Мария Корелли

Роман о двух мирах

Marie Corelli

A ROMANCE OF TWO WORLDS

1886

Иллюстрация и художественное оформление Анастасии Зининой.

© Глебовская А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Мы живем в эпоху торжества науки, а значит, и торжества просвещения. Прямо на наших глазах воплощаются в жизнь пророчества поэтов, дерзания ученых и философов – сказки становятся былью, но, несмотря на достижения разума и просвещения, которые доступны нам ежечасно, человечество все больше склоняется к неверию. «Бога нет! – восклицает один теоретик, – а если и есть, я не могу получить доказательств Его существования!» «Творца не существует! – подхватывает другой. – Вселенная всего лишь скопление атомов». «Бессмертие невозможно, – утверждает третий, – мы суть прах и во прах вернемся». «То, что идеалисты называют “душой”, – лишь витальная материя, состоящая из тепла и воздуха, которая в момент смерти покидает тело и воссоединяется со своими исконными элементами. Горящая свеча испускает свет; погаси свечу, и свет исчезнет – куда? Разве не безумие объявлять пламя свечи бессмертным? А ведь душа, вернее, витальная материя человеческого существования, ничем не отличается от пламени свечи».

Если задать этим теоретикам вечный вопрос: ПОЧЕМУ? – почему наш мир существует, почему создана вселенная, почему мы живем, почему думаем и к чему-то стремимся, почему в конце концов умираем? – их грандиозный ответ прозвучит так: «В силу существования Закона универсальной необходимости». Объяснить суть этого таинственного закона они не могут даже самим себе, не могут и копнуть достаточно глубоко, чтобы отыскать ответ на еще более грозное ПОЧЕМУ, а именно: ПОЧЕМУ существует Закон универсальной необходимости? Но их если не полностью, то частично удовлетворяют результаты их собственных размышлений, и они крайне редко устремляются мыслью за пределы этой великой расплывчатой бескрайней Необходимости – из страха, что их ограниченный разум ввергнется в безумие даже худшее, чем смерть. Соответственно, сознавая, что в нашу просвещенную эпоху мыслители всех стран постепенно окружают стеной скептицизма и цинизма все представления о Сверхъестественном и Незримом, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что мой рассказ о событиях, не так давно случившихся со мною лично, будет воспринят с недоверием. Я, безусловно, сознаю, что во времена, когда великая империя Христианской Религии постоянно подвергается нападкам или учтивому игнорированию со стороны чиновников, общественных деятелей и педагогов, попытка доказать – даже правдиво изложив историю странных событий, в которых ты сам участвовал, – что вокруг нас существует Сверхъестественное, будет воспринята как величайшая дерзость; так же будет воспринято и желание возвестить с полнейшей уверенностью о грядущем состоянии, в каком окажется каждый живущий, пройдя через краткий период оцепенения души и замирания функций тела, известный нам как Смерть.

Я не жду, что кто-то поверит в истинность этого повествования, которое я специально назвала «романом», ибо рассказать я могу лишь то, что пережила лично. Знаю, что мои современники и современницы нуждаются в доказательствах или в том, что они готовы принять за доказательства: только после этого им будет дано поверить в то, что имеет отношение к жизни духа, в нечто невероятное, в непознаваемое чудо, которое, если верить пророчеству, недоступно им в силу их ограниченности. Лишь немногие способны воспринять те тонкие воздействия, то бесспорное, хотя и загадочное влияние, которое оказывает на их жизнь разум порядка высшего, чем их собственный – разум незримый, неведомый, лишь ощутимый. Да! Его ощущают даже самые беспечные и самые циничные: через мучительное предчувствие опасности, внутренние предвестия вины – через нравственные и умственные муки, которые вынуждены терпеть те, кто ведет затянувшуюся битву, дабы достигнуть в душе заслуженной победы добра над злом – через тысячи призывов, с которыми обращаемся мы нежданно к этому компасу жизни человеческой, Совести; ощущается оно и в блистательных, изумительных порывах великодушия, отваги и самопожертвования, которые зовут нас, заставляя забывать о последствиях, свершать великие и доблестные деяния, наполняющие весь мир звучными отголосками славы – деяния, что заставляют нас удивляться себе даже в момент их совершения, проявления героизма, когда сама жизнь ни во что не ценится, а Душа обретает краткий миг торжества, слепо повинуясь водительству чего-то, что сродни ей самой, но пребывает в более высоких чертогах Мысли.

Существованию подобных вещей нет никаких доказательств, однако подлинность их бесспорна. Чудеса наших дней безмолвны и творятся лишь в умах и сердцах человеческих. Неверие почти безраздельно воцарилось в современном мире. Даже если в центр просторной площади спустится с небес ангел, толпа решит, что он предварительно поднялся ввысь с помощью тросов и блоков, и попытается отыскать этот механизм. А если он в гневе уничтожит неверующих, если крылья его вспыхнут пламенем и тысячи сгинут от одного дрожания его пера, те, что останутся в живых, скажут, что произошел мощный взрыв динамита или что площадь находилась над потухшим вулканом, который внезапно ожил. Все что угодно, только бы не верить в ангелов – девятнадцатое столетие бунтует против самой возможности их существования. Не умеет оно видеть чудеса и презрительно отмахивается от трепета, способного их сотворить.

– Дайте нам неоспоримый знак, – заявляет оно. – Докажите неопровержимо свою правоту – и тогда я, наперекор Прогрессу и Теории Атома, вам поверю.

Ответ на эти слова был произнесен тысячу восемьсот с лишним лет назад: «О, род неверный и развращенный! Ты взыскуешь знамения, но не будет оно тебе даровано» ^[1].

Если я сейчас скажу, что МНЕ это знамение было даровано – мне, одной из тысяч его взыскующих, – столь дерзновенное заявление натолкнется на суровый отпор со стороны всех, кто станет переворачивать следующие страницы; каждый, кто станет читать их, имеет собственное мнение по всем предметам и, разумеется, считает его наилучшим, а то и единственно верным. Засим хочу сказать сразу, что не собираюсь в этой книге доказывать никаких теорий из области религии и философии и не несу ответственности за то, что будет высказано моими персонажами. У меня одна цель: позволить фактам говорить за себя. Если кому-то они покажутся странными, невероятными и даже невозможными, могу лишь сказать, что те, чьи мысли и побуждения ограничены пределами здешнего бытия, всегда рассматривали явления незримого мира только в таком ключе.

Глава I. В мастерской художника

Зимой 188... года меня терзали сразу несколько нервных недугов, вызванных непосильным трудом и бесконечными тревогами. Самым назойливым из этих недугов стала продолжительная мучительная бессонница, сопровождавшаяся крайней подавленностью и сильнейшей тревогой. Меня мучили тягостные предчувствия, и организм постепенно дошел до такой степени физического и душевного расстройства, что даже тихие и умиротворяющие голоса друзей стали вызывать во мне лишь нервозность и раздражение. Мне пришлось оставить работу; музыка, единственная моя страсть, сделалась невыносимой; книги утомляли зрение, и даже короткая прогулка на свежем воздухе вызывала такую немощь и упадок сил, что вскорости мне стала тягостна сама мысль о том, чтобы выйти из дома. Стало ясно, что мне необходима медицинская помощь, и опытный, обаятельный доктор Р., известный специалист по нервным болезням, пользовал меня много недель, но без малейшего успеха. Его, беднягу, нельзя винить в том, что лечение его не принесло плодов. Он знал единственный метод врачевания и применял его ко всем пациентам, с более или менее удовлетворительным результатом. Одни умирали, другие поправлялись – это была лотерея, в которой мой друг-эскулап ставил на кон свою репутацию и выигрывал. Умершие пациенты не могли ничего поведать, а поправившиеся повсюду восхваляли своего спасителя, посылали ему в дар серебряные блюда и корзины с вином, тем самым выражая свою признательность. Известность его была велика, он считался великолепным специалистом, а его неспособность помочь лично мне проистекала, я полагаю, из некоего дефекта или тайного сопротивления моего собственного организма, каковые стали для доктора совершенно новым опытом, к которому он оказался не готов. Бедный доктор Р.! Сколько пузырьков ваших, приятных на вкус и дорогих снадобий я проглотила со слепой верой и еще более слепым неведением касательно того, какие оскорбления наношу принципам своей внутренней природы, которая, если дать ей волю, способна сама героически сражаться за то, чтобы восстановить исконное равновесие и излечиться самостоятельно; но, если подвергнуть ее экспериментам со всевозможными ядами и препаратами, силы ее иссякают в этом неестественном состязании, она чахнет, и порой не дано ей более возродиться к былой бодрости. Озадаченный бесплодностью своих попыток меня излечить, доктор Р. в итоге прибегнул к тому, к чему прибегают все лекари, если лечение не дает результата. Он порекомендовал мне сменить обстановку и настоял на отъезде из Лондона, затянутого мрачным покровом угрюмых зимних туманов, к радостям, солнцу и розам Ривьеры. Мне и самой затея эта пришлась по душе, поэтому я решила последовать его совету. Прослышав о моих намерениях, мои американские друзья, полковник Эверард и его очаровательная молодая жена, решили меня сопровождать, чтобы помимо прочего разделить расходы на дорогу и проживание. Из Лондона мы выехали все вместе, сырым и туманным вечером, таким студеным, что воздух будто вгрызался в тело острыми звериными зубами, и после двух дней стремительных передвижений, по ходу которых дух мой постепенно воспрянул, а мрачные предчувствия исчезли одно за другим, мы прибыли в Канны, где остановились в отеле Л. Место было прелестное, отличавшееся изумительным расположением: в запущенном саду цвели розы, аллея была обсажена апельсиновыми деревьями – они только начинали цвести и наполняли дивный теплый воздух тонким ароматом.

Миссис Эверард была в восторге.

– Боюсь, что, если вы и здесь не поправитесь, случай ваш безнадежный, – произнесла она шутливо на второе утро после нашего приезда. – Какой солнечный свет! Какой нежный ветерок! Тут любой калека отбросит костыли и позабудет о своей хромоте. Вы со мною согласны?

Я в ответ лишь улыбнулась, вздохнув про себя. Да, виды, воздух и все наше окружение были прелестны, но я не могла не заметить, что временный подъем настроения, вызванный новизной впечатлений на пути в Канны, начинает медленно, но верно иссякать. Невыносимая апатия, с которой я боролась столько месяцев, вновь овладевала мною со всей своей неодолимой безжалостностью. Я как могла сопротивлялась: совершала прогулки, ездила верхом, болтала и смеялась с миссис Эверард и ее мужем, принуждала себя к общению кое с кем из постояльцев, с теми, что были настроены благожелательно. Я призвала на помощь всю силу воли, чтобы отгонять волны физической и душевной немощи, которые грозили полностью пресечь ток моей жизни; в некоторых из этих начинаний я отчасти преуспела. Но отчетливее всего ужасы моего положения являлись мне по ночам. Тогда сон бежал прочь, голову терновым венцом сжимало кольцо тупой пульсирующей боли; я с головы до ног сотрясалась от нервной дрожи, в ушах с утомительной навязчивостью звучали обрывки собственных моих музыкальных сочинений – и, слушая их, я впадала в мучительное состояние, ибо никак не могла вспомнить, чем они заканчиваются, вотще вслушивалась в переливы и трели, которые никак не складывались в сколь бы то ни было убедительный финал. Дни проходили один за другим; для полковника Эверарда и его жены они были наполнены радостью, удовольствием, поездками по интересным местам. Для меня – хотя я и участвовала в общих удовольствиях – дни эти были омрачены все нараставшими унынием и отчаянием; я постепенно утрачивала надежду на то, что когда-то вновь обрету силы и былое цветущее здоровье, а самое главное – я полностью утратила способность работать. Я была молода, еще несколько месяцев тому назад передо мной простиралась прекрасная жизнь и прекрасное профессиональное поприще. А что теперь? Я превратилась в беспомощного инвалида, бремя для себя и других – в сломанную мачту, которую, вместе с иными обломками потерпевшего крушение корабля жизнь носит по бескрайнему океану Времени: скоро их поглотят пучина и забвение. Впрочем, спасение мое было близко: спасение нежданное и удивительное, какое не могло мне явиться и в самых смелых мечтах.

Одновременно с нами в том же отеле остановился молодой художник-итальянец по имени Рафаэлло Челлини. Совсем недавно картины его начали привлекать к себе благосклонное внимание римлян и парижан, не только по причине безупречности рисунка, но и в силу изумительно тонкой работы с цветом. Он умел переносить на свои полотна столь теплые, насыщенные и богатые оттенки, что его коллеги по ремеслу, не столь виртуозно владевшие палитрой, объявили, что он, видимо, изобрел некий новый компонент, который делает используемые им пигменты богаче и ярче; впрочем, говорили они, эффект этот недолговечен, и через восемь-десять лет картины его под влиянием дневного цвета начнут стремительно выцветать, останутся лишь смутные очертания. Другие, более благожелательные, поздравляли его с тем, что он заново открыл секреты старых мастеров. Говоря коротко, его превозносили и клеймили, ему льстили и завидовали – все одновременно; сам же он, будучи человеком отменно уравновешенным и невозмутимым, работал, не переставая, почти или совсем не обращая внимания на мирскую хвалу и хулу.

В отеле Л. у Челлини был очень милый номер из нескольких комнат, и мои друзья, полковник и миссис Эверард, свели с юным художником тесное знакомство. Он вполне охотно ответил на их расположение, и в результате его мастерская превратилась для нас в своего рода гостиную – мы там пили чай, беседовали, рассматривали картины или обсуждали планы новых удовольствий. Как это ни странно, визиты в мастерскую Челлини очень благотворно и умиротворяюще подействовали на мои расстроенные нервы. Сама мастерская, просторная и элегантная, обставленная с «художественным беспорядком», со смешанной роскошью, столь любезной творческим людям, – тяжелые бархатные шторы, блеск мраморных бюстов и разбитых колонн, пышность и аромат цветов в крошечной оранжерее, которая примыкала к мастерской и вела в сад, где мелодично звенел фонтан, – все это было мне по сердцу и давало необъяснимое, но столь желанное ощущение полного покоя. Челлини и сам относился ко мне с интересом, по той же причине. Приведу пример: помню, однажды я ускользнула от миссис Эверард и укрылась в самой безлюдной части сада, чтобы побыть там в одиночестве и успокоить разыгравшиеся нервы – приступ настиг меня внезапно. Я в лихорадочном возбуждении металась по дорожкам и вдруг увидела, что ко мне идет Челлини, задумчиво склонив голову и сцепив руки за спиной. Приблизившись, он поднял глаза – ясные, подобные черным бриллиантам – и вгляделся в меня с благожелательной улыбкой. Потом, со свойственным итальянцам почтительным изяществом приподняв шляпу, он двинулся дальше, не сказав ни слова. Однако на меня эта мимолетная встреча оказала изумительное, будто бы ЭЛЕКТРИЗУЮЩЕЕ воздействие. Тревога унялась. Спокойной, умиротворенной и почти счастливой возвратилась я к миссис Эверард и с воодушевлением поинтересовалась, каковы ее планы на день, чем вызвала ее изумление и восторг

– Если так и дальше пойдет, через месяц вы полностью поправитесь, – заметила она.

Я решительно не понимала сути целительного воздействия на меня Рафаэлло Челлини, но не могла не испытывать благодарности за то, что оно давало мне возможность передохнуть от нервного расстройства. Ежедневные визиты к нему в мастерскую стали теперь целительным удовольствием, от которого я не в силах была отказаться. Более того, мне не надоедало рассматривать его картины. Сюжеты все до одного были совершенно оригинальными, встречались среди них чрезвычайно причудливые и фантастические. Особенно меня приковало к себе одно большое полотно. Называлось оно «Властелины жизни и смерти». На нем был изображен наш мир, в виде шара, наполовину залитого светом, наполовину скрытого в тени, окруженного клубами облаков – местами с серебряной окантовкой, местами в красных сполохах пламени. Над миром воздвигнулся могущественный Ангел, на его благородном невозмутимом лице отражались одновременно глубокая скорбь, пронзительное сострадание и бескрайнее сожаление. На опущенных ресницах благожелательного, но строгого духа сверкали слезы, а в могучей правой руке держал он обнаженный меч – меч возмездия, – направленный вниз, на обреченный земной шар у него под ногами. Фоном Ангелу и миру, над которым он воздвигся, служила тьма – непроглядная и бесконечная. Выше, впрочем, тучи слегка расступились, и меж ними в прозрачном облаке золотистой дымки проглядывало лицо несказанной красоты – лицо, сияющее неугасимым светом юности, здоровья, надежды, любви и экстатического счастья. То было воплощение Жизни – не той, которая ведома нам, краткая и исполненная горестей – но Жизни Вечной и Жизни Торжествующей. Я раз за разом останавливалась перед этим шедевром Челлини и вглядывалась в него не только с восхищением, но и с чувством нежданного умиротворения. Однажды – я в тот день расположилась в любимом кресле напротив картины – я очнулась от задумчивости и, повернувшись к художнику, который как раз показывал миссис Эверард какие-то акварельные наброски, спросила, не подумав:

– А лицо Ангела Жизни вы сами придумали, синьор Челлини или у вас была модель?

Он посмотрел на меня с улыбкой.

– Перед вами сносная копия существующего оригинала, – ответил он.

– Полагаю, это женское лицо? Она, видимо, очень красива!

– Подлинная красота не имеет пола, – ответил Челлини и умолк. Лицо его сделалось мечтательным, отрешенным, наброски, на которые смотрела миссис Эверард, он перебирал так, что было ясно: мысли его далеко.

– А Ангел Смерти? – не отступала я. – У вас и для него была модель?

Тут на лице его мелькнуло облегчение, едва ли не радость.

– Для него нет, – ответил он охотно и искренне. – Это всецело плод моего воображения.

Я хотела было сделать комплимент величию и силе его поэтической фантазии, но он остановил меня отрывистым жестом руки.

– Если вам действительно нравится эта картина, пожалуйста, не высказывайтесь об этом вслух, – попросил он. – Если это подлинное произведение искусства, пусть оно говорит с вами на языке искусства, но избавьте бедного ремесленника, давшего ему материальное воплощение, от необходимости сознавать, что работа его не выше людской похвалы. Единственной подлинной оценкой высокого искусства служит молчание – столь же возвышенное, как сами небеса.

Он говорил веско, его темные глаза сверкали. Эми – миссис Эверард – взглянула на него с любопытством.

– Ну надо же! – воскликнула она, звонко рассмеявшись. – А вы эксцентричны, синьор! Рассуждаете, прямо как длинноволосый пророк! Я в жизни еще не встречала художника, который терпеть не может похвалы; наоборот, я зачастую с удивлением наблюдаю за тем, сколько неудобоваримой сласти они в состоянии проглотить, не подавившись. А вы, я гляжу, исключение. С чем я вас и поздравляю!

Челлини ответил поклоном на ее полудружеский-полунасмешливый реверанс и, вновь повернувшись ко мне, заметил:

– Мадемуазель, я хочу попросить вас об одолжении. Не согласитесь ли позировать мне для портрета?

– Я? – воскликнула я в изумлении. – Синьор Челлини, я не понимаю, зачем вам тратить на это ваше столь ценное время. У меня самое обычное лицо, оно совершенно не заслуживает вашего внимания.

– Простите, мадемуазель, если я позволю себе с вами не согласиться, – ответил он серьезно. – Мне очень бы хотелось перенести ваши черты на полотно. Я знаю, что здоровье у вас хрупкое, что лицо ваше лишено округлости и красок, каковыми обладало ранее. Но я не поклонник красоты, присущей молочницам. Меня занимают ум, мысль, одухотворенность – говоря короче, мадемуазель, лицо у вас из тех, на которых отражены многочисленные душевные терзания, и в связи с этим могу я повторить свою просьбу уделить мне немного времени. УВЕРЯЮ ВАС, ВЫ ОБ ЭТОМ НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ.

Последние слова он произнес тихо и крайне внушительно. Я встала с кресла и устремила на него взгляд; он ответил тем же, по телу моему прошла дрожь странного азарта, за которой нахлынуло то самое ощущение бесконечного покоя, которое я испытывала и раньше. Я улыбнулась – просто не смогла удержаться от улыбки.

– Я готова начать завтра, – ответила я.

– Миллион благодарностей, мадемуазель! Удобно ли вам будет в полдень?

Я бросила вопросительный взгляд на Эми, которая с восторгом и энтузиазмом захлопала в ладоши.

– Разумеется! Когда вам будет угодно, синьор. Мы подстроим время экскурсий, чтобы они не мешали вашим сеансам. Нам будет очень интересно наблюдать, как картина совершенствуется день ото дня. Как вы ее назовете, синьор? Вы собираетесь дать ей какое-то причудливое название?

– Все зависит от конечного результата, – ответил он, распахнул двери мастерской и поклонился нам с обычной своей безупречной церемонностью.

– Au revoir, madame! A demain, mademoiselle! ^[2]

Мы вышли, и бархатные фиолетовые портьеры мягко сомкнулись у нас за спиной.

– Вам не кажется, что в этом молодом человеке есть нечто странное? – спросила миссис Эверард, когда мы шагали по длинной галерее отеля Л. обратно к себе в номера. – Нечто то ли ангельское, то ли дьявольское, а может, понемножку и того и другого.

– Мне кажется, ему подходит определение НЕОБЫЧАЙНЫЙ – к нему прибегают те, кто не в состоянии постичь чужую поэтичность и одаренность, – ответила я. – Он действительно ни на кого не похож.

– Да уж! – задумчиво согласилась моя подруга, оглядывая свое дивное кукольное личико и грациозную фигурку в большом зеркале, удачно поставленном в углу зала, через который мы проходили. – Могу сказать одно: СВОЙ портрет я бы ему ни за что не позволила писать, сколько бы он ни просил! Я бы до смерти испугалась. Странно, что вы, с вашей нервностью, совсем его не боитесь.

– Мне казалось, вам он по душе, – заметила я.

– Совершенно верно. Моему мужу тоже. Он такой обаятельный, умный и все такое – но его разговоры! Вы же не станете возражать, душенька, что в нем есть некая СТРАННОСТЬ? Позвольте, ну разве станет нормальный человек утверждать, что молчание – единственная оценка искусства? Разве это не полная чепуха?

– Единственная ПОДЛИННАЯ оценка, – поправила я ее мягко.

– Но это ведь то же самое. Разве может молчание служить оценкой? Его послушать – если мы чем-то от всей души восхищаемся, нам полагается сделать постные физиономии и поджать губы. Это же просто смехотворно! И что там такое ужасное он вам сказал?

– Я вас не вполне понимаю, – ответила я. – Не припомню, чтобы он говорил мне что-то ужасное.

– А, я вспомнила! – тут же откликнулась Эми. – Совершенно жуткая вещь! Он сказал, у вас ЛИЦО ИЗ ТЕХ, НА КОТОРЫХ ОТРАЖЕНЫ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ДУШЕВНЫЕ ТЕРЗАНИЯ. Это же просто мистика какая-то! И когда он это говорил, взгляд у него был просто пугающий! Интересно, что он имел в виду?

Я не ответила, хотя, кажется, знала ответ. При первой же возможности я сменила тему беседы, и моя ветреная подруга-американка с готовностью углубилась в обсуждение нарядов и украшений. Та ночь стала для меня блаженством: никаких страданий, я спала как младенец и в моих снах мне улыбалось лицо «Ангела жизни» Челлини, будто бы призывая покой.

Глава II. Таинственный напиток

На следующий день, ровно в полдень я, как и обещала, вошла в мастерскую. Пришла я туда одна, без Эми – немного помучившись угрызениями совести на предмет благопристойности и своих обязанностей дуэньи, моя миссис Гранди ^[3] все-таки последовала моему совету и отправилась кататься с какими-то друзьями. Хотя мефистофельские качества Рафаэлло Челлини и внушали ей определенные опасения, в одном ни у меня, ни у нее не возникло никаких нравственных сомнений: трудно себе представить столь же безупречного и порядочного джентльмена. Даже самая привлекательная и самая одинокая барышня не ощутила бы с ним рядом ни малейшей угрозы – она была бы, подобно сказочной принцессе, укрыта в неприступной башне, ключ от которой имелся лишь у загадочного дракона. Когда я пришла, в комнатах никого не было, если не считать великолепного ньюфаундленда, который поднялся мне навстречу и, встряхнувшись всем своим мохнатым телом, подошел, сел рядом и подал мне огромную лапу, самым благожелательным образом виляя хвостом. Я тут же откликнулась на его сердечное приветствие и, поглаживая великолепную голову, все гадала о происхождении этого животного; дело в том, что хотя мы ежедневно заходили в мастерскую синьора Челлини, мы ни разу не видели этого его величавого кареглазого четвероногого спутника, да и упоминаний о нем не слышали. Я села, пес тут же улегся у моих ног; он время от времени дружелюбно на меня поглядывал и снова начинал вилять хвостом. Окинув взглядом уже ставшую привычной мастерскую, я подметила, что столь понравившаяся мне картина забрана куском восточной ткани, в которую вплетены золотые нити, перемешанные с шелковыми, ослепительных цветов. На мольберте стоял большой квадратный холст, полностью подготовленный – судя по всему, именно на него и предполагалось перенести черты моего лица. Утро выдалось довольно жаркое, и хотя окна и стеклянные двери оранжереи стояли открытыми настежь, в мастерской было очень душно. На столе я заметила графин из венецианского стекла чрезвычайно изысканной работы, в нем соблазнительно поблескивала чистая вода. Я поднялась с кресла, взяла с каминной полки старинный серебряный кубок, наполнила прохладной жидкостью и уже поднесла было к губам, но тут его вырвали у меня из рук и рядом прозвучал голос Челлини, только вместо обычной мягкости в нем слышалась повелительность.

– Не пейте! – приказал он. – Ни в коем случае! Не смейте! Я вам запрещаю!

Я взглянула на него в немом изумлении. Лицо его побледнело, огромные темные глаза пылали от сдерживаемого волнения. Ко мне постепенно вернулось самообладание, и я ровным тоном произнесла:

– ВЫ мне запрещаете, синьор? Боюсь, вы забываетесь. Что такого, если я выпью у вас в мастерской стакан простой воды? Обычно вы более гостеприимны.

Тут манера его переменилась, на щеки вернулся румянец, взгляд смягчился, на губах показалась улыбка.

– Прошу меня простить, мадемуазель, за резкость. Я действительно на миг забылся. Но вам грозила опасность и...

– Опасность? – недоверчиво воскликнула я.

– Совершенно верно, мадемуазель. Здесь, – он поднял венецианский графин к свету, – не просто вода. Если вы посмотрите на содержимое в солнечном свете, вы, полагаю, заметите в нем нечто необычайное – и это подтвердит мою правоту.

Я посмотрела и с удивлением увидела, что жидкость ни на миг не остается в покое. От некоего источника в середине постоянно разбегались пузырьки, время от времени появлялись алые и золотые полоски.

– Что это? – удивилась я, а потом добавила с полуулыбкой: – Неужто вы – обладатель достославной аква-тофаны? ^[4]

Челлини аккуратно поставил графин на полку, причем я заметила, что он выбрал место, где лучи солнца падали на него под прямым углом. Потом он повернулся ко мне и ответил:

– Аква-тофана, мадемуазель, это смертоносный яд, известный как древним, так и многим ученым-химикам современности. Прозрачная бесцветная жидкость, при этом совершенно неподвижная – этим она подобна стоячему пруду. То, что я вам только что показал, никакой не яд, скорее наоборот. И я готов немедленно вам это доказать.

Он взял с бокового столика рюмочку, наполнил ее странной жидкостью и тут же выпил, после чего аккуратно закрыл графин пробкой.

– Но, синьор Челлини, если жидкость эта безвредна, почему вы запрещаете мне ее даже попробовать? – стояла на своем я. – Почему говорите, что для меня в ней таится опасность?

– Потому что для ВАС, мадемуазель, она там действительно таится. У вас слабое здоровье, нервы ваши расстроены. Этот эликсир является сильнодействующим тоником, который оказывает моментальное воздействие на весь организм и растекается по жилам со скоростью ЭЛЕКТРИЧЕСТВА. Я к нему привык и принимаю его ежедневно, как лекарство. Но начинал я с очень малых, почти неощутимых доз. Поверьте, мадемуазель: одна ложка этой жидкости, если ее примет человек неподготовленный, способна вызвать мгновенную смерть, хотя на деле эликсир призван укреплять и приумножать жизненные силы. Вы теперь поняли, почему я сказал, что вам грозит опасность?

– Безусловно, – подтвердила я, хотя, признаться честно, на деле была озадачена и заинтригована.

– Вы простите мне мою мнимую грубость?

– Разумеется! Однако вы раздразнили мое воображение. Я хотела бы побольше узнать об этом вашем загадочном лекарстве.

– Узнаете, если захотите, – ответил Челлини, к которому сполна вернулось обычное добродушие и хорошее настроение. – Узнаете все, только не сегодня. Слишком у нас мало времени. Я пока даже не начал работать над вашим портретом. Да, и я забыл – вас мучает жажда, а я, как вы правильно подметили, нарушил законы гостеприимства. Позвольте исправить мою оплошность.

Любезно поклонившись, он вышел и почти сразу вернулся с кувшином, наполненным ароматной жидкостью золотистого цвета, в которой поблескивали, маня свежестью, кусочки льда. На поверхности заманчивого питья плавали лепестки розы.

– Этим можете наслаждаться без всякой опаски, – произнес Челлини с улыбкой, – оно вам пойдет только на пользу. Это вино с Востока, неведомое даже специалистам – а значит, его не подделывают. Смотрю, вы разглядываете розовые лепестки на поверхности. Это персидская традиция, которая мне кажется очень милой. Когда пьешь, они уплывают в сторону и не мешают.

Я попробовала вино – оно оказалось восхитительным, мягким и нежным на вкус, точно свет летней луны. Я пригубила бокал, и тут ньюфаундленд, который после того, как вошел Челлини, растянулся на коврике перед камином, поднялся, прошествовал в мою сторону и нежно потерся головой о складки моего платья.

– Смотрю, вы с Лео подружились, – заметил Челлини. – Считайте, что вам сделали величайший комплимент, ибо Лео крайне разборчив, но совершенно непоколебим в своем выборе. Характеры он умеет читать получше большинства государственных сановников.

– А почему я никогда его раньше не видела? – осведомилась я. – Вы ни разу не упоминали, что у вас есть такой изумительный любимец.

– Я ему не хозяин, – ответил художник. – Просто он иногда удостаивает меня своим обществом. Вчера вечером он прибыл из Парижа и прямиком направился сюда, зная, что ему будут очень рады. Мне он не поверяет своих планов, но полагаю, что он вернется в свой дом, когда сочтет это нужным. Он сам решает, как поступать.

Я засмеялась:

– Какой умный пес! А он путешествует пешком или на поезде?

– Насколько мне известно, он предпочитает железную дорогу. Там его знают все сотрудники, и он, не раздумывая, садится в купе к охране. Иногда сходит с поезда на полпути и дальше следует пешком. Если же его одолевает леность, он доезжает на поезде до самой конечной точки. Примерно раз в полгода хозяин Лео получает от железной дороги счет за его странствия и пунктуально его оплачивает.

– А кто он, его хозяин? – поинтересовалась я.

Челлини сосредоточился, взгляд его стал серьезным и задумчивым.

– У нас с ним, мадемуазель, один и тот же повелитель – умнейший из людей, бескорыстнейший из наставников, беспристрастнейший из мыслителей, неподкупнейший из друзей. Я ему обязан всем, даже жизнью. Ради него я готов пойти на любые жертвы, готов ему поклоняться безраздельно – и даже этого будет мало, чтобы выразить мою благодарность. Но он настолько же выше человеческой признательности и человеческих наград, насколько солнце стоит выше моря. Не здесь и не сейчас дерзну я сказать ему: «ДРУГ, УЗРИ, СКОЛЬ СИЛЬНО Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!» – ибо слова эти будут слишком мелочны и незначительны; а вот после – кто знает?.. – он осекся, слегка вздохнув. А потом, будто с усилием изменив направление собственных мыслей, продолжил тоном куда более приязненным: – Однако, мадемуазель, я попусту трачу ваше время и не воздаю должного чести, которую вы мне оказали, придя ко мне сегодня. Не соблаговолите ли сесть вон туда? – И он поставил в одном из углов, напротив мольберта, изящное креслице из резного дуба. – Мне крайне неудобно вас утомлять, – продолжил он. – Любите ли вы чтение?

Я с готовностью закивала, и он протянул мне книгу в причудливом переплете из тисненой кожи, с серебряными уголками. На обложке значилось: «Письма мертвого музыканта».

– В этой книге вы обнаружите подлинные жемчужины мысли, страсти и чувства, – заметил Челлини. – А поскольку вы и сами музицируете, вам все это наверняка придется по душе. Писатель был одним из тех гениев, которым мир отплатил презрением и насмешками. Сколь завидная участь!

Я с удивлением посмотрела на художника, взяла предложенную книгу и села, приняв указанную им позу; пока он поправлял служивший мне фоном бархатный занавес, я спросила:

– А вы, синьор Челлини, действительно считаете, что презрение и насмешки – это завидная участь?

– Безусловно, – ответил он, – ибо это верный знак того, что вас не понимают. Достичь того, что превыше человеческого понимания – вот в чем подлинное величие. Сравняться в духовности и безмятежности с богочеловеком Христом – пусть тебя распнет улюлюкающая толпа, которой позже суждено узреть свет и величие Его учения, что может быть великолепнее? Выражаться бесподобным слогом Шекспира, которого почти не признавали при жизни, однако дарования его были столь обширны и разнообразны, что толпы глупцов по сей день не могут уняться, обсуждая подлинность и принадлежность его пьес, – мыслим ли больший триумф? Познать, что собственная твоя душа способна, если подкрепит ее сила воли, вознестись на невообразимую высоту могущества – разве не способно это примирить с мелочным верещанием человеческого стада, давно забывшего, есть ли в нем хоть искра духовности – пока оно, напрягая зрение, пытается разглядеть свет гениальности, что непереносимо ярок для ее затуманенных мирской пошлостью глаз, пока оно не воскликнет: «МЫ ничего не видим – значит, ничего и НЕТ!» Ах, мадемуазель, открыть собственное внутреннее бытие – все равно что открыть все чудеса науки и искусства!

Челлини говорил с воодушевлением, лицо светилось, озаренное жаром красноречия. Я слушала со своего рода сновидческим удовлетворением: на меня снизошло ощущение полного покоя, которое я всегда испытывала в его присутствии, и я с интересом наблюдала за тем, как он стремительными и ловкими движениями набрасывает на холсте очерк моего лица.

Он постепенно углубился в работу, время от времени поглядывал на меня, но молча, лишь карандаш не прекращал стремительного движения. Я не без любопытства обратилась к «Письмам мертвого музыканта». Несколько пассажей поразили меня своей оригинальностью и глубиной мысли, но, когда я вчиталась, наиболее впечатляющим показался мне тон безграничной радости и умиротворенности, озарявший буквально каждую страницу. Не было в этой книге стенаний по поводу неудовлетворенного тщеславия, сожалений о былом, не было жалоб, критики, ни слова против собратьев по искусству; автор обо всем судил с заслуживающей уважения позиции достойнейшего равенства, вот разве что когда заговаривал о самом себе, то делался смиреннейшим из смиренных – хотя и не удрученным, а все столь же счастливым.

«О музыка! – писал он. – Музыка, Сладчайший Дух служения Господу, что я такое сделал, что ты столь часто ко мне снисходишь? Право же, негоже тебе, Могущественная и Божественная, опускаться до утешения ничтожнейшего из твоих слуг. Ибо не хватает мне искусности поведать миру, сколь воздушен шелест твоих крыльев, сколь нежен вздох, слетающий с твоих уст, сколь несказанно прекрасен трепет тишайшего твоего шепота! Оставайся в далеких далях, о Избранное Средоточие Голоса Создателя, оставайся в чистейшем безоблачном эфире, где лишь тебе пребывать пристало. Ибо прикосновение мое тебя принизит, мой голос отпугнет. Слуге твоему, о Возлюбленная, довольно и того, чтобы грезить о тебе, а после умереть!»

Дочитав, я встретилась взглядом с Челлини и спросила:

– А вы были, синьор, знакомы с автором этой книги?

– Я был с ним близко знаком, – ответил художник, – и он обладал нежнейшей душою из всех, что пребывали в нашей бренной юдоли. Музыка его была столь же неземной, как и поэзия Джона Китса ^[5], и был он из тех, кто рожден из мечтаний и восторгов – такие редко оказываются на этой планете. О счастливец! Какая ему выпала смерть!

– И как же он умер? – спросила я.

– Он играл на органе в одном из великих римских соборов в день Покрова Богоматери. Прекрасно спевшийся хор исполнял под его аккомпанемент «Regina Caeli» ^[6] на сочиненную им мелодию. Музыка была великолепна, ошеломительна, проникновенна – мощь ее и величие все нарастали к изумительному финалу, и тут вдруг раздался негромкий раскат грома; орган стих, певцы смолкли. Музыкант был мертв. Он упал на клавиатуру инструмента, и когда его подняли, оказалось, что лицо его прекраснее лица любой ангельской статуи – совершенно безмятежное, оно было озарено восторженной улыбкой. Точную причину его смерти так и не установили – он всегда отличался крепким здоровьем. Все твердили, что у него больное сердце – эскулапы всегда именно на это и ссылаются, если человек внезапно покидает наш мир. Все скорбели о его уходе – кроме меня и еще одного любившего его сердца. Мы-то радовались – и по-прежнему радуемся – его освобождению.

Я задумалась над смутным смыслом его последних слов, но расспрашивать не решилась, а Челлини, видимо заметив это, продолжил работу, более не вступая со мной в беседу. Веки мои отяжелели, слова на странице «Писем мертвого музыканта» заплясали перед глазами, точно черные дьяволята с тощими ножками и ручками. Меня окутала странная, хотя и весьма приятная дрема, я слышала жужжание пчел за открытым окном, пение птиц и голоса людей в отельном садике – все они сливались в непрерывный и вроде как далекий гул. Я видела солнечный свет и тень – видела, как великолепный Лео во всю длину растянулся рядом с мольбертом, видела худощавую фигуру Рафаэлло Челлини, четко вырисовывавшуюся на светлом фоне; вот только все это странным образом сливалось в некое свечение, в котором не было ничего, кроме изменчивых оттенков цвета. И то ли мне привиделось, то ли с моей любимой картины действительно сползла скрывавшая ее ткань – сползла ровно настолько, чтобы мне предстало улыбчивое лицо «Ангела жизни»? Я принялась растирать глаза, а услышав голос художника, вскочила на ноги.

– Довольно мне на сегодня испытывать ваше терпение, – произнес он. Слова звучали глухо, словно из-за толстой стены. – Если хотите, можете быть свободны.

Я стояла перед ним, плохо себя сознавая, и по-прежнему сжимала в руке книгу, которую он мне дал. Потом нерешительно подняла взгляд на «Властелинов жизни и смерти». Картина была скрыта тканью. Значит, я испытала оптическую иллюзию. Я заставила себя заговорить, улыбнуться – отбросить обуревавшие меня непривычные ощущения.

– Похоже, – начала я, и мой собственный голос звучал как чужой и откуда-то издалека, – похоже, синьор Челлини, ваше вино с востока оказалось для меня крепковато. Голова тяжелая, и я в некоем помрачении.

– Вы просто утомились, да и день жаркий, – ответил он невозмутимо. – И разве же это ПОМРАЧЕНИЕ – увидеть любимую картину?

Я вздрогнула. Но ведь картина действительно завешена тканью! Взглянула – никакой завесы, лица двух Ангелов ярче прежнего сияют на полотне! Что странно, я этому совсем не удивилась, хотя случись то же самое мгновением раньше, я бы, безусловно, поразилась и даже перепугалась. Туман в голове внезапно рассеялся, я все ясно видела, отчетливо слышала, и когда заговорила, голос мой прозвучал столь же полнозвучно, сколь тихим и глухим казался чуть раньше. Я остановила взгляд на картине и ответила с легкой улыбкой:

– Да уж, я и верно «улетела куда-то», как оно говорится, если не заметила этого, синьор! А ведь это ваш безусловный шедевр. Почему вы его не выставляете?

– И ВЫ еще спрашиваете? – Он подчеркнул голосом слово «вы», одновременно шагнув ближе и устремив на меня пронзительный взгляд темных немигающих глаз. И мне показалось, что некая могущественная внутренняя сила требует, чтобы я ответила на этот его вопрос словами, о которых ранее не помышляла и которые, когда я их произносила, для меня были почти что лишены смысла.

– Разумеется, – проговорила я медленно, будто повторяя урок, – вы не из тех, кто нарушает доверие, оказанное ему свыше.

– Отлично сказано! – отозвался Челлини. – Но вы утомились, мадемуазель. Au revoir! До завтра!

Он распахнул двери мастерской и шагнул в сторону, давая мне пройти. Я бросила на него вопросительный взгляд:

– Мне завтра прийти в то же время?

– Если вас это не затруднит.

Я озадаченно провела ладонью по лбу – мне казалось, что я должна высказать что-то еще, прежде чем уйти. Он терпеливо ждал, удерживая рукой портьеру у двери.

– Мне кажется, я должна вам что-то сказать на прощанье, – произнесла я наконец, заглянув ему в глаза. – Вот только, к сожалению, позабыла что.

Челлини невозмутимо улыбнулся:

– Не забивайте себе голову, мадемуазель. Я недостоин ваших усилий.

Тут перед глазами у меня будто мелькнула какая-то вспышка, и я воскликнула:

– Вот, вспомнила! Dieu vous garde ^[7], синьор!

Он почтительно склонил голову:

– Merci mille fois, mademoiselle! Dieu vous garde – vous aussi. Au revoir ^[8].

И учтиво, по-дружески пожав мне руку, он закрыл за мною дверь мастерской. Едва я осталась одна в коридоре, ощущение радости и умиротворения, которое я только что испытывала, начало понемногу ослабевать. Я не то чтобы впала в тоску, скорее на меня навалились вялость и усталость, ноги болели, как будто я отшагала много миль. Я отправилась прямиком к себе в номер. Посмотрела на часы: половина второго, в этот час в отеле обычно подавали обед. Миссис Эверард явно еще не вернулась с прогулки. Мне не хотелось идти к табльдоту одной, да и аппетита совсем не было. Я опустила шторы, чтобы отгородиться от блеска яркого южного солнца и, бросившись на пос тель, решила, что буду отдыхать до возвращения Эми. Я забрала из мастерской Челлини «Письма мертвого музыканта» и начала читать в надежде, что не засну за чтением. Но скоро поняла, что не могу сосредоточиться, да и мысли разбегаются. Постепенно веки сомкнулись, книга выпала из ослабевшей руки, и я почти сразу же погрузилась в безмятежный сон.

