но дверь была еще крепкая. Даша постучала в нее раз, другой. Снаружи посвистывал ветер, и сложно было понять, слышат там внутри стук или нет. Тогда она повернулась спиной к двери, привалилась и принялась колотить ногой, настойчиво и безостановочно. Даже запыхалась сначала, но быстро приспособилась. «Оглохли вы там что ли все, – думала она, долбя пяткой по плотно подогнанным толстым доскам, – время еще детское, подъем!» Она видела Щербинина и чувствовала его растерянность. Хотелось помочь хоть как-то, и она вкладывала в эти удары по двери всю свою силу, всю ярость и злость, волнение и беспокойство. Швыряла в деревянную плоть ногу, будто хотела пробить насквозь, колотила кулаками. Поэтому, конечно, не слышала, как лязгнул засов. Дверь открылась, и она рухнула внутрь, кувыркнулась, треснулась обо что-то твердое головой. Растянулась на полу. Над ней, удивленно подняв брови, стоял человек в черном балахоне. Не сразу она поняла, что это ряса, разглядела короткую черную бороду, глаза, глубоко залегшие под бровями. Несколько мгновений она разглядывала хозяина вверх ногами, из положения лежа.

– Здрасьте, – наконец сказала она.

– И вам не хворать, – ответствовал хозяин гулко. – Потеряли что или заблудились?

Вид у него был совсем не страшный и вовсе даже не удивленный. Словно девицы, ногами выбивающие двери, были для него в порядке вещей.

– Да как сказать, и потеряли, и заблудились. Потеряли скорее, – сказала она и попробовала подняться. Хозяин протянул руку и, когда она ухватилась за нее, рывком легко поднял девушку на ноги.

– Так лучше, – сказал он, – но я гостей не жду.

– Вы же Иванов? – спросила Даша просто и обезоруживающе. – Нам нужно на мельницу.

Она оглянулась на Щербинина, чтобы позвать и что-то объяснить – Мишка как раз шел к ним по Дашиным следам – и пропустила момент, когда хозяин дома отскочил назад, выставил вперед левую руку и забормотал что-то под нос. Дашка вытаращилась на него. Если бы это было кино, так мог останавливать монах каких-нибудь демонов, читая молитву, с крестом в руке. Но это было не кино, да и Щербинин не демон, и креста в руке хозяина не было. Мишка подошел вплотную, так что выставленная ладонь уперлась ему в грудь.

– Я не они, – сказал он, – хоть и свечусь, наверное. Да и слабенькие у вас против них часики. И на меня не действуют. Зайдем поговорить? Холодно тут.

Глава 21

Обратная сторона луны

Часовщик вышел от сына умиротворенным. Внучка уже спала, все праздничные пироги были съедены, чаи выпиты, разговоры... Ну, разговоры переговорили не все, но что было необходимо, часовщик узнал. Кроме того, пока сын с женой хлопотали на кухне, он успел поставить на квартиру дополнительный защитный контур, от греха подальше, чтобы никакие цифровые следы не привели сюда его преследователей.

Холодное время, как называли наслоение сами мирклиты, было очень уязвимой, но быстро восстанавливающейся материей. Даже не материей, если говорить начистоту. Цифровое отражение реального временного потока. Тонкая пленка покрывала в крупных городах каждый сантиметр площади, формируя основной слой холодного времени. Поверх него можно было генерировать конструкции любой сложности, и в этом слое уже открывались возможности для мгновенного перемещения, локального ускорения и замедления холодного временного слоя. Иначе говоря, прикрыв и заблокировав на большом участке неконтролируемые временные потоки, вполне можно было генерировать холодное время в геометрической прогрессии. Такое время воспроизводило само себя, заполняя буквально все пространство. Принцип самосборки работал идеально с отрицательно ориентированными хроноквантами.

Старик спустился по лестнице до второго этажа, здесь помедлил. Оглянувшись, соединил руки крест-накрест и, надорвав воздух, шагнул в дыру. Вышел в соседнем доме на самом верхнем этаже. Не в том, куда заходил в начале, а через арку. У окна долго стоял, внимательно разглядывая двор и дома вокруг. Вороны галдели на большом ясене, раскинувшемся в центре детской площадки. Обычно стражи распугивали всю живность, если болтались поблизости, но сейчас Часовщик боялся не их, а этих черных людей, так обессиленно и нелепо качавшихся в подъезде несколько часов назад. Эта странная картина до сих пор стояла перед глазами.

Во дворе прошла мамочка с коляской, оставляя на снегу ниточки следов, за ней бежал деловой малыш. Сверху они показались игрушечными и хрупкими. Словно можно протянуть руку и взять их двумя пальцами. И никто не спасет.

Часовщик тряхнул головой, отгоняя морок. Наслоения мерцали ровно. Никакой активности рядом. Ладно. Он спустился на лифте, не торопясь вышел из подъезда, вдохнул холодный вечерний воздух. Город грохотал за покрывалом снега, и грохот этот не оглушал лишь потому, что был постоянным. Его было слышно даже за тройными стеклопакетами, толстыми стенами сталинок, в глубине огромных старых домов. И если ты двигался к выходу, то грохот появлялся на краю слышимости, поселялся там, и с каждым шагом, с каждым метром ближе к выходу, нарастал постепенно. И когда только дверь подъезда отделяла тебя от улицы, он скапливался за этой дверью и вываливался на тебя волной, как сначала казалось, громкой и шумной, но на деле просто становился отчетливее. И больше. Грохот сотен тысяч звуков со всех сторон. Снег, который валил второй день, не прекращаясь, не глушил звуки. Просто создавал смешную иллюзию, что он как вата, и все будто бы ходят мягче, тише, и мир становится добрее, чище, светлее. Но стоило выйти со двора, и вся иллюзорная глухота сминалась и с чавканьем раскатывалась транспортными потоками, превращаясь в мокрую грязную кашу. Здесь грохоту уже ничто не мешало, и он заполнял все пространство улиц.

Часовщик свернул и на тротуаре сразу смешался с толпой. Люди шли, не глядя друг на друга, и в этом потоке было, как ни странно, хорошо. Никто не заглядывал ему в лицо, не интересовался им. В толпе ты одинок даже больше, чем у себя дома. Здесь никто не делает вид, что ты кому-то интересен. И если вспомнить, что весь город, все дома, улицы, магазины и машины, вывески и провода и даже люди – это часть одного большого цифрового наслоения, то никакого противоречия и не возникало. И это была не матрица какая-то там, не придуманная реальность. Это был совершенно реальный мир, просто прикрытый дополнительной пленкой сверху, а если потрогать – всегда можно было ощутить то, что под этой пленкой находится. Никакого обмана, верно же?

Часовщик всегда поражался самой идее цифрового наслоения, простой и элегантной. И даже рассказывая об этом, раскрывая глаза очередному Нео, который через пару дней предпочтет стать Томасом Андерсоном, он все равно не мог удержаться от метафор и превосходных степеней.

«Между предметом и его отражением в зеркале большая разница – рассказывал он. – Отражение никак не может влиять на реальный мир. Ровно до момента, пока ты здесь, а отражение там, по ту сторону зеркальной границы. Но если взять и вывернуть зеркало в наш мир и растянуть эту вывернутую зеркальную пленку до масштабов хотя бы одного города... да что там города, хотя бы одного квадратного километра – и все, дальше процесс можно не контролировать. Он вписывается в реальность, используя всем известные физические законы, и поверх положительно направленных хроноквантов ложатся отрицательно ориентированные частицы. Да как ложатся! Заполняют все пустоты и лакуны^[30], постоянно самовоспроизводясь!»

Пример с зеркалом был не самый удачный, но очень показательный. Его Часовщик использовал, когда еще пытался объяснить текущее мироустройство. Думал, что, раскрывая глаза, он получает союзников. Опыт этот был грустный и в каком-то смысле всегда одинаковый. Никому не хотелось сопротивляться системе, особенно когда становилось ясно, что жизнь эта будет тайной, сопровождаемой вечным страхом разоблачения, а значит, некомфортной и опасной.

Часовщик мягко отлепился от человеческого потока и нырнул в автобус, затормозивший у одной из остановок. Ему уступили место, и он, охая и благодарно раскланиваясь, опустился на сиденье. Сидеть было не обязательно, он прекрасно простоял бы пару часов безо всякого напряжения, но нужно было соответствовать образу и не выделяться. В окне мелькали машины и огни. Дома, чуть накренясь, двигались медленнее. И везде, насколько хватало взгляда, нет-нет да и помаргивала ячеистая структура наслоений.

На самом деле холодное время часто рвалось в непосредственном контакте с высокочастотными электромагнитными генерациями, вблизи сильных источников излучения, которые не было возможности отключить. Но оно воспроизводило себя снова и снова, обтекая неподвластные ему территории, накатывая на них волнами и откатываясь назад. И оно хранило все помехи, все белые и черные шумы, все надрывы и срезы – любые воздействия оставались на наслоении непроходящими шрамами. При желании по ним можно было найти и вычислить любого человека, любое действие, проследить любую причинно-следственную цепочку. Вечно записывающие реальность камеры, всегда готовые показать то, что было. Но сильная сторона была одновременно и слабой. В неимоверном количестве этих связей найти нужные было практически невозможно. А если кто-то намеренно прикрывал и маскировал свой цифровой след, то и вовсе не найти, если не знать точно, где и что искать. Часовщик пользовался этим и жил фактически в тонкой прослойке между реальным миром и цифровым наслоением холодного времени. Не замеченный никем из стражей, он перемещался по городу, отмечал изменения, фиксировал постоянное уплотнение цифрового слоя, сбивал настройки генераторов наслоений, но делал это почти машинально. Он давно уже махнул рукой на повстанцев и борьбу против системы. Скорее, почти как профессиональный разведчик, глубоко законспирированный и брошенный на произвол судьбы, он просто продолжал делать то, что умел и считал правильным. Жил в нескольких местах, подальше от сына и его семьи. Приезжал редко и всегда осторожно. И все время ждал, сам не понимая чего. Так было до этой зимы.

Двери автобуса раскрылись, и ввалилась шебутная компания мальчишек. Не мальчишек, собственно, а уже парней. Ломкие голоса, глупые шутки, громкий смех. Они были очень живые и такие... грубоватые, что ли. Почему-то подумалось, что, предложи он им бороться с мертвым временем, из них вышли бы хорошие бойцы: их еще не сожрал быт и комфорт, им еще наплевать на деньги и в них нет этой жизненной хитрости. Но, наверное, есть идеалы, пусть и слегка приземленные.

Когда из небытия по старому паролю внезапно вышел на контакт молодой парнишка, старик сперва испытал раздражение. Когда-то он сам искал обладателей часов, пытался объединить, сплотить их перед лицом общего врага. Сейчас это выглядело бы особенно наивно. Люди ничего не хотели решать и брать на себя ответственность тоже не хотели. Их было много на его памяти: решительные женщины, несгибаемые мужчины, умудренные опытом старцы и крепкая молодежь, желающая изменить мир. Марта Разумовская, нашедшая часы в сундуке своей бабки, Оля Феникс, татуированная баньши из просветленных буддистов, Володя Башкирцев, с часами превращавшийся в настоящего демона сопротивления, Эммануил Сергеевич, учитель химии, прекрасный человек и, к сожалению, большой трус. Коля Нестеренко, получивший часы в подарок от бизнес-партнеров и неделю штурмовавший Часовщика безумными идеями переустройства мира... Их было много разных. Они приходили, и он учил их, объяснял, рассказывал. И сначала это всегда был одинаковый шок, потом отрицание, агрессия – все как по учебнику. Возмущение быстро сменялось торгом. Все хотели компенсации затраченных усилий, хотели выкружить более выгодное положение в обществе, забывая о том, что артефактами были часы, а не они сами. И когда они понимали, какая жизнь их ждет, как жестко действует моделирующая холодное время система, накатывала депрессия. И они пропадали. Кто-то уезжал из страны и пропадал с горизонта. Кто-то, подобно деду этого паренька, испуганно прятал часы поглубже в вещах и памяти и не доставал их больше. Кто-то продолжал пользоваться часами, но сугубо в личных целях. Тем более что разные модификации артефактов не только позволяли везде успевать или обеспечивали защиту, но и давали по мелочи менять реальность. Целая коалиция таких обосновалась вокруг Сокольнического источника. Они не пускали туда чужих, заботливо прикрывали сам источник. Не вступали в конфронтацию с системой. Территория парка Сокольники и без системы была окружена вышками сотовой связи и опорами ЛЭП, а значит, полна помех и электромагнитного белого шума, сбивающего генераторы холодного времени.

Были и те, кто решали бороться в одиночку. Таких было особенно жаль. Они гибли, и Часовщик никак не мог этому помешать.

Мальчик, позвонивший на старую линию связи и назвавший пароль, вначале разозлил Часовщика. Не хватало еще таких сопливых подпольщиков! Но он назвал пароль человека, которого вынудили закрыть артефакт силой. И сказал еще кое-что, заставившее старика согласиться на встречу.

«Париж не вымощен батистовыми платочками, поэтому требуется новое толкование трактата „О свободной воле“». Блаженный Августин Аврелий написал много трактатов, но парень упомянул именно этот...

В переводе на понятный язык фраза прозвучала непривычно. Фактически передавший сообщение сказал что-то вроде «есть человек, готовый выступить против системы». Насколько помнил Часовщик, мирклиты на контакт шли неохотно, почти всегда это было короткое общение, угроза физической расправы, а то и сама расправа, быстрая, выглядящая буднично и не внушавшая подозрений. Мало ли людей мрет от сердечных приступов, оторвавшихся тромбов, непонятных симптомов, которые никому не придет в голову рассматривать пристально. А даже если кто и начнет копать, то это будет что-то очень понятное специалисту, очень похожее на известные случаи. Человек вообще внезапно смертен, со времен Булгакова ровно ничего не изменилось в этом отношении.

И тут такое. Молодой парень хочет разобраться, вступил в контакт, остался жив. Конечно, он наделал ошибок: понятия не имел о падающем заряде своих часов и притащил за собой хвост в виде десятка стражей. Повезло, что они бросились сразу все, скопом, вынудив его рвать ткань холодного времени сразу и в глубину, и по временной шкале.

Страшное дело, когда так приходится обороняться. Возмущения и колебания были столь сильны, что дежурная смена, перепугавшись, решила перестраховаться и притащила всех, до кого дотянулись. Его самого они не поймали – хвост возмущений хронополя был такой извилистый, что когда они заблокировали шесть квадратов и принялись просеивать всех через частое сито детекторов, он уже успел добраться до пригорода. Пацана же с перепугу или просто из чувства мести за сорванную операцию обезличили, изолировали от семьи, ожидая, что он сломается, сдастся и отдаст генератор – то есть часы. И вот тут их ожидал первый сюрприз. Мальчик внезапно оказался крепким орешком и безо всяких часов умудрился оказать сопротивление, на которое не всякий взрослый решится.

Впрочем, здесь было не совсем понятно, что произошло. Часы у него не работали, но он все равно создавал возмущение холодного хронополя. То ли они так сильно изменили его исходный код в пространстве с перемешанными потенциалами времени, то ли генератор у него на руке даже без зарядки сбил им настройки... В общем, ребенок каким-то непостижимым образом оказался интегрирован в прослойку между холодным временем и истинным хронопотоком. И получается, что они сами спровоцировали этот странный эффект. А когда у человека исходный код совмещен с цифровым наслоением, это ходячая флуктуация^[31], иначе говоря «Буратино». Такой человек нарушает причинно-следственные последовательности, выстроенные в наслоениях, смещает оси временных циклов.

В литературе есть такое понятие – ключевой персонаж, с появлением которого все меняется. Буратино из известной сказки был именно таким ключевым персонажем. Не Пиноккио, прообраз, а именно Буратино. Если вдуматься, с терминологией тоже не было проблем. Как герой в локальном объеме^[32], он был идеально замотивирован, имел цель, понятия не имел, как до нее добраться, но любое его действие, даже хаотичное, меняло события в предсказуемом горизонте, стягивало их и выстраивало в последовательности так, что они вели к цели, даже если казалось, что, наоборот, отдаляют от нее.

Вообще, в физическом пространстве такое вряд ли возможно, поэтому, когда появился первый Буратино, распахавший пол-Европы и запустивший сразу несколько ключевых последовательностей, все долго не могли понять: а что вообще происходит? Исправление и ликвидация последствий затянулись на несколько лет. Второй Буратино был замечен практически сразу после появления, и его пытались взять под контроль, но закончилось это тоже плачевно – большими катаклизмами. Часовщик только примерно представлял, как от них избавились. За всю новейшую историю существования холодного времени Буратин и было то всего два-три. И потом, это смешно и очень по-человечески – так называть людей с перепрошитым исходным кодом, смешанным с цифровым наслоением. Ну неважно. В общем, когда Часовщик понял, кто перед ним, у него зачесались ладони, и в груди появились неведомая ранее тревожная пустота и щекотка. Трудно было поверить, что кто-то, не обладая никакими знаниями, мог бы сделать что-то подобное. А здесь ребенок, не прилагая никаких усилий, без предрасположенности, внезапно нарушает шкалу коррекции и сбивает настройки одним своим присутствием! Дикая ошибка, и мальчик-артефакт без часов искажает генерируемый холодный хронопоток!

Глава 22

Москва в багровых тонах

Часовщик ехал в автобусе и мучительно думал: что ему теперь делать? Жизнь, которую он выбрал и которая не ответила ему взаимностью, была уже где-то там, в недалеком прошлом. Включиться в судьбу этого мальчика означало поставить на кон все, что он имел к этому моменту. Семью, свободу, то самое привилегированное положение, о котором мечтали многие из тех, кто сейчас мелочно сторожит источник в парке и довольствуется тем, что может сдвигать события в пределах трех-пяти минут. И речь даже не о равновесии – о выживании, не меньше. Пока парень действует один, еще можно оставить себе место для шага назад. Даже если он Буратино, он ни черта в этом не понимает. Мирклиты наверняка заподозрили неладное. Они еще не понимают, кто перед ними. Наверняка в спешке отслеживали его последовательности с годовалого возраста и не нашли ничего – ни намека на артефактность. Поэтому и не уничтожают его. Им интересно, откуда и почему он такой, и опасности в нем они еще не видят. Да ее и нет пока. Но сколько так продлится?

Часовщик поменял маршрут, пересел на МЦК и двинулся по большому кругу против часовой стрелки. Здесь лучше думалось, и здесь был неустойчивый генерируемый сигнал. Цифровое наслоение походило на лишайник, который лохмотьями тянулся вдоль корпуса «Ласточки», свисал с проводов, шевелился рваным ковром на редких платформах. На МЦК было много помех. Генерируемый сигнал рвался и не успевал полностью восстановиться, как рвался снова. То, что обычным людям виделось просто двойным отражением в стеклопакете, опытный глаз часовщика отмечал как вспыхивающие молочными искрами студенистые куски, шлейф, тянущийся за потолочными светильниками, и смазанные тени на полу. Пассажиров было мало. В темном окне поезда отражался освещенный салон, и еще он видел в этом отражении старого усталого человека. Любому было бы грустно видеть себя таким, но часовщику не нравилось, что отражение смотрело на него с укором. Будто именно он виноват в том, что мальчика втянули в непосильную для него авантюру. Кстати, почему непосильную? То, как он держится и схватывает на лету любую самую фантастическую информацию, много говорит о его способностях. Сегодня он таращит глаза, а завтра сам будет рвать цифру на лохмотья и безо всяких часов-генераторов. В этом как раз сомневаться не приходилось. Но что дальше? Что будет, когда он почувствует силу и перейдет черту, за которой уже не будет казаться мирклитам безобидным обезличенным ребенком?

Часовщик поерзал на сиденье и положил левую руку на рукав правой. Нащупал циферблаты, корпуса часов. Почувствовал, как устал, не снимая всей этой упряжи уже несколько дней.

«Не хочу решать, – внезапно сказал он сам себе. – Я вообще не вправе выбирать за него. А если он Буратино, то и не нужно этого делать. И находиться рядом с ним близко не стоит, потому что, если они захотят, – могут не сужать луч и ударить по нему широкой сферой. И тогда нас обоих размажет в спектре. А я бы не хотел такого исхода».

Вагон в ночи скользил мягко, убаюкивающе покачивался. Еще пара кругов, и можно сходить на нужной станции и двигаться в направлении дома. Главное – сделать это внезапно, словно невзначай вспомнилось.

Еще он помнил, что дома его не ждут ни уют, ни еда, ни даже домашнее животное. Тишина и сквозняки. И надо будет обязательно сделать большой круг у дома, присмотреться.

Пока он был как человек, внешне и внутренне, а значит, оставался видим обычным людям. Именно по внешнему следу они его вычислили. Именно люди искали его в соседнем доме. Мир неуловимо изменился, а он не заметил, в какой момент. Это плохо. Наработанные привычки придется поменять, привычные маршруты тоже, как и способ перемещаться в пространстве.

До одного из своих домов он добрался уже во втором часу ночи. Маленькая однушка в старом доме в Тропарево. Чистая, пустая и холодная. Часовщик включил камин, достал из шкафа кофеварку, а из кухонного шкафчика консервы. По-походному соорудил бутерброды с прихваченным в круглосуточном магазине хлебом. Проверил защитный контур и подключил вторые часы на всякий случай. Потом уже неспешно выпил кофе и быстро лег, не раздеваясь, на кушетку. Потолок медленно поворачивался, тревога колыхалась, но уже не так сильно. «Шесть часов», – мысленно приказал себе Часовщик. Контроль. Верба. Август. Лейкоцит... Додумать ключевую фразу не успел, провалился в сон.

✦ ✦ ✦

Он вышел из метро на «Зорге», выбрал на маленьком паркинге электрический «Делимобиль» со свежим аккумулятором, перегенерировал доступ. Он не ездил за рулем уже лет десять, и сейчас с неожиданной ностальгией погладил гладкую прохладную оплетку руля. «Посмотрим, как я помню движение в потоке. Надеюсь, новых знаков не слишком много придумали за последние пару лет? И вообще, машина – это простор для маневра, чего ты боишься?»

Он уговаривал сам себя. Нервничал. «Ладно, – решил он наконец, – сделаю небольшой заезд, вспомню молодость, заодно посмотрим, что на кольцах творится».

Он вздохнул, потому что вспомнил, как сдвигал время, когда его сшибла на пешеходном переходе совершенно неадекватная «Мазда». Вернее, неадекватным там был водитель, но неважно. На капот его приняла именно машина, и здесь есть нюанс. Важно в доли секунды успеть осознать происходящее и уйти в «стендбай». Выкинет все равно за пару минут до. И тогда можно не переходить дорогу вовсе, переждать. А если ты за рулем, то это сложнее. Все быстрее в несколько раз. Именно поэтому он и не водил машину. Скорость происходящего и вероятность хаоса вариантов стремились к бесконечности. Как тут успеть запарковаться или сменить траекторию, совершенно непонятно. И потом, машина – это якорь, который привязывает к вещной реальности. Из нее на ходу наслоение не прорвешь. Можно, правда, попробовать вместе с машиной уйти в разрыв, но и тут есть нюанс. Выходить из разрыва иногда приходилось в помещении. Несколько лет назад он ушел в разрыв на старой «Волге» приятеля, а выскочил из наслоения там, где успел представить. На крыше пятнадцатиэтажки в Северном Чертаново. М-да. Машина, кстати, до сих пор стояла там, потому что... а как ее убрать с крыши? Раритет облюбовала местная молодежь, рассветы встречают, устраивают свидания, тусовки. Но некоторое время в СМИ мелькали сообщения о загадочной «Волге» на крыше многоэтажки. Номера он снял, приятелю пришлось купить новую иномарку в компенсацию, а для себя сделал выводы и больше за руль не садился. Общественный транспорт был медлительным и не очень удобным, но прятаться в нем было проще.

Прятаться. Он всегда отдавал себе отчет, какой жизнью живет. Почему не сдается. Возраст его не пугал. Да, тело старилось, с этим ничего поделать было нельзя. Оставалось стоически наблюдать, как лицо прорезают морщины. Как взрослеют дети, которых он почти не видит, как растут внуки. Истинное время подпитывало его, как кольцо – хоббита, но бесконечно это длиться не могло.

Часовщик вырулил на третье транспортное. Здесь все ехали быстрее и агрессивнее, но это было неплохо. Не расслабиться. Впрочем, навык он не растерял. Несколько улиц, да, тащился как черепаха (и вполне оценил образность поговорки). Сзади сигналили, таксисты вообще не обращали внимания на знаки. Скоро он заметил выделенные для транспорта полосы и быстро догадался, что ездить по ним не стоит. Руки быстро вспомнили, что нужно делать. Электромобиль оказался довольно тугим в ускорении, но резвым на маневре. На кольце он поехал активнее, перестраивался, тормозил, разгонялся, машина слушалась хорошо, и ехать было приятно.

Дело на сегодня было одно – выяснить, сколько человек питаются от источника в Сокольниках. Заодно узнать, не пропадал ли кто. Слишком быстро его нашли по дороге к сыну. Такое ощущение, что кто-то навел или как минимум сдал места встречи. Подполье только называлось подпольем. Мальчишке он не соврал: не было никакого сопротивления. Не было никаких планов, никакого общего дела, цели и даже перспектив. Что-то это напоминало, но Часовщик не был настолько силен в исторических параллелях, чтобы точно сказать, на что это было похоже. Когда небольшая группа людей обладает знанием, которое не может использовать открыто и легально, но и не отказывается от него – как это назвать? Партизаны? Революционеры? Масоны? Кстати, на них похоже тоже. Но не повстанцы, конечно. Для этого нужно иметь убеждения, цели, идеалы. А что это за идеал – устроиться, чтобы тебя не трогали? Решать свои вопросики, сидеть тихо, окучивать свой муравейничек. Так ведь и этому однажды придет конец. Ах, не так он это себе представлял, не так.

Часовщик зарулил на парковку перед фастфудом, поставил машину в самом углу площадки и быстро перенастроил приложение. Ныло что-то в груди. Неприятное ощущение. Как грязные руки, которые хотелось вымыть. Почему именно это чувство вызывали у него местные, те, кто охранял и использовал в своих целях источник, он не знал. Разочарование всегда неприятно.

Глава 23

Шестикрылый Серафим

– Я не понимаю, о чем вы, – повторил бородатый, напряженно глядя исподлобья.

Они стояли на крыльце дома друг против друга – Щербинин с руками в карманах и этот, в одежде монаха. Даша посмотрела на Мишку.

– Объяснишь?

– Он все прекрасно понял, – Щербинин словно нахохлился, и Даша сразу узнала эту его воробьиную манеру, и руки независимо в карманы, и это вот выражение лица. – Дурака выключайте, мы не враги вам!

– Я послушник Ново-Иерусалимского монастыря, – тяжело выговорил бородатый, – и по указанию настоятеля присматриваю за старой мельницей. О чем вы говорите? Что вам нужно?

– Да ладно! – не выдержал Мишка. – Рукав задерите! И я вам скажу, что мне нужно!

Послушник быстро глянул на Дашку, поднял сначала левую руку и сдвинул рукав до локтя, потом так же продемонстрировал правую.

Мишка с недоумением смотрел на его руки. Лицо было жалким.

– Итак? – бородатый опустил рукава, и ладони тут же исчезли в складках рясы. – Слушаю. И времени мало у вас, я ухожу скоро. Избу запру. Говорите, что вам надо.

Мишка задышал и как-то сразу осел, перестал топорщиться, шмыгнул носом и отвернулся.

– Мы ехали... нам... – он посмотрел под ноги, словно искал там подсказку, как лучше объяснить, – нам время нужно.

– Пять минут у вас есть, – чуть мягче сказал послушник.

– Да я не об этом... – Щербинин не выдержал и сел на крыльцо. – Я не знаю уже...

Крошечная надежда вспыхнула, когда он увидел, как бородатый пытается остановить его рукой, выставленной вперед. Испуганной мышкой скользнула мысль, что, может, если человек защищает источник, то и отведет к нему? Но не было никаких часов у послушника на руке. И надежды не было. Щербинин задрал рукав и глянул на циферблат. Тот по-прежнему был затянут серой пленкой, словно пеплом подернут. Стрелки стояли. Машинально приложил к уху, но не услышал ни звука. Погладил пальцем стекло. Ладно. Он пытался. Есть же еще где-то источники, надо вспомнить только.

Мишка встал, хмуро буркнул «извините» и пошел прочь, к тропе, по которой они пришли. На мельницу он не смотрел.

– Погодите, – подскочила Даша. – Эй, ну вы чего?

Она кинулась было за Мишкой, но вернулась, взлетела по ступенькам, бросилась к бородатому.

– Вы ведь Иванов, да? – крикнула она. – Нам сказали, что вы поможете! У него дед умирает, надо часы зарядить, вы чего? Вам времени жалко, что ли? Так оно же не ваше, время-то! И нам не много надо! Зачем вы так? Мы же не враги вам, мы так пробивались, он вон черных этих разнес в одиночку, так сюда рвался! Умирает же человек! Как вы можете?

Она чувствовала, что слезы уже не удерживаются и катятся по щекам. Хотела ударить этого бородатого послушника руками, сразу двумя, взмахнула и...

Он как-то ловко перехватил ее руки, крутанулся сам и ее крутанул, и оказалась она к нему спиной с вывернутыми руками.

– Тише, девочка, – проговорил послушник, чуть запыхавшись. – Кто умирает? Кто сказал, что я помогу? И кто твой друг вообще?

– Ми-и-и-и-и-и-иш! – закричала Даша.

Но он уже бежал назад, к ним, как в кино, замедленно и эффектно, и так это было классно, с таким лицом он спешил ей на помощь, что у нее потеплело в груди, и Даша даже успела почувствовать жар на щеках, когда он прыгнул.

✦ ✦ ✦

Мишка прикладывал к глазу вату, смоченную в странно пахнущем растворе. Глаз пульсировал, отдавал болью в висок и, судя по ощущениям, опухал, несмотря на примочку. Рука тоже болела, но это понятно. Это потому, что бить кулаком по зубам оказалось неожиданно больно.

«Новый день, новый опыт, день через ночь, опыт через боль», – напомнил сам себе полузабытую цитату, почерпнутую неизвестно откуда. Мишке нравилось, когда мир совпадал с представлениями о нем. Это как заранее поглядеть карты, запомнить их, а потом вспоминать уже на местности: как удачно и главное, там, где и написано, находятся дома, деревья, дороги и повороты. Отец твердил, что книжки далеки от жизни, читай, но не забывайся. Мама отца не поддерживала. Именно она подсунула ему в свое время Джека Лондона, Вельскопф-Генрих и Сетона Томпсона из дедовской библиотеки, а потом уже и сам дед взялся за его воспитание чтением. И не то чтобы Мишка прямо тонул в книгах, нет, но были и такие, которые он читал по ночам, потому что днем не успевал. Разброс был дикий: рассказы о войне Кассиля, Звягинцев, Сильмариллион, – это уже после «Властелина колец», который показался нудноватым, – исторические романы, юморной и философский Шекли, непривычный Киплинг. Не все сразу, и не запоями он читал, но все ложилось словно на какие-то нужные полки. Запомнившиеся фразы долго бродили и повторялись в голове. Цитаты, в которые не верил, выскакивали из памяти ровно тогда, когда ситуация соответствовала. Это было удивительно. Вот как сейчас, когда он сидит перед крошечной печкой, которая не греет уже почти и полна сгоревших углей. Угли переливаются оранжево-красным, их видно через откинутую дверцу печки, а он опять макает вату в кружку, выжимает и прикладывает к глазу. Опыт через боль. Что, усваивается легче?

Он ободрал подсохшие болячки на костяшках, и пальцы заныли снова. Ну и правильно, пусть болят. Опыт лучше впитается.

После того, как они с послушником подрались (хотя какая там драка, одно название – только и успел, что по морде зарядить и коленом в живот, и тут же сам выхватил в глаз и был низвергнут на ледяной пол в унизительной позе, носом вбок и с вывернутой до дикой боли в плече рукой), – так вот, сразу после драки Дашка, конечно, наорала на них. И бородатому досталось нормально, кстати, потому что он же выпустил Дашку, когда они сцепились. А она столбом не стояла: схватила полено из стопки тут же на крыльце, да и приложила его от души и от сердца прямо по башке. Кхе-кхе, так тебе и надо, тоже мне, защитник нашелся! И Мишка опять чуть не засмеялся, когда представил, как они оба валяются на крыльце, еле шевелясь, словно мореные тараканы.

Потом, понятно, пришлось разговаривать, объяснять, рассказывать про деда Прохора, про то, зачем приехали. Страшно не было. Мишка видел, что бородатый (послушник Серафим – вот умора, Серафим Иванов, глупее такого сочетания ничего не придумать!) не верит ни единому слову, сидит напряженный и отмалчивается. Как объяснить лучше и доходчивее, Мишка не знал. Показал часы. Объяснял про зарядку, снова спрашивал. Что изменилось? Был же источник, раз столько лет часы заряжал, куда делся?

Серафим молчал, облизывая разбитые губы. Видно было: он что-то знает, – Мишка чувствовал этот тонкий, еле слышный шепот надежды в его молчании. Словно где-то на краю слышимости звучало то ли радио, то ли музыка, и, поскольку он башкой и ухом этим приложился об крыльцо пять минут назад, то и непонятно было, на самом деле что-то слышалось или звенело просто.

А потом бородатый Серафим внезапно встал и пошел одеваться. То ли устал слушать, то ли принял решение. Вернулся, еще раз посмотрел на Мишку, на Дашку рядом.

– Я в монастырь, все узнаю. Сидите тут. Грейтесь. Дом не спалите.

И ушел тихо, даже дверью не хлопнул. Мишка выдохнул: это было уже что-то. У него даже дыхание зашлось в груди, запружинило, захолодило, аж пальцы задрожали.

Дашка смотрела на него с удивлением.

– Думаешь, знает что-то?

Щербинин кивнул – говорить он не мог, зубы стучали от волнения. Покивал еще, засопел.

Она подсела ближе.

– Все хорошо, слышишь?

Он снова кивнул. Ничего не было хорошо, но он был рад, что она рядом. И что говорит эти слова.

Потом Дашка мазала ему руки йодом, лечила, выходило это у нее неловко и недолго. Было бы классно, если бы подольше. Он краснел, чувствуя, как она трогает его своими прохладными пальцами. Потом просто сидели у печки. Говорить не получалось. Мишка снова макнул темный, как черносливина, комок ваты в чашку с примочкой и приложил к глазу. Фингал будет. Нормальный такой бланш. Деду бы это понравилось: он называл синяки боевой раскраской деятельного мужчины и запрещал лечить. Они краснели, синели, желтели и проходили сами. Мать считала это старческой придурью и говорила, что мужчин мужчинами делают не синяки, а женщины. Это было не очень понятно тогда, но сейчас-то другое дело. И даже противоречия нет: и женщина рядом была, и синяк в наличии. Дашка и в самом деле сидела сзади, прислонясь спиной к его спине, и еле слышно сопела, иногда вздыхала. Тогда он чувствовал ее рядом. Ее невесомая спина еле ощущалась через куртку.

Кажется, он задремал, а когда проснулся, увидел перед собой бородатого Серафима. Тот сидел на корточках, подобрав рясу, и внимательно разглядывал Мишку. Дашки за спиной не было, Щербинин вздрогнул и заозирался. Бородатый поймал его за плечо, показал молчать.

– Спит, – еле слышно проговорил он, – пойдем во двор.

После сна слегка потряхивало. А на крыльце свистел ветер, и Мишка сразу замерз.

– Что с лицом? – спросил бородатый. – У тебя будто одно поверх другого. Кто ты?

– Черт... – ошарашенно пробормотал Мишка и увидел, как послушник быстро перекрестился. – Нет-нет, это не я, это они со мной сделали. Я не знаю, как... Я домой пришел, а меня даже мать не узнала, я не знаю, как это называется. Часовщик сказал...

Тут он прикусил язык – лишнего ляпнул, и это было плохо.

– В общем, мне объяснили, что это как маска поверх меня. Чтобы никто не узнавал.

– А она как узнала? – Серафим мотнул головой в сторону двери.

– Она... она верит мне.

Прозвучало по-идиотски.

– Я не верю, – сказал Серафим нехотя, – и выглядит ужасно. Но тебе верят другие люди, и моя вера тебе без надобности. Бери лопату и пошли.

«Куда?» – хотел спросить Мишка, и в голове мелькнула мысль, что в вестернах, перед тем, как застрелить кого-то, заставляют самому рыть себе могилу. Но бородатый Серафим уже шел к мельнице, неловко переступая в глубоком снегу, и у него в руках была лопата – штыковая, вспомнил Мишка название, не для снега совсем. Оглядел крыльцо и увидел большую лопату для снега, широкую, как в детстве, у дворника их детского сада. Карим плохо говорил по-русски, все время получал нагоняи от воспитательниц, но с удовольствием катал мальчишек на своей широкой деревянной лопате, по двое за раз. Разбегался и летел. Через широкий двор, по дорожке, до веранды, потом налево и до елок; и они летели, орали, и это было так здорово, лучше любой горки, потому что быстро и еще потому, что в повороте кто-то непременно срывался и укатывался в сугроб.

– Ну, чего встал? – прилетело из темноты. Мишка схватил лопату и побежал следом. Быстро выбился из сил и пошел медленнее. Глубокий снег ближе к мельнице был еще глубже. Он попробовал идти по следам Серафима, но и это оказалось непросто. Мельница уходила темным остовом в ночное небо, неожиданно большая вблизи. Сужающийся кверху корпус и невысокий дом внизу. Сначала казалось, что это пристройка, но, подходя ближе, Мишка увидел, что башня сруба выходит прямо из крыши, прорастает сквозь нее. Снега намело прилично, не войти. В некоторых местах почти под крышу. Серафим уже стоял, закопанный по пояс, раскидывал вокруг себя комья слежавшегося снега, рубил лопатой и продвигался все ближе к двери.

– За мной, – скомандовал он и снова замахал лопатой.

«Ну отлично, – подумал Мишка, – опять общественно полезный труд на свежем воздухе. Ну хотя бы не так холодно». Они пробивались медленно, но верно. Бородатый послушник прорубал пару шагов вперед, Мишка сзади раскидывал по сторонам. Так они вгрызались в снег почти полчаса и добрались до двери, ведущей внутрь этого деревянного дома в основании мельницы. Мишка быстро вспотел и еще быстрее устал. Жаловаться было глупо: именно ради него сейчас они и корячились. Руки налились тяжестью и заболели. Он стал копать медленнее и уже не отшвыривал снег, а просто отваливал на пару шагов. Серафим лязгнул замком, дернул за пробой, но дверь не шелохнулась.

– Надо целиком отчищать, примерзла, – коротко бросил он, сунул замок дужкой обратно в скобу и взялся за лопату. Вот кого не брала усталость. Мишка уже даже не пытался угнаться и убрать то, что быстро накидывал послушник. «Какого лешего копаем? – думал он машинально. – Что там, кран с временем, что ли? Или они источник запечатали семью церковными печатями? А вообще прикольно, если так. Не «Код да Винчи» конечно, но вполне. Там внутри, наверное, подземный ход или шахта, поэтому источник часы и не видят, глубоко слишком. Интересно, а кто в монастыре вдруг решил, что можно его к источнику пустить? Снаружи расковырять дело непростое, а там-то внутри, небось, и вовсе каменными плитами заложено».

Он окончательно задохнулся и встал, опираясь на лопату. Руки не хотели копать и вообще шевелиться. Плечи и спину ломило, он зачерпнул снега и сунул в рот. «Слабые мы, – подумал он, пытаясь прожевать тающие комки, – ничего не можем. Немного лопатой помахал и все, сдох. И это притом, что я не считаю себя слабаком. А этот вообще как робот».

Серафим, такое ощущение, даже ни разу не сбавил темп. Рубил, откидывал снег, снова срезал и снова откидывал. Работал как машина, только пар шел от него, и лопата мелькала. Ветер стал сильнее, посвистывал в щелястой крыше и студил горящее лицо. Сносил обратно снег, который они раскидали, прокапываясь к двери, словно был недоволен устроенным беспорядком.

Наконец послушник отставил лопату и дернул воротину. Она с хрустом отъехала на полметра и застряла.

– Хорош. Айда, – негромко сказал он и нырнул внутрь. Мишка бросил лопату и сунулся за ним. В сухой, пахнущей пылью и сеном темноте он сразу остановился, чтобы не напороться ни на что и не свалиться ни в какой погреб. Замер, прислушиваясь и принюхиваясь.

– Не вижу ничего, – сообщил он в темноту.

– Терпение – основа добродетели, – пробурчал откуда-то сбоку Серафим. – Прикрой створку и сядь, где стоишь.

Глава 24

И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет

Упало и покатилось ведро, что-то хрустнуло сочно и сухо, и железное горохом просыпалось на доски пола. Чиркнуло раз, высекая искры, другой, и заморгал огонек керосиновой лампы, неохотный и слабый. Послушник стоял над ней и крутил фитиль. В темноте проступили очертания перегородки, непонятных деревянных надстроек и уходящего ввысь столба над помостом. На гвоздях иссохшими вениками висели пучки трав. Запустение и хлам, доски, обломки лавок и столов, старые бочки и половина каменного круга. Если здесь и был кто-то, то очень давно. Мишка сидел на полу и озирался. Надежда на шахту или хотя бы колодец испарилась, но спрашивать он не торопился. Послушник уже лез с керосинкой куда-то наверх, дергал, стучал, что-то передвигал. Потом начал выбивать клинья из зазоров, и они посыпались вниз, один за другим, запрыгали по полу. Ухнула сверху и разлетелась на доски старая бочка, а Серафим был уже в другом месте, что-то поворачивал, снова выбивал, постукивал и скрипел. Потом стук ушел наверх, под самую верхушку вместе со светом лампы, и внизу снова стало темно.

Неужели мельницу запустить хочет? Или она как лифт сработает, закрутится и потащит вглубь земли кабинку? Мишка постучал по доскам. Звук был глухой: или доски толстые, или не было никакой шахты внизу. А жаль. Было бы классно. Он откинулся и лег на пол. Закрыл глаза. «На колено, кадет, – мысленно скомандовал он себе. – Сосредоточься на своих чувствах. Обоняние. Слух. Что ты чувствуешь? Пустоту и тишину. Еще очень хочется, чтобы не было этих последних двух недель. Серьезно? Да, хочется».

Это говорил маленький Мишка, уже немного чужой, слабый, который хотел домой и не хотел ничего решать. Стоял, набычившись, и смотрел исподлобья. «А чего хочу я? – он помедлил и ответил сам себе: – Не знаю. Чуда». И слово это не прозвучало в голове нелепо и странно. Чудо – это то, природу чего не знаешь, оно просто происходит и все. И происходит вовремя. В этом и смысл чуда, верно? А как еще?

Наверху скрипнуло тяжело и громко, и скрип этот, с вибрацией и эхом, рухнул вниз, прокатился по центральному столбу и замер. Серафим уже прыгал по лестнице, спускаясь. Лампа раскачивалась и бросала искаженные переборками и распорками тени на стены.

– Не спать, – сказал он бодро, глядя на Мишку с пристройки, – сейчас все будет. Не боишься?

И махнул сальто прямо через перила. Приземлился так, что доски застонали и пыль, взбитая с пола, повисла, клубясь, в свете лампы. Прыжок был как в кино, понтовый и лихой.

Мишка сел и помотал головой.

– А что будет-то?

– А вот сейчас и узнаем. Видишь вон там жернова в коробе? Ну вон, над ними бункеры для зерна, конусами. Жернова справа и слева в круглых поставах. Иди клади свои часы на левый. Не перепутаешь, там такие выемки по верхней кромке, все думают узор, баловство, а они под часы сделаны. Не под такие, как у тебя, поболе, но подойдет. Лампу возьми.

Мишка поднялся по лестнице, треснулся головой о низкую балку и подошел к круглым... как он сказал? Конусы упирались в низкие круглые кожухи, и при неверном свете керосинки на верхней крышке можно было разглядеть действительно странные узоры. Круглые углубления, и от них, расширяясь, распускаясь спиралями, шли дорожки к другим круглым выемкам, и все это смотрелось причудливой вязью, рисунком... Мишка поднял лампу повыше. Ну да, большая спираль расходилась от центра, зацепляла круглые ложбинки и уже от них отходили новые дорожки, раскручиваясь малыми спиралями.

– Красиво, – сказал Мишка, – что-то напоминает.

Он поставил лампу и стал отстегивать ремешок часов. Наверху скрипнуло и дрожью снова передалось вниз. Посыпалась пыль, заплясала над стеклом.

– Быстрей, парень, – крикнул снизу Серафим, – сейчас начнется.

Мишка так и не понял, что должно начаться. Успел только уложить часы стеклом вверх в одно из углублений, как наверху заскрипело сильнее. Затрещало что-то, застучал по перекрытиям и балкам и покатился по полу сломанный зубец от колеса. Центральный столб дрогнул, и эта дрожь сразу отозвалась в каждой деревянной детали. Дрогнул пол. Скрежет и треск, еще два зуба прилетели сверху. Мельница словно застонала, вибрация волной прокатилась сверху до самого нижнего этажа, и центральный столб медленно начал поворачиваться. Защелкали и затрещали колеса внизу, под полом. В коробе, на котором стояла лампа, лязгнуло и зашуршало, сначала едва слышно, потом громче, а потом и вовсе оглушительно. Звуков становилось все больше, скрипел центральный столб, лязгало и щелкало сверху и снизу. Жернова терли друг друга и добавляли в общий деревянный грохот свою особенную твердую ноту. А еще Мишка услышал, что Серафим кричит что-то ему снизу.

Схватил лампу, бросился назад и снова приложился лбом о поперечную балку. Чуть не выговорил вслух слово, которое хотелось сказать. Голова гудела, и на месте чуть выше лба обещал вырасти рог, в дополнение к фингалу.

Бородатый отобрал у него лампу.

– Можешь здесь остаться, – сказал он громко, наклоняясь к Мишке. – Сейчас холодно, но через час теплее будет.

– Я не понимаю, – прокричал Щербинин в ответ, – зачем мельницу запускать, если здесь источника нет? В чем смысл?

Серафим ухмыльнулся, показал пальцем наверх, на поставы с жерновами, и прикрутил фитиль лампы. Темнота навалилась со всех сторон. Сначала так казалось, пока плавали в глазах оранжевые смазанные запятые. А потом Мишка увидел.

Прямо под конусом зернового бункера, который упирался в постав узким концом, что-то светилось. Не сильно, самую малость, как ночник.

– Мельница генерирует поток, – сказал Серафим в темноте возле уха. – Но не сама по себе, а синхронизируется с источником. Не могу объяснить. Не знаю, как это. Мощность нереальная, особенно когда разойдется как следует. Дед твой далеко жил?

– Через реку, на той стороне...

– Ну вот представь, какой диапазон. Раньше здесь хлеб мололи часто и много. Если часы были здесь недалеко, считай, постоянно заряжались!

Мишка не выдержал и нашарил в темноте перила лестницы, забрался на второй ярус, на ощупь нашел ладонью балку, чтобы не разбить голову окончательно, и поднырнул под нее.

Узор, вырезанный на крышке постава, горел оранжевым светом. Пульсирующие вспышки выбрасывались из-под конуса зернотока и вливались в спиральное плетение, делая его ярче, гнали по нему золотистую рябь. Часы сияли, а над ними, чуть выше, танцевал, закручиваясь, золотой цветок живой энергии.

– Что видишь? – спросил Серафим над ухом, стараясь не сильно кричать. Это было странно: только что, Мишка мог поклясться, он стоял внизу, а вот уже снова рядом.

– А вы не видите? Светится же все, и вот это... – Мишка вдруг понял, что ему просто не хватает слов, чтобы объяснить. – И вон там, блин... это ж... это как фонтан! Красиво же...

– Везунчик, – засмеялся послушник, – ты видишь время таким, какое оно есть! Я не вижу. Это была еще одна проверка, и ты ее прошел. Значит, все правильно. Пойду позову твою...

Он похлопал Мишку по плечу и пошел вниз, выкрутив фитиль на лампе и светя под ноги. Если бы Щербинин оглянулся, он бы увидел, с каким выражением смотрит на него Серафим. Это была даже не надежда и не радость. Так смотрят на того, кого давно ждали и не чаяли уже увидеть. Не верили, что он когда-нибудь придет. Впрочем, если бы Мишка и увидел этот взгляд, то не понял бы его. Сейчас он смотрел на чудо, которое просил. Источник пульсировал все ярче и разбрасывал в стороны волны света, которые расходились и таяли, пронизывали стены мельницы и разлетались дальше.

От грохочущего постава исходило тепло, толчками разгоняя стылый воздух. Пар изо рта уже не шел, и стоялось рядом так хорошо, словно у костра ночью, когда жар плещется в лицо и не отвернуться. Сразу застынут скулы и щеки, и хочется назад, к костру, сунуть взгляд в пламя.

Воздух внутри мельницы нагревался и искрился. Щербинин стоял и смотрел. Не мог вырваться: шум шестеренок, гул центрального столба, скрипы и лязганье жерновов вместе с пульсирующими узорами словно запутали его, замотали крепко. И когда тонкие Дашкины руки обняли его сзади, Мишка едва почувствовал это. Вздрогнул. Она просто прижалась и стояла сзади. Краем глаза он увидел лампу на перилах, и подумал еще: зачем? Света внутри мельницы было столько, хоть мешками уноси. Потом сообразил, что она не видит. Обернулся к ней и по расширившимся зрачкам понял: что-то не так.

Дашка словно хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом.

– Да чего? – воскликнул наконец он.

– Это ты! – то ли прочитал по губам, то ли и правда услышал ее в шуме, заполнившим воздух, и слова эти протолкались к ушам сразу. – Щербинин, дурак, это ты!

Она гладила его по щекам, улыбалась, и Мишка с облегчением понял, что сейчас самое время ее поцеловать. Прижал к себе, ткнулся почти наугад. Это вышло неловко, попал в верхнюю губу, зажмурился от испуга, что все испортил, и почувствовал, что ее губы шевельнулись и ответили. Нежно и осторожно. Задержал дыхание.

Минута все длилась и длилась, и на вкус он был такой, что Дашке не хотелось прерываться. Целоваться он, конечно, не умел, но она-то на что? Она тронула языком его пухлую нижнюю губу, лизнула, и он тут же сообразил, что делать дальше. Голова кружи-и-ила-а-а-а-ась, но так было хорошо. И как она вообще забыла, что целоваться с парнем – это здорово, и дышать рывками, и снова трогать его губы, и этот влажный смешной звук, когда они отлепляются друг от друга на мгновение и снова целуют, будто нет ничего важнее на целом свете, чем не прерываться сейчас.

– А почему так тепло тут?

Они сидели на ступеньках лестницы на второй ярус, просто потому что больше сидеть было негде. Было немножко неловко, хотя Дашка не сомневалась, что вот тут Щербинин не облажался и выбрал самый подходящий момент. Внутри возникло ощущение, которое непросто осознать. Впрочем, сейчас она и не собиралась в этом разбираться. Но это был он, родной, долгожданный Щербинин, с родинкой за ухом, с дурацким выражением лица, которое уже не казалось таким дурацким, со смущенной улыбкой, правда, и с фингалом под левым глазом. В этой эстафете от нового образа к прежнему ей виделся очень понятный смысл. Можно выглядеть как угодно – боль не выбирает, бьет через все иллюзии насквозь. И не боль тоже.

Это она спросила про тепло, но он ничего не ответил. Сидел и глупо улыбался. Пришлось пихнуть плечом.

– А?

– Тепло, говорю, тут. Всю ночь сидеть будешь?

– Я из дома сейчас матрас притащу или одеяло какое. Здесь лягу. Не могу уйти. И не хочу.

Он помедлил. Она ждала.

– Останешься со мной?

Интересно это у него прозвучало. Дашка кивнула. Подтянула ноги повыше, уткнулась в колени подбородком. Быстро он осваивается. Уснуть тут запросто не получится, но, может, чуть позже, когда они привыкнут к грохоту и шуму?

– А долго заряжать? – все-таки спросила она.

– До утра, наверное. Как проснемся. Хотя, я не знаю... тут поток такой, может, и быстрее выйдет. Ой, а ты ж не видишь... пойдем, я покажу! Это такое...

Она смотрела завороженно, как выплескиваются золотыми брызгами раскаленные капли, как пляшет светящийся фонтан, бьет прямо из часов. И если время – истинное время – такое, то, наверное, стоило убиваться, сражаться, идти сюда ради него. Потом отняла его руки от ушей. И все пропало сразу, растворилось мороком, утонуло в темноте. От керосиновой лампы сразу протянулись тени, и словно даже стало холоднее. Но в глазах еще плясали огненные зайчики, и это ощущение внутри, когда уже не пропасть, и не край под ногами, а ты высоко, и все остальное ниже и мельче.

– Я думала, время – это что-то размеренное и одинаковое. Равномерное. Его же не зря с рекой сравнивают, да?

Мишка, который уже расстелил притащенное из домика послушника одеяло и приладил свернутую телогрейку под голову, посмотрел на Дашку туманно.

– Я думал об этом, и каждый раз это жутко непонятно.

Он улегся, заложил руки за голову и вытянулся, закрыв глаза.

– Это как с нейтрино. Ты вот знаешь, что каждую секунду через тебя проходит двести триллионов нейтрино? Что-то подобное даже представить невозможно, потому что – ну а как? И время – это тоже поток, который нельзя померить. Все эти часы, минуты, маятники всякие – от бессилия и желания распилить свою жизнь на понятные и короткие куски. Но это не время, понимаешь? Это нам так проще жить. – Мишка не выдержал, сел по-турецки и уставился на Дашку так, что она даже заерзала. – Я пытался представить, но не получается. Глупый. Сравнить не с чем, воображения не хватает. Дед называет это эффектом Даннинга-Крюгера, объяснял мне как-то, но я ничего не понял и сидел только ерничал. А он разозлился и говорит: «Михель, запомни фразу, потом все поймешь: „Беда этого мира в том, что глупые всегда уверены, а умные полны сомнений“». Я потом посмотрел в интернете, это чья-то цитата. Я сначала решил, это шутка такая, в смысле дурак никогда не поймет, что он дурак, потому что дурак же. А умный без конца сомневается. Оказалось, там глубже. Вот это массовое знание о времени вообще к времени никак не относится. Мы не можем представить себе время таким, какое оно есть. Каждый раз это будет вранье, фантазия, попытка сравнить с чем-то понятным и простым. Это как о звездах рассуждать, тыкая в лужу с их отражением. Про цифровое время еще меньше понятно, чем про истинное. Но это ладно. С одной стороны, это грустно, а с другой – я вот даже не пытаюсь понять, как и с нейтрино. Зато мне хватает того, что они деда чуть не прибили. Из-за часов. Из-за времени своего. А если во имя идеала приходится делать подлости, то цена этому идеалу... – Тут Мишка замолчал, глядя в темноту.

– Это Стругацкие сказали, не я. – Добавил он и насупился, словно обиделся.

Мишка оборвал свои рассуждения и насупился, словно обиделся, что не он придумал такую красивую фразу про идеалы.

– Я поняла, – сказала Даша, – я же ничего не говорю. Но зачем-то они свое время цифровое всюду внедрили, в этом же смысл какой-то должен быть, верно? Чего они хотят?

Она улеглась на одеяло, лицом к Мишке, поджала колени.

– Давай спать, я уже ни-че-го не понимаю, – пробормотала она, закрывая глаза. – Ты же не уйдешь никуда без меня?

– Не уйду, – пробурчал Мишка. – Спокойной... ночи.

Он хотел обнять ее, но она сама подвинулась ближе и уткнулась ему в плечо. Мельница неумолчно грохотала и шумела вокруг них. В этом шуме невозможно было заснуть. Искрящиеся языки от постава уже растеклись на приводные барабаны, а с них на центральное зубчатое колесо. Словно раскаленные шестерни, они вращались, зацепляя друг друга и освещая все вокруг. Золотистые змейки уже взбирались вверх по центральному столбу, и это было красиво, время закручивалось спиралями, и было непонятно, кто кого двигает и заставляет крутиться.

«Вот так оно и выбирается и заполняет пространство, – думал Щербинин. – Сотни мельниц по миру запустить, и потоком этим сметет к чертовой бабушке все это мертвое время. Чего они добиваются? Наделали стражей, забили города этой дрянью, зачем? А тут такая силища, которую не загнать ни в какое подполье. И я вижу ее, блин, это ж круть неимоверная! А почему я ее вижу? Да какая разница? Их я тоже вижу, а значит, не промахнусь. Я вообще не промах», – вспомнил он дедовское выражение.

Мишка лежал, глядя вверх, в наполненную звездами темень под куполом мельницы, и триллионы нейтрино вместе со временем неслись сквозь него в пространстве.

Глава 25

Девушка из Ипанемы

Охранник, преградивший дорогу в парк, был, видимо, отставным военным, раздобревшим на сидячей работе. Никакую дорогу он не преграждал, само собой, стоял он внутри, за воротами, а ворота были заперты. И стоял он, глядя на Часовщика будто бы сверху вниз, с чувством тайного превосходства, написанного прямо на узком лбу чуть повыше бровей. Это было смешно на самом деле. Огромный парк, открытый для посещения круглосуточно уже много лет, вдруг оказался закрыт – и никаких объявлений. Только замок на воротах, и на каждой двери бумажная полоска с печатью и мелким шрифтом о каком-то постановлении чего-то там от такого-то числа.

– А что случилось? – спросил Часовщик, соблюдая легенду, и поэтому тон у него был недовольный, но жалобный, показывающий неспособность к активным действиям.

Охранник, тоже весьма недовольный тем, что его вызвали звонком ко входу, и тем, что он одевался, шел – и все это ради какого-то деда, которому приспичило погулять в парке, все же сдержался.

– Я не знаю, отец. Сказали закрыть, мы закрыли. А зачем, почему – нам знать не положено. Вся информация на официальном сайте.

Он еще пару секунд постоял и пошел назад, дальше за забор, к домику администрации.

Часовщик потоптался на нерасчищенной от снега площадке перед воротами и пошел назад к машине. Машины уже не было на парковке: кто-то забрал арендованный автомобиль, ловко попав во время ожидания. Это расстроило, но не насторожило. С такими машинами он раньше дела не имел, но знал, что это и зачем. Взламывалась система быстро. Потом след взлома отображался как ошибка, а камеры в салоне прекращали вести запись. Неудобство заключалось в том, что машину могли увести из-под носа, даже если ты ее оставил всего на полчаса и в таком месте, откуда ее вообще сложно забрать. Вот сейчас это было совсем не удобно и не вовремя.

Часовщик бодро дошагал до кофейни, вошел в пустой зал и неторопливо присел за столик у окна. Строго говоря, окон здесь не было: прозрачные стены из тонированного стекла гасили яркий снежный день снаружи до мягкой полутьмы. Ну, и кроме того, получалось, что присел он за столик у стены. Он еще поразмышлял над тем, как правильно будет сказать: вижу в окно или в стену, когда к нему подошел официант, и вот он часовщику совсем не понравился. Взгляд у парня был скользящий, быстрый, не останавливающийся ни на чем подолгу. От этого сквозило ощущение, что он тебя и не слушает вовсе, и не с тобой разговаривает, даже если предлагает меню или просто спрашивает, что принести. Улыбка тоже была странной, но старик давно привык, что люди, в общем-то, не особенно рады старикам, даже если делают вид. Заказал большой капучино, дождался, пока парень скроется за стойкой, расстегнул манжету на левом рукаве. Попробовал набрать Николая. Это был, пожалуй, самый приятный человек из тех, у кого имелись часы. Когда-то он отказался бороться против системы и потом остался здесь, у Сокольнического источника. Здоровый крепкий мужик, бизнесмен, бородач и трудяга. Долго мучился, искал слова, извинялся, предлагал посильную помощь, клятвенно обещал, что часы не достанутся врагу. Воспоминание было грустным. Почему-то часовщику казалось, что именно этот человек на что-то способен. Что его крепкое рукопожатие в самую первую их встречу – это залог... теперь он замешкался. Залог чего? Неужели массивные плечи, татуированные бицепсы и русая борода – это гарантия несгибаемой воли, способности на подвиг и такого же крепкого духа? Но у мальчишки-то духа побольше оказалось.

Набрать Николая по мобильнику не составило бы труда, но нужна была защищенная линия, и Часовщик быстро вызвал его по внутренней связи, через коронку самых невзрачных стальных часов, крайних на левом предплечье. Подождал минуту и вызвал снова. Никто не отозвался, хотя, если часы были на хозяине, проигнорировать болезненный укол при вызове было сложно. Они не связывались уже как минимум год, но часовщик всех держал в поле зрения и примерно знал, что с ними и где они. Эти люди были посвящены в тайну и от тайны этой отказались. Но не отказались от всех выгод, которые давали часы. Люди такие люди.

В виске заныло, и он потряс головой. Парень-официант принес кофе в большой тонкостенной кружке. На пенке сверху качнулся незамысловатый рисунок, словно снежинка с лучами-стрелочками, расходящимися к краям. Забавно как. Кофе оказался горячим, хотя последние год-два везде, где он бывал, его делали теплым. А здесь кружка обжигала руки.

Музыка здесь играла такая... «Ипанема герл», да еще и в инструментальной версии Антонио Карлоса Джобима. Это радио у них или что?

Старик задумался, потом, осторожно оглянувшись, попробовал настроиться на еще одного человека. Уж этот должен был не только отозваться, но и как минимум знать, что происходит и почему парк вздумали закрыть.

Зуммер пищал, стрелка билась, дергая частоту, как колокольчик на двери, часто и резко, но никто не отвечал. Нет, неправильно, что-то не так. Такого не было вообще никогда. «Девушка из Ипанемы» закончилась, зашипела кофе-машина. Здесь, внутри, тепло и приглушенный свет действовали расслабляюще, а расслабляться Часовщик не любил. Еще и голова заболела, но пока не сильно, так, на грани чувствительности. Старик смотрел на висящую низко над столом красивую лампу с огненной спиралью в колбе и не знал, что делать. Это чувство застало его врасплох. Если связи нет, надо уходить, это же ясно. За стенами-окнами день нахмурился, и в кафе еще больше потемнело. Ярче загорелись теплые лампы внутри. Ладно, надо выпить кофе и менять схему. Старик протянул руку к кружке и наконец понял, что не так. Пар от кофе шел в обратную сторону. Сверху вниз, затягивался в кружку.

Паника ударила под дых буквально на секунду. Испариной высеклась на лбу. Они мотали время назад, а значит, готовили удар, чтобы не оставить ему шанса уйти. Он быстро перебрал в уме варианты. По-прежнему не делая резких движений, отхлебнул горячий кофе, крякнул одобрительно. Глянул на часы на правой руке. Ткнул шпенек на вторых от кисти, золоченых, самоварных, как он называл этот хроногенератор с обраткой. Отхлебнул кофе еще, шумно выдохнув. Так, не переиграть бы. Не спеша, лениво встал и с кружкой в руке сделал шаг к окну. Время они закручивали очень аккуратно, тонко, если бы не пар, то и не заметить – вот же заразы. Боятся. Официант, горячий капучино, закрытый парк, молчащие частоты. Все сложилось одной четкой снежинкой, которой уже не было на пенке в кружке. Наслоение наверняка тонкой пленкой сейчас обтекает его, окружает со всех сторон. И не проверить. Так. Они видят его в волновом спектре. В наслоении он по-прежнему мутное пустое место. «Огуречик, огуречик, не ходи на тот конечик. Я тут набросал рисунок большой медведицы, это не звезды, это тучи, которые закрывают звезды. Получается тучное созвездие. В запасе всего три с половиной минуты».

Часовщик тронул безель^[33] на третьих от кисти часах сначала на левой руке, потом, словно невзначай, на правой. Выскочить из хронопотока, который крутят назад, он еще не пробовал. Хотя интересно... Дергать наслоение смысла нет, его наверняка ведут. Значит, зеркальный боковой с удвоением. Он уже даже говорил с собой мысленно, продиктовывая действия быстро, закрепляя цепочки. Рефлексы не дураки, потом вспомнят быстрее. Отставил кружку на столик, мельком пожалев: кофе был что надо. Такое редко случается.

Взмахнул рукой, очерчивая круг, присел, чтобы получился овал до пола, и толкнул воздух перед собой. Овальное зеркало сверкнуло, молниеносно отразив реальность, и часовщик прыгнул в образовавшийся проход. Навскидку это оказалась людная улица в сотне метров от кафе, но выбирать уже не было возможности. Вывалился из стены прямо на асфальт, вскочил и бросился обратно, в закрывающуюся зеркальную дверь. Теперь там должен был оказаться закрытый двор через проспект. Сердце екнуло тревожно, и он вышагнул в знакомое кофейное тепло под медленный танцующий ритм подходящей к концу «Девушки из Ипанемы». От неожиданности он даже замер на месте. Они закрыли боковые проходы. Закольцевали, куда бы он ни выскочил. Сердце запрыгало, испарина выступила на лбу. Часовщик быстро подавил панику. Умно. Закольцовка плотная, с разгона не пробиться. Значит, что? Тройной?

Он повел глазами. Взял со стола кружку, отхлебнул капучино. Прикрыл на секунду глаза. Ты старый уже, куда тебе тройной прыжок? Ты делал его восемь лет назад, и чем это кончилось?

Хрустнуло большое затемненное стекло стены. Трещина молнией метнулась вниз. Воздух стал как желе, оставалось секунды полторы. Из-за стойки уже прыгал парень-официант, скалясь, словно в припадке смеха. Что-то держал в руках. Часовщик с хрустом рванул безели на параллельных хронометрах и спиной, как пловец с вышки, прыгнул в размыкающуюся плоть реальности.

Наверное, так трансгрессировали волшебники в Гарри Поттере. Роулинг явно знала больше, чем написала в книжках. Разрыв реальности в прыжке всегда был самой опасной штукой, просто из-за того, что можно было остаться без руки или ноги, если неточно прыгнуть.

Кружка еще висела в воздухе, медленно теряя равновесие и заваливаясь набок. И официант еще бежал, залипая, увязая в студенистом воздухе, как муха в смоле. Стекло-стена медленно расцветала узорами трескающегося стекла. Но не было уже никого в кофейне.

В ста метрах левее, прямо посреди большого газона, фонтаном рванул в небо снег вместе с землей, точка приземления первого прыжка, и сразу второй, еще дальше, уже возле шоссе. И только в этот момент кружка с кофе, который почти выплеснулся, наконец, поймала силу притяжения земли. Кувыркнувшись, она грянулась о каменный пол кофейни, разлетаясь на танцующие осколки, тягучие брызги и клочья пара над полом.

Третьего прыжка у Часовщика не вышло. Все-таки возраст дал о себе знать – замедлил, испортил такой хороший бросок. Эх. Смазанные огни в темноте, удар в грудь, вышибающий дыхание, и жуткая ошпаривающая боль – все это мелькнуло и пропало в звенящем зуммере клапана обратного времени. Зааг-зааг-зааг – пробился в уши откручиваемый к началу звук. Задержка была всего три с половиной минуты, ерунда, если вдуматься. Три с половиной минуты к началу. Когда можно переиграть ситуацию, попробовать другой вариант. Страховка, парашют, который опять спас.

Часовщик рухнул прямо на стул в кофейне тремя с половиной минутами раньше, вздрогнул и задышал. Рухнул – так ему показалось. На самом деле он все еще сидел здесь, кофе дымился перед ним и «Девушка из Ипанемы» доигрывала по радио последние такты.

Так, прыгать не вариант. Скорее всего, второй раз они собьют его раньше, значит, нужен другой план. Зашипела кофе-машина. А если не выходить из интервала? Сколько можно там продержаться?

Захолодело в груди. Он никогда не задерживался в зазоре между наслоением и живым потоком: быстро проходил короткий коридор и выходил где-то поблизости. Так часы были настроены. Пять-десять секунд жуткого на самом деле состояния, когда ты не понимаешь, где ты и что ты, серая реальность, прослойка. Пока проходишь сквозь нее, остается только одно желание – выскочить побыстрее. А если не выскакивать? Сколько выдержит башка, чтобы не разорваться от страха и потери ориентиров? И как глубоко по временной шкале можно уйти, чтобы и на расстояние ее наложить?

Для экспериментов был ужасно неподходящий момент. Руки тряслись, когда он на вторых часах выкрутил кольцо коронки до цифры 8, которая на самом деле обозначала бесконечность. Получается, он сам снял себе ограничение по времени нахождения там. Как это называется у дайверов? Блэкаут?^[34] Он непременно наступит, если не вынырнуть через... сколько там осталось от трех с половиной минут?

Треснуло стекло-стена. Часовщик скрестил руки с часами и провалился сквозь стол в никуда. Кружка с кофе дернулась, капучино лениво выплеснулся на салфетку белым пенистым языком.

Глава 26

Время назад

Даша проснулась от того, что наступила тишина. Еще потрескивали остановившиеся валы и колеса, мельница дышала шорохами и скрипами, от поставов шел волнами жар. В темноте лежалось хорошо. Она почувствовала Мишкину руку рядом со своей, тронула ее. Щербинин спал крепко и даже не пошевелился, когда она легонько сжала его пальцы. Воспоминание, теплое и щекотное, сбило дыхание. И тут внизу недвусмысленно скрипнул пол, и кто-то сделал несколько шагов по лестнице. Даша поднялась тревожно и разглядела силуэт Серафима.

– Поговорить надо, – тихо сказал он и мотнул головой в сторону ворот.

На улице мгновенно выстудило холодным ветром, так что со сна застучали зубы... Кутаясь в незастегнутый пуховик, Даша прикрыла створку ворот, добежала до домика послушника, взлетела на крыльцо и толкнула дверь. Внутри было не то чтобы тепло, но и не холодно, пахло сухой травой и еловыми ветками. Серафим сидел возле печки и смотрел на огонь в приоткрытую дверцу. Двинул головой, словно чуть кивнул, и Даша увидела чашку с дымящимся чаем на кривой низкой табуретке. Руки дрожали, когда она обхватила горяченную чашку и уселась, придвинув табуретку ближе к печке.

– Что-то не так? – спросила она наконец.

– Есть проблема, – сказал послушник. – Часы зарядили, но он, скорее всего, не тот, кого мы ждали.

– Да в смысле?

Серафим медленно повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Ты серьезно веришь, что он способен на что-то? Он спасает деда и себя, да. Тебя защищает – ну, по крайней мере, он так думает, – но дальше-то что?

– Он способен, – сказала Даша и отхлебнула чай. Был он несладкий и такой горячий, что она обожгла язык, сморщилась и разозлилась. – Все от него что-то хотят, все знают лучше, что надо. А он один не знает и просто делает, как может.

Серафим покивал и снова уставился на огонь.

– Это так смешно звучит, – сказал он. – Я еще маленький был, когда меня заставили это выучить. «И приидет тот, кто взвесит и изменит. И будет мал в летах и слаб, но крепок духом. И одесную демон с ним, и нежить ошую. Ни светел, ни темен, ибо не ведает сил своих». И знаешь, двадцать лет я прожил, даже не думая, что однажды вы придете сюда. А вчера ведь почти поверил. Не ему, – другому человеку, который разрешил мельницу запустить. Знаешь, почему разрешил?

Вопрос ответа не требовал. Дашка промолчала.

– Потому что кто мы такие – вставать на пути судьбы? Может, это и он, а может, и нет. Я думаю, что нет, но вдруг? Поэтому ты очень важна.

Дашка чуть не подавилась чаем.

– Сегодня вы уедете. Как дальше сложится, я не знаю. Но ты будешь рядом какое-то время, постарайся ему помочь. Он же не просто так пришел к тебе, когда некуда было пойти, ты же понимаешь?

Дашка понимала. Нет, на самом деле не понимала и спрашивала себя много раз: почему он пришел к ней? И не хотела признаваться. Под ногами снова дышала пропасть, близко. И Щербинин стоял на краю тоже, рядом с ней.

– Он сейчас солдатик, обиженный и хрупкий. Деда спасет, а что дальше делать не знает, в себя не верит. Он смотреть на тебя будет и слушать тебя. Не светел и не темен, понимаешь? Не дай ему упасть, пока вы рядом.

Серафим смотрел внимательно, словно ожидал, что она немедленно изменится к лучшему и все поймет.

– Очень много слов, – сказала Даша, поморщившись, – и он совсем не солдатик. Он сильный, зря вы так. Просто взвалил на себя слишком много.

– Ничего он на себя не взвалил, – неожиданно жестко и даже сердито сказал послушник, – и не сделал еще ничего. Видеть свет мало, за него надо стоять.

Дашка вздохнула и поставила чашку на пол.

– Все от него чего-то хотят. И никто не спрашивает, чего хочет он. Вот и вы... Он не спаситель вам, просто человек в беде. И я с ним, потому что... – Даша осеклась, но упрямо продолжила через паузу, – потому что могу помочь. Только я не понимаю, о чем вы? Про каких демонов речь?

Серафим встрепенулся и прислушался, словно что-то далекое и непонятное поймал краем слуха. Глаза сощурились, и на лице на секунду проступила тревога. Впрочем, его черты тут же смягчились.

– Я не знаю. Это всего лишь старое пророчество. Но он пришел за светом и свет получил. Последи за ним. Укрепи его. Просто будь рядом. Это непросто, поэтому мы с тобой говорим без него. Не надо ему знать.

– О чем?

– Каждый путь свой сам проходит, – непонятно ответил послушник. – Налить еще чаю? Парень твой проснется скоро, а тебе там сообщений куча пришла, чуть телефон не лопнул. Посыпались, как я мельницу остановил. Иди читай.