Глава III. Три видения

Розы, розы! Бесконечная гирлянда из царственных соцветий, красных и белых, а сплели ее сияющие пальчики крошечных существ с радужными крыльями, легких, как дымка лунного света, нежных, как пух одуванчика! Они обступают меня – на лицах улыбки, глаза светятся; они вкладывают конец розовой гирлянды мне в руку и шепчут: «СТУПАЙ ЗА НЕЙ!» Я с готовностью повинуюсь и пускаюсь в путь. Благоуханная гирлянда ведет меня через древесный лабиринт – раскидистые ветви вздрагивают, ибо в них порхают и поют птицы. Потом слышится шум воды: поток, несущийся невозбранно, срывается со скалы в бездну, грохотом возглашая собственную красоту, поднимая в воздух победоносные сполохи серебристых брызг. Как пляшут, искрятся, мерцают живые бриллианты! Как бы хотелось мне постоять и полюбоваться этой красотой, но нить из роз все тянется вперед, сладостные голоса все призывают: «СТУПАЙ ЗА НЕЙ!» Я иду дальше. Лес делается гуще, птичьи трели смолкают; свет тускнеет и блекнет. Вдалеке маячит золотой полумесяц, будто подвешенный в воздухе на незримой нити. Что это, молодая луна? Нет, ибо прямо на моих глазах полумесяц раскалывается на тысячи ярких искр, подобных блуждающим звездам. Они смыкаются, складываются в огненные буквы. Я напрягаю взор, дабы распознать заложенный в них смысл. Из искр составляется слово – ГЕЛИОБАС. Я читаю его. Произношу вслух. Розовая гирлянда распадается у моих ног, исчезает. Дивные голоса не звучат боле. Воцаряется полная тишина, полная тьма – светится одно лишь ИМЯ, написанное пылающим золотом во тьме небес.

Взору моему явлен просторный зал некоего собора. Могучие беломраморные колонны поддерживают высокий купол, расписанный фресками, с него свисают тысячи люстр, испускающих мягкий и ровный свет. Великолепный алтарь освещен, по нему неспешно шествуют священники в сияющих облачениях. Могучий орга́н сперва что-то бормочет себе под нос, потом исторгает из себя полнозвучную мелодию. Чистый и звонкий мальчишеский голос звучит в наполненном запахом ладана воздухе. «Credo» – и трубные серебряные ноты падают с подкупольной высоты, будто колокольчик звенит в чистом воздухе: «Credo in unum Deum; Patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium» ^[9].

По собору разносится эхо голосов, звучащих в ответ, я, невольно преклонив колени, повторяю слова песнопения. Слышу, как меняется тональность музыки, ноты радости превращаются в рыдания, в скорбный плач; орган содрогается, будто сосновый бор в бурю, «Crucifixus etiam pro nobis; passus et sepultus est» ^[10]. Вокруг разрастается тьма, голова плывет. Музыка умолкает, но в боковую дверь вливается яркое сияние, ко мне приближаются колонной по двое двадцать дев в белых одеждах и миртовых венках. Смотрят на меня взором, исполненным радости.

– Ты тоже одна из нас? – вопрошают они, потом устремляются к алтарю, где снова затеплился свет. Я слежу за ними с неподдельным интересом, слышу, как свежие юные голоса взмывают в хвалениях и молитвах. Одна из дев – ее глубокие синие глаза излучают нежное сияние – отделяется от подруг и тихонько подходит ко мне. В руке у нее карандаш и грифельная доска.

– Пиши! – произносит она трепетным шепотом. – Пиши, да побыстрее! И то, что ты напишешь сейчас, станет ключом к твоей участи.

Я повинуюсь механически, движимая не своей волей, а некой неведомой силой, что действует внутри меня и вокруг. Я вывожу на доске одно-единственное слово, это имя, которое пугает меня, прежде чем я успеваю его дописать: ГЕЛИОБАС. И стоит мне его начертать, как густое белое облако скрывает собор от моих глаз, дивная дева исчезает, вновь опускается тишина.

Я вслушиваюсь в уверенное звучание мелодичного голоса, который, судя по размеренности, что-то читает или декламирует вслух. Вижу комнатку, меблированную очень скудно, а за столом, заваленным книгами и рукописями, сидит человек с благородными чертами лица и властной осанкой. Он в самом расцвете сил, и ни одна серебряная нить не оттеняет роскошный сумрак его волос; на лице ни морщины; лоб не изборожден следами забот; глаза, глубоко посаженные под тяжелыми бровями, изумительно ясного и пронзительного голубого цвета, взгляд сосредоточенный и пристальный – такой бывает у тех, кто привык вглядываться в морскую даль. Ладонь его лежит на массивной открытой книге; он читает, выражение лица собранное и серьезное, как будто он проговаривает вслух собственные мысли с убежденностью и напором оратора, сознающего, что возвещает истину.

– Главной опорой вселенной служит Закон Любви. Всеми ветрами, приливами, сменой времен года, рождением цветов, ростом лесов, свечением солнца, безмолвным сверканием звезд руководит великий незримый Протекторат. Во Всем сущем разлито великое и безграничное Благо. Великое Вечное Сострадание утоляет любое горе, искупает любой грех. Тот, кто подвесил в воздухе планеты и повелел им вращаться до скончания времен – Он, Корона Абсолютного Совершенства, не глух, не слеп, не пристрастен и не жесток. Для Него гибель самой крошечной певчей птицы событие столь же великое или незначительное, сколь и кончина властелина мира. Для Него несвоевременное увядание безвинного цветочка такая же трагедия, как и упадок могущественной империи. В первую молитву ребенка Он вслушивается с тем же ласковым терпением, что и в хоровые воззвания тысяч верующих. Ибо во всем и в сути всего, от солнца до песчинки, есть Его доля, малая или великая, доля Его совершенного бытия. Если Он возненавидит Свое творение, тем самым Он возненавидит и Себя; а не бывает такого, чтобы Любовь испытывала ненависть к Любви. Выходит, Он любит все Свое творение, и в силу того, что любовь может быть совершенной, только если она включает в себя Жалость, Прощение и Терпимость, Он жалеет, прощает и терпит. Готов ли обычный человек на самопожертвование ради своего ребенка или друга? Так разве не пойдет Любовь Бесконечная на самоотречение – и даже на самоуничижение в своем неизмеримом величии? Или откажем мы Богу в тех добродетелях, каковые прозреваем в Его творении, Человеке? О душа моя, возрадуйся, что ты пронзила покровы Иномирного, что увидела и познала Истину! Что ведомы тебе стали Смысл Жизни и Воздаяние в Смерти; возрадуйся – и одновременно восплачь, ибо утешение, которое ты обрела, дано тебе даровать всего лишь нескольким иным душам!

Я слушаю, зачарованная голосом и обликом говорящего, напрягаю слух, чтобы не пропустить ни слова, слетевшего с его уст. Он поднимается, встает во весь рост, простирает руки, будто для торжественного наставления.

– Азуль! – восклицает он. – Вестница моей участи, дух, повелевающий стихиями, способный оседлать тучу и воссесть на краю молнии! Прошу тебя, во имя горящей во мне электрической искры, твоего Сродственного Пламени, пошли ко мне и эту несчастливую человеческую душу; помоги обратить беспокойство ее в покой, колебания в уверенность, слабость в силу, тоскливое заточение в свет свободы! Азуль!

Голос умолкает, простертые руки медленно опускаются, и постепенно, постепенно неизвестный разворачивается ко мне лицом. Смотрит в упор – прожигает пристальным взглядом, обволакивает странной, но ласковой улыбкой. И все же я объята неизъяснимым ужасом, я дрожу и пытаюсь отвернуться от его испытующего магнетического взгляда. Вновь звучный и мелодичный голос разрывает тишину. Он обращается ко мне:

– Иль страшишься ты меня, дитя мое? Или я не друг тебе? Иль неведомо тебе имя ГЕЛИОБАС?

Услышав это слово, я вздрагиваю, задыхаюсь. Крик рвется наружу, но не вылетает, как будто тяжелая рука закрыла мне рот, непомерный груз прижимает меня к земле. Я бьюсь, пытаясь побороть незримую Силу – и понемногу, понемногу беру верх. Еще усилие! И вот победа – я пробуждаюсь!

– Ну надо же! – произносит знакомый голос. – Крепко же вы заснули! Я вернулась домой около двух, умирая от голода, и увидела, что вы свернулись тут клубочком «в младенческом розовом сне», как поется в песенке. Так что я отыскала полковника, и мы пообедали – будить вас сочли грехом. Только что пробило четыре. Выпьем чаю прямо здесь?

Я посмотрела на миссис Эверард и улыбнулась в знак согласия. Я проспала два с половиной часа и, похоже, все это время мне что-то снилось, причем сны обладали отчетливостью яви. Я и сейчас не вышла из дремотного состояния, но прекрасно отдохнула, и меня объял блаженный покой. Подруга позвонила, чтобы нам принесли чай, потом она развернулась и посмотрела на меня с удивлением.

– Что вы с собою сделали, дитя мое? – спросила она, помедлив, подходя к моей постели и внимательно в меня вглядываясь.

– О чем вы?

– С виду вы другой человек. Когда мы утром расстались, вы были бледной и изнуренной – этакая хрупкая болящая на пороге смерти; теперь же глаза ваши сияют, на щеках дивный румянец, да и губы алеют как положено. Хотя, может быть, – тут оно явно встревожилась, – может быть, у вас лихорадка?

– Вряд ли, – ответила я лукаво и протянула руку, чтобы она ее пощупала.

– Никакой лихорадки, – удовлетворенно подтвердила Эми. – Ладонь влажная, прохладная, пульс бьется ровно. Да и вид у вас бодрый. Не удивлюсь, если вы решите сходить сегодня вечером на танцы.

– Танцы? – удивилась я. – Какие танцы, где?

– Видите ли, мадам Дидье – наша жизнерадостная кокетка-француженка, с которой мы ездили кататься, – нынче вечером устраивает настоящий бал...

– Ганс Брайтман баль устроиль? ^[11] – вставила я с шутливой серьезностью.

Эми рассмеялась:

– Ну, может, нечто в таком духе, не стану вам перечить. Как бы то ни было, она наняла оркестр и заказала чрезвычайно изысканный ужин. На бал собирается половина постояльцев, но приглашение получили и те, кто не живет в отеле. Она спросила, сможем ли мы прийти – мы с полковником и вы. Я ответила, что могу ручаться за нас с полковником, а вот за вас нет, ибо вы плохо себя чувствуете. Но если вы явитесь такой, какой выглядите сейчас, никто и не поверит, что вам неможется. Чаю, Альфонс!

Это она обратилась к чрезвычайно любезному лакею, которого к нам приставили, – он как раз постучал в дверь, чтобы выяснить, что угодно «мадам».

Поскольку мне совершенно не верилось в слова подруги о том, что внешне я изменилась к лучшему, я встала с кровати, подошла к зеркалу на туалетном столике и решила оценить все самостоятельно. И едва не отшатнулась от собственного отражения. Темные круги под глазами, мучительные морщины, уже много месяцев не сходившие со лба, горестно опущенные кончики губ, из-за которых я выглядела такой болезненной и нездоровой, – все пропало, точно по волшебству. Розовые щеки, смеющиеся и сияющие глаза, словом, мне улыбнулось такое счастливое и жизнерадостное юное лицо, что я засомневалась, себя ли вижу.

– Ну вот! – удовлетворенно воскликнула Эми, глядя, как я откидываю со лба спутавшиеся волосы, чтобы разглядеть себя повнимательнее. – Что я вам говорила? Просто изумительные перемены! И я знаю, в чем дело. Вам день ото дня становилось все лучше благодаря здешнему дивному воздуху и прекрасным пейзажам, а долгий полуденный сон довершил процесс исцеления.

Я улыбнулась в ответ на ее восторги, однако вынуждена была признать, что, судя по моему виду, Эми совершенно права. Теперь никто бы не поверил, что меня терзает – или терзала – болезнь. Я молча распустила волосы, расчесала, уложила их перед зеркалом, но мысли мои были заняты другим. Я отчетливо помнила все, что произошло в мастерской у Рафаэлло Челлини, а еще отчетливее – каждую подробность всех трех моих сновидений. Запомнила я и ИМЯ, лейтмотив каждого из трех, однако чутье твердило, что нельзя произносить его вслух. Мелькнула мысль: «Может, взять карандаш и записать его – вдруг забудется?», но чутье тут же возразило: «Нет». Жизнерадостная болтовня Эми журчала подобно ручейку, я же тем временем раздумывала над событиями дня.

– Ну что, дитя мое, вы пойдете на бал? – спросила она.

– Разумеется, и с превеликим удовольствием, – ответила я, действительно полагая, что получу подлинное удовольствие.

– Brava! ^[12] Будет ужасно весело! Полагаю, явится куча титулованных иностранцев. Полковник-то разворчался – как и всегда, когда его вынуждают надевать фрачную пару. Терпеть ее не может. В нем ни грана тщеславия. В вечернем костюме он просто прекрасен, но сам этого не замечает. Скажите, однако. – Тут ее миловидное личико посерьезнело от подлинно женской озабоченности. – А что вы наденете? Вряд ли вы привезли с собой бальные туалеты?

Я закончила накручивать последнюю прядь, обернулась и ласково ее поцеловала. Была она невероятно милой и великодушной – и с удовольствием ссудила бы мне любой из своих изысканных нарядов, если бы я хоть намеком ее об этом попросила. Я ответила:

– Да, душенька, «бальных туалетов» у меня действительно нет, ведь я не собиралась танцевать ни здесь, ни, если подумать, вообще где бы то ни было. Нет у меня с собой сундуков с парижскими нарядами, которые так любы вам, о избалованная женушка! Впрочем, одно мое платье вполне подойдет. Выбора-то все равно никакого.

– Какое именно? Я его видела? Прошу, покажите! – Ее просто разбирало от любопытства.

Альфонс вновь деликатно постучал в дверь.

– Entrez! ^[13] – ответила я. Принесли наш чай, сервированный с искусительным изяществом, присущим отелю Л. Альфонс поставил поднос с обычным своим артистизмом, а потом достал из жилетного кармана записочку.

– Вам, мадемуазель, – произнес он с поклоном, после чего вручил ее, широко раскрыв глаза от удивления. Видимо, он тоже заметил перемены в моей внешности. Но, будучи воплощенной благопристойностью, тут же приглушил изумление до вежливой бесстрастности вышколенного слуги, после чего чуть ли не на цыпочках дошел до двери и скрылся. Записка была от Челлини, в ней говорилось:

Я протянула записку Эми – та, судя по всему, сгорала от любопытства касательно ее содержания.

– Я же говорила – престранный молодой человек! – воскликнула она, внимательно прочитав послание. – Он тем самым хочет сказать, что сам пришлет вам букетик. Одно мне непонятно: откуда он знает, что нынче вечером вам понадобится какой-то особый «наряд»? Если подумать, совершенно загадочная история, ибо мадам Дидье совершенно однозначно сказала мне, что пригласит Челлини на бал не раньше, чем увидит его нынче вечером за табльдотом!

– Возможно, ему все рассказал Альфонс, – предположила я.

Лицо моей подруги прояснилось.

– А, ну конечно! И мистер Челлини исходил из того, что в вашем возрасте девушки никогда не отказываются потанцевать. И все же есть в этом что-то не вполне понятное. Кстати, я забыла спросить: как подвигается работа над картиной?

– Насколько я понимаю, весьма недурно, – ответила я уклончиво. – Но пока синьор Челлини сделал лишь первый набросок.

– Вы на себя похожи? Сходство велико?

– Я не вглядывалась, а потому не могу судить.

– Ну какая же вы скромница! – рассмеялась миссис Эверард. – Вот я бы так и подскочила к мольберту и осмотрела бы все в подробностях. А вы – сама деликатность! Я больше не стану беспокоиться о том, что оставляю вас с ним наедине. Но вернемся к вашему бальному туалету. Не томите, дайте мне на него взглянуть.

Я открыла сундук и достала из него платье из светло-бежевого крепа. Оно отличалось едва ли не суровой простотой и было лишено всяческих прикрас, если не считать старинного мехельнского ^[14] кружева на воротнике и манжетах. Эми окинула платье критическим взглядом.

– Знаете, еще вчера вы бы выглядели в этом просто ужасно – с этой вашей бледностью и запавшими глазами недужной монахини. Но сегодня, – она перевела взгляд на мое лицо, – полагаю, что сойдет. Вы не хотите сделать вырез побольше?

– Благодарствуйте! – ответила я с улыбкой. – Это я оставлю дородным вдовушкам – они обнажают шею так, что хватит на полдюжины женщин!

Подруга моя рассмеялась:

– Поступайте как знаете. Платье, смотрю, с короткими рукавами, вот я и подумала, что квадратный вырез подойдет к ним больше, чем простой греческий круглый. Впрочем, может, так даже и лучше. Материал отличный, где вы его купили?

– В одной лондонской лавке, торгующей восточными тканями, – ответила я. – Душенька, ваш чай остывает!

Она положила платье на кровать – и тут же заметила там старинную книжку с серебряными уголками.

– Что это? – спросила она, вглядываясь в обложку. – «Письма мертвого музыканта»! Ну и название – прямо мороз по коже! Очень мрачное чтение?

– Вовсе нет, – ответила я, удобно устраиваясь в кресле и потягивая чай. – Это весьма мудрое, поэтичное и живописное произведение. Мне его дал почитать синьор Челлини – он был знаком с автором.

Эми бросила на меня понимающий и слегка лукавый взгляд.

– Ну надо же! Поберегитесь! Вам не кажется, что вас с Челлини уже связывает не только дружба, а нечто не вполне платоническое?

Мне ее мысль показалась настолько абсурдной, что я рассмеялась от всей души. А потом, ни секунды не обдумывая своих слов, я ответила с неожиданной готовностью и искренностью, притом что совсем ничего не знала о данном предмете:

– Что вы, душенька! Рафаэлло Челлини обручен и безмерно предан своей невесте.

Я произнесла эти слова и сама себе поразилась. Какое я имела право утверждать, что Челлини обручен? Что я об этом знала? Смешавшись, я попыталась придумать, как мне взять назад это поспешное и безосновательное заявление, вот только ничего не пришло на ум, тогда как утверждение, которое наверняка являлось беспардонной ложью, легко и бестрепетно сорвалось с губ. Эми не заметила моего смущения. То, что Челлини влюблен, ее явно обрадовало и заинтриговало.

– Вот оно что! – воскликнула она. – Что ж, это делает его еще романтичнее! И он признался вам в том, что обручен! Какая прелесть! Нужно будет расспросить про его суженую. Но я, надо сказать, радуюсь, что это не вы, потому что продолжаю утверждать, что он несколько сумасброден. Взять эту книгу, которую он вам дал, – она прямо какая-то чародейская. – Она принялась стремительно перелистывать страницы «Мертвого музыканта» в поисках чего-нибудь интересного. А потом вдруг замерла и воскликнула. – Господи, какой ужас! Он и правда сумасшедший! Вы только послушайте!

И она прочитала вслух:

– «Сколь великолепны Воздушные Царства! Сколь бескрайни, сколь густонаселенны, сколь завиден их удел, сколь могущественны и мудры их обитатели! Они наделены вечным здоровьем и красотой, движения их исполнены музыки, взгляды – света, они никогда не ошибаются в своих суждениях, ибо бытие их построено на любви. Есть среди них властители, повелители, монархи, но все они равны. У каждого свое дело, и все их труды благородны. И сколь прискорбна наша участь на этой низменной земле! Зрители-духи смотрят на нас от колыбели до могилы – смотрят с неизменным интересом, с неизбывным почтением. О Ангельские Духи, что в нищем и убогом зрелище человеческого бытия привлекает ваши могучие Умы? Горе, грехи, гордыня, позор, тщеславие, крах, упрямство, невежество, своекорыстие, забывчивость – этого довольно, чтобы вы сокрыли свои сияющие лики в непроницаемых облаках, дабы застили они от вас эту юдоль горя и злодеяний. Однако, если мы в душе своей предпримем хотя бы самую тщетную и обреченную попытку откликнуться на зов ваших голосов, воспарить над землей усилием той же воли, которой очерчены ваши судьбы, какая несказанная радость разольется волной громоподобной музыки по вашим бесконечным чертогам! И возрадуетесь вы, Блаженные Духи! Возрадуетесь радостью, что превыше даже ваших собственных жизней, ощутив и узнав, что некий хрупкий осколок откололся от корыстолюбивой и маловерной развалины – Человечества. Воистину приходится нам вершить труды свои в тени “облака Свидетелей”. Рассейтесь, рассейтесь, о плотные сиятельные толпы! Отвратите от меня свои горящие непреходящей искренностью глаза, исполненные божественности, вечных сожалений и сострадания! О, сколь недостоин я созерцать ваше величие! И все же мне суждено всех вас знать, видеть и любить, в то время как слепой обезумевший мир мчится к неизбежному уничтожению, и ничто уже не отвратит его краха».

Эми не без презрения отшвырнула книгу и обратилась ко мне:

– Если вы намерены забивать себе голову этой безумной блажью, вы не та, кем я вас считаю. Да это же чистый спиритизм! Ишь ты, воздушные царства! А облака свидетелей! Вздор!

– Он цитирует послание святого Павла, – заметила я.

– Тогда и вовсе стыд и позор! – ответила моя подруга со всегдашним непоследовательным возмущением, какое испытывают добропорядочные протестанты, когда кто-то наступает им на любимую мозоль под названием Библия. – Верно говорится, что и черту случается в нужде привести священный текст, а этот музыкантишка (и скажу я вам, я только рада, что он уже помер) кощунствует, цитируя Новый Завет в подкрепление своих смехотворных мыслей! Под «облаком свидетелей» святой Павел уж всяко не имел в виду «зрителей-духов», «горящие неповторимые глаза» и прочую несусветицу.

– А что он имел в виду? – ненавязчиво поинтересовалась я.

– Он имел в виду... да вы прекрасно знаете, что он имел в виду! – с праведным возмущением откликнулась Эми. – Я поражаюсь, что вы вообще задаете мне такой вопрос! Вы же читали Библию и вынесли оттуда, что святой Павел не мог одобрять спиритизм!

– «Есть тела небесные и тела земные; но иная слава небесных, иная земных», – процитировала я, слегка улыбнувшись.

Миссис Эверард опешила и даже рассердилась немного.

– Душенька, постыдитесь! Надо же – вы веруете в духов! А я-то думала, что Маскелайн и Кук ^[15] давно всех излечили от подобных заблуждений; кроме того, от этой ужасной книги нервы у вас расстроятся хуже прежнего. Вот попомните – вы еще вскочите однажды ночью с криком, что на вас смотрят горящие неповторимые глаза.

Я весело рассмеялась, встала, подняла брошенный томик с пола.

– Не волнуйтесь, – сказала я. – Завтра я верну эту книгу синьору Челлини, скажу ему, что вы не рекомендуете мне ее читать и что вместо этого я займусь изучением Библии. Полно, душенька, не хмурьтесь! – И я ласково ее обняла – она очень мне нравилась, и мне вовсе не хотелось ее обижать. – Давайте сосредоточимся на том, чтобы выглядеть достойно нынче вечером, когда «плотные сиятельные толпы», причем не небесные, а самые что ни на есть земные, обратят на нас свой критический взор. Уверяю вас, я постараюсь по мере сил подчеркнуть благотворные изменения в своей внешности, ибо не верю в то, что это надолго. Боюсь, завтра я опять превращусь в упомянутую вами «недужную монахиню».

– От души надеюсь, душенька, что этого не случится, – откликнулась моя добродушная подруга, обнимая меня в ответ и тут же забыв все обиды. – Потанцевать вволю всякому на пользу, главное, не переутомляйтесь. Но вы совершенно правы: нам нужно подготовиться к нынешнему вечеру, чтобы не устраивать суматохи в последний момент, ибо ничто так не огорчает полковника, как женская суета. Я надену кружевное платье, но его нужно освежить. Поможете мне?

Я с готовностью согласилась, и вот мы уже перешли к разрешению множества мелких загадок, из которых состоит дамский наряд; воспоследовавший разговор иначе как легковесным и не назовешь. И все же, добросовестно разбирая кружева, драгоценности и прочие принадлежности вечернего туалета, я продолжала упорно размышлять. Окидывая мысленным взглядом всевозможные ощущения, которые пережила после того, как пригубила в мастерской у Челлини вино с востока, я пришла к выводу, что он решил опробовать на мне некое чужеземное снадобье, свойства которого были известны лишь ему одному. Зачем – оставалось непостижимым, но в самом факте я была совершенно уверена. Кроме того, я не сомневалась, что подпала под некое непонятное влияние – влияние, следует признать, благотворное и умиротворяющее, но вряд ли было разумно оставаться под ним и далее. Оказаться, пусть и частично, во власти другого, тем более во власти человека мне почти незнакомого, было как минимум неестественно и неприятно. Я считала, что должна задать Челлини несколько прямых вопросов. А если миссис Эверард заговорит о его обручении, а он станет отпираться, а потом повернется ко мне и захочет знать, какое я имела право делать подобные заявления, что я на это скажу? Сознаюсь во лжи? Впрочем, искать выход из этого затруднения прежде, чем в него попадешь, было бессмысленно. В любом случае я дала себе слово без обиняков, лицом к лицу, потребовать у Челлини объяснения всех тех странных чувств, которые обуревали меня с момента нашего знакомства; приняв внутреннее решение, я стала терпеливо дожидаться вечера.

Глава IV. ОБЕЩАНИЕ НА БАЛУ

Наша приятельница-француженка, мадам Дидье, была не из тех, кто делает что-то наполовину. Она представляла собой редкостное исключение из числа парижских дам, будучи совершенно счастлива в браке; более того, она любила своего мужа – и в свете нынешнего состояния как французского, так и английского общества, вызывала едва ли не презрение у всех передовых мыслителей. Дамой она была пышнотелой и жизнерадостной, с круглыми глазками, да еще и подвижной как малиновка. Муж ее, крупный, добродушный и невозмутимый – она его называла «mon petit mari» ^[16] – давал ей во всем полную свободу и любой ее поступок считал верхом совершенства. Соответственно, когда она предложила устроить танцы в отеле Л., он не стал возражать, более того, охотно поддержал ее начинание, а самое главное, без возражений раскрыл кошелек, дабы покрыть все необходимые расходы. Так что все было устроено на высшем уровне – изысканная бальная зала, пристроенная к отелю, распахнула свои двери, ее пышно украсили цветами, фонтанчиками и светильниками; от окон натянули навес, перекрывавший аллею из темных остролистов, украшенных китайскими фонариками; в большой столовой накрыли изысканный ужин, да и вообще все выглядело очень празднично. Когда мы с полковником Эверардом и его женой спустились по лестнице и направились в сторону бальной залы, до наших ушей долетели восхитительные звуки венского оркестра; мы будто бы перенеслись в страну фей – повсюду мелькали грациозные девичьи фигурки в легких воздушных нарядах. Полковник Эверард гордо вышагивал, сохраняя отличавшую его армейскую выправку, и время от времени бросал восхищенные взгляды на жену, которая действительно выглядела прекрасно, как никогда. На ней было платье из тончайших брюссельских кружев, под ними юбка из бледно-розового атласа; к груди она приколола темно-алую розу, другие розы украшали ее великолепную прическу; шею обвивало ожерелье из великолепных рубинов, те же камни поблескивали на округлых белых запястьях. Глаза сияли от приятного волнения, нежную кожу щек заливал дивный румянец.

– Уж если американка прекрасна, она воистину прекрасна, – заметила я. – Вы нынче будете первой красавицей бала, Эми.

– Что вы! – ответила она, явно, впрочем, польщенная. – Не забывайте, у меня есть соперница в вашем лице.

Я недоверчиво повела плечами.

– Сарказм не в вашем духе, – заметила я. – Сами знаете, что я напоминаю ходячий труп.

Тут полковник резко развернулся и застыл у большого зеркала.

– Если вы напоминаете ходячий труп, я готов швырнуть сотню долларов в ближайшую лужу, – заметил он. – Взгляните на себя!

Я взглянула, сперва мельком, потом куда пристальнее. Увидела тоненькую девушку в белом, с копной золотистых волос, приподнятых в свободной прическе и закрепленных единственной бриллиантовой звездочкой. К плечу девушки была приколота великолепная бутоньерка из ландышей: цветы ниспадали ей на грудь и терялись в складках платья. В руке она держала веер из пальмового листа, весь покрытый ландышами, талию охватывала гирлянда из тех же цветов. Лицо ее было серьезным, но умиротворенным: глаза сияли, но это было сосредоточенное, вдумчивое сияние; щеки мягко рдели, как будто на них только что дунул порыв западного ветра. Я не увидела в ней ничего ни привлекательного, ни отталкивающего, и все же отвернулась от зеркала с легкой улыбкой.

– Ландыши – лучшая часть моего туалета, – заметила я.

– Безусловно, – поддержала меня Эми. – Никогда не видела столь дивных цветов. Как любезно со стороны мистера Челлини было прислать вам уже готовый убор и даже веер. Похоже, вы пользуетесь его расположением!

– Ну, идем дальше, – оборвала я ее. – Не стоит зря тратить время.

Через несколько секунд мы оказались в бальной зале, где нас тут же сердечно поприветствовала мадам Дидье в великолепных черных кружевах и бриллиантах. На меня она уставилась с ненаигранным удивлением.

– Mon dieu! ^[17] – воскликнула она – с нами она всегда общалась на смеси французского и ломаного английского – Я совсем не узнаваль этот молодая дама! Какой у нее bonne mine ^[18]. Ви ведь бюдет танцевать?

Мы заверили ее в том, что будем, и нам на обозрение выставили привычный ассортимент кавалеров всевозможных возрастов и статей; полковник, представленный цветущей англичанке лет семнадцати от роду, тут же подхватил ее и исчез в веселой толпе, которая беззаботно кружилась под живую мелодию одного из лучших вальсов Штрауса. Вскоре и я уже скользила по залу с приятным молодым немцем, который довольно ловко перемещался туда-сюда, хотя понятия не имел, как именно надо танцевать вальс; время от времени я подмечала просверк рубинов Эми – она проносилась мимо, ловко ведомая бравым австрийским гусаром. Зала была приятно полна – но не чрезмерно, ничто не сковывало движения танцующих; в целом зрелище было чрезвычайно милое и оживленное. Я не испытывала недостатка в партнерах, и сама удивилась, с какой готовностью участвую в удовольствии, и поскольку привычная угрюмая нервность полностью меня покинула, я постоянно высматривала Рафаэлло Челлини, но его нигде не было. Присланные им ландыши, похоже, ничуть не страдали от жары и света газовых люстр – ни один листок не привял, ни один цветок не поник; их белизна и изумительное благоухание постоянно вызывали восторги тех, с кем я вступала в беседу. Час был уже очень поздний, осталось всего два вальса до заключительного котильона. Я стояла у большого раскрытого окна, беседуя с одним из недавних партнеров, и вдруг по всему моему телу прошел нежданный трепет. Я инстинктивно обернулась и увидела, что ко мне приближается Челлини. Он выглядел изумительно, хотя был бледен и несколько изнурен. Заливаясь смехом, он оживленно беседовал с двумя дамами, одной из них была миссис Эверард, потом он приблизился ко мне, галантно поклонился и произнес:

– Я чрезвычайно польщен, мадемуазель: вы, с присущей вам добротой, не пренебрегли моими цветами.

– Они дивные, – ответила я безыскусно, – и я крайне вам обязана, синьор, за то, что вы мне их прислали.

– И как изумительно они сохраняют свежесть! – заметила Эми, зарываясь носиком в мой ароматный веер. – А ведь они весь вечер находятся в этом жарком помещении!

– Пока их носит мадемуазель, они не завянут, – галантно заверил Челлини. – Ее дыхание – их жизнь.

– Браво! – Эми захлопала в ладоши. – Прелестно сказано, не так ли?

Я промолчала. Комплименты всегда меня тяготили. Они редко бывают искренними, а я не люблю выслушивать ложь, даже облеченную в красивые слова. Синьор Челлини, похоже, угадал мои мысли, потому что добавил негромко:

– Прошу меня простить, мадемуазель, я вижу, что мои слова пришлись вам не по сердцу, вот только правды в них больше, чем вам, видимо, представляется.

– А кстати! – вмешалась миссис Эверард. – Мне, синьор, СТРАСТЬ как интересно было узнать, что вы помолвлены! Полагаю, она – ангельской красоты?

Краска прилила к моим щекам, я в замешательстве прикусила губу. Что он ответит? Впрочем, долго волноваться мне не пришлось. Челлини улыбнулся, вроде как нисколько не удивившись. Произнес негромко:

– А кто вам сказал, мадам, что я помолвлен?

– Она, разумеется! – воскликнула моя подруга, кивнув в мою сторону и не замечая моего умоляющего взгляда. – И добавила, что вы безмерно преданы своей невесте!

– Она совершенно права, – ответил Челлини, в очередной раз улыбнувшись своей особенной славной улыбкой. – И ваше предположение столь же верно, мадам: возлюбленная моя ангельской красоты.

Я испытала несказанное облегчение. Выходит, в словах моих не было ни грана лжи. Но загадка оставалась загадкой: откуда я узнала истину? Пока я пыталась в этом разобраться, в разговор вступила дама, сопровождавшая миссис Эверард. То была австрийка, занимавшая блистательное положение в обществе.

– Вы меня очень заинтересовали, синьор, – произнесла она. – А ваша прелестная невеста сегодня здесь?

– Нет, мадам, – ответил Челлини. – Даже не в этой стране.

– Какая жалость! – воскликнула Эми. – Мне бы так хотелось на нее посмотреть! А вам? – спросила она, поворачиваясь ко мне.

Я посмотрела на художника и поймала пристальный взгляд его ясных темных глаз.

– Да, – ответила я неуверенно. – Мне бы очень хотелось с ней познакомиться. Возможно, в будущем такой случай представится.

– В этом не может быть никаких сомнений, – объявил Челлини. – А теперь, мадемуазель, угодно ли вам будет протанцевать со мной этот вальс? Или вы его кому-то уже обещали?

Я не была ангажирована и сразу же согласилась принять его руку. Тут же к нам подошли еще два джентльмена и пригласили Эми и ее подругу; на миг мы с синьором Челлини остались наедине в довольно тихом уголке бальной залы – в ожидании, когда заиграет музыка. Я открыла было рот, чтобы задать ему один вопрос, но он остановил меня жестом.

– Терпение! – произнес он тихо, но внушительно. – Через несколько минут вам представится желаемая возможность.

Тут оркестр очень своевременно заиграл бравурный вальс Гунгля ^[19], и мы воспарили под звуки размеренной плавной мелодии. Я не зря говорю «воспарили», потому что иным словом не описать моих изумительных ощущений. Челлини оказался великолепным танцором. Мне казалось, что ноги наши едва касаются пола, так стремительно, легко и непринужденно мы кружились. Несколько стремительных поворотов – и я заметила, что мы приближаемся к раскрытой стеклянной двери, а потом и глазом не успела моргнуть, как оказалось, что мы уже не танцуем, а прохаживаемся рядом по аллее из остролиста, и фонарики мерцают, подобно красным и зеленым светлячкам среди темной густой листвы.

Мы в молчании дошли до конца аллеи. Дальше простирался сад, широкая зеленая лужайка, залитая дивным светом полной луны, что плыла в безоблачном небе. Ночь выдалась очень теплая, и все равно Челлини заботливо укутал мне плечи большим белым мягким бурнусом, который по дороге взял с какой-то скамьи.

– Мне не холодно, – заметила я с улыбкой.

– Верно, но потом, может быть, станет. Не стоит рисковать попусту.

Я снова умолкла. В верхушках деревьев гулял ветерок, музыка из бальной залы долетала до нас лишь тихим далеким эхом, тонкий аромат мирта и роз плыл в теплом воздухе, лунный свет смягчал очертания предметов, превращая пейзаж в сновидение. И тут вдруг тишину разрезал звук – долгая великолепная жалобная трель, потом россыпь дивных искристых рулад и, наконец, чистая страстная молящая нота, которая повторилась много раз. То пел соловей, – так, как поют лишь соловьи юга. Я зачарованно слушала.

проникновенно процитировал Челлини.

– Вы любите Китса? – спросила я с интересом.

– Сильнее, чем всех прочих поэтов, – ответил он. – Из всех муз, согласившихся привязать себя к земле, его была самой нежной и надмирной. Но полагаю, мадемуазель, сейчас не время обсуждать мои поэтические пристрастия. У вас есть ко мне иные вопросы, не так ли?

Я на миг заколебалась. А потом дала ему честный ответ:

– Да, синьор. Что было в вине, которым вы угостили меня сегодня утром?

Он не дрогнул, поймав мой взыскующий взгляд.

– Целебное снадобье, – ответил он. – Действенное и очень простое лекарство из сока растений, совершенно безвредное.

– Но что заставило вас угостить меня этим снадобьем? Не самонадеянно ли брать на себя такое?

Он улыбнулся:

– Полагаю, что нет. Если вы обиделись или оскорбились, значит, я ошибался; если же, напротив, ваше здоровье и настроение улучшились хоть немного, а я вижу, что это так, я, мадемуазель, заслуживаю вашей благодарности.

Он вглядывался в меня с видом довольным и выжидательным. Я была озадачена и несколько возмущена, однако не могла не признаться себе в том, что уже много месяцев не чувствовала себя настолько бодрой и здоровой. Подняв глаза на смуглое утонченное лицо художника, я произнесла едва ли не со смирением:

– Благодарю, синьор. И все же соблаговолите объяснить, почему вы решили сыграть роль моего врача, даже не спросил моего позволения.

Он засмеялся, глаза смотрели дружелюбно.

– Мадемуазель, я из тех редкостных человеческих существ, которым не по силам смотреть на незаслуженные страдания. И не важно, будь то червяк в пыли, бабочка в воздухе, птица, цветок или представитель рода людского. Когда я впервые вас увидел, я сразу понял, что состояние здоровья не позволяет вам радоваться жизни, как оно пристало женщине в вашем возрасте. Я также заметил, что вами занимались врачи, пытаясь понять причину вашего недуга, но их усилия оказались тщетны. Врачи, мадемуазель, люди умные и почтенные, и немало есть на свете такого, что они способны исцелить; но существует и то, что неподвластно даже самым знающим из их числа. Одна из таких загадочных частей человеческой машинерии – нервная система, сложное и продуманное переплетение тонких нитей – электрических проводов, по которым подобно телеграммам передаются мысли, порывы, приязни, ощущения. Если эти нити или провода по некой непостижимой причине перепутались, ни один эскулап не сможет развязать злокозненный узел или смотать заново рассыпавшийся клубок. Для лечения по большей части используются снадобья, не совместимые с человеческой кровью и противные природным инстинктам; поэтому они опасны, а порой и смертельны. Вглядевшись в ваше лицо, мадемуазель, я понял, что вы больны столь же тяжко, как я и сам был болен лет пять тому назад, – и посему я решился предложить вам простую вытяжку из растений, просто чтобы проверить, пойдет ли она вам на пользу. Эксперимент оказался удачным, но...

Он умолк, лицо сделалось мрачным, отрешенным.

– Но что? – тут же осведомилась я.

– Я как раз собирался сказать, что эффект не будет долговременным. Через двое суток вы вернетесь в прежнее расслабленное состояние – и я, увы, не могу этого предотвратить.

Я обреченно вздохнула, меня объяло гнетущее чувство. Неужели мне снова придется сносить ненавистную подавленность, боль, ступор?

– Но вы можете дать мне еще одну дозу лекарства, – заметила я.

– Увы, не могу, мадемуазель, – ответил он с сожалением. – Не решусь без стороннего совета и наставления.

– Чьего совета и наставления? – спросила я.

– Моего друга, который излечил меня от длительной и почти безнадежной болезни, – ответил Челлини. – Лишь он один может сказать, верны ли мои предположения относительно вашей природы и конституции.

– А каковы эти предположения? – поинтересовалась я. Разговор сделался чрезвычайно интересным.

Челлини молчал минуту с лишним; я видела, что он ведет диалог с самим собой. А потом он заговорил, серьезно и веско:

– В этом мире, мадемуазель, не существует двух одинаковых сознаний, однако все мы рождаемся с частицей Божества внутри – мы ее называем Душой. То лишь искорка, тлеющая в тяжких оковах глины, но она все-таки существует. По собственному желанию мы можем выпестовать это семечко или росток – в случае, если нам желательно и необходимо пустить его в рост. Как интерес ребенка к искусству или наукам можно развить до высоких пределов, так и Душа человеческая может, при должном наущении, достичь таких высот, что величие ее уже невозможно будет измерить земными мерками. Для большей половины обитателей земного шара росток бессмертия так и останется ростком и не нальется соком, ибо его удушит и придавит лимфатическая леность и материалистические наклонности его оболочки – тела. Но давайте отбросим в сторону незавидные перспективы большинства, тех, в ком Божественная Суть остается в том же количестве, в каком она дарована собаке или птице, – речь у нас пойдет лишь о тех немногих, для кого душа – это все, о тех, кто ощущает и признает ее присутствие в себе и посвящает все свои силы раздуванию этой искры, пока не превратится она в яркое, жаркое, неугасимое пламя. Впрочем, и эти дивные представители рода человеческого часто допускают ошибку: они жертвуют телом ради потребностей духа. Трудно отыскать срединный путь, и все же он существует; нужды и души, и тела можно удовлетворять не в ущерб обоим. Прошу вас, мадемуазель, внимательно выслушать то, что я говорю про ТЕХ НЕМНОГИХ, ДЛЯ КОГО ДУША – ЭТО ВСЕ. Одна из этих немногих – вы, если только я не заблуждаюсь. Вы так истово приносили тело в жертву душе, что плоть ваша взбунтовалась и занедужила. Так нельзя. Вам в этом мире предназначено особое поприще, но вы не исполните предначертанного, если к духовному рвению не добавится телесная крепость. А почему? Потому что здесь, на земле, вы узница, и вы должны жить по законам своего узилища, какое бы неприятие они у вас ни вызывали. Будь вы свободны, как были во времена былые и грядущие, все происходило бы иначе; пока же вы обязаны выполнять все распоряжения своих тюремщиков – Властелинов Жизни и Смерти.