Попрощались они странно. Словно и не было накануне ничего такого: ни отчаянья, ни драки, ни мельницы, ни всех этих озарений и спасений. Когда Михаил проснулся, в мельнице было тихо и уже довольно холодно. Ощупал тулуп, накинутый сверху, тут же пошарил рукой справа. Дашки не было. Вот тогда он и проснулся окончательно, сел и поежился. Гулкая тишина висела вокруг, ни скрипа, ни шороха. Иногда на краю слышимости ветер задувал в какую-то щель, и тогда было слышно его унылое пение. Часы лежали рядом на одеяле. Дотрагиваться до них почему-то было страшно, особенно после того, что произошло ночью.

Мишка усмехнулся – так двусмысленно прозвучало в голове про прошлую ночь. Взял легкий и холодный механизм в ладонь, дважды повернул барашек завода и выдохнул. Затикало-зацокало тонко, легко и ясно, разгоняя тишину по углам. Щелкнула, утапливаясь в корпус, коронка, и светящаяся четвертая стрелка пробежалась по циферблату, оставляя шлейф мягкого зеленого свечения. Видимо, часы были заряжены настолько сильно и плотно, что продолжали едва заметно светиться, помаргивая, когда секундная проходила через 12. Или только он это видел?

Тут Мишка почувствовал, что начинает замерзать. Нашарил свою куртку, и это была уже его куртка, а не то недоразумение, которое он таскал на себе все эти дни. Горячая волна радости захлестнула его. Это я! Это снова я! Он потрогал лицо, уши, волосы, посмотрел на свои руки. Все было прежним, таким, как он привык видеть, чувствовать, ощущать. Бесполезные слова крутились в голове, но они ничего не значили. Надо глянуть на себя – есть же у этого Серафима зеркало в доме? Это же я, понятно вам? Я, меня не сотрешь, я это я. Он все повторял это, спускаясь и застегивая ремешок часов на руке. Внизу он замешкался, огляделся. Мельница поработала на славу, но выглядела сейчас снова запущенно и уныло. Может, и лучше, если так. Он понял, что разобраться еще предстоит со многим. С источниками в городе, с монастырем, где явно знают больше, но прежде всего нужно к деду.

Он распахнул воротину и зажмурился после темноты. Дашка с Серафимом сидели на крыльце и о чем-то тихо говорили. Мишка помахал им, чувствуя неловкость и даже будто бы ревность, что мать драконов сидит и треплется с этим, будто сто лет его знает, а с Мишкой он вчера и десяти слов не сказал. «Тоже мне, хранитель источника», – недовольно подумал он.

Подошел, не зная, что сказать и как себя вести. Выглядел он соответственно, потому что они оба засмеялись.

– Чай будешь? – спросил послушник. – Еды нет, а чаю целый ящик. Пойдем, налью.

– Да нам надо... – начал было Мишка и повернулся к Даше. – Слушай, надо в больницу позвонить. А я не помню... у них там...

– Я звонила уже. – Торгаева встала с крыльца и подошла, стала вдруг серьезной, взяла его за куртку крепко. – У нас есть время. Ты, пожалуйста, не переживай, ладно?

И он хотел ответить «ладно», но было как-то неудобно, и он просто прижал ее к себе и погладил по волосам.

Они пили чай, и он был почти как у деда, травяной, тающий смесью вкусов, душистый и сладкий. И не хотелось возмущаться сахаром, который сыпанул Серафим не жалея, потому что все было к месту: и чай, и дымная печка, и горячая щербатая чашка в руках, и Дашкин хитрый взгляд, который нет-нет да и скользил по его лицу, словно она проверяла, не обратился ли снова Щербинин невесть кем, или вспоминала о том, как гладила его щеки, трогала кончиками пальцев и тихо радовалась.

А потом было это странное прощанье. Мишке хотелось много сказать этому бородатому, выразить как-то, что он чувствует, но не было слов. И тот словно понял это, подошел и просто протянул руку. А когда Михаил пожал его ладонь, неожиданно крепко стиснул, придвинулся ближе, почти к уху, и проговорил с нажимом:

– Ты же понимаешь, что болтать об этом не надо? И что никто не будет здесь ждать, чтобы еще раз вскрыть источник по первому твоему желанию? Береги время свое (он положил руку на рукав, под которым были часы) и, пуще того, береги время чужое. Никогда не знаешь, что тебя спасет, когда других спасать будешь.

– Ты ж не веришь в меня, – скривил губы Мишка.

– А тебе моя вера без надобности, – уже почти весело сказал Серафим и хлопнул его по плечу. – Тебе своя вера нужна. Поищи на досуге свое имя в интернете, много интересного узнаешь. Ну, бывай. Было интересно на тебя глянуть.

Серафим махнул им рукой и пошел в дом. Что это были за намеки и загадки, Мишка так и не понял. Стоял и смотрел вслед, хотя все должно было быть наоборот. И от этого было досадно и самую малость неприятно. Это он должен уходить и чувствовать спиной взгляд, и вот это вот «удачи» и «береги себя», а теперь что?

Он повернулся и пошел к дороге, где уже ждала Дашка. Осталось внутри недосказанное, непонятное – такое Щербинин не любил и потом долго шел молча и крутил в голове, так что даже Торгаева не выдержала и спросила: что стряслось? Он не ответил. Ничего не стряслось, просто сложилось глупо, не так, как хотелось. И выглядеть должно было не так: он уже себе придумал почти пафосное прощание с напутствиями и рукопожатиями, а получилось ужаснее некуда. Он недовольно сопел еще минут двадцать, пока шли к поселку по заваленной снегом и еле угадывающейся колее.

Деда Прохора дома не оказалось – напрасно они стучали в дверь и минут десять слонялись под окнами. Так и потопали на станцию, оба слегка расстроенные. Дашка жутко, до злости, хотела есть и купила в ларьке у платформы сразу десяток пирожков с ливером. Они молча и ожесточенно, глядя друг на друга, поглощали эти пирожки, пока их не пробрало хохотом. В итоге Мишка закашлялся и кашлял до тех пор, пока не приехала электричка. Вместе с местными, которых на Новоиерусалимской платформе скопилось прилично, человек тридцать, Михаил с Дашей ввалились в вагон. Лицо покалывало с мороза, но холодно не было. Да и думал Щербинин совсем о другом. Непонятно было, как вести себя с матерью драконов, и как часами помочь деду, и что ждало его впереди. Усложнилась и разветвилась четкая картинка. Мишка сидел, привалившись к окну, слушал Дашкино довольное щебетание сразу про все: про Серафима, про мельницу, про то, как ей было страшно, а потом интересно, но видел совсем другое. Он видел сейчас сразу несколько вариантов развития событий; видел, что ему можно сделать, чего делать не стоит, что нужно в первую очередь, во вторую; видел в окно удивительный и непривычный Новоиерусалимский монастырь. Михаил словно поднялся выше привычного горизонта и стал видеть картину своего мира шире и дальше. Это было непривычно и странно. И немного страшно, как перед пропастью, когда понимаешь, что от бездны тебя отделяет всего пара шагов. «Как странно, – думал он, – столько всего за какую-то неделю. За всю жизнь такого не было, и вдруг понеслось куда-то все быстрее и быстрее. Не успеваешь понять одно, другое, как третье уже на голову падает. Неужели взрослые в этом потоке постоянно живут? Вот ужас-то».

– ...а глаза у него голубые, ты заметил? – пробился снаружи Дашкин голос. Пришлось свернуть развернутые в голове тактические карты и сделать серьезное лицо.

– У кого?

– Да ну блин, ты меня слушаешь вообще?

– Извини, – сказал Мишка и взял Дашкину ладонь в свою. – Вполуха слушаю. Монах понравился?

– А он молодой, кстати, – сказала Дашка странным тоном, но ладонь не отняла, – с бородой старше выглядит, а сам ведь пацан-пацаном. Жалко, что их, как шаолиньских монахов, единоборствам не учат, вот было бы круто.

– Он, кстати, прыгает ой-ей, – проворчал Щербинин. – И потом, если бы их учили кунг-фу, он бы мне накидал. Так что не надо тут. Глаза у него голубые, понимаешь ли...

Дашка засмеялась и принялась объяснять, что голубые глаза у парней вообще редкость, и она, например, никого с голубыми глазами не встречала раньше.

Так они и сидели, тихо разговаривая о пустяках. Он держал ее за руку, и ему было хорошо, спокойно, и мир не дрожал, не расслаивался на множество вселенных. Он был простой и понятный. И можно было хотя бы ненадолго забыть о дурацком и сложном взрослом мире впереди.

С вокзала и до самой больницы Мишка приглядывался к людям, машинам, городу вокруг. Пытался понять, что на самом деле он может. Искал непривычное, опасное, непонятное. Стражей видел несколько раз: на вокзале, в транспорте и просто на улице. Но сейчас они не давили и не пугали так, как раньше. Может, потому, что не видели его. Сейчас это были просто странно торчащие над толпой черные костлявые балахоны, медленно поворачивающиеся или ползущие вдоль дороги. Люди не видели их и шли мимо, автобусы проносились вплотную, и среди всей привычной зимней новогодней суеты черные манекены казались одинокими и брошенными. Один проплыл совсем близко, едва не задев своим лоскутным плащом, но даже не повернулся. В темноте капюшона поблескивало что-то металлическое, но на лицо это не походило. И страха не было рядом с ними. Жалкими они были. Брошенными на чужой планете пришельцами, без своих кораблей, без цели и смысла. Он вспомнил, как чуть не обделался от страха на платформе, и в очередной раз поразился, как быстро изменилось все в целом, и его отношение к этим автоматам в частности.

Вот же работа у них, прямо как у ВАЛЛ-И, робота-мусорщика из мультика: таскайся по городу и уничтожай артефакты. Стоп, а как же они... И тут он даже дышать перестал: важная мысль путалась и извивалась, не давая себя развернуть. Стоп еще раз. Если часы работают и настроены, то хозяина не видно. И часов тоже они не засекут. Кого же они ищут тогда целыми днями?

Он почувствовал что-то, что не давало ему покоя, не складывалось с самого начала. Главный эффект часов, хорошо заряженных и настроенных, был в полном выключении из «цифрового времени». Это объяснял часовщик, и он явно знал, о чем говорил. Как самолет, который летит низко, выпадает из поля зрения радаров. Совсем. Это значит, что стражи, бродящие по улицам, явно не часы ищут и не уничтожают артефакты, как налил ему в уши этот Евгений в самую первую встречу. Мишку бросило в жар от того, как близко он оказался к очередной загадке. Или разгадке?

Он поднял запястье к уху и с удовольствием послушал тиканье. Немного успокоился. Поймал Дашкин взгляд и подмигнул. Сейчас его самого потряхивало, но он не хотел, чтобы Торгаева это чувствовала. Он вдруг опять засомневался сразу во всем, и это было неприятно. В том, что часы помогут спасти деда; в том, что не тронут Дашку, когда им все-таки придется расстаться; в том, что вообще получится организовать какое-то сопротивление. Он пока никак толком не представлял, что делать дальше, и эта неуверенность раскачивала его спокойствие. Расшатывала. Автобус затормозил, уворачиваясь от наглого такси, и пришлось хвататься за поручень. Дашка уже встала. Видимо, приехали. Шипели двери, голос объявлял остановку, и в этот момент на улице через окно он увидел... Нет, не стража. Это было что-то другое. Похожее на собаку, черное с белым, большое. Оно спешило, перебирая лапами. На выставках робототехники Мишка видел роботов-собак с их странными ногами и движениями, словно топающими на месте и суетливо перебирающими лапами при ходьбе. Здесь было не так. И лап было не четыре, а больше. И как-то сразу он понял, что кроме него эту тварь никто не видит, и она тоже была оттуда, из гаража этих цифровых... «Надо им придумать название, – подумал он, выпрыгивая из автобуса и не сводя глаз с «собаки» в ожидании Дашки. – Нам их с лица земли стирать, без имени некрасиво как-то».

Шестилапая животина догнала мужчину в длинном пуховике и стояла, то ли принюхиваясь, то ли сканируя его, – в общем, что-то она явно делала, вытянув плоскую морду без ушей. Мишка поймал Дашу за руку и потянул за собой.

– Эй, нам туда! – запротестовала та, показывая в сторону «собаки» и перехода за ней.

– Я знаю, – пробурчал Мишка, напряженно следя, как шестилапая разворачивается в их сторону, – обойдем. Не спрашивай.

Он выставил руку с часами перед собой, словно держал в ней щит. Щит! Задрал рукав, надавил и повернул кольцо на корпусе. Слабое свечение, зуммер, и из механизма выплеснулась полупрозрачная клякса, растекшаяся по спирали в светящийся диск. Мишка отступал назад, а шестиногий пес водил плоской мордой, словно что-то чуял, и шаг за шагом шел следом. Двигался он на полусогнутых лапах, словно присел перед прыжком и готов броситься в любой момент.

«Чем кусать-то будешь?» – храбрясь, мысленно спросил Мишка и тут же увидел чем. У него даже волосы на загривке встали дыбом. Дашка, ничего не понимая, молча жалась за ним. Хорошо хоть не спрашивала ничего. И пока он думал, как быстро можно сфокусировать поток из щита в меч, все кончилось. Шестилапая тварь разочарованно мотнула головой, сделала стойку, услышав что-то в стороне, напружинилась, а потом сорвалась с места и помчалась. Защелкали суставы, полетел взрытый лапами снег. Она быстро, как гепард, выскочила на дорогу и потерялась среди машин.

Мишка выдохнул и отщелкнул кольцо на часах. Дашка потрогала за рукав.

– Все уже? Опять эти?

– Н-н-нет, – сказал он, – это вообще какая-то другая фигня. Собака. Ладно, пойдем.

До больницы они добежали быстро, но пришлось ждать. Утром Даша не дозвонилась до тетки, а сейчас уже набирала напрямую в реанимацию. Мишка нервно расхаживал по вестибюлю, шурша бахилами. Через 10 минут к ним спустился главный реаниматолог, подозрительно уставился на Мишку.

– Сколько внуков у вашего деда? В прошлый раз был другой!

– Я это был, а у вас визитка в кармане застряла, – недовольно сказал Мишка. – Не помните меня, что ли?

Заведующий отделением интенсивной терапии задрал брови и озадаченно посмотрел на Дашу.

– Он был, – подтвердила девушка с серьезным лицом, – вам еще тетка моя звонила.

– Не мне, – отмахнулся заведующий отделением. – Ладно, но только один кто-то и быстро. Сегодня ему хуже, два раза уже...

Он осекся и махнул рукой, мол, пошли, и скрылся за дверью.

– Иди, – быстро сказала Дашка, – я здесь буду. Иди...

Пока поднимался, Мишка попробовал вспомнить слова часовщика. Что-то там было про рассечение цифрового наслоения, но чем рассекать? И что? Откуда вообще эта дурацкая убежденность, что часы помогут?

Реаниматолог завел его в бокс, дал халат, помог надеть маску.

– Разговаривать не надо, – сказал врач, – он на ИВЛ, без сознания.

– Я просто постою, все хорошо, – почему-то прошептал Мишка. – Теперь все хорошо.

Врач покачал головой и открыл ему дверь.

Дед лежал прямо как в кино, облепленный датчиками, окруженный приборами, в прозрачной маске с трубкой. На экранчике аппарата рядом моргали цифры, ползла кривая, мигали огоньки. Пахло чем-то медицинским, едким и свежим одновременно. Дед выглядел не очень. Точнее, Мишка даже не узнал его сначала. Руки, жилистые и похудевшие, тоже были незнакомыми. Коричневатые пигментные точки, вздувшиеся вены, чужие были руки совсем, не деда Саши.

Мишка оглянулся. Реаниматолог остался снаружи. Немного времени есть. Он задрал рукав, расстегнул ремешок и снял часы. Мелькнула нацарапанное дедом «На связи». Ох, вот связи сейчас как раз не хватало. Мишка надел часы на руку деду и замер. Ничего не происходило. Прибор пикал, что-то гудело, секунды текли и ничего не менялось. Мишка чувствовал, что-то не так, но что делать, не понимал. «Я же зарядил часы, – шептал он мысленно. – Я сделал, что нужно, почему не работает?»

А потом началось. Сигналы закапали сильнее, быстрее, зашлась истошно пронзительная визгливая какофония. Дед задергался, и маска съехала набок. Мишку отпихнули, и в реанимационном боксе сразу оказалось много людей, ну или так ему показалось. Медсестра в голубой форме потащила Щербинина наружу, он вырывался, но ей на помощь пришел еще один врач. Это было глупо, неправильно, только он один мог помочь деду. Он кричал что-то, бил кулаками и смотрел через стеклянное окошко в двери, как суетятся врачи, вкалывают лекарство, подключают и отключают, видел напряженные спины и руки, и свет, ставший словно сильнее. Они пытались. Он тоже пытался. Кто знает, как надо было?

Все кончилось быстро. Фигуры перестали суетиться и застыли. Потом одна пошла к двери. Реаниматолог, тот самый, что спускался вниз и в первую встречу не мог достать визитку из кармана, вышел и не закрыл дверь за собой. Странно все было. Никто не стал Мишку задерживать. Он кинулся в бокс, замешкался на несколько секунд, увидев свисающую из-под простыни тонкую руку с часами. Только на несколько секунд. Медсестра хотела что-то сказать, но один из врачей тронул ее за плечо, и все вышли из бокса.

Мишка едва дождался, когда дверь закрылась. «Вы ничего не понимаете, – твердил он про себя, снимая с дедовой руки часы. – Вы ничего не понимаете, ничего не понимаете...» Гнал, гнал все остальные мысли, только повторял безостановочно эту фразу. Надавил на кольцо безеля и сдвинул его по часовой сразу на полоборота. Зуммер взвился невидимой тонкой спиралью, врезаясь в общий фон бокса, и утонул в нем. Мишка почувствовал только вибрацию, а потом увидел свечение. Едва заметный зеленый луч вытянулся вверх над стеклом часов и тянулся-тянулся, пока не отрос на полметра. Задрожал и заплясал в воздухе. Это рука у Мишки задергалась, в таком напряжении он смотрел сейчас на свое запястье. Так, это не то, что дальше? Он двинул безель дальше, и луч поехал обратно в часы. Целиком не ушел, раздвоился и разошелся, словно веер, тонкой зеленой треугольной плоскостью. Да, так будет лучше. Чем бы они там ни укололи деда и какую бы невидимую дрянь ни засунули в него, теперь ей придет конец. «Вы просто ничего не понимаете». Мишка собрал ремешок в кулак, опустив светящийся зеленый треугольник вниз. Было страшно трогать деда этой штукой. Он провел световым лезвием по своей левой руке. Ничего не почувствовал. Ладно. Сдернул простыню с головы деда. Тот лежал жалкий, непохожий на себя. Руки затряслись. Мишка сжал зубы, напрягся как мог, чтобы затолкать эту дрожь как можно глубже. Выдохнул, поднес светящийся веер к голове деда и медленно повел, стараясь, чтобы развернутый в плоскость луч пронизывал тело целиком. Чтобы захватывал как можно больше. О чем думал в этот момент? О доверии? О времени? О том, что делает что-то неправильное? О том, что опоздал?

Ничего не менялось. Аппаратура тоскливо пищала на краю сознания. Дед не шевелился; он словно стал меньше, просел под мятой простыней. Голова, шея, грудь – Мишка вел часами медленно, чтобы не пропустить ни сантиметра. «Давай, – шептал он еле слышно, – давай же». К кому обращался, он и сам не понимал. В районе сердца (Мишка смутно помнил, где оно должно быть) луч словно зацепился за что-то. Руке стало трудно, он надавил и почувствовал, как завибрировали часы. Зеленый цвет налился желтизной, стал почти золотым и нестерпимым для взгляда.

А потом гудящий сплошным тоскливым звуком аппарат захлебнулся и запищал прерывисто. Дед шевельнулся и с хрипом втянул воздух. Запищали датчики, ожили и рассыпались по табло цифры. Ничего больше не мешало часам, лучу, и Мишка выдернул искрящийся веер из груди деда и опасливо дернул кольцо безеля в обратную сторону до щелчка, стараясь не задеть пульсирующий огненными сгустками циферблат. Когда в бокс ворвались изумленные врачи, он уже спрятал руки за спину. Воздуха не хватало; он сделал шаг назад, протолкнул языком воздух в не желающие дышать легкие и ткнулся в стену. Попробовал присесть. Не нашел, на что. Сполз на пол и, тяжело дыша, прислонился к стене. «Вы ничего не понимаете!» – прошептал он снова, в этот раз уже расслабленно и облегченно.

Глава 27

Теоретические обоснования и домыслы

Черное небытие. Вот чем была эта прослойка между живым и мертвым временем. Зазор между мирами, если вдуматься, потому что разнополярные хронокванты создавали между собой нейтрально заряженное пространство в несколько микрон толщиной. Это если по обычным человеческим меркам. Генерирование живого временного потока перекидывало мост, но на другой стороне его не принимали, и мост этот обрывался в пространстве. Нужно было спрыгнуть с этого оборванного конца, пролететь какое-то время и попробовать поймать еще один оборванный мост, чтобы вернуться. Или выстроить его. Так Часовщик объяснил бы это, чтобы наглядно и понятно было. Не было ни зазора, ни моста, ни всего прочего – сплошные домыслы о том, как работают хроногенераторы. И годы испытаний на самом себе. Достаточно этого для того, чтобы читать лекции по проколу пространства?

Мел раскрошился, пришлось положить его и взять другой из коробки. Аудитория гулко молчала, но он чувствовал взгляды, не всем было наплевать.

– Таким образом, – повторил он, вынимая новый длинный кусок мела и для удобства разламывая его пополам, – точка входа в межвременной зазор позволяет, теоретически, покинуть физическое земное трехмерное пространство и переместиться в другую его точку.

Он нарисовал на доске две вертикальные линии в виде трубы и наверху поставил отрезок, который выходил внутрь трубы до середины.

– Здесь мы входим в разрыв. Переместиться на другую стенку мы не можем, разнозаряженная хроноквантовая пленка нас просто не пропустит. То есть у нас есть ключ, мы открыли дверь, в коридор вышли, но другого ключа у нас нет. Поэтому мы можем гулять по коридору...

Он изобразил извилистую линию внутри трубы.

– Но выйти сможем с нашим ключом только в ту же дверь или в любую другую по нашей стороне коридора.

Он нарисовал в конце извилистой линии внизу еще один отрезок.

– Время нашей прогулки по коридору и количество шагов и будут перемещением по нейтрально заряженной части пространства. Выходя обратно, через дверь, открытую хроногенератором, мы можем наблюдать теорию относительности в чистом виде. Временная и пространственная шкала сдвигаются. Иначе говоря, можно вылететь, как пробка, за несколько километров и за несколько минут до событий в исходной точке. Или после этих событий. Вопросы?

Хороший получился флешбэк, жесткий, болезненный. Ощущение из прошлой жизни стиснуло сердце, кольнуло в подреберье. И он замер, стараясь не дышать глубоко. Этот чертов межвременной зазор был террой инкогнитой^[35]. Его законов Часовщик не знал и не испытывал на себе. А еще не было соответствующего оборудования. Это как высаживаться на Луне без скафандра. Все наугад. Все примерно. Методом тыка. Совершенно непонятно, как часы взаимодействовали с истинным временем. Он разбирал их не раз, раскладывал на детали и не понимал. По своей третьей профессии он и был часовщиком, или, говоря строго, часовым мастером-ремонтником 6-й категории. И ни разу не смог найти что-то, что связывало избранные механизмы с временным потоком. Здесь действовала абсолютная магия, или, как говорил он сам еще в бытность преподавателем, просто пока недоступная нашему пониманию технология. В тот период он и разобрался, что главным функционалом хроногенераторов была настройка на временной поток, аккумулирование заряда и периодическое подключение – как к спутнику, для подстройки. Все остальное, включая уничтожение наслоений, выключение из цифрового потока и так далее, было просто вторичным эффектом. Часы создали задолго до этой цифровой экспансии и совсем для другого. Но так далеко в теорию и историю Часовщик никогда не уходил: какой смысл разбираться, если воздействовать на это не можешь? Достаточно и того, что часы пробивали проход, ведь это отличный способ сбежать. Да, он бегал и не стыдился этого. Но были территории, куда он не любил соваться и не пользовался ими долго. Этот проклятый межвременной зазор.

В нем сознание выключалось и тут же включалось в конечной точке. Этакая червоточина, прокол риманова пространства в одной плоскости. Да, неприятно, пару тройку секунд вообще не соображаешь ничего. Потому и назвал его «черное небытие». Потерял сознание – очнулся. Говорят, что когда чихаешь, мозг на долю секунды выключается, ну а тут чуть подольше, но не смертельно же? Так он себя бодрил, потому что выбора все равно не было никакого, зато был шанс успеть сбежать. Внутри все холодело от неожиданного страха. Секунды утекали.

Когда стоял в кафе и дослушивал «Ипанема герл» и когда выкручивал безель к знаку бесконечности, было страшно, но уж точно не так сильно, как представлять, что с ним сделают мирклиты, если поймают.

Помнил, что, когда проскальзываешь в зазор, словно в ледяную воду окунаешься с размаху. Шок, чернота, потеря ориентации, нет ни верха, ни низа, ни вообще каких-либо ощутимых координат – на что надеяться? Что он сможет каким-то образом там рулить?

Глухота навалилась сразу со всех сторон, рот не хотел дышать, да и рта в каком-то смысле не было. Он чувствовал себя точкой, то ли висящей в пространстве, то ли летящей куда-то. Даже не понимал, сколько времени прошло, и прошло ли. Сознание не выключилось совсем, как он думал, но и мыслей не было. Тишина. Темнота. Нигде. Только иногда искрило что-то, будто разрозненные кванты света пытались пробиться сквозь черноту. Потом сильнее, ярче, пока одна искра не вытянулась ослепительным лучом и не подхватила его, точку, на свой световодный путь. И он скользнул, размазываясь по свету, развоплощаясь или, наоборот, собираясь в единое, но раскиданное по молекулам тело. Сквозь пятна в глазах проступили смутные очертания – то ли стены, то ли потолок, – а потом его догнали одновременно звук, запахи и боль.

Тело выбросило из зазора и швырнуло о стену. Удар был хороший, звенело и плясало все вокруг еще некоторое время. Ни о каком контролируемом прыжке и речи быть не могло, но он пока жив, и сейчас станет лучше. И обои знакомые над головой. Пахло горелым, но этот запах скоро ушел, осталось пыльное сухое солнце на паркете перед носом. И это было так знакомо, словно он всегда это знал, привыкал, и так прилип к этому воспоминанию, что не выбить, не отрезать, не забыть. Его старая квартира. Без мебели, без людей, без признаков жизни. Через несколько минут он пришел в себя. Звон в ушах утих, пропали и запахи. Солнце простреливало квартиру насквозь. Часовщик сидел на пыльном паркете, прислонившись к стене, в той самой комнате, в которой вырос. Узнал почти сразу – может, потому что лежал у той стенки, где стояла когда-то кровать, и из положения лежа... ну понятно. Здесь он играл, читал, учил уроки, вешал на стены плакаты со звездами. И даже следы должны были... Да, точно. Вон там висел метровый плакат с Гибсоном из второго «Безумного Макса». Сейчас только многочисленные дырки на обоях в тех местах, где были углы. Плакат вечно срывало сквозняком, и он снова и снова вешал его на тонкие булавки, которые отлично входили в зазор между обоями и бетонной стеной. А вон там висел Элвис и сбоку афиша Дракулы. И дверь, заклеенная этикетками от лимонадов и газировок. Без мебели комната смотрелась странно, как чужая.

Часовщик пошевелил руками и ногами. Отдало в спину, но это не страшно. Руки-ноги работали, и он, кряхтя, поднялся. От резкого подъема потемнело в глазах, голову повело, и он ухватился за стенку. И тут же понял, что это не его квартира, и комната не его, и никогда у него не было плаката с Мэлом Гибсоном, потому что с этим самым Гибсоном они почти ровесники, тот даже помладше. И обои на стенах чужие. И вообще комната не настоящая, потому что солнце светит как фонарь, и когда двигаешься, лучи все время направлены на тебя, как взгляд с портрета. И нет звуков, и чужое все неимоверно, почти до омерзения. «Нет никакой комнаты, – сообразил он наконец. – Я на мосту, меня поймало воспоминание из часов, надо возвращаться, и побыстрее!»

Круглую фарфоровую ручку на двери Часовщик рванул слишком сильно. Дверь распахнулась, и перепадом давления его бросило вперед, в черноту, в которой, как сахар в кофе, тут же растаяли все мысли, и на этот раз сознание погасло.

Захотелось есть. Это ясное и сильное чувство голода было первым, что Часовщик почувствовал, вылетев из зазора между живым и мертвым временем в еще одной квартире, на этот раз совсем незнакомой. Вылетел он сильно, проехался по длинному коридору, врезался головой во входную дверь, но почти ничего не почувствовал: ни боли, ни самого удара. Так включаешь кино по телевизору без звука, с середины, и не понимаешь ничего какое-то время. Но в животе заурчало, и Часовщик ощутил, что хочет есть прямо-таки зверски. Странный эффект после выныривания из прокола. Чьи-то кроссовки перед глазами, тапочки, перекошенный кухонный косяк, приоткрытая дверь в туалет.

Как во сне, поднял голову и сел. Звука по-прежнему не было, и он хлопнул в ладоши. Нет, не слышно ничего. Глухота облепляла и тормозила восприятие. Заболела голова, самую малость, на макушке. Он потрогал и обнаружил такую огромную шишку, что стало даже страшновато. Ну понятно. Боль проявлялась медленно, как будто затекала в тело через голову, и постепенно заполняла целиком. Вместе с болью проявились звук и запах. Пахло супом, и это было жестоко. Часовщик сглотнул слюну, огляделся, осторожно прошел по коридору. Нет, никого. Он так весело влетел сюда, что жильцы давно бы прибежали смотреть.

Крайний правый хронометр показывал час дня. Крайний левый – 10:35. Вот это раздвинуло! Что в итоге?

Часы в прихожей показывали 16:11. Это значило, что он отлетел в будущее почти на три часа! Однако. Календарь на стене в прихожей показывал вчерашний день, но это ни о чем не говорило: хозяева наверняка забывали его переводить. Чуть больше трех часов – не так уж и много. Часовщик прошел на кухню и выглянул в окно. Так, это где-то на Пресне, от Сокольников километров десять, и пахнет совершенно невозможно!

Он подошел к плите и потрогал большую кастрюлю. Цветастый эмалированный бок был горячим. Не колеблясь, Часовщик достал из шкафа тарелку, снял с крючка половник и налил себе супа. «Одуряюще пахнущего супа», – добавил он мысленно, работая ложкой. Потом отнес тарелку в раковину, тщательно вымыл и вернул на место в шкаф. Супа он не ел, наверное... Тут он серьезно задумался, подсчитывая, потому что получалось примерно полгода. М-да.

Пока сканировал местность и возмущения наслоений, чувствовал тепло в желудке и думал о разном. Немного о сыне и о том, как уберечь его от всех последствий; о жене, по привычке, совсем коротко и болезненно. О мальчишке, которого третий день не слышно и не видно. О том, что он выбрался в этот раз, и надо разобраться, как именно, потому что...

Адрес: Москва, Волков переулок, 21. Конечная точка оказалась ему неизвестна. Какой-то адрес, он не жил здесь никогда и даже не бывал, но это неважно. Если мост вытащил его сюда, значит, часы привязаны к этой точке. Он не любил вспоминать прежних хозяев часов. Нет, они не погибли от его рук и не стояли призраками за плечами. Но это были люди, которые добровольно отказались от обладания хроногенераторами, хотя знали об их достоинствах и возможностях. Хотелось сказать: слабаки! – но он знал, что это не совсем так. Все было сложнее, и вспоминать Часовщик не любил. Хорошо, что в этой гостеприимной квартире никого не было. И хорошо, что его не выбросило через стену, потому что с высоты четвертого этажа приземляться даже в снег не хотелось.

На улице было хмуро и ветрено – обычная погода для предновогодней Москвы. Он присел на скамейку у дома и попробовал связаться с Костей. Тишина. Костя был самым первым полноценным учеником и самым ярым сторонником активных действий. К сожалению, недолго – он тоже отошел в сторону, но это было важно – иметь союзника в таком деле. Тогда с Костей он провел много задушевных разговоров, они составляли и сами же раскритиковывали стратегические планы, и в какой-то момент Часовщик был уверен, что все можно изменить. Вот же человек, живой, упорный, бесстрашный. Еще несколько таких, и можно... Оказалось, пока нельзя. И у него нашли слабое место. В лучших традициях мафиозных разборок: надавили на жену с ребенком, тонко намекнули бунтарю на последствия. И не стало Кости, активного, горящего и боевого. Остался человек, которому было неимоверно стыдно, что он отказался от своих же слов и убеждений. Часовщику было его жаль, потому что в чем-то он Константина понимал. У самого был сын с семьей, внучка... Страх, что мирклиты доберутся до родных, душил иногда так сильно, что руки начинали трястись. И он не знал толком, от ярости этот тремор или от беспокойства и бессилия.

Костя не ответил, и вот это насторожило Часовщика очень сильно. Всегда отвечал. Они связывались регулярно, Часовщик – чтобы убедиться, что все в порядке, а Константин – с надеждой, что старик не остался один в «своем безнадежном деле», как он однажды в шутку выразился. Договоренность была жесткая. Теперь стрелка даже не цепляла частоту.

Он попробовал наугад набрать еще двух знакомых, но частоты молчали. Плохо. Очень плохо. По всей видимости, это означало, что началось что-то из ряда вон выходящее, и он это прозевал. Надо было срочно попасть к терминалу – это еще шестнадцать километров, причем по прямой. Значит, все двадцать, если на машине. Испуг накрыл внезапно, и старик оглянулся. Он выскочил из отличной мышеловки – глупо было надеяться, что охотники просто разочарованно вздохнут и пойдут спать.

Улица была почти пуста. Люди шли, машины ехали, все ровно так же, как и раньше. Ни стражей, ни илоев, ни даже контрольных дронов. Выкрутил безель на хронометре-сканере: полное спокойствие царило в цифровом диапазоне. Наслоения мерцали ровно, без возмущений и всплесков. Не мерцали даже, а светились, световодами пронизывая весь рельеф и окутывая деревья. Машинально глянул на дом и нашел глазами окна квартиры. Нет, там тоже было все ровно. Неаккуратная дыра, пробитая его приземлением на мост в зазоре, уже затянулась. Смешно. Мост, зазор. Еще недавно эти понятия даже не всплывали в голове, потому что не было необходимости проверять на прочность свою голову и способность часов ее перемещать. Быстро пошли события с этим Буратино.

Часовщик встрепенулся. Время уходило, надо было ехать. Электромобиль нашелся в восьмистах метрах. Пришлось резво пробежаться, и, только усевшись на сиденье, он немного расслабился. Отключил камеры, заглушил электронику. Фактически, превратил машину в одно сплошное белое пятно на карте города. Из наслоения машина выключилась полностью, хоть делай ее временной штаб-квартирой. На выезде с парковки он немного побуксовал на нечищеном пятачке, и это было так непривычно после многих лет хождений и поездок на автобусах и метро. «Надо, что ли, собственный бэтмобиль смастерить, – думал Часовщик, набирая скорость и вливаясь в поток на светофоре. – И не нравится мне это молчание. Как бы ни пришлось в глубокое подполье уходить».

Глава 28

Не тормозя

Из больницы они уходили в спешке. Уже ехали вызванные срочным звонком Мишкины родители, врачи бегали, медсестра пыталась тащить Мишку за рукав в какую-то комнату и все повторяла, что надо все оформить, так положено, потому что, смотрите, какая история, это надо зафиксировать... Он вырвался, выскочил в коридор, оглядываясь и пытаясь вспомнить, куда бежать. Голова плыла и кружилась, но легко, без темной, стискивающей виски боли. Ссыпался по лестнице, один пролет, другой, третий, сейчас вроде налево, потом еще налево и в коридор, нет, направо.

Дашка стояла у стеклянных дверей вестибюля, держа в руках его куртку: обняла ее, прижав к груди, и, уткнувшись в воротник, смотрела на улицу. Мишка перемахнул турникет, подбежал, обнял ее сзади и вроде даже поцеловал или ткнулся носом и губами куда-то за ухо, выдохнул: «Все хорошо», – и потащил к дверям, вырывая куртку. Она хлопала глазами, пыталась спрашивать; они выбежали на крыльцо больницы, и Мишка наконец выдохнул в падающий снег и небо над домами, втянул холодный воздух, замер на секунду, закрыв глаза. Голова поплыла сильнее, он покачнулся, но Торгаева уже подскочила и прижалась, приобняв его рукой. Замерла тоже.

– Все получилось, – сказал он, стискивая ее и прижимая к себе. – Получилось, мы успели. Черт, сюда же родаки сейчас заявятся! Бежим!

Но убежать далеко не вышло. Возле шлагбаума у ворот сверкнул фарами, разворачиваясь, черный новенький минивэн, из него выскочил человек в черной форме и замахал рукой охраннику, требуя открыть. Тот заорал что-то и жестом велел убираться. Человек в форме коротко и быстро ударил его, тот согнулся и осел. Шлагбаум сверкнул лампами и пополз вверх. Мишка, тащивший Дашу по тропинке к выходу с территории больницы, резко остановился и притянул ее к себе. Запыхавшаяся, она еще ничего не поняла и с улыбкой ухватилась за его расстегнутую куртку.

Щербинин судорожно высвободил руку с часами, прижал колесико коронки, двинул безель, раскидывая защитное поле вокруг них. Потом обнял и прижал девушку крепче. «Тихо, замри», – хотел сказать Мишка, но не успел. Даша вдруг подняла голову и прижалась губами к его губам.

У них за спиной медленно проехал черный минивэн, еле слышно урча двигателем. Чуть скрипел снег под колесами. Следом бежал человек в черной форме спецназа, в каске и балаклаве, закрывающей лицо, и с автоматом в руках на уровне груди. Мишка почти почувствовал, как он скользнул взглядом по их силуэтам, романтично прильнувшим друг к другу на тропинке под фонарем, и побежал дальше, к крыльцу, возле которого уже стояла машина, и из нее тоже сыпались на белый снег черные фигуры.

– Смотрят? – еле слышно прошептал Мишка, отрываясь от Дашиных губ и мысленно надеясь, что смотрят и можно еще постоять вот так, когда он настолько близко к ее лицу, глазам, нахальному носу...

Даша чуть выглянула, тяжело дыша.

– Заходят внутрь. Это что, тоже они?

– Я не знаю, – тоскливо пробормотал Мишка. – Напрягают. В любом случае, надо уносить ноги. Сейчас я отпускаю тебя, ты берешь меня за руку, и мы весело и расслабленно идем к воротам, поняла?

– Поняла, – Даша повернула к нему лицо, взглянула серьезно и тревожно. – А потом?

– А потом придумаем, что делать. Слишком много всякого вокруг бродит. Я думал, заряжу часы, и будет все понятно, но...

– Как дед?

Это была Торгаева – ну да, а что он хотел? Даже сейчас, когда маятник судьбы только что пролетел мимо и еще сквозило по лицу от его огромной массы, ухнувшей в какой-то паре шагов, Дашка уже думала о другом. О том, что уже почти вылетело у него из головы.

– Я сделал что надо, вроде получилось. Все хорошо будет, – повторил он почти уверенно. – Может, уже погнали отсюда? Это ведь за нами приехали. Есть к кому подскочить, чтобы вопросов не задавали?

– С тобой везде вопросы будут.

Она снова выглянула, и озорная улыбка мелькнула на лице как солнечный зайчик.

– Все, зашли. Пойдем.

И тут он понял, что они все еще стоят, прижавшись друг к другу, и он обнимает ее. Стало неловко. Они отклеились друг от друга, и Даша вдруг толкнула Мишку в сугроб, захохотала и побежала по тропинке к воротам.

«Ей бы в разведку идти или на актерский», – подумал Мишка, вылезая из снега и отряхиваясь.

– Стой! – крикнул он. – Догоню же!

– Догони сначала! – прилетело в ответ. Мишка побежал следом.

Охранник так и лежал у шлагбаума, распластавшись на снегу и уставясь открытыми глазами в небо. Дашу передернуло и чуть не стошнило. Она стояла и смотрела, открыв рот, когда Щербинин добежал наконец до нее, схватил за руку и потащил за собой.

Бывают моменты, когда ты совершенно не понимаешь, что должен чувствовать. Что происходит? На короткий отрезок времени приходится так много разнополярных событий. Все перемешивается в голове, плохое и хорошее, облегчение и надрыв, нет даже четких мыслей, одни инстинкты и рефлексы. Кажется, это был автобус, подошедший к остановке, когда они пробегали мимо. И сейчас они стояли, держась за один поручень. Дашка просто прижалась, как котенок, спрятала лицо у Мишки на груди, закопавшись в куртку. Щербинин стоял с колотящимся сердцем, обнимая ее одной рукой, и не знал, что чувствует.

Только что спасенная жизнь деда, и тут же смерть охранника у ворот, просто потому что не открыл сразу, – это же не логично, как связать стражей и этих черных. Это они, понятно, за больницей следили, за ними следили, и сейчас, наверное, следят, и что делать дальше, сколько можно убегать, зачем нужно убивать... Получается, они могли их с Дашкой в любой момент прикончить – так какой смысл во всем этом, зачем прятаться, зачем так жить? Чертовы часы, если бы он не надел их тогда – да, эти чертовы часы во всем виноваты, как все глупо... Его затрясло, и Дашка испуганно отстранилась, не отпуская, а он прижал ее еще сильнее и смотрел-смотрел-смотрел куда-то за окно и не видел ничего.

За окном мелькали машины, дома, словно облитые искрящейся глазурью. Новогодняя Москва сыпала огнями и блестками, дробя огни фонарей в изморози на стеклах автобуса. Люди входили и выходили и толкали локтями и спинами. И так жутко одиноко было стоять в трясущемся транспорте, в толпе людей, и чувствовать миллионы нейтрино, прошивающие каждый миллиметр в этом городе. Вся земля неслась сквозь неощутимый нейтринный поток, и в этом сквозном полете он ощущал себя живым, горячим и абсолютно постоянным.

И прямо в этот момент Мишка осознал взаимосвязь событий, которые вели его все эти дни. Внезапно они стали ясны и понятны, как пример, из которого исчез неизвестный множитель. Все ниточки и узелки событий, крохотные доминошки, аккуратно выстроенные в причудливый узор и готовые тронуться и начать лавинообразное движение-падение... И точно так же сложно и непонятно ему пришлось бы объяснять, что именно он понял и как все устроено. Но теперь у него не осталось сомнений, что именно он, Михаил Щербинин, пятнадцати лет, пол мужской, темные волосы, непримечательная внешность, как раз и является тем, что движется и запускает все эти цепочки причинно-следственных связей. Не они, эти странные вершители со своей системой, которые пытаются найти его и управлять им; наоборот – это он средоточие управления. Он ключ. И каждый его шаг, каждое действие рождает веер разных последствий. При этом он сам понятия не имеет, что нужно делать дальше.

Автобус тряхнуло, и Даша ухватилась за него сильнее. Пора было выходить: они ехали слишком долго. Непредставимо долго, он даже не запомнил сколько.

– Выходим. – Михаил провел по Дашкиным волосам и заметил, что она прислушивается. Косит в сторону глазом и словно пытается разобрать что-то неслышное в шуме, за гудением мотора, скрипами и шорохами.

– Выходить надо, пошли! – повторил он и потянул девушку к выходу.

Домофон пиликал, но никто не отзывался и не открывал.

– Да быть того не может, офигела, что ли? – Торгаева еще раз вдавила кнопку звонка. – Когда угодно, но только не в собственный день рождения!

Звонок прервался, трубку сняли, и тут же в динамик выплеснулась музыка, голоса, кто-то протяжно выл и смеялся, и сквозь всю эту шумовую завесу пробился Евкин голос:

– Кто там? У нас все дома!

– Открывай, ворона, – заорала Даша, пытаясь перекричать музыку, – я с подарком!

Радостно запиликал сигнал, замок щелкнул.

Они поднимались по лестнице, держась за руки.

– Нам бы тихое безопасное место... Блинский! Мать драконов, ты, конечно, придумала...

– Не ной, сейчас там самое тихое и самое безопасное место для нас. Евка разбежалась с Игорем неделю назад, а теперь гуляет как в последний раз. Либо они помирились, либо мы попали на праздник скорби.

Перед нужной дверью Торгаева остановилась и повернулась к Михаилу.

– Слушай, они тебя не знают, я скажу, что ты мой парень, – Даша внимательно смотрела ему в глаза. – Не нужно возражать, не нужно меня специально обнимать и что-то демонстрировать, хорошо? Будут спрашивать, где познакомились, – молчи, я сама сочиню что надо. Мы потусим, и есть я хочу жутко на самом деле. Потом все уйдут, и мы решим, что делать. Евка, конечно, ворона редкостная, но нормальная. До завтра осядем тут, а потом видно будет.

За дверью громыхала и все время менялась музыка. Что-то упало в прихожей, и кто-то засмеялся. Мишка, наблюдавший, как быстро Торгаева пришла в себя, как ловко и уверенно она все расписала, поднял руки:

– Я вообще молчу, веди.

Звонок задребезжал резко, и Даша не отпускала его до тех пор, пока дверь не распахнулась, выплеснув шум, голоса и дабстеп. Ева была ничего себе такая подруга, симпатичная, «дылда», как сразу окрестил ее Мишка. Объятия, знакомство, это мой парень, я ж тебе говорила, ты чего? Округленные глаза Евы, вопросы, Дашкин смех, уверенный и лихой, Мишке сунули салат, музыка вдалбливала в пол, удивительно, как соседи полицию не вызвали до сих пор, и дальше вечер вдруг выключил их из всей прошлой жизни, из нервотрепки последних дней, и сделал так, что стало все равно. Как раньше. Без цели, без смыслов, без ответственности, когда ты не взрослый и весь мир еще где-то там, а ты здесь, и вся твоя вселенная – это пара друзей, школа да родаки. И все мысли о том, чтобы выбраться когда-нибудь из многочисленных «нельзя» и «рано», и ты бесишься, потому что тебе не рано, тебе пора, и важно все это сейчас. И взрослые кажутся тупыми, неудачниками, запутанными дурацкими долгами. Не все, но многие. И ты всесилен, ноги быстрые, и дышится глубоко, и переполняет уверенность, что ты все сделаешь иначе, не так глупо, ведь ты же умнее. Ты словно плывешь, и мир знаком, и никаких наслоений и стражей нет в помине.

Мишка так и не понял, что случилось. Нормальная жизнь, его ровесники, девчонки и парни, танцевали, общались, на кухне играли в настолку, перекрыв проход к раковине, на балконе жгли бенгальские огни, о чем-то спорили. Ева сидела у Дашки на коленях и жаловалась, не слышно было, на что конкретно, а потом потащила их в другую комнату, где был стол с едой, и елка, и гирлянды, и, судя по плакатам, комната младшего брата, и там они с Дашкой посмеивались друг другу через стол, ели орехи и салат, и народу было много – Мишка вообще на такие вечеринки не попадал прежде: огни, разговоры, перекрикивающие музыку, парочки и свечи по стенам. В большой квартире-студии было тесно и жарко.

Дашка вытащила его в ванную через час. Была она совсем другая, боевая, разгоряченная; он заметил подкрашенные глаза, и губы блестели непривычно.

– Мишук, – сказала она, запирая дверь, – не подумай плохого, но спать нам придется вместе.

Он засмеялся. Ванная мягко покачивалась, щеки горели, пришлось открыть воду и умыться.

– Нормально, – мягко сказал он. – Я же твой парень, неужели ты ожидала, что нас положат в разных комнатах?

Дашка сделала шаг и оказалась совсем близко.

«Ну нет, – запаниковал Щербинин, – только не в туалете, блин!»

– Я попросить хотела, – она подняла лицо, и губы заблестели непривычной помадой с искринкой. – Тут все так завертелось, быстро слишком, что ли... Давай, может, не будем форсировать? Я на самом...

– Не будем, – пробормотал Мишка мягко, поднимая руку и поправляя ей выбившуюся прядь. – Матери драконов не пристало просить. Когда твои драконы вырастут, мы вернем все, что у тебя отняли, и уничтожим всех, кто навредил тебе. Мы сотрем в пыль их армии и обратим в пепел города.

Дашка заулыбалась, слушая его.

– Ладно, – сказала она, – Когда солнце взойдет на западе и зайдет на востоке, когда высохнут реки и горы полетят по ветру, как листья...

– Чшшш, – прижал палец к губам Мишка. – Иди сюда.

Они обнялись спокойно и уверенно, совсем не так, как до этого. «Как же классно вот так стоять, – думал про себя Щербинин в этот момент, – не тискаться, не пытаться что-то из себя строить, не доказывать и не показывать ничего».

– Спасибо тебе, – прошептал он тихо.

Она задышала ему в плечо.

В дверь ванной совершенно по-киношному вовремя начали стучать. Пришлось открывать и под улыбки выходить вместе. Ева с другого конца комнаты показала Дашке кулак и рассмеялась. В прихожей топтались, собираясь уходить; часть народу только начала веселье, настолка с игроками из кухни переехала к елочке, а посреди гостиной девчонки затеяли какую-то игру.

Мишка посмотрел на часы, и Даша поймала этот взгляд, тревожный и озабоченный. Тронул безель и коронку, слегка расфокусировав защиту. Наклонился к уху Торгаевой.

– От меня далеко не отходи, ладно?

Даша кивнула и улыбнулась.

Глава 29

Точки над i

Сколько было часов в самом начале? Кто первый обнаружил истинное время? Это вообще была очень интересная тема для размышлений и попытки осознать масштабы. Особенно когда ты занят рутинным и нудным делом. Часовщик ездил по Москве, проверял адреса, явки и пароли. Это было похоже на неспешную прогулку: пешком, такси, автобус, метро. Старик смотрел на часы и делал пометки в блокноте. После того, как не ответили «держатели часов» в Сокольниках, пришлось пройти частым гребешком по всем без исключения контактам. Это было непросто и долго, часы даже с севшим зарядом можно было засечь в радиусе двухсот-трехсот метров – пришлось ножками идти по всем адресам, которые Часовщик помнил прекрасно.

Вообще он много что помнил, хотя и знал не очень много. Когда занимаешься вот таким не очень осмысленным делом, всегда можно подумать ретроспективно. Часовщик машинально продолжал строить логические и причинные связи. От настоящего к прошлому.

Устройства, зацепляющие живой временной поток или включающие в него владельца, появились задолго до цифрового холодного времени и задолго до рождения самого Часовщика. Причем очень задолго. Поэтому время как энергия – просто было. И устройства, его воспринимающие, тоже были.

«Нелепо как, – думал Часовщик, покачиваясь в вагоне метро и внимательно разглядывая бьющуюся на одном месте секундную стрелку, – мы даже не знаем, зачем и когда появились первые часы. И часы ли это были вообще?»

Так бывает в истории человечества. Кондиционер придумали, чтобы краска на газетах сохла быстрее, а использовать в быту начали гораздо позже. Азбука Брайля изначально была военным шифром для солдат еще во времена Наполеона. Примеров море, и часы-артефакты не были исключением. Историю многих хронометров удалось проследить вплоть до дня их изготовления, но дальше был тупик. Как обычные часы – пусть и дорогие, ручной работы – стали взаимодействовать с временным потоком, узнать тоже не удалось.

Но главной проблемой стало взаимодействие таких часов с цифровым наслоением, которое медленно распространялось по городам и тогда еще не было стабильным, таким, как сейчас. XX век вообще принес много странного. Часы стали неприятным сюрпризом для тех, кто планировал заполнить «мертвым временем» реальность. Вообще сюрпризов оказалось много, но часы и «открытые источники» стали самыми проблемными. Именно для их выявления и были сделаны первые стражи, автономные модули, заточенные только на поиск. Безобидные уродцы, до смерти пугавшие хозяев часов и массово дохнущие при обнаружении сильного источника. В этом была ирония. Часы стали своего рода проклятьем, приманивающим непонятное. Часовщик знал об одной длинной истории часов, которые долго переходили из рук в руки. Мучившие владельца часов видения летающих демонов однажды даже были описаны в литературе. От часов он не избавился, не связал одно с другим, и эта же участь постигла его сына. Тот был неглупым малым и быстро продал часы вместе с «проклятьем» европейскому медиуму и темному магу. Там уже началась форменная война: медиум травил стражей всем арсеналом своих оккультных средств и прославился, что вообще удивительно, как стойкий борец с демонами. Потом он однажды не завел часы, и стражи пропали. Забавная была история, очень характерная для тех лет.

Потом появилось новое поколение стражей. Их затачивали именно на человеческий страх, используя всю придуманную к тому времени людьми нечисть как образец. Видеть их мог только владелец часов, находящийся под воздействием генератора, синхронизированного с истинным временем. В начале XX века стражи работали весьма эффективно, обнаружили и уничтожили порядка сотни сильных артефактов-часов вместе с их владельцами.

Старые часы были безобидны, если стояли. А заведенные – всего лишь нарушали стабильность наслоений. Иначе говоря, просто рвали мертвое время, если владелец перемещался по городу, ходил пешком или ездил на извозчике. И управлять потоком при помощи старых карманных хронометров было практически нереально: всего две функциональных подвижных детали, которые никак не меняли концентрацию потока. Сложнее вышло с морскими хронометрами. Из огромного их количества с истинным временем синхронизировались лишь несколько десятков. Точных данных не было, Часовщик знал лишь, что большая их часть была уничтожена вместе с кораблями, на которых они стояли. Несколько штук были сняты с судов и путешествовали по миру в руках коллекционеров или людей, привязанных к ним, как к символу, памяти о корабле. Два были в России, но затерялись в глуши на большой территории страны. Так выяснилось, что даже артефакты нужно заряжать у открытых источников, иначе они теряют заряд со временем и уже не входят в синхронизацию с истинным временным потоком.

И что самое интересное, ни стражи, ни мобильные дроны, ни даже илои, крохотные строители наслоений, не были механизмами. Часовщик долго пытался понять принцип, но это было похоже на безумную комбинацию органики и пленки мертвого времени, затягивающей реальность. Оживленная и программируемая органика, фактически нежить в чистом виде, как правильно называли ее люди. Проще было представлять стражей роботами, так хотя бы ощущение было понятное и четкое (машина она и есть машина), а не вот эта безотчетная, брезгливая неприязнь, от которой холодело в желудке. Словно скворечник, последние десять лет висевший на березе во дворе, вдруг отрастил ноги, зубы и начал таскаться за тобой и недвусмысленно рычать.

Столкнувшись с последним поколением стражей лицом к лицу, Часовщик понял, что это не просто автоматы, послушные слуги, которыми они были раньше. Они обрели способность испытывать страх, инстинкт выживания заставлял их сторониться открытых источников истинного времени, но носителей часов они не боялись и вели себя как стайные хищники. Окружали, загоняли. То, что теперь к стражам добавились люди, в общем-то не сильно удивило старика, он ожидал чего-то подобного: мирклиты любили все делать чужими руками. Им нужны были слуги по обе стороны мертвого времени, однако плохо это укладывалось в голове: какие люди могли быть способны на такое? Ну, то есть понятно, что отморозков любых мастей можно найти при желании в избытке, но их же надо контролировать. А судя по увиденному три дня назад, контроль был и мощный. Эти бойцы в черном просто зависли, как роботы с заглючившей программой, но затем так же молниеносно пришли в себя и бросились выполнять приказ. Странно все это было, странно. Нехорошо.

Часовщик очнулся, услышав знакомую станцию. Вспомнил, что здесь недалеко живет Костя, что название станции метро одно время казалось ему знаком, что все будет хорошо. Воспоминание вышло болезненно-горьким, завыл реостат, вагоны стали замедляться, замелькали огни и люди, лязгнули гильотины дверей. И вдруг, повинуясь внезапному импульсу, старик вышел из вагона на платформу. Костя не должен подставить. Или старик окончательно перестал разбираться в людях. А еще он наверняка сможет объяснить, что происходит. Если знает.

Возле эскалаторов колыхались два стража, наблюдая за потоком людей. Часовщик брезгливо поморщился, проходя мимо. Уже наверху он оглянулся и увидел, что возле стражей крутится еще кто-то, словно собака забежала в метро и ищет выход, куда она могла бы кинуться, чтобы скрыться. Но это уже мельком – эскалатор вынес его к турникетам и, смешавшись с толпой людей, Часовщик поспешил к выходу.

Костина сталинка, как и прежде, коряво жалась среди новостроек, слегка несуразная, но все еще гордо выставляющая напоказ колонны, балконы и арки. Облезлый и давно не ремонтированный, дом отступил с первой линии, отдав часть скверов и парковок новым наглым многоквартирникам, обступившим его постепенно и плотно, а сам остался памятником какого-то там значения, без собственной парковки, явно с прицелом на нескорый снос.

В арке немилосердно дуло ледяным ветром, но Часовщик прошел ее неспешно, настороженно приглядываясь. Подъездная дверь прямо за углом была новенькой, и на фоне потрескавшейся штукатурки стены смотрелась нелепо. На секунду старик растерялся, отдернул рукав, поднес вторые левые часы к глазам. Секундная стрелка дергалась на месте. Костины часы были здесь, рядом, и не работали.

Наверное стоило сопоставить новую дверь, молчащие часы и звенящее чувство опасности, колыхавшееся в груди, но Часовщик уже протянул руку и нажал кнопку домофона. После двух гудков он сбросил вызов и быстро пошел прочь. Если Костя дома и с ним все в порядке, то примерно через полчаса он выйдет из дома в ближайший магазин, потом сдаст куртку или пуховик в химчистку, потом зайдет в маленькую кондитерскую со смешным названием «Ежик» и выпьет там кофе с пирожным. И если нигде не обнаружит Часовщика, то просто вернется домой. Такой был план на экстренный случай.

Или он не придет. Или его просто нет дома, хотя Костя фрилансер и должен еще писать сценарий или книгу, – что он там писал последние четыре месяца? – и безвылазно сидел, обложившись ноутбуками и справочниками.

В подземном переходе Часовщик увидел наслоения прямо на стенах. Искрящимися волнами сверху вниз пробегала рябь прямо по грязной плитке, по плакатам и указателям. Осенью отсюда вывезли все киоски и меняли кабели в стенах. Ремонт длился почти месяц, и никаких наслоений не было и в помине. И не должно было быть. Ниже проходило метро, и очень сильный электромагнитный фон не давал наслоениям задерживаться, смывал их, как грязь. Сейчас Часовщик шел по переходу, и его знобило. Пол тоже блестел, как каток, и ноги будто прилипали к нему.

В кондитерской он отдышался, выпил флэт-уайт и устроился на высоком барном стуле у длинной стойки вдоль окна. С этой удобной точки он бездумно глядел на улицу через надписи на стекле. Бездумно – это для любого, наблюдающего со стороны. Он вслушивался, вглядывался в окружающий мир и видел, что все тихо. Никаких возмущений ноосферы, все прямо мертво, недвижно. Совсем как прежде, когда не было в его жизни никаких мирклитов, стражей, и даже истинного времени не было. И жизнь эта не была похожа на вечную гонку и нескончаемый сериал из жизни шпионов. Тревога чуть ослабла. Стало все равно. На какую-то минуту старик расслабился и почувствовал, что устал. Устал вести себя как молодой, есть овощи, принимать витамины строго по расписанию, следить за давлением, стоять в планке по полчаса утром, наматывать пешком до 15 километров за день. Какой мужик в его возрасте способен на такое?

Это была неожиданная усталость старого человека, нежелание суетиться, тепло в желудке, выключенный самоконтроль. Ватное обволакивающее бессилие навалилось, и руки сразу стали тяжелыми. Устал бегать, спасать этот мир. Да и как уж он его спасает, если по-честному? Играет в повстанца, мечтает найти лазейку к сердцу Звезды Смерти, чтобы проскользнуть по ней и... Что? Взорвать? Что нужно уничтожить, чтобы это проклятая пленка перестала разрастаться? Да и зачем? Мир сам строевым шагом идет в это мертвое время, зачем суетиться? Сколько можно жить в этом состоянии?

Апатия наваливалась все сильнее. Захотелось закрыть глаза, не вглядываться в улицу, задремать. И Часовщик обнаружил, что уже дремлет, веки сомкнуты, и неимоверное напряжение вытекает из него через бессильно лежавшие на столике руки. Разлепил веки, тряхнул головой, сгоняя сонливость, и отпрянул от окна.

Сердце пропустило удар и забухало. С той стороны окна стоял страж, но не такой, как все эти жалкие скособоченные уродцы, нет. Этот был высокий, вытянутый. И балахон на нем другой, черный и лоснящийся, словно поглощающий свет. Капюшон с чернотой внутри. Он стоял точно напротив окна и водил капюшоном справа налево, принюхиваясь. Словно не видел, но чувствовал что-то.

Новая депрессивная волна окатила Часовщика, мышцы занемели. Не слушающимися пальцами старик рванул рукав, вдавил коронку на третьих часах от запястья и вывернул безель против часовой. Часы молниеносно нагрелись и завибрировали.

Они смотрели друг на друга через стекло. Старик в дурацких очках и оплывающая чернотой фигура. Стекло хрустнуло, раскинув молнии-трещины. Черный капюшон с дрожащим вокруг него воздухом зашевелился, потеряв след. Заводил головой направо-налево и, наконец, отплыл в сторону. Пару мгновений скользил среди людей и растворился. Ощущение было такое, словно огромная акула, висевшая в глубине прямо перед тобой, внезапно потеряла интерес и, шевельнув плавниками, медленно отвалилась в сторону. Часовщик задышал. Вздрогнул, ощутив ожог на руке, и поспешно принялся откручивать безель циферблата назад. Воздуха снова стало много.

Подскочила молоденькая администраторша, округлившимися глазами глядя на трещины в стекле.

– С вами все в порядке?! Ужас какой! Давайте отойдем!

Часовщик снял очки, и через мгновенье это был уже не напряженный боец, а всего лишь испуганный пенсионер.

– А она как треснет! – дрожащим голосом начал рассказывать он, опираясь на руку девушки и слезая с высокого стула. – Я даже испугаться не успел! Камень, что ли, кинули?

– Ничего не понял, – нервно сказал менеджер за стойкой в мобильный телефон. – Такие стекла даже кирпичом не разбить...

Руку жгло, но терпимо. На улице Часовщик снова надел очки и, прихрамывая, побрел в сторону продуктового магазина. Хромать перестал, только когда отошел подальше от кондитерской. Настроение было мерзким, незримая тень в капюшоне мерещилась за каждым углом. Он мысленно пропел психологическую считалочку-ключ. Потеплели уши, щеки, а потом и виски. Контроль. Верба. Август. Лейкоцит. Замок. Слова-пазлы легли без зазоров, и наступила тишина внутри. Холодным ветром студило лицо. Размешивая снежную кашу улицы, старик дошел до продуктового и здесь снова преобразился. Сгорбился, зашаркал и так и вошел в магазин, придерживаясь за стену. Здесь он остановился, вроде бы отдышаться, и внимательно осмотрелся. Константина не было. Еще не было. Или не было и не будет. Ладно.

Прошелся вдоль стеллажей, разглядывая яркие этикетки и упаковку. Дошел до заморозки и взял пару твердых пакетов овощей, нарезанных кубиками. В хлебном выбирал между черным и белым, махнул рукой и положил в корзинку серый со злаками. Ходил медленно, шаркая. Торопиться было некуда.

В молочном отделе он долго подслеповато читал этикетки на твороге, посматривая по сторонам. Пустовато было в магазине, парочка подростков копалась в чипсах, мамочка в смешной шапке отбирала у дочки огромную шоколадку.

– Помочь вам, дедушка? – услышал за спиной молодой девичий голос.

– Спаси-и-и-ибо, дочка, – ответил врастяжку и как можно добрее. – Глаза пока смотрят, разберусь. А скажи-ка, это молоко ваше без антибиотиков? А то писали, что коров ими до сих пор пичкают. Или порошковое вовсе?

– Нормальное молоко, дедуль, – девушка с бейджиком и в форменной кепочке взяла с полки бутылку. – Вот состав. Только молоко, цельное, никаких консервантов и антибиотиков.

– Это хорошо, – покивал он, щурясь на бутылку. – Вот сюда клади, дочка, в корзину. Возьму.

– Хорошее молоко, – сказал знакомый голос с другой стороны. – Тоже возьму себе. Бери, отец, не бойся.

Костя изменился с последней их встречи, похудел, темные круги под глазами, незнакомая складка возле губ. Только голос был все такой же чистый.

Девушка с бейджиком ушла, а Константин принялся разглядывать майонез.

– Давно не виделись, Сергей Александрович. Думал, нет вас больше.

Часовщик поморщился.

– Давай без сентиментальности. Что происходит, Костя?

– Ничего не происходит уже. Источники закрыты, держатели трупы. Пять человек точно из тех, кого я знаю. Прибор залочен. Они в панике, Сергей Саныч. Никаких больше договоров, никакого нейтралитета. Убирают всех подряд.

Смешно он часы всегда называл – «прибор» – и в самом деле считал, что это устройство не просто механизм.

– Наслоений много стало... – обронил Часовщик, ставя обратно на витрину банку со сметаной, которую рассматривал.

– Они перестроили генераторы, торопятся закрыть город. Куратор был нервный, орал на своих прямо при мне. Это вы?.. – Костя хотел что-то спросить, но голос дрогнул и сорвался. – Вы... нашли своего Нео? Это он всех на уши поднял?

Часовщик посмотрел на него. Лицо у Кости было жалким, и старик отвернулся.

– Лучше, Костя. Все гораздо лучше. Я нашел Буратино.

Упала и покатилась бутылка молока, которую Константин крутил в руках. Он бросился поднимать, выпрямился и с вызовом посмотрел Часовщику в глаза.

– Мне жаль, Костя. Прости. У тебя есть еще что сказать мне, перед тем как я уйду? Видимся мы, наверное, в последний раз. Подумай.

Костя смотрел в пол. Потом медленно поставил бутылку на полку в витрине.

– Они знают про вас, Сергей Саныч. Меня... В общем, я жив только потому...

– Я понял. Прощай, Костя.

Сердце рвалось внутри, так жутко обидно было слышать все это, видеть его растерянное и жалкое лицо, слушать объяснения. С каменным лицом, стиснув зубы, Часовщик пошел по проходу к дверям.

– Сергей Саныч! – крикнул вслед Костя, и его голос опять сорвался. – Генераторов всего три, и они новые, другие совсем... И я не знаю, где они, но там защита...

Старик вышел из магазина, тяжело дыша. Проспект шумел перед ним, мигал огнями, машинами. По фонарному столбу текла искрящаяся слизь. Подавив внезапный рвотный позыв, Часовщик дошел до угла дома, оскальзываясь на нечищеном тротуаре, свернул в проход между домами. Здесь он отогнул рукава, скрестил руки, берясь за циферблаты, вдавил коронки и прыгнул прямо в черноту открывшегося в воздухе проема.

Глава 30

Сирены Титанов

Они уже час сидели в кофейне на Белорусской и наверняка напоминали влюбленную парочку, которая то ли выясняет отношения, то ли решает, как жить дальше. Последнее было ближе к правде: разговор, то затихая, то снова взрываясь, шел о том, что делать. Дашка злилась и пыталась аргументировать. Мишка грустно смотрел на нее и совсем неуместно думал, какая она все-таки замечательная. Впрочем, можно думать такие вещи и говорить совсем другие. Например, Щербинин не хотел возвращаться домой, а Торгаева настаивала, что он должен. Крошечный зальчик с окном в полстены был для середины дня традиционно пуст. Пахло шоколадом и почему-то сигаретами: видимо, кудрявая девица-бариста, что торчала из-за стойки этакой тощей вешалкой в униформе, тихонько покуривала, пока не было посетителей. Мишка морщился – ему не нравился запах, – Дашка истолковала все по-своему.

– Ну вот ты идиот? – горячилась она. – У тебя родители седые уже, наверное.

– Они не знают, где я, значит, никто их не тронет. И пусть пока так и остается. Ты понимаешь, что я не могу даже просто прийти и все объяснить?!

«Пш-ш-ш», – сказала кофемашина за стойкой, и Щербинин досадливо оглянулся.

– Во-первых, никто не поверит, даже если я начну им демонстрировать все эти трюки с часами, – заговорил он тише. – Ну реально, взрослые очень тугие в этом смысле. А, нашелся? Отлично! Запереть его, чтобы больше не сбегал. Думаешь, я родаков своих не знаю?

– Не запрут же, а школа? Да и кто их тронет?

– Те же, кто деда тронули. И попросили передать, чтобы я сам пришел и сдался, иначе будет хуже. ... – Мишка выругался, запоздало вспомнив, что вообще-то Дашка тут и он сам не любит ругаться. Сморщился. – С них станется!

По недоумению Дашки понял, что сказал что-то непонятное: а, ну да, дедовыми словами выразился. Пришлось объяснять, как он понимает слово «станется». Она улыбнулась немного натянуто, кивнула. С темы соскочить не удалось.

– Ну, тебе надо появиться хотя бы, – сказала Даша, – или позвонить, сказать, что ты не пропал.

– Да зачем? Мам, пап, я жив-здоров, со мной все хорошо, пока? Только еще хуже будет.

– Да не будет!

– Точно будет! Мама у меня знаешь какая? Всех на уши поднимет: и полицию, и МЧС. И скрываться придется уже от всех подряд. А я, видишь ли, выгляжу теперь совсем как раньше. Меня по всем базам сразу пробьют.

Дашка взяла его за руку, и он замолчал.

– Ты выглядишь... – ей хотелось сказать больше, но слова не подбирались. – Лучше, чем вчера. Мне нравится. Опять привыкать.

Это был необычный для нее опыт – говорить и балансировать на краю, стараясь не свалиться в нечаянное признание, не проговориться, и в то же время не оттолкнуть. Зачем так было нужно, она не понимала и делала это инстинктивно.

– Ты послушай, надо как-то передать, намекнуть. Тебя нет больше недели! Они же переживают, каждый день, наверное, просыпаются и думают про тебя.

– Да прям... – но Мишка знал, что это правда: родители переживают. Он старался гнать эти мысли, и первые дни это удавалось – тогда голова была другим занята. А теперь как-то все... Мама представилась ему как тогда, в детстве, когда он спрятался в шкафу, а она его не нашла и стояла у окна, кусала губы. Сколько ему было тогда? Десять? Родители искали его уже почти три часа, и глупо было вылезать из шкафа, где он играл в старую PSP, вырубив звук. Получил бы тогда точно. И он сидел, стоял, лежал внутри, разрываясь между чувством вины и досадой, что так глупо вышло. А мама вошла в его комнату, прошла к окну, трогая одежду, набросанную на спинку стула, такая несчастная, задумчивая, и просто стояла, смотрела в окно. Потом повернулась. Такой он запомнил ее. Растерянной. Будто вот-вот заплачет. И не выдержал, выскочил из шкафа.

Дашка про что-то говорила, и он прислушался.

– ...и, главное, тебе проще будет, потому что и от города подальше, где все эти бродят... А потом я к тебе приеду, хочешь? Новый год встретим, здорово же? А здесь где ты жить будешь, опять по подвалам и лестницам?

Это она уже придумала его отправить к себе на дачу в Подмосковье – мать драконов, добрая душа.

– Я должен здесь остаться, Дашкин. Найти кое-кого, понять, что происходит и что дальше делать, – сказал он твердо. – Ты домой возвращайся, сиди тихо. Все как обычно, словно меня не знаешь.

– Да в смысле не знаю? – возмутилась Торгаева. – А ты? А как нам связь держать?

– Надо подумать. По телефону вряд ли: я от него избавился, хотя надо бы какой-то простенький. Или нет? Он же, наверное, с часами вообще работать не будет. Ну, значит, старым дедовским способом. Записками, знаками – придумаем. Ты же тоже под колпаком, думаешь, они не придут к тебе? Запросто. И я боюсь, они не просто спрашивать будут. Поэтому чем меньше знаешь...

У Дашки заалели щеки, но она проглотила этот внезапный порыв благодарности.

– Я не боюсь, – уверенно сказала она.

– Вообще не сомневаюсь. Но я боюсь, – Мишка помахал рукой девушке-бариста и хитро глянул на Дашку. – Капучино возьмем?

Кофе пили, задумавшись. Молчали.

За Дашку на самом деле он почти не боялся: в ней непостижимым образом чувствовался стержень, который не так легко сломать. И потом, никто не знает, что ей известно, а что нет. Маловероятно, что ее используют против него. Тем более после того, как они должны разойтись. И где-то совсем в глубине души он все же рассчитывал раздобыть для нее часы и не отпускать. Слишком привык за эти три дня к тому, что она все время рядом.

– Слууушай, – вдруг сказала Дашка, – а может, дед расскажет? Его из больницы когда отпустят?

Это была не очень хорошая идея, и он объяснил почему. Деда жалели. На самом деле он был на волосок от дома престарелых. Не потому, что родители жестокие и бессердечные, а просто чокнутый старик с бредовыми идеями о мертвом времени, только что чудом переживший второй инфаркт, вряд ли мог заслужить доверие мамы, какой бы благодарной дочерью она ни была.

Михаил смотрел на это несколько иначе, но объяснять родителям про время – это было все равно что с деревьями разговаривать.

Пока был мелкий, всегда удивлялся, почему взрослые не верят в сказки. Это же так прикольно, весело, как минимум нескучно. Но во всех книжках, фильмах, мультиках взрослые были непреклонными твердолобыми долдонами. Теперь, когда сам подрос, понял причину. Взрослым все должно быть понятно. Тогда нет беспокойства, что они не все могут контролировать. Детей же контроль не интересует. Сейчас он стоял одной ногой на их территории, там, где маячили его детские представления о мире. Стоять было неудобно. А еще жутко стали мешать родители.