Я слушала со смесью изумления и благоговения. Много было в его словах сокрытых тайн.

– А откуда вы знаете, что у меня именно тот темперамент, который вы описываете? – спросила я, понизив голос.

– Я этого не знаю, мадемуазель, я лишь могу догадываться. Судить о вас верно может, пожалуй, лишь один человек – он много старше меня годами, и жизнь его – эталон духовного совершенства, а познания обширны и беспристрастны. Прежде чем опробовать на вас другие свои, а точнее говоря – его снадобья, я должен с ним увидеться и переговорить. Однако мы слишком здесь задержались, и если вам нечего больше мне сказать, вернемся в бальную залу. В противном случае вы пропустите котильон.

Он повернулся и пошел прочь через освещенную рощу.

Тут меня поразила внезапная мысль, и я решилась высказать ее вслух. Я положила ладонь ему на предплечье, заглянула в лицо и произнесла медленно и отчетливо.

– Друг, о котором вы говорите... ведь его имя ГЕЛИОБАС?

Челлини заметно вздрогнул, кровь прилила к его лицу и тут же отхлынула – он сделался бледнее прежнего. Темные глаза сверкнули от сдерживаемого волнения, по руке прошел трепет. Овладев собой – правда, не сразу, – он поднял на меня взгляд, взор его смягчился, он почтительно и даже благоговейно склонил голову.

– Мадемуазель, я вижу, что вы должны узнать все. Таково ваше предназначение. И оно завидно. Приходите завтра, я расскажу вам все, что должен рассказать. А уж после этого участь ваша – в ваших руках. Но сейчас не спрашивайте более.

Он молча проводил меня обратно в бальную залу, где уже вовсю гремел веселый котильон. Проходя мимо миссис Эверард, я шепнула ей, что устала и пойду спать, вышла в коридор, а там, повернувшись к Челлини, произнесла:

– Спокойной ночи, синьор. Увидимся завтра.

Он ответил:

– Спокойной ночи, мадемуазель! Жду вас завтра в полдень.

После чего он учтиво поклонился и пошел прочь. Я же поспешно вернулась к себе в комнату, где не могла не заметить, что ландыши из моего убора все еще на удивление свежи. Казалось – их только что собрали. Я открепила их от платья и аккуратно поставила в воду, после чего поспешно разделась и легла. Несколько минут размышляла над разнообразными событиями дня, но мысли скоро смешались и затуманились, и я стремительно отбыла в Юдоль Дремы, а оттуда в чертоги сна, где не настигла меня даже и тень сновидения.

Глава V. История Челлини

На следующее утро в назначенный час я вошла в мастерскую Челлини – он принял меня с любезностью и добродушием, которые очень ему шли. Я уже чувствовала наплыв истомы и изнеможения, предвестников того, о чем художник говорил накануне – возвращения моих былых страданий. Эми, утомленная вчерашними танцами, еще не встала, как и многие из тех, кто веселился на балу у мадам Дидье; в отеле стояла непривычная тишина, и даже казалось, что половина постояльцев взяли и отбыли. Утро было дивное – солнечное, тихое; заметив мою вялость и утомление, Челлини поставил для меня у окна удобное кресло – оттуда открывался вид на один из самых прелестных партеров сада, на пестрый цветочный ковер, источавший дивные ароматы. Сам он остался стоять, легко опираясь одной рукой о письменный стол, заваленный письмами и газетами.

– А где Лео? – поинтересовалась я, оглядывая мастерскую в поисках великолепного пса.

– Лео вчера вечером отбыл в Париж, – ответил Челлини. – И увез туда важное послание, которое я не хотел доверять почте.

– А Лео точно доставит его в сохранности? – спросила я с улыбкой, удивляясь и поражаясь необычайной сообразительности пса.

– Безусловно! У него к ошейнику прикреплена латунная коробочка, в которую входит несколько сложенных листов бумаги. Если он знает, что ему доверено важное послание, он никому не позволит к себе приблизиться. С любым, кто решит притронуться к этой коробочке, он будет драться со свирепством оголодавшего тигра, и не изобрели еще такого лакомства, которое способно его соблазнить и заставить хотя бы на миг позабыть чувство долга. Нет другого столь же надежного и неподкупного вестника.

– Полагаю, вы его отправили к своему другу – его хозяину, – предположила я.

– Да. Он направился прямиком домой, к... Гелиобасу.

Имя это более не пробуждало во мне ни удивления, ни даже любопытства. Оно звучало уютно, по-домашнему. Я отрешенно смотрела в окно на яркие цветы в саду – они кивали мне головками, будто крошечные эльфы в разноцветных колпачках, я молчала. Чувствовала, что Челлини пристально в меня вглядывается. И вот он продолжил:

– Рассказать вам все как есть, мадемуазель?

Я стремительно повернулась к нему.

– Если не трудно, – ответила я.

– Позволите задать вам один вопрос?

– Разумеется.

– Где и как вы услышали имя Гелиобас?

Я нерешительно подняла глаза:

– Во сне, синьор, как бы странно это ни звучало, точнее, в трех снах. Я сейчас вам их перескажу.

Художник слушал вдумчиво, сосредоточенно. Когда я закончила рассказ, в котором попыталась не упустить ни одной подробности, он заметил:

– Эликсир, который я вам дал, подействовал сильнее, чем я рассчитывал. Вы чувствительнее, чем я полагал. Но не утомляйте себя долгими рассказами, мадемуазель. С вашего разрешения, я сяду напротив и поведаю вам историю своей жизни. А потом уж вам решать, готовы ли вы испытать на себе лечение, которому я обязан жизнью, а точнее, более чем жизнью – рассудком.

Он повернул ко мне стул с высокой спинкой, уселся. Повисло молчание, лицо Челлини было серьезным, собранным, но на меня он смотрел с симпатией и заинтересованностью, которые сильно меня тронули. Да, по мере рассказа я все сильнее ощущала нервозность и апатию, все отчетливее понимала, что вновь погружаюсь в Трясину Уныния, и все же чутье подсказывало, что этот рассказ имеет ко мне самое непосредственное отношение, а значит, нельзя упустить из него ни единого слова. Челлини заговорил, как всегда негромко и размеренно:

– Должен вам сказать, мадемуазель, что те, кто решил зарабатывать на хлеб искусством, начинают свою жизнь с солидной недостачей – они отстают от других в погоне за преуспеянием. Заниматься искусством – совсем не то же, что заниматься ремеслом или торговлей. Если ваше поприще – купля-продажа, экспорт или импорт, вам нужны лишь ум счетовода и изрядная доля здравого смысла – этого довольно, чтобы достичь определенного успеха. Тогда как для занятий более утонченных, итогом которых становятся статуи, картины, сонаты или стихи, необходимы воображение, чувствительность и общая предрасположенность к духовному. Здесь включаются тончайшие фибры разума, задействуются сокровеннейшие движения мысли, а темперамент день ото дня и час от часу делается все отточеннее, ранимее, восприимчивее к каждому мимолетному ощущению. Разумеется, существует множество художников-шарлатанов; людей, получивших поверхностное представление о том или ином виде искусства – они праздно поигрывают кистью или беззастенчиво плюхаются в океан литературы, заимствуют переливы и трели у других композиторов и, небрежно состряпав из них нечто, называют это «оригинальным сочинением». Есть среди них и самозваные «профессора» живописи, а также скульпторы, которые выдают работу своих подмастерьев за собственную, магазинные писаки, «сметливые» журналисты и критики, недалекие пианисты и скрипачи, чурающиеся всяческих новшеств и предпочитающие холодно-безликую правильную манеру исполнения, которую именуют «классической», – такие люди существуют и всегда будут существовать, пока жизнью повелевают силы добра и зла. Все они лишь тля на розовом бутоне искусства. Я же говорю об истинных художниках и художницах – тех, что трудятся дни и ночи напролет, чтобы достигнуть хоть малой толики совершенства, тех, что никогда не бывают довольны даже лучшими своими творениями. Несколько лет назад я был одним из них, и смиренно утверждаю, что и теперь отношусь к той же когорте; единственная разница между мною прежним и нынешним состоит в том, что ТОГДА я брел в мучениях наобум, ТЕПЕРЬ же тружусь осмысленно и хладнокровно, зная наверняка, что в назначенный час добьюсь предначертанного. Живописи, мадемуазель, меня обучил мой отец, человек добрый и простодушный – пейзажи его казались фрагментами, вырезанными из настоящего поля или рощи, благодаря их свежести и чистоте. Но мне мало было лишь следовать дальше по простому пути, на который он меня наставил. Правильный рисунок, правильные цвета – все это не удовлетворяло моего честолюбия. Глаза мне застила прелесть «Мадонны» Корреджо, я изумлялся восхитительной синеве ее одеяния – синеве столь глубокой и насыщенной, что мне казалось: можно соскоблить краску и продырявить холст – и все не будет конца этой невероятной лазури; я изучал теплые оттенки на картинах Тициана, я плыл по воздуху вместе с великолепным «Ангелом благовещения» – мог ли я, лелея подобные мысли, довольствоваться обычным уделом современных живописцев? Меня полностью поглотило одно – Цвет. Я заметил, сколь блеклыми и безжизненными выглядят современные картины рядом с работами старых мастеров, я много размышлял над этим вопросом. В чем заключен секрет Корреджо, Фра Анджелико, Рафаэля? Я много экспериментировал, покупал самые дорогие и проверенные пигменты. Тщетно – все они оказывались испорчены рукой торговцев! Тогда я стал приобретать исходные материалы, сам их толочь и смешивать; результат оказался немногим лучше, я понял, что торговцы точно так же поганят масло, лак, связующие вещества – все, что нужно художнику, чтобы картина состоялась. Мне некуда было бежать от злокозненных торгашей, которые, дабы получить свою жалкую прибыль с каждой продажи, готовы встать в ряды самых бесчестных людей нашего бесчестного века.

Уверяю вас, мадемуазель, что ни одна из картин, которые пишут нынче для парижских и лондонских салонов, не проживет и столетия. Я недавно был во дворце искусства – Музее Южного Кенсингтона в Лондоне – и видел там крупную фреску сэра Фредерика Лейтона ^[21]. Мне сказали, что она только что написана. И уже выцветает! Через несколько лет от нее останется лишь пятно с нечеткими силуэтами. Я сравнил ее состояние с картонами Рафаэля и с великолепным творением Джорджоне в том же музее: они сохранили теплоту и яркость цвета, будто их написали вчера. Нет никакой вины Лейтона в том, что работам его суждено быть стертыми с полотна – будто он никогда их и не писал; это его беда, как и беда всякого другого живописца девятнадцатого столетия, и виной тому великолепный институт свободной торговли, каковая вылилась в пошлую конкуренцию всех стран и классов за то, кто быстрее других вытеснит прочих за грань существования. Впрочем, я вас утомил, мадемуазель – прошу прощения! Вернусь к рассказу о себе. Как я вам уже сказал, мысли мои занимало лишь одно – Цвет; о нем я думал непрестанно. В грезах мне являлись дивные формы и лица, которые я мечтал перенести на полотно, но все попытки оказывались бесплодны. Казалось, рука моя утратила сноровку. Примерно тогда скончался мой отец, и поскольку у меня не осталось никакой родни, ничего, что связывало бы меня с домом, я влачил свое существование в полном одиночестве и все сильнее терзался вопросом, на который никак не мог отыскать ответа. Я стал угрюм и раздражителен, чурался людей, а потом лишился сна. Настали страшные времена – лихорадочное возбуждение, нервное истощение, отчаяние. Мне случалось подолгу сидеть в молчаливом унынии, потом я вскакивал и часами ходил быстрым шагом в надежде смирить горячечное беспокойство, охватившее разум. Я жил тогда в Риме, в мастерской, до меня принадлежавшей отцу. Однажды вечером – как отчетливо я это помню! – мною овладела необоримая тревога, мешавшая отдыхать, думать и спать; как обычно, я отправился в долгое бесцельное блуждание, к каким уже успел привыкнуть. В открытых дверях на улицу стояла домовладелица, дородная добродушная контадина ^[22], а за юбку ее держалась ее младшая дочурка Пиппа. Увидев меня, контадина испуганно попятилась и, подхватив ребенка, поспешно перекрестилась. Я, удивившись, остановил свой стремительный шаг и спросил, стараясь сохранять спокойствие:

– Вы это зачем? Думаете, я могу вас сглазить?

Кудрявая Пиппа тянула ко мне ручонки – я часто ее ласкал, дарил сладости и игрушки, однако мать ее, вскрикнув, сделала шаг назад:

– Пресвятая Богородица! Не тронь его, Пиппа, он не в своем уме.

Не в своем уме? Я бросил презрительный взгляд на матрону с ребенком. А потом, не произнеся больше ни слова, развернулся и зашагал по улице, подальше от их глаз. Умом тронулся! Я что, действительно теряю рассудок? К этому привели бессонные ночи, взвихренные мысли, тягостное беспокойство? Я шагал вперед, даже не думая, куда направляюсь, и вот оказался поблизости от какой-то заброшенной деревни. Сиял молодой месяц, подобный тонкому серпу, брошенному в небо, чтобы снять там богатую жатву звезд. Я остановился в нерешительности. Вокруг ни звука. Я ослабел, голова кружилась, странные вспышки плясали перед глазами, руки и ноги тряслись, как у немощного старика. Я опустился на какой-то камень, отдохнуть и собраться с мыслями, придать им хоть какую-то упорядоченность. Умом тронулся! Я обхватил руками раскалывающуюся от боли голову, ужаснулся ожидавшему меня будущему и взмолился словами горемычного короля Лира:

– Не дай, не дай, не дай сойти с ума, благое небо! ^[23]

МОЛИТВА! Такова была моя следующая мысль. Как я могу молиться? Я же скептик! Отец воспитал меня в духе материализма, сам он был вольтерьянцем и о Божественном судил по собственному усмотрению, как вздумается. Да, он был очень хорошим человеком и скончался в полнейшем душевном покое и с уверенностью, что нет в его существе ничего, кроме праха, в который ему суждено возвратиться. Он решительно не верил ни во что, кроме того, что называл Законом универсальной необходимости; возможно, именно поэтому картины его и были лишены животворного начала. Я принимал его теории, не размышляя, и умудрялся жить достойной жизнью без всяких религиозных верований. Но ТЕПЕРЬ, когда передо мною встал жуткий призрак безумия, даже мои железные нервы сдали. Я пытался – я хотел – МОЛИТЬСЯ. Но кому? Чему? Закону универсальной необходимости? Я знал – он не услышит человеческих призывов и не ответит на них. Я задумался об этом, благоговейно и истово. Кто придумал этот Закон универсальной необходимости? Какой безжалостный Кодекс заставляет нас рождаться, жить, страдать и умирать без причины и воздаяния? Почему наша вселенная – постоянно вращающееся Колесо Пыток? И тут ко мне вернулись силы. Я поднялся, встал во весь рост, дрожь унялась. По всему телу разлилось странное удовлетворение, к нему добавился азарт – чувство столь сильное, что я рассмеялся. Да как рассмеялся! Сам отшатнулся от звука собственного смеха, будто от удара, с содроганием. То был смех... сумасшедшего! Но я уже ни о чем не думал. Я принял решение. Что ж, стану следовать букве и духу беспощадного Закона необходимости. Если рождение мое было Необходимостью, она же требует и моей смерти. Необходимость не принудит меня жить против моей собственной воли. Лучше уж вечное ничто, чем безумие. Я медленно, с расстановкой вытащил из кармана миланский кинжал с тонким острым лезвием – всегда носил его с собой для самозащиты, – вытянул его из ножен, взглянул на заточенную кромку, отливавшую холодом в блеклом свете луны. Поцеловал его с благодарностью: вот оно, мое окончательное исцеление. Направил его – пальцы не дрогнули. Еще миг – и он вошел бы мне в сердце, но тут могучая рука схватила меня за запястье и, преодолевая сопротивление, вырвала кинжал из моей ладони. Я рассвирепел – ведь мне помешали совершить последний отчаянный поступок! – сделал несколько шагов назад и мрачно вгляделся в своего спасителя. Был он высок ростом, в темной, отороченной мехом накидке и видом напоминал состоятельного англичанина или американца, путешествующего на досуге. У него были тонкие, но волевые черты лица, в глазах светился мягкий укор, и он хладнокровно встретил мой обиженный взгляд. Потом заговорил звучным приятным голосом, в котором, впрочем, отчетливо звучало презрение:

– Так вы устали от жизни, молодой человек? Тем больше у вас оснований жить дальше. Умереть может каждый. У убийцы всегда достанет морального духа потешаться над палачом. Испустить последний вздох – дело нехитрое. На такое способны и дитя и воин. Один укол, куда менее чувствительный, чем зубная боль, и все кончено. Только уверяю вас: в этом нет ничего героического. Это дело обыденное, как лечь в постель, в чем-то даже прозаическое. ЖИЗНЬ, знаете ли, это геройство, а смерть – простое прекращение делового предприятия. Стремительно и некрасиво сойти со сцены прежде, чем суфлер подаст вам знак, это как минимум неделикатно. Роль, даже в самой скверной пьесе, нужно доиграть до конца. Что скажете?

Легко поддерживая кинжал одним пальцем, будто нож для разрезания бумаги, он улыбнулся мне с такой безыскусной доброжелательностью, что противиться ей было невозможно. Я шагнул ближе и протянул ему руку.

– Вы, кем бы вы ни были, говорите как настоящий мужчина, – ответил я. – Но вам неведомы причины, вынудившие меня...

Тут я захлебнулся рыданием. Новый знакомец сердечно пожал мне руку, а потом ответил с прежней внушительностью:

– Не существует, мой друг, иной причины насильственно прервать свое земное существование, помимо безумия и слабодушия.

– О да! Но если речь действительно идет о безумии? – обратился я к нему.

Он вгляделся мне в лицо и, чуть коснувшись пальцами моего запястья, сосчитал пульс.

– О нет, любезный синьор! – объявил он. – Вы не более безумны, чем я сам. Слегка возбуждены и растеряны – это да. Вас гнетет некая умственная несообразность. Немедленно расскажите мне, в чем дело. Я наверняка сумею вас исцелить за несколько дней.

– Исцелить? – Я взглянул на него с неприкрытым сомнением. – Так вы врач?

Он рассмеялся:

– Ну уж нет! Ни за что бы не согласился принадлежать этой профессии. Тем не менее в определенных случаях я даю как лекарства, так и советы. Я не столько врач, сколько целитель. Но почему мы стоим в этом унылом месте, населенном, сдается мне, призраками героев древности? Соблаговолите пройти со мной! Я направляюсь в отель «Констанца», можем там и поговорить. Что же до этой милой игрушки, позвольте мне вам ее вернуть. Надеюсь, вы больше не будете вынуждать ее отправить владельца на тот свет!

Слегка поклонившись, он отдал мне кинжал. Я тут же вложил его в ножны, ощущая себя нашкодившим мальчишкой, и заметил слегка иронический блеск в устремленных на меня чистых голубых глазах.

– Назовете ли вы мне свое имя, синьор? – осведомился я, когда мы зашагали обратно к городу.

– С удовольствием. Зовут меня Гелиобас. Странное имя? Ничего подобного. Чисто халдейское. Моя мать – столь же прекрасная восточная гурия, как и мадонна Мурильо, столь же благочестивая, как святая Тереза – также нарекла меня именем христианского святого Казимира, однако и Гелиобас вполне мне подходит, так я и зовусь.

– Вы халдей? ^[24] – осведомился я.

– Совершенно верно. Прямой потомок одного из трех восточных царей (кстати, их было не трое, а больше, и не все они были царями), которые, поскольку бодрствовали, заметили на горизонте звезду, возвещавшую о рождении Христа, прежде чем все остальные успели протереть сонные глаза. Халдеи с незапамятных времен были людьми наблюдательными. Да, возвращаясь к моему имени, изволите сообщить мне свое?

Я сделал это с готовностью, и мы оба зашагали дальше. Я чувствовал невыразимый покой и бодрость – те же самые, мадемуазель, которые, по моим наблюдениям, вы испытываете в МОЕМ обществе.

Тут Челлини умолк и взглянул на меня, будто ожидая вопроса, но я решила от них воздержаться, пока он не расскажет все до конца. Он продолжил:

– Мы дошли до отеля «Констанца», где Гелиобаса, судя по всему, прекрасно знали. Официанты обращались к нему «господин граф», но он не стал разъяснять мне подоплеку этого титула. У него был великолепный номер, обставленный с современной роскошью, и едва мы вошли, нам тут же подали легкий ужин. Он пригласил меня к столу, и через полчаса я уже рассказал ему всю свою историю – про мои чаяния, попытки достичь совершенства в передаче цветов, мои разочарования, упадок духа, отчаяние, а в конце про ужас от подступающего безумия, который и подтолкнул меня к попытке покончить с собой. Он слушал терпеливо, с неизменным вниманием. Когда я закончил, он опустил руку мне на плечо и мягко произнес:

– Надеюсь, молодой человек, вы простите мне мои слова, но до сего момента ваш творческий путь представлял собой бессмысленные, себялюбивые попытки «идти против рожна», как сказал Господь святому Павлу. Вы поставили перед собой благородную цель – открыть тайны цвета, которые ведомы были старым мастерам, но столкнулись с незначительным затруднением: современные торговцы подделывают нужные вам материалы, вы решили, что ничего не выйдет – что все пропало. Фи! Вы думаете, бесчестные торгаши способны одолеть Природу? Она готова дарить вам те же неиспорченные цвета, которые дарила Рафаэлю и Тициану; вот только не надо спешить – не надо вульгарно тянуть руки к ее дарам в яром нетерпении, вызванном препятствиями и задержками. «Ohne Hast, ohne Rast» ^[25] – таков звездный девиз. Выучите его. Вы подорвали свое телесное здоровье бессмысленной суетой и мелочным недовольством, вот с этим нам и придется разобраться прежде всего. Через неделю я верну вам здоровье и рассудок, а потом научу вас, где найти искомые цвета. Да! – добавил он с улыбкой, – даже эквивалент синевы Корреджо.

От радости и благодарности я лишился дара речи, лишь стиснул руку своего друга и спасителя. Некоторое время мы стояли рядом, а потом Гелиобас вдруг распрямился во весь свой могучий рост и посмотрел на меня сверху вниз невозмутимым взглядом. Я почувствовал странный трепет, но не выпустил его руки.

– Отдохни! – произнес он медленно и внушительно. – Усталая изнуренная плоть, вкуси отдохновение в полной мере! Измученный израненный дух, высвободись из тесной темницы! Силой, что присутствует во мне, и в тебе, и во всех творениях, повелеваю: ОТДОХНИ!

Я смотрел на него с восторгом, благоговением, ошеломлением, хотел было заговорить, но язык отказывался мне повиноваться, голова поплыла, глаза закрылись, подкосились ноги – я упал без чувств.

Челлини умолк, посмотрел на меня. Но я, заинтригованная, не хотела его прерывать. Он продолжил:

– Говоря «без чувств», мадемуазель, я, разумеется, имею в виду свое тело. Сам я – то есть моя душа – оставался в сознании: я жил, двигался, слышал и видел. Но мне запрещено описывать эти переживания. Вернувшись в смертную юдоль, я обнаружил, что лежу на кушетке в той же комнате, где до того ужинал с Гелиобасом, а сам он сидит рядом за книгой. Сиял полдень. Меня объяло изумительное ощущение покоя, к нему прибавилась юношеская бодрость; не произнеся ни слова, я вскочил на ноги и дотронулся до локтя Гелиобаса. Он поднял взгляд.

– Ну? – спросил он, улыбаясь одними глазами.

Я схватил его руку и в благоговении поднес к губам.

– Драгоценный друг! – воскликнул я. – Каких только чудес я не увидел, каких истин не причастился, каких тайн!

– Обо всем этом следует молчать, – ответил Гелиобас. – Это не из тех вещей, о которых говорят втуне. А что до вопросов, которые вы совершенно естественно хотите мне задать, на них вы в должное время получите ответы. То, что с вами случилось, никакое не чудо, на вас лишь оказали воздействие средствами науки. Впрочем, исцеление нельзя считать полным. Но несколько дней в моем обществе полностью вернут вам здоровье. Согласны ли вы провести со мной это время?

Я с радостью и признательностью закивал, и следующие десять дней мы провели вместе – Гелиобас продолжал меня лечить, как снадобьями, так и иными средствами – они изумительным образом бодрили и целили мой организм. К концу этого срока я чувствовал себя здоровым и сильным – человеком трезвого рассудка и телесного здоровья, что и обещал мне мой спаситель: разум мой освежился и горел желанием приступить к работе, голова полнилась новыми прекрасными идеями касательно живописи. А еще Гелиобас раскрыл мне две бесценные вещи: истинность религии и тайну человеческой участи; кроме того, я обрел изумительную ЛЮБОВЬ!

Тут Челлини помолчал, потом возвел очи горе́ в дивном экстазе. И продолжил:

– Да, мадемуазель, я обнаружил, что любим, что меня хранит и направляет существо столь дивно прекрасное, столь несказанно преданное, что нет в человеческом языке слов, дабы описать его совершенство!

Он снова умолк, а потом продолжил:

– Убедившись, что я исцелился телом и духом, Гелиобас посвятил меня в искусство смешения красок. И с того дня мне удавались все мои работы. Вы знаете, что картины мои приобретают, лишь стоит мне их закончить, что цвета, которые мне удается перенести на полотно, считают загадочными и даже волшебными. Но должен вам сказать, что даже самый скромный художник мог бы, если бы пожелал, использовать те же средства, которые использую я, чтобы сделать свои краски едва ли не вечными – такими же, как те, что по сей день сияют на картинах Рафаэля. Впрочем, сейчас об этом рассуждать не время. Я рассказал вам, мадемуазель, свою историю, осталось лишь приложить ее смысл к вам. Вы слушаете?

– Внимательнейшим образом, – ответила я, и действительно, интерес мой был так силен, что я сама слышала нетерпеливое биение собственного сердца. Челлини заговорил снова:

– Как вам известно, мадемуазель, электричество – одно из чудес нашей эпохи. Его изумительные свойства не поддаются исчислению. Но в науке о нем существует целая область, которую большинство членов нашего общества презирают по своему невежеству – я имею в виду использование человеческого электричества, силы, которая существует в каждом из нас, и в вас, и во мне – а в еще большей степени в Гелиобасе. Он настолько развил способность своего организма производить электричество, что любое его касание, самый его мимолетный взгляд обладают целительными свойствами – или противоположными, если он решит так использовать свое могущество. Впрочем, могу сказать, что противоположным образом он его почти не использует, ибо исполнен благости, сострадания и сочувствия ко всему человечеству. Влияние его таково, что он может, не говоря ни слова, в силу одного своего присутствия, передавать свои мысли другим людям, совершенным незнакомцам, и вынуждать их совершать определенные поступки, сообразные его планам. Не верите? Мадемуазель, этот дар есть у каждого из нас, просто мы его не развиваем в силу ограниченности наших познаний. Могу доказать истинность своих слов: даже я – хотя я еще в самом начале пути развития своих электрических способностей – смог оказать на вас влияние. И вы не станете этого отрицать. Я задумал – и вы отчетливо увидели картину, скрытую драпировкой. Я вас убедил – и вы дали правильный ответ на мой вопрос касательно той же картины. Я пожелал – и вы передали мне, сами того не сознавая, послание от любимого человека: вы тогда произнесли «Dieu vous garde!» Помните? А эликсир, который я дал вам выпить – кстати, это одно из самых незамысловатых снадобий, составленных Гелиобасом, – открыл вам то, что он и хотел вам открыть: его имя.

– Он! – воскликнула я. – Но как же так? Ведь он меня не знает и не имеет на меня никаких видов!

– Мадемуазель, – произнес Челлини сурово, – если вы восстановите в памяти последний из трех ваших снов, вы сразу поймете, что он имеет на вас совершенно определенные виды. Как я вам уже говорил, он занимается ФИЗИЧЕСКИМ ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ. Это важнейшая область. Он чутьем понимает, что где-то нужен – или будет нужен рано или поздно. Позвольте мне договорить. Вы, мадемуазель, заболели от переутомления. Вы импровизаторша – то есть крайне чуткая музыкантша, человек одухотворенный, не скованный правилами и совершенно не понятый миром. Вы развиваете в себе эту способность, не думая, какую платите цену, вы страдаете – и вам предстоят новые страдания. По мере того как будут совершенствоваться ваши музыкальные способности, здоровье ваше будет слабеть. Ступайте к Гелиобасу – он сделает для вас то же, что сделал и для меня. Неужели я вас не убедил? Долгие годы тягостной немощи или выздоровление быстрее чем за две недели – разве выбор не очевиден?

Я медленно встала на ноги.

– Где живет этот Гелиобас? – спросила я. – В Париже?

– Да, в Париже. И если вы решите туда съездить, послушайтесь моего совета и поезжайте одна. Придумать предлог для ваших друзей будет несложно. Я дам вам адрес пансиона для дам, где вы будете чувствовать себя как дома. Согласны?

– Будьте любезны, – ответила я.

Он стремительно написал карандашом на своей визитной карточке:

и вручил карточку мне. Я осталась стоять на месте, погрузившись в размышления. История Челлини впечатлила меня и немного напугала, но меня совершенно не смущала мысль ввериться специалисту по физическому электричеству – этому Гелиобасу. Я знала, что электричеством можно излечить многие серьезные недуги – электрические ванны и электрические аппараты применялись весьма широко; меня совсем не удивляло, что на свете существует человек, который смог развить собственные электрические способности так, что стал способен исцелять. Я не видела в этом ничего экстраординарного. Единственная часть рассказа Челлини, в которую я так и не поверила, связана была с выходом души из тела, якобы им испытанным; я списала это на перевозбуждение в ходе первого его разговора с Гелиобасом. Впрочем, эти мысли я оставила при себе. Как бы то ни было, я приняла твердое решение поехать в Париж. Моим величайшим желанием было вернуть здоровье, и я решила, что не упущу ни единой возможности достичь этого несказанного счастья. Челлини наблюдал, как я стою перед ним, немо и отрешенно.

– Так вы едете? – спросил он наконец.

– Да, еду, – ответила я. – Дадите ли вы мне письмо к своему другу?

– Лео уже отвез ему все необходимые пояснения, – с улыбкой откликнулся Челлини. – Я знал, что вы согласитесь. Гелиобас ждет вас послезавтра. Он проживает в особняке «Марс» на Елисейских Полях. Вы на меня не сердитесь, мадемуазель? Я не виноват, что заранее понял, каково будет ваше решение.

Я слабо улыбнулась:

– Полагаю, и тут дело в электричестве! Нет, я не сержусь. С чего бы? Я вам крайне признательна, синьор, и буду признательна еще более, если Гелиобасу удастся меня исцелить.

– В этом я не сомневаюсь, нисколько! – ответил Челлини. – Можете вволю тешиться этой надеждой, ибо она, безусловно, оправдается. Но прежде чем уехать, вы ведь посмотрите на свой портрет?

Он шагнул к мольберту и открыл картину.

Я удивилась. Я думала, что он успел сделать лишь набросок, но оказалось, что портрет почти закончен. Я смотрела на него так, как смотрела бы на портрет незнакомого человека. Передо мной было изнуренное жалобное лицо с грустными глазами, на бледном золоте волос лежал венок из ландышей.

– Я скоро его закончу, – сказал Челлини, вновь накрывая мольберт. – По счастью, можно обойтись без еще одного сеанса, ведь вам необходимо уехать. Не хотите ли еще раз взглянуть на «Жизнь и смерть»?

Я подняла глаза на его шедевр – в тот день он не был ничем скрыт.

– Лицо Ангела Жизни – бледное и слабое подобие лица моей возлюбленной, – негромко произнес Челлини. – Вы, мадемуазель, знали, что я обручен.

Я смешалась и стала подыскивать хоть какой-то ответ, но он продолжил:

– Не трудитесь ничего объяснять: мне известно, откуда вы это узнали. Довольно. Так вы завтра уедете из Канн?

– Да. Прямо утром.

– Тогда всего вам самого лучшего, мадемуазель. И если мы больше никогда не увидимся...

– Никогда не увидимся! – изумилась я. – Вы о чем?

– Я имею в виду не ваше будущее, а свое, – ответил он приязненно. – Дела могут призвать меня в другое место еще до вашего возвращения – пути наши могут разойтись, многие обстоятельства способны помешать нашей новой встрече – а потому, повторяю, если мы больше никогда не увидимся, надеюсь, что вы будете поминать меня добром – как человека, которому мучительно было видеть ваши страдания, и он в меру своих скромных способностей попытался наставить вас на путь к здоровью и счастью.

Я протянула руку, глаза наполнились слезами. Меня так покорили его обходительность и учтивость, его симпатия и сострадание, что мне действительно показалось: я разлучаюсь с одним из самых верных друзей, какими мне суждено обзавестись.

– Надеюсь, вам не придется покинуть Канны до моего возвращения, – ответила я с истовой верой. – Мне бы очень хотелось, чтобы вы оценили, насколько я поправилась.

– В этом нет нужды, – ответил он. – О том, что вы вновь в добром здравии, я узнаю от Гелиобаса.

И он по-дружески пожал мне руку.

– Я принесла вашу книгу, – продолжала я, – но мне бы хотелось иметь такую же. Где ее можно купить?

– Гелиобас с удовольствием вам ее подарит, – ответил Челлини, – стоит вам лишь попросить. В продаже этой книги нет. Она была отпечатана лишь для частного распространения. А теперь, мадемуазель, пора расстаться. Поздравляю вас с тем, какая радость и утешение ждут вас в Париже. И не забудьте адрес: особняк «Марс» на Елисейских Полях. Прощайте!

Он еще раз сердечно пожал мне руку и остался стоять у двери, глядя, как я выхожу, как спускаюсь по лестнице в свой номер. Я приостановилась на лестничной площадке, обернулась, увидела, что он так и не ушел. Улыбнулась, махнула рукой. Он ответил тем же, раз, другой. Потом резко развернулся и исчез.

В тот день я сообщила полковнику и миссис Эверард, что решила проконсультироваться в Париже с известным врачом (не назвав, впрочем, его имени), а потому съезжу туда одна на несколько дней. Узнав, что мне рекомендован порядочный женский пансион, они не стали возражать и согласились остаться в отеле Л. до моего возвращения. Я не стала подробно посвящать их в свои планы и, разумеется, не стала упоминать в этой связи имени Рафаэлло Челлини. Ночь, проведенная в терзаниях и без сна, придала мне новой решимости испробовать все мыслимые средства исцеления. В десять утра на следующий день я выехала из Канн железнодорожным экспрессом. Перед самым отъездом я обнаружила, что, несмотря на мои старания, ландыши, подаренные мне Челлини для бала, совсем завяли и даже почернели – почернели так, что казалось: их опалила молния.

Глава VI. ОСОБНЯК «МАРС» И ЕГО ВЛАДЕЛЕЦ

На следующий день после приезда в Париж, между тремя и четырьмя часами пополудни, я стояла у входа в особняк «Марс» на Елисейских Полях. До того выяснилось, что пансион мадам Дениз выше всяческих похвал, а когда я вручила хозяйке визитную карточку Рафаэлло Челлини, они приветствовала меня изъявлениями приязни, доходившими почти до восторга.

– Ce cher Cellini! – восклицала жизнерадостная и симпатичная маленькая женщина, ставя передо мной великолепно приготовленный завтрак. – Je l’aime tant! Il a si bon coeur! et ses beaux yeux! Mon Dieu, comme un ange! ^[26]

Покончив с обустройством и завершив связанные с этим мелкие дела, я переоделась из дорожного платья в простой туалет для визитов и направилась к жилищу Гелиобаса.

День выдался студеный; лето осталось в Каннах, в Париже царствовала зима. Дул пронзительный восточный ветер, с хмурого неба иногда слетали снежинки. Дом, куда я направлялась, располагался на углу и выходил главным фасадом на Елисейские Поля. Выглядело здание весьма достойно. Широкие ступени вели к дверям, которые охраняли две статуи сфинксов, каждый держал в крупных лапах пустой щит, украшенный лишь приветствием древних римлян: «Salve!» ^[27] Над портиком был высечен свиток с названием: «Особняк “Марс”» крупными разборчивыми буквами, а рядом монограмма «К. Г.».

Я не слишком уверенно поднялась по ступеням, дважды протягивала руку к звонку, желая, но опасаясь его пробудить. Заметила, что звонок электрический, его не нужно было ни дергать, ни давить. Наконец, после многочисленных сомнений и предположений я мягко коснулась кнопочки, из которой звонок и состоял. Стоило мне это сделать, как дверь бесшумно распахнулась. Я ждала увидеть слугу – его не было. Я помедлила, дверь будто приглашала зайти, внутри я заметила цветы. Решив проявить смелость и отбросить колебания, я переступила порог. Едва я вошла, дверь затворилась у меня за спиной с той же стремительностью и бесшумностью.

Я оказалась в широкой галерее, светлой и высокой, украшенной каннелированными беломраморными колоннами. Посреди галереи играл фонтан, время от времени выбрасывая в воздух искристые струйки, бассейн его был окружен редчайшими папоротниками и экзотическими растениями, они испускали тонкий и изысканный аромат. Холод не проникал сюда, было тепло и приятно, точно весенним днем на юге Италии. Меж мраморных колонн стояли легкие стулья из индийского бамбука, с роскошными бархатными подушечками, на один из них я и присела передохнуть, гадая, что будет дальше, придет ли кто-то спросить меня о цели моего вторжения. Вскоре размышления мои прервал молодой слуга – он вошел слева и приблизился ко мне. Миловидному юноше было лет двенадцать-тринадцать, на нем была простая греческая тога из белого льна, дополненная широким алым шелковым кушаком. Густые черные кудри покрывала алая шапочка; он приподнял ее грациозно и почтительно и, поприветствовав меня, учтиво произнес:

– Хозяин готов вас принять, мадемуазель.

Я встала без единого слова и последовала за ним, даже не решаясь гадать, как хозяин догадался о моем присутствии.

Мы зашагали по галерее, юноша остановился перед великолепным занавесом из пурпурного бархата с широкой золотой каймой. Дернул за висевший рядом витой шнурок, тяжелые складки бесшумно и споро разошлись в стороны, и мне предстала восьмиугольная комната, отделанная и меблированная столь изысканно, что я будто бы перенеслась на некое редкостное и прекрасное полотно. Комната пустовала, мой юный сопровождающий поставил для меня стул у центрального окна, попутно сообщив, что «месье граф» примет меня немедленно; с этими словами он удалился.

Оставшись одна, я принялась рассматривать окружавшую меня роскошь. Стены и потолок были расписаны фресками. Сюжеты я не разобрала, но из облаков улыбались лица несказанной красоты, другие проглядывали между звездами и полумесяцами. Мебель, судя по всему, была арабская, очень старинная, каждый стул – шедевр резьбы по дереву, с золотой инкрустацией. Увидев раскрытый полуконцертный рояль, я вспомнила, что нахожусь в современности, а не в тысяче и одной ночи; кроме того, на столике в углу лежали парижская «Фигаро» и лондонская «Таймс» – обе за сегодняшний день – отчетливо напоминая, что я все еще в XIX веке. В этом жилище повсюду стояли цветы, в изящных вазах и в позолоченных корзинах из лозы, а рядом со мной оказался странный кособокий восточный кувшин, в который едва вместился букет неаполитанских фиалок. В Париже стояла зима, цветы в нем были дорогостоящей редкостью.

Оглядываясь, я обратила внимание на великолепную фотографию Рафаэлло Челлини в рамке из старинного серебра; я поднялась рассмотреть ее поближе – отрадно было увидеть лицо друга. Разглядывая фото, я услышала вдали звуки органа: исполняли старинный, знакомый мне церковный хорал. Я вслушалась. Внезапно вспомнились три моих сна, и меня объял своего рода нервический ужас. Правильно ли я поступила, приехав сюда за советом? А если этот Гелиобас – обыкновенный шарлатан? Вдруг его эксперименты надо мной окажутся безрезультатными, а то и смертельными? Мелькнула мысль – может, убежать, пока не поздно? Да!.. Сегодня я в любом случае не стану с ним встречаться. Напишу и все объясню. В голове роились и другие бессвязные мысли, и, поддавшись напору бездумного страха, я повернулась, собираясь уйти, но тут пурпурная портьера вновь распахнулась, разделившись на ровные изящные складки, и мне явился Гелиобас.

Я застыла, лишившись дара речи. Я знала его в лицо, ибо видела в третьем, последнем сне; те же благородные невозмутимые черты, та же внушительная осанка, тот же ясный прозорливый взгляд, та же очаровательная улыбка. В его внешности не было ничего необычайного, если не считать царственной позы и располагающего выражения лица; одет он был как подобает современному состоятельному джентльмену, а в его манерах не чувствовалось ничего наигранного. Он подошел и учтиво поклонился, потом, дружелюбно на меня посмотрев, протянул руку. Я тут же ее пожала.

– Так вы и есть та самая юная музыкантша? – осведомился он ласковым и мелодичным голосом, который я уже слышала раньше и прекрасно запомнила. – Мне про вас написал мой друг Рафаэлло Челлини. Я слышал, вы страдаете от физической депрессии?

Он говорил голосом врача, осведомляющегося о состоянии пациента. Я почувствовала удивление и облегчение. Мне думалось, что меня ждет нечто мрачно-мистическое, почти каббалистическое, однако в манерах этого приятного и располагающего к себе джентльмена не было ничего загадочного – он предложил мне сесть, поставил свой стул напротив и вгляделся в меня с доброжелательным сочувствием, с каким считают необходимым смотреть все воспитанные врачи. Я перестала смущаться и дала ему полные, правдивые ответы на все вопросы. Он, как принято, посчитал мой пульс, внимательно вгляделся в лицо. Я описала все симптомы, он слушал с несказанным терпением. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и, судя по всему, погрузился в глубокую задумчивость. Потом заговорил:

– Вам, полагаю, известно, что я не врач?

– Да, известно, – ответила я. – Синьор Челлини мне все объяснил.