Именно сейчас стали мешать, когда выяснилось, что надо возвращаться и как-то объяснять происходящее. Он не знал как. Внутренне его еще тянуло домой, это было теплое детское чувство, желание взбежать по лестнице, попинать дверь ногой, ворваться и с криком броситься обнимать маму, и ходить напружиненным, радостным, до бровей полным света и желания как-то выплеснуть этот свет. И потом обязательно серьезный разговор с отцом про жизнь, про то, что можно и нельзя, правильно и неправильно, без криков, доверительно, ну, может, немного с нажимом. Такими горячими осколками он видел свое возвращение и даже хотел его, ему нравился такой финал. Когда, пройдя все испытания, ты возвращаешься домой, а там пахнет как дома, и не сравнить это ни с чем; можно упасть на свою кушетку, зарыться лицом в подушку и вдохнуть, и выдохнуть, чувствуя, как мир там, за белыми шторами, за окнами, растворяется, перестает существовать, и есть только это колючее и шипящее, как пузырьки лимонада в горле, счастье возвращения – точки, которая неизбежна и так желанна.

Но потом что? Ничего не кончилось, никто никуда не делся. Цифровое время заполняет улицы и города, и кто-то ищет его, принимает донесения шпионов, не замечен, не зафиксирован, продолжает поиск... и часы на руке заряжены, готовы к бою, а он сам готов? И родители стали лишние, и даже дед, и Дашка, потому что он не сможет спокойно без оглядки на них что-то делать. В том, что он будет что-то делать, Мишка не сомневался. Это вообще была очень большая мысль, как айсберг, где верхушкой были его скудные знания и опыт и все произошедшее, но уже не хотелось останавливаться: все-таки скорость приличная, впереди куча дел. Не бросать начатое, разыскивать Часовщика, строить планы и давить, давить, давить этих цифровых. Кромсать джедайским лучом из часов цифровые наслоения, освобождать угнетенных, возвращать истинное время. Такая тезисная, пафосная суета образов про борьбу с системой была пока в нижней части айсберга, которую и не видно толком в темной морской воде. Но это пока. Какая борьба и против кого? С кем? Все тонуло в темноте грядущих тревожных перемен. Именно поэтому хотелось кинуться туда без хвостов и нерешенных вопросов.

В кофейне тихонько играли рождественские гимны, минусовки, заботливо надерганные из известных западных хитов, и только сейчас Мишка вспомнил: Новый год на носу! Елка. И растерялся. Как всегда, выбили его из настроя дурацкие простые вещи. 010. Словно впервые он увидел шарики под потолком, гирлянды и огоньки. Мир жил сам по себе, и не было в нем никаких жутких тварей, стражей и прочей инфернальной ерунды. А может, их и не было? 1101. И сейчас нет, надо просто как следует себя ущипнуть и проснуться?

На улице потемнело. Или это в глазах? И на столе заблестело что-то такое... Он провел пальцем, то ли стирая засохшую каплю, то ли проверяя, откуда блик, и отдернул руку. Задохнулся от неожиданности. Тонкие мерцающие полоски, как живые, потянулись от пальца, поползли по столу. 010010110. Дальше. Больше. Засияли елочной гирляндой. 0010110. Запульсировали, разгоняясь, всполохи. 00010100110. Только что их не было: и стол, и стулья, и Дашка, и кружка с кофе были обычными. 01001. А тут забились, расчерченные световодами, – 010010101 – превращая кофейню в безумную световую инсталляцию. Аж в глазах зарябило. 00101. Как тогда, в первый раз, когда Евгений этот... (Мишка мысленно произнес подходящее слово) – 001010010 – показывал здесь фокусы с остановкой времени. 010. Тогда вся эта круговерть пошла, когда он включил что-то в своей машине, а теперь-то они вылезли с чего? 00110101.

Зажмурился крепко и запоздало оглянулся. Линии. Линии. Нули и единицы. 0010100 101001010010100010110100ПОСЛЕ001010 01ДОВА0010100101ТЕЛЬ01001НОСТЬ0100 101ГА001СИТ01001НЕКОН0010010ТРОЛИ00 10010100РУЕ0010010МЫЙВРЕ00101МЕ000 10НН0010ОЙ00101001ПОТ00101ОК00101110.

Стол взмахнул крышкой, будто по другой стороне ударил кто-то большой. Кружка с кофе вспорхнула к потолку, тяжко разбрызгивая пенистую кляксу. Дашка падала со стула, но медленно, как под водой, вся исполосованная световодными линиями, будто скульптура из какого-нибудь Тесла-парка. Секунду спустя Мишка догадался, что так видит только он. Ударил себя по правой щеке с размаху. Линии прыгнули зигзагом звукового графика на таймлайне реальности и погасли. Вокруг хороводом черных балахонов стояли стражи, выдвинув правую сторону капюшона и плечо вперед. 0010101ЗАЩИТА0010101. Безель часов под пальцами будто хрустнул в звенящей тишине повисшей секунды.

Окажись сейчас в руке рапира, это был бы шикарный пируэт. Тренер дрессировал Щербинина две с половиной недели, чтобы получалось хотя бы сносно. Выметнувшаяся из циферблата ослепительная спица вычертила в воздухе зигзаг. Пируэта не вышло: часы болтались на запястье. Рассеченные пополам два стража повалились на пол. Все прыгало перед глазами. Круговой взмах часами. Отпрыгнули, уроды. Он оглянулся, ища глазами Дашку, и тут же заработал удар по затылку. Клацнула челюсть, солено и больно он прикусил язык и упал на пол. Не глядя, махнул рукой с часами. Перевернулся на спину.

Распадались они красиво. Как бумажные. Подрубленный страж копошился рядом, тянул суставчатую руку-клешню, скреб по полу. В капюшоне матово отсвечивало нечеловеческое, словно из кусочков собранное, лицо. Три глаза, в каждом граненые пирамидки: их верхушки он принял за стержни. Занемела левая рука. Мишка дернулся, но на руке уже повис железной тяжестью еще один страж. Стиснул клешней. Высвобождал из балахона вторую конечность. Почти не больно, и рука была как чужая. И смешно он ее держал, как добычу, этот черный мешок. Щербинин ударил его часами. Резанул сверху еще раз. Еще. Еще. Он кромсал, хлестал зеленой спицей шипящие куски, в которые уже превратился цифровой лангольер. Краем глаза поймал движение и махнул не глядя. Луч прошел через Дашку и распахал еще одного стража. Верхняя часть вместе с куском балахона мокро шлепнулась на пол и осела. Дашка прыгнула, повисла на шее, обнимая и наваливаясь. Что-то кричала, но он не слышал. Звенели, грохотали и шипели десятки океанских прибоев в ушах. Белые червяки опять поползли по предметам. По кускам стола, стульям, полу и потолку. Трясущимися руками Мишка отстегнул ремешок, зажал в кулак так, чтобы циферблат был снаружи, на костяшках пальцев. Таким образом луч фиксировался, им можно было хотя бы управлять. Мешало то, что не чувствовался вес. Рапира воспринималась мышцами как их продолжение. Часы – нет. Но так было удобнее. Выставил зеленый клинок перед собой, стряхнул Дашку. Стены полосили все сильнее. Мелькнула за стеклами одна тень, вторая, третья. Они приземлялись перед кофейней и спешили внутрь. Стражи. Много. Рука стиснула ремешок часов. Луч задрожал.

Треснула стена под ударом снаружи, и тут же на голову полетели куски подвесного потолка. Ударила в пол, разлетаясь, лампа дневного света, одна, вторая. Рухнул воздуховод поперек зала. Щербинин отпихнул Дашку, которая все пыталась ему что-то сказать, кричала «Очнись!». В голове все плясало и металось. Паника стиснула горло. Стеклянная наружная дверь лопнула, брызнула стеклами. Вход был завален, столы, стулья, рухнувшая с потолка балка. Все это шевелилось, будто кто-то пытался пробиться сквозь завал с той стороны.

Так было на соревнованиях по фехтованию, когда его взяли на замену, на случай чьей-то травмы. Думал, просидит на скамейке, а пришлось драться за всех. В груди все кипело и тряслось, руки свело, и Мишка даже почувствовал, как зубы стучат, нижнюю челюсть совершенно против воли хозяина било мелкой дрожью.

01010ОНИ00101010НИЧЕ010100010010ГО НЕС001010МОГУТ00101010.

«Вспомни районные, – сказал Мишка сам себе, выдыхая и медленно закрывая глаза. – С меня спрос небольшой. А бой не последний».

Он не знал, поможет ли сейчас то, что тогда помогло. Такого провала на районном турнире никто не ждал. Оглушительный, в половине пар сразу, даже больше. Остались Мишка и Серега, оба новички. Старички вылетели. «Мы еще вспомним районные, – сказал Серега тогда, – и посмеемся. С нас спрос небольшой, погнали. В последний раз, что ли?» Тогда они не выиграли, но прошли до полуфинала. Дураки такие, на чем доиграли? На самолюбии? На страхе?

Стекло кофейни вспухло и разлетелось стеклянным крошевом.

– На пол, – скомандовал Щербинин Дашке и прыгнул навстречу темным фигурам, лезущим в пролом окна.

Никто и никогда не учил этих роботов фехтовальным приемам. Да и какое фехтование, если оружие врага ни отбить, ни отобрать. Оно режет тебя на куски, нападаешь ты или защищаешься. И даже то, что их было больше, не спасало – они только мешали друг другу.

«Эх, жаль, не снять это на видео, – успел подумать Мишка. – Вот это я понимаю битва!» Он делал все как на разминке, и смешно было, что боялся их раньше. Дрожал, дышал, потел. Ненастоящими они казались, вот что! И кромсать их было даже проще, чем недавно в туалете шваброй махать. Разваливая очередной балахон рубящим ударом наискосок, Щербинин почувствовал, как уходит дрожь. Как спокойнее и ровнее стали движения. Скользнул вперед, рубанул с отскоком. Рапирой получился бы скользящий удар, который легко отбить. А здесь отлетела клешня. Стражи выглядели жалко. Метались, прыгали на него, отскакивали. Шипели и щелкали заливисто, переговариваясь короткими звуковыми трелями. Потом бросились разом. Мишка крутанулся и располовинил круговым движением еще шестерых.

«Да ладно! – шептал он сам себе. – Это ж как в аниме. Они тупые! Или я молодец?»

Заполосило сильнее, стены кофейни заполыхали пульсирующими вспышками. Это уже точно было плохо. Что еще? Ищейки? Или похуже? Пол дрогнул, и Мишка понял, что надо бежать. Это не вязалось с победным чувством, с которым он кромсал своих жалких врагов, но выяснять, что там грохает и почему сверкает, совсем не хотелось. Крутанул безель на часах, перевел луч в режим щита, перепрыгнул через кучу поломанной мебели, рывком поднял перепуганную Дашку с пола.

– Бегом, – крикнул ей и потащил через пролом в стене наружу.

Кофейня дымилась. Снег в паре метров от стены таял, в грязных лужах лежали куски штукатурки. Облако дыма и пыли оседало медленно, затягивало двор – самое время удрать по-тихому. Сверху сверкнуло, и в снег воткнулся пульсирующий световой столб. Загудел, набирая яркость. Метрах в десяти проткнул клубы пыли второй столб. Пульсирующие белые нитки под ногами скользили по обломкам, стягивали их, пролом в стене за спиной медленно зарастал. Наслоения принялись за работу, а Мишка потащил Дашку в проход за дом, через сугробы и заборы, дальше, к детской площадке, на которой он чуть не замерз неделю назад. И дальше к проспекту, увязая в снегу и спотыкаясь. Еще раз дрогнула земля. На бегу он оглянулся. С низкого неба скользнуло что-то большое, но Мишка не разглядел. Скрылось за домом, там, где кофейня. «И Дашка молчит, – подумал он с облегчением. – Молодец, как же хорошо, что она молчит!» Мишка не заметил, что сказал это вслух, и заработал чувствительный тычок в бок.

– Ладно, ладно, – крикнул он, не останавливаясь. – До метро еще чуть-чуть осталось, все нормально...

– Да какое там нормально... – простонала Дашка, стараясь не отставать.

Про метро он помнил, что удобное: трудно отследить. Надвинул капюшон куртки, Дашка до носа замоталась шарфом, и они спокойно прошли турникеты, не сильно засветив лица в камеры, купив карточки и заплатив наличкой. Железная кишка поезда утащила их в темноту, и это была безопасная темнота. С запахом креозота и пластика, грохотом перегонов и завыванием реостатов. Надо было просто выдохнуть и подумать. Опять крошилось все и сыпалось. И огни в подземной черноте за окнами утаскивали кусочки мыслей.

От прежней жизни не оставалось почти ничего, и это было странно для Даши. В ушах стоял цифровой шум, как бывает ночью, когда тишина начинает звенеть так оглушительно, что заполняет все вокруг. Но стоит щелкнуть пальцами – и понимаешь, что это тишина.

Еще Торгаева видела, что Мишке тяжело и сложно. Ей и самой было тяжело и сложно, но сейчас она его понимала. Он слишком серьезно взвалил на себя, как ей казалось, непосильный груз, и сейчас стоял с этим грузом на плечах, не зная, куда повернуть. Нет, не так. Никакого груза она на самом деле не ощущала, это все просто чувствовалось, снималось, оставалось пыльцой на пальцах. Не проверить.

А Мишка был растерян. Сидел, откинувшись на сиденье, смотрел перед собой. Губы у него иногда шевелились, словно он разговаривал с кем-то или проговаривал что-то. Морщился, виновато прищуривал глаз – Дашка помнила, почему он это делает. В школе к этому относилась проще, даже смеялась, а сейчас нет. Это всегда не очень приятное зрелище. Она-то повидала растерянных парней. Хорошо помнила лицо отца, когда его двинули с должности и он неделю сидел дома, осознавал, куда ему двигаться дальше, что делать, как жить. Папу было жалко, да и все они выглядели жалко: отшитые ею кавалеры, не прошедшие отбор мальчишки в секции по легкой атлетике, получившие пинков одноклассники. Почему парни так тяжело принимают поражение, она не знала. Щербинин еще не проиграл, но лицо у него было такое, что невыносимо хотелось что-то сделать. Она не знала, что именно, и продолжала смотреть. И параллельно думала: как хорошо, что ей не надо ничего решать. Она уже написала сообщение отцу, позвонила маме и, в общем-то, почти отмазалась от наказания, которое родители собирались организовать ей за внезапное исчезновение. Для нее все их недавнее приключение было все-таки приключением, с романтическим флером, да. И край бездны, который несколько раз возникал на краю сознания, она не вспоминала. К черту весь этот артхаус. А сейчас было жалко Щербинина, который влип во всю эту артхаусную дичь, но жалко как-то иначе, не так, как других. Не пожалеть его хотелось, а обнять, поняла она. Тааак. Давно ли мы со всеми обнимаемся? И вообще, что дальше? До ночи кататься на метро и путать следы?

В вагон зашла парочка, вот тут уже точно – влюбленные. Девушка прислонилась к двери с надписью «Не прислоняться», парень встал вплотную. Что-то говорил, она смеялась, один раз даже вынула наушник и переспросила. Засмеялась еще сильнее. Наверное, Дашке тоже хотелось бы так стоять, ехать куда-то, в гости или домой, или гулять, и чтобы Мишка держал ее рукой за талию. Не держал – придерживал. И смотреть на него немножко снизу вверх, и смеяться, какой он беззащитный. Да, уж лучше так, чем вспоминать, как скакал Щербинин один посреди кофейни, размахивая руками, будто дерется. И она, дура, хотела его успокоить... и как потом стены начали трескаться, столы разламываться, а стекла взрываться крошевом осколков. Жуткое было зрелище, как такое развидеть? Даша Торгаева закрыла глаза, машинально положила руку на сиденье и повела ладонью в сторону, пока не дотронулась мизинцем до Щербинина, сидевшего рядом. Ладно, пусть думает. Герой. Она сказала себе это так тепло, что самой стало неловко. Мир не рухнул. Опять парни его спасают, вообще ничего оригинального. «Придумай что-то поинтересней, – сказала Даша мысленно, не зная, к кому обращается, – а то на корейскую дорамную тухлятину похоже!» Говорила она это с закрытыми глазами, и так и уснула. Что-то мелькало в оранжевых отсветах, как яркий свет через веки. Голос объявлял станции. Тоннель, по которому они ехали к свету, все удлинялся, а свет все время был где-то там, далеко.

Снилось ей, как Щербинин сидит на качелях, тех самых, во дворе, и будто бы это не совсем Щербинин, не Мишка, а тот, в кого он был превращен. Парнишка с белесыми ресницами. Сидит, смотрит и говорит: «А я ведь вообще ни при чем!» А она ходит с бутербродами в пакете и говорит: «Может, поешь?» А он отвечает: «Ненавижу я твои бутерброды. А яблоко есть?» И она ищет это яблоко, а потом вспоминает, что телефон у нее с яблоком на чехле, шарит по карманам, а нет телефона! И такой ужас тут же накатывает, что папа убьет и мама будет мозг чайной ложкой месяц выедать за этот телефон. Она вздрогнула и проснулась. В глазах щипало, Щербинин заботливо придерживал ее рукой, но сразу отпустил, как только почувствовал, что она зашевелилась.

– Надо идти, – сказал он, разминая затекшее плечо. – Мы час уже ездим по кольцу. Пересесть бы пару раз. И мне надо поискать одного человека.

– И домой мне нельзя... – то ли спросила, то ли утвердительно сказала Дашка, уступая ему право решать. Надеялась, что он сейчас ухмыльнется так по-щербинински хитро и скажет: «Да можно, конечно, поиграли и хватит». Но Мишка вздохнул и ничего не сказал.

«Ну не гадство?» – расстроенно подумала Торгаева. Поезд стал тормозить, замелькали колонны за окнами, свет в вагоне заморгал.

Глава 31

Разговоры

– Сколько ездили?

– Часа два, может, больше.

– Пересаживались?

– Постоянно. Пару радиальных веток туда-сюда, потом снова по кольцу, потом на Полежаевской вышли, – Мишка нахмурился, вспоминая, – потом был автобус, остановок двенадцать, может, потом пришлось такси взять, потом...

– А потом я ответил, понятно. Стражи?

– По дороге не видел ни одного. Это странно, потому что они обычно...

– Неважно, – перебил Часовщик. – Что было возле дома?

Мишка замялся.

– Возле твоего дома. Я про битву, которую ты устроил! Говори, парень, ты там таких дел натворил... Кафе в куски, они закрыли район минимум на неделю. Тебе не рассказывали, что нельзя гадить там, где живешь?

– Да я просто защищался!

Часовщик поднял руку, и Мишка замолчал. Старик был в бешенстве. Жилка на виске у него дергалась, и очень хотелось дать этому бестолковому пацану по башке, чтобы выплеснуть напряжение, скопившееся за последние два дня. Все было плохо. Все, от начала и до конца.

За окном в синем вечернем воздухе перемигивался проспект. Они сидели на кухне под одинокой лампочкой с колпаком-абажуром. Сидел Михаил, а Часовщик мерил шагами крохотную кухню. В двух чашках на столе уже остыл чай. Старик оглянулся. Школьница, вместе с которой приехал этот странный парень, уже спала на диване, завернувшись в плед. Нетронутый стакан с чаем стоял на полу.

– Ты ж ничего не умеешь, какого лешего ты начал эту бойню? – громким шепотом заговорил Часовщик. Он опирался на стол, и со всеми своими часами на предплечьях выглядел забавно, не хватало только очков-консервов. Мишка подавил улыбку.

– Это смешно, по-твоему?

– По-моему, я просто испугался. И что делать-то было?

– Ты привлек внимание. Это плохо. Ты нашинковал два десятка юнитов, герой чертов. Удивительно, как они тебя там не сложили вместе с этим кафетерием! Значит, ты им нужен живой, потому что... – Часовщик осекся.

Может, не стоило заикаться об этом? Пацану и так на голову слишком много свалилось. В каком-то смысле он даже нравился Часовщику своей упертостью, везучестью, максимализмом. Нравился еще и потому, что ни разу не отступил и не предложил поискать другие варианты. Он дурачок, конечно, думает, сила что-то решает, но из него выйдет отличный лидер. И потом, «Буратино» он или нет, но парень сам справился с волновым ударом стражей, а это, на минуточку, страшная депрессивная штука; умудрился уйти из блокированного района безо всяких прыжков, сам вышел на связь и сам же предложил нанести ответный удар. Часовщик поморщился: из ноосферы сами по себе так и лезли ассоциации со «Звездными войнами». Сейчас он как настоящий Оби Ван должен взять Скайуокера в падаваны и всему выучить. А кем у нас стал Скайуокер, мы помним? Пока так думал, уже немного остыл.

Он еще покричал немного шепотом для порядка, поругал за самодеятельность и наглость, еще раз оглянулся на спящую подружку героя и умолк. Пискнули часы на запястье, защитный контур потерял три процента – через час надо поднимать.

– Так расскажете? – спросил Мишка. – Почему они меня не убили сразу? Я ведь давно заметил, что не трогают. Стращают, думают, поведусь. Зачем я им живой?

– Я не знаю, – буркнул Часовщик и, заметив недоверчивый взгляд Щербинина, добавил громче: – Не знаю точно, но догадываюсь. И они не знают. Помнишь что-нибудь, когда они тебя того... ну, внешность изменили?

Мишка покачал головой.

– Я домой уже таким пришел. «Тройку»^[36] обрубили сначала, потом ключ от домофона. Нет, не помню. Я даже и не заметил.

– А когда заметил?

– Дома, когда мама не узнала.

– Страшно стало, и жить не хотелось... – сказал старик словно про себя, разглядывая остывший чай.

– Точно. Я чуть не рипнулся^[37] там. Сел на детской площадке и замерзал. А они что-то терли про меня, так странно было...

Часовщик, который уже было встал, чтобы вылить холодный чай и налить кофе, застыл по дороге к раковине.

– В смысле терли?

– Говорили что-то между собой про меня. Я слышал и думал, что у меня крышка потекла – все, конец. А потом еще раз или два их слышал. Вот тогда, наверное, и понял, что все сложно со мной.

По Часовщику было непонятно, заинтересовался он или нет. Принес одеяло из комнаты, накрыл кофемашину, чтобы не сильно гудела, и приготовил себе кофе. Не торопясь, сел перед Мишкой, поставил чашку перед собой и сказал веско и с нажимом:

– Еще раз. С самого начала. Это важно. Что ты слышал? О чем они говорили?

Черт, вот теперь Щербинин реально вспотел.

– Я плохо помню, – зашептал он, наклоняясь вперед. – Я уже почти без сознания был. Руки-ноги не шевелились. И голоса такие, мол, зачем ты его обезличил, бедный ребенок, чего тебе не сидится спокойно. Двое разговаривали, я думал со мной, и даже что-то им отвечал, нахамил вроде, а они между собой. Непонятно, какие-то циклы, буратино.

Сейчас Мишке стало совсем не по себе: зрачки Часовщика стали огромными, во всю радужку. Впрочем, длилось это всего пару секунд. Старик уткнулся в свою чашку и выцедил ее за три секунды.

– У тебя с ними контакт помимо их желания, – медленно сказал он. – Что-то они сделали с тобой и сами не поняли.

– Не поняли, – покивал Щербинин. – А еще в поезде был этот... Евгений который. Самый первый, с кем у меня был контакт. Кто часы предлагал отдать. Прислал себя как голограмму прямо в вагон...

– Ментальная проекция, – покивал Часовщик. – Чай будешь? Новый заварю.

– Давайте чай. В общем, он разнылся, что все у них плохо, помехи, на меня наехал, что много на себя беру, кто за мной стоит, спрашивал...

Только сейчас Мишка понял, что Часовщик смеется. Странно, беззвучно, но плечи его трясутся, и он сам закрывает лицо руками – вот-вот расхохочется. Нет, сдержался. Выдохнул, вытер губы ладонью.

– Удивил, – сказал старик, глаза его блестели. – Они не просто не понимают, они боятся.

– Я уже понял. Ну и нагнал им сразу. – Мишка догадался, что Часовщик не понимает. – Ну, прием такой есть детективный: не знаешь как себя вести – сбей с толку. Повысь значимость, делегируй полномочия. Я сказал, что им мало не покажется, потому что я только пешка, а кое-кого они разозлили всерьез. Тут главное – уверенно говорить...

Часовщик был поражен. Мальчишка не просто быстро разобрался в ситуации, не только сохранил способность критически мыслить, но и инициативу перехватил. То-то они зашевелились и начали бить по площадям. Это он лихо, конечно, но все равно зря.

Забурлил чайник. Пока в стеклянном пузыре из химического стекла распускался зеленый цветок чая, Часовщик задумчиво смотрел на Михаила.

– Знаешь, их было сорок девять, – сказал он грустно. – Сорок девять хроногенераторов, выявленных почти за 90 лет. Они переходили по наследству, их крали, продавали, дарили, прятали и теряли. Двадцать восемь бесследно исчезли и больше никогда не заводились, не заряжались и, наверное, лежат сейчас где-то, я не знаю где. Восемь сейчас на мне, еще два спрятаны за пределами столицы. Остается одиннадцать. Я точно знаю, что шесть из них все время заряжались из источника в Сокольническом парке. Теперь ни один не отвечает. Парк закрыт, доступа туда нет, и весь район перекрыт сам знаешь кем так плотно, что даже на полкилометра не подойдешь. Красная площадь закрыта уже давно. Они напуганы и теперь не церемонятся. Я не знаю, что стало с теми, кто владел часами. Почти десять лет их никто не трогал и они никого не трогали. Жили себе, как образец невмешательства, думали, что договорились. Обрати внимание: я не делаю никаких выводов. Но такая зачистка говорит только о том, что сейчас они не ждут и бьют сразу. Игры кончились. Это война.

– Да кто «они»?! – воскликнул Мишка, и тут же оба оглянулись на Дашку, мирно спящую на диване.

Часовщик внимательно посмотрел на Щербинина и вздохнул. Подошел поближе.

– Дай-ка посмотрю, – он наклонился и взял Мишку ладонями за щеки, прямо как зубной врач, который присматривается, какой зуб стоит выдернуть. – Гм-м-м... будь любезен, открой рот, высуни язык.

– И сказать «а-а-а»? – скептически отозвался Мишка, которому уже стало не по себе, хотя было что-то знакомое в этих словах, интонациях. Что-то скребло дальний уголок сознания, трепыхалось там щекотно.

– Нет, достаточно. – Часовщик взял парня за руки и перевернул их ладонями вверх, внимательно разглядывая. – М-м-мда. Очень интересно, но... А ты спросишь...

– Что «но»? – озадаченно пробормотал Мишка.

– Но ты ведь уже знаешь, что я скажу?

Щербинин фыркнул, вырвал руки и вскочил. Шагнул от стола к окну.

– Очень жа-а-а-аль, – с безумно знакомой интонацией сказал Часовщик, растягивая слова. – Ты не избранный, не забивай себе голову, пожалуйста. Я вожусь с тобой, потому что не с кем больше. Нет армии, нет повстанцев. Никакие миллионы и даже тысячи не придут под наши знамена, понимаешь?

Мишка отвернулся к окну. За тройным стеклопакетом, искаженная силовым полем защиты, мерцала самая обычная Москва.

– Вот вообще не замотивировали, – сказал он недовольно, глотая горечь в горле. – Я не этого ждал.

– А чего ты ждал?

– Не знаю... Я думал, будет что-то серьезное и важное. Что-то такое, что больше тебя самого. И важнее. Хотя так и есть, блин, ведь что может быть важнее времени? Это, может, самое значительное, что будет когда-либо у всех нас!

– И вообще, в жизни главное – красиво умереть^[38]... – подал голос Часовщик из-за спины.

Мишка вспыхнул и обернулся.

– Ну вот зачем это? Я здесь, вы здесь, она здесь, – он мотнул подбородком в сторону комнаты, где спала Торгаева. – Разве мы свой выбор не сделали? Ну нет сопротивления, ладно. Но есть мы, еще кто-то в Истре сидит в монастыре, они мельницу запустили, чтобы часы мои зарядить, послушник там боевой такой, значит, и еще кто-то есть. И вы... Вы-то есть? Вы много про них знаете: есть у них слабые места, уязвимости? В конце концов, штаб, центр какой-то, куда можно нанести удар. Вы же все эти годы с ними боретесь, значит, есть смысл это делать, правильно?

Повисла пауза, да такая ощутимая, что ее почти можно было потрогать.

«Ну давай, скажи, что все напрасно и смысла, как обычно, нет ни в чем! – думал Мишка. – Вы же, взрослые, любите поныть про смысл жизни, про „не мы такие, жизнь такая!“ Давай!»

Это был отчаянный момент на самом деле, потом Мишка часто вспоминал его со смехом, но сейчас вся вера и правда висели на тоненьком волоске. Видимо, и Часовщик это почувствовал. Зашуршало в комнате. Дашка проснулась на секунду, прищурилась на свет, буркнула: «Идите спать, бешеные, хватит уже разговоров...» – и, перевернувшись на другой бок, натянула плед на голову.

– Знаешь, кто такой Буратино? – негромко спросил Часовщик.

В груди у Мишки стало нехорошо, но он постарался нахально посмотреть на Часовщика.

– Дурачок с коротенькими мыслями?

Забулькал чай, который старик наливал в кружку. Распустившийся зеленый цветок в колбе качнулся, как живая медуза.

– Буратино – это триггер. Вспомни, если читал, кто запустил всю эту ахинею с поисками ключика на новый уровень? Каморка папы Карло существовала давно, и сокровище – страшная тайна – было там всегда. Создатель избавился от ключа, надеясь, что цепочка последовательностей приведет к разгадке того, кто будет достоин победы. И самое главное: победа – меняющаяся величина. Простое число. Оно делится на себя и на единицу. В этом случае важнее, что на себя. Кто открывает дверь, тот и определяет, что за ней. Пока неизвестен победитель, неизвестна и цель.

Часовщик налил чай и себе и аккуратно поставил чайник на стол. Сделал приглашающий жест рукой к столу.

– Что мы имеем в обычной плоскости? Ключевой персонаж перекраивает мораль и реальность под себя. Сокровище становится кукольным театром, потому что уровень представлений ключевого персонажа именно такой. Уверен, Карабас-Барабас открыл бы ключом совсем другую дверь, и за ней было бы со-о-овсем другое.

Он уселся за стол, сложил руки. Чуть брякнули часы, надетые на предплечья. Погрел руки о кружку, хотя в квартире было тепло. Рассеянно посмотрел на Мишку и стал пить чай.

– Это все к чему было?

Щербинину в этот момент и правда было непонятно, зачем городить всю эту заумную ерунду, если перспектив почти нет. Нервный вышел день, а ночь получалась еще более дерганой. Он только сейчас почувствовал, что устал, веки тяжелые, и в ватном тепле этой пустой квартиры он словно слегка подтаял, как мороженое. Нервяк отпустил совсем, а от сказанного вслух навалилась апатия. «Расклеиваюсь, – подумал он. – Надо спать, а думать завтра. А то так и батарейка из меня выйдет негодная». Уселся за стол недовольный и попробовал чай. Ну так себе чай. Похож немного на дедовский, но вкус более тонкий и горьковатый, не очень приятный.

– Это все к тому, что наш Буратино сейчас ты, – расстроенно проговорил Часовщик, не поднимая глаз от кружки. – Ключевой персонаж, который непонятен им. Который нарушает правила и меняет условия. И сейчас они еще больше боятся тебя, и не будут пытаться взять живым. Знаешь, почему ты уцелел днем? Потому что не знал, что выбраться нельзя. И потому, что они все еще думали, что ты напуганный мальчик, и не бросили на тебя все, что у них есть. Но теперь они не облажаются. Они вообще ошибок не повторяют. Но...

Часовщик помедлил. Видно было, что он решает – сказать или нет. Не в глазах это отразилось, нет, покерфейс у старика был что надо. Но Мишка был готов поклясться, что Часовщик колеблется.

– Есть надежда, что благодаря тебе и можно будет как-то все изменить. Не знаю как. Мертвое время уже давно с нами. Я не знаю, можно ли его уничтожить и при этом не разрушить полмира. Диффузионный процесс медленно, но идет. Наслоения в некоторых местах уже не пропадают. Нас все больше заливает волнами мертвого слоя, и скоро он перестанет рваться. Общая автоматизация процессов, интернет, вай-фай, пока аналоговых источников с каждым днем становится меньше. Не могу объяснить точнее, сам многого не понимаю. Я думал, что ток, постоянный и переменный, и магнитные поля мешают наслоениям, но заметил одну штуку недавно. Покажу потом. В общем, они эти свои хронокванты тоже перестраивают, и, если все так пойдет, мне тоже не очень долго останется. Но если есть хоть один шанс им как-то помешать, значит, я не зря все эти годы мучился, прятался и искал... «Такого как ты... ну давай, скажи, – Мишка смотрел на Часовщика не мигая, – ну пожалуйста! Мне это нужно!»

Пискнули часы. Часовщик мельком глянул на циферблат и поднялся.

– Давай-ка, брат, ложиться. Иди к своей принцессе, диван разложи. А я пока с настройками поколдую.

«Вот гад! – подумал Мишка, не вставая. – Ну как с таким настроем спасать мир?»

Снова заворочалась Дашка на диване, вытянула руку из-под пледа, закинула за голову. Отсюда, из кухни, она выглядела очень уютно. И пустая, полутемная квартира в круге света от свисающей с потолка полусферы выглядела совсем не чужой. «Это потому что пойти некуда, – подумал Мишка, переводя взгляд на Часовщика. – И страшно. И безвыходно. Может, я заболел? Простудился тогда у горки в ракете, и все это бред у меня в голове? И сам я лежу сейчас где-то, и нет никакого времени. И стражей нет, и с дедом все хорошо. И Дашка...»

Он снова посмотрел в комнату. Торгаева спала совершенно спокойно и тихо, как у себя дома. И Мишка, не отрывающий от нее взгляда, подумал, что и в самом деле все могло остаться как было, не закрутись эта история с часами. Или нет? Ведь чем он занимался весь этот год? Молчаливым созерцанием. Он даже не думал подходить к ней, выяснять что-то, просто вспоминал, как сидел с ней рядом и как это дарило ему ощущение правильности, порядка внутри. И когда она вдруг пересела к Ключевой, хотя они не ссорились, он почувствовал себя брошенным и преданным, хотя никто ничего не обещал.

Чувство к ней было сложное, но сбивающее дыхание. Если все сон, значит, ничего не было, ни мельницы, ни поцелуя, ни той ночи в обнимку. Щербинин вздохнул, взял кружку и принялся пить остывший чай.

Глава 32

Время уходит

– Еще раз!

Мишка делал все, как показал Часовщик, в точности. Поворот безеля, краем глаза на пределе видимости, ухватить край реальности, дернуть так, чтобы почувствовать рукой. Глупо! Бред какой-то! Мишка со злости вытолкнул воздух из легких вместе с криком и уселся на снег. Не выходило ничего. Никакой реальности в руке. Они стояли на крыше высотки. Ветра не было, да и мороза толком тоже. Сверху сыпался то ли снег, то ли крупа манная, дурацкие такие белые крошки, которые маленькому Мишке всегда хотелось поднять и попробовать.

Рядом же на крыше стояла «Волга» без колес. Чудо чудное – Мишка сразу понял, что Часовщик не зря притащил его сюда. Стоять на такой высоте было непривычно, даже далеко от края. Все время вспоминалась вышка, куда они с другом залезали. Внутри все холодело, хотелось глубже вздохнуть, чтобы выкинуть, выпустить, выдавить этот противный холодок из себя.

– Еще раз!

Мишка встал, повторил, но уже без энтузиазма. Край реальности никак ухватить не удавалось, дурь какая-то. Как это сделать? Реальность не тряпка, за край не зацепишь. Сейчас он стоял, хмуро глядя на старика, и видел, что тот раздражен.

– Я не понимаю, – сказал Щербинин наконец, – как это – край реальности? На что это похоже? Не могу представить!

Часовщик подошел близко, почти вплотную.

– Понимать не надо. Когда понимаешь, действие осмысленно. А здесь не так. Рефлекторное действие всегда быстрее осмысленного, запомни. Ты же можешь следить за этой границей, на краю зрения? Не рассматривать, что там такое, а следить? Просто фиксировать? Там фокус смягчается, и кажется, что это такая... как бы занавеска, портьера, одеяло, я не знаю; оно мягкое, колышется, и надо его отдернуть, прихватить рукой и отвести в сторону, но не осмысленно, понимаешь? Будто тебе надо поглядеть, что там за ним? И ты подходишь, и рука сама этот край занавески отгибает. Ты же не размышляешь: так, беру рукой, отодвигаю... Твоя мысль уже там, за ней, рука сама убирает препятствие. Сама. Это как машину водить, ты на автомате...

Он тут же махнул рукой: машина – плохой пример.

– Ты же дышишь?

Мишка напряженно кивнул.