– Ну... – Гелиобас улыбнулся. – Челлини объяснил то, что мог, но далеко не все. Я вам должен сказать, что пользуюсь кое-какой фармакопеей, но применяю всего лишь двенадцать лекарств, не более. Собственно говоря, других полезных для человеческого организма и не существует. Все они – вытяжки из сока растений, шесть из них имеют электрическую природу. Рафаэлло вам одно из них уже давал, не так ли?

Задавая этот вопрос, он пристально смотрел мне прямо в глаза.

– Да, – ответила я честно. – В результате мне приснился сон, и в нем были ВЫ.

Гелиобас от души рассмеялся.

– Вот как! Что ж, недурно. Я начну с того, что предоставлю вам сведения, которых должно быть достаточно. Если согласитесь вверить себя в мои руки, через две недели или меньше вы вновь будете совершенно здоровы – но для этого нужно доскональным образом следовать моим правилам.

Я приподнялась со стула.

– Разумеется! – воскликнула я пылко, забыв все свои былые страхи. – Я поступлю так, как вы посоветуете, даже если вы станете воздействовать на меня магнетизмом, как ранее на синьора Челлини!

– Я никогда не воздействовал на Рафаэлло МАГНЕТИЗМОМ, – произнес он с укором. – Рафаэлло стоял на пороге безумия, и не было в нем веры, которая способна спасти. Я всего лишь освободил его на короткое время, зная, что он, в силу своей одаренности, должен либо сам открыть для себя истину, либо умереть от бесплодных усилий. Я отправил его в странствие, он совершил необходимые открытия и вернулся в полном удовлетворении. Всего-то. Вам ничего такого не нужно.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– Вы женщина, ваше желание – вернуть крепкое здоровье, ибо здоровье есть красота, ваше желание – любить и быть любимой, носить красивые наряды и вызывать восхищение; у вас есть вера, которой вам достаточно, и вы верите, не требуя доказательств.

Когда он произносил эти слова, в его голосе звучала легчайшая насмешка. На меня нахлынула волна разнообразных чувств. Мои высокие честолюбивые мечты, презрение к обыденному и банальному, любовь к искусству, жажда славы – все это переполнило сердце, внутри вскипела гордыня, слишком сильная, чтобы излиться в слезах, и я заговорила:

– Вы считаете меня столь ничтожной и слабой? ВЫ, якобы открывший тайны электричества – вы не способны своим чутьем понять, кто я на самом деле? По-вашему, все женщины одинаковы – все одного среднего ума и пригодны лишь служить игрушками и забавами для мужчин? Или вам не ведомо, что есть среди них и такие, кому презренна тщета повседневности, которым дела нет до светских условностей, но сердца их исполнены чаяний, которые не способны удовлетворить ни жизнь, ни человеческая любовь? Да, даже слабые женщины способны на великие дела, и если нам порой случается мечтать о том, чего мы не способны достичь в силу отсутствия у нас физической силы, необходимой для грандиозных свершений, так это не вина наша, а беда. Не мы себя такими создали. Не по своей воле мы от рождения чрезмерно чувствительны, губительно деликатны, предельно нервозны. Месье Гелиобас, вы человек ученый и прозорливый, в этом я не сомневаюсь, но, если вы считаете, что я – обычная женщина, которой довольно пустых банальностей приземленной жизни, вы плохо меня понимаете. А что до моей веры, какое вам дело, где я преклоняю колени – в тишине своей комнаты или под сводами освещенного собора, где я изливаю душу ТОМУ, кто, это я знаю точно, существует, в кого я готова верить, как вы сказали, не требуя доказательств, вот только эти доказательства я постоянно получаю от своей собственной совести! Вы, похоже, считаете: то, что я женщина, – это мой недостаток, но я готова скорее умереть, чем смириться с убогим уделом, с той жизнью, которой живет большинство женщин!

Я умолкла, меня обуревали чувства. Гелиобас улыбнулся.

– Ага! Я задел вас! – произнес он негромко. – Задел – и вы воспротивились. Это правильно. Сядьте на место, мадемуазель, и не нужно на меня сердиться. Я вас изучаю ради вашего же блага. Позвольте мне проанализировать ваши слова. Вы молоды и неопытны. Вы говорите, что женщины «чрезмерно чувствительны, губительно деликатны, предельно нервозны». Душа моя, если бы вы прожили столько, сколько прожил я, вы бы знали, что это всего лишь клише – по большей части бессмысленные. Женщины, как правило, куда менее чувствительны, чем мужчины. Среди представительниц вашего пола много обычных сгустков лимфы и жира – женщин, у которых инстинкты тупее, чем у бессловесных животных, но при этом они более жестоки. Есть и другие, в которых низменное хитроумие обезьян сочетается с тщеславием павлинов, и от жизни им нужно одно – исполнение их замыслов, неизменно низменных, если не сполна злонамеренных. Есть избыточно тучные женщины, чье существование сводится к дреме между обедом и чаем. Есть женщины с тонкими губами и заостренными носами, которые живут лишь ради того, чтобы судачить о домашних невзгодах и лезть в дела соседей. Есть женщины-убийцы с большими миндалевидными глазами, прекрасными белыми руками и пухлыми красными губами, которые, за неимением кинжала и чаши с ядом, способны погубить чужую репутацию несколькими вскользь брошенными словами, произнесенными с изысканным выговором. Есть женщины-скряги, ведущие счет сырным корочкам и свечным огаркам, прячущие мыло под замок. Есть мстительные женщины, которые вместе с воздухом выдыхают яд и желчь. Есть женщины фривольные, их болтовня и хихиканье столь же бессмысленны, как и дребезг сухих горошин в барабане. Да, деликатность женщин сильно преувеличена – а их грубость зачастую не замечают. Я слышал, как они на публике произносят такое, чего не решился бы произнести ни один мужчина – например, декламируют «Рицпу» Теннисона ^[28]. Я знаю одну женщину, которой достает дерзости прочитать ее от начала до конца, со всеми сомнительными аллюзиями, перед любой компанией, и она даже не зардеется. Уверяю вас, мужчины куда деликатнее женщин и при этом отличаются куда большей галантностью, широтой взглядов и великодушием. Тем не менее не стану отрицать: на каждые двести пятьдесят женщин найдется примерно четыре, которые могли бы послужить – а возможно, и служат – образцами того, чем по замыслу и должен являться женский пол. Чистосердечие, самоотверженность, мягкость и искренность; эти женщины исполнены нежности и одухотворенности. Видит бог, моя собственная мать была именно такова, или даже более! А моя сестра... впрочем, я же говорю с вами и про вас. Вы, насколько я понял, любите музыку – вы профессиональная исполнительница?

– Была ею, – ответила я, – но потом прекратила выступать по состоянию здоровья.

Гелиобас с сочувствием посмотрел на меня сверху вниз.

– Вы были импровизаторшей и будете ею снова! – пообещал он. – А у вас есть затруднения с тем, чтобы заставить слушателей постичь ваши замыслы?

– Да, – ответила я, едва не рассмеявшись. – По крайней мере, в Англии публика не ведает, что это значит – ИМПРОВИЗИРОВАТЬ. Они считают, что достаточно взять какую-то тему и придумать на нее вариации, но это лишь азбука нашего искусства. А вот сесть за инструмент и сыграть из головы целую симфонию или сонату, причем сыграть без заранее составленного плана, – нет, этого они не понимают и не поймут. Они приходят послушать, удивиться и уйти, а потом критики называют это «БРЕНЧАНИЕМ».

– Вот именно! – подхватил Гелиобас. – Но я могу лишь поздравить вас с подобным вердиктом. В Англии то, что остается непонятым, неизменно называют «БРЕНЧАНИЕМ»; например, бесподобная игра Сарасате, музыкальные каскады Рубинштейна, страстный трепет и плач виолончели Холлмана ^[29] – все это, по мнению лондонской прессы, «БРЕНЧАНИЕ»; а вот безжизненно правильная игра Иоахима и «ледяной» подход Чарльза Халле ^[30] признаны «великолепными» и «колоритными». Но вернемся к вам. Сыграете для меня?

– Я два месяца не садилась за инструмент, – заметила я. – Боюсь, что утратила навыки.

– Тогда не стану вам сегодня докучать, – доброжелательно ответил Гелиобас. – Но, полагаю, я могу вам помочь по части импровизаций. Вы сказали, что сочиняете одновременно с исполнением. Представляете ли вы, как складываются у вас в мозгу мелодии и гармонии?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответила я.

– И вам нужно делать усилие, чтобы их придумывать?

– Ни малейшего. Их будто бы сочиняет за меня кто-то другой.

– Что ж! Полагаю, что смогу быть вам полезным в этом деле, как и в иных. Я получил полное представление о вашем темпераменте. Позвольте выписать вам первый рецепт.

Он отошел в угол комнаты и взял с пола ларец из слоновой кости с причудливой резьбой и серебряными накладками. Открыл его. Внутри находилось двенадцать пронумерованных хрустальных пузырьков с золотыми пробками. Гелиобас вытянул ящичек из ларца, в нем я увидела несколько пустых пробирок размером с мундштук. Он взял две, наполнил из двух пузырьков побольше, плотно закрыл и, повернувшись ко мне, сказал:

– Сегодня перед сном наберите теплую ванну, вылейте в нее содержимое пробирки номер один, а потом погрузитесь в воду на пять минут. После ванны перелейте содержимое второй пробирки в бокал со свежей ключевой водой и выпейте. Потом немедленно ложитесь спать.

– А сны мне будут сниться? – спросила я не без тревоги.

– Обещаю, что нет, – с улыбкой ответил Гелиобас. – Я хочу, чтобы вы спали крепко, как годовалый младенец. Сегодня сны вам ни к чему. Сможете прийти завтра к пяти часам вечера? Если получится остаться на ужин, моя сестра рада будет с вами познакомиться. Но у вас, возможно, другие планы?

Я ответила, что планов у меня нет, объяснила, где остановилась, добавила, что приехала в Париж специально ради лечения.

– Вы не пожалеете, – произнес Гелиобас убежденно. – Я могу вас исцелить, и я это сделаю. Я забыл, из какой вы страны, – вы же не англичанка?

– Не совсем. Наполовину итальянка.

– Ах да! Вспомнил. Но образование вы получили в Англии?

– Частично.

– Я рад, что лишь частично, – заметил Гелиобас. – Если бы полностью, не вышло бы у вас никаких импровизаций. Вы бы и вообще ими не занялись. Играли бы на пианино, как бедная механическая кукла Арабелла Годдард ^[31]. А так есть надежда, что вы не лишены самобытности – и вам не обязательно становиться посредственностью, если сами не надумаете.

– Не надумаю, – ответила я.

– Прекрасно, но помните, что последствия этого решения тяжелы. Женщину, не вписывающуюся в свою эпоху, объявляют эксцентричной; женщине, которая предпочитает музыку чашке чая и скандалам, отказывают в знакомствах; женщина, которая предпочитает Байрона Остину Добсону ^[32]... просто нет слов, чтобы описать, насколько она невыносима!

Я рассмеялась.

– Я готова терпеть все последствия, как и готова принимать все ваши лекарства, – ответила я, протягивая руку к пробиркам, которые он успел завернуть в бумагу. – Я от души вам признательна, месье. И... – Тут я заколебалась. Следует ли заговорить про деньги? Наверняка за лекарства нужно заплатить?

Гелиобас, похоже, прочитал мои мысли и добавил, будто бы отвечая на мой незаданный вопрос:

– Денег я не беру, мадемуазель. А чтобы вы не мучились мыслью, что остались у меня в долгу, хочу вам сказать, что никогда не обещаю излечения, если не понимаю, что человек, который ко мне за ним пришел, неким образом со мной связан. Если такая связь существует, непререкаемые законы повелевают мне оказать ему или ей помощь. Разумеется, я могу лечить и тех, с кем у меня НЕТ этой природной связи, но тогда мне сперва нужно УСТАНОВИТЬ эту связь, а это требует времени и порой больших усилий – это почти так же трудоемко, как и прокладка трансатлантического кабеля. Но в вашем случае я ОБЯЗАН сделать все, что в моих силах, так что не считайте себя моей должницей.

Странные то были слова – первые полностью необъяснимые из всех, какие я от него услышала.

– Между нами существует связь? – спросила я удивленно. – Какая? Какого рода?

– Это слишком долго объяснять, – мягко ответил Гелиобас, – но я могу прямо сейчас вам доказать, если пожелаете, что между ВАШЕЙ внутренней сущностью и МОЕЙ действительно существует связь.

– Безусловно, я этого желаю, – ответила я.

– Тогда возьмите меня за руку, – предложил он, протягивая мне ладонь. – И не отводите от меня взгляд.

Я повиновалась, не без внутренней дрожи. И тут у меня будто покровы упали с глаз. Меня объяло ощущение надежности, покоя и полной уверенности в себе, я увидела – могу это описать так – ОЧЕРК ИНОГО ЛИЦА, оно смотрело на меня СКВОЗЬ или ЧЕРЕЗ реальное лицо Гелиобаса. Это иное лицо было и тем же, и другим, но в любом случае то было лицо МОЕГО друга, которого я, вне всякого сомнения, знала очень, очень давно, которого любила в некие незапамятные времена, ибо душа моя сразу же потянулась к смутной дымке, из которой мне улыбались такие узнаваемые, но незнакомые черты. Это странное ощущение продлилось лишь несколько секунд, а потом Гелиобас внезапно отпустил мою руку. Комната поплыла, стены зашатались, потом все успокоилось, выпрямилось, стало обыденным, остались лишь изумление и недоумение.

– Что это означает? – пробормотала я.

– Это означает простейшую естественную вещь, – ответил Гелиобас негромко, – а именно то, что ваша и моя душа по некой причине пребывают в одном и том же электрическом круге. Не более и не менее. А значит, мы должны служить друг другу. Что бы я для вас ни сделал, вы впоследствии сможете мне за это воздать, причем сторицей.

Я посмотрела в его прозорливые глаза и ощутила внутри некую несокрушимую силу – она внезапно придала мне смелости.

– Распоряжайтесь мною, как вам угодно, – ответила я бесстрашно. – Я полностью вам доверяю, хотя и не могу понять почему.

– Скоро поймете. Вы убедились, что мое прикосновение способно на вас повлиять?

– Да, безусловно.

– Вот и отлично. В надлежащее время я готов дать вам и иные объяснения, если вы их попросите. Власть, которой я обладаю над вами и некоторыми другими людьми, это никакой не месмеризм и не магнетизм – это чисто научный факт, которому можно дать строго логическое объяснение и доказать его опытным путем. Но пока вы окончательно не поправитесь, мы воздержимся от обсуждений. Теперь же, мадемуазель, позвольте проводить вас к выходу. Жду вас завтра.

Мы вдвоем вышли из великолепного помещения, где проходила наша беседа, и двинулись по галерее. У самого ее конца Гелиобас повернулся ко мне и произнес с улыбкой:

– Вас, полагаю, удивило устройство моей входной двери?

– Немного, – созналась я.

– Все очень просто. Кнопка снаружи – электрическая, она приводит дверь в движение, одновременно в кабинете у меня звонит звонок, оповещая, что пришел посетитель. Когда посетитель переступает порог, он наступает на еще одно приспособление, которое закрывает дверь у него за спиной, и одновременно раздается звонок в комнате у моего пажа, который тут же является ко мне за распоряжениями. Видите, как все просто? Те же действия можно производить и изнутри.

Он дотронулся до кнопки, похожей на ту, что находилась снаружи, и дверь тут же распахнулась. Гелиобас протянул руку – руку, которая всего несколько минут назад продемонстрировала свою надо мною власть.

– До встречи, мадемуазель. Вы ведь не боитесь меня больше?

Я рассмеялась.

– Вряд ли я вообще вас боялась по-настоящему, – ответила я. – А если и боялась, то это в прошлом. Вы пообещали исцелить меня, а этого довольно, чтобы придать мне храбрости.

– Очень хорошо, – откликнулся Гелиобас. – Храбрость и надежда сами по себе – проводники физической и духовной энергии. Не забудьте, завтра в пять, и постарайтесь сегодня лечь пораньше. Я бы посоветовал – не позже десяти.

Я согласилась, мы обменялись рукопожатиями и разошлись. Я в приятном расположении духа дошла до авеню Миди, где меня дожидалось письмо от миссис Эверард. Она писала «впопыхах», дабы сообщить мне имена своих друзей, которые, как она выяснила в «Регистре американцев», остановились в «Гранд-Отеле». Просила с ними связаться, прислала рекомендательные письма. В конце ее послания говорилось:

Я написала ответ, после чего провела в пансионе приятнейший вечер за любезной беседой с мадам Дениз и другой жизнерадостной француженкой – днем она работала гувернанткой, а ночевала в пансионе. У нее оказался неисчерпаемый запас занятных историй, а также завидный темперамент: она во всем умела увидеть смешную сторону. Мне очень понравилась ее искрометная болтовня и выразительная жестикуляция, так что время до сна прошло очень весело. Следуя совету Гелиобаса, я рано ушла к себе – там, по моей просьбе, уже приготовили теплую ванну. Я вытащила пробку из пробирки № 1 и вылила бесцветную жидкость в воду – пошли легкие пузырьки, вода будто бы закипела. Я понаблюдала минуту-другую, отметила, что пузырение не прекращается, быстро разделась и шагнула в ванну. Никогда не забуду этого изумительного ощущения! Могу лишь описать его словами бедной маленькой Кукольной швеи из «Нашего общего друга» ^[33]: своих посетителей-ангелов она называла «блаженными детками», которые приходили «унести ее ввысь, точно пушинку». Я будто сделалась совершенно невесомой, тело мое точно состояло лишь из воздуха и пламени, а когда я по прошествии предписанных пяти минут выбралась из целебной ванны, то почувствовала невероятную легкость и бодрость! Готовясь ко сну, я заметила, что пузырьки пропали, но это легко было объяснить, ибо если в воде было электричество, то оно впиталось в мое тело при контакте, потому вода и перестала бурлить. Я взяла вторую пробирку и приготовила прописанный мне раствор. На сей раз жидкость не бурлила. Я заметила лишь, что она приобрела легкий янтарный оттенок. Я выпила – никакого вкуса. Забравшись в постель, я сразу утратила способность думать, глаза закрылись, крепкий сон годовалого младенца, обещанный мне Гелиобасом, тут же объял меня – и больше я ничего не помню.

Глава VII. Зара и князь Иван

Утром меня разбудил яркий свет солнца, вливавшийся в окна. Я не ощущала уже ставшей привычной боли, ее заменили изумительная бодрость и гибкость. Я тут же вскочила и, взглянув на часы, с изумлением обнаружила, что уже двенадцать часов дня! Поспешно накинув домашний халат, я позвонила, тут же пришла служанка.

– Неужели уже полдень? – осведомилась я. – Что же вы меня не разбудили?

Девушка смущенно улыбнулась:

– Я стучала мадемуазель в дверь, но вы не ответили. Мадам Дениз заходила к вам в комнату, но, увидев, что мадемуазель крепко спит, сказала, что не стоит вас тревожить.

Мадемуазель Дениз, вскарабкавшаяся наверх не без труда, ибо была она тучна и одышлива, тут же подтвердила слова служанки, улыбаясь и кивая головой.

– Я сию же минуту подам вам завтрак, – пообещала она, потирая пухлые ручки, – но тревожить ваш сон – подлинный, видит небо, сон младенца – нет, ни за что! Это было бы так жестоко!

Я поблагодарила ее за заботу; едва удержалась, чтобы не поцеловать – такой она была доброй, заботливой, ласковой. А у меня было такое радостное, легкое настроение! Они со служанкой пошли варить мне кофе, а я занялась утренним туалетом. Расчесывая волосы, услышала звуки скрипки. Кто-то играл по соседству. Я вслушалась и узнала знаменитый концерт Бетховена. Невидимый музыкант исполнял его изумительно, очень нежно, и мне пришли на ум дивные стихи из недавно прочитанной книги «Любовные письма скрипача», в которых поэт ^[34] говорит о своей «возлюбленной Амати». Он пишет:

И в сердце моем плеснулась былая любовь к музыке. Уже много месяцев у меня и мысли не было сесть за инструмент, теперь же мне не терпелось опустить руки на знакомую отзывчивую клавиатуру. Для меня фортепьяно никогда не было просто инструментом, оно было другом, откликавшимся на все мои мысли, и каждая клавиша касалась моих пальцев с готовностью, ласково и послушно.

Принесли завтрак, я с аппетитом поела. Потом, чтобы скоротать время, зашла к друзьям миссис Эверард, мистеру и миссис Чаллонер и их дочерям. Они оказались людьми чрезвычайно приятными, наделенными непосредственностью и обаянием, свойственными лучшим представителям американской нации. Из письма миссис Эверард они уже знали, что я «артистка», и сразу же заключили, что я нуждаюсь в поддержке и покровительстве, – после чего в приливе великодушия начали придумывать, как бы организовать мне концерт. Для меня все это оказалось полной неожиданностью, поскольку мои соотечественники – поклонники искусства – вели себя противоположным образом и вечно бормотали всяческие банальности о том, что «музыкантов слишком много», «музыку переоценивают», «импровизации никому не нужны и не интересны» и прочее,

Тогда как эти симпатичные американцы, едва узнав, что я в Париже не по профессиональным делам, а приехала проконсультироваться с врачом, очень огорчились.

– Но вы должны рано или поздно дать концерт! – уговаривала меня миловидная улыбчивая мать семейства. – У меня в Париже куча знакомых. Мы вам все устроим!

Я, смеясь, возразила: концерт совершенно не входит в мои планы, но это крайне великодушно с их стороны.

– Вздор! – воскликнула миссис Чаллонер, с простительной гордостью поправляя бриллиантовые кольца на изящной белой руке. – В НАШЕЙ стране ум чего-то да стоит. Как только разберетесь с лечением, мы устроим вам большое выступление в Париже и зазовем туда всех своих знакомых. И не говорите, что доллары не придутся вам кстати.

– Доллары вещь хорошая, – согласилась я, – но признание еще дороже.

– Будет вам и то и другое, – посулила миссис Чаллонер. – А теперь – останетесь у нас на ленч?

Я приняла приглашение, поскольку исходило оно от сердца, и прекрасно провела время.

– С виду не скажешь, что вы нездоровы, – сказала мне после старшая мисс Чаллонер. – Даже непонятно, зачем вам врач.

– Мне уже гораздо лучше, – ответила я. – Надеюсь скоро и совсем поправиться.

– А кто вас лечит?

Я замешкалась. Что-то мешало мне произнести имя Гелиобаса. По счастью, миссис Чаллонер отвлекла дочь, объявив, что ту дожидается портниха; в свете столь значительного события все сразу забыли, что собирались узнать имя моего врачевателя.

Я вышла из «Гранд-Отеля» заблаговременно, чтобы подготовиться ко второму визиту к Гелиобасу. Поскольку меня пригласили на ужин, я оделась чуть понаряднее, если черное шелковое платье, оживленное букетиком неброских розочек, можно назвать нарядным. На сей раз я доехала до особняка «Марс» в экипаже, но извозчика отпустила прежде, чем поднялась по ступеням. Дверь отворилась и затворилась, как и в прошлый раз, и в вестибюле я сразу же увидела самого Гелиобаса – он сидел в кресле и читал Платона. Он сердечно меня поприветствовал. Я и слова не успела сказать, а он уже заметил:

– Сразу видно, что вы хорошо спали. Это читается по глазам и лицу. Вам лучше?

Я была так ему признательна, что с трудом могла это выразить. На глаза навернулись слезы, и я попыталась если не заговорить, то улыбнуться. Он увидел, что я расчувствовалась, и ласково произнес:

– Я не меньше вашего признателен за то, что исцеление началось и скоро будет доведено до конца. Моя сестра ждет вас. Соблаговолите пройти к ней в комнату.

Мы поднялись по лестнице, устланной мягким ковром, – по обе стороны стояли тропические цветы и папоротники в расписных фарфоровых горшках и вазах. Я услышала вдалеке пение птиц, которое смешивалось с журчанием и плеском воды. Мы оказались на площадке, залитой вечерним светом, который проникал через эркер из витражного стекла. Гелиобас повернул налево, отвел в сторону складки лазурных атласных портьер и негромко позвал:

– Зара!

После чего знаком пригласил меня войти. Я оказалась в просторных покоях, где свет казался мягче и весь состоял из приглушенных оттенков – в любых других обстоятельствах комната эта поразила бы меня своей красотой, но сейчас померкла перед невыразимой прелестью ее обитательницы. Вряд ли мне еще когда-нибудь доведется увидеть лицо и фигуру столь же божественной соразмерности! Зара была среднего женского роста, но маленькая, совершенной формы головка держалась на столь тонкой и гордой шее, что она казалась выше. Фигура ее отличалась идеальными пропорциями и совершенством линий, а когда она подошла меня поприветствовать, то комнату пересекла плавно и грациозно, напоминая великолепного лебедя, что плывет по глади озаренных солнцем вод. Кожа ее лица отличалась чистотой и прозрачностью – чистейший белый, нежнейший розовый. Глаза – большие, сияющие и темные, как ночь, опушенные длинными черными ресницами, – напоминали «озера, где плывет легкоблаженных мыслей сонм».

Пышные черные волосы были причесаны a la Marguerite ^[35] – собраны в длинную свободную косу, свисавшую едва ли не до подола платья, а платье на ней было из старинного густо-золотистого индийского шелка, мягкого, будто кашемир, – на талии его охватывал пояс с причудливой инкрустацией, густо усеянный рубинами и бирюзой. На груди Зары сиял странный самоцвет, мне было не определить ни цвета его, ни формы. Вид его постоянно менялся. Он отливал самыми разными оттенками – то пурпуром, то лазурью, порой они сгущались до багряного или янтарного. Камень был настолько ярким, что слепил глаза. Прекрасная его обладательница поприветствовала меня ослепительной улыбкой и несколькими сердечными словами, а потом, притянув меня за руку на низенькую кушетку, с которой только что поднялась, усадила с собой рядом. Гелиобас вышел.

– Значит, – произнесла Зара – какой нежный и полнозвучный был у нее голос! – значит, вы одна из пациенток Казимира. Не могу не сказать, что вам улыбнулась удача – я прекрасно осведомлена о способностях брата. Если он говорит, что вылечит вас, можете в этом не сомневаться. Вам ведь уже стало лучше, не так ли?

– Гораздо лучше, – подтвердила я, заглянув в ее дивные, подобные звездам глаза, смотревшие на меня заинтересованно и благожелательно. – Сегодня мне так хорошо, что я даже забыла, что была больна.

– Я очень этому рада, – откликнулась Зара. – Я знаю, что вы музыкантша, а как по мне, для человека, занимающегося этим искусством, нет ничего страшнее неспособности выступать из-за физической немощи. Бедный великий Бетховен! Как ужасно думать про его глухоту! Но как отважно он ей сопротивлялся! А Шопен? Он был такого хрупкого здоровья, что даже в музыку его порой просачивалось уныние. Для великих свершений нужны силы – и душевные, и телесные.

– А вы тоже музыкантша? – поинтересовалась я.

– Нет. Я страстно люблю музыку и иногда играю на органе в нашей домашней часовне, но в целом занимаюсь совсем иным искусством. Я всего лишь подражательница благородным формам – я скульптор.

– Вы? – изумилась я, глядя на миниатюрную белую ладонь прекрасной формы, неподвижно лежавшую со мною рядом на краю кушетки. – Вы высекаете из мрамора статуи, подобно Микеланджело?

– Подобно Анджело? – тихо откликнулась Зара; она с глубоким почтением опустила сияющий взгляд. – В наши дни никому не по силам приблизиться к бессмертному величию этого неподражаемого мастера. Он, видимо, был знаком с героями и беседовал с богами – иначе не смог бы высечь из камня такое совершенство формы и замысла, как его «Давид». Увы! Разум мой и рука способны лишь на детские игры в сравнении с тем, что уже СВЕРШИЛОСЬ в скульптуре и что еще СВЕРШИТСЯ. Впрочем, дело свое я люблю ради него самого и всегда пытаюсь добиться подобия...

Она осеклась, щеки густо зарделись. А потом, вскинув глаза, она порывисто схватила мою руку и пожала.

– Станьте моим другом, – произнесла она, и в ее звучном голосе сквозила ласка. – У меня нет ни одной подруги, и мне так хочется с вами сблизиться. Брат всегда с подозрением относился к женщинам из моего окружения. Вам известны его теории, он считает, что духовная сфера, в которой я прожила всю свою жизнь, отграничена от тех сфер, в которых вращаются другие женщины, – и отношения с ними не принесут мне ничего, кроме несчастья. Вчера он сказал, что вы сегодня ко мне зайдете, и я сразу поняла, что он обнаружил в вашем характере нечто такое, что подойдет мне; в противном случае он не стал бы нас знакомить. Как вам кажется, могу ли я вызвать у вас приязнь? А со временем, может, и ЛЮБОВЬ?

Надо было обладать просто каменным сердцем, чтобы не откликнуться на такие слова, да еще и произнесенные со светлой мольбой – так говорят ласковые дети. Кроме прочего, Зара пришлась мне по душе в тот же миг, когда я дотронулась до ее ладони; мне отрадно было думать, что она предлагает мне дружбу. Соответственно, в ответ на ее просьбу я ласково обвила рукой ее талию, поцеловала в губы. Дивная моя, нежная Зара! Какую невинную радость вызвало в ней мое объятие! Как легко коснулись ее благоуханные губы моих в этой сестринской ласке! Она на миг склонила темноволосую головку мне на плечо, и загадочный камень у нее на груди блеснул странноватым красным светом, светом закатного солнца в ненастный день.

– Итак, договор о дружбе составлен, подписан и скреплен печатью, – произнесла она с воодушевлением. – Согласны ли вы теперь посмотреть мою мастерскую? Там, боюсь, нет ничего, что можно назвать нетленным; но к ребенку, который строит домики из кубиков, нужно относиться со снисхождением – проявите его и в отношении меня. Идем!

Она повела меня по своей прелестной комнате – я только сейчас заметила, что она уставлена дивными статуэтками, увешана прекрасными картинами и изящными вышивками, а еще богато украшена цветами. Зара приподняла завесу у дальней стены и прошла в просторную мастерскую, я – следом; здесь повсюду были инструменты ваятеля. Тут и там виднелись странные формы – так всегда выглядят незаконченные гипсовые модели: тут рука, там голова, а вот туловище, единственная рука, выпроставшаяся из складок темной материи. В дальнем конце стояла большая фигура в полный рост – очертания ее едва прочитывались под льняным покрывалом; я не поняла, что это за работа, и к ней Зара, похоже, не хотела привлекать мое внимание. Она отвела меня в уголок и, отбросив алые бархатные покровы, произнесла

– Вот, это последняя моя работа в мраморе. Я дала ей название «Подступающая ночь».

Я молча стояла перед скульптурой, замерев от восторга. Трудно было себе представить, что столь совершенное произведение могло выйти из-под хрупкой руки моей собеседницы. «Ночь» была представлена в облике обнаженной красавицы, вставшей на цыпочки и делающей шаг вперед; глаза полузакрыты, нежные уста слегка раздвинуты в мечтательно-серьезной улыбке. Указательный пальчик правой руки она легко прижала к губам, как бы призывая к молчанию; в левой, неплотно сжатой, держала букет маков. И все. Но сама по себе композиция была настолько выразительной и поэтичной, что ею невозможно было не любоваться.

– Вам нравится? – робко осведомилась Зара.

– Нравится? – воскликнула я. – Это прелестно, изумительно! Сравнимо с лучшими творениями итальянцев!

– Ну нет! – воспротивилась Зара. – Ничего подобного! Великие итальянские скульпторы жили и работали – воистину! – с самим Священным Писанием. «То были времена гигантов». Воистину гигантов! А мы, современные люди, пигмеи. Искусство мы видим исключительно глазами тех, кто жил до нас. Ничего нового мы создать не в состоянии. На картины смотрим глазами Рафаэля, на скульптуры глазами Анджело, на поэзию глазами Шекспира, на философию глазами Платона. Все уже сделано до нас, а мы не более чем копиисты. Мир стареет – каким счастьем было жить в дни, когда он был юн! А в наши дни пресыщены даже дети.

– Но вы... боюсь, и вы пресыщены, если говорите такое, при вашем-то таланте и при том, что перед вами целый мир! – воскликнула я со смехом, беря ее под руку. – Ну же, признавайтесь!

Зара хмуро посмотрела на меня.

– От души надеюсь, что передо мною все-таки не целый мир, – сказала она. – Если вы так думаете, мне очень обидно. В обиходном значении «весь мир перед вами» означает, что вы проживете долгую жизнь и обменяете все свои таланты на золото, дабы выслушивать лживую и бессмысленную лесть невежд, которые столь же скоры на похвалу, сколь и на хулу, – и дабы терпеть зависть и злобу тех, кто оказался менее удачливым, чем вы. Да уберегут меня небеса от подобной участи!

Голос ее звучал истово и убежденно; потом она накрыла статую покрывалом и отвернулась. Я же восхищалась увенчанной головой юной вакханки, которая стояла передо мною на пьедестале, и как раз собиралась спросить Зару, какому сюжету посвящена большая накрытая фигура в дальнем конце мастерской, но тут нас прервало появление грека-пажа, которого я уже видела во время своего первого визита. Он поприветствовал нас обеих, а потом обратился к Заре:

– Месье граф желает вам сообщить, мадам, что к ужину пожалует князь Иван.

На лице Зары мелькнула досада, но тут же пропала, подобно мимолетной тени, и она сдержанно ответила:

– Передай моему брату, месье графу, что я буду рада видеть князя Ивана.

Паж почтительно поклонился и ушел. Зара обернулась, и я увидела, что камень у нее на груди отливает сталью, подобно острому клинку.

– Я без особой приязни отношусь к князю Ивану, – сообщила она, – но он человек очень мужественный и целеустремленный, и Казимир по неким своим соображениям принимает его в нашем доме. Хотя я и не уверена, что...

Тут до нашего слуха донеслась музыка, как будто вдали заиграл оркестр. Зара посмотрела на меня и улыбнулась.

– Ужин готов! – возгласила она. – Вот только не подумайте, что мы держим оркестр, чтобы он сопровождал каждую нашу трапезу. Это музыкальный инструмент, работающий от электричества, который подражает звукам оркестра, и мы с Казимиром предпочитаем его гонгу!

Зара ласково взяла меня под руку и повела прочь из мастерской по коридору; мы вместе спустились по лестнице в большую столовую, богато украшенную масляной живописью и резным дубом; там нас дожидался Гелиобас. Рядом с ним стоял еще один джентльмен, которого мне представили как князя Ивана Петровского. Был он хорош собой, с правильными чертами лица, лет тридцати, рослый, широкоплечий, хотя рядом с величественным Гелиобасом фигура его выделялась не так сильно, как выделялась бы рядом с человеком менее представительным. Князь поклонился мне учтиво и непринужденно, Зару же поприветствовал со смирением, с каким рабу пристало обращаться к повелительнице. Она в ответ слегка наклонила голову и, все еще держа меня под руку, направилась к своему месту в конце стола; брат ее шествовал впереди. Меня усадили по правую руку от Гелиобаса, князя Ивана – по левую: мы оказались друг с другом лицом к лицу.

Обслуживали нас два лакея в темных ливреях, сноровисто и бесшумно. Меню было подобрано безукоризненно, ни одного грубого или вульгарного блюда – никаких кусков мяса, плавающих в жирном соусе, a l’Anglaise ^[36]; никаких судков с неудобоваримым соусом, никаких громоздких графинов с обжигающим хересом или нагоняющим дремоту портвейном. Стол был накрыт с безупречным вкусом – изысканное венецианское стекло, старинный дрезденский фарфор, на котором среди блестящих темных листьев лежали лакомые плоды. Все свободное место занимали высокие вазы с цветами, а в центре стола журчал небольшой фонтан, то вздымаясь, то опадая, отзванивая эльфийским колокольчиком. Вина подавали самые что ни на есть великолепные, мне совершенно неведомые – одно в особенности, бледно-розовое (оно слегка пузырилось, когда его наливали в бокал), показалось мне нектаром богов, столь нежным был его вкус. Разговор, поначалу довольно праздный, становился все занимательнее; Зара, впрочем, в нем почти не участвовала и время от времени уходила в свои мысли. Князь, оживившийся под воздействием вина и общего доброго настроения, оказался остроумным и приятным собеседником; он явно повидал мир и привык все в этой жизни воспринимать a la bagatelle ^[37]. Он рассказывал нам занятные истории о своей жизни в Санкт-Петербурге, о своих проделках на карнавале во Флоренции, о путешествии в Американские Штаты, где он едва вырвался из матримониальных когтей одной бостонской наследницы.

Гелиобас слушал его со снисходительным расположением, и лишь изредка улыбаясь сочным каламбурам, которые молодой человек при каждой возможности вворачивал в разговор.

– Вы везучий человек, Иван, – наконец произнес Гелиобас. – Вам нравятся хорошие вещи, и вам удается их раздобыть без особого труда. Вы из тех людей, которым почти что нечего больше желать.

Князь Иван нахмурился и огорченно дернул себя за темные усы.

– В этом я не уверен, – заметил он. – Нельзя в этом мире быть довольным всем. Всегда остается что-то недоступное, и каждый раз кажется, что именно оно-то и есть главная составная часть счастья.

– Подлинный философ не взыскует чего-то конкретного, но принимает мир как он есть, да еще и обосновывает это, – заметил Гелиобас.

– В каком смысле «обосновывает»? – спросил князь Иван. – Знаете, Казимир, вы порой загадочнее Сократа.

– Сократа? Мой друг, Сократ прозрачнее капли утренней росы, – ответил Гелиобас. – В нем не было решительно ничего загадочного. Все его утверждения истинны и прозорливы – и бьют прямиком в сердце, точно кинжалы, всаженные по рукоять. Это худшее его свойство: избыточная ясность, избыточная честность, избыточное пренебрежение чужим мнением. В обществе таких людей не любят. Вы хотите знать, что я имею в виду, говоря «принимает мир как он есть, да еще и обосновывает это»? Именно то, что сказал. Все, что с каждым из нас происходит, имеет смысл и служит уроком – становится звеном или звенышком в цепи нашего бытия. Вы идете по определенной улице в определенный час, совершенно об этом не задумываясь, и тем не менее это ваше малозначительное действие может привести к самым неожиданным последствиям. «Примите намек на любой новый опыт» – говорит американский подражатель Платону Эмерсон ^[38]. Если следовать этому совету, нам найдется, чем себя занять от колыбели и до могилы.

Князь Иван посмотрел на Зару – она сидела в тихой задумчивости и лишь время от времени поднимала блестящие глаза на говорившего брата.

– Я вам вот что скажу, – добавил князь Иван, внезапно помрачнев. – Некоторые намеки невозможно принять – некоторым обстоятельствам нельзя покоряться. Например, что делать, если человеку выпало незаслуженное и тяжкое разочарование?

– Он, по всей видимости, возжелал того, что ему не суждено, – произнесла, впервые включившись в разговор, Зара.

Князь закусил губу и вымученно усмехнулся.

– Я знаю, мадам, что в любом споре вы выступаете моей противницей, – заметил он с некоторой горечью. – Казимир прав, философ я никудышный. Я и не пытаюсь казаться кем-то, кроме самого обычного человека с самыми обычными свойствами; и если позволите мне такое сказать, большое счастье, что и остальные обитатели этого мира схожи со мной, ибо если бы все воспаряли к высотам науки и познаний, подобно вам и вашему брату...

– История человеческая подошла бы к концу, и на земле воцарился бы рай, – рассмеялся Гелиобас. – Полно, Иван! Вы истинный эпикуреец. Выпейте еще вина, и закончим на этом дискуссии. – Подозвав одного из слуг, он велел заново наполнить бокал князя.

Подали десерт – изобилие всевозможных фруктов, в том числе персики, бананы, зеленые фиги, дыни, ананасы и великолепный виноград. Сделав выбор, я вдруг почувствовала, что кто-то мягко трется о мое платье и, опустив глаза, увидела благородную голову и темные умные глаза моего старого знакомца Лео, с которым виделась в Каннах. Я радостно вскрикнула, а пес, приняв это за знак, поднялся и положил лапу мне на запястье.

– Вы, разумеется, знакомы с Лео, – сказал, поворачиваясь ко мне, Гелиобас. – Он навещал Рафаэлло, когда вы были в Каннах. Изумительное животное – я его ценю на вес золота.

Князь Иван, дурное настроение которого испарилось, подобно дьяволу, изгнанному добрым вином, охотно присоединился к похвалам четвероногому другу семьи.

– А я ведь правильно понимаю, Казимир, что именно благодаря Лео вы занялись опытами с человеческим электричеством? – спросил он.

– Да, – ответил Гелиобас, подзывая пса – тот немедленно подошел и получил свою долю ласк. – Вряд ли бы я обратился к этим исследованиям, не будь его рядом. Я боялся ставить опыты на сестре, поскольку она тогда была еще совсем юной – да и вообще у женщин очень хрупкое сложение, а вот Лео был готов, если понадобится, принести себя в жертву науке. Но он стал не мучеником, а живым символом победы – правда же, старина? – Он погладил шелковистую шерсть, а Лео в ответ негромко гавкнул.

Эти реплики пробудили во мне любопытство, и я попросила:

– А вы не расскажете, чем Лео оказался вам полезен? Я очень люблю собак, и мне никогда не надоедает слушать рассказы про их изумительный ум.