– Ну, ты же не обдумываешь, как ты дышишь? Ты вдыхаешь и выдыхаешь воздух, ты идешь, и ноги сами переставляются, а вестибулярный аппарат по пространству вокруг выстраивает работу своего внутреннего гироскопа и не дает тебе упасть, хотя ходить на двух ногах очень неустойчиво. Если ты начнешь обдумывать весь этот процесс, ты рехнешься. Ты делаешь это на автомате. Поэтому и реальность зацепить пальцами должен на автомате.

– А зачем «Волга» здесь?

Часовщик помедлил.

– Я тебя сейчас пытаюсь научить прыжку, – раздельно произнес он. – «Волга» на крыше, потому что однажды я сделал прыжок прямо на ней. Стартовал на МКАДе, а приземлился здесь. Ты тоже сможешь так, если сосредоточишься и будешь стараться. А теперь хватит болтать и попробуй еще раз.

Мишка сосредоточился и попробовал. Вторые часы, которые дал ему Часовщик, оказались почти копией его дедовских, но новее и с золотым циферблатом. И поворачивать безели одновременно было удобно, только если на обеих руках корпуса часов внутри. Смотрел Мишка при этом перед собой, поэтому на краю зрения оказалась фара «Волги». Ухватившись за этот край, он почувствовал, будто сжимает в руке теплый упругий ветер, и от неожиданности оторвал от реальности целый кусок. Изнанка дохнула в лицо такой тоскливой депрессивной волной, что он испуганно шарахнулся назад, и дыра стала еще больше. Подскочил Часовщик, что-то сделал, и черное окно притянуло отпущенный край, как оттопыренную губу. Это было та-а-ак необычно, что Мишка обалдело смотрел, как морщится рот реальности, как зарастает шов, как по краям пробегают искры и несколько секунд воздух еще дергается в этом месте.

– Не хочется туда лезть, – сказал он Часовщику, – смертью пахнет. Жить там невозможно.

– Невозможно, – согласился неожиданно старик, внимательно глядя на него, – но там жить и не нужно. Для прыжка требуется всего секунды три-четыре. И очень хорошо представить, куда ты хочешь попасть. В идеале это должно быть в поле зрения или недалеко. Представить детально, со всеми возможными подробностями.

– Как это работает?

– Я не знаю, – на полном серьезе сказал Часовщик, – выяснил методом научного тыка. Я даже не знаю, что в этих часах заставляет их подцеплять временной поток. Тебе дед не рассказывал, что даже разбирать бесполезно? Нет там ни криптонита^[39], ни антиматерии. Ну или мы просто не видим.

Мишка почувствовал, что замерз.

– А мне прям туда залезать? В эту черноту?

– Похоже, как через темную комнату пройти. Дверь открыл, вошел, несколько шагов в темноте сделал и вышел в другую дверь. В другом месте. Никаких дверей нет на самом деле, это мозг твой придумывает оболочку для перехода, когда часы синхронизируют тебя с зазором.

– Звучит непонятно, – через силу улыбнулся Мишка. Желание экспериментировать пропало, очень напрягал этот тоскливый тошнотный позыв, который он поймал напротив дыры.

– Это я делаю вид, что сам в этом разбираюсь, – улыбнулся в ответ Часовщик. – Закончим на сегодня. Уйдем другим путем. Повернись.

Мишка помедлил, оглядываясь.

– Слушай, у меня просьба к тебе, парень. Будь добр, быстро делай то, что я прошу, – старик говорил с нажимом, но без угрозы. – Быстро выполненный приказ – залог здоровья. Повернись спиной и не сопротивляйся.

Мишка повернулся и глубоко вздохнул, чувствуя подвох. Запищал зуммер, крепкие руки Часовщика обхватили его, проскользнув в подмышки. Старик рванул его назад, и они упали, но не растянулись на снегу, а ухнули, словно в черный колодец. Звон в ушах ударил так сильно, что Мишка съежился. Глухота, ветер, странное падение, сквозь которое он чувствовал цепкий хват Часовщика, а потом асфальт ударил по ступням, и Щербинин, не удержавшись, полетел носом в снег. В ушах шумело. Голова кружилась. Сразу попробовал встать, и его повело. Часовщик подхватил за руку, удержал.

– Нормально, – проворчал он, – сейчас пройдет. Хорошо прошли. Не тошнит?

Не тошнило. Сверхстранное было чувство. Невесомость? Вакуум? И никакого депрессивного чувства, ни намека даже, и голова почти перестала кружиться. Он освободился из рук старика, тряхнул головой.

– Это было оно?

– Почти. Прыжок веры, можно сказать. Ты поверил и прыгнул чисто. Молодец, получаешь приз. Пойдем, купим тебе...

– Какао, – вырвалось у Мишки. – Так сильно не хотел никогда, аж вот здесь трещит.

Он показал на переносицу, ткнул в косточку между глазами.

– Можно и какао, – засмеялся Часовщик. – Только извини, никаких уютных кафешек больше.

Они добрели до большого декоративного кофейного стаканчика-киоска и стояли возле него, пили горячий шоколад из обжигающих пальцы пластиковых тонких стаканчиков. Ветер, которого на крыше и слышно не было, разошелся внизу вовсю, рвал пар изо рта. Какао оказалось приторно-сладким, но это было абсолютно неважно. Обжигая язык, Мишка пил и пил, и горячими толчками от рук к груди расходилось очень спокойное чувство. Мир вставал на место. Шестеренки входили в зацепление, маячки вспыхивали в темноте, из головы выветривался остаток головокружения, оставляя вместо себя сухую пустоту, ровную и спокойную.

Не говорили. Часовщик посматривал на Щербинина, но не улыбался. Глядел серьезно и с прищуром, будто хотел убедиться, что все в порядке. И Мишка кивнул и закрыл глаза, допивая остатки какао в молниеносно холодеющем пластике. Все было хорошо, насколько это вообще возможно в их ситуации.

Два дня прошли очень странно и загадочно. Часовщик приносил еду, пару раз брал бургеры в фастфудной или что-то готовое из магазина напротив. Дашка маялась без телефона (старик сразу отобрал его, обесточил и унес куда-то), и поэтому взялась читать. В конспиративной квартире у Часовщика не было многих вещей. Не имелось вешалок, стиральной машины, телевизора, полотенец, посуды был минимум, два стула и стол в голой кухне, а из приборов только холодильник и кофеварка, причем древние. Зато в маленькой комнате все стены были заставлены стеллажами с книгами. Мишка заглянул туда, ожидая увидеть секретную лабораторию, пульт управления реальностью или еще что-то такое, а обнаружил книги-книги-книги и матрас с подушкой посередине комнаты. Как-то это совсем не вязалось с теорией о подполье.

Дашка читала эти книжки, грела им еду. Выпускать ее из квартиры Часовщик запретил, предполагая, что именно из-за Даши их вычислили в кофейне. Долго и нудно объяснял, что с родителями он вопрос решит, но чуть позже, выслушивал возражения и снова с нажимом объяснял. В общем, с Дашкой они поссорились и не разговаривали два дня. Молча приготовленная еда напрягала только Щербинина, Часовщику было все равно. Дашка бесилась и называла его «дед Камадзи»^[40]. Не нравился он ей, и однажды ночью, когда они уже улеглись спать на диване, она призналась, что Часовщик ее нервирует. При этом почти не покривила душой: в его присутствии она словно съеживалась, молчала и только внимательно следила за ним взглядом.

– Он пустой, понимаешь? – прошептала она той ночью. Они лежали и смотрели друг на друга в темноте. – Нет ничего внутри. Словно неживой человек. Оболочка. Ты прям настолько веришь ему?

– Выбора нет, – прошептал Щербинин. – Он сложный человек и не говорит всего, это да. Но ты понимаешь, через что он прошел?

– Это он так говорит, – Дашка протянула руку и коснулась Мишкиной щеки. – Но ведь он в тебя не верит, я слышала.

– Зато ты в меня веришь.

– Верю, – просто сказала она.

Она так и не помирилась с Часовщиком, но конфликт сошел на нет. Возможно, потому что она взялась разрисовывать стену в пустой квартире маркерами, которые нашла в кухонном шкафу. Рисовала она неплохо, и скоро Мишка увидел в замысловатых и малопонятных на первый взгляд линиях знакомые контуры стражей, мельницу, деревья и дома, странные знаки и звезды. Вспомнил, что так в раскрасках для детей иногда впихивали на страницу максимум разных фигурок, переплетенных между собой, и нужно было определить, где слон, где жираф, а где машина или самолет.

И пока она, как настоящая принцесса, томилась в башне, рисовала и читала, Часовщик таскал Мишку в разные непонятные места и учил тоже непонятному. Получалось плохо, но такое ощущение, что Часовщика это совсем не расстраивало.

Прыжки шли так себе. Мишка панически боялся этой черноты в зазоре и про себя злился, но каждый раз шагал туда настойчиво, закрыв глаза. Старик страховал. Вытаскивал его, помогал встать, терпеливо ждал, когда Щербинин продышится. А потом вдруг отстал совсем и начал рассказывать. Они как раз двигались по городу, запутывая цифровой след, и Часовщик подсказывал, как лучше менять траекторию, какие транспортные потоки чередовать. Какие магазины и дома использовать в качестве укрытия. И между делом они говорили. Вообще странно было ходить и ездить по Москве, заново узнавая ее с совсем другой стороны. Раньше город казался Мишке огромным, многомерным, местами совсем незнакомым, а теперь он словно стал меньше. Они брели по переходам метро, заходили в автобусы и, проехав остановку, выходили, покачивались в «Ласточке» на МЦК, и старик иногда толкал Мишку и спрашивал: «Что видишь? Что чувствуешь?» Видел Мишка разное, и это тоже было непривычно. Все, что было иллюзорным, слегка помаргивало, словно забагованная структура лезла наружу. Мишка понимал, что так видит только он, и это было... сложно объяснить. Очень круто видеть не как все, верно же? И нравится, но и пугает одновременно. Привычные магазины были облеплены мерцающими лохмотьями и лентами, медленно шевелящимися, словно медузы в потоке воды. Входы в метро напоминали воронки, куда утягивало искрящийся воздух и куски странных белых... снежинок? Да, они были похожи на снежинки, кристаллы, плавающие в воздухе. Они прилипали к людям, летели над головами, исчезали в тоннелях. Никто не замечал. Стражи по двое и по трое медленно плыли по тротуарам нелепыми дементорами, одинаково перекошенными и жалкими. Они уже не пугали как раньше, но, когда оказывались близко, Мишка чувствовал, как на загривке поднимаются волоски, словно страх прорастает под кожей и растекается по сосудам.

Машины, автобусы двигались, словно облепленные белесыми наростами, и все это жутко напоминало взломанную компьютерную игру, где начались проблемы с текстурами. В каком-то смысле так и было: мир взломали уже давно, и видеть его таким было все равно что вернуться на машине времени в родную реальность и обнаружить, что ее захватили инопланетяне или грибы-паразиты.

На МЦК было страшнее, потому что, когда поезд разгонялся, цифровые слои начинали светиться и моргать так сильно, что рябило в глазах и весь город взрывался сполохами. Иногда мерцающие наслоения шли густо, и поезд словно пробивался через светящийся тоннель – вроде и красиво, но при этом мрачно.

Мишка рассказывал, что видит, Часовщик объяснял, говорил чаще непонятно. Что-то про самосборку и какие-то мембраны. Вникать и расспрашивать не очень хотелось: было ощущение, что не для этого они нарезают по Москве круги. Вообще все эти поездки и хождения были похожи на затянувшийся экзамен в свободной форме. Учитель проверяет, хорошо ли усвоен урок, но при этом не ставит оценок и не цепляется к мелочам. Это дурацкое ощущение не покидало Михаила все эти два дня.

Иногда он не видел вообще ничего, никаких намеков на наслоения. Улица как улица, дома, все обычное и родное. Совсем ничего не мерцало. И дышалось в таких местах словно легче, хотя, скорее всего, это была иллюзия, психосоматика. Мишка чувствовал эти места как чистые, приятные, даже несмотря на грязь, снежную кашу, обледенелые дома и нечищенные тротуары. Таких мест было несколько. В остальном Москва сильно изменилась. Перестала быть нормальным городом. «Она давно стала такой», – мысленно повторял Мишка и чувствовал тоскливую жалость к себе.

Глава 33

Точка отсчета

Вроде 30 декабря это было, он не мог точно сказать. Ощущение дней, часов, минут у него смазалось еще тогда, когда он чуть не замерз, а дальше дни перестали отличаться. Ночь не давала отдыха, утром он словно включался и долго осматривался, пытаясь понять, снится ему то, что он видит, или нет.

И вот это тридцатое декабря вроде бы мелькнуло где-то, на часах в торговом центре или в метро, куда они вдруг срочно выехали с Часовщиком. Как раз тогда, утром, недовольный ранним подъемом, голодный и подрагивающий от холода Мишка спросил у Часовщика, спускаясь на эскалаторе на станцию «Тропарево»:

– Часовщик – это же не имя. Я вот все думаю, зачем такая секретность сейчас? У вас имя-то есть?

Старик не отозвался; он ехал чуть выше, посматривая сонно на проплывающие белые плафоны. Потом повернулся, мельком оглядев полупустую металлическую лестницу, тянущую людей к выходу, и обронил сухо:

– Имя есть, да не про твою честь. Смотри по сторонам и не болтай.

И отвернулся.

Резиновый поручень, подрагивая, уползал вперед, и Мишка спрятал руки в карманы. Больно надо. Агент ноль-ноль-семь, тоже мне.

Они долго ехали, шли, меняли станции и кольца, снова ехали, вышли и почти полчаса ползли по пробкам на автобусе. А потом, пройдя пару кварталов вглубь, дальше от проспекта, неожиданно вышли на улицу, совсем свободную от наслоений. Вернее, они вдруг закончились, и дальше все было как обычно. Дома, дома, магазины, и внезапно Часовщик свернул к неприметному крыльцу, и они зашли в маленькую... больше было похоже на забегаловку, которых Мишка почти не помнил, вроде шашлычной, но пахло здесь как в школьной столовой: котлетами, картошкой и выпечкой. Приятно как-то пахло. И еще примешивался запах специй, сладковатый и дымный.

Три пустых столика, заледенелые окна в морозной патине. За крошечной стойкой виднелось окошко из кухни – там что-то жарилось, кипел чайник.

Часовщик звякнул настольным звонком, и тонкий, неожиданно чистый звук повис, как хрустальная игла, в теплом воздухе. Из глубины подсобки за стойку пришел пожилой восточный мужчина в тюбетейке. Стрельнул взглядом по посетителям, кивнул и снова ушел.

Мишка засмеялся.

– Конспиративная точка?

Часовщик даже не улыбнулся. Сел в углу за стол.

– Здесь интересное место, – сказал он. – Хозяин – бывший мигрант, домашняя кухня у них, ну, национальная... Смесь узбекской, таджикской, я даже не знаю точно... Вкусно, жирно, мало народу. И безопасно.

– В смысле?

– Наслоений здесь нет совсем, заметил?

Мишка огляделся. На улице он обратил на это внимание, но большого значения не придал: мороз щипал за щеки и ноги в кроссовках замерзли, по сторонам не особо смотрел.

– А почему нет?

– Не знаю, – Часовщик пожал плечами. – Я сканировал: нет здесь ничего такого – ни источника, ни защиты, – а наслоения дом обходят за сотню метров. Вот загадка! Хозяин по-русски плохо говорит, я пытался выяснить, что тут, но бесполезно. Будто защита, прям как у меня, но никаких контуров, и часов у него нет, насколько я знаю. Представляешь? Чудо.

Из-за стойки вынырнула невысокая женщина, в платке и цветастом переднике. Улыбаясь, принесла тарелку с оглушительно пахнущими то ли чебуреками, то ли пирогами, и две смешные чашки с чаем. Мишке было совершенно наплевать, как называется выпечка, он захлебнулся запахом и слюной и сразу набил рот, откусив несколько раз.

– Овавенно.

– Не сомневаюсь, – засмеялся Часовщик, разглядывая Щербинина. – Представь теперь: оказывается, есть места, где наслоения не держатся совсем. Даже не пытаются сюда заползти, будто место заколдованное. Как и некоторые другие, ты наверняка заметил...

Мишка кивнул: набитый рот не оставлял шансов вставить слово, да и не хотелось говорить. И Часовщику явно не нужен был собеседник.

Он отпил чай, сморщился недовольно и подвинул чашку Мишке.

– Выпей за меня, а то неудобно. Хозяев обижать не хочется.

Щербинин ел, почти давился тестом и текущим по пальцам мясным соком, и это было невозможно вкусно: пахучий печной запах толкался в носу, и хотелось просто есть, есть, есть... Он выдохнул, только когда слопал все три пирожка и принялся пить чай. Тепло наваливалось, медленно расползаясь по рукам и ногам.

– Нам бы выяснить, что здесь у них за аномалия, но молчат, – Часовщик грустно усмехнулся. – Кормят только. И чай отвратный. Ты пей-пей, еще хочешь?

– Наверное, да, но не влезет уже. – Мишка вытер руки салфеткой и осмотрел маленькую кафешку. – Знаете, на что похоже? В «Ночном дозоре», а вернее в «Дневном», мел судьбы много лет лежал в похожем заведеньице, на виду у всех. Может, и здесь какой-то артефакт?

– Может быть. Я просто хотел тебе показать, что бывают вещи непонятные не только мне. Но объяснение наверняка есть.

– Мне нравится термин «чудо», потому что так лучше звучит. Когда понимаешь механику, можно сломать ее, а чудо звучит так, что не подступишься, верно же?

Часовщик вздохнул.

– Если бы так работало. Согрелся? Пошли тогда, надо еще зайти кое-куда.

Он сунул пятисотку под солонку на столе и поднялся. Кивнул в сторону стойки. Мишка обернулся, увидел хозяина в окне кухни и тоже кивнул ему, показав большой палец!

– Спасибо! – крикнул он, застегивая куртку.

Неподвижное лицо с раскосыми глазами качнулось сверху вниз, улыбка чуть тронула уголки губ.

На выходе Мишка вдохнул холодный воздух и посмотрел по сторонам. Наслоений не было. Чудеса же! И от этого внутри вместе с только что съеденным умопомрачительным «не-знаю-чем» появилось спокойное ощущение какой-то крохотной перспективы. Не в глобальном смысле, потому что, поездив по городу, Щербинин уже почти заехал в уныние. Неузнаваемая Москва только в начале казалась забавной. Часовщик по дороге объяснял что-то про изменения в нем, Мишке, и про то, что эти изменения идут, и в этом сомневаться не приходилось. Еще позавчера он усилием воли и нажимая на глаза мог разглядеть что-то вроде светящихся ячеек на асфальте или стене дома, а теперь видел отчетливо мертвое время во всей красе. Да и само это название никак не подходило, потому что «мертвым» это постоянно меняющееся нечто нельзя было назвать. Оно росло, шевелилось, приобретало странные и страшные образы или совсем невинно помаргивало искрящимися строчками на столбах, на перилах в метро, на батонах и буханках в булочной. Никак не впихнуть в голову было это новое виденье и знание. Но вот этот крохотный момент со странной забегаловкой поселил внутри чувство, что решение проблемы где-то совсем рядом и оно простое и, возможно, нелогичное. Или, наоборот, очевидное донельзя. Просто надо понять, как и что именно делать. И даже сама проблема была не в мертвом времени как таковом, а в тех, кто так истово в него верил.

Наслоений и в самом деле не было в обозримом пространстве, даже когда они отошли от дома достаточно далеко. Только в конце улицы помаргивало гранями жуткое кристаллическое нагромождение на торговом центре и светились белым столбы фонарей.

– Все началось здесь.

Они стояли перед старым особняком, в котором сейчас располагался банк, судя по вывеске. Ну как банк – явно какое-то непонятное финансовое учреждение, вон и обменник сбоку со светящимися цифрами курса. Вывеску толком не было видно, да и неинтересно было Михаилу, чего уж там. Они тащились сюда пешком по холодку почти полчаса, и видно было, что старик ведет его своей, запутанной и проверенной, дорогой, потому что дважды они проходили через один и тот же двор, три раза он видел очень похожие магазины в доме и детский городок со сломанным грибком-песочницей, нелепо торчащим из сугробов. Вряд ли это было совпадением, и уж тем более признаком недоверия. Просто так было надо, и Мишка не спорил, шел следом, иногда задавал дурацкие вопросы, на которые часовщик так же по-дурацки отвечал невпопад. А потом была большая стройка, и они шли вдоль забора, по узкому коридорчику с дощатым полом для пешеходов, только дороги никакой рядом не было, и непонятно, зачем этот коридорчик вообще возвели и прилепили к строительной ограде.

Свистел ветер, и на улице уже смеркалось, когда они наконец вышли к хрущевкам и старик подтвердил: да, это они и есть, отзвук эпохи, последние зубы империи. Выглядели зубы так себе, мрачноватенько. «Тут убьют и фамилии не спросят», – подумал Мишка словами деда, который любил выразиться замысловато. Окна всех домов были темны, и нехорошее ощущение защекотало в груди. Вымерший был квартал. Во дворах намело снега, никто его не убирал, и они с Часовщиком за последние пару часов здесь явно были первые, кто прокладывал следы по нетронутым волнистым сугробам. А потом вышли к этому особняку. Видно было, что здание перестраивали, пытаясь сохранить исторический облик, насколько это возможно. Удалось это отчасти, но все еще можно было угадать, какая часть старая. С высокими окнами, лепниной, размашистым верхом с балконом-не балконом – Мишка не знал точного названия – и тяжеловесным низом, аркой и массивным крыльцом. Слева к дому прирастал граненый куб с зеркальными и темными стеклами и пара таких же геометрически странных конструкций.

Щербинин был заинтригован. Они шли сюда, много раз сворачивая и двигаясь по кольцу, но при этом словно шли к полюсу, потому что направление Мишка чувствовал. И посверкивающие линии вдоль тротуаров показывали, что они идут все время в одном направлении. Мишка спросил, что это. Старик хмыкнул:

– Ты отчетливо видишь наслоения, которые здесь давно и не расходятся. Это место настолько давно уже в цифровой смоле, как в янтаре. Я даже не знаю точно, сколько здесь уровней. Здесь раньше стоял первый генератор мертвого времени. Сейчас все увидишь.

Когда они дошли, Мишка понял.

Весь дом был наслоением. Реалистичным. Настолько, что никому не приходило в голову усомниться. Мерцали колонны, арки и балкон. Световодами в сумерках горели грани куба, треугольника и шара справа.

– Как это возможно? А что там на самом деле?

– Сейчас не знаю, генератора тут нет, но... Сюда и не ходит никто. Биобарьер отсекает кого не надо. Депрессионное поле стоит еще шире, ты его прошел и даже не заметил. Место странное, ты верно чувствуешь.

Старик помолчал, глядя на дом. Не хотелось ему рассказывать, Мишка физически чувствовал его нежелание опять нырять в прошлое.

– Когда впервые заработал генератор этой чертовой наномембраны, в радиусе двухсот метров погибло все живое. Девяносто восемь человек, животные, птицы. Все, что попало в первичный поток. Плата за прогресс, часы, микросхемы, расщепление атома, коллайдеры и остальное. Никто не убрал, не похоронил, вообще не заметил ничего. Мертвое время поглотило и расщепило все, и начало оно со смерти. Потом, когда настроились выходные параметры, никто уже не умирал. Цифровой поток сейчас тонок и чувствителен, но не здесь. Смотри.

Часовщик прошел в арку ворот прямо через стальные створки, как через голограмму. Мишка шагнул за ним.

Странное было ощущение. Когда они пересекали наслоение, словно горячей водой окатило все внутренности и голову. Щербинин вздрогнул, но не остановился. Стена дома возвышалась над ними, чуть помаргивая. Мишка тронул пальцем штукатурку и почувствовал, что она липнет к коже. Нажал сильнее – и рука медленно, чувствуя сопротивление, вошла внутрь.

– Ничего себе, – только и смог сказать он, поспешно вытаскивая руку из вязкой субстанции. – Да здесь сотни наслоений! Зачем так много?

Часовщик покачал головой.

– Ты задаешь неправильный вопрос. Почему, а не зачем.

– И в чем разница?

– А в чем разница между причиной и целью?

– Понятия не имею, – признался Мишка. – Причина – это с чего все началось? А цель – чем все закончится?

– Плохо то, что мы ни черта не знаем, – сказал Часовщик, глядя на темные окна особняка. – Про время не знаем, про цифровую эту пленку тоже. Зачем ее притащили сюда? Какая цель была? И какая сейчас?

Спал Мишка плохо. Проснулся ночью от тоскливого укола в сердце. Ну или где-то в районе груди. Болезненное ощущение улетучилось вместе с остатками сна, он сел, прислушался к Дашкиному тихому дыханию. Пошел на кухню и налил воды из кулера.

В двойном отражении в окне увидел Часовщика позади себя.

– Я думал, таким, как вы, сон все равно нужен.

– Нужен, – пробормотал Часовщик. – Что-то изменилось, вот и проснулся. Я всегда чувствую такие штуки. Тяжелый день будет.

– Новый год будет, – сказал Мишка, допил воду и поставил чашку на подоконник. – А что изменилось?

Часовщик в отражении пожал плечами.

– Когда-то очень давно это было новой эпохой. Я так думал. Только представь, что мог дать людям контакт? Технологии, развитие, бессмертие... – старик усмехнулся. – Но они отказались от нас, ушли. Что-то напугало их, и я, кажется, знаю, что именно.

– Они? – переспросил Мишка. – Пришельцы?

Старик молчал, и в отражении не видно было, куда он смотрит. Щербинин повернулся.

– «Мирклит» переводится как «заключающий мир в оковы». Эти ребятки, которые рулят сейчас всей этой... – Часовщик покрутил пальцем, – чертовщиной, совсем не те, кто был изначально. Они пришли потом и решили, что знают, что делать. Оторванные от своего мира, забывшие цель и смысл. Наместники.

– Тоже пришельцы? Зачем так сложно? Контакт, наместники, да и какая разница теперь-то?

– Разница между причиной и целью. Это сложный вопрос, парень. Те, первые, появились очень давно. Но люди их никогда не интересовали. Время. Вот что им нужно было. Это энергия, бесконечная, неисчерпаемая. Они нашли здесь, в этом богом забытом рукаве галактики, живое время, источник такой силы, равного которому нет. У них были способы справится с ним, ну или они так думали. Парадокс. Ищешь-ищешь, а когда находишь, не знаешь, что с этим делать. Смешно.

Старик подошел к окну и встал рядом с Мишкой. Тонко, едва ощутимо запахло, дорого и приятно.

– Живое время пронизывает планету с незапамятных времен. Оно всегда управляло жизнью, ее гибелью и возрождением, войнами и болезнями, падением и всплеском рождаемости. Во всем, что есть на земле, было оно. Его... хронокванты.

Часовщик пощелкал пальцами.

– В этих твоих «Звездных войнах» были... Помнишь, как там они назывались, которые силу составляли и жили в джедаях?.. Ч-ч-черт, память вообще никуда стала...

– Мидихлорианы?

– Точно. Но там это органика и ее симбиоз с человеком, а здесь... Я даже не знаю. Чудо, непостижимое и неподконтрольное. Истинное время. Бешеная энергия. Неисчерпаемый источник, брать из которого себе дороже. Неуправляемая и неистребимая. Чудо, говорю же. Магия на уровне абсолюта. Это иллюзия, что время можно обуздать и направить. Но они думали, что могут...

Старик тихо засмеялся.

– А потом они ушли и бросили все. И тогда пришли эти. Черт, как это глупо...

Часовщик смотрел в окно, и по его непроницаемому лицу Мишка не мог ничего прочитать. Что-то он видел там, среди переливающихся огней неспящего города, или просто глядел в никуда?

– Я так устал, – сказал он. – Вся эта война кончится большим бадабумом. Не хотелось бы. Но у меня нет пятого элемента. Есть только ты.

– Я не умею ничего, – пробормотал Мишка.

– Да это не важно. Нам кажется, что еще есть время накопить силы, что-то узнать... Но нет. Иди спать, парень. Завтра будет тяжелый день.

Глава 34

План Б

Даша Торгаева проснулась как будто от звонка. Во сне было что-то тревожное, суетливое и болезненное. И на краю сознания словно звонил телефон, но звонок был не мобильный, старый такой, как звонили домашние телефоны в фильмах, которые любила мама. И пока она ошалело таращилась перед собой, пытаясь понять, где она и что с ней, сон ускользнул, а с ним и звонок. Серое утро толкалось в окна снаружи и заполняло квартиру таким же неярким светом. Плед, в который закутывался ночью Щербинин, скомканный лежал на краю дивана. Никого не было в квартире, тишина звенела в ушах. Она вспомнила, как Мишка прижимался ночью, осторожно, чтобы не разбудить, и разбудил, конечно. К ней еще не прижимались ночью, и она взволнованно лежала, притворяясь спящей, и ждала, что будет дальше. Не дождалась. Он повозился, перевернулся на бок лицом к ней, уткнулся в плечо носом и задышал тихо. Заснул. Какую-то долю секунды она была разочарована, потом улыбнулась и закинула на него правую ногу. Спи уж, подумала она, проваливаясь обратно в теплоту, из которой вынырнула недавно. А теперь теплота эта плавала в воздухе, таяла в холодном свете с улицы. Даша встала, дошла до кухни, а потом заглянула в комнатку-библиотеку. Пусто. Они проснулись и ушли по своим делам, а ей сиди теперь и жди.

Она сердито сходила в ванную, умылась и почистила зубы. Странное было чувство, будто она что-то упустила. В проеме межкомнатной косой арки был виден незаконченный рисунок на стене. Она подошла ближе и некоторое время разглядывала свои художества. Потом подобрала черный маркер и поправила рисунок. Добавила теней кривым фигурам стражей и внезапно, повинуясь импульсу, нарисовала быстрыми штрихами огромный кристалл над небоскребами Москва-Сити. А потом, так же машинально, схватила красный и попыталась изобразить что-то, что и сама не сразу поняла. Око Саурона из «Властелина колец». Получилось так себе, но она отчетливо понимала, что хотела нарисовать. Умения не хватало, вышло по-дурацки. Торгаева швырнула маркер на пол и вернулась на кухню. Пока ставила чайник и разглядывала полупустое нутро холодильника, чувство оформилось точнее. Досада. Она захлопнула холодильник, огляделась внимательно вокруг и нашла записку. На подоконнике. Странное место для послания. Мишкины неровные строчки, такой знакомый почерк:

«Дашук, с наступающим тебя! Мы тут немножко мир попробуем спасти, и тебе тоже работа будет. А ты как думала? Только вместе. А ты попей чайку, я сделал бутер, он в фольге в холодильнике, и послушай, что тебе записал наш общий друг Часовщик. Там инструкция, что делать именно тебе. Даже я не знаю, прикинь? Развел секретность. Он мне подсказывает, что инструкции надо выполнить точно, тогда ты нам очень поможешь. Вот.

P. S. Я рад, что ты на нашей стороне и была со мной эти дни. Вдруг получится все?»

Щербинин был такой Щербинин, дай только языком почесать, хотя бы на бумаге, но ей стало приятно. Она захватила с собой крошечный пальчиковый диктофон, которым была придавлена записка, заварила чай и села есть бутерброд и слушать.

У этого старика-Часовщика голос был сухой, будто треснувшая деревяшка, но слышно было отчетливо, хотя он говорил тихо. И непонятно. Она остановила запись и ощутила, что совсем не хочет думать ни про спасение мира, ни про задание, ни даже про чай, который сама приготовила. Тревога и досада перемешались внутри и не растворились – только стали сильнее. Включила диктофон снова.

«Первое, что нужно сделать перед выходом из дома, – надеть и завести часы. Именно в такой последовательности. Тогда аппарат настроится на твои параметры и будет точнее закрывать тебя экраном от стражей. Надеть. Завести. Далее: в верхнем ящике между раковиной и плитой ты найдешь список адресов. Он короткий и несложный. Выучи. С собой не бери. Адреса не перепутай. Не позже одиннадцати часов тебе нужно выйти и отправиться по любому из этих адресов».

Дашка посмотрела на механические часы, которые тикали так громко, что первую ночь здесь она просыпалась от этого стрекотания и подолгу лежала, прислушиваясь. Забавно, как только посмотрела на часы, услышала и это тиканье, к которому, выходит, привыкла. На часах было 9:07. Минутная стрелка подрагивала и казалась нервной. И еще можно не торопиться.

«...Задача простая и сложная одновременно. Доберись до указанного адреса, погуляй там, попробуй почувствовать что-то опасное, неприятное. Женщины в этом плане намного чувствительнее мужчин. Может быть, это будет страх, желание поскорее уйти или, наоборот, апатия и безразличие, или эмоциональный подъем. Постарайся почувствовать хоть что-то. Действуй максимально интуитивно, и если тебе что-то покажется, то это явно не просто так. После этого запиши свои ощущения и отправляйся по следующему адресу. Не переживай и не задерживайся. Мы с твоим парнем (тут Дашка сморщила нос) очень ждем твоей информации. Используй метро, автобусы, короткие дистанции при пересадке проходи пешком, ровно так, как вы добирались до меня, меняя транспорт. После того, как проверишь все адреса, возвращайся сюда. В книге „20 тысяч лье под водой“ найдешь инструкции, как передать нам то, что узнаешь. Сейчас читать их не нужно! Только после возвращения. Важно: с собой только часы и наличные. Диктофон оставь дома. Не верь никому. Не пытайся связаться с родными. С ними все хорошо.

Самое главное: постарайся за три часа объехать все адреса и вернуться. Если что-то случится, неважно что – полиция, хулиганы, неадекватные люди, упала и не можешь идти или тебя пытаются задержать, – поверни безель часов (это подвижное кольцо на корпусе вокруг циферблата) по часовой стрелке дважды до зуммера (это противный звук, который издадут часы, и ты почувствуешь вибрацию). Не сопротивляйся, соглашайся со всем, постарайся развернуть часы циферблатом к тому, кто тебя задерживает или пугает. Если это плохие ребята, о которых мы думаем, – на них такой прием подействует сильно и эффективно. Сможешь убежать. Если нет, значит, это обычные люди и нужно решать вопросы обычными способами».

Дашка остановила запись. Многовато было информации, прямо как в шпионском кино. Даже слишком много.

Она дошла до комнатки-библиотеки и нашла книжку. Это было просто: выдвинутый из общего ряда на пару сантиметров черный с золотом корешок бросался в глаза сразу. Приоткрыла. Да, записка на выдранном из блокнота листке была написана мелким убористым почерком, слова и буквы, похожие на аккуратных червячков, безо всяких линеек ровно заполняли страницу. Даша даже позавидовала такому почерку, но читать, как и просили, не стала. И книгу задвинула обратно, чтобы не торчала. Вообще вот этот выдвинутый корешок Торгаеву слегка покоробил. Словно она тупая и нужно подсказывать, чтобы все нашла и все сделала правильно.

Вообще странная это была квартира. Пустая и нежилая, как гостиница, несмотря на книги и матрас, диван и шкаф, забитый пледами и минеральной водой в бутылках. Если этот старикан глава сопротивления, уместнее смотрелись бы кабели и экраны, светящиеся карты и ящики с оружием по углам, а не вот это почти стерильное пространство без единого звука снаружи. Эта мертвая тишина с самого начала напрягала, вдавливалась в уши, настолько непривычно было ничего не слышать. Только часы, которые тикали и тикали, негромко и настойчиво. Словно из туманного ничего спускалась в комнату бесконечная тонкая цепь, звено за звеном укладывалась в мягкую ватную тишину, замолкала и уходила туда, в окно, такое же беззвучное, как и все вокруг. Ночью под эту вечно ползущую цепь легко было представить себя Алисой внутри часового механизма, как в игре на приставке. Вот та игра точно была самым натуральным артхаусом, полубезумным, как и этот Часовщик.

Дашка прошлась босиком по прохладному полу, допила чай.

Первый раз Новый год проходил у нее вот так нелепо, словно и нет никакого Нового года, и надо куда-то ехать, что-то чувствовать – Бред Бредыч, привет! Что еще интереснее: она совсем не переживала, что скажут родители, как они, ищут ли ее. Конечно, ищут, как и Мишкины, но все эти переживания были далеко, словно в другой жизни. Почему так?

Даша все пыталась понять, что чувствует, страшно ей, или неловко, или неуютно, но не могла разобраться. Мысли все равно съезжали к Щербинину, этим жутким дементорам и дикому ощущению, что мир совсем другой, незнакомый теперь, непривычный и чужой. И старик-Часовщик ей по-прежнему не нравился. Совсем. Даша не могла объяснить почему, но чувствовала холод и пустоту, словно не человек, а оболочка, муляж человека ходил и разговаривал с ними. Комиксовый персонаж такой, как многорукий дед из «Унесенных призраками», разве что без усов. Она засмеялась про себя, настолько по-детски выглядели эти сравнения. Мишка рядом с ним, напротив, был очень живым, настоящим. Еще более близким ей, чем раньше. И это чувство заполняло пустоту, и желание поскорее вернуться домой было слабым, невсамделишным. В спасение мира от мертвого времени она, если по-честному, все равно не очень верила. Да, игра в повстанцев щекотала нервы, и поиграть в это она была не против, но уж очень мальчишескими были все эти ужасы, о которых Мишка с Часовщиком всерьез рассуждали на кухне, пока она спала. Она слышала сквозь сон и про Буратино, и про пришельцев, и про «Звездные войны», и это было так по-дурацки, что невозможно такое принимать всерьез. В глубине души она надеялась, что все как-то уляжется и вернется на прежние места. Наверное, поэтому и рисовать начала на стене, вспоминая изостудию и старые комиксовые наброски, которые делала еще два года назад.

Удивительно, конечно, никуда не спешить и не думать о жизни как раньше, когда главное – это планы, школа, родители, подружки и целая куча каких-то дел. Теперь у нее не было никаких дел, кроме тех, что придумал и наговорил этот старик. Что там дальше, кстати?

Она вернулась к столу, прижала крохотную кнопку на диктофоне. Как муравья придавила.

«Если часы будут идти и будут с тобой, мы быстро сможем тебя найти. Поэтому ни под каким предлогом не снимай их. Постарайся ни с кем не разговаривать, наушники в уши, гуляешь, слушаешь музыку, все как вы, молодежь, любите. Блокнот и ручка тоже в верхнем ящике. И еще. Девочка, отнесись серьезно хотя бы к этому поручению. Я смотрю на тебя последние три дня, и мне не очень нравится твой настрой. Я понимаю: все, что упало тебе на голову за эти дни, понять и принять сложно, но ты уж постарайся. Парень очень верит в тебя, даже слишком. Я верить не обязан, но помощь нам нужна. Если не попытаемся, потом и случая не будет что-то изменить. Вот ты сейчас чай там пьешь и бутерброды ешь, а парень твой башкой своей рискует просто так. За всех нас. Потому что ему то, что он знает, не нравится. Есть высокая вероятность, что все кончится плохо, и мы умрем еще до того, как ты прогуляешься по всем адресам. Если так выйдет и я не отвечу тебе по часовому каналу (в инструкции прочитаешь, как это сделать), значит, все кончено и тебе оставаться в этой квартире нет никакого смысла. Ключи в шкафу на верхней полке. Выйдешь, закроешь дверь и забудешь этот адрес. Часы останови и убери подальше. Если мы не проявимся в течение пары месяцев, а случиться может всякое, наберешь с любого мобильного: звездочка, два нуля, решетка, один, два, три, четыре, пять – запомнить легко. Там включится автоответчик, скажешь „закрыть“ и все. Эта квартира закроется, перестанет быть защищенным местом. Проследи только, чтобы там не было никого в этот момент. Схлопывание защитного контура – смертельная штука.

Вот такая история. Теперь ты все знаешь, даже больше, чем твой Михаил. Поэтому сделай все хорошо, каждый на своем месте, по чуть-чуть, и все может у нас получиться. Спасибо, что была с нами. Это все».

В крошечном динамике чуть пошуршало, потом Мишкин голос вдалеке произнес: «Ну вы чего там, скоро?» – и запись оборвалась.

Даша сидела, прибитая этими словами к стулу. Пропасть. Та самая пропасть сейчас дышала ей прямо в лицо, была под ногами. Она боялась пошевелиться, чтобы не сорваться в эту холодную мертвую глубину, когда по нервам ударил дверной звонок.

Глава 35

Мертвый лист в мертвом лесу

Ветер трепал капюшон, норовил залезть в него поглубже – не нравились ему люди, идущие по улицам. Мишка съежился, поплотнее засунул руки в карманы пуховика, но теплее не стало. Москва, жесткая и шершавая от мороза, стискивала со всех сторон даже там, где проспекты, широко и места полно. Ощущение было на уровне кожи, прикрытой лишь свитером Часовщика и пуховиком. Узкие улицы, тротуары, двери в метро. В холоде все физические тела сжимаются, помнил Мишка, но теперь казалось, что не только физические. Сжаться хотелось даже внутри собственного тела.

Часовщик задерживался. Гадская зима, почему спасать мир нужно непременно в такую погоду? Вот летом вообще хорошо, тепло, не надо этой душной одежды, не надо дрожать и злиться на холод. О чем вообще думать можно, кроме горячего чая? И почему нельзя было в тепле подождать?

Часовщик вынырнул из ниоткуда, буркнул «пошли», и они пошли. Хорошенькое дело: два часа таскаться по холоду с синим носом, и ничего не понятно: куда, зачем?

Мишка плелся сзади и кипел. Не так он все себе представлял. Вообще никак не представлял. И от этого сбился весь решительный настрой, все настроение «размолотить в пыль и пепел» ушло и уступило место сердитому недовольству. И еще было холодно. С той ночи, как он чуть не замерз на детской площадке под окнами своего же родного дома, ненависть к холоду поселилась внутри прочно и глубоко. Сейчас мышцы были напряжены, и Мишка чувствовал слабое тепло собственного тела, которое уходило медленно, но верно.

Попроситься погреться где-то было невозможно: Часовщик мог подумать, что он размазня и слабак. Поэтому Мишка плелся сзади, слушал, как снег скрипит под ногами, как пуховик шурх-шурх, слегка задубевший на морозе, смотрел, как впереди легко шагает человек раз в пять его старше и как искрится в воздухе снежная пыль. Странно они шли, молча от самого дома. Сначала пешком, потом автобус, метро, снова пешком, на такси почти 20 минут. Как обычно, бессистемно и нелепо, хотя наверняка у Часовщика был какой-то план. И каждый раз, когда шли пешком, старик оставлял его на холоде, а сам уходил. То в магазин, то в банк, то в подъезд одного из домов. Щербинин оставался на холоде, Часовщик делал какие-то свои дела в тепле. Очень было похоже на то, что он, как коллектор, собирает дань с разных своих должников. Мишка пофантазировал даже немножко, представил, кто и чем может платить ему в «Пятерочке», или в салоне красоты, или даже, смешно представить, в «Чего-то-там-консалтинг». Дед Мороз дарит подарки, а дед Часовщик тридцать первого декабря их, наоборот, со всех собирает. Вполне в его духе. Новый год был на носу, но дома, магазины и улицы выглядели не очень празднично; вместе с огнями, инсталляциями, гирляндами в витринах и окнах Щербинин все время видел искрящиеся грани наслоений, огни дробились и невозможно было понять, какие из них настоящие, а какие видны только ему. Через час, пересаживаясь с радиальной ветки на кольцевую, Мишка разглядел схему метро и понял, что они двигаются по спирали, сужая круги к центру. Часовщик молчал, и Мишка, надувшись, тоже перестал пытаться задавать вопросы. «Ну-ну, посмотрим, что ты тут навоюешь один», – мстительно думал он, косясь на острый профиль старика.

Когда в очередной раз Часовщик буркнул «жди» и собрался нырнуть в неприметную мастерскую по ремонту мобильных телефонов, Щербинин не выдержал.

– Можно я с вами? Холодно же...

– Нет, стой тут, я быстро.

Мишка передернул плечами и пнул наросший на урне у входа снежный колпак. Выдохнул облачко пара и съежился сильнее. Зубы начали клацать, и он сжался весь, сдерживая дрожь. Рядом со стеной из мерзлого асфальта торчал столб с пультом для оплаты парковки. Снега на нем не было. И парковки рядом не было тоже. Ха!

Мишка подошел ближе и понял, что ошибся. Незнакомые символы на кнопках больше походили на иероглифы. «Везде Китай, – грустно подумал он про себя, подпрыгивая, наклоняя голову и заглядывая в экран пульта под другим углом, чтобы хоть что-то разглядеть. – Скоро переводить перестанут, и мы начнем учить китайский». Хмыкнув, он ткнул одну из кнопок. Рука проскочила сквозь пульт, Щербинин потерял равновесие, поскользнулся и позорно растянулся на снегу.

Часовщик пару секунд наблюдал, как он возится, потом перешагнул через него, бросил короткое «пойдем» и быстрым шагом двинулся в сторону станции метро.

– Эй, погодите! – заорал Мишка. – Тут такое...

– Я знаю, – не останавливаясь, ответил Часовщик.

Щербинин побежал следом.

– Я не о том, – запыхавшись, проговорил он, как только поравнялся со стариком. – Вот та штука... у ступенек торчала... Ее же нет, зачем она там?

– Знаю. Распределитель потока. Не для людей, – сказал наконец Часовщик, когда они, толкнув маятниковые двери, зашли на станцию, в тепло, в сладковатый запах карамели, креозота, грязного пола и резины.

Мишка остановился, и на него тут же налетели сзади, пришлось отступить в сторону.

Часовщик неторопливо подошел к окошку кассы и купил две карточки на пять поездок. Одну сунул Щербинину и пошел к турникетам. Когда проходил через рамку металлодетектора, она даже не пискнула.

Длинный эскалатор тащил их вниз и был почти пуст. В голове у Мишки все толкалась фраза «не для людей». Не нравилась она ему, было в ней чужое, щелкающее, скребущее, не желающее пониматься. Картина мира, которую раньше нарисовал ему Часовщик, была понятной только примерно, и в ней хватало неизвестных, но... «Не для людей» посреди улицы, просто так... Черт!

Если бы Мишка не стоял сейчас на железных ступенях, а шел, то наверняка остановился бы как вкопанный. «Так вот чего перепугался этот Евгений тогда в поезде! Ай да я, ай да сукин сын! Они всерьез думают, что за мной стоят создатели этой цифровой лабуды, и я сам их в этом убедил».

Внутри захолодела пустота. Нехорошее ощущение опасности, которое не отпускало его всю неделю и только пару дней молчавшее, снова объявилось. Да так резко, что Мишку почти стошнило. Он зажал рот ладонью и подавил рвотный позыв. «Тише! Блин, да перестань же трястись, – прикрикнул он на себя. Но паника уже выбила испарину на лбу, и стало жарко. – Они думают, что я сильнее, и боятся вступать в открытый конфликт. – Мишка расстегнул пуховик и ослабил колючий шарф. – Кто вообще такие шарфы делает? Невозможно же: чешется все. Добрый дедушка Часовщик, на, держи, закутайся получше! Я намерен тебя хорошенько поморозить! Спасибо».

Не выдержал, содрал с шеи шарф и затолкал его в карман. Или они попробуют договориться, или жахнут посильнее, так, чтобы все сомнения отпали. Да, могут, черт возьми. Еще как могут! Но он-то жив еще, и Часовщик жив. И все можно переиграть. Попробовать можно.

Мишка немного выдохнул. Представил стража возле этого пульта не для людей. Усмехнулся. Вроде не первый день видел изнанку города, его никому не видимую цифровую, мертвую сторону, и все равно в пришельцев верилось плохо. Был в этом какой-то подвох, вывернутая логика. Неправильность. Кусочек пазла, который не подходил к картинке, хотя и был похож на нужный.

– Может расскажете, к чему готовиться?

– Мне не нужно, чтобы ты готовился к чему-то конкретному, – сказал Часовщик, наклонившись к Мишкиному уху. Они стояли посреди платформы, обтекаемые людским потоком. Один поезд как раз тормозил, другой только тронулся со станции, и все утонуло в шуме железа и электричества, кроме слов, которые успел сказать старик:

– План А отвалился, переходим к плану Б. Едем к генераторам. Если увидишь стражей, особенно необычных, – предупреди.

Мишка кивнул. Станция опустела, хотя только что было полно народа.

– А в какую?..

– Я скажу, – обронил Часовщик.

Электронные часы отсчитывали секунды до следующего поезда. Мишка озирался.

Электричка влетела на станцию, не тормозя, и, прогрохотав мимо и сверкнув окнами, скрылась в туннеле.

– Не понял сейчас...

– Вот тебе первый пример временного сдвига в чистом виде, – проворчал Часовщик. – На табло смотри!

И Мишка увидел. Часы шли в обратную сторону. Секунды бежали назад, единица сменилась нулем. На долю секунды табло моргнуло и время снова пошло как положено: 55 секунд, 54, 53, 52...

– Но зачем?

– Понятия не имею. Но я же объяснял. Нули и единицы. Цифровые блоки двигать удобнее и проще. Это тебе не поток, который ничем не удержать.

Часовщик качнулся к краю платформы, Щербинин шагнул за ним.

Вторая электричка въехала на станцию как положено, раздвинула двери. Часовщик все еще медлил. Они стояли совсем близко и, когда прозвучало «Осторожно, двери закрываются...», шагнули внутрь. «Следующая станция...» Часовщик все еще смотрел в окно двери. Полупустая платформа тронулась и поехала назад. В последнюю секунду Мишка увидел, как что-то черное шарахнулось вдоль перрона и тут же полыхнуло ярким светом, осыпалось искрами и ячеистыми бликами уже в темноте тоннеля. Наслоения полностью закрывали все, даже поезд, весь помаргивающий дрожащими тонкими светонитями. Наслоения внутри наслоений!

Часовщик с интересом рассматривал смену выражений на Мишкином лице.

– Я долго привыкал, – проговорил он. – Но так и не привык. Парадокс. Прогресс кажется благом, светом в конце тоннеля, будущим! Пока не начинает охотиться за тобой. И тогда идеалы осыпаются на глазах. Выходим на «Выставочной», соберись, пожалуйста!

Это он хорошо сказал. Соберись. Мишка только-только перестал мандражировать, а тут опять затрясло. «Станция Выставоч...» оборвалось в динамках, и свет в вагоне погас. Мишка видел в темноте разрисованные ажурными светящимися разводами стены, пульсирующие в окнах всполохами и волнами. Вагон словно плыл в светящейся воде, звуки ушли вместе с оборвавшимся объявлением, осталось только гулкое уханье сонара, и Мишка не сразу понял, что это так он слышит свое сердце. Станция с огнями ударила в окна шумом и лязгом. Мишка лишь чуть вздрогнул, зато Часовщика волной света и звука снесло в конец вагона, где он распластался на полу, вяло шевелясь и пытаясь встать. Мишка кинулся к нему, но старик уже поднимался. Руку, которой Щербинин хотел его поддержать, отпихнул и вывалился из вагона на своих двоих. Никто больше не вышел на «Выставочной». Люди остались стоять в вагонах, замершие, как манекены. Двери закрылись, и поезд тронулся.

Часовщик отдышался и выпрямился. Выглядел он неважно. Запавшие глаза, резкие складки возле рта. Твердое и словно застывшее лицо, к которому Мишка почти привык, поплыло и состарилось. Теперь это был действительно старый человек, который к тому же чувствовал себя плохо. Когда Часовщик покачнулся, Мишка сразу же подскочил сбоку и подхватил его, нырнув под руку.

– Сейчас пройдет, – прошептал Часовщик, наваливаясь сильнее. – Биобарьер – кошмарная штука. Думал, проскочим. Сей... час...

Он закрыл глаза, и желваки заходили на скулах.

И вдруг Мишка почувствовал, что стало легче, а в следующую секунду Часовщик уже отпустил его, выпрямился и встал сам, чуть покачиваясь, с закрытыми глазами.

– У меня ощущение, что мы как на ладони, – Щербинин не заметил, как сказал это вслух.

– Так и есть, – Часовщик открыл глаза. – Часы закрывают нас, но в волновом диапазоне мы обычные люди. Нас видно на камерах и, конечно, нас видят все остальные. К генератору не подойти незамеченным, увы. Пойдем полюбуемся, зрелище интересное, – и он двинулся к выходу.

– Но я думал, мы как-то скрытно подойдем, какой смысл вот так?..

– Пойдем-пойдем, – Часовщик, не оглядываясь, шагал по переходу к эскалатору, к горящим зелеными огнями турникетам.

У Мишки в голове все опять перепуталось. Он шел следом и не понимал, зачем они здесь. Все действия Часовщика, все эти блуждания по Москве, замысловатые маршруты и вопросы, беседы и объяснения опять рассыпались на кусочки пазла, и сложить из них какую-то внятную картинку не получалось. «А сейчас? Его только что биобарьером этим чуть не прибило, а он опять идет себе внаглую и ведет меня следом. Можно же было как-то объяснить...»

– Защиту на максимум прямо сейчас.

Слова старика застали врасплох. Мишка поспешно полез к часам и выкрутил безели на максимум. И увидел, как золотистое сияние накрыло их в холодном мерцании пола, стеклянных поверхностей и низкого стального потолка, словно спрятало в себе.

Непривычно было идти по переходам, мимо витрин и киосков, эскалаторов и горящих реклам, и не видеть ни одного человека. Тишина давила на уши, и даже шаги терялись в ней.

– Что бы ни случилось, не дергайся, – вполголоса сказал Часовщик. – Они. Нас. Не. Видят. И не бойся. Это они пусть боятся.

И Мишка увидел. Стражи стояли на выходе из подземного торгового центра, у дверей. Не такие, как раньше. Те, что испугали его когда-то у школы, были бледной копией этих, угольно-черных, высоких, неподвижно застывших в воздухе, который внезапно стал холодным. Этот темный строй у дверей, перегородивший выход, заставил задержать дыхание. В груди образовалась пустота, ладони вспотели и испарина выступила на лбу.

«Белые начинают и выигрывают», – зачем-то вспомнил Мишка, шагавший вслед за Часовщиком, не останавливаясь.

– Вижу других.

– Тоже вижу. Просто идем.

Легко сказать – просто идем! Щербинин стиснул зубы, напряженный и готовый в любой момент сорваться и побежать. Пальцы пришлось стиснуть в кулаки. Они шли прямо на эту темную шеренгу, как в пропасть, каждый шаг давался тяжело, ноги слабли, и пустота в груди становилась все больше. Он глянул на Часовщика и увидел, что тот снова сух и тверд, черты его заострились, и от этого стало чуть легче. И хоть он и отставал на полшага, но выдохнул и приготовился сам не понял к чему. Он никогда не понимал, что такое состояние взведенного курка, когда читал о нем в книгах, но сейчас дрожал и чувствовал, что готов... готов... готов...

Подойдя почти вплотную, Мишка ощутил, насколько эти стражи больше, выше и страшнее. А еще он немного разглядел их внутреннюю структуру, что-то перетекало будто бы из одной емкости в другую. Какая-то чернота, словно в песочные часы налили нефти. И это текучее и подрагивающее нечто тоже готово было выплеснуться на них. Завибрировали часы на запястьях.

Часовщик сделал знак, и Мишка понял. Мимо. Между ними. Нужно между ними...

Пот заливал глаза, когда он проходил между этими огромными пешками, словно в дверь лифта втискивался и боялся, что сейчас створки с лязганьем сомкнутся. Толкнул стеклянную дверь выхода, одну, за ней вторую, и вывалился к лестнице. Вдохнул холодный воздух и ошалело оглянулся. Часовщик стоял рядом. Взгляд у него был цепкий, испытывающий.

Наверное, надо было что-то сказать, но Мишка просто вытер рукавом лоб и лицо и кивнул, мол, все нормально. Часовщик коротко кивнул в ответ и мотнул подбородком в сторону лестницы.

Подниматься было уже легче, хотя ноги заныли от недавнего напряжения и стали немного ватными. «Они. Меня. Не. Видят, – повторял Мишка сам себе, в такт каждой ступеньке. – Они. Меня. Не. Видят. Они. Меня...» Отпускала пустота внутри. Дующий сверху холодный ветер нес маленькие снежинки. Нормально. Справимся. Ну испугался немного. Сколько он их перекосил тогда в кафешке? Почему он должен их бояться?

Часовщик, поднимавшийся рядом, придержал его за локоть.

– Главное, спокойно. Хорошо сработал внизу, быстро, без вопросов. Хорошо прошел. Давай и дальше в том же духе.

Мишка кивнул. Говорить он не мог. Горло еще сдавливало от волнения.

Наверху шел снег. Район Москва-Сити, куда они поднялись из метро, заваливало крупными белыми хлопьями, и они мелькали так привычно, уютно и красиво, по-новогоднему, словно это чувство из какой-то прошлой жизни вдруг вернулось сейчас, в огнях, в фонарях и дорожных знаках, в припорошенных мокрым снегом светящихся новогодних инсталляциях, зайцах, шариках, медведях. Бабушка очень любила снег, вот такой, крупный, мягкий. «Строитель небесный ремонт затеял, – говорила она, – чудо готовит». Внезапное теплое воспоминание болезненно толкнулось в сердце. Прямо перед глазами, за пеленой снега в серое небо уходили черные глыбы башен. Щербинин не был здесь ни разу с тех пор, как этот район построили, и сейчас потерянно стоял, задрав голову. Он будто бы оказался совсем не в Москве, не в городе, в котором вырос, ходил в детский сад, в школу, гулял и был своим. Словно другой мир вырос сам по себе, пока он был занят. Здесь все было не так, и геометрические формы уходящих в небо колоссов он ощущал чужими. Замер, разглядывая их снизу.

– Сзади, – спокойно и как-то отстраненно сказал Часовщик из-за спины.

Мишка обернулся, и сердце обвалилось куда-то в желудок.

Вверх по улице, по лестницам, спускам, ажурным галереям и тротуарам – везде стояли сотни стражей, тысячи. На белом снегу черные пешки. Антрацитовая армия, готовая к атаке. А за ними небо протыкала огромная ячеистая светящаяся башня.

– «Циферблат», – сказал Часовщик. – Настоящий Барад-Дур нашей эпохи.

– Я не люблю Толкина, – буркнул Мишка.

– Все ты понял. Погляди внимательно, ведь ты один из немногих людей, кто видит его настоящим. Такое возможно только с часами на руке, парень. Ты спрашивал, где центр? Здесь. И один из генераторов мертвого времени тоже здесь. И охраняют его – сам видишь.

– Но вы же не думаете, что мы...

– Не-е-ет, – криво усмехнулся Часовщик, скользя взглядом по тысячам черных капюшонов. – Даже с десятью часами и вдесятером нам не справиться с ними. Я просто хотел, чтобы ты увидел, что нужно разрушить.

Щербинин не удержался и сказал вслух слово, которое говорить не собирался. Старик хмыкнул.

– Знаешь, – сказал он, – а ведь все видят просто здание, концертный зал, небольшой, по меркам окружающих зданий даже невзрачный. Цифры красивые, иллюминация, у всех на виду. Летом люди гуляют, фотографируются. Елка вон рядом стоит, каток. Мирклиты любят все это. Если надо спрятать мертвый лист, посади мертвый лес.

Башня запульсировала и под беззвучный «бум!» выбросила в стороны до горизонта искрящуюся волну. Мишка вздрогнул: это было похоже на...

– Генератор потому и называется генератором. Вернее, это мы его так называем. Цифровое время, искусственная материя. И маленькие строители наслоений.

Снова полыхнуло. Отдельные секции башни поворачивались, вспыхивали яркими бликами. Снег шел все сильнее, но на черных балахонах стражей он не задерживался.

– Зачем мы сюда пришли? – спросил Щербинин. – Не только же поглядеть?

– Нет, конечно. Меня никогда не пропустили бы, но ты... Любопытство мирклитов больше страха, а уж самомнение... Эта армия – презентация для тебя.

– Это я понял, делать-то что будем?

– Помнишь, я говорил, что во время прыжка нужно хорошо представлять то место, куда прыгаешь? – Часовщик сделал шаг вперед и посмотрел куда-то вверх, где башня таяла в сером небе. Снежинки падали ему на скулы и таяли. – Встань сзади и держись за меня крепко.

Глава 36

Где твоя защита?

Даша подошла к двери и прислушалась. Тишина разбухала как пузырь и давила на уши. Когда от этого уже резало перепонки, звонок грянул так громко, что Даша подпрыгнула. Прикрыла рукой глазок и отодвинула металлическую каплю-задвижку. На площадке перед дверью топтались какие-то люди – двое или трое. Один, она разглядела, был в полицейской форме, мелькнул шеврон и нашивки. Остальные черными балаклавами неприятно напомнили больницу, черный минивэн и открытые глаза охранника. Похолодело внутри, защемило противно страхом.

Выпутываясь из этой липкой трусливой паутины, Даша отступила на шаг. Строго говоря, квартира чужая, и открывать дверь кому-бы то ни было Дашка не собиралась. И указаний таких не было. А страшно было.

Позвонили еще и еще. Каждый раз она вздрагивала, потому что звук был резкий и неприятный. «Где ж твоя хваленая защита?» – мысленно спросила Даша у Часовщика. «А я почем знаю? – ответил Часовщик в ее голове. – Защита не от людей вообще-то. А то, что ходят там всякие, я не причем. Не открыла и хорошо. Спросишь, кто там?» «Еще чего!» – ответила она сама себе и посмотрела на часы. 10:40. Оставалось двадцать минут до выхода.

Звонок терзали нещадно, давили на кнопку настойчиво, действовали на нервы. «Пошли вы», – пробурчала она вслух, одеваясь. Огляделась, вспоминая, что нужно было сделать. Список адресов, часы, надеть, а потом завести, так... Ремешок оказался великоват для тонкой руки, и заводить было тоже неудобно: часы соскальзывали. Сама от себя не ожидая, она быстро прошла в дальнюю комнату, вынула из книги инструкцию, сложила вдвое. Попрыгала на одной ноге, снимая кроссовку, сунула листок туда, снова надела. Потопала. Терпимо.

В дверь ударили. Она шарахнулась в кухню, но остановилась. Да нет, дверь ломать, серьезно? Подошла ближе и внимательно осмотрела петли и замки. Выдержит дверь, долго ломать придется. Больше никак не войти. Этаж был вроде шестой или восьмой? Вспомнила: восьмой. Еще раз посмотрела в глазок. На этот раз было интересно.

Фигуры все так же маячили на лестничной площадке, но вели себя странно. Стояли почти неподвижно и немного покачивались. Она вгляделась и отпрянула от глазка. Ее даже передернуло от неприятного ощущения. Люди на лестнице не просто покачивались, а еще подергивались при этом. Она сразу вспомнила лягушек на биокружке, куда ее запихнула мама в шестом классе. Лягушачья отрезанная лапа, такие же мерзкие, дрожащие рывки, фу!

За дверью притихли, и в ушах опять стала раздуваться тишина. Сначала шорохом, потом звоном, резью, заполняя все вокруг. Даша на цыпочках дошла до окна и выглянула во двор. Парковка вдоль дома, сплошь забитая разномастными автомобилями, показалась ей жутким неправильным узором, но никаких тебе минивэнов, тем более черных. И как выходить теперь? Она сказала это вслух и поняла, что совсем не простое задание придумал для нее Часовщик. Поднесла запястье к уху и послушала, как тикают часы на руке. Это немного успокоило.

Ничего страшного. Даже если ее схватят – не убьют. Откуда такая уверенность, Даша Торгаева не знала, но, в конце-то концов, она все равно ничего не знает. Значит, и взять с нее нечего.

С самого начала только немного тяготила эта роль вдохновительницы, которую Щербинин с удовольствием на нее навесил. По сути, она ничем ему не помогла, таскалась следом, мешалась под ногами, только в самом начале накормила и... он ведь мог пойти к друзьям, а пришел к ней. Подкупило ее это?

Она вспомнила двор, фигуру на качелях, как он ел бутерброды, как испугалась в подъезде, как очнулась, когда он ее целовал – не целовал даже, а так, чего там он успел... но было неожиданно и так горячо. И захотелось помочь, побыть рядом. Ну да, взгляд у него тогда был затравленный. Она много раз задавала себе этот вопрос: зачем ей все это надо? Почему он? И было бы что-то, если бы не вышла она к нему тогда во двор? Но каждый раз она вспоминала мельницу, это удивительное чувство, когда дурацкие незнакомые черты сгладились, и он опять стал собой. И как это было сильно, дыхание пропало. Нет, не надо сейчас разбираться, незачем, не вовремя.

Во дворе гулко хлопнуло, и отозвались сигнализации машин, запиликали, заорали. Сверху из окна не очень хорошо было видно дорогу вдоль дома, только самый край. Там кто-то бегал, суетились люди: на повороте во двор застрял фургон, все вокруг сигналили и орали.

В глазке по-прежнему маячили зависшие в ступоре фигуры. Не стучали, не звонили, просто раскачивались, будто и упасть не могут, и стоят не пойми как. А еще Торгаева вспомнила домашний робот-пылесос, который все время терял связь с базой и начинал беспомощно «озираться», подрагивал на месте, искал сигнал. Мама злилась и пинала его – в общем, прожил он недолго, но Дашке было его почему-то жалко.

Ей надо было уже выходить, но эти типы все маячили за дверью. Если бы еще дверь ломали или в звонок трезвонили, а то просто качались там, как грибы на ножках.

Что там надо с часами сделать? По часовой стрелке, прижав кнопку завода, циферблатом от себя... Руки немного тряслись, когда она нашарила ключи в шкафу, а потом, по-прежнему глядя в глазок, щелкнула замком. Нет, все еще в трансе.

Открыла второй замок, распахнула дверь и выставила часы перед собой, неловко вывернув руку, будто предлагала поцеловать ее. Кавалеры не отреагировали. Даже не отшатнулись. В боковом свете они выглядели даже страшнее: нет-нет, и кто-то один вздрагивал, дрожь пробегала по телу, и он снова замирал, чуть покачиваясь. Лица были хуже всего. У двух в масках были видны только глаза, а полицейский и еще один, видимо, командир, выглядели жутковато. Дашка видела однажды человека в припадке, с закатившимися глазами, – вот это самое выражение было сейчас у непрошенных посетителей.

Чтобы закрыть дверь, нужно было повернуться к ним спиной, и ее даже замутило немного от страха. Даша закрыла дверь, замок щелкнул дважды, и с каждым оборотом ключа пружина внутри сжималась все сильнее. Было стойкое ощущение, что сейчас они отомрут и бросятся, аж спину свело от напряжения. Держа часы циферблатом от себя, она медленно повернулась и сделала шаг между ними, пригнулась, подныривая под растопыренные руки крайнего к лестнице (он так и качался, словно молился и хотел обнять кого-то) и побежала вниз, пересчитывая ступени, торопясь поскорее-поскорее-поскорее убежать, пока не ожили эти дикие куклы с вздрагивающими плечами и руками. Спускалась так быстро, что забыла про лифт, задыхаясь, сбегала пролет за пролетом, просто не могла остановиться. Выскочила из подъезда, сплясав короткую джигу на обледенелом крыльце, и побежала вдоль дома. Никто не преследовал ее. Если бы она оглянулась, то увидела бы черный минивэн, припаркованный по другую сторону дома, вплотную к стене, но все равно не поняла бы, в чем дело. В минивэне водитель тоже пребывал в сомнамбулистическом состоянии, как и пара человек снаружи. Машина перегородила проезд, фургон с мебелью не мог проехать к другому подъезду, и теперь злой водитель фургона, пара пенсионеров и автолюбитель, который, наоборот, хотел выехать со двора – все они обалдело таращились на нелепо застывшие фигуры. Кто-то уже вызвал скорую, пенсионерка из соседнего подъезда содрала с одного из бойцов его черную маску-балаклаву и пыталась растирать ему щеки снегом. Солнце, с утра искрящееся в морозной снежной пыли, последний раз выбелило снег в полосках теней, когда Даша добежала до остановки автобуса, а потом все вокруг посерело и пошел снег.

Не то чтобы она планировала погулять и послушать музыку, тем более что телефон ей Часовщик не вернул и не сказал, где его искать. Послушать музыку было просто не с чего – про наушники в уши он, скорее всего, не удержался и поддел. А может и нет. Потому что беспроводные эйрподсы по-прежнему лежали в кармане куртки. Сделать вид, что слушаешь музыку, а сама ходишь и высматриваешь, что надо? А может, часы эти чудесные и к наушникам подключаться могут? Она посмеялась про себя. Вряд ли. Что-то там он говорил про несовместимость приборов с разным потенциалом. Даша с удовольствием проверила бы в интернете второе значение слова «потенциал», но сделать это было не на чем. И да, это вот непривычное состояние, когда нет телефона в руке... Не то чтобы скроллить ленту была какая-то необходимость, но привычка, глупая привычка... До этого сильно не проявлялась, а сейчас ладони прямо чесались. На автобусе она доехала до ближайшей станции метро. Новая станция с незнакомым названием ярко и аляписто выделялась на сером фоне домов, магазинов и проспекта, как коробка с подарком, которую уронили на ходу и забыли. И вот она лежит на грязном снегу, такая яркая и такая же нелепая. С новым дизайном они не мудрили, конечно.

От старых станций «Яхромская» отличалась тем, что, помимо обычного входа, в котором будто взорвалась бочка с ярко-зеленой краской, слева торчала кабинка лифта такого же цвета. Для инвалидов и мамочек с колясками, судя по всему. Даша покосилась на лифт и поборола искушение в него забраться: снаружи стоял охранник. Пришлось топать, как все, до входа. Едва она завернула к лестнице, как шарахнулась обратно и замерла, прижавшись к стене с колотящимся сердцем и слабеющими коленями. Стража, черного, мерзко шевелящегося, вот так просто болтающегося у входа в метро, она видела впервые. «Заразилась, – подумала она испуганно, – теперь тоже вижу!» Несколько секунд отделяли ее от паники, но потом она выдохнула и сообразила: «Часы, дура!»

Никто не спешил за ней следом, люди шли в метро и выходили из него. Автобусы ехали слева по проспекту, легкий снег сыпался сверху. Мир был прежним. Ну, ладно...

Она немножко подышала, прошлась туда-сюда, но в метро ноги идти не хотели. Мысль, что теперь она, как Щербинин, будет видеть их вот так просто, не давала ей покоя. Пока сидела несколько дней дома у старика-часовщика, совсем забыла это чувство, забыла, какие эти... Мерзкие.

Она оглянулась. Охранника уже не было, наверное, на этом лифте он и поднимался. Ничего, не выгонят. Она сейчас сама как раз маломобильный и очень нуждающийся в этом лифте человек.

Даша Торгаева никогда особо не верила, что чем-то похожа на Дейнерис Таргариен. Да, было внезапное совпадение-созвучие по фамилии, да, можно было помудрить с прической, и да, она смотрела «Игру престолов» и прониклась, моментами даже слишком, особенно в начале, где будущая мать драконов была прямо как она. Но... кино тем и хорошо, что позволяло подумать о героине, рассмотреть ее с разных сторон, и понять, что Дашке Торгаевой и близко не светило стать такой, как она. Она даже в актрисе Эмилии Кларк видела этот стержень, внутреннюю несгибаемую волю. И не видела ее в себе.

Робкой и неуверенной она не была, но... Но сейчас она боялась. И этот страх был ей непривычен и особенно противен. Никогда раньше не было такого. Даже когда они с Евкой однажды чуть не оказались в лапах каких-то страшных мужиков – их заманили и заперли в чужой квартире в ожидании непонятно чего, – и то она не сильно напугалась. Вылезли они в окно и спустились по пожарной лестнице. Убежали и никому не сказали. Даже тогда не было особо страшно, хотя Даша понимала, что с ними могли сделать. А сейчас она ехала, и это противное чувство не проходило. Слабость и дрожащие пальцы. И кислый привкус во рту.

Станцию метро она перепутала, а когда вернулась, перепутала выходы. Совершенно невозможно было ориентироваться в Москве без мобильника с приложениями. И она бы, наверное, разобралась, куда ехать, ведь и без телефона можно не быть дурой, но опять запуталась и даже разозлилась. Нужную улицу, первую в списке, нашла с трудом, спрашивая у всех подряд.

Ей казалось, что как только она приедет, сразу почувствует что-то. Раз с ней часы. Ну или по какой-то другой причине. Но огромный недостроенный офисный центр, раскопанный тротуар и два экскаватора рядом, и дом самый обычный ничего не излучали: ни тревоги, ни беспокойства. Даша гуляла мимо уже минут пятнадцать, зашла в магазин и купила воды, потом медленно обошла дом и стройку по заснеженным тропинкам. И не ощущала ровным счетом ничего. Даже как-то глупо себя чувствовала.

Надо было ехать на следующий адрес, а она все вглядывалась в темные пустые окна здания, за снегопадом похожего на брошенную крепость. Очень хотелось найти и поскорее сообщить Часовщику, мол, да, аномальная зона, по такому адресу, я справилась. Как у вас дела? Все нормально?

Еще ей казалось, что задание это ненастоящее, дурацкое, не нужное никому. Просто чтобы она не свихнулась от безделья и скуки и не мешалась под ногами. И нет в этом ни срочности, ни смысла. Ладно, наплевать. Сделаем, как просили. И она поспешила обратно к метро. Три остановки, выход в город, к улицам... Вы не знаете, мне нужна улица Незнанского? Так это в другой стороне, погоди, сейчас гляну, да, ты не туда приехала, тебе нужно пять станций назад, до «Белорусской», потом переходишь... да, на синюю ветку, и еще три станции, выходишь вот тут, видишь? И дальше пешком... Запомнила? Да, спасибо большое. Мне на пять поездок, пожалуйста.

Стражей она видела несколько раз: в вагоне, на эскалаторе и на выходе через турникеты, но взяла себя в руки и не реагировала. Однажды даже демонстративно прошла мимо, задержав дыхание. Пропасть постоянно была рядом, где-то сбоку, уже не под ногами, и то спасибо. Но она была, дышала холодом, и страх сорваться в нее тоже был.