– Разумеется, расскажу, – согласился Гелиобас. – Кому-то эта история покажется неправдоподобной, но в ней все до последнего слова истина, причем доступная для понимания. Когда я был еще совсем молод, моложе князя Ивана, я занялся исследованием электричества, его удивительных свойств и поразительных возможностей. Начав с изучения всевозможных известных в Европе форм электричества, я потом обратился в прошлое, во времена, которые невежды называют «темными веками», хотя правильнее было бы окрестить их просвещенной юностью мира. Я выяснил, что древние прекрасно знали свойства электричества и на деле изучили его куда глубже, чем ученые наших дней. Надпись «МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УФАРСИН», выведенная иномирными буквами на стене во время пира Валтасара, была на деле сделана электричеством; халдейские правители и жрецы открыли многие тайны другой формы электричества, к которому в современном мире относятся с насмешкой, а то и вовсе его игнорируют – я имею в виду человеческое электричество, которое есть в каждом из нас, но мы не умеем его пестовать. Осознав факт существования электрической силы в человеке, я применил это открытие к самому себе и начал тщательно взращивать и постигать все имевшиеся у меня зародыши этой силы. Я преуспел сильнее и с большей легкостью, чем рассчитывал. В те времена Лео был еще совсем молодым псом, неуклюжим, игривым, невоспитанным и невежественным, как и положено щенку ньюфаундленда. Однажды, когда я углубился в чтение крайне интересного трактата на санскрите, в котором говорилось про древние снадобья и микстуры, Лео с обычной своей неуклюжестью скакал по комнате, играя со старой домашней туфлей и впиваясь в нее зубами. Шум меня раздражал и отвлекал, я поднялся со стула и довольно сердито позвал Лео по имени. Он приостановился, поднял голову и заглянул мне в глаза. А потом вдруг понурился, смущенно вздрогнул, взвизгнул и лег неподвижно. После чего не шевелился, пока я не дал ему разрешения – а он, как вы помните, еще не проходил никакой дрессуры. Его странное поведение подтолкнуло меня к другим схожим опытам, и все они оказались успешными. Постепенно я осуществил свое желание, а именно НАУЧИЛ ЕГО ВОСПРИНИМАТЬ МОИ МЫСЛИ И ДЕЙСТВОВАТЬ СООТВЕТСТВЕННО, в меру его собачьих способностей – и он ни разу еще меня не подвел. Мне достаточно ЗАМЫСЛИТЬ, чтобы он сделал то или это, после чего я, не произнося ни единого слова, посылаю эту команду ему в мозг, и он повинуется.

На моем лице, видимо, отразились удивление и недоверие, потому что Гелиобас улыбнулся и продолжил:

– Я готов в любой момент представить вам доказательства. Если хотите, чтобы он принес любой предмет, который ему по силам унести, напишите его название на листке бумаги, чтобы я знал, чего вы хотите, – и даю вам слово, что Лео все исполнит.

Я посмотрела на Зару, она рассмеялась:

– Вам это кажется волшебством, да? Но я вас уверяю: это научная истина.

– Вынужден признать, – вмешался князь Иван, – что и я в свое время не верил в рассказы про Лео и его хозяина, но с тех пор в корне изменил свое мнение. Вот, мадемуазель, – он вручил мне карандаш и листок из своей записной книжки, – запишите, что вам угодно получить, только не отправляйте бедолагу куда-то в Италию, хочется, чтобы он вернулся к тому моменту, когда мы переберемся в гостиную.

Я вспомнила, что оставила на кушетке у Зары в комнате вышитый носовой платок, написала об этом на листочке, передала его Гелиобасу. Он взглянул, разорвал листочек. Лео грыз косточку под столом, но мгновенно откликнулся на зов хозяина. Гелиобас обхватил ладонями голову собаки и пристально взглянул в умные карие глаза, устремленные на него с ответной пристальностью. Взгляды их сомкнулись на несколько секунд. Лео вышел, уверенно и с достоинством, а мы остались ждать его возвращения – Гелиобас и Зара с безразличием, князь Иван с насмешливым прищуром, я с интересом и азартом. Прошло три-четыре минуты, и пес вернулся столь же величественно и невозмутимо – в зубах он держал мой платок. Он подошел прямиком ко мне и вложил его мне в руку, встряхнулся, вильнул хвостом, и на морде у него появилось совершенно человеческое удовлетворение; после чего он вернулся под стол к своей косточке. Я была потрясена, но выглядело все убедительно. Пса я не видела с приезда в Париж, и способом иным, чем тот, о котором говорил Гелиобас, Лео не мог узнать, где находится мой платок, или понять, что он принадлежит именно мне.

– Вы можете отдавать те же команды и людям? – спросила я, и голос слегка дрогнул.

– Не всем, – ответил Гелиобас негромко. – Я бы даже сказал, очень немногим. Разумеется, тех, кто находится в круге моей силы, я могу и притягивать и отталкивать; с теми же, кто к нему не принадлежит, приходится действовать иначе. Случается, что тех, кто изначально не входил в этот круг, самих начинает туда неодолимо тянуть моя сила. Случается, что мне, дабы исцелить человека, приходится устанавливать связь с совершенно чуждой мне областью мысли; это длительное и тяжкое усилие. Но и это возможно.

– Если это возможно, почему вы не втянете туда и меня? – осведомился князь Иан.

– Потому что вас ко мне тянет без всякого усилия с моей стороны, – ответил Гелиобас, устремив на Ивана пристальный взгляд. – Причину этого я пока не установил, но, как только вы соприкоснетесь с внешним контуром моего круга, я сразу же дам вам об этом знать. До этого пока далеко, но вы, Иван, приближаетесь туда вопреки вашей собственной воле.

Князь заерзал на стуле и начал нервно перебирать фрукты в своей тарелке.

– Не знай я, что вы, Казимир, человек абсолютно честный и порядочный, я бы подумал, что вы пытаетесь меня обмануть, – произнес он. – Но я не раз видел, на что вы способны, так что вынужден вам верить. При этом должен признать, что ваша теория круга мне непонятна.

– Начнем с того, что сама вселенная – круг, – ответил Гелиобас. – Планеты движутся по кругу, круглую форму имеют человеческий глаз, венчик цветка, капля росы. Моя, как вы ее называете, «теория круга» в применении к электрической силе человека очень проста, при этом я смог доказать ее верность с точки зрения математики. Каждый человек обладает некоторым количеством ВНУТРЕННЕГО и ВНЕШНЕГО электричества, что столь же необходимо для его существования, как и приток крови к сердцу и свежего воздуха в легкие. Внутреннее электричество – это зародыш души или духа, его можно пестовать или оставлять в небрежении, все зависит от ВОЛИ владельца. Электричество неубиваемо, но, если им пренебрегать, оно так и останется в зародыше; после гибели тела, в котором оно обитает, оно перетекает в новое место и ищет новые возможности развития. Если же, напротив, способствовать его росту упорными и целенаправленными усилиями ВОЛИ, оно превращается в одухотворенное существо, великолепное и невыразимо могущественное, и после того, как его глиняная личинка отомрет, для него начинается новое блистательное и бесконечное существование. Это если говорить про ВНУТРЕННЮЮ силу электричества. ВНЕШНЯЯ связывает нас всех через существование всеобщих законов, к которым наша личная воля не имеет никакого отношения (каждый из нас окружен невидимым электрическим кольцом, широким или узким, в зависимости от наших личных свойств. Иногда кольца пересекаются и сливаются в одно – так происходит в случае полной взаимной предрасположенности двух душ, которые едины в трудах и любви и полностью доверяют друг другу. Иногда происходят столкновения, разражается буря – это случай, когда из-за сильнейшей взаимной антипатии люди даже не могут находиться рядом). Все эти человеческие электрические кольца обладают свойствами притяжения и отталкивания. Если, ухаживая за женщиной, мужчина раз-другой испытывает инстинктивное чувство, что есть в ее характере нечто такое, что идет вразрез с его желаниями и ожиданиями, ему следует внять этому предупреждению и разорвать отношения, ибо их электрические кольца не способны к слиянию и из такого насильственного союза не проистечет ничего, кроме несчастья. То же самое я бы посоветовал и женщине. Если бы моим советам следовали, скольких несчастливых браков можно было бы избежать! Но я разболтался из-за вас, князь Иван. Вижу, что дамы готовы встать из-за стола. Предлагаю вам удалиться в курительную и через некоторое время присоединиться к ним в гостиной.

Мы поднялись.

– Что ж, – жизнерадостно произнес князь, готовый следовать за хозяином дома, – я понял одну вещь, и она, Казимир, очень меня радует. Если меня действительно влечет к вашему электрическому кругу, есть надежда, что я скоро в него вольюсь – и тогда, полагаю, достигну большего взаимопонимания с мадам, вашей сестрой.

Зара проводила его взглядом своих сияющих глаз, исполненных царственной жалости и снисхождения.

– К тому времени, когда вы, князь, достигнете своей цели, меня, полагаю, здесь уже не будет, – произнесла она ровным тоном.

И, обвив рукой мою талию, она проводила его сдержанным жестом другой руки и вместе со мной вышла из столовой.

– Хотели бы вы по дороге в гостиную осмотреть нашу часовню? – спросила она, пока мы шли по галерее.

Я с радостью согласилась, и Зара повела меня по мраморным ступеням к прекрасной двери из резного дуба. Бесшумно ее отворив, перекрестилась и встала на колени. Я последовала ее примеру, а потом с благоговением обвела взглядом дивное и благолепное помещение. Часовня была невелика, но изумительна – расписной куполообразный свод опирался на восемь тонких мраморных колонн, увитых резной виноградной лозой из камня. Оформлена часовня была в соответствии с каноном католической веры, перед алтарем и табернаклем^[39] горело семь лампад, свисавших с потолка на тонких позолоченных цепочках. На боковой стене висело большое распятие с душераздирающим изображением принимающего муки Христа, а на угловом алтаре, отсвечивающем серебром и лазурью, стояла изящная статуэтка Мадонны с Младенцем – оттуда, где мы преклонили колени, видно ее было смутно. Прошло несколько минут, Зара поднялась. Обратив глаза к табернаклю, она, чуть шевеля губами, произнесла безмолвную молитву, потом взяла меня за руку и мягко повела прочь. Тяжелая дубовая дверь бесшумно закрылась, а мы поднялись по ступеням обратно в галерею.

– Вы же католичка, да? – обратилась ко мне Зара.

– Да, – ответила я, – но...

– Но порой у вас возникают сомнения – вы это хотите сказать? Это понятно. Немудрено усомниться, если видишь вокруг сплошное отступничество, лицемерие, ханжество и бездушие многих из тех, кто называет себя христианами. Однако Христос и Его вера – подлинные факты, пусть даже души, которые он с радостью бы спас, совершают духовное самоубийство. Вы как-нибудь спросите об этом Казимира, он вам прояснит все темные места. Ну а вот и дверь в гостиную.

Это оказалась та же комната, куда меня провели в первый день. Зара села и предложила мне занять кресло с ней рядом.

– Скажите, – начала она, – а вы не согласились бы переехать сюда на то время, пока находитесь на излечении у Казимира?

Я подумала про мадам Дениз и ее пансион.

– Мне бы очень этого хотелось, – сказала я, – но, боюсь, мои друзья хотят быть в курсе того, где я остановилась, придется многое им объяснять, а мне не хочется вдаваться в подобные объяснения.

– Но почему же? – удивилась Зара. – Просто сообщите им, что вас пользует доктор Казимир, которому удобнее держать вас под постоянным наблюдением, так что вы будете жить в его доме, где вашей дуэньей станет его сестра.

Я рассмеялась, представив себе Зару в роли дуэньи, и ответила, что она слишком для этого молода и прекрасна.

– А вы знаете, сколько мне лет? – спросила Зара с легкой улыбкой.

Я высказала предположение, что восемнадцать, но точно не больше двадцати.

– Мне тридцать восемь.

Тридцать восемь! Не может быть! Я не в состоянии была в это поверить. Никак. Рассмеялась с долей сарказма, а она сидела передо мной, чистейший образец юной грации и миловидности: сияющие глаза, рдеющие ланиты.

– Вы вправе усомниться, – произнесла она, по-прежнему улыбаясь, – но я вам сказала правду. По мирскому счету мне тридцать восемь. А сколько по иным канонам времени, сейчас не имеет значения. Как вы видите, я молодо выгляжу, но что еще важнее – я молода душой. И я наслаждаюсь молодостью. Мне известно, что в тридцать восемь лет многие светские дамы успевают увянуть и пресытиться – как жаль, что им не ведомы основные законы сохранения молодости! Но вернемся к первоначальной теме: вы теперь знаете, что мне достаточно лет, чтобы стать дуэньей вам или кому угодно. Вам очень желательно переселиться сюда. Казимир сам просил меня поговорить об этом с вами.

Тут вошли Гелиобас и князь Иван. Последний раскраснелся от возбуждения, Гелиобас же был как всегда невозмутим и величав. Он сразу же обратился ко мне:

– Я велел подать свой экипаж, мадемуазель, он отвезет вас обратно на авеню Миди. Если вы последуете совету Зары, вам стоит объяснить своим друзьям, что вам целесообразно находиться под постоянным наблюдением своего врача – и тогда все устроится самым естественным образом. Чем скорее вы сюда переберетесь, тем лучше. Зара будет вас ждать завтра вскоре после полудня. Могу я на вас положиться?

Голос его звучал повелительно, и он явно не ждал никакого сопротивления с моей стороны. Я подумала: а чего мне сопротивляться? Я успела проникнуться к Заре самыми теплыми чувствами и хотела проводить как можно больше времени в ее обществе; кроме того, я наверняка быстрее достигну полного выздоровления, если поселюсь в доме человека, обещавшего меня исцелить. Обдумав это, я ответила:

– Я последую вашему совету, месье. Я обязана вам подчиняться, ведь я отдалась в ваши руки. И должна сказать, – добавила я, взглянув на Зару, – подчиняюсь я с полнейшей охотой.

Гелиобас улыбнулся с явным удовлетворением. Потом взял с бокового столика бокал и вышел. Вернулся он почти сразу – бокал был наполнен до краев, он подал его мне и произнес:

– Выпейте – это ваша вечерняя доза лекарства; потом ступайте домой и немедленно ложитесь спать.

Я выпила залпом. Жидкость оказалась великолепной на вкус, почти как хорошее кьянти.

– А мне вы не дадите ничего успокоительного? – спросил князь Иван, который в угрюмой задумчивости перелистывал альбом с фотографиями.

– Нет, – ответил Гелиобас, бросив на него проницательный взгляд. – Для вашего нынешнего состояния подходит лишь напиток, который успокоит вас слишком сильно.

Князь взглянул на Зару, она молчала. Взяла из рабочей корзинки, стоявшей неподалеку, какую-то вышивку и погрузилась в свое рукоделие. Гелиобас подошел к молодому человеку и опустил ладонь ему на предплечье.

– Спойте нам, Иван, – попросил он ласково. – Спойте одну из ваших русских удалых песен, Зара их очень любит, да и юная дама с удовольствием послушает перед уходом.

Князь помедлил, но потом, бросив еще один взгляд на склоненную головку Зары, подошел к фортепиано. Играл он великолепно, аккомпанируя себе со вкусом и виртуозностью, но еще изумительнее оказался его голос – глубокий мягкий баритон, звучный и одновременно нежный. Он спел по-французски славянскую любовную балладу, которая в моем переводе звучит так:

Он резко и бравурно завершил исполнение и тут же встал из-за инструмента.

Я от всей души расхваливала и песню, и великолепный голос исполнителя, а князь, похоже, был очень признателен нам с Гелиобасом за похвалу.

Вошел паж и объявил, что «экипаж для мадемуазель подан», я встала, готовясь уйти. Зара ласково меня поцеловала, прошептав:

– Приезжайте завтра пораньше!

Потом присела в грациозном реверансе перед князем и поспешно вышла.

Гелиобас предложил мне руку и проводил до экипажа. Князь Иван нас сопровождал. Входная дверь распахнулась с уже привычной плавностью, и я увидела элегантную коляску, запряженную парой вороных лошадей, доставлявших кучеру немало хлопот – они нетерпеливо били копытами и приплясывали. Прежде чем спуститься по ступеням, я пожала Гелиобасу руку и поблагодарила его за прекрасный вечер.

– Мы постараемся сделать так, чтобы вам всегда было приятно в нашем обществе, – ответил он. – Спокойной ночи! Как, Иван? – Он заметил, что князь надевает пальто и шляпу. – Вы тоже уходите?

– Да, ухожу, – ответил тот с напускным весельем. – Из меня нынче никудышный собеседник, поэтому не стану вам навязываться, Казимир. Au revoir! Если мадемуазель позволит, я помогу ей сесть в карету.

Мы вместе спустились по ступеням, а Гелиобас наблюдал за нами из проема открытой двери. Подсаживая меня в экипаж, князь прошептал:

– Так вы одна из них!

Я озадаченно взглянула на него.

– Одна из них! – повторила я. – Что вы имеете в виду?

– Не важно, – пробормотал он торопливо, делая вид, что укутывает меня в меха, лежавшие внутри. – Если пока нет, то скоро будете – иначе Зара бы не стала вас целовать. Будет возможность – попросите ее думать обо мне как можно лучше. Честь имею!

Я была тронута, и мне сделалось его немного жаль. Молча протянула я ему руку. Он крепко ее пожал, отдал кучеру распоряжение: «Авеню Миди, номер 36!» и остался стоять на тротуаре с непокрытой головой, очень бледный и угрюмый в свете звезд; экипаж тронулся, двери особняка «Марс» затворились.

Глава VIII. Воздушная симфония

Совсем скоро я обосновалась, пусть и временно, в особняке у Гелиобаса, где чувствовала себя как дома. Но прежде пришлось объяснить мадемуазель Дениз, почему я покидаю ее уютный пансион – впрочем, она полностью одобрила мой план нахождения под постоянным наблюдением врача, считая, что это наверняка поспособствует скорейшему выздоровлению; однако когда я назвала ей имя своего врача, представив его (в соответствии с наставлениями Зары) как доктора Казимира, она ошарашенно всплеснула пухлыми ручками.

– Ах, мадемуазель! – воскликнула она. – Вы разве не боитесь этого страшного человека? Про него же рассказывают, что он бездушный месмерист ^[40] и приносит всех, в том числе и собственную сестру, в жертву своим медицинским опытам! Ах, mon Dieu! ^[41] Меня прямо трясет!

И она действительно содрогнулась, доказывая правоту своих слов. Меня это только позабавило. В мадам Дениз я видела представительницу невежественного большинства, готового уверовать в столоверчение и месмеризм, вместо того чтобы внимать научным фактам.

– А вы знакомы с доктором Казимиром и его сестрой? – спросила я.

– Я их видела, мадемуазель, один... два... три раза! Не стану отрицать, она прекрасна, как ангел, однако поговаривают, – тут она загадочно понизила голос, – что она обручена с дьяволом! Так и есть, мадемуазель, все так говорят. А Сюзанна Мишо – добропорядочная молодая особа, мадемуазель, родом из Отея – она у них работала младшей горничной и такое рассказывает – ах, у меня кровь стынет в жилах!

– Что именно? – спросила я с легкой улыбкой.

– Ну, – мадам Дениз подошла поближе, готовясь поверить мне тайну, – Сюзанна – а я вас уверяю, она очень порядочная девушка, – говорит, что однажды шла по коридору мимо будуара мадам Казимир и увидела, что сквозь портьеру пробивается свет, будто от пламени. Она остановилась, вслушалась, услышала странную музыку, будто бы арфы играли. Подошла поближе – Сюзанна девушка храбрая, мадемуазель, и безукоризненно добродетельная, – и чуть приподняла портьеру, заглянуть одним глазком. И вообразите себе, что она там увидела!

– Ну, и ЧТО же она там увидела? – воскликнула я нетерпеливо.

– Ах, мадемуазель, вы мне вряд ли поверите, но у Сюзанны Мишо чрезвычайно порядочные родители, она врать не станет, так вот, Сюзанна увидела: стоит ее хозяйка, мадам Казимир, рядом с кушеткой, и обе руки у нее вытянуты, она как бы обнимает воздух. А вокруг нее – вы уж, мадемуазель, хотите верьте, хотите нет – кольцо света, прямо алое пламя, и делается оно все больше и краснее. А потом мадам вдруг побледнела, еще побледнела и как упадет на кушетку, будто бы замертво, тут алое пламя и погасло. Сюзанна перепугалась, попробовала ее окликнуть, а дальше с ней, Сюзанной, такое сталось! Ее будто бы ОТТОЛКНУЛО, точно подошел кто-то очень сильный и толкнул ее, но она никого не видела, опрометью бросилась к себе и уже у себя в комнате лишилась чувств от потрясения. А на следующее утро доктор Казимир ее рассчитал, хотя и заплатил сколько положено, еще и сверху добавил, но при этом – так Сюзанна говорит – СМОТРЕЛ на нее так странно, что она вся дрожала с головы до пят. Вот и судите, мадемуазель, дело ли человеку, страдающему от нервов, перебираться в такой-то дом!

Я рассмеялась. Ее рассказ ничуть меня не смутил. Более того, про себя я пришла к выводу, что порядочная и добродетельная Сюзанна Мишо наверняка беззастенчиво прикладывалась к хозяйскому вину. Я ответила:

– Ваши слова только утвердили меня в моем решении, мадам Дениз. Помимо прочего, доктор Казимир уже сделал для меня много хорошего. Полагаю, вы ведь слышали о нем и более благоприятные отзывы?

Маленькая француженка крепко задумалась, а потом пусть неохотно, но произнесла:

– Не стану возражать, мадемуазель, в бедняцком квартале он пользуется большой любовью. У Жана Дюкло, старьевщика, сынок помирал от тифа, отец стоял и смотрел, как он задыхается – почти отошел дитенок. Так месье граф Казимир, или доктор Казимир – его и так, и так называют, – вдруг пришел к ним и за полчаса спас ребенку жизнь. Не стану отрицать, хорошее в нем есть тоже, да и в медицине он разбирается, но что-то тут не так...

После чего мадам Дениз долго и угрюмо качала головой. Но ее рассуждения не повлияли на мои планы, и я очень обрадовалась, когда меня обустроили в особняке «Марс». Зара выделила мне прелестную комнатку рядом со своей и лично обставила ее в соответствии с моими вкусами, например, подобрав для меня книги и ноты (в том числе замечательные партитуры Шуберта и Вагнера), поставив письменный прибор и премилое, отлично настроенное пианино. Окно мое выходило во дворик, застекленный и превращенный в оранжерею. Туда можно было спуститься по нескольким ступенькам и невозбранно собирать там розы и ландыши – снаружи же завывал ветер и над Парижем кружились снежные хлопья. Из моего нового пристанища я написала миссис Эверард, а также сообщила семейству Чаллонер, где они смогут, если захотят, меня найти. Расквитавшись с долгами, я предалась удовольствиям. Мы с Зарой сделались неразлучны, вместе рукодельничали, читали и каждое утро добавляли последние штрихи ко всем делам по хозяйству, которые положено делать женщинам и с какими никогда и ни за что не справится даже самый мудрый философ. Мы очень сблизились, и между нами возникла близкая дружба, основанная на доверии и уважении, какая редко возникает между двумя женщинами. Я стремительно поправлялась. Каждый вечер перед отходом ко сну Гелиобас готовил для меня микстуру – я понятия не имела о ее свойствах, но доверчиво принимала склянку из руки врача. Каждое утро в мою ванную комнату ставили новый пузырек с жидкостью – ее надлежало вылить в ванну – и я час от часу становилась крепче, бодрее и сильнее. Ко мне вернулась природная живость, меня больше не мучили боли, тревоги и подавленность, я спала как ребенок, без единого сновидения. Жизнь сделалась мне в радость, и я испытывала благодарность за все – за способность видеть, говорить, слышать, осязать, потому что чувства обострились, оживились и дарили мне несказанную радость. В такое дивное состояние организм пришел не сразу – внезапное исцеление предполагает внезапные возвращения болезни; все происходило постепенно, поступательно, по нарастающей.

Мне никогда не бывало скучно в обществе Гелиобаса и его сестры. Оба оказались блестящими, остроумными собеседниками, отличались учтивостью и доброжелательностью, а жизнь их можно было назвать образцом домашней гармонии и уюта. Они никогда не пререкались, все хозяйственные дела делались с четкостью хорошо смазанного механизма; трапезы отличались сдержанной элегантностью и регулярностью; прислуга была немногочисленной, но отлично вышколенной; мы жили в обстановке полнейшего спокойствия, без единого дуновения тревог. Я не замечала ничего, что можно было бы назвать загадочным.

Гелиобас проводил почти все дни у себя в кабинете – небольшом, просто меблированном помещении, точь-в-точь как то, где я его видела в своем каннском сне. Не могу сказать, много или мало к нему приходило пациентов, но к Гелиобасу, безусловно, обращались за консультацией, потому что я часто встречала в галерее незнакомых людей. Он неизменно присоединялся к нам за ужином, всегда в приподнятом настроении, развлекал нас беседой и искрометными историями, хотя время от времени и погружался в задумчивость и начинал говорить серьезным тоном.

Зара была неизменно бодра и отличалась ровным нравом. По мне, она представляла собой идеал греческой Психеи – жизнерадостная, но не взвинченная, задумчивая, но не подавленная. У нее постоянно рождались возвышенные мысли и поэтические фантазии, а все мирское затрагивало ее настолько слабо, что мне казалось – она лишь присела на край этого мира подобно бабочке на цветок; я бы совершенно не удивилась, если бы она вдруг расправила блестящие крылышки и упорхнула прочь в какие-то иные края. Впрочем, при этой своей одухотворенности она была физически сильнее и крепче всех известных мне женщин. Натура у нее была деятельная и жизнелюбивая, Зара никогда не уставала, не хныкала и наслаждалась жизнью с азартом, какой неведом большинству существ, что бредут по жизни уныло и обессиленно, что трудятся, плохо понимая, зачем родились. У Зары, судя по всему, не было на этот счет никаких сомнений: она упивалась каждой секундой бытия, словно это была капля медовой росы, приготовленная точно по ее вкусу. Я так и не смогла поверить в то, что она правдиво назвала мне свой возраст. Она что ни день делалась только моложе, и порой я подмечала в ее глазах влажный блеск невинности, какой можно увидеть только у младенцев; но вскоре глаза ее менялись, в них загоралась глубокая и возвышенная мысль человека, посвятившего долгие годы учебе, изысканиям и открытиям. В первые несколько дней моего пребывания в доме она не работала в мастерской – ей явно больше нравилось читать и беседовать. Но вот настал день, когда мы вернулись с короткой прогулки в экипаже по Булонскому лесу, и она нерешительно произнесла:

– Пожалуй, завтра утром я поработаю, если ты не обидишься.

– Зара, радость моя! Разумеется, не обижусь! – воскликнула я в ответ. – Мне и в голову не придет мешать твоим занятиям.

Она посмотрела на меня с легкой застенчивостью и продолжила:

– Но я должна сказать тебе, что работать предпочитаю в полном одиночестве, и не сочти это за грубость, но входить в мастерскую не должна даже ты. Я ничего не могу делать в чужом присутствии: это знает даже Казимир и поэтому ко мне не суется.

– Ну разумеется! – ответила я. – Какой неблагодарной злыдней я себя выкажу, если не удовлетворю твою более чем скромную просьбу! Обещаю тебе не мешать, Зара, и не думай, пожалуйста, что мне будет скучно. У меня есть книги, фортепиано, цветы – что еще нужно человеку? Потом, если мне вздумается, я могу прогуляться, а еще мне нужно написать письма и переделать множество других дел. Я прекрасно проведу время, а к тебе даже не сунусь, пока ты меня не позовешь.

Зара поцеловала меня.

– Какая ты душенька! – произнесла она. – Не хочу показаться негостеприимной, но я же знаю, ты мне настоящий друг, и в разлуке ты будешь любить меня не меньше, чем рядом, а еще в тебе напрочь отсутствует вульгарное любопытство, к которому склонны другие женщины: вечно они норовят увидеть то, что от них пытаются спрятать. Ты же не проныра, правда?

Я рассмеялась.

– Чужие дела никогда не казались мне настолько интересными, чтобы стоило в них встревать, – ответила я. – И комнату Синей Бороды так никогда бы и не вскрыли, будь я супругой этого почтеннейшего человека.

– Да уж, старинные сказки умеют преподать нравственный урок! – согласилась Зара. – Мне всегда казалось, что жены Синей Бороды заслужили то, что с ними сталось, ибо не смогли выполнить его единственную просьбу. А что касается твоих занятий, душенька, пока я работаю в мастерской, можешь, если пожелаешь, сесть за рояль в гостиной или за фортепиано у себя в комнате; кроме того, прошу, импровизируй на органе в часовне, сколько тебе вздумается.

Ее предложение привело меня в восторг, и я от души ее поблагодарила. Она задумчиво улыбнулась.

– Какое это, видимо, счастье – питать такую любовь к музыке! – заметила она. – Это так воодушевляет. Мне раньше не нравилось читать биографии музыкантов – все они вечно осуждают друг друга и страшно злословят, если одному из них удается сорвать хоть самую незначимую похвалу с холодных, обреченных на смерть уст этого мира. Как жалки и абсурдны одаренные люди, когда они начинают отпихивать в сторону других, стремясь заполучить – что? Несколько банальных и криводушных слов осуждения или похвалы от газетчиков, пустые крики и аплодисменты заурядной толпы зрителей, которые хлопают и кричат лишь потому, что сейчас так модно. Это, право же, смехотворно. Если музыкант предлагает слушателям воистину великую музыку, она будет жить сама по себе, вне зависимости от хулы или хвалы. То, что Шуберт умер в нужде и горе, никак не влияет на нетленность его творений. То, что многие из тех, кто считал себя ценителями музыки, признали Вагнера никуда не годным, не может помешать распространению его славы, которой суждена та же долговечность, что и славе Шекспира. Бедный скрипач Иоахим ^[42] – в его частном доме висит картина, на которой Вагнер мучается в аду: можно ли представить себе что-то более абсурдное, ведь вышколенный скрипач, всю жизнь посвятивший исполнению чужой музыки, скоро превратится в горсть забытого праха, тогда как наши потомки будут собираться толпами и восторгаться «Тристаном» и «Парсифалем». И верно, музыканты никогда не вызывали у меня особого интереса, пока я не познакомилась с одним другом моего брата – человеком, чья внутренняя жизнь была подобна идеальной гармонии.

– Я знаю, о ком речь! – прервала я ее. – Об авторе «Писем мертвого музыканта»!

– Да, – подтвердила Зара. – Ты, наверное, видела его книгу в мастерской у Рафаэлло. Славный Рафаэлло Челлини! Вот еще одно совершенно безобидное и бескорыстное существо. Что до музыканта, о котором я говорю, он был сущее дитя в своей смиренности и почтительности. Казимир сказал мне, что никогда еще не прозревал столь совершенной натуры. Его одно время тоже заботили признание и похвала, и Казимир понял, что он может разбиться о смертоносные скалы тщеславия. Он взял его за руку, показал, в чем смысл его труда и почему именно он обязан этот труд свершить, и тогда жизнь его превратилась в «долгую дивную песнь». Душенька, но у тебя слезы на глазах! Чем я тебя так огорчила?

И она нежно меня приласкала. А глаза мои действительно наполнились слезами, и мне понадобилась минута-другая, чтобы с ними справиться. Наконец я подняла голову и попыталась улыбнуться.

– Это не слезы печали, Зара, – заверила я свою подругу. – Причина их – мое сильнейшее желание стать такой, как ты, как твой брат, такой, каким, видимо, был этот покойный музыкант. Знаешь, я мечтала, да и сейчас мечтаю о славе, богатстве, рукоплесканиях толпы, обо всех этих вещах, которые тебе кажутся столь незначительными. Но что я могу с этим поделать? Разве слава не дает власть? А деньги – разве не наделены они двойной силой, разве не даруют способность помогать и себе, и тем, кого любишь? А как можно всего этого добиться, если не через благосклонность толпы?

Глаза Зары блеснули нежно и жалостливо.

– А ты понимаешь, что имеешь в виду под властью? – спросила она. – Всемирную славу? Несметное богатство? И что, обретя их, ты станешь счастливее? Возможно, ты сейчас ответишь – да. А я говорю – нет. Лавр, выросший на земле, вянет, земное золото манит, но приедается. Допустим, человек настолько богат, что может скупить все сокровища мира – и что? Он все равно умрет, и на том все кончится. Или поэт или композитор – он так знаменит, что его знают и любят во всех странах... но и ему суждено умереть и уйти туда, где уже нет никаких стран. И ты, душенька, действительно собираешься копаться в прахе и пить полынный настой? Музыка, небеснорожденный дух чистого звука, не этому тебя учит!

Я молчала. Перед глазами моими ослепительно сверкал камень, который Зара носила постоянно – сейчас он напоминал пурпурную звезду. Я смотрела на него, зачарованная неземным сиянием.

– И все же, – сказала я, – ты и сама признаешь, что слава, подобная славе Шекспира или Вагнера, представляет собою нетленный памятник. А ведь это уже немало, верно?

– Им это безразлично, – ответила Зара. – Они уже отчасти позабыли, что когда-то томились в тесном узилище этого мира. А может, просто не желают об этом вспоминать, хотя память и есть часть бессмертия.

– Ах! – расстроенно вздохнула я. – Мне, Зара, не угнаться за твоими мыслями. Не постигаю я твоих теорий.

Зара улыбнулась.

– Значит, не будем больше о них говорить, – заключила она. – Лучше расскажи Казимиру, он объяснит тебе доходчивее, чем я.

– А что рассказать? – не поняла я. – И что он мне объяснит?

– Скажи ему, что ты очень высоко ценишь мирские мнения и суждения, и он объяснит, что мир лишь щепоть праха и мерить его нужно мерками собственной души. Это не банальность, не повторение поэтической фразы: «Мерило человека – разум»; так и есть, и доказать это столь же несложно, как и то, что дважды два – четыре. Попроси Казимира освободить тебя.

– Освободить? – повторила я с изумлением.

– Да! – Зара бросила на меня ясный взгляд. – Он поймет, хватит ли тебе сил для странствия!

Она приветливо кивнула и вышла готовиться к ужину – час его приближался.

Я долго обдумывала ее слова, но так и не смогла постичь их смысл. К этому разговору мы не вернулись, и я пока не стала поднимать эту тему с Гелиобасом – дни проходили приятно и умиротворенно, и вот оказалось, что я уже целую неделю живу в особняке «Марс». Чувствовала я себя прекрасно, силы вернулись, хотя Гелиобас и продолжал давать мне свои снадобья утром и вечером. Я начала энергично заниматься музыкой, великолепный рояль в гостиной с готовностью отзывался на мои прикосновения, и блаженные часы пролетали один за другим – я осваивала новые сложные комбинации и прорабатывала всевозможные гармонии. Также я проводила много времени за органом в часовне – меха его приводило в действие электричество, справляться с ним было совсем несложно.

Сам по себе орган обладал очень приятным тоном и звучал особенно богато и нежно в регистре vox humana ^[43]. В часовне было тихо, тепло, красиво, в витражные окна вливался свет зимнего солнца, меня никто не беспокоил – и все это порождало в голове новые фантазии, из-под пальцев лились трогательные и торжественные мелодии, я будто бы ткала на станке изысканный ковер.

Однажды днем я, как обычно, сидела за инструментом, и мысли мои вдруг обратились к тяготам Крестных Мук. Не переставая играть, я задумалась о прекрасной, чистой, возвышенной жизни, которая завершилась жестокостью и позором Креста – и тут, подобно облаку, пробежавшему по небосводу моих размышлений, в голове возник вопрос: «А истина ли это? Был ли Христос действительно Сыном Божьим – или это миф, басня, выдумка?» Я, забывшись, извлекла из инструмента фальшивую ноту, по телу прошла легкая дрожь, я перестала играть. Меня охватило неприятное чувство – как будто нечто незримое находится со мною рядом и медленно, неприметно, но неуклонно приближается. Я поспешно встала, закрыла инструмент и решила было выйти из часовни – на меня нахлынул странный непостижимый ужас. Я очень обрадовалась, когда благополучно вышла наружу, и тут же помчалась в галерею, будто спасаясь от преследования; самым, впрочем, странным в этом ощущении было то, что неведомый преследователь гнался за мною из приязни, не из вражды, и я чувствовала, что мне, вообще-то, не следует убегать. Я прислонилась на миг к одной из колонн в галерее, стараясь смирить стук сердца, и вздрогнула, услышав звучный голос:

– Как так? Вы взволнованы, встревожены! Легко напугать маловерного!

Я подняла голову – на меня смотрели невозмутимые глаза Гелиобаса. Он казался выше, величественнее обычного, настоящий халдейский царь или пророк. Он вглядывался мне в лицо, и я ощутила нечто вроде стыда. Он заговорил снова – в голосе чувствовался легкий укор.

– Вас, дитя мое, сбили с пути пустые и противоречивые человеческие мнения. Подобно многим в этом мире, вы любите осмыслять, ставить под вопрос, взвешивать то, измерять это – но мало от этого толку и вам, и другим живущим. Вы совсем недавно уехали из страны, в сенате которой низменный бренный комок глины, мнящий себя человеком, дерзает отрицать существование Бога, а его сотоварищи, лишенные подобной дерзости, изображают ханжеское неудовольствие, но втайне его поддерживают – точно слепые черви, отрицающие существование солнца; из страны, где так называемая религия поделена на сотни холодных и ханжеских сект, где собираются вместе, чтобы предаваться лицемерию, лести и лжи – где поклоняются Себе, а не Создателю; из страны, некогда могущественнейшей из могущественных, но ныне, подобно перезрелой груше, бессильно висящей на ветке и готовой упасть от одного прикосновения! Из страны – я не стану ее называть – где раскормленные толстосумы, главы нации, постепенно лишают жизни тех, кто лучше их, лишают жизни пустыми словами, в которых сосредоточена сила более леденящая и безжалостная, чем в летящих копьях невежественных дикарей! Что вам, ярой поклоннице музыки, делать в стране, где правят фаворитизм и закулисные интриги, которым не способен противостоять даже гений Шуберта? Даже будь вы вторым Бетховеном, что вас ждет в стране, где нет ни веры, ни надежды? В стране, которая подобна изверившемуся старому ворчуну, что шаркает и вытирает слезящиеся глаза – он давно уже закрыл счет всем удовольствиям и не видит под солнцем ничего нового. Мир велик, вера еще не угасла, учение Христа верно. «Верь и живи, усомнись и умри!» И это присловье тоже верно.

Я слушала его молча, теперь же заговорила – истово, бурно, памятуя то, что сказала мне Зара:

– Что ж, если меня сбили с пути современные мнения – если я, сама того не ведая, впитала модную современную доктрину атеизма, наставьте меня на верный путь. Научите тому, что знаете. Я готова учиться. Помогите мне обрести смысл жизни. ОСВОБОДИТЕ МЕНЯ!

Гелиобас пристально смотрел на меня.

– Освободить! – пробормотал он чуть слышно. – Вы хоть знаете, о чем просите?

– Нет! – откликнулась я беспечно. – Я не знаю, о чем прошу, но чувствую, что вам дана власть показать мне скрытые от других тайны иного мира. Не сами ли вы говорили мне по ходу нашего первого разговора, что «отправили Рафаэлло Челлини в странствие, он сделал необходимые открытия и вернулся в полном удовлетворении»? Да и он рассказал мне свою историю. Вы сумели даровать ему покой и умиротворение. Вы – хранитель тайн электричества, о которых остальной мир даже не подозревает. Опробуйте на мне свою силу, я не боюсь!

Гелиобас улыбнулся:

– Не боитесь! А из часовни только что выскочили, будто за вами гналась нечисть! Так вот, должен вам сказать, что единственная ЖЕНЩИНА, над которой я провел величайший свой эксперимент, это моя сестра Зара. Ее я тщательнейшим образом подготавливал и обучал – и все получилось. И теперь, – выражение лица Гелиобаса стало и печальным и победоносным, – она уже вне досягаемости моей власти; ею управляет некто превыше меня. Тем не менее воздействовать своей силой на других она не может – может лишь с ее помощью защищать себя. Что ж, я готов вас испытать, если вы этого хотите, – можем проверить, произойдет ли с вами то же самое, что и с Зарой; сам я твердо верю, что да.

По телу прошла легкая дрожь, но я ответила, стараясь сохранить невозмутимость:

– Вы хотите сказать, что мною будет управлять нечто великое?

– Видимо, да, – задумчиво ответил Гелиобас. – Вы по природе своей склонны скорее любить, чем подчинять. Попробуйте внять объяснению, которое я вам сейчас предложу. Известны ли вам такие строки Шелли:

– Да, – ответила я. – Я их прекрасно знаю. И считаю очень милыми и сентиментальными.

– В них заложено зерно великой истины – так часто бывает с причудливыми поэтическими строками, – ответил Гелиобас. – Как «облик голоса», упомянутый в книге Иова, стал провозвестием телефона, как шекспировское «опоясать землю» есть предвестие электрического телеграфа, так и высказывания вдохновенных недокормышей этого мира, известных как поэты, являют нам куда больше чудес мироздания, чем кажется на первый взгляд. Поэт – пророк поневоле, в противном случае он лишен призвания. Приложите это мерило к стихоплетам нынешних времен – и что вы про них скажете? Английский поэт-лауреат ^[45] никакой не ясновидящий, он просто рассказывает занятные истории. В Алджерноне Чарльзе Суинберне больше огня, больше выразительности, но и он не способен пророчествовать; он ловко сочетает библейские сравнения с провансальской страстностью – et voila tout! ^[46] Пророки всегда нищи, их удел власяница и прах этого мира, и тела их столетиями или долее разлагаются в могилах, прежде чем мир наконец-то поймет, о чем они возвещали в своих виршах. Но вернемся к строкам Шелли. Он говорит о двоичности бытия. «Так Он создал мир земной». Шелли мог бы пойти дальше и сказать: «Так Он создал вселенную». Жар и холод, буря и солнце, добро и зло, радость и горе – все существует в парах. Двоичность простирается во все сферы и надо всеми сферами. Вы это понимаете?

– Я понимаю смысл ваших слов, – ответила я медленно, – но не знаю, как приложить его к себе или к вам.

– Это я могу объяснить очень коротко, – ответил Гелиобас. – Вы верите в существование души?

– Да.

– Очень хорошо. Тогда я должен вам сказать, что нет на земле ни одной души, которая была бы ПОЛНОЦЕННОЙ. Душа, как и все, двоична. Она подобна половине пламени, которая ищет другую половину – и не успокоится и не удовлетворится, пока не найдет искомое. Влюбленные, если они введены в заблуждение слепящим светом любви, думают, что обрели все, соединившись с любимым человеком. Так вот, редко, очень редко – возможно, в одном случае на тысячу удается получить желаемый результат; большинство же людей довольствуется телесным союзом, их очень мало заботит взаимное влечение душ. Впрочем, есть и такие, кого это заботит, но им не дано отыскать на земле вторую половину пламени или родственную душу. Почему? Потому что они заточены в глине, а вторая половина пребывает в ином месте.

– И что? – спросила я с интересом.

– Глаза ваши спрашивают, что все это означает. Давайте я приложу эти слова к себе. Изучая науку человеческого электричества, я обнаружил, что МОЙ спутник, вторая половина МОЕГО бытия со мною рядом, хотя и не на земле, но я могу ею повелевать; она откликнулась на мои повеления. С Зарой все было иначе: она не могла ПОВЕЛЕВАТЬ – она ПОДЧИНЯЛАСЬ, то есть из двух оказалась более слабой. Мне кажется, так же будет и с вами. Мужчины готовы пожертвовать всем ради тщеславия, женщины – ради любви. Это совершенно естественно. Я вижу, что многое из мною сказанного вас озадачивает – не стоит сейчас загадывать вам еще и новые загадки. Вы, вероятно, считаете нелепыми мои рассуждения о Двойном Пламени и Родстве Духов, живущих в иных сферах. Вы вряд ли верите, что в окружающем нас воздухе обитают существа, незримые человеческому глазу, но очень с нами схожие, что связь с ними может быть теснее любых кровных уз, существующих на земле.

Я заколебалась. Гелиобас это заметил, и глаза его потемнели от сдерживаемого гнева.

– Или вы одна из тех, кому, дабы уверовать, нужно увидеть? – спросил он запальчиво. – Откуда, по-вашему, берется музыка? Откуда, по-вашему, берется музыка, которая не является лишь подражанием? Величайшие композиторы были всего лишь проводниками звука, и чем меньше в них было самовлюбленности и тщеславия, тем более возвышенные небесные мелодии на них снисходили. Немец Вагнер и сам утверждал, что ходит по улицам, «пытаясь уловить гармонии, парящие в воздухе»! Идемте со мной – туда, откуда вы убежали, и посмотрим, сможете ли вы, подобно Вагнеру, поймать мелодию на лету.

Он схватил мою руку – я не сопротивлялась – и повел меня, слегка напуганную, но исполненную любопытства, в часовню, а там усадил за орган.

– Не берите ни одной ноты, пока не почувствуете, что пора, – сказал он.

Встав со мной рядом, Гелиобас возложил руки мне на голову, потом прижал ладони к ушам и после этого коснулся моих рук, недвижно лежавших на клавиатуре.

После этого он поднял глаза и произнес имя, которое часто являлось мне в мыслях, но ни разу не сорвалось с моих губ: имя, которое звучало в моем сне.

– Азуль! – проговорил он тихо и проникновенно, – открой врата воздуха, и да услышим мы звуки Песни!

В ответ раздался шелест ветра. А после этого зазвучала музыка, невыразимо прекрасная, но совершенно не похожая на то, что я слышала раньше. В ней сквозила утонченная и чарующая нежность, какой не исторгнешь из инструмента, созданного человеческой рукой; раздалось пение, светлое и нежное, и никакие человеческие голоса не могли бы добиться подобной чистоты. Я слушала – озадаченная, ошеломленная, зачарованная. А потом в этой симфонии из воздуха проявилась мелодия, мелодия, подобная свежему совершенному цветку. Я инстинктивно коснулась клавиш и начала наигрывать, поняла, что могу ее воспроизвести, нота за нотой. От восторга я забыла страх и все играла, воспаряя выше и выше. Чуть позже я осознала, что странные звуки постепенно истаивают, делаются все неуловимее, звучат дальше, тише – и вот они смолкли. Но мелодия – явственная последовательность нот, которую я смогла уловить, – осталась со мной, я повторяла ее снова и снова, с лихорадочной одержимостью: вдруг ускользнет. Я забыла о присутствии Гелиобаса. Прикосновение к плечу вырвало меня из грез. Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня пристально, сурово. Дрожь прошла по моему телу, я почувствовала, как сильно ошеломлена.

– Я ее утратила? – спросила я.

– Что именно? – осведомился он.

– Мелодию, которую слышала, гармонию.

– Нет, – ответил он. – По крайней мере, я так не думаю. Но если и утратили, не важно. Услышите другие. Почему у вас такой сокрушенный вид?

– Она прекрасна, эта музыка, – произнесла я с тоской. – Но она не МОЯ. – Глаза мои наполнились слезами. – Если бы она была моей – моего собственного сочинения!

Гелиобас ласково улыбнулся:

– Она настолько же ваша, насколько и любая вещь, принадлежащая каждому. Ваша? А что вообще вы можете назвать своим? Любое ваше дарование, любой вздох, любая капля крови в жилах взяты вами взаймы – все предстоит вернуть. Что касается искусства, дурной это знак, если поэт, живописец или музыкант настолько тщеславен, что называет свои произведения «своими». Они ему не принадлежали и никогда не будут принадлежать. Все это предначертано разумом более высоким, чем его собственный, ему лишь довелось стать наемным работником, которого подрядили осуществить чужой замысел; он своего рода механик, которому похваляться не к лицу, настолько же не к лицу, как и каменщику, который шлифует карниз собора и мнит себя зодчим всего здания. Когда труд – любой труд – завершен, он уходит из рук труженика и с этого момента принадлежит эпохе и народу, ради которых вершился, и если труд того достоин, то после он будет принадлежать грядущим эпохам и их жителям. Пока – но только пока – это ваша музыка. Я вас убедил? Или вам кажется, что все только что услышанное вам лишь приснилось?

Я поднялась из-за инструмента, аккуратно его закрыла, а потом, повинуясь внезапному наитию, протянула Гелиобасу обе руки. Он взял их и стиснул в дружеском пожатии, пристально на меня глядя.

– Я верю в ВАС, – ответила я ему твердо. – И знаю наверняка, что вовсе не спала, я действительно слышала неведомую музыку и чарующие голоса. Так что я признаю вашу власть над незримым и все же хочу объяснить, почему поначалу я чувствовала недоверие, которое, похоже, вас задело. Скептицизм мой проистекает из того, что я однажды побывала на спиритическом сеансе, где меня пытались убедить в истинности столоверчения...

Гелиобас тихо рассмеялся, не выпуская моих рук.

– Разум должен моментально уверить вас в том, что бестелесные духи никогда не опустятся до того, чтобы двигать мебель и стучать по столам. Они не пишут чернилами посланий и не подсовывают их под двери. Дух есть дух чистый, он не способен прикасаться ни к чему человеческому, а уж тем более участвовать в столь пошлых спектаклях, как опрокидывание стульев и распахивание запертых шкафов. Ваш скепсис совершенно обоснован. Но ведь у вас не осталось сомнений в том, что вам пытался доказать я, правда?

– Ни малейших, – ответила я. – И я прошу одного – и дальше посвящайте меня в чудеса, которые для вас, похоже, дело привычное. Поделитесь со мною всем, чем можете, – и побыстрее!

Голос мой исступленно дрожал.

– Дитя мое, вы провели в этом доме всего восемь дней, – произнес Гелиобас, выпуская мои ладони и знаком приглашая меня к выходу из часовни. – По моим наблюдениям, вы пока еще недостаточно окрепли для проведения тех экспериментов, которым просите меня вас подвергнуть. Вот и сейчас вы очень возбуждены. Подождите неделю, тогда вы...

– Что? – спросила я нетерпеливо.

– Воспарите, – ответил он. – Воспарите над точечкой, название которой Земля. А теперь довольно. Ступайте к Заре и займите ум полезными вещами – учитесь, читайте и молитесь, молитесь долго и часто, в немногих незамысловатых словах и с полным бескорыстием в душе. Вообразите себе, что собираетесь на некий торжественный праздник и к нему нужно принарядиться душой. Я вам не говорю: «Уверуйте», не принуждаю вас прийти к вере вопреки собственной вашей воле. Вы мечтаете убедиться в реальности посмертного существования, вы ищете доказательств – вы их получите. А до тех пор избегайте заговаривать со мной на эту тему. Если хотите, делитесь своими переживаниями с Зарой: ее опыт может пойти вам впрок. Вам и сейчас лучше пойти к ней. Au revoir!

Он ласково кивнул мне на прощанье и удалился.

Я проследила, как его величественная фигура скрывается в тени коридора, ведущего в его кабинет, а потом поспешила к Заре. Музыкальный эпизод в часовне сильно меня взволновал, а слова Гелиобаса были исполнены загадочного смысла; но странное дело – меня совсем не пугала и не тревожила возможность «воспарить», как выразился мой целитель. Я подумала про Рафаэлло Челлини и его историю и внутренне решила для себя, что никакое малодушие, никакие страхи не помешают мне попытаться увидеть то, что якобы видел он. Зару я застала за книгой. Она поднялась мне навстречу и, как всегда, приветливо улыбнулась.

– Ты долго музицировала, – заметила она. – Я уж думала, ты вообще не придешь.

Я села с ней рядом и тут же пересказала все последние события. Зара слушала с глубочайшим интересом, почти не дыша.

– Так ты твердо решила позволить Казимиру испытать на тебе свою силу? – спросила она, когда я закончила.

– Мое решение нерушимо, – ответила я.

– И тебе не страшно?

– По крайней мере, я этого не сознаю.

Зара задумалась, глаза ее будто бы стали темнее и глубже. Наконец она произнесла:

– Я могу помочь тебе не растерять твою храбрость и для этого скажу тебе прямо сейчас, что Казимир собирается с тобой сделать. Это все, что в моих силах. Ты понимаешь, в чем суть электрического шока?

– Да, – ответила я.

– Так вот, он бывает разных типов – может быть целительным, а может – смертельным. С помощью просчитанного использования электрической батареи можно лечить болезни – но при этом удар молнии может убить, это летальный результат использования силы электричества. Но в этих случаях речь идет о ВНЕШНЕМ электричестве, Казимир же собирается применить к тебе ВНУТРЕННЕЕ.

Я умоляла ее объяснить подробнее. Зара продолжила:

– Внутри у тебя содержится некое количество электричества, в последнее время его стало больше, чем раньше, благодаря снадобьям Казимира. Но у Казимира электричества все равно больше, так что он применит свою силу к твоей силе – бо́льшую к меньшей. Ты испытаешь ВНУТРЕННИЙ электрический шок, и он, подобно мечу, разделит тело твое и дух. Духовная часть воспарит над материальным, телесная будет обездвижена до того момента, когда жизнь, то есть ТЫ НАСТОЯЩАЯ, не вернется в нее и снова не приведет ее в действие.

– А я точно вернусь? – спросила я с сомнением.

– Ты не можешь не вернуться, потому что Господь определил срок твоей жизни на земле, и изменить Его предначертание никто не в силах. Казимир освободит тебя усилием воли, на некоторое время, но не навсегда. Ты вынуждена будешь вернуться, пусть и с крайней неохотой. Вечное освобождение дарует лишь Смерть, а Смерть не призвать насильственно.

– А самоубийство? – поинтересовалась я.

– Самоубийца лишается души, – ответила Зара. – Он прекращает жизнь своего тела и тем самым доказывает, что даже если в нем и был зародыш бессмертного существования, он выскользнул из недостойного обиталища и, подобно летучей искре, умчался прочь, дабы попытаться найти себе новое место обитания. Или доводы твоего собственного разума не твердят того же? Даже у животных больше души, чем у самоубийц. Хищники убивают, чтобы утолить голод или спасти свою жизнь, но с собой они не кончают. На подобное скотство способен лишь человек, и рука об руку с ним идут деградация и пьянство.

Я помолчала, осмысляя.

– Человечество так опустилось и озлобилось, что любая духовность на этой земле кажется странностью, – заметила я. – Станет ли Господь хлопотать ради тех немногочисленных душ, которые сохранили веру в Него и в любовь? Их осталась лишь жалкая горстка.

– Для Него эта горстка дороже всего остального мира, – убежденно ответила Зара. – Ах, душенька, не говори, что Господь не станет хлопотать! Ты же готова хлопотать ради блага и счастья тех, кого любишь?

Взор ее стал мягким, ласковым, а камень на шее заблестел, точно свет луны на глади моря. Я слегка смешалась и решила сменить тему:

– Зара, а что это за камень, который ты носишь, не снимая? Талисман?

– Он раньше принадлежал одному царю, – ответила Зара. – Вернее, его нашли в царской гробнице. В нашей семье он уже многие поколения. Казимир говорит, что это электрический камень – такие до сих пор сокрыты в недосягаемых морских глубинах. Тебе он нравится?

– Он очень милый и блестящий, – ответила я.

– Когда я умру, я завещаю его тебе, – медленно вымолвила Зара.

– Ну, надеюсь, мне еще долго не быть его хозяйкой, – отшутилась я, нежно ее обнимая. – Я даже буду молиться, чтобы он не перешел ко мне никогда.

– Ты будешь молиться втуне, – с улыбкой ответила Зара. – Скажи другое: ты поняла из моего объяснения, что именно Казимир собирается с тобой сделать?

– Мне кажется, да.

– И не боишься?

– Ни капельки. А это будет больно?

– Физически – нет. Ты почувствуешь головокружение, а потом тело утратит чувствительность. И все.

Я обдумала ее слова, потом подняла глаза и увидела, что Зара смотрит на меня тоскливо, ласково, вопросительно. Я улыбнулась в ответ и сказала довольно бодро:

– L’audace, l’audace, et toujours l’audace! ^[47] Пусть это станет моим девизом. У меня появилась возможность доказать, какую отвагу способна проявить женщина, и уверяю тебя, я горжусь тем, что мне представилась такая возможность. Твой брат, когда мы с ним только познакомились, довольно язвительно высказался о никчемности женского пола; чтобы доказать его неправоту, я должна следовать по пути, на который уже вступила. Да, ринуться в мир незримого – отважный поступок для женщины, и я клянусь тебе, что не посрамлю наш пол!

– Хорошо, – ответила Зара. – И я убеждена, что ты об этом не пожалеешь. Но уже поздно – идем готовиться к ужину?

Я кивнула, и мы разошлись по своим комнатам. Прежде чем переодеться, я открыла пианино, стоявшее у окна, и попыталась наиграть мелодию, которую слышала в часовне. К величайшей моей радости, она сразу же полилась из-под пальцев, я запомнила все ноты до последней. Я даже не стала ее записывать – что-то говорило мне о том, что я и так ничего не забуду. Сердце мое переполняла благодарность, и, вспомнив совет Гелиобаса, я почтительно преклонила колени и поблагодарила Господа за радость от этой изумительной музыки. И тут легчайшее дуновение звука – шепот дружно звучащих арф – коснулось моего слуха и по все расширяющимся кругам умчалось прочь, замерло. Но сладостного очарования хватило, чтобы я поняла: сколь, видимо, изумительной и благозвучной была звездная симфония, что прозвучала в ту далекую зимнюю ночь, когда ангелы выпевали хором: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!»

Глава IX. Электрический шок

Князь Иван Петровский частенько захаживал в особняк «Марс», и я начала испытывать к нему некоторый интерес, слегка сдобренный жалостью, ибо было совершенно ясно, что он безнадежно влюблен в мою красавицу-подругу Зару. Она обходилась с ним с неизменной добротой и любезностью, но в ее к нему отношении сквозило холодное достоинство – подобно ледяной стене, оно отталкивало его внимание и восхищение. Раз-другой после бесед с ним я решалась завести с нею речь о князе и его обожании, но Зара так стремительно и решительно меняла тему разговора, что я поняла: своей настойчивостью я лишь вызову ее неудовольствие. Гелиобасу же, судя по всему, князь был весьма по нраву, чему я в душе́ удивлялась: темперамент фривольного молодого светского аристократа был в корне противоположен вдумчиво-возвышенному темпераменту халдейского философа. И все же между ними существовало загадочное притяжение – князь проявлял живой интерес к электрическим теориям и опытам, а Гелиобас неустанно разъяснял их столь внимательному слушателю. В частности, он подробно растолковывал князю Ивану сущность удивительных способностей ньюфаундленда Лео – а они были воистину неподражаемы. Пес, которому Гелиобас отдавал команды, – а говоря точнее, посылал электрические импульсы, – приносил все, что хозяин просил, главное, чтобы ему по силам было поднять этот предмет, забирался в оранжерею и срывал зубами любой редкостный или обыкновенный цветок, описание которого получал тем же путем. Если с ним заговаривали или отдавали ему команды другие, он вел себя как обычная добродушная смекалистая собака, Гелиобас же превращал послушного и толкового пса в человека, и даже более: Лео мог бы озолотить любой цирк или зверинец.

У меня Лео неизменно вызывал изумление и интерес, а у князя тем более – он часто вступал по его поводу в сложные и хитроумные дискуссии со своим другом Казимиром. Я заметила, что Заре не по душе тесное общение Ивана Петровского с ее братом, и когда она заставала их за беседой или спором, по ее дивному лицу часто пробегала тень недовольства и досады.

В один из вечеров случилась странная история – меня она сильно впечатлила, но и встревожила. Князь Иван ужинал с нами, он был в необычайно приподнятом настроении – веселье перетекало едва ли не в буйство, лицо пылало. Несколько раз, когда смех его делался уж совсем громогласным, Зара бросала на него взгляды, полные скрытого неудовольствия, а Гелиобас наблюдал за ним пристально и слегка вопросительно, как будто видел – что-то не так.

Князь же будто и не замечал взглядов хозяина дома, он один за другим опустошал бокалы с вином и непрерывно говорил. После ужина, когда мы собрались в гостиной, он, не дожидаясь просьбы, сел за рояль и спел несколько песен. Опьянение и буйство никак не сказались на его голосе – я не услышала в нем ни слабости, ни надлома. Более того, князь никогда не пел так прекрасно. Казалось, что в него вселился если не ангел, то демон пения. Не слушать его было невозможно, и невозможно было, слушая, не восхищаться. Даже Зара, глубоко равнодушная к его музицированию, в тот вечер проявляла томное внимание. Князь это заметил и внезапно обратился к ней чуть слышно, полностью отбросив прежнюю громогласность:

– Мадам, я польщен, что сегодня вы вслушивались в мои жалкие поползновения. Редко мне достается подобная награда!

Зара густо покраснела, потом побледнела.

– Право же, князь, вы ошибаетесь, – ответила она. – Я всегда с большим удовольствием слушаю, как вы поете, а сегодня я особенно настроена на музыку и, соответственно, вам показалось, что я внимательнее обычного. Ваш голос восхищает меня неизменно, как, полагаю, восхищает и всякого, кто его слышит.

– Раз уж вы нынче в музыкальном настроении, позвольте спеть вам английскую песню – одну из прекраснейших. Я сам написал для нее музыку, поскольку слова в ней не таковы, чтобы привлечь обычных композиторов или издателей – слишком они искренние, страстные, исполненные подлинной человеческой любви и горя. В современных гостиных и концертных залах предпочитают фальшивые чувства – нашему малокровному обществу тягостно слушать песни, в которых пульсирует настоящее сильное кровоточащее сердце. Внемлите!

Он заиграл тихое мечтательное вступление, напоминавшее плеск ручейка в пустой пещере, а потом запел «Расставание» Суинберна – действительно одно из самых прекрасных и печальных стихотворений во всей английской поэзии.

Голос его звучал негромко, в тон безнадежности слов, а в исполнение он вкладывал столько выразительности и патетики, что на глаза невольно наворачивались слезы. Когда зазвучала последняя строфа, в низких трепещущих нотах я почувствовала все муки осознания того, что жизнь прожита втуне:

Невыразимо печальная мелодия, трепет и выразительность глубокого баритона так бередили душу, что мы испытали почти облегчение, когда пение смолкло. Я смотрела в окно на причудливые узоры лунного света на садовой дорожке, а потом повернулась – взглянуть на Зару, выяснить, как она отреагирует на услышанное. К моему удивлению, она встала и вышла. Гелиобас откинулся на спинку кресла, глаза его скользили по колонкам «Фигаро»; князь так и сидел за роялем, пальцы его бегали по клавишам, не нажимая на них. Вошел паж с письмом на серебряном подносе. Оно предназначалось хозяину дома. Гелиобас просмотрел письмо и поднялся.

– Вынужден оставить вас на десять минут – мне необходимо написать ответ. Надеюсь, вы меня простите.

И с обычным своим учтивым поклоном он вышел из гостиной.

Я осталась стоять у окна. Князь Иван продолжал беззвучную игру. Несколько минут прошло в полном молчании. Потом он порывисто встал, закрыл рояль и подошел ко мне.

– Вы знаете, куда ушла Зара? – спросил он тихо, но исступленно.

Я посмотрела на него удивленно и слегка встревоженно – в словах его было столько скрытого гнева, глаза сверкали так странно.

– Нет, – ответила я честно. – Я даже не заметила, когда она вышла.

– А я заметил, – откликнулся он. – Она выскользнула точно призрак, или ведьма, или ангел, пока я пел последнюю строфу стихотворения Суинберна. Вы знаете Суинберна, мадемуазель?

– Нет, – ответила я, все сильнее дивясь его манерам. – Как и вы, знаю только, что он поэт.

– Поэт, безумец, влюбленный – все это обычно одно лицо, – пробормотал князь, сжимая и разжимая правый кулак – на пальце звездою сверкал бриллиант. – Я часто гадал, чувствуют ли поэты то, о чем пишут: например, чувствовал ли Суинберн тяжесть мертвого холодного камня ВОТ ЗДЕСЬ? – Он прикоснулся к груди рядом с сердцем. – Понимал ли, что труп непогребенной любви он таскает с собой повсюду – и унесет с собой в могилу и дальше – О боже! – даже за край могилы?

Я слегка коснулась его локтя. Мне было его бесконечно жаль, таким искренним и безысходным было его отчаяние.

– Князь Иван, – обратилась к нему я, – вы просто перевозбудились. Зара не хотела оскорбить вас тем, что вышла прежде, чем вы допели. Я в этом совершенно уверена. Она сама доброта, а мягкость и нежность – часть ее натуры. Она не стала бы намеренно причинять вам боль...

– Боль! – воскликнул он. – Да она и не способна причинить мне боль! Она может топтать меня, колоть кинжалом, резать на куски – мне не будет больно. Я вижу, что вам меня жаль, и я вам за это признателен. Готов поцеловать вам руку за ваше сострадание, мадемуазель.

Что он и сделал с рыцарской галантностью, столь ему свойственной. Я подумала, что вспышка гнева улеглась, но я ошибалась. Он внезапно вскинул руку в яростном жесте и воскликнул:

– Нет, клянусь небесами! Не буду я больше ждать. Колебания – глупость. Может пройти целый век, прежде чем я вытяну из Казимира его тайну, которая позволит мне помериться силами с моим соперником. Послушайте! – Он грубо схватил меня за плечо. – Оставайтесь здесь, ясно? Если Казимир вернется, скажете, что я пошел прогуляться на полчаса. Подыграйте мне, займите его – будьте в этом моей соратницей, ибо я вам доверяю. Главное – чтобы он не искал ни Зару, ни меня. Я отлучусь ненадолго.

– Не надо! – тут же прошептала я. – Что вы собираетесь делать? Вам же известна сила Гелиобаса. Он здесь владыка. Он в состоянии узнать все, что захочет узнать. Он может...

Князь Иван вперил в меня взгляд.

– Клянетесь, что действительно ничего не знаете?

– Чего именно? – произнесла я озадаченно.

Он усмехнулся, с горечью и сарказмом.

– Вы слышали строку из стихотворения: «Где женщина о демоне рыдала»? ^[49] Именно это и происходит с Зарой. Но в одном я уверен: долго рыдать и ждать ей не приходится: он является по первому зову.

– О чем вы? – воскликнула я, окончательно запутавшись. – Кто является? Сдается мне, вы сами не понимаете, о чем говорите!

– Я-то понимаю! – ответил он твердо. – И я это докажу. Помните, о чем я вас попросил.

Не оглянувшись и не произнеся больше ни слова, он откинул бархатную портьеру и скрылся.

Я осталась одна – встревоженная, с расстроенными нервами. В голову лезли самые странные фантазии, отказывались уходить, кружили там, точно блуждающие огоньки. Что хотел сказать князь Иван? Может, он повредился рассудком? Или слишком много выпил? Что это за странные выдумки про Зару и демона? И тут у меня мелькнула мысль, от которой я задрожала с ног до головы. Я вспомнила, что Гелиобас говорил о родственных языках пламени и двоичности души; потом всплыли его слова о том, что Зарой повелевает сила более могущественная, чем его собственная. Я тогда приняла как должное, что сила эта – чем бы она ни была – сторонница добра, а не зла, ведь речь идет о столь чистом, дивном и разумном существе, как Зара.

Я знала и чувствовала, что существуют добрые и злые силы. Что, если Зара находится во власти чего-то непонятного и порочного, о чем не ведает, что не привидится и в худшем кошмаре? Я содрогнулась, будто от касания льда. Не может быть. Я отказывалась верить в столь жуткое предположение. Погоди, сказала я себе, слегка улыбнувшись, ты в своих домыслах ничуть не лучше добродетельной и добропорядочной Сюзанны Мишо, о которой говорила мадам Дениз. Но мучительная мысль возвращалась снова и снова и не оставляла меня.

Я вернулась к окну, выглянула наружу. Отвесно падали холодные лунные лучи, но с горизонта подступала целая армия туч, напоминавших причудливыми формами всадниц-валькирий из «Кольца нибелунга» Вагнера – они мчались в Вальгаллу, перекинув через седло тела погибших воинов. Тихо стенал ветер, рыдал в закоулках дома будто банши. Ах! А это что такое? Я вздрогнула. Приглушенный крик? Я вслушалась. Нет, только ветер шумит и потрескивают ветки.

Как эта строчка бередила мне душу! В сердце вздымался черный неотвязный ужас; пришла мысль, смутная и невыносимая, от которой кровь заледенела в жилах, а голова закружилась. А что, если, дав согласие на участие в экспериментах Гелиобаса – на то, чтобы душа в электрическом трансе вознеслась в незримые миры, – я обрекла себя на погибель, и теперь некая злая сила, страшная и всесильная, получит власть и надо МНОЙ и заберет меня навеки? Я задыхалась! Как же сильно я нуждалась в молитве!

«Молитесь долго и часто и с полным бескорыстием в душе».

Так наставлял меня Гелиобас, и я подумала: если бы каждого, кто стоит на пороге страшного греха или преступления, научили бы чувствовать заранее то, что чувствовала я перед призрачной угрозой неведомого зла, грехов стало бы меньше, а преступления прекратились бы вовсе. Я тихонько прошептала:

– Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Слова эти сразу же успокоили меня и ободрили; я вновь посмотрела в небо, где сгущались тучи, – оттуда, подобно светозарному утешительному оку, на меня глянула единственная звезда, ярко светившаяся во тьме.

С ухода князя Ивана прошло уже минут десять, а я все не слышала его шагов. Где Зара? Я решила отыскать ее. Я вольна ходить по всему дому, под запретом лишь ее мастерская в часы работы, а по вечерам Зара никогда не работала. Пойду к ней, поделюсь смутными мыслями и страхами, вдруг мне выпадет дружеское сочувствие. Я прошла по галерее, поднялась по лестнице и устремилась бы к Заре в будуар, но тут услышала голоса и резко остановилась у самой двери. Говорила Зара. Ее тихий певучий голос звенел подобно колокольчику.

– Я много раз говорила вам, что это невозможно. Вы зря тратите жизнь, гоняясь за фантомом, ибо для вас я навсегда останусь фантомом – всего лишь грезой, а не женщиной, способной удовлетвориться вашей любовью. Вы человек сильный, крепкий духом и телом, вы любите свет и его услады. Я – нет. Вы говорите, что сделаете меня счастливой. Убеждена, вы будете очень стараться – ваше богатство и влияние, приятная внешность, гостеприимство и доброжелательность способны осчастливить почти любую женщину. Но какое мне дело до ваших фамильных бриллиантов? Вашего окружения? Вашего честолюбия? Светское общество вызывает у меня лишь отвращение и презрение. Брак в том значении, которое ему придает свет, противен моим принципам и чувству собственного достоинства; мысль о телесном союзе без союза душ мне отвратительна и невыносима. Зачем вы тратите время на попытки обрести любовь, которой не существует и которая никогда не будет существовать?

Я услышала глубокий и страстный голос князя Ивана:

– От одного пламени загорается другое, Зара! Солнечные лучи топят снег! Я убежден, что долгая и преданная любовь способна... нет, ДОЛЖНА увенчаться признанием. Если верить теориям вашего брата, любовь как чувство способна вызвать мощное притяжение. Или нет для меня надежды на то, что моя страсть – такая полнокровная, всеобъемлющая, истинная, Зара! – постепенно, если я проявлю терпение, станет притягивать вас, о звезда жизни моей, все ближе и ближе – и в конце концов я все же назову вас моей!

Я услышала тихий шелест шелкового платья Зары, она будто бы отошла от него подальше.

– Ваши слова, князь, свидетельствуют о вашем невежестве. Похоже, вы плохо усвоили уроки Казимира. Притяжение! Как можно притянуть то, что находится вне твоей сферы? С тем же успехом можно обращаться к лунам Юпитера и кольцам Сатурна! Законы притяжения и отталкивания регулируются силой куда превосходящей вашу, князь Иван, и вы не в состоянии изменить их даже на йоту – как вот дитя не в состоянии обратить вспять океанские волны.

Князь Иван заговорил снова – голос дрожал от сдерживаемого гнева.

– Говорите, что вам угодно, дивная Зара, но вам не переубедить меня, ибо это противно моему разуму. Я не мечтатель, не любитель строить воздушные замки; я не ловкий шарлатан вроде Казимира, который считает, что, если он в состоянии замагнитизировать пса, он может творить то же самое и с людьми, который дерзает рисковать здоровьем и даже рассудком собственной сестры, а также несчастной юной музыкантши, которую заточил в этом доме ради своих опасных и даже дьявольских экспериментов! О, я вижу, вы возмущены, но я говорю правду. Я человек простой, и если даже во мне и нет этих самых электрических личинок, про которых любит рассуждать Казимир, здравого смысла мне не занимать. Я хочу вас спасти, Зара. Вы постепенно становитесь жертвой гнусных фантазий, ваш разум, здоровый от природы, заселяют всякими сумасбродными представлениями про ангелов, демонов и прочий вздор; вы полностью доверяете брату, вы его боготворите – и это служит ему отличной рекламой. Позвольте сорвать с ваших глаз пелену доверчивости! Позвольте научить вас тому, как прекрасно жить, любить, смеяться, как и все, а электричество оставить телеграфным проводам и уличным фонарям!

Я вновь услышала шелковистый шелест платья Зары и, не сдержав волнения и любопытства, приподняла краешек портьеры – мне предстала вся комната. Князь стоял в неуверенной позе у окна, Зара – напротив; судя по всему, она отошла от него как можно дальше, сохраняя прямую горделивую осанку; глаза ее сияли ярче обычного, выделяясь на побледневшем лице.

– Я готова, князь, пропустить мимо ушей оскорбления в адрес моего брата, – произнесла она невозмутимо, – зная, в какую пучину слепоты и невежества ввергло вас своеволие. Мне вас жаль – и я вас презираю! Вы правы, вы простой человек – не более и не менее. Вы пользуетесь гостеприимством в этом доме, прикидываетесь другом хозяина, при этом ославляя его за глаза, и оскорбляете его сестру в ее личных покоях. Воистину, поступки, достойные мужчины и подобающие разумному существу, любящему жить, любить и смеяться по законам общества – подобающие марионетке, которую общество дергает за ниточки, а она пляшет или умирает ему на забаву. Я вам уже сказала, что между нами пропасть – сегодня вы ее только углубили, за что я вам признательна! Я не намерена вами повелевать, а потому не прошу вас уйти из моей комнаты, однако – простите великодушно – удалюсь отсюда сама.

Она пошла к входу в мастерскую, но князь оказался там первым и загородил собою дверь. Лицо его было мертвенно-бледным, в темных глазах мешались гнев и любовь.

– Нет, Зара! – воскликнул он громким шепотом. – Не думайте, что вам удастся от меня сбежать. Я исполнен безрассудной решимости! Вы будете моей, даже если мне придется за это умереть!

И он попытался заключить ее в объятия. Она увернулась и встала поодаль – губы дрожали, грудь вздымалась, пальцы рук тесно переплелись.

– Я вас предупреждаю! – возгласила она. – Предупреждаю именем сильнейшего к вам отвращения, именем силы, которая ведет мой дух в бой против вас! Не прикасайтесь ко мне! И если вам дорога жизнь, дайте пройти, удалитесь, пока не поздно!

Никогда еще не была она столь величественна и ужасна в своей красоте. Я смотрела на нее с порога со страхом и восхищением. Камень у нее на груди полыхал ярым алым светом, испуская тусклые лучи – он напоминал живую дышащую звезду. Князь Иван замер – его, безусловно, заворожила, как и меня, ее неземная прелесть. Лицо его побагровело, он тихо рассмеялся от восхищения. А потом стремительно шагнул вперед, раз, другой, стиснул ее в объятиях. Триумф его оказался недолговечным. Стоило ему с силой обхватить ее за талию, как рука его упала, бессильная и безвольная – стоило его страстным губам потянуться к ее губам, как он пошатнулся и без чувств осел на пол! Чары, превратившие меня в безмолвного зрителя, развеялись. Я в ужасе бросилась к ним с криком:

– Зара, Зара! Что ты наделала?

Зара обратила ко мне свой нежный взор – глаза были влажными, будто она только что плакала. С лица исчезли презрение и негодование, и она с жалостью взглянула на простертую фигуру своего воздыхателя.

– Он жив, – произнесла она негромко. – Пойду позову Казимира.

Я встала рядом с князем на колени, приподняла его руку. Она оказалась тяжелой и холодной. Губы посинели, а веки будто навсегда смежила гомеровская «кровавая смерть». Ни дыхания, ни пульса. Я испуганно подняла глаза на Зару. Она грустно улыбнулась.

– Он жив, – повторила она.

– Точно? – пробормотала я. – Но что с ним? Зара, я стояла у двери, я все видела и слышала.

– Я знаю, – мягко произнесла Зара, – и очень этому рада. Я и хотела, чтобы ты все видела и слышала.

– Как, по-твоему, это припадок? – снова спросила я, с горечью глядя в печальное лицо несчастного Ивана, на котором, как мне казалось, запечатлелась навек строгая и дивная улыбка, которая является, когда все скорби и страсти уже в прошлом. – Ах, Зара! Ты думаешь, он оправится?

Голос мой пресекли слезы – слезы сострадания и сожаления.

Зара подошла и поцеловала меня.

– Да, оправится, не беспокойся, дитя мое. Я вызвала потайным звонком Казимира, он сейчас придет. Князь пережил шок, но не смертельный, как видишь. У тебя в глазах сомнения – ты, душенька, боишься меня?

Я смотрела на нее в упор. Чистые детские глаза, искренняя улыбка, мягкое и возвышенное выражение лица – могут ли за этим стоять дурные мысли? Нет! Я не сомневалась в том, что душою Зара так же прекрасна, как и телом.

– Я тебя не боюсь, Зара, – произнесла я уверенно. – Для этого я слишком тебя люблю. Просто мне жаль несчастного князя, а еще я не понимаю...

– Ты не понимаешь, почему тот, кто преступил нерушимый закон, должен быть наказан? – невозмутимо откликнулась Зара. – Что ж, настанет время – поймешь. Ты узнаешь, что именно в этом и заключается причина всех физических и душевных страданий на свете.

Я не стала развивать эту тему и ждала молча; вот послышались, все приближаясь, твердые шаги Гелиобаса. Он вошел стремительно, взглянул на неподвижного князя, потом на меня и только потом – на сестру.

– Давно он в таком состоянии? – негромко спросил Гелиобас.

– Меньше пяти минут, – ответила Зара.

Прозорливый взгляд Гелиобаса смягчился жалостью и сочувствием.

– Безрассудный юноша! – произнес он негромко, нагнулся и опустил ладонь Ивану на грудь. – Просто образец отваги, направленной на дурные дела. Но ты была с ним слишком сурова, Зара!

Зара вздохнула.

– Он задел словом тебя, – пояснила она.

– Неудивительно, – с улыбкой ответил ее брат. – Для него это совершенно естественно. Или я не читаю его мысли? Или я не знаю, что он считает меня лицемером и ШАРЛАТАНОМ? Или я не пытался его умиротворить? Он не лучше и не хуже других представителей рода человеческого. В первый момент все великие открытия признают лживыми. Иван не виноват в том, что он такой же, как и все. Со временем поумнеет.

– Он пытался силой добиться желаемого, – вновь начала Зара, и щеки ее запылали от возмущения.

– Знаю, – ответил ее брат. – Я это предвидел, но был не в силах предотвратить. Он не прав – но сколь бесстрашен! Подобная отвага внушает определенное восхищение. Этот храбрец, знай он как, добрался бы и до звезд – физических сил ему бы хватило!

Я нетерпеливо оборвала Гелиобаса:

– Похоже, он прямо сейчас взбирается к звездам, – заметила я, – или скоро начнет, если смерть укажет туда дорогу.

Гелиобас бросил на меня полный расположения взгляд.

– А вы и сами осмелели, раз столь непочтительно говорите с собственным врачом! – заметил он. – Уверяю вас, смерть пока не способна ничего поделать с нашим другом. Зара, тебе лучше нас оставить на время. Негоже, если, очнувшись, Иван первым делом увидит твое лицо. А вы, – он кивнул в мою сторону – можете остаться.

Зара, проходя мимо, слегка пожала мне руку, скрылась в мастерской и захлопнула дверь, повернув ключ в замке. Я же следила за действиями Гелиобаса. Он нагнулся над распростертым князем Иваном, крепко сжал его безжизненные ладони, сосредоточил взгляд на бледном недвижном лице – в глазах Гелиобаса читались несокрушимое спокойствие и властный авторитет. Он не произнес ни слова, но хранил неподвижность, напоминая статую – даже и не дышал почти, не двигался ни один мускул. Прошло двадцать или тридцать секунд, и вот на лице, ранее мертвенно-бледном, появился легкий румянец, брови дрогнули, губы приоткрылись в тяжелом вдохе. Блеклые веки обрели естественный цвет, раскрылись, под ними стали видны глаза, устремленные в глаза Повелителя, призывавшего к повиновению. Тело молодого человека содрогнулось, пальцы, ранее неподвижные, крепко и судорожно ухватили ладони Гелиобаса и, пристально глядя в глаза, будто бы пронзавшие его до самых глубин, князь Иван восстал, подобно древнему Лазарю, и выпрямился во весь рост. Только тогда Гелиобас отвел взгляд, опустил руки и улыбнулся.

– Вам лучше, князь Иван? – поинтересовался он добродушно.

Князь озадаченно озирался. Он провел ладонью по лбу и ничего не ответил. Потом чуть повернулся и увидел меня в створе окна – туда меня отогнали страх и изумление перед невероятной силой Гелиобаса, явленной столь откровенно и неприкрыто.

– Скажите, мне сон приснился? – обратился ко мне князь Иван.

Мне нечего было ему ответить. Я была рада, что к нему вернулась жизнь, но страх меня не отпускал. Гелиобас мягко пододвинул к нему стул.

– Сядьте, Иван, – произнес он негромко.

Князь повиновался и уронил лицо в ладони, будто погрузившись в мучительные размышления. Я смотрела на него молча, в изумлении. Гелиобас больше не произнес ни слова, мы оба вглядывались в фигуру человека, полностью ушедшего в свои мысли. Прошло несколько минут. Тиканье часов в коридоре стало едва ли не навязчивым – оно звучало невыносимо громко в окутавшей нас тишине. Мне не терпелось прервать молчание, задать вопросы, высказать сочувствие, но я не решалась ни пошевелиться, ни разомкнуть губы. И тут князь встал, вел он себя сдержанно и с достоинством, к которым примешивалось смирение. Он подошел к Гелиобасу и протянул ему руку.

– Простите меня, Казимир! – произнес он безыскусно.

Гелиобас тут же пожал протянутую ему руку и посмотрел на молодого человека едва ли не с отеческой лаской.

– Ни слова более, Иван, – ответил он, и в его глубоком голосе отчетливее обычного звучали тепло и сердечность. – Невозможно усвоить урок, если он не преподан, а уроки бывают тяжкими и мучительными. Что бы вы обо мне ни думали, помните: я вас ни в чем не винил и не виню. Оскорбляться неверием – значит показывать, что ты и сам нетверд в вере, к которой склоняешь других.

– Я прошу лишь об одном, – продолжил князь едва слышно. – Не дайте мне впасть в новые заблуждения. Учите меня, наставляйте меня, Казимир, я стану прилежнейшим из ваших учеников. Что же до Зары...

Он умолк, не в состоянии продолжать.

– Пойдемте. – Казимир взял его за локоть. – Бокал доброго вина вас приободрит. А с Зарой вам пока лучше не встречаться. Я сам вами займусь. Вы же, мадемуазель, – он повернулся ко мне, – будьте любезны, передайте Заре, что князь оправился и просит от души пожелать ей спокойной ночи. Хватит этих слов? – спросил он, улыбнувшись, у Ивана.

Князь бросил на меня тоскливый взгляд – я подошла попрощаться.

– Вы ее сможете обнять без страха, – произнес он с расстановкой. – Из ее глаз на вас прольется солнечный свет, а не сверкнет молния. Губы ее сольются с вашими, прикосновение будет теплым, а не холодным, как наточенная сталь. Да, пожелайте ей от меня спокойной ночи, скажите, что грешник целует подол ее платья и молит о прощении. Скажите, что я все понимаю; скажите, что я видел ее возлюбленного!

С этими словами – он произнес их отчетливо и веско – князь отвернулся. Гелиобас все придерживал его за локоть, как друг и почти как опекун. На мои глаза навернулись слезы. Я ответила негромко:

– Спокойной ночи, князь Иван!

Он слабо улыбнулся в ответ:

– Спокойной ночи, мадемуазель!

Гелиобас тоже оглянулся, ободряюще кивнул мне, вложив в кивок сразу несколько смыслов, например: «Не волнуйтесь», «Он скоро окончательно поправится» и «Верьте в лучшее». Я проследила, как две фигуры скрываются в дверном проеме, а потом, ощутив прилив бодрости, постучала в дверь мастерской. Зара тут же открыла, вышла наружу. Я в точности передала ей слова князя. Она выслушала и глубоко вздохнула.

– Тебе его жаль, Зара? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Жаль настолько, насколько я вообще в состоянии кого-то жалеть. Но жалеть СИЛЬНО я не умею, как бы прискорбно это ни звучало.

Меня удивило ее признание.

– Но почему, Зара? – спросила я. – Мне казалось, ты способна к состраданию.

– Да, я умею сострадать, но только тем, кто не ведает причины своих терзаний: умирающей птичке, не понимающей, почему она умирает, увядающей розе, не постигающей причин увядания; что же до человеческих существ, осознанно закрывающих глаза на зов собственных инстинктов и делающих то, чего они делать не должны, хотя их об этом предупреждали, – нет, им я не могу сострадать. Ну а тем, кому ведомы причины и конечный смысл бытия, сострадать не приходится, они вполне счастливы, ибо знают: все, что с ними происходит, служит их совершенствованию и оправданию.

– Скажи, Зара, – продолжила я, поколебавшись немного, – а что князь Иван имел в виду, когда заявил, что видел твоего возлюбленного?

– Именно это, полагаю, – с неожиданной холодностью ответила Зара. – Прости, ты, кажется, говорила, что нелюбопытна.

Меня тон ее голоса задел за живое, но я крепко обняла ее, улыбнулась, глядя глаза в глаза.

– Уж на МЕНЯ-ТО не надо сердиться, Зара. Я не позволю обращаться с собою так, как с несчастным Иваном. Я теперь знаю, кто ты такая и как опасно тобой восхищаться, тем не менее я тобой восхищаюсь и очень тебя люблю. Пусть даже ты и вышибешь из меня дух столь же бесцеремонно, как и из князя, – ты, прекрасный осколок молнии!

Зара попыталась выскользнуть из моих объятий, но я держала ее крепко. Услышав последний эпитет, которым я ее наделила, она внезапно побледнела, глаза же заискрились подобно самоцветам у нее на груди.

– Что ты выяснила? – пробормотала она. – Что тебе известно?

– Я не стану утверждать, что мне что-то «известно», – продолжала я бесстрастно, не выпуская ее из рук, – но у меня есть догадка, и она, полагаю, близка к правде. Ты была вверена попечению брата с самого раннего детства, и он неким лишь одному ему известным методом зарядил тебя электричеством. Да, Зара (она вздрогнула и попыталась ослабить мое объятие), именно поэтому ты сохраняешь свежий и цветущий вид шестнадцатилетней девушки, хотя женщины твоего возраста обычно начинают увядать, у них появляются морщины. Именно поэтому ты способна нанести смертоносный удар тем, кто тебе не нравится, – например, князю Ивану. Именно поэтому ты столь притягательна для тех, к кому испытываешь хоть какое-то сострадание, – например, для меня; но тебе не удастся, Зара, несмотря на всю твою электрическую силу, разжать мои руки, потому что я не вызываю у тебя отталкивания, которое тебе для этого необходимо. Что, мне гадать дальше?

Зара чуть заметно кивнула, выражение ее лица смягчилось, в уголках губ появились ямочки от улыбки.

– Твой возлюбленный, – продолжила я с расстановкой, – обитает в некой иной сфере, возможно, он – плод твоего воображения, возможно (не хочу впадать в скепсис) – прекрасный и всемогущий ангельский дух. Это я с тобой обсуждать не стану. Но мне кажется, что, когда князь Иван упал без чувств, он увидел – хотя, может, ему это показалось – некое безымянное создание. Ну как, – добавила я, разжимая руки, – мои догадки верны?

Вид у Зары был задумчивый.

– Не знаю, почему ты вообразила себе... – начала она.

– Не надо! – остановила я ее. – Это не вопрос воображения. Я использовала логику. Вот книга – я ее нашла в библиотеке – про электрические органы, которые были обнаружены у некоторых рыб. Послушай: «Их нервная система по устройству подобна гальванической батарее. Они вырабатывают электричество и способны производить электрические разряды».

– И что? – сказала Зара.

– Ты говоришь «и что» так, будто сама не знаешь! – воскликнула я полусердито-полушутливо. – Уж поверь, эти рыбы очень многое для меня прояснили. Видимо, твой брат обнаружил зародыш или зачаток этих самых электрических органов в человеческом теле; он развил их у тебя и у себя, довел их до высокой степени совершенства. Развил он их и у Рафаэлло Челлини, а теперь делает то же самое и со мной – и я от души надеюсь, что преуспеет. Мне кажется, это изумительная теория!

Зара посмотрела на меня серьезным взглядом, и мне показалось, что огромные глаза потемнели от напряжения мысли.

– Предположим, что ты все сообразила верно, – произнесла она, – а я не стану отрицать, что ты сильно продвинулась к постижению сути... и тебе не страшно? Ты не видишь опасности в том, что Казимир проник в подобную тайну, что он способен пестовать и направлять столь смертоносную силу – электричество в человеческом теле?

– Оно не только смертоносно, но и жизнетворно, – ответила я. – Яды часто используют как лекарства. Ты заставила князя упасть бездыханным к своим ногам, но брат твой его воскресил. И то и другое было сделано с помощью электричества. Я теперь все поняла: не вижу ни сложностей, не загадок. И сколь же это великое открытие!

Зара улыбнулась.

– Какая ты энтузиастка! – воскликнула она. – Вот только это далеко не новое открытие. О нем знали древние халдеи. Знали Моисей и его последователи, с ним прекрасно управлялись Христос и Его ученики. Может, для современной цивилизации это и новость, потому что так называемый прогресс склонен предавать забвению прошлое. У древних дикарей было очень острое обоняние – острее, чем у любого животного, – и они могли идти по следу, ориентируясь на запах в воздухе. Они могли держать уши по ветру и улавливать, точно и безошибочно, далекий звук, а потом определять, что это такое. Цивилизованные люди разучились это делать – их чутье и слух лишены былой остроты. Аналогичным образом они разучились пользоваться электрическими органами, которыми, безусловно, обладают, пусть развиты они у каждого по-своему. Как мышцы руки можно натренировать, так можно усилить и укрепить, упражняясь, изумительный внутренний электрический аппарат. Мир ведал об этом в своей юности, а к старости позабыл, как вот старик забывает или высмеивает забавы и игры своего детства. Но довольно на сегодня разговоров. Если ты думаешь, что составила обо мне верное представление...

– В этом я уверена! – воскликнула я победоносно.

Зара раскрыла мне объятия.

– И ты уверена, что любишь меня? – спросила она.

Я прильнула к ней, поцеловала.

– Ну конечно! – ответила я. – Зара, я тебя люблю и ценю сильнее, чем всех, кого знаю или узнаю позже. И ты меня любишь, я в этом не сомневаюсь!

– Как тебя не любить! – ответила она. – Ведь ты же одна из нас! Спокойной ночи, моя душа! Сладких снов!

– Спокойной ночи! – откликнулась я. – И помни: князь Иван просил у тебя прощения.

– Помню, – произнесла она негромко. – Я его уже простила и буду за него молиться.

Мы распрощались до утра – жалость и кротость озарили ее дивные черты. Так ангел смотрит на раскаявшегося грешника, молящего Небеса о прощении.

В тот вечер я долго лежала без сна, пытаясь отследить ход мыслей, который обозначила в разговоре с Зарой. Если предположить, что в нашем теле действительно существует электричество – а этого не станет отрицать ни один мыслящий человек, – значит, через опыты Гелиобаса можно достичь чего угодно. Можно даже объяснить сверхъестественные явления, если во вселенной и правда существует что-то сверхъестественное; а ведь только ханжи и невежды откажутся рассматривать такую возможность. Люди когда-то смеялись над безумной идеей, что можно за один миг передать сообщение с одного берега Атлантики на другой с помощью кабеля, проложенного по дну моря, а теперь это всем известный факт, мир к нему привык и перестал видеть в этом чудо. Если в человеке действительно существует электричество, почему невозможно установить, с помощью некоего духовного атлантического кабеля, связь между смертными и обитателями иных сфер, иных солнечных систем? Чем больше я об этом размышляла, тем сильнее запутывалась в дерзких домыслах касательно иного мира, в который мне скоро предстояло вознестись. А потом, уже в полудреме, я вроде как увидела бесконечную мерцающую световую цепь, состоявшую из сопряженных звеньев, которая простиралась в космос и связывала солнце, луну и звезды пламенной лентой, точно букет. После долгих настойчивых и смиренных поисков я обнаружила, что сама являюсь мельчайшим звеном этой великой цепи. Не знаю, что у меня вызвало это открытие, страх или восторг – сон положил конец моим дремотным измышлениям и опустил занавес тьмы над моими грезами наяву.

Глава X. Странное отбытие

На следующее утро мне принесли два письма: одно от миссис Эверард, с извещением, что они с полковником решили приехать в Париж.

«Все славные люди отсюда уезжают, – писала она. – Мадам Дидье двинулась вместе с мужем в Неаполь, а усугубило наше одиночество то, что Рафаэлло Челлини сложил все свои краски и кисти и вчера утром отбыл в Рим. Погода по-прежнему изумительная, но, поскольку вы, похоже, прекрасно чувствуете себя в Париже, несмотря на тамошний холод, мы решили к вам присоединиться, тем более что я намерена обновить гардероб. Мы прибудем прямиком в «Гранд-Отель», и я собираюсь с этой же почтой попросить миссис Чаллонер, чтобы она забронировала нам номер. Мы очень рады тому, что вы почти поправились – безусловно, вам следует оставаться у своего врача столько, сколько понадобится для полного исцеления. В любом случае прибудем мы не раньше конца следующей недели».

Я начала подсчитывать – во время нашего странного разговора в часовне Гелиобас упомянул, что через восемь дней я наберусь сил для предстоявшего мне перевоплощения. Именно сегодня эти восемь дней истекли. Я была этому рада – мне не хотелось встречаться с миссис Эверард или кем-либо еще до окончания эксперимента.

Второе письмо было от миссис Чаллонер – она предлагала устроить мне «импровизацию» в «Гранд-Отеле» ровно через две недели.

Спустившись к завтраку, я упомянула про оба письма и обратилась к Гелиобасу:

– Странная причуда со стороны Рафаэлло Челлини – уехать из Канн. Мы думали, он там проведет всю зиму. А вы знали, что он намерен отправиться в Рим?

– Да, – ответил Гелиобас, отрешенно помешивая кофе. – Я знал, что он уедет в этом месяце; есть дело, которое требует его личного присутствия.

– А ты устроишь импровизацию, о которой просит миссис Чаллонер? – спросила Зара.

Я посмотрела на Гелиобаса. Он ответил за меня:

– Я бы на вашем месте, безусловно, согласился. Ничто не помешает вам это осуществить в назначенную дату.

Я почувствовала облегчение. Мне трудно было полностью отрешиться от мысли, что я, возможно, не переживу электрического транса, на который столь охотно согласилась; слова Гелиобаса меня сильно утешили. В то утро все мы были очень молчаливы, выглядели подавленно и озабоченно. Зара была необычайно бледна и крайне задумчива. Гелиобас тоже выглядел слегка утомленным, как будто не спал всю ночь и занимался делом, требующим умственного напряжения. Имени князя Ивана не прозвучало: мы этого избегали, будто по тайному сговору. После завтрака я с бесстрашной улыбкой посмотрела в невозмутимое лицо Гелиобаса – легкая грусть придавала ему особое благородство и величие – и тихо произнесла:

– Восемь дней миновали!

Он посмотрел на меня – пристально, вдумчиво изучая мои черты, и ответил:

– Дитя мое, я знаю. В полдень жду вас в моих покоях. А до того ни с кем не разговаривайте, даже с Зарой, не читайте книг, не садитесь за инструмент. В часовне все приготовлено – ступайте туда и молитесь. Когда увидите, что луч света коснулся верхнего кончика креста на алтаре, значит, настал полдень – приходите ко мне.

Произнеся эти слова проникновенно и весомо, он вышел. Меня вдруг охватило нежданное благоговение. Я посмотрела на Зару. Она прижала палец к губам и улыбнулась, наслаждаясь тишиной, потом сжала мою ладонь и отвела меня к дверям часовни. Вытащила мягкую белую прозрачную вуаль, накинула мне на голову, обняла и нежно поцеловала, но не произнесла ни слова. Вновь взяв меня за руку, ввела в часовню и проводила через сполохи света и цвета к самому алтарю, перед которым стоял аналой из алого бархата. Жестом велев мне преклонить колени, она еще раз меня поцеловала сквозь тонкую вуаль, покрывшую меня с головы до ног, после чего развернулась и бесшумно исчезла, я лишь услышала, как за ней затворилась тяжелая дубовая дверь. Оставшись одна, я без суеты осмотрелась. На алтаре, перед которым я преклонила колени, ярко горели свечи, он был украшен цветами чистейшей белизны, их нежный аромат смешивался с чуть ощутимым запахом ладана. Вдоль всех стен, в каждой нише, у каждой иконы светлячками в летних сумерках мерцали высокие свечи. Рядом с большим распятием в слегка затененном углу лежал венок из великолепных алых роз. Казалось, сейчас начнется церковный праздник, я огляделась – сердце неслось вскачь, – ожидая, что орган того и гляди оживет под незримыми пальцами и хор духов откликнется: «Gloria in excelsis Deo!» ^[50]. Но в часовне стояла тишина – полная, прекрасная, покойная тишина. Я попыталась собраться с мыслями и, обратив взгляд на усыпанный самоцветами крест, возвышавшийся над алтарем, сжала ладони и принялась гадать, как мне молиться и о чем. Тут меня посетила мысль: просить о чем-то небеса своекорыстно, не лучше ли осмыслить все то, что они мне уже даровали, и поблагодарить за это? Едва мне пришла в голову эта мысль, меня охватило осознание собственной ничтожности. Я задумалась, а была ли я когда-то счастлива? Если да, то почему? Я стала припоминать все радости своей жизни и сравнивать их с бедами. Пресыщенные искатели удовольствий, возможно, удивятся, узнав, что радостей в моей жизни оказалось куда больше, чем горестей. Я отметила, что наделена зрением, слухом, молодостью, телесной силой, способностью видеть красоту в искусстве и природе, а также легким нравом. Мне есть за что возблагодарить Создателя, ибо все эти вещи не купишь ни за какие деньги! Возблагодарить за каждый золотой луч солнца, за цветение цветов, за шорох ветра и моря, за пение птиц, за тенистые кроны деревьев – разве не должна и я, и все мы, благодарить за все это? И разве не способно сияние дня утолить любое человеческое горе? Мы, смертные, как избалованные и заласканные дети: чем больше нам дай, тем больше нам надо; а вот если мы по ослушанию или беспечности обожжемся или поранимся, мы в своей неблагодарности тут же начинаем винить Благодетеля Небесного за свои ошибки. Мы надеваем черный траур, протестуя против Его решения лишить нас чего-то для нас ценного и любимого, тогда как будь наша в Него вера истинной, мы бы испытывали к Нему за это благодарность, мы одевались бы в сияющие белые наряды, радуясь, что сокровище наше наслаждается покоем в юдоли бесконечного блаженства, куда мы и сами стремимся. Страдая от болезни и бедности, лишившись титула или друзей, мы клянем судьбу – а это лишь другое имя Господа – и жалуемся, точно дети, сломавшие игрушку; но солнце-то продолжает светить, сменяются времена года, перед нами раскрывается дивная картина природы, мы же ворчим, брюзжим и сердито отводим глаза.

Вот о чем я думала, стоя на коленях у алтаря, и сердце мое исполнилось благодарности; единственная молитва пришла мне на ум, вот какая: «Даруй мне веру и любовь!» Мне вспомнилась прекрасная, сильная, величественная фигура Христа, стоящая особняком в истории нашего мира, подобно статуе из белоснежного мрамора на черном фоне; я стала размышлять о терпении, выдержке, всепрощении, о непорочности ничем не запятнанной жизни, завершившейся на кресте, и снова произнесла: «Даруй мне веру и любовь!» Я погрузилась в размышления, время так и летело, и тут вспышка света скользнула по алтарным ступеням, заставив меня поднять голову. Усыпанный самоцветами крест пламенел. Не только переместилась на самый верх яркая точка, за которой нужно было следить, но еще и свет заблистал меж самоцветами, и они засияли, как звезды. Впоследствии я узнала, что все это делалось с помощью тонкого электрического провода, который шел от часового механизма, тоже работавшего на электричестве, и свет озарял крест на рассвете, в полдень и на закате. Пришла пора направить стопы к Гелиобасу. Я бесшумно поднялась и тихой почтительной поступью вышла из часовни – я всегда считала, что спешка и нетерпение в любом месте, предназначенном для поклонения Создателю, означают признание в собственной неполноценности. За дверью я сняла вуаль, а потом, без тревог и без страха, направилась в кабинет Повелителя Электричества. Никогда не забуду, какая непроницаемая тишина стояла в то утро в доме. Казалось, что даже фонтан в галерее звенит приглушенным шепотом. Гелиобас сидел за столом, погрузившись в чтение. Увидев его в этой позе, я тут же отчетливо вспомнила свой сон! Я заранее знала, что он читает. Услышав мои шаги, он поднял глаза и поприветствовал меня доброй сосредоточенной улыбкой. Я тут же прервала молчание.

– Ваша книга, – сказала я, – открыта на пассаже, который начинается так: «Главной опорой вселенной служит Закон Любви. Всеми ветрами, приливами, сменой времен года руководит великий незримый Протекторат». Все верно?

– Верно, – подтвердил Гелиобас. – Вам знакома эта книга?

– Лишь по сну, который мне приснился в Каннах, – созналась я. – Теперь я не сомневаюсь, что синьор Челлини обладал надо мною определенной властью.

– Разумеется, ведь вы тогда были очень слабы. Теперь вы сравнялись с ним силой, и он больше не сможет на вас повлиять. Не будем затягивать беседу, дитя мое. Мне нужно сказать вам несколько важных слов, прежде чем вы покинете меня и отправитесь в небесное странствие.

Я вздрогнула и все же села в кресло, на которое он мне указал, – просторное, в таком можно спать полулежа.

– Слушайте, – продолжил Гелиобас. – Когда вы здесь появились, я вам сказал, что у вас будет возможность сторицей отплатить мне за все мои труды по восстановлению вашего здоровья. Вы теперь здоровы. Могу ли я на вас рассчитывать?

– Я готова на все, чтобы доказать свою признательность, и я не отступлюсь, – ответила я бестрепетно. – Скажите лишь, что делать.

– Вам известны, – продолжил он, – мои теории касательно Электрического Духа или Души, заключенной в человеке. Она, как я вам говорил, эволюционирует: начав с зародыша, постоянно приумножает мощь свою и красоту, пока не достигнет должного величия и чистоты, чтобы вступить в последний из всех миров – Божественный. Но на пути ее порой встречаются препятствия – преграды, заставляющие вернуться вспять, иногда на значительное расстояние, порой столь значительное, что все странствие приходится начинать заново. По ходу своих изысканий я научился исследовать и отслеживать продвижение собственной внутренней силы или души. Пока все с ней было хорошо – могу смиренно и благоговейно подтвердить, что все, по моему мнению, было хорошо. Но я вижу надвигающуюся тень – тяготу, опасность, и если ее не предотвратить или не обогнуть, она оттолкнет мою духовную сущность далеко вспять, и мне придется, снося боль и мучения, заново проделывать всю ту работу, которая уже казалась свершенной. Сколько я ни стараюсь, я не в состоянии определить, что это за грозное препятствие – но ВЫ, да, ВЫ (тут я вздрогнула от изумления), вы, вознесясь высоко, дабы обозреть подлунный мир, сможете, не имея никаких корыстных побуждений, обрести необходимое знание и передать его мне по возвращении. Разумеется, раскрыть эту тайну я пытаюсь чисто из личного интереса, а достичь духовных высот, имея при этом хотя бы толику своекорыстия, невозможно. Но вы – если я действительно заслужил вашу признательность за оказанную вам помощь – вы наверняка сможете выяснить подоплеку этого явления, ибо будете находиться в положении души, оказывающей содействие другой душе. Тем не менее принуждать вас сделать это для меня я не могу, лишь спрашиваю: вы согласны?

Его взволнованный и просительный тон глубоко меня тронул, но я была очень смущена и озадачена и не могла разом осмыслить, что меня ждет. При этом я твердо решила, что вне зависимости от этого соглашусь ему помочь, а потому решительно произнесла:

– Обещаю сделать все, что в моих силах. Не забудьте только, что я не ведаю и даже не догадываюсь, что именно мне предстоит и какие странные ощущения меня ждут, но если мне позволят сохранить хоть какие-то земные воспоминания, я попытаюсь исполнить вашу просьбу.

Гелиобаса это, похоже, удовлетворило, он поднялся с кресла, отпер тяжелый железный несгораемый шкаф. Достал оттуда сосуд со странной подвижной поблескивающей жидкостью – по виду такой же, как та, отведать которую мне когда-то запретил Рафаэлло Челлини. Гелиобас помедлил, испытующе взглянул на меня.

– Откройте, – произнес он повелительным тоном, – откройте, почему желаете вы узреть то, что скрыто от смертных? Каковы ваши побуждения? Какова конечная цель?

Я помолчала. Потом собралась с мыслями и внятно ответила:

– Я хочу выяснить, почему существует наш мир и наша вселенная; а еще я хочу, если получится, доказать, что религия истинна и необходима. Мне кажется, я готова отдать жизнь – если она хоть чего-то стоит, – чтобы удостовериться в истинности христианства.

Гелиобас с легкой жалостью и легким укором вгляделся в мое лицо.

– Цель дерзкая, – произнес он с расстановкой, – а вы смелый искатель. Там, куда вы направляетесь, вас ждут стыд, покаяние и скорбь, но вместе с ними восторг и восхищение. «Я ГОТОВА ОТДАТЬ ЖИЗНЬ – ЕСЛИ ОНА ХОТЬ ЧЕГО-ТО СТОИТ». Это высказывание вас спасло. В противном случае ваше странствие в неведомые неисследованные сферы стало бы бесплодным, вас утянули бы вниз ваши собственные сомнения, а единственным проводником стали бы самолюбивые и необузданные желания.

Я смутилась, встретив его пристальный немигающий взгляд.

– Но что дурного в стремлении познать суть вещей? – спросила я с некоторой робостью.

– Безусловно, тяга к познаниям есть высокая добродетель, – ответил он, – но ощущает ее разве что один из тысячи. Большинство людей довольствуются тем, что живут и умирают, погрузившись в мелочные повседневные дела и вовсе не задаваясь вопросами о причинах своего существования. И все же лучше подобно им оставаться в слепом неведении, чем злокозненно сомневаться в существовании Создателя лишь на том основании, что Он незрим, или изрекать недостойные домыслы по поводу Его тайн лишь потому, что Он счел нужным скрыть их от наших глаз.

– Я не сомневаюсь в Его существовании! – воскликнула я пылко. – Хочу лишь обрести уверенность, а потом, возможно, убеждать и других.

– Насильно верить не заставишь, – ровным тоном произнес Гелиобас. – Вы увидите много удивительного, такого, что не описать ни пером, ни словом. Но вы думаете, что по возвращении на землю сможете убедить кого-то в истинности своего опыта? Да ни за что! Довольствуйтесь тем, что причастны этой тайной радости, и не пытайтесь делиться ею с другими – вас только оттолкнут и осмеют.

– Ни с кем нельзя делиться? – уточнила я неуверенно.

Услышав этот вопрос, Гелиобас улыбнулся доброй лучезарной улыбкой.

– Только со своею второй половиной – ей можно поведать все, – сказал он. – Но довольно разговоров. Если готовы, выпейте.

Он протянул мне рюмку, которую до того наполнил из сосуда подвижной блестящей жидкостью. В первый момент отвага едва меня не покинула, по жилам пробежала леденящая дрожь. Но я тут же напомнила себе, как до того храбрилась: и что, сейчас, в самый ответственный момент, я пойду на попятный? Не давая себе времени на размышления, я взяла рюмку у Гелиобаса из руки и выпила все до последней капли. Жидкость оказалась без вкуса, лишь приятно пузырилась на языке. Стоило ее проглотить, меня тут же объяло ощущение странной легкости, голова закружилась, фигура стоявшего передо мною Гелиобаса внезапно выросла до гигантских размеров. Я увидела, как руки его удлиняются, как глаза, подобные мощным электрическим фонарям, прожигают меня насквозь – и далеким эхо прогремел его голос, взывая:

– Азуль! Азуль! Вознеси к себе сей дух, отважный и легкий, проведи его по предначертанному пути; пусть плывет невозбранно по величественным Воздушным Континентам; даруй ему форму и силу, чтобы достичь любой из великолепных сфер, каковые захочет он узреть; а если явит он себя этого достойным, дай взглянуть, хотя бы на кратчайший миг, на неизреченную красоту Первого и Последнего из миров. Силою мне дарованной освобождаю я эту душу; и да воспримешь ты ее без промедления, Азуль!

Меня окружила густая непроглядная тьма, я не могла двинуть ни рукой, ни ногой и почувствовала, что некая сила возносит меня вверх, вверх, в некое безграничное страшное пространство пустоты и тьмы. Я не могла ни думать, ни шевелиться, ни кричать – чувствовала лишь, что поднимаюсь все выше, выше, стремительно, непрерывно, бездыханно... и тут вдруг в глаза ударила долгая вспышка, подобная осколку радуги. Тьма? Какое тьма имеет ко мне отношение? Я забыла это слово и ощущала только свет – невыразимо чистый и ясный, – я двигалась в нем с той же легкостью, с какой птица двигается по воздуху. Ощущения эти были необычайной остроты, но я вдруг поняла, что в них нет ничего удивительного – я чувствовала себя как дома в некоей знакомой стихии. Нежные руки сжимали мои ладони, лучезарной улыбкой улыбалось мне женское лицо, прекраснее которого не измыслил еще ни один поэт, ни один художник – и я улыбнулась в ответ. Раздался шепот, мягкий и мелодичный, и мне казалось, что я давно уже знаю его и внемлю ему:

– Обернись, покуда картина не истаяла.

Я повиновалась, хотя и без особой охоты, и увидела – будто мимолетную тень на стекле, будто нечеткую миниатюру – комнату, где стоял Гелиобас, разглядывая какую-то странную неказистую фигуру, которая казалась мне смутно знакомой. Что-то вроде глиняного слепка, очень неумелого, с той формы, в которой я сейчас пребывала; слепок был незаконченный, как будто скульптор понял, что работа не удалась, и ушел, бросив ее незавершенной.

«Неужели я раньше обитала в этом теле? – размышляла я, осознавая совершенство своего нового состояния. – Как я могла заточить себя в этой темнице? Какая бессмысленная оболочка – столь ущербное существо, столько недостатков, столь ограниченные способности, столь убогий разум – какое невежество, какая низость!»

В поисках утешения я потянулась к своей лучезарной спутнице, которая так и держала меня за руки, и, повинуясь внезапно пришедшему от нее импульсу, почувствовала, что воспаряю все выше и выше, и вот уже исчезла окружающая землю атмосфера, и перед нами простерлись поля чистого безоблачного эфира. Здесь встречались нам мириады таких же, как и мы, существ, и все они спешили в разных направлениях – дивные и блистательные, похожие на грезы фей. Были среди этих существ маленькие и хрупкие, были могучие и величественные, обликом они напоминали людей, однако настолько безупречных, утонченных, идеальных, что отличие их от рода человеческого было почти столь же велико, сколь и сходство.

– И нет у тебя ко мне вопросов? – прошептал голос.

– Поведай все, что мне должно знать, – попросила я.

– Духи, что перед нами, – хранители всех обитателей всех планет, – продолжил свою речь голос. – Их труд в любви и покаянии. Их предназначение – привлекать души к Господу – привлекать, предупреждая, призывая, молясь. Раньше все они тоже носили одежды смертных, поэтому и наставляют их, исходя из собственного опыта. Ибо все эти светозарные создания искупают собственные грехи, пытаясь наставить других на путь истинный – и чем чаще им удается преуспеть, тем ближе они к Небу. Это то, что у вас на земле известно под невнятным названием «чистилища», где маются духи, что любят Творца и стремятся к нему, но пока не достигли для этого должной чистоты. Лишь беззаветное служение другим поможет им обрести наконец высшее счастье. Любая неблагодарность, беспечность и жестокость смертного становится препятствием на пути этих терпеливых тружеников к Небесам – можешь сама себе представить, сколь долгим и тягостным становится для многих из них ожидание.

Отвечать я не стала, мы поплыли дальше. Выше и выше, выше и выше – пока наконец моя провожатая, про которую я уже знала: это то создание, которое Гелиобас называет Азуль, – не дала мне знак остановиться. Мы скользили с ней рядом в каком-то лучистом море. Отсюда мне было видно, как устроена Вселенная. Я видела бесчисленные солнечные системы, которые, подобно колесам в колесах, крутились с такой скоростью, что сливались в одно колесо. Я видела, как с немыслимой скоростью вращаются планеты, подобно мерцающим шарам, запущенным в воздух, а пылающие кометы проносятся мимо подобно факелам, возвещающим о начале Господней битвы со злом: изумительная процессия неописуемых чудес, их вечный круговорот, беспрерывный, огромный, неизмеримый. Я смотрела на этот поединок, не испытывая ни смущения, ни страха, – смотрела так, как смотрят на мирный пейзаж в привычной нам природе. Оттуда, где я находилась, я с трудом различала Землю – она превратилась в крошечную точку, булавочную головку в пламенном кружении огромных небесных тел. И я отчетливо ощущала в себе силу превыше тех, которые меня окружали, – я знала без всяких пояснений, что состою из неразрушимой материи, и если даже все эти звезды и созвездия внезапно прекратят свое существование, исчезнут во вспышке ослепительного ужаса, я останусь, я буду знать, помнить и чувствовать – и увижу рождение новой Вселенной, и займу свое место в ее становлении.

– Напомни, почему существуют эти чудеса, – обратилась я к своей провожатой (я издавала мелодичные звуки, подобные и музыке, и речи), – и почему, несмотря на их существование, обитатели Земли считают, что она заслуживает гибели? Она же признана достойной воздаяния?

– Начну с ответа на последний вопрос, – ответила Азуль. – Видишь вон ту планету, окаймленную кольцом? Обитателям Земли, к которым ты принадлежишь, когда находишься в своей глиняной оболочке, она известна под названием Сатурна. Следуй за мною вниз!

Через миг мы уже прянули вниз и оказались на просторной красивой равнине, где повсюду росли цветы очень странной формы и цвета. Навстречу нам вышли высокие статные существа изумительной красоты, по облику – люди, по виду – ангелы. Они радостно и почтительно преклонили колени, а потом двинулись дальше к своим трудам или забавам; я взглянула на Азуль, дожидаясь объяснения.

– Эти дети Создателя удостоились способности видеть духов воздуха и беседовать с ними, – пояснила моя провожатая. – Они их знают и любят, они просят их о защите. На этой планете нет ни болезней, ни старости, а смерть приходит тихо, во сне. Срок их жизни около двухсот лет – в пересчете на земное время, а процесс увядания схож с увяданием прекрасных роз. Электрический пояс, окружающий их мир, служит преградой мору и болезням, а свет его дарует здоровье. Здесь существуют все те же науки, искусства и изобретения, что и на Земле, но в более совершенном виде. Три важнейших различия между обитателями этой планеты и землянами таковы: во-первых, здесь нет правителей – каждый сам властелин своей жизни; во-вторых, здесь нет брака, ибо закон притяжения, воздействующий на двух представителей противоположных полов, не позволяет им нарушать верность друг другу; в-третьих, во всей этой огромной и великолепной сфере нет ни единого существа, которое усомнилось бы или усомнится в существовании Создателя.

Дух мой содрогнулся при этих словах от горького стыда, и я промолчала. Тут к нам подбежали какие-то эльфийские создания, видимо, дети жителей Сатурна, встали на колени, почтительно сложив руки в молитве. А потом принялись собирать цветы и бросать их на землю, туда, где мы стояли; на нас они смотрели с бесстрашным обожанием, будто на редкостных бабочек или птиц.

Азуль подала мне знак, мы прямо у детишек на глазах взмыли вверх, промчались сквозь сияние кольца – оно напоминало солнце, свернувшееся в петлю, – и вскоре Сатурн уже остался позади, а мы оказались на Венере. Здесь моря, горы, леса и луга сливались в один бескрайний сад, в котором, казалось, собраны цветы и растения всех миров. Здесь будто воплотились мечты живописцев и ваятелей: изящные формы и прекрасные лица женщин, изумительная сила и божественная красота мужчин. Я с первого же взгляда поняла, что движущей силой цивилизации на этой лучезарной планете служит любовь к Природе и Искусству как к единому целому. Здесь не бывало войн, ибо не существовало разных народов. Все жили одной семьей, трудились ради друг друга и наперебой чествовали тех, кто обладал выдающимися талантами. Был у них один высший Властитель, которому все охотно повиновались, причем он был Поэтом, готовым добровольно покинуть свой трон, как только объявится другой, еще одареннее. Дело в том, что здешние обитатели любили не творца, а Творчество, и не существовало у них такого порока, как самолюбие. Все союзы заключались между родственными душами, и все как один верили в Создателя и поклонялись Ему. То же самое обнаружила я и на Юпитере, следующей планете, которую мы посетили, где все приводилось в движение электричеством. Здесь люди, живущие друг от друга на расстоянии в сотни миль, могли спокойно беседовать с помощью электрических приборов; суда шли по морю, движимые силой электричества, книгопечатание, которым так гордятся жители Земли, осуществлялось с помощью электричества – словом, все, что нам известно в смысле науки, искусства и изобретений, существовало и на Юпитере, но в более совершенном виде, поскольку все познания регулировала и усиливала постоянно действующая электрическая сила. После Юпитера Азуль показала мне множество других прекрасных и великолепных миров, но ни один из них не был подобен Раю, в каждом имелись свои мелкие недостатки: физические и душевные недуги, с которыми приходилось бороться. Обитатели каждой планеты мечтали о том, чего не имели, – о чем-то более изысканном, великом, высоком – то есть все были чем-то недовольны. Существование, которое они вели, не позволяло им осуществить самые сокровенные мечты, а значит, все испытывали недовольство. Все они вынуждены были так или иначе трудиться; всем в конце концов суждено было умереть. Впрочем, в отличие от землян, они пусть и испытывали тяготы и невзгоды, но никогда не кляли Создателя и не отрицали Его благости – напротив, верили, что грядущее их будет столь же совершенно, сколь несовершенно настоящее; главной целью всех их трудов было достижение великого конечного результата – Вечного Счастья и Покоя.

– Усвоила ли ты урок, преподанный этими светозарными сферами, где кипит жизнь и приумножается познание? – прошептала Азуль, когда мы стремительно полетели дальше. – Да будет тебе ведомо, что ни в одном даже самом маленьком мире из мириад миров, что кружатся перед тобой, нет ни единого человеческого существа, которое сомневалось бы в существовании своего Создателя. Ни одного! Нигде – кроме вашей обреченной звезды! Вон смотри, она чуть мерцает, будто тусклый костер в солнечный день. Сколь слабая искра, сколь незаметна она в сиянии вечно вращающегося колеса Жизни! Но и на ней живут глиняные карлики и карлицы, которые прикидываются, что любят друг друга, хотя на деле ненавидят и презирают. Там обожествили богатство, а своекорыстие возвели в добродетель. Там гении голодают, а герои умирают, не дождавшись воздаяния. Там мучают за веру, а неверие провозглашают властителем душ. Там несчастные ограниченные умы пытаются постичь великие и недостижимые тайны Вселенной, не властвуя при этом даже над собственной жизнью. Там бушуют войны между народами, религиями, душами. Увы тебе, про́клятая планета! Недолго тебе осталось существовать, недолго занимать свое место!

Я вгляделась в свою лучезарную провожатую.

– Но если это так, – обратилась к ней я, – откуда у нас взялась легенда о том, что Бог в лице некоего Христа пришел, чтобы умереть за столь недостойную и злокозненную расу?

Азуль не ответила, лишь обратила ко мне свои сияющие глаза в явственном и неподдельном изумлении. Неведомая сила повлекла меня дальше, и я не успела опомниться, как оказалась одна. Одна в огромном облаке света, я плыла в нем безмятежно, сознавая свое могущество. Тут из дальних высот до меня долетел звук, он напоминал аккорд, взятый на органе, а потом зазвучал раскатистый трубный голос:

– О Дух, взыскующий Незримого! Будет тебе даровано видение, ибо не хочу я погибели ни одной частицы подлинного добра, будет тебе преподан урок превыше всех твоих самых смелых мечтаний. Ты станешь творить, ты станешь предопределять и воздавать, ты познаешь поклонение, и ты все разрушишь! Оставайся в облаке света, наблюдай за тем, что внутри, и раздастся глас, когда все, что ныне кажется ясным и зримым, обратится в темноту. В тот час все те, что не любят меня, лишатся и пристанища, и убежища!

Голос смолк. Я вслушивалась, трепеща, но без страха. Более ни звука. Вокруг простирался свет без границ, тишина без границ. И тут глазам моим предстала странная сцена – своего рода обрывочный сон наяву, при этом изумительно не схожий с явью – сон, который навеки впечатался во все клетки моего разума; передо мной разыгралась своего рода духовная драма, в которой мне выпало исполнять главную роль и в которой тайна, казавшаяся мне неразрешимой, предстала совершенно прозрачной и доступной для понимания.

Глава XI. Творение в миниатюре

В этом сне-воспарении мне привиделось, что я стою в просторном саду круглой формы, где стремительно сменяли друг друга все дивные пейзажи вышнего мира. Чем дольше я вглядывалась, тем прекраснее становился сад, а над ним ярко, будто солнце, сияла звездочка. Цветы и деревья вырастали прямо у меня на глазах, тянулись ко мне, будто взыскуя защиты. Повсюду порхали и пели птицы, некоторые пытались подобраться как можно ближе к маленькому солнцу, а в тенях среди деревьев и на свежей зеленой траве копошились другие живые создания. В этом саду, который вроде бы принадлежал мне, нашлось место всем дивным творениям природы, ведомым нам по нашему миру, и я наблюдала за ними с восторгом и удовлетворением. А потом мне вдруг пришло в голову, что сад станет еще прекраснее, если в нем поселятся люди или ангелы, и в тот же миг до меня донесся шепот:

– ТВОРИ!

И явилось мне во сне, что одним лишь усилием воли, вылившимся в волну электрического тепла, хлынувшую от меня вниз к принадлежавшей мне земле, сад мой вдруг наполнился мужчинами, женщинами и детьми, и в каждом из них была частица меня, ибо это я понуждала их двигаться, говорить и предаваться всевозможным занятиям. Многие из них молитвенно преклонили передо мной колени и возблагодарили за то, что я их создала; другие вместо этого обратились к звездочке, которую называли солнцем, и возблагодарили ее, и ей стали молиться. Третьи же пошли и срубили деревья в саду, накопали камней и построили себе миниатюрные города, где поселились все вместе, подобно стадам овец, они ели, пили и веселились, пользуясь тем, что я им даровала. Потом я силой своей мысли подстегнула их ум и способность к восприятию, и вскоре гордыня их стала столь непомерной, что они забыли про все, кроме самих себя. Забыли, как были созданы, перестали воздавать хвалы крошечному солнцу, которое давало им свет и тепло, заимствуя их у меня. Но поскольку в них еще оставалась часть моей сути, инстинкт подталкивал их к тому, чтобы преклоняться перед чем-то, что превыше их самих; пытаясь разгадать эту загадку, они создавали отвратительных деревянных и глиняных идолов, не имеющих сходства ни с чем, что есть на земле и на небе, возносили молитвы и приносили жертвы этим безжизненным куклам, а не мне. Я отвернулась от них в горе и жалости, но не во гневе, ибо не могла я гневаться на свои собственные творения. И стоило мне отвратить от них взор, как в их некогда дивный мир посыпались всякие беды – мор и непогода, болезни и пороки. Темная тень заслонила от меня мой крошечный мирок – тень человеческой злокозненности. Каждая клеточка моего духа отталкивала зло, желая чистого света, в коем пребывала я безмятежно, и дожидалась я терпеливо, когда мгла рассеется, чтобы сад мой вновь явился мне во всей его красе. Тут до слуха моего донесся негромкий гул, и тонкий указующий луч света взмыл вверх сквозь тьму, скрывавшую от меня тех, кого я создала и возлюбила. Звук этот был мне знаком – то были звонкие голоса молящихся детей. Меня захлестнули безоглядная жалость и блаженство, и все мое существо затрепетало от любви и нежности; вняв юным существам, молившим меня о защите, я вновь посмотрела вниз, на сад, который создала для услад и красоты. Увы! Как он переменился! Сладостная свежесть исчезла – люди превратили его в пустыню, разделив на маленькие участки, тем самым и себя разделив на отдельные сообщества, имя которым нации, и теперь они вели друг с другом кровавые войны за обладание клумбами и боскетами. Некоторые бесконечно пререкались из-за какого-то камушка, который называли скалой; другие выкапывали из земли кусочки желтого металла – и те, кому удавалось ими обзавестись, тут же теряли рассудок, ибо немедленно забывали обо всем остальном. Я смотрела, а тьма, застилавшая мое творение, делалась все гуще, и в конце проницали ее одни лишь длинные широкие столпы света, порождаемого непорочными молитвами тех немногих, кто меня еще помнил. Меня охватила жалость, ибо видела я, как творения мои блуждают туда-сюда, неприкаянные и недовольные, обремененные собственными заблуждениями, и вовсе не нужна им была моя любовь. Потом приблизились некоторые из них и начали вопрошать, зачем их создали, начисто забыв о том, что изначально я сотворила их для счастья, мудрости и любви. Стали они обвинять меня в существовании зла, отказываясь видеть, что где есть свет, там есть и тьма, что тьма – одна из противоборствующих сил во Вселенной, порождающая Неназываемое Небытие Душ. Упрямые мои дети отказывались видеть, что к тьме они склонились по своей собственной воле – и обрели ее; теперь же, ибо она застилала им все прочее, отказывались они веровать в свет, хотя я и продолжала их любить и призывать их туда. Впрочем, тьма была не совсем непроглядной, и я знала, что можно еще отогнать ее и развеять, если создания мои вновь обратятся ко мне. И я стала посылать им все мыслимые благословения – некоторые они гневно отвергали, другие хватали и вновь отбрасывали, как нечто убогое и банальное – ни за одно не дождалась я благодарности, ни одно они не сумели сберечь. Тьма над ними все сгущалась, а жалость моя и любовь все прирастали. Ибо как я могла совсем от них отвернуться, пока хоть некоторые из них еще помнили обо мне? Были среди этих ущербных моих детишек и такие, которые любили меня и почитали, впитывая при этом часть моего света, – они становились героями, поэтами, музыкантами, учителями, людьми высоких и благородных помыслов, становились несвоекорыстными ревностными мучениками, претерпевавшими страдания за любовь ко мне. Были там женщины, чистые и нежные, подобные непорочным лилиям, которые обращались ко мне в поисках спасения, причем не ради себя, а ради тех, кого любили. Были маленькие дети, их просительные голоса долетали до меня волнами дивной музыки – нежность моя к ним была безгранична. Но их было ничтожно мало в сравнении с легионами тех, кто отрицал мое существование и упрямо гасил и пятнал всякую мою в себе искру. Я размышляла над этим, и тут голос, который я слышала в начале своего сна, долетел до меня могучим порывом ветра, пробившимся сквозь гром:

– УНИЧТОЖАЙ!

Меня захлестнули любовь и жалость. Со смирением, но и с истовым трепетом обратилась я к повелительному голосу.

– Не заставляй меня уничтожать! – молила я. – Не вели мне обратить в ничто эти плоды моего вымысла, ибо есть среди них те, что все еще любят меня и мне доверяют. Позволь еще раз попытаться вывести их из тьмы на свет – даровать им счастье, которое я им предназначала. Не все они забыли меня – дай им время обдумать и осознать!

Вновь прогремел тот же голос:

– Они предпочли тьму свету, они предпочли бренную глину, из которой частично сотворены, ростку бессмертия, каковой был предначертан им изначально. Твой сад – лишь причуда твоего разума, существа, его населяющие, бездушны и недостойны, они оскорбляют предвечное сияние, какового ты есть луч единственный. А потому повелеваю повторно: УНИЧТОЖАЙ!

Любовь моя и тоска лишь приумножились, и взмолилась я истовее прежнего:

– О Слава Незримая! Ты, что наполнил меня любовью и жалостью, каковые проницают и поддерживают мое бытие, как можешь ты просить, чтобы я обрушила столь внезапное отмщение на хрупкие мои творения? Не по прихоти были они созданы, а в помышлениях о любви и в стремлении к красоте. Рано или поздно свершится по-моему – рано или поздно блудные дети мои вернутся ко мне, нужно лишь проявить терпение. И пока хоть один из них воздевает руки, вознося мне благодарственную молитву, не могу я их уничтожить! Вели же погрузить их во тьму, в тень непроглядную, но позволь спасти эти беззащитные существа от уничтожения!

Голос не ответил. Свет, в котором я пребывала, пронзила короткая вспышка, и явился мне Ангел, могущественный, великолепный, и свет нескончаемого летнего утра сиял на лике его.

– О душа, бежавшая с Планеты Печалей! – возгласил он звучно, – неужто и правда согласна ты утратить радость небесную и покой ради спасения этих обреченных?

– Я согласна! – ответила я. – И будь мне открыты врата смерти, я бы умерла, дабы спасти одного из тех, кто пытается отыскать меня, но не может преуспеть, ибо сами они наслали на себя тьму.

– Чтобы умереть, – рек Ангел, – и открыть врата смерти, должна ты стать одною из них, принять их форму – заключить сияние, каковое ты есть сейчас, в низменную глиняную оболочку; даже если тебе это удастся, узнают ли тебя дети твои, примут ли?

– Нет, но если меня среди них ждет позор, то грех не ждет точно, – ответила я горячо. – Я по сути своей не способна на заблуждения, и я покажу своим творениям, сколь блаженна чистота, сколь прекрасна мудрость, сколь восхитителен свет, сколь доступно бессмертие – им стоит лишь последовать за мной. А потом я умру, дабы показать им, что умирать легко и что после смерти они воссоединятся со мной и обретут вечное счастье.

Ангел сделался еще величественнее и великолепнее, глаза, подобные звездам, полыхнули.

– Выходит, о странница с Земли, не ведаешь ты о Христе? – вопросил он.

Я затрепетала. И тут сад, который мне виделся целым миром, свернулся подобно облачку и исчез – я поняла: то было видение, не более.

– О неразумная и маловерная Душа! – продолжил Ангел. – Ты, будучи лишь точкой живого света в Предвечном Сиянии, согласна погрузиться во тьму смертности ради вымышленных тобою созданий! Даже ты готова страдать и умереть, дабы показать хрупким порождениям твоей фантазии пример безгрешности и одухотворенности! Даже тебе достало смелости просить Вселенский Глас не уничтожать то, что для тебя было лишь миражом, плывущим в эфире! Даже в тебе есть любовь, прощение, сострадание! Даже ты готова жить среди порождений своей фантазии и стать одной из них, ибо доступно тебе глубинное знание, что, удостоив мирок их своего одухотворенного присутствия, ты тем самым придашь ему святости, а значит, уничтожить его безнаказанно будет нельзя. Даже ты готова пожертвовать сиянием славы в ответ на детскую молитву – даже тебе хватает терпения! И тем не менее ты дерзала отрицать существование у Бога тех свойств, которыми наделена сама, а ведь Он столь велик и необъятен, а ты столь мала и ничтожна! Да, искра любви трепещет в твоем существе, Он же есть начало и совершенное воплощение всякой любви; если ты наделена состраданием, Он наделен им стократ; если ты способна прощать, помни, что именно от Него исходит твоя способность к прощению! Нет ничего такого, что ты в силах сотворить, даже достигнув вершин духовного совершенства, чего Он не способен превзойти в тысячи миллионов раз! И не отказывайся верить, что и Ему ведомы страдания. Ибо нет ничего более сообразного божеству, чем бескорыстное сопереживание – и скорбь Создателя по одной оступившейся человеческой душе столь же безгранична, сколь безграничен и Он сам. Так почему ты почитаешь Его существом, лишенным лучших из тех свойств, которые Он же и даровал тебе? Ты готова была войти в мир своих грез, жить там и умереть, если бы тем самым могла вновь научить хоть одно из твоих творений любви к тебе; и ты не способна принять Христа?

Я склонила голову, и меня омыл поток радости.

– Я верую – верую и люблю! – вскричала я. – Не оставляй меня, о светозарный Ангел! Я чувствую и знаю, что все эти чудеса скоро скроются от моего взора. Неужто и ты исчезнешь тоже?

Ангел улыбнулся и дотронулся до меня.

– Я твой хранитель, – произнес он. – Я всегда был с тобою рядом. И не могу тебя оставить, пока душа твоя взыскует духовных благ. Спишь ты на Земле или бодрствуешь, где бы ты ни была, я всегда рядом. Мне случалось тебя предупреждать, но ты не слушала, случалось звать вперед, но ты не шла; но я не боюсь более твоего неповиновения, ибо метания твои в прошлом. Идем со мной, тебе дозволено увидеть дальние пределы Последнего Круга.

Мой всемогущий спутник взял меня за руку, и мы поплыли с ним дальше, вверх и вверх, мимо малых кругов – провожатый мой объяснил, что это солнечные системы, хотя мне они казались лишь тонкими светящимися гирляндами, так стремительно они вращались и так быстро исчезали из вида. Мы поднимались все выше и выше – и даже моему неустанному духу путь показался долгим. Время от времени случалось нам разминуться с дивными созданиями в человеческом облике, но тонкими, как паутина: летели они кто по двое, кто по трое, кто и поодиночке; чем выше мы возносились, тем прекраснее с виду становились эти обитатели воздуха.

– Они рождены в Великом Круге, – объяснил мне мой Ангел-хранитель, – им дарован талант сообщать другим высокие мысли или вдохновение. Есть среди них Духи Музыки, Поэзии и Пророчества – и всех искусств, известных во всех мирах. Успех их наставлений зависит от того, насколько чиста и бескорыстна душа, которой они нашептывают свои божественные послания – краткие как телеграммы, так что слушать их нужно с величайшим вниманием и тут же воплощать, иначе урок забудется и, скорее всего, не повторится!

Тут я заметила, что ко мне приближается Создание, похожее на миловидного светловолосого ребенка, он будто бы негромко наигрывал на странном блестящем инструменте, напоминавшем облако, пронизанное солнечными лучами. Даже не подумав о последствиях, я ухватила его за призрачное одеяние в отчаянной попытке чуть задержать. Он повиновался и обратил лучезарные глаза сперва на меня, а потом на сопровождавшего меня Ангела.

– Чего взыскуешь? – вопросил он голосом, подобным шелесту ветра среди цветов.

– Музыки! – отвечала я. – Напой мне свои мелодии, наполни меня божественными недостижимыми гармониями – а уж я постараюсь стать достойной твоих наставлений!

Дитя улыбнулось, приблизилось.

– Да исполнится твое желание, Сестра по духу! – обратилось оно ко мне. – Как горько мне будет вспоминать о твоей участи, когда ты вернешься в глиняную оболочку, но я научу тебя исполнять музыку в миноре, открою тайну неписаного звука, стану петь тебе и приносить утешение. Тебе стоит лишь воззвать ко мне с земли: Эон! – и я явлюсь. Ибо твой умоляющий голос ведом Детям Музыки, и часто содрогался от него трепетный свет в их обители. Не бойся! Пока ты меня любишь, я твой.

Медленно удаляясь все с той же улыбкой, дивное видение с лучезарными перстами, которые блуждали по звездным струнам облачной лиры, исчезло вдали.

И тут раздался ясный голос:

– С возвращением!

Подняв глаза, я увидела свою подругу Азуль. Я улыбнулась радостной улыбкой узнавания, хотела заговорить, но тут блистательная и лучезарная бесконечность сверкнула передо мной многоцветной молнией – слепящая, всесильная; я инстинктивно отпрянула и замерла, поняв, что дальше уже не продвинусь.

– Здесь и завершается твое странствие, – ласково произнес мой хранитель. – Когда бы дано было тебе, о бессчастная Душа, пересечь эту границу! Но это невозможно... пока. Сейчас ты можешь лишь заглянуть на миг в великолепную сферу, которую смертные в грезах своих величают Небесами. Узри, сколь дивен и беспорочен Господень мир!

Я глянула и вострепетала – и отступила бы еще дальше назад, если бы Азуль и Ангел-хранитель не удержали меня, ласково, но твердо. Даже сейчас, когда я пытаюсь описать эту грозную и возвышенную юдоль, Центр Вселенной, Первопричину Творения, сердце мое трепещет. Сколь мало оно похоже на Небеса, которые рисуем себе мы в нашем невежестве! Впрочем, ложное представление лучше, чем вообще никакого. Открылся мне круг, столь огромный, что не измерить его никакими смертными мерками – семицветное радужное кольцо, пребывающее в постоянном переливчатом движении, как будто в него навеки вплелись тысячи миллионов солнц и подпитывали его божественное сияние. От Кольца отходили во все стороны длинные широкие столбы света, некоторые тянулись так далеко, что было не разглядеть, где они заканчиваются; время от времени пузырящийся сноп ярких искр вылетал в чистый эфир, искры тут же превращались в круги, большие или малые, и с невообразимой скоростью начинали кружиться в пламенном поясе, от которого только что оторвались. Удивительно было это Кольцо, но в нем находилась Сфера еще более великолепная и ослепительная: огромный Шар, светящийся матовым светом и вращающийся будто бы на оси, окруженный мерцающим, точно россыпь самоцветов, венком электричества – он никуда не сдвигался, только вечно сиял и горел внутри самого себя. Глазам было больно смотреть на сияние этого великолепного центрального Мира – и был он столь огромен, что даже если увеличить размеры солнца в сто тысяч раз, все равно не получишь о нем истинного представления. Он непрерывно вращался – а Радужное Кольцо вокруг него непрерывно мерцало и порождало другие кольца: я уже поняла, что это живые солнечные системы, которые выбрасывает наружу электрический пояс, как вот вулкан выбрасывает пламя и лаву. Мой Ангел-хранитель жестом велел мне посмотреть на ту сторону Кольца, что располагалась ближе всего к Земле. Я посмотрела и увидела, что там столбы нисходящего света образуют форму креста. И захлестнули меня мучительная скорбь, любовь и стыд. Я тихо произнесла:

– Милый Ангел, отправь меня обратно на эту звезду Скорби и Заблуждений! Я поспешу туда, дабы избыть все свои прегрешения, дабы научить других тому, что теперь знаю сама. Я недостойна находиться здесь рядом с тобой, и не должно мне смотреть на этот прекрасный Мир – позволь мне вернуться и принять покаяние за грехи и недостатки мои, ибо что я такое, чтобы меня возлюбил Господь? Даже если предамся я трудам и познаю страдания, смогу ли я заслужить хоть малое местечко в тех великих чертогах, которые удостоилась созерцать? Если бы ду́хи могли проливать слезы, я рыдала бы сейчас от горя и стыда.

Азуль произнесла негромко и нежно:

– Ты обрела веру – значит, обретешь и любовь! Только силой любви можно преодолеть тот пламенный барьер, только любовь способна даровать вечное блаженство. Все было создано в любви и ради любви – Бог возлюбил Свои создания, так пусть и они Его возлюбят тоже, и тогда сблизятся одни с Другим.

– Услышь меня! – добавил мой Ангел-хранитель. – Не затем ты отправилась в столь долгое странствие, чтобы остаться в неведении. Пылающее Кольцо, которое ты видишь, сотворено неусыпным Разумом Создателя; из этого кольца и возникла Вселенная. Оно неисчерпаемо, неисчерпаема и его созидательность; оно состоит из чистого и совершенного света. Довольно малейшей искры этой пламенной субстанции, попавшей в бренную оболочку, чтобы возникла душа или дух, такой как мой или Азуль, или твой, когда достигнешь ты совершенства. Именно в огромном мире, что вращается внутри Кольца, и пребывает Создатель. Только не дерзай спрашивать о том, каково Его обличье! Знай лишь, что Он – Всевышний Дух, в котором воплотились Красота, Совершенство и Любовь. Дыхание Его – пламя Кольца; Его взгляд, Его радость приводят в движение Его Мир и все остальные миры. Там же, где Он, пребывают и все чистые души, там все желания исполняются без пресыщения, там сосредоточена все прелесть, мудрость и радость, существующая и в других мирах. Поведай, Азуль, этой страннице с Земли, что она получит, если обретет место на Небесах.

Азуль нежно взглянула на меня и произнесла:

– После того как настигнет тебя краткий сон смерти, когда позволят тебе сбросить навеки глиняную оболочку, когда неустанная любовь и целеустремленность даруют тебе право войти в Великий Круг, ты окажешься в краю, где краса природы преисполнит тебя радости – виды там меняются постоянно, даруя все новые чудеса, все большую прелесть. Ты услышишь музыку, о какой даже и не мечтала. Ты обретешь верных и преданных друзей, о каких и думать не смела. Ты прочитаешь и увидишь историю всех планет – она пройдет перед тобою в виде движущейся панорамы. Ты обретешь вечную любовь твоей Родственной Души; не важно, где сейчас пребывает этот дух, там вы соединитесь. Тебе будут дарованы все блага познания, памяти, осмысления, сна, бодрствования и телесных упражнений. Ты забудешь, что такое грех, горе, боль, болезнь и смерть. Будешь помнить лишь счастье, будешь им обладать и стремиться к нему. Для тебя найдутся приятные и полезные занятия, не приносящие усталости, пищей тебе послужат свет и воздух. Редкостные неувядающие цветы будут цвести для тебя; птицы с изящным оперением и нежными голосами будут петь для тебя; ангелы станут твоими спутниками. И на каждом этапе твоего бытия будешь ты обращаться к Господу с новыми светлыми желаниями, и каждое Он будет исполнять неотложно, ибо ты утратишь способность просить о том, что Ему в тягость. Но желать – радость, поэтому ты будешь желать! А поскольку исполнять желания – радость, Он станет исполнять твои желания. В той сфере всегда вдосталь блаженств, великих и малых; нет там лишь горя, и нет там места пресыщению и унынию. Станешь ли ты искать туда дорогу или утратишь силы и сдашься на полпути?

Я подняла глаза, полные восторга и благоговения.

– Собственные мои усилия ничего не значат, – ответила я, – но, если Любовь способна мне помочь, я буду любить и стремиться к Нему до самой смерти!

Ангел-хранитель указал на лучи света, которые я заметила ранее, – те, что нисходили к Земле, образуя форму креста.

– Вот путь, который ТЕБЕ предстоит пройти. Запомни это! Все паломники с Проклятой Звезды обречены идти именно этой дорогой. И горе тем, кто с нее сворачивает, дабы осмотреть промежуточные сферы, о которых они ничего не знают, – им суждено заблудиться в морях света, где кормчий из них никудышный! Запомни мои слова! А теперь, о Душа, доверенная моему призрению, краткий час твоей свободы миновал. Ты вознеслась до внешнего края Электрического Круга, вести тебя выше мы не имеем права. Хочешь ли ты спросить еще что-то, прежде чем снова объемлет тебя завеса бренности?

Я не ответила, но беззаветное желание родилось у меня внутри. Электрическое Кольцо слепило глаза своим блеском, но я все смотрела с любовью и надеждой на его нестерпимо яркое сияние.

– Если Любовь и Вера станут мне поддержкой, я обрету то, чего взыскую, – произнесла я тихо.

И не разочаровалась. Огненные волны света расступились перед тем местом, где находилась я со своими спутниками, и приблизилась ко мне Фигура – величественная, невыразимо прекрасная. В тот же миг воссияли и другие парящие в Кольце лица и силуэты; мне бросилось в глаза одно лицо – изумительной красоты женщина со струящимися волосами и чистым, прямым, неподкупным взглядом. Азуль и Ангел благоговейно склонили сияющие лики, подобно цветам на солнцепеке. Лишь я одна – дерзко, но исполнившись невыразимой приязни, глядела, не мигая за приближением божественной Фигуры: на ее широком лбу прочитывалось смутное подобие Тернового Венца. И воззвал ко мне голос, проникновенный и сладкозвучный:

– О Смертная со Звезды, которую Я спас от погибели, потому что ты воззвала ко Мне, Я гряду! Да уравняется вера твоя по силе с прежним твоим неверием. И поелику возгорелась в тебе любовь, Я пребуду с тобою рядом. Ибо ведомо Мне про тебя даже больше, чем Ангелам! Ибо пребывал Я в глине твоей, претерпевал страдания твои, плакал твоими слезами, умер твоей смертью! Един я с Отцом Моим, но и с тобою един, и жажду любви твоей, дабы через Меня вступила ты в жизнь вечную!

Меня будто бы опалило пламенем – все существо мое содрогнулось – а потом я почувствовала, что падаю, падаю, все ниже и ниже. Я видела, что изумительная Фигура пребывает с той же безмятежной улыбкой на челе меж расходящихся волн электрического сияния. Видела, что большая внутренняя сфера вращается, блистая подобно огромному бриллианту в окаймлении золота и сапфиров, а потом вдруг сгустились тучи и сумерки, а падение будто бы ускорилось. Азуль оставалась со мною рядом, а еще я видела очерк фигуры Ангела-хранителя, хотя она делалась все неотчетливее. Тут вспомнила я о просьбе Гелиобаса и спросила:

– Азуль, поведай, что за тень пала на жизнь того, к кому возвращаюсь я ныне?

Азуль устремила на меня проникновенный взгляд и ответила:

– О безрассудная! Дерзаешь ты прозреть других грядущую участь? Мало тебе было услышать глас, от которого умолкает пение Ангелов, тебе нужно чего-то более?

Но меня нежданно объяла несокрушимая храбрость, а потому я ответила бестрепетно:

– Он твой возлюбленный, Азуль, твоя Родственная Душа; неужто позволишь ты ему от тебя отпасть, если слово или знак способны его спасти?

– Да, он возлюбленный мой, так пусть же услышит мой голос, – ответила с ноткой грусти Азуль. – Многого он достиг, но он всего лишь смертный. Да, можешь ты указать ему путь: скажи, что, когда окажется у него в руке чужая смерть, пусть он руку отведет – и помнит обо мне. Теперь же, о спутница моя, прощай!

Я хотела еще что-то сказать, но не смогла. Грудь сдавило, и я будто бы канула в холод непроницаемой тьмы. Трудно, тягостно стало мне жить, двигаться, дышать. Что случилось? – вопрошала я в негодовании. Я теперь узница в оковах? И не обрести мне более ту подвижность, с которой я столь стремительно перемещалась в воздушном пространстве? Что это за груз, которым я так придавлена? Почему мне душно, где былая дивная легкость? Я тяжко вздохнула, сетуя на тесную тьму, в которой оказалась, – вздохнула горестно, глубоко, судорожно... и ПРОСНУЛАСЬ! Точнее говоря, медленно открыла смертные глаза и обнаружила, что вернулась в свою бренную оболочку, но сохранила при этом чистые незапятнанные воспоминания о том, что испытал мой дух во время своих странствий. Передо мною стоял, простирая руки, Гелиобас, глядя мне прямо в глаза с выражением тревожным и повелительным – оно сменилось радостью и облегчением, когда я улыбнулась и произнесла вслух его имя.

Глава XII. Тайны Луны и Солнца

– Долго я отсутствовала? – спросила я, выпрямившись в кресле.

– Я отправил вас отсюда в четверг в полдень, – ответил Гелиобас. – Сейчас вечер пятницы, через несколько минут полночь. Я уж встревожился. Не припомню, чтобы кто-то пребывал там так долго, а моим призывам вы противились так упорно, что я уж испугался – вы никогда не вернетесь.

– Я бы и не вернулась, не будь я вынуждена! – ответила я с сожалением.

Он улыбнулся:

– Не сомневаюсь. Это обычная жалоба. Не могли бы вы встать, чтобы удостовериться, что вы в добром здравии?

Я повиновалась. Осталось ощущение тесноты, но оно быстро прошло, во всем прочем же я чувствовала себя удивительно сильной и энергичной, в ясном уме. Я с невыразимой благодарностью протянула руки тому, кто даровал мне силой своих познаний этот бесценный опыт.

– Я вам бесконечно признательна! – произнесла я от всей души. – Полагаю, вам уже ведомо, что мне довелось увидеть?

– Мне ведомо далеко не все, – ответил он. – Я, разумеется, знаю, какие миры и системы вам показали, но не могу сказать, что вам поведали и какие уроки преподали в утешение.

– Тогда я опишу вам все, пока воспоминания еще свежи! – вызвалась я. – Сдается мне, я даже должна это сделать, чтобы вы осознали всю полноту моей радости и всю силу моей вам благодарности.

После чего я поведала ему, что мне было явлено, не упустив ни единой детали. Гелиобас слушал с огромным интересом и вниманием. Когда я закончила, он заговорил:

– Вам был дарован изумительный, я бы даже сказал исключительный опыт. Для меня он служит очередным бесспорным доказательством всесилия ВОЛИ. Большинство из тех, кого мне случалось перемещать в Возвышенное или Электризованное бытие, соглашались на это, только чтобы удовлетворить свое любопытство – и потому немногим удалось оказаться далее чистого эфира, где, будто в море, плывут планеты. Челлини, например, добрался только до Венеры, потому что в атмосфере этой планеты он встретил Духа, который повелевает и распоряжается его судьбой. Зара проявила отвагу и добралась до внешнего края Великого Круга, но даже она не видела дивной Центральной Сферы. ВЫ, в отличие от них, поставили себе дерзновенную цель и ни на миг не упускали ее из виду, пока не добились искомого. Сколь справедливы эти слова: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам». И вряд ли среди всех этих чудес, – тут он вздохнул, – вы вспомнили про меня. Глупо было с моей стороны на это надеяться.

– Должна признаться: я о вас почти не думала, – не стала кривить душой я, – пока мы не вернулись к Земле, но тут память вовремя послала мне подсказку, так что я не забыла вашу просьбу.

– И что вам удалось узнать? – спросил он взволнованно.

– Немногое. Азуль просила вам передать: если смерть лежит словно дар у вас в руке, отведите руку – и помните о ней.

– Как будто я когда-то шел наперекор ее советам! – воскликнул, ласково улыбнувшись, Гелиобас.

– Вдруг один раз вы оступитесь, – заметила я.

– Никогда! – воскликнул он истово. – Не бывать такому. Благодарю вас, дитя мое, за то, что вы обо мне вспомнили – и весточку, что вы принесли, я запомню крепко. Но прежде чем мы расстанемся на сегодня, я поведаю вам то, что поведать обязан.

Он умолк и несколько минут провел в глубокой задумчивости. Потом наконец заговорил.

– Я отобрал несколько трудов, с которыми вам стоило бы ознакомиться, – начал он. – В них вы найдете четкие и последовательные указания, как развивать в себе силу электричества – и продолжите работу, которую начал я. Кроме того, я записал рецепт укрепляющего снадобья, которое следует принимать каждый день понемногу – оно сохранит вам здоровье, силы и ясность ума, а также молодость и жизнелюбие на срок куда более длительный, чем это бывает в случае простых смертных. Поймите меня правильно: сама по себе эта жидкость не способна приводить в возвышенное состояние, для достижения этого эффекта необходимо прикладывать к вашему организму силу ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО электричества, а поскольку часто проводить эти опыты небезопасно – я имею в виду, для тела, – делать этого не стоит, ибо вам еще многое нужно совершить в этой жизни, так что не будем повторять попытки. Но если каждое утро выпивать эту микстуру и одновременно следовать моим письменным указаниям касательно пестования вашей внутренней силы, которая уже и сейчас весьма значительна, вы сможете достичь определенных преимуществ перед другими, а это обернется не только физической, но и умственной мощью.

Он умолк на минуту-другую, а потом продолжил:

– Когда вы обучите свою Волю подчинять себе электричество, вы сможете по собственному желанию, в любое время, видеть – причем отчетливо – духов, обитателей воздуха, а также тех, что, спускаясь вниз от Великого Круга, попадают в сферу действия человеческого электричества или притяжения материи, содержащейся в земной атмосфере. Вы сможете беседовать с ними, а они – с вами. Кроме того, вы сможете по желанию видеть отлетевшие души умерших – все то время, которое они пребывают в земном радиусе, что случается редко, ибо они спешат как можно быстрее его покинуть. Случается, что их удерживают любовь или угрызения совести, но даже и такие в конце концов внемлют призывам к высокому, которые начинают слышать сразу после освобождения. Общаясь с такими же, как вы, смертными, вы сможете быстро и безошибочно угадывать их побуждения – с первого взгляда понимать, любят вас или недолюбливают, и никакие логические выкладки так называемых философов не замутнят этого вашего чутья. Вы будете сильнее ценить все доброе и красивое – искрометное чувство юмора, неугасимую жизнерадостность; любые ваши начинания будут увенчиваться успехом – пока вы по собственному недомыслию не допустите какой-то ошибки. А главная, пожалуй, привилегия заключается в том, что вы обнаружите: вам дано оказывать благотворное – или, если вам того захочется, противоположное – влияние на всех, кто пребывает с вами в тесной связи. Вряд ли после того, что вам довелось увидеть, вы захотите повлиять на кого-то дурно, ведая, что Создатель ваш есть любовь и всепрощение. Как бы то ни было, самая могущественная сила вселенной, электричество, теперь в вашем распоряжении – говоря точнее, она уже начала формироваться в вас – и вам только и остается, что оттачивать ее, как оттачивают вкус к музыке или живописи. А теперь позвольте вручить вам то, что вам необходимо прочитать.

Он отпер ящик стола и вытащил два свитка пергамента, один перевязанный золотистой лентой, другой в футляре. Поднес второй к моим глазам и произнес:

– Здесь лежат мои вам наставления. Пожалуйста, ни с кем не делитесь ни одним из них. Мир еще не готов к восприятию этой мудрости, и тайны науки нельзя открывать кому попало. Держите этот свиток под замком и не позволяйте никому в него заглядывать.

Я дала обещание, он протянул мне футляр. А потом, подав мне второй свиток, перевязанный лентой, сказал:

– Здесь записано то, что я называю «Электрическими основами христианства». Вам их следует изучить и обдумать; если вы захотите разъяснить другим мои теории, я вам не запрещаю этого делать. Однако, как я вам уже говорил, не ждите, что вам поверят: золотая рыбка, живущая в аквариуме, никогда не поверит в существование океана. Довольствуйтесь тем, что сами сможете продвигаться в направлении, которое указывает дарованный вам компас, и не сожалейте, если другие за вами не последуют. Попытайтесь увлечь их за собой, но не огорчайтесь неудаче. Да и не вините себя в ней. В этом смысле вас может постигнуть единственная беда: если вы кого-то крепко полюбите, но не сможете заронить в него зерно истины, которую постигли. Тогда вам суждено сделать открытие – всегда в той или иной степени болезненное – а именно, что любовь свою вы расточали втуне, что естество, которое вы сочли достойным своей любви, никак не соотносится с вашим естеством, а значит, вам суждена разлука вечная и необратимая, если не в этой жизни, то в следующей. Засим предупреждаю: остерегайтесь любви, ибо вряд ли она окажется истинной – хотя я и верю в то, что вы уже скоро сумеете явственно опознать духа, который волею судеб подходит вам всецело и совершенно. Ну а теперь, пусть я и понимаю, что вряд ли вы сможете сразу заснуть, позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Я взяла из его руки второй свиток пергамента и, слегка его развернув, увидела, что он весь исписан очень мелким почерком. Потом я спросила:

– А Зара знает, сколько времени я отсутствовала?

– Да, – ответил Гелиобас, – она, как и я, была удивлена и встревожена. Боюсь, она уже давно легла, но можете, прежде чем отправиться на покой, заглянуть к ней в комнату и проверить, спит ли она.

Стоило ему заговорить о Заре, как в глазах его появилась печаль, лоб перерезала морщина. Я почуяла неладное.

– Она нездорова? – спросила я.

– Она в добром здравии, – ответил Гелиобас. – Что заставляет вас думать иначе?

– Я прошу прощения, – ответила я. – Просто мне показалось, что вы помрачнели, когда я ее упомянула.

Гелиобас не ответил. Он подошел к окну и, откинув занавеску, подозвал меня к себе.

– Посмотрите наружу, – произнес он тихо и проникновенно. – Посмотрите на темно-синее покрывало, усыпанное звездами, сквозь которое совсем недавно летела ваша бесстрашная душа! Посмотрите, как крошечная Луна висит в Небесах точно лампада, и кажется, что она светит ярче, чем миллионы звезд с нею рядом, что она гораздо крупнее и прекраснее их! Сколь обманчиво человеческое зрение! Почти столь же обманчиво, сколь и разум. Скажите, почему по ходу своего странствия вы не посетили ни Луну, ни Солнце?

Меня удивил этот вопрос. Действительно странно – я об этом даже и не подумала. Но, поразмыслив, вспомнила, что во время моих эфирных странствий все луны и солнца казались мне цветами, рассыпанными по лугу. Теперь я сожалела, что даже не попыталась узнать побольше про два этих прекрасных небесных тела, что освещают и согревают Землю.

Гелиобас вгляделся мне в лицо и продолжил:

– Не догадываетесь? Тогда я вам скажу. Ни на Солнце, ни на Луне смотреть не на что. Когда-то они были обитаемыми мирами, но жители Солнца давным-давно прожили свои жизни до конца и переправились в Центральную Сферу. Солнце ныне – огненный мир, который стремительно и неуклонно пожирает пламя; говоря точнее, ЕГО ПОСТЕПЕННО ВБИРАЕТ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ КРУГ, ИЗ КОТОРОГО ОНО КОГДА-ТО ЯВИЛОСЬ, – А ПОТОМ ЕГО СНОВА ВЫБРОСИТ ОБРАТНО, В НОВОЙ, БОЛЕЕ СОВЕРШЕННОЙ ФОРМЕ. Так происходит со всеми мирами, солнцами и системами, во веки веков. Но могут минуть еще сотни тысяч кратких выдохов, которые зовутся годами, прежде чем Солнце исчезнет; тем не менее процесс его уничтожения, а точнее поглощения, идет прямо сейчас, а мы греемся тут на нашей маленькой холодной звезде и радуемся свечению опустевшего, объятого пламенем мира!

Я слушала с интересом и душевным трепетом.

– А Луна? – задала я назревший вопрос.

– Луны не существует. То, что мы видим, – это отражение или электрография былой Луны. Образ этого некогда живого мира запечатлелся на небе силой атмосферного электричества – так Рафаэль рисовал свои картоны, чтобы их могли увидеть наши с вами современники.

– Но как же так? – воскликнула я изумленно. – Луна ведь влияет на приливы и отливы! И как быть с затмениями?

– Безусловно, влияет, но не Луна, а электрический фотоснимок некогда живого, а ныне поглощенного мира. А в море очень много электричества. И как Солнце поглощает цвета, так и морское электричество притягивается или отталкивается электрическим образом Луны в Небесах. Дело в том, что как картина бывает полноцветной, так и точный набросок исчезнувшей сферы, нарисованный карандашом из чистого света, наполнен огромным количеством электричества; если продолжить то же сравнение, то как про картину можно сказать, что она состоит из светлых и темных оттенков, так и портрет Луны содержит множество электрических сил, и они, вступая в контакт с электричеством в земной атмосфере, так или иначе воздействуют на нас и на природу. Что же до затмений, если медленно протянуть круглый экран между вами и ярким пламенем, вы в какой-то момент будете видеть только сполохи на краях этого пламени. Так же и электрография Луны через определенные интервалы оказывается между Землей и огненным миром Солнца.

– Но ведь в телескоп Луна видна в виде плотного шара, на ней можно различить горы и долины; кроме того, она вращается вокруг Земли – как вы объясните эти факты?

– Телескоп – всего лишь помощник человеческого глаза, – ответил Гелиобас, – а как я вам уже говорил, наше зрение очень легко обмануть, даже если содействовать ему средствами механики. Телескоп, как и стереоскоп, всего лишь позволяет четче увидеть изображение Луны, но это не значит, что лунный мир существует на самом деле. Ее подобие, образованное электричеством, может продержаться еще тысячелетия, и все это время оно будет вращаться вокруг нас, потому что во Вселенной все движется по кругу. Помимо этого, поскольку изображение Луны состоит из чистого электричества, оно притягивается к Земле и вынуждено следовать за ней в силу воздействия на него силы земного электричества. А значит, пока изображение это не распадется, оно будет следовать за Землей подобно призраку умершей радости. Теперь вы понимаете, почему мы никогда не видим того, что считаем ОБРАТНОЙ СТОРОНОЙ Луны. У нее попросту нет иной обратной стороны кроме космоса. Космос – холст, Луна – набросок. Вспомните, какой в нас пробуждается интерес, если нам удается обнаружить редкостную старинную картину, на которой изображена совершенная красавица! У картины нет названия, а возможно, и даты – но нам улыбается прелестное лицо, губки напрашиваются на поцелуй, в глазах сияет любовь! И мы восхищаемся ею с трепетом и почтением, называем ее «Портрет дамы» и вешаем на почетное место в своей картинной галерее. С каким же трепетом и почтением надлежит нам смотреть на «Портрет дивной утраченной сферы», который вращается у нас над головами, там, в пребывающей в вечном движении коллекции чудес, где спешащая мимо толпа зрителей – это живые и умирающие миры!

Я следила за его мыслью с пристальным вниманием, но тут вставила:

– Умирающие, Гелиобас? Но смерти не существует!

– Верно! – ответил он медленно, поколебавшись. – Но существует то, что мы называем смертью, переход – и он всегда означает расставание!

– Но ненадолго! – воскликнула я, вложив в эти слова всю радость и пыл души-неофитки. – Как Электрический Круг втягивает в себя миры, а потом выбрасывает обратно в новой, более прекрасной форме, так втягивает он и нас, и мы обретаем совершенную красоту, обретаем силу и незамутненность видения, дабы взглянуть Создателю в лицо. Тело бренно – но какое нам до него дело? – оно есть лишь темница и место обретения опыта; сбросив его груз, можно только возрадоваться!

Гелиобас сдержанно улыбнулся.

– Вы хорошо усвоили урок вышних сфер, – заметил он. – Вы говорите с уверенностью и восторгом, какие присущи удовлетворенному духу. Но рассуждая о СМЕРТИ, я имею в виду расставание двух любящих душ, и хотя разлука их, скорее всего, будет краткой, все же это разлука. Например, представьте себе... – он запнулся. – Представьте, что Зара умерла...

– Что ж, вы с ней скоро встретитесь вновь, – ответила я. – Может, вы и переживете ее на много лет, но вы же будете знать, что в небесных пределах эти годы будто минуты...

– Минуты, определяющие нашу судьбу, – решительно прервал меня Гелиобас. – И нельзя забывать: допустим, Зара покинет меня прямо сейчас – откуда мне знать, что мне хватит сил прожить остаток жизни в надлежащей чистоте, чтобы удостоиться новой с ней встречи? А если нет, значит, смерть Зары будет для меня означать вечную и почти необратимую разлуку – хотя, впрочем, я, возможно, начну все заново в ином обличье и все же достигну своей цели.

Меня удивили задумчивость и серьезность его тона, я думала, что он давно свободен от нелепого страха перед смертью.

– Вы просто грустите, Гелиобас, – сказала я. – Во-первых, Зара пока не собирается вас покидать; во-вторых, если это и случится, вы, безусловно, приложите все усилия к тому, чтобы и дальше следовать своему призванию, дабы и тень упрямства или заблуждения не преградила вам путь. Более того, вся суть вашей веры – в могуществе Силы Воли. Мы способны на любое волевое усилие, особенно если речь идет о духовном совершенствовании.

Гелиобас взял мою руку и приязненно ее пожал.

– Вы совсем недавно вернулись из вышних сфер, и мне светло и отрадно от ваших ободряющих слов. Не подумайте, пожалуйста, что я способен долго предаваться слабости и унынию. Но хотя я и достиг немалых успехов в изучении электричества, я всего лишь человек и время от времени сомневаюсь, как и всякий смертный. Однако разговор наш слишком затянулся. Поверьте, вам нужно попытаться заснуть, хотя – в этом я уверен – сна у вас ни в одном глазу. Выпейте-ка успокоительное питье – оно приведет ваши физические нервы в рабочий порядок.

Он налил из пузырька в бокал какую-то жидкость и протянул мне. Я тут же выпила, послушно, с улыбкой.

– Спокойной ночи, о Повелитель! – произнесла я. – И не сомневайтесь в успехе вашего продвижения вверх. Ибо даже если и существует крошечная вероятность того, что вы впадете в непоправимое заблуждение, все души, которым вы сделали добро, станут трудиться и молиться, чтобы вам даровали спасение; я точно знаю, что такие молитвы достигают Небес – главное, чтобы были они несвоекорыстны. И я – пусть я и ничтожнейшая из ваших учеников – готова, из глубокой и сердечной признательности, молиться за вас неустанно, и в этом мире, и в следующем.

Он склонил голову.

– Благодарю вас! – ответил он безыскусно. – Молитва куда действеннее, чем принято считать в этом мире. Я знаю, что это так. Благословит вас Господь, дитя мое. Спокойной ночи!

Он открыл мне дверь кабинета. Когда я переступала порог, он легко опустил ладонь мне на голову в безмолвном благословении, а потом притворил дверь, и я оказалась одна в просторной галерее. Ярко горела подвесная лампа, фонтан мелодично бормотал себе что-то под нос, будто разучивая к утру новую песню. Легко и стремительно зашагала я по мозаичному полу, поднялась по лестнице – мне хотелось повидать Зару и поведать ей о своем счастье, о том, какое блаженство мне принес мой необычайный опыт. Вот и дверь ее спальни – она оказалась приоткрытой. Я толкнула ее, заглянула внутрь. В одном углу стояла небольшая, но изысканно изваянная статуя Эроса. Воздетый факел светился – там находился фонарик из розового стекла – и заливал неярким светом всю комнату, но в особенности кровать, накрытую богато расшитым восточным покрывалом – на ней крепко спала Зара. Как она была прекрасна! Почти сравнима по красоте с лучезарными духами, которых я повстречала в своих странствиях! Густые темные волосы разметались по белым подушкам, длинные шелковистые ресницы мягко затеняли румяные щеки, а губы, нежно-алые, подобные яблоневому цвету ранней весной, слегка разомкнулись и между ними сверкали мелкие белые зубы; ночная сорочка слегка распахнулась, частично обнажив шею и изящную округлость груди, на ней сверкал электрический камень, который Зара никогда не снимала, – он поднимался и опускался в ритме размеренного тихого дыхания. Одна дивная рука лежала поверх покрывала, и в свете, излучаемом Эросом, на ней поблескивало кольцо – центральный бриллиант на нем вспыхивал, подобно блуждающей звезде.

Долго я смотрела на этот идеал «спящей красавицы», а потом решила подойти поближе – вдруг удастся поцеловать ее, не разбудив. Сделала несколько шагов – но тут меня остановили. Примерно в метре от кровати что-то преградило мне дорогу! Я и шага не могла сделать вперед, пробивалась, напирала, вотще! Могла только шагнуть назад – и все. Между мною и Зарой будто возник незримый барьер, прочный, совершенно непреодолимый. Но я ничего не видела, кроме комнаты в полумраке, Эроса с его вечной улыбкой и прелестной фигуры моей спящей подруги. Еще два шага – и я могла бы до нее дотронуться, но что-то мешало мне сделать эти два шага, причем с такой силой, будто между нами катился могучий океанский вал. Я не стала долго стоять и обдумывать – мне стало ясно, что это как-то связано с ее духовной жизнью, а потому не встревожилась и не испугалась. Просто послала милочке моей воздушный поцелуй – она лежала совсем рядом, но нечто незримое ревностно охраняло ее сон – и вышла, тихо и благоговейно. Оказавшись у себя в комнате, я поначалу решила, что посижу и почитаю свитки, которые мне дал Гелиобас, но потом решила все-таки положить ценнейшие рукописи под замок и лечь спать. Так я и поступила, но, готовясь ко сну, не забыла преклонить колени и вознести, с глубокой любовью и верой молитву Верховному Существу которое удостоилась лицезреть кратко, но достопамятно. Встав на колени и погрузившись в счастливые мысли, я вдруг услышала тишайшее эхо, которое прозвучало в тишине моей комнаты – звуки далекой музыки, сквозь которые до меня долетели слова: «Заповедь новую даю вам: да любите друг друга; как Я возлюбил вас, и вы да любите друг друга».

Глава XIII. Досужие разговоры

Утром Зара сама пришла меня разбудить, свежая и румяная, точно летнее утро. Нежно обняв меня, она произнесла:

– Я час с лишним беседовала с Казимиром. Он мне все рассказал. Какие чудеса были тебе явлены! Счастлива ли ты, душа моя? Чувствуешь ли силу и блаженство?

– Воистину! – ответила я. – Но как же горько, Зара, что никто в этом мире не знает того, что знаем мы!

– Не у всех есть тяга к знаниям, – ответила Зара. – Даже в том видении о саде, которое тебе предстало, лишь немногие стремились познать тебя; для этих немногих ты бы сделала все что угодно, а на остальных лишь тщетно потратила бы силы.

– Возможно, и не совсем тщетно, – произнесла я.

– Возможно, – согласилась Зара. – Так и обстоят дела в современном мире. Пока есть жизнь, есть надежда. Кстати