С Мишкой было легче, он принимал все это на себя, гасил, забирал, тащил в одиночку, оставляя ей лишь отголоски. Теперь, с часами на руке, она ощутила в полной мере, как тяжело это – чувствовать больше, чем ты можешь понять и принять. Когда поднялась по переходу, вспоминая, куда ей нужно, огляделась и начала переходить улицу. Город уже казался ей темным и неприятным. Снег шел густо и залеплял лицо. Машины на светофоре рычали злобно, пахло горелым, и когда она добежала до другой стороны улицы, то уже задыхалась от выхлопных газов. Парк и высотка на его краю были уже близко, два раза упала и там, как говорил обычно Щербинин. Пройти вдоль ряда домов, потом через мостик. Ну правильно, тридцать первое декабря: за оградой парка возле большой елки толпился народ, на катке тесно, и дальше, среди светящихся фигур, шел какой-то концерт, музыку было слышно даже отсюда. Даша шла и уже ненавидела всех этих праздно гуляющих и улыбающихся людей. Виски давило, воздуха не хватало. Да что такое? Вход в парк она преодолеть не смогла, прислонилась к переливающимся огням на арке. Круги плыли перед глазами, дышать стало тяжело.

– Девушка, вам помочь?

Она шарахнулась от мужчины, тронувшего ее за рукав, и, мазнув взглядом по многоэтажной высотке, бросилась прочь от парка. Через мост, в дома, дворы, подальше отсюда.

Двое полицейских возле патрульной машины переглянулись и побежали следом.

Глава 37

Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай

Прыжок вышел резким и сильным. Хлестнули по лицу снежные хлопья, Мишка зажмурился, цепляясь за Часовщика изо всех сил и чувствуя, как пальцы скользят. Все длилось какие-то секунды: глухота, забившая уши, чернота, надавившая на глаза. Перегрузка от резкого ускорения оборвалась хлопком. Тут же они словно встретились с капотом автомобиля – так сильно швырнуло в бок, ударом, вышибающим дух. Лопнуло и взорвалось осколками стекло, ноги ударились в пол, но сила инерции была так велика, что Щербинин полетел кувырком и скользил по гладкому полу еще метров пятнадцать, пока не стукнулся о стену. Группироваться и быть готовым к финишному выходу он так и не научился, а когда тебя сбивают в прыжке, тут и вовсе не до готовности. Проступила из полутьмы рука перед лицом. Пошевелил пальцами и понял, что рука его. За рукой он увидел распластавшегося Часовщика, исполосованного осколками, с залитым кровью лицом. И тут же защипали и зачесались лоб, виски и нос. Мишка потрогал и увидел кровь на кончиках пальцев.

Сел. Голова кружилась, немного тошнило. Это было просторное и пустое помещение, стены которого терялись в темноте и проглядывались только панорамные окна, серые квадраты. Стена рядом, в которую Щербинин влетел спиной и боком, тоже была темной. И была ли? Мишка протянул руку, пальцы уперлись во что-то теплое и твердое.

– Промахнулись чуток, – проворчал Часовщик, переворачиваясь на спину. – Башня, видимо, изменила размеры, а мост скорректировал прыжок. Не хотелось бы падать с такой высоты.

– С какой? – Мишка посмотрел на дыру в стекле панорамного окна, в которую с улицы летел снег.

– Н-н-ну... – Часовщик сел и тоже размазал кровь по подбородку и щеке. – Этаж восьмидесятый, насколько я помню. И давай не разлеживаться, времени у нас не так много.

Старик проворно поднялся, и Мишка поразился, насколько легко он это сделал: два ловких движения, и он выпрямился, как пружина. Мишка встал следом и тут же почувствовал, как больно стало в левом боку, и левая нога тоже намекнула, что сгибается она через не хочу. Покачнулся, и старик подхватил его под руку.

– Эй...

– Нормально, – Щербинин вырвал локоть. – Но как это может быть? Верхняя часть башни из наслоений, а мы пробили ее, и здесь все настоящее...

– Так наслоения тоже настоящие, просто существуют в разном времени. Или ты думаешь, что башня и все остальное – это просто для красоты, а на самом деле их нет?

Часовщик что-то крутил то на одних часах, то на других. Нажимал, прислушивался, щелкал коронками, наконец хмыкнул не то недовольно, не то насмешливо.

– Часы в боевой режим и за мной.

Железный был старик, что и говорить. Почти побежал по залу, придерживаясь рукой за стену. Щербинин захромал за ним следом, снимая часы с запястья и затягивая ремешки на ладони так, чтобы циферблаты были снаружи кулака. В боевом режиме луч из часов вымахнул на полметра, и в темноте эти зеленые клинки смотрелись нелепо, особенно когда он шевелил руками и лучи плясали в темноте. Хорошо, что не световые, – давно бы ноги себе отпахал. Мишка шагал следом и поражался: как старик видит что-то в этой темноте?

Часовщик видел. Дошел до угла, что-то буркнул под нос и распахнул дверь, которой Мишка даже не разглядел. За дверью было много света, резануло по глазам, а когда пятна перестали плясать, стал виден длинный коридор с непонятными устройствами по бокам от центральной дорожки. Часовщик шагнул вперед спокойно, мазнул взглядом по сторонам и все. Дальше потопал. А поглядеть было на что: словно механизмы, высокие и суставчатые, сложились пополам, потом еще, и замерли в таком состоянии. Было что-то от Гигера^[41] в этих съежившихся гигантах, и Мишка моментально вспомнил альбом, который они рассматривали у Егора, когда его бати-дизайнера не было дома. Дорогущее издание, которое запрещалось брать, и в нем... Ребристые вытянутые формы, сглаженные перепонками, изогнутые суставы, хищные несоразмерные конечности, и фамилия художника запомнилась, очень подходила к этим мосластым, многосуставчатым, сложенным втрое штукам.

Часовщик спокойно шагал мимо этих конструкций, смотрел на часы зачем-то. Мишка хромал следом, опасливо оглядываясь. Это были новые стражи, из перехода, только без своих балахонов и в неактивном состоянии, скрюченные и свернутые, тут и гадать не надо было. Длинный коридор вел по кольцу, и этих штук в нем было... сотни две, не меньше. В кино обычно такое заканчивалось массовым оживлением и мясорубкой, но пока на кино похоже не было. Они шли, и плотная, будто резиновая, дорожка по центру коридора гасила звук шагов.

– Сейчас будет непривычно, держись ближе, – Часовщик показал на круг на полу. Кругов таких было несколько, но шагнули они на тот, где был замысловатый рисунок, похожий на перечеркнутую снежинку. Мишка никак не мог отделаться от дурацкого ощущения, что они на бутафорском космическом корабле. Неплохая декорация, как на ВДНХ, в павильоне, куда они ходили с отцом в прошлом году. И корабль этот ненастоящий, и вообще все вокруг, и сейчас из-за поворота выйдет экскурсия, и надо приготовиться заулыбаться и сказать: «Интересно тут у вас!» Но болел бок, ребра ныли при каждом шаге, нога занемела в колене. Подсохшая кровь из порезов на лице стянула кожу, и жутко хотелось чесаться. Идиотское, в общем, было чувство. Мишка встал на круг рядом со стариком и на всякий случай криво ухмыльнулся.

Сначала ничего не происходило, только защипало в глазах, потом сила тяжести пропала, и он ощутил себя вниз головой, но упасть не успел. Притяжение появилось опять и схватило за ноги, да так сильно, что пришлось присесть. А когда поймал равновесие, они уже стояли в другом переходе. Не переходе даже – в большом зале без потолка, пола и стен, как в космосе, настолько темными, теряющимися, невидимыми они были. Световые кольца, висящие в воздухе, обозначали ряды терминалов по всему залу, и за каждым сидели одинаковые черные фигуры. Нет, не черные. В первый момент их схожесть с новыми стражами сбила с толку, но эти были темно-синие.

Терминалы, похожие на тот, что был на улице, возле ремонта мобильных, только больше, переливались диаграммами, на синеватых капюшонах лежали белесые блики. Чмокнула, размыкаясь, невидимая капсула, доставившая Мишку с Часовщиком на этот этаж, и все фигуры разом повернулись в их сторону.

Такие мгновения обычно застывают в воздухе. Шаткое равновесие, готовое нарушиться, еще держится на каких-то слабых ниточках, да и сам воздух плотный, густой, вязкий. Секунда плывет и растягивается. Качаясь, еще стоит костяшка домино, которая запустит необратимую реакцию падения. Или она упадет одна и ничего не начнется. Мишка много раз читал об этом в книжках, не зря же дед, а потом и родители подсовывали ему много всего самого разного. Момент, когда поворачивается колесо судьбы, и неважно, какая дорога и какой поступок тебя сюда привели, – сейчас все произойдет и будут сделаны все ставки. В этот момент уже ничего невозможно решить или изменить, но можно почувствовать. О чем он думал в этот момент? О том, как все глупо и нереально. О том, что нужно бежать, успевать, опережать и иметь в голове план, а лучше два, а он... Просто бежит сзади, даже не понимая, зачем он тут. О том, что смысл опять ускользает. О том, что придется драться, и это хотя бы то, что он немного умеет.

Тревогу включили они, наверняка кто-то из них. Заныл, завибрировал пол, терминалы окрасились в красный. Черно-синие капюшоны поднялись разом. Мишка успел заметить быстрое движение, а стражи в балахонах уже стояли перед ними.

– За меня! – рявкнул Часовщик, поднимая руки перед собой, как тогда, в парке. Мишка шагнул ему за спину, но успел увидеть. Предплечья с часами, лязгнув, сошлись. Звук был, словно языки замка вошли в зацепление с пазами. Воздух в помещении задрожал, сгущаясь. От ударной волны заложило уши. Стражей смело к стенам как бумажных. Снесло и терминалы, и световые плафоны.

– Полминуты есть, пока не очухались. – Часовщик шагнул вперед, размыкая часовую сцепку, вытянул руки перед собой, крутанул ладонями. Огненно-золотая молния воткнулась в противоположную стену, в огромный ребристый щит с пульсирующими огнями.

– Это доступ к генератору. За воротами буферная зона и вход в поточный зал. Сейчас сломаю защиту и бегом...

Все это кричал Часовщик, но тридцати секунд у них уже не было. Стражи, без балахонов похожие на пауков, вдруг ставших прямоходящими, шевелились и поднимались. Щербинин шагнул навстречу, пытаясь крутануть мулине часовыми клинками. Вышло криво, но эффективно. Стража порвало надвое, обрубки длинных лап разлетелись в стороны. Взмах, выпад, световой клинок размазался в густом воздухе и вспорол второго. Третий успел поднять лапу, полыхнуло зеленым и синим, и в руку через часы отдало гудящим отраженным ударом. Так неожиданно, что Мишка сбился и второй рукой клинком просто промазал. У стража был щит, синие всполохи высветили его контур. Двое прыгнули справа – нет, не прыгнули, а молниеносно оказались рядом. Щербинин с выпадом ударил, отвлекая, продольным батманом, дж-ж-ж-жиннг, выпад отбили, но второй удар плашмя отбить уже не смогли. Клинок разрезал стража наискосок. Мишка дернул рукой вправо, левую вытянул с запозданием. Один из костлявых нырнул под удар, в лапе у него что-то мелькнуло. Ахнула беззвучная вспышка, но опускающаяся Мишкина рука уже снесла и лапу, и оружие в ней.

Они лезли и лезли, Мишка крутился, гудели отбиваемые щитами удары, и вот их Щербинин чувствовал еще как, руку словно пробивала раскаленная пружина, кожу жгло.

– Готово! – это крикнул Часовщик сзади. Взорвался искрами и ошметками суставов страж справа, будто всхлипнув, лишился головы и лапы левый. Двух центральных Мишка атаковал с разворота. Страж отбил удар, но тут же световой клинок подрубил ему лапы снизу. Равновесие Щербинин не удержал и свалился вместе с членистоногим. Падая на спину, успел только подогнуть голову к груди. В следующую секунду его обсыпало искрами и кусками стража, которого он не достал.

– Бегом!

Черт, Часовщик страшный тип. Мишка подумал это коротко, поднимаясь.

Бок горел и пульсировал болью, зато колено почти не чувствовалось. Зал, заваленный дымящимися и шевелящимися останками стражей, мерцал пульсирующими малиновыми вспышками светодиодов по потолку. Щит, разваленный надвое страшным плавящим ударом, дымился. В середине чернела уродливая дыра, и в ней только что исчез Часовщик. Щербинин шагнул за ним, стараясь не дышать. От пролома несло едкой химической вонью и уже тянулись, искрясь, дорожки, волноводами разматываясь по стенам. Мерцала сквозь дым уродливая кромка дыры. Пролезая и стараясь не задеть края, Мишка заметил наконец крошечных светящихся муравьев. Они уже начали ремонт, заращивая нарушенную целостность ворот.

В буферной зоне было черным черно и ругался Часовщик. Мишка, сам не зная зачем, закрыл глаза – все равно же не видно ничего – и вдруг ощутил комнату, большую, многоугольную. Увидел не глазами, а как-то иначе. Наслоения словно контурно висели в темноте, проглядывали углы, стены, круги на полу справа и слева светились, еще один терминал стеклянно мерцал посередине. Часовщик в темноте прошел мимо него и шарил по стене, пытаясь, видимо, найти дверь, которая была с другой стороны, метрах в двух. А за дверью... Щербинин вздрогнул. Сквозь ниточки контуров за стеной распускался огромный цветок. Так казалось сначала, и не глазами он это видел. Что-то вырастало из недр башни, выворачивалось, пульсировало, как фонтан, который то становится слабее, то поднимается. Генератор был за этой стеной!

– Правее, – крикнул Мишка. – Еще... И терминал на пять часов сзади.

– Не так быстро, – сказал знакомый голос сбоку.

Мишка запоздало дернул головой, но получил такой оглушительный удар в левую скулу, что реальность гулко ухнула и завалилась набок.

Он не видел вспышки, залившей буферную зону, перекрученных жгутов огненной дуги, пляшущей в руках Часовщика, размазанных силуэтов стражей в нагретом воздухе. Он падал и падал в пропасть, и светлое пятно неба становилось все меньше, и так обидно было падать, когда почти все получилось. У них был отличный шанс что-то сделать.

– Да что уж такого вы могли сделать? – спросил кто-то сбоку.

В падении спиной вниз есть преимущество. Ты видишь, как небо удаляется, почти лежишь на воздухе и можно повернуться, как минимум повернуть голову. Мишка сделал это и увидел Евгения, тоже падающего рядом. Улыбка у него все-таки была мерзкой.

– Могли, – сказал Мишка. – Не знаю, много могли сделать. Генератор спалили бы.

– И что? У нас еще есть.

– Ну тогда башню эту, Долгулдурскую, раздолбали бы, – мстительно сказал Щербинин, отворачиваясь.

– Да ладно? – удивился Евгений. – Ты не знаешь? Ты серьезно не знаешь, зачем сюда пришел?

Мишка всхлипнул и открыл глаза. Болело все, и сильнее, чем раньше. Бок ломило. Кажется, он чувствовал сердце ребрами, и боль эта стекала ниже, к бедру, к колену, которое разрывало пульсирующими болезненными вспышками. Болела скула, и была она в два раза больше, так что краем глаза он даже видел распухший желвак. Плечи занемели и не слушались, что-то холодное сжимало руки, и до пола было так далеко, словно он смотрел из-под потолка.

Рядом стоял Евгений, совсем такой же, как тогда, в кофейне. Нагловатый, уверенный в себе, ухмыляющийся, аж снова захотелось дать ему в зубы.

– Да-а-а, печаль, – сказал он. – Я и правда думал, что ты Буратино. Ч-ч-черт, ты почти убедил меня. Так уверенно все делал, словно цель у тебя была. Напугал нас всех, не знали, что и думать. Даже Сережа не смог тебя переубедить, хотя и пытался. Правда, Сереж? – спросил он куда-то в сторону.

Мишка двинул головой, это далось болезненно, но он увидел Часовщика. Тот лежал на боку, нелепо подогнув одну руку под себя, а второй все упирался в пол, но она соскальзывала. Часов на предплечьях и запястьях у него не было.

– Сережа у нас молодец, – продолжал Евгений, глядя на Мишку, – такую работу проделал, сомневался, но привел тебя сюда за ручку, а зачем, не знаешь? И я не знаю. Ты ведь у нас кто? Никто. И звать тебя никак. Ноль. Глупый ребенок с хрониксом на руке. А Сережа так не думал. О нет, он был уверен, что если сдаст тебя, мы возьмем его назад.

Он подошел к Часовщику и наклонился над ним.

– Ты же хотел назад, да, Сереж?

Часовщик хотел что-то сказать, губы его шевелились, но Мишка не слышал ни звука. Это было так страшно: тонкие губы с запекшейся кровью, шевелящиеся беззвучно; рука, все пытающаяся зацепиться за что-то. Глаза смотрели на Мишку, черные, во всю радужку. И еще страшнее было сказанное Евгением.

– Ты, Михаил, наверное, все удивлялся, откуда он знает так много? Про генераторы, про источники, про нас и про время свое истинное. А откуда столько хрониксов на руках, он не рассказывал? Ну конечно нет. И как он проектировал стражей и ищеек, и сам ловил таких, как ты, идеалистов-дурачков, которые думали, что хроникс на руке дает право что-то решать.

Он неприятно засмеялся и подошел к Мишке вплотную.

– Даже сегодня, по дороге сюда, на каждой точке нулевого горизонта он оставлял тебя нам, надеялся, что заберем, а сам сидел и ждал. А мы не забирали, – в глазах у него промелькнуло что-то лукавое. – Мы все думали: что происходит? И тогда он потащил тебя прямо сюда. Но вот беда: предателей нигде не любят. Потому что предавшие однажды обязательно сделают это снова.

Мишка все смотрел на Часовщика, как тот пытается перевернуться и все шепчет что-то. Как это было возможно? Как он не понял и не почувствовал? Зачем нужно было все это? Живот скрутило острой болью, так что дыхание пропало. Он скривился, через силу вдохнул. Горло сдавливало, кружилась голова. Что он там говорит? Что шепчет?

Часовщик выглядел плохо. Рука еще пыталась найти опору, скребла скрюченной кистью. Половина лица уже посерела и стягивалась, сжимаемая судорогой, но губы все шевелились... Хрип стал громче.

– Пр... ос... тое... – на выдохе еле шелестел Часовщик. – Прос... тое чис... ло...

Евгений присел над ним на корточки, тряхнул кистью, и на ней вспыхнул шар. Лепестки его раскрылись, выбрасывая вверх из ладони ослепительно белую спицу.

– Простое число, Сережа, это не ты. Хватит уже твоих бредовых теорий. Угомонись. – Евгений с размаху воткнул спицу прямо в грудь Часовщику и повернул против часовой стрелки. Старика выгнуло дугой, но он тут же обмяк и повалился на спину безвольной куклой. Лицо его расслабилось и перестало быть острым и жестким.

Мишку затрясло.

– Зачем? – еле выдавил он. – Сейчас-то зачем?

Мирклит выпрямился и подошел к Щербинину. Лицо уже не было ни веселым, ни издевательским. Никаким не было.

– Затем. Его время кончилось. А сейчас кончится твое. Да отпусти ты его, – сказал он кому-то за спиной Мишки. – Ненавижу говорить, когда он сверху смотрит.

Холод и тиски, сжимавшие руки и плечи, пропали. Щербинин рухнул на пол и сразу почувствовал тело. Ноги, колено, руки, горящие там, где их держал страж, бок, ребра. Хотелось лечь, чтобы не чувствовать все это. «Лежи, – сказал он сам себе, – все равно сейчас подыхать! Лежи!» И встал, покачнувшись.

– Теперь с тобой. – Евгений подошел вплотную, так что между их лицами оставалось не больше ладони. – Что же ты не спас своего друга? Ты же у нас Буратино, он напел тебе наверняка, что ты особенный, а у тебя не выходило ничего, верно? Потому что хроникс на руке – это даже еще не ключ от двери, а просто возможность к ней подойти. Зачем тогда эта беготня и игры, объясни мне? Вы серьезно хотели разрушить генератор? Но зачем? Генераторов двадцать восемь штук только на этот город, это же бред! Вы послали девчонку искать остальные, она нашла один, и что? Взорвать его должна была? Так нет же, взяли ее, сидит в отделе полиции. Что мне теперь делать с ней? Почему вы такие твердолобые все? Выморишь вас всех, как тараканов, а вы снова заводитесь!

Щербинин вспомнил Дашку, как она спала на диване, когда они с Часовщиком уходили. Тогда еще он верил во все эти сказки, простые числа и золотые ключики. Часовщик был так убедителен. Стало тоскливо и больно. Простое число! Это не ты, Сережа... Блин!

Евгений отступил на шаг. Встряхнул кистью, словно ему надоело ждать. Белый стержень выпрыгнул из ладони вниз, и вместе с ним сердце у Мишки пропустило удар. «Нет», – сказал он себе и закрыл глаза. Что-то хрустнуло: так удаляют зуб, хрустит словно внутри мозга, когда слышишь это не ушами, а через кость. А потом свет залил все вокруг, и мир выключили.

«Умер», – подумал Мишка и тут же понял, что нет, не так. Не умер, но и не дышит, потому что попробовал подышать и не понял, удалось это или нет. Медленно проступил вокруг мир, серый и незнакомый. Шершавые стены, полумрак и Дашка. Сидела и через ровные металлические прутья решетки смотрела прямо на него. Смотрела сочувственно, словно он накосячил, но ругаться ей лень.

– Мы пытались, – сказал он и не услышал слов.

Дашка качнула головой, и светлая прядка свесилась на щеку. Смотрела серьезно и словно чуть улыбалась.

– Это неважно, – сказала она, и он понял, но снова не услышал слов. – Важно стоять до конца. И приидет тот, кто взвесит и изменит. И будет мал в летах и слаб, но крепок духом. И одесную демон с ним, и нежить ошую. Ни светел, ни темен, ибо не ведает сил своих.

– Что это за фигня?

– Щербинин, сосредоточься. Не ведает сил своих! – у Дашки было такое лицо, словно он непроходимый тупица. – Ты сам говорил, что не понимаешь уже, кем ты стал. Но я-то знаю. Это все – морок, наслоения, назови как хочешь. Ты сам должен решить, кто ты. Ты настоящий. Простое число делится только на самого себя и на единицу.

– Погоди, – испугался Мишка, – ты говоришь так странно. Ты тоже умерла, что ли?

– Ну и дурак же ты, Щербинин, – сказала Дашка, расплываясь.

Тела не чувствовал, ничего не видел, но в какой-то момент словно начал падать, все быстрее и быстрее, пока падение не разогнало его до жуткой скорости. Он рывком вдохнул и увидел.

Увидел стержень в руке мирклита сложным и длинным ключом. И самого Евгения увидел не совсем человеком. Странной конструкцией из крошечных деталей. Ключ торчал из груди и это было... словно он не подходит к замку. «Я как кукла заводная, – подумал Мишка, – не надо меня заводить».

Хрустнуло еще раз, словно от макушки и до пяток он треснул пополам.

Мирклит дергал рукой, пытаясь выдернуть искрящийся стержень, но ничего не получалось. Внутри, в груди, словно заклинило все намертво.

«Я же не могу без часов, – подумал Мишка, и тут же сам себе ответил: – Я сам часы».

Он зажмурился и задержал дыхание, напрягаясь. И огромный механизм, частью которого являлось все существовавшее вокруг, и он, Мишка Щербинин, тоже, с лязгом и хрустом провернул шестеренки.

Мишка увидел удивление и испуг на лице Евгения. Приятно. И так непривычно. И невыносимо.

– Иллюзия власти искажает общую картину мира, – низким голосом сказал Щербинин и посмотрел себе на грудь, в которой по самую ладонь еще торчал сломанный светящийся ключ-клинок.

Шестеренки лязгали, входя в зацепление. Огромное колесо поворачивалось, связанное с десятками других. Хрустнуло и что-то сломалось снова.

Он ударил мирклита по руке. Не ударил даже, хлопнул. Рука разлетелась шариками, и они загремели, раскатываясь. Ч-черт, это было даже сильнее, чем часы! Мишка вынул ключ из груди, и тот сразу погас и развалился на две части.

Механизм щелкал, колеса, шестеренки и рычаги, спирали и передачи – так много, что не охватить взглядом, – двигались, крутились, страшно и неумолимо.

– Оставлять антиматерию в руках таких идиотов, как вы, было ошибкой, – сообщил он Евгению, еще понизив голос. – Технологию нельзя отдавать дикарям, но и вы не справились. Разжалован!

Он ударил мирклита в грудь с такой силой, что кулаки прошли насквозь.

Механизм раскручивался, и где-то внутри билось огромное огненное сердце, и пульс его золотыми текучими толчками двигал всю систему, питал ее и ею же наполнялся.

Все было и правильно, и горько, и больно, и по-настоящему. И больше всего хотелось раздавить этого гада.

Мирклит дергался, дыра в его груди осыпалась детальками внутрь и росла. Он крошился и все пытался кричать, но кричать было нечем и незачем.

Щербинин уловил движение сзади и повернул голову. Стражи, стоявшие за его спиной, ощущались как хрупкие пирамидки из кубиков. Он щелкнул пальцами по одной, по другой, и они развалились, гремя. Третья пирамидка успела метнуться вперед и разлетелась на кубики, сбитая ладонью.

Неумолчное тиканье достигло пика и пропало. Мишка выдохнул и словно ослабел сразу.

В буферной зоне было пусто. Нет, не совсем. В нескольких шагах распласталась на полу поломанная фигурка. Часовщик казался меньше, тоньше, несчастней. Будто высох, и вместе с жизнью ушла из него вся магия его стойкости, жесткости и величия. Остался человек. Оболочка. В груди стиснуло что-то больно и так обидно, что Мишка сморщился. В стороне на полу кучей лежали часы. Хрониксы. Хроногенераторы прямого действия, в том числе и дедовский, Мишка его сразу узнал. Сгреб с пола в охапку все, прямо с испачканными кровью ремешками и разорванными браслетами. Прижал к груди. Это все, что осталось ему в наследство.

Потом подошел к двери в поточный зал. Некоторое время наблюдал сквозь веки за танцующим фонтаном отрицательного хронопотока. Мертвое время даже выглядело мертвым. Генератор был один из самых мощных. Черная и рыхлая временная ткань толчками выплескивалась из него, и уже потом ее колебания гасили фидеры и разгоняли по уровням преобразующие фазовращатели. Эти термины ничего не говорили Мишке, он просто мысленно повторял их. Потом взялся за ручку двери.

В пустой комнате на столе лежали часы. Невзрачные, металлические, со знакомой надписью «Электроника 5». Были они такие нелепые, с серенькими мигающими цифрами, тонким корпусом. На секунду ему стало их даже немного жаль. Потом он вывалил всю связку часов на стол, выбрал самые мощные, насколько он помнил по рассказам Часовщика, большие «Командирские». Открутил безель против часовой, защелкнул коронку, а потом прижал их циферблатом к электронным часам.

Сначала ничего не происходило. Потом завибрировал пол, (он почувствовал подошвами кроссовок), запахло горелым, и между циферблатами заискрило. Повалил дым. Электроника завибрировала и поползла по столу, но Мишка прижал к ней «Командирские», навалился всем телом и держал, держал, держал, пока не почувствовал, что наступила тишина и прекратилось дрожание. Поднял горячий корпус часов и повернул к себе циферблатом. Ни царапины не было на хрустальном стекле. На столе, раздавленные и мертвые, лежали обломки электронных часов, с торчащей и наполовину раскрошенной платой с микросхемами.

Как он спустился вниз, точно не помнил. Глухота и усталость навалились на него, руки и ноги стали ватными. И к тому же здесь не было привычных лестниц, а хитрыми дисками перемещения он пользоваться не умел. Поэтому просто подошел к одной из дверей и подумал: «Мне нужен лифт». Двери открылись. Он даже не сразу сообразил, что это лифт из его дома, кнопка четвертого этажа с выковырянным светодиодом и нацарапанной наискосок надписью «Оля дура». Просто нажал единицу и привалился к стенке, закрыв глаза. Лифт гудел, помигивали плафоны под потолком. Он ничего не чувствовал, кроме жуткой усталости и боли. Прижимая к груди часы, он вышел в пустой и гулкий нижний зал «Циферблата». В середине росли деревья, стояли конструкции, анфилады лестниц-террас, и над всем этим высился огромный многометровый циферблат – потолок. Сейчас он был черным. Щербинин побрел к выходу.

Снаружи все так же густо валил снег, словно хотел поскорее похоронить все, что произошло.

Возле больших стеклянных дверей стоял охранник. Или швейцар. Мишке было в общем-то все равно, он не приглядывался к форме, просто шел, и когда тот открыл электронным ключом дверь и распахнул ее, предлагая выйти, Щербинин не очень удивился. Рассовал часы по карманам, в штаны, в пуховик, везде, куда можно было. Вздохнул и вышел под снег. Ни одного стража не увидел на площади перед башней.

Сначала ветра не было, но он объявился, стоило отойти от здания метров на двадцать. По периметру Циферблата шла большая белая ребристая дуга, до нее снег никто не чистил, и Мишка оставил длинную цепочку следов, чтобы подняться к краю плавно уходящей вверх площади. Отсюда было видно мост, леденцово-синим блестевший на фоне белой реки, огни набережной, высотку «Рэдиссон-отеля». Над Москвой расцветали гроздья салюта, который за снежной завесой казался нарисованным. «Е-мое, Новый год же, – подумал Мишка. – Он наверное, уже наступил».

– Наступил, – сказал кто-то справа и сзади.

Щербинин оглянулся и увидел охранника, который открывал ему дверь.

– Тогда с Новым годом, – сказал он.

– Вы ведь не общались с держателями, Михаил, – не то спросил, не то утвердительно сказал охранник. Лицо у него было смутно знакомым, но сейчас вспоминать не хотелось. И одежда на нем была уже другая. Не форма охранника, не китель – что-то длинное, как балахоны стражей.

Мишка закрыл глаза, пытаясь разглядеть его внутренний облик, и не увидел рядом с собой вообще никого.

– Ловко как это у вас выходит. Правильно. Меня нет здесь, это проекция, – подтвердил человек в плаще. – Но зачем был этот театр? Держатели ушли три цикла назад, и возвращаться они не собирались. Я знаю это совершенно точно.

– Хотелось на роже его мерзкой удивление увидеть. Не смог удержаться. А он повелся, вот и... – Мишка смотрел на салют. – Знаете, в чем ваша беда? Очень грубо работаете.

– Всякий необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте. Женя – интегратор приличного уровня, а вы его так. Тоже не ласково. Впрочем, сам виноват, заигрался.

– Надо пересмотреть условия паритета, – сказал Мишка, глядя в небо. – Давайте остановим эту бессмысленную бойню.

– Нельзя пересмотреть то, чего нет.

– Можно, – спокойно сказал Щербинин. – Теперь есть.

Пауза повисла в воздухе, и снег, казалось, тоже налипал на нее.

– Вы никак не поймете, – мягко сказал человек в плаще, – истинное время – безумная штука. И оно не время в том смысле, как его понимаете вы. Поэтому от него вреда кратно больше, чем пользы. Особенно для планеты. Отрицательные хронокванты, которые вы называете мертвым временем, не уничтожают его, а только локализуют и не дают потоку терять стабильность. Нет никакой войны, никакого противостояния, повстанцев и империй. Никто ничего не захватывает. Это идеи держателей, что поток можно использовать и направлять. Но нет в этом никакого смысла сейчас. И мы не можем им управлять, только гасить его вспышки. Но если остановить сдерживание, мир захлестнут волны неконтролируемых событий и катаклизмов. Поэтому работают генераторы, один из которых вы так непредусмотрительно уничтожили.

– Я знаю, что умирают люди, – сказал Мишка, и голос его дрогнул. – Я знаю, что во имя вашей великой цели творятся такие вещи, которых быть не должно. Если во имя идеала приходится делать подлости, значит цена этому идеалу... Знаете, кто это сказал?

– Мы не люди, Михаил, не надо применять к нам вашу мораль.

Мишка усмехнулся.

– Именно поэтому надо пересмотреть условия паритета.

– Звучит как угроза, – в тоне мирклита послышалась ирония.

– Угроза в том, – грустно сказал Мишка, – что я даже не знаю, как себя контролировать теперь. Это же вы со мной сделали. Я теперь такой.

Щербинин повернулся и поднял лицо к башне. Снег мягко и мокро тыкался в щеки и лоб. В черноте внутреннего взгляда «Циферблат» выглядел как башня Дженга. Уложенные идеально цифровые блоки. Нули и единицы. Крест-накрест. Потом Мишка протянул руку и выбил два блока из основания.

Земля дрогнула. В хрусте сминаемых балок и перекрытий башня просела сразу на два этажа, и еще один гулкий удар тряхнул землю. Циферблат оседал и складывался внутрь себя. Середину башни заволокло дымом и пылью, и вся верхняя часть ухнула внутрь и вниз. Бу-бум-м-м-м-м! Этажи грохали и складывались, как сиденья на стадионе. Полыхали зарницы, облако мерцающей пыли потащило ветром в сторону, последний уровень упал вниз, еще раз содрогнулся бетон под снегом. Мишка открыл глаза. От светящейся башни не осталось ничего, только реальный концертный зал стоял сейчас перед ними, но не светился. Был мокрым, темным и молчаливым.

– Такое мерзкое ощущение, – сказал Мишка, – как таракана раздавил. Мне бы вас ненавидеть надо, но это тоже мерзко. Давайте пересмотрим паритет и договоримся. Хотя бы пока.

✦ ✦ ✦

– Да-а-а-ашка... проснись!

Даша разлепила ресницы и не поняла, где находится.

Сон был плохой, тревожный. Кто-то умер, люди были без лиц, и было чертовски обидно, что она не может понять, чего они хотят и как им помочь. Хотелось пить и пахло жутко. Через решетку наискосок она увидела опера, который с ней разговаривал несколько часов назад. Он сидел за столом и с отвращением что-то пил из кружки. Рядом спал, положив голову на руки, дежурный. Часы у них над головами показывали 3:23.

Медленно, словно нехотя, вернулась память о том, что было. Головная боль, полицейские, врач в голубой форме и неприятная тетка инспектор ПДН, тыкавшая ее вопросами почти час. И часы отобрали. Она подвела всех, ничего не узнала и не сообщила.

– Ну, мать драконов, хорош спать! – сказал знакомый голос совсем близко, сбоку. Она повернула голову и аж подскочила. Мишка Щербинин сидел в соседней камере и смотрел на нее.

– Привет.

– Н-н-не поняла, а ты?.. Нет, погоди... Вы же уехали, а я... Блин! – она терла глаза. – Я же нашла генератор! На Нахимова двадцать девять, там еще парк...

Тут она увидела, что он прижимает палец к губам, и замолчала. И разглядела теперь, что он весь изрезан: на висках, лбу, носу и подбородке порезы с запекшейся кровью и огромный кровоподтек на правой скуле. Щербинин сидел, улыбался и смотрел на нее.

– Ну? – спросила она.

– Ты меня спасла. Крутая. Часовщик научил?

– Тебя там головой стукнули? Чему научил-то?

– Погоди, ты же мне сама... Как там? Прийдет спаситель, демон с нежитью че-то там, не ведает силы своей.

Тут по Дашкиным удивленным глазам он понял, что сказал лишнее.

– Ладно, ладно, – сказал Мишка, поднимая руки примирительно. – Было сложно тебя найти. Оказывается, родаки не объявили тебя в розыск, угадай почему?

– Часовщик?

Он кивнул едва заметно, и уголок губ у него дернулся.

– А ты, умка, себя не назвала.

– Сказала, что мне было плохо, и я не помню, кто я. Только часы все равно забрали.

Мишка снова кивнул.

– Это ничего. Неважно уже.

– Как неважно? А вы? Чем у вас там все... – Даша наконец сообразила. – Все? Получилось?

Мишка чуть заметно кивнул и показал глазами в сторону двери. Даша закрыла рот. Но тут же спросила:

– Погоди, а ты почему здесь?

Мишка улыбнулся.

– А я, видишь ли, в розыске давно. Пришел и сказал, что нас похитили. Три часа ночи, Новый год, пускать не хотели. Опер попался внятный, быстро пробил все и на всякий случай меня вместе с тобой посадил. Твои и мои едут сейчас сюда. С Новым годом, Дашук!

– Но... – хотела возразить Торгаева, но Мишка снова приложил палец к губам. Был он замученный, побитый и очень-очень классный: ну кто бы еще пришел за ней в полицию и сел в соседнюю камеру? Она смотрела, как Щербинин прислоняется головой к решетке и чуть улыбается, и ей хотелось заплакать непонятно почему.

– Если бы ты знала, мать драконов, какой замок я сравнял с землей ради тебя, ты бы обалдела, – сказал Щербинин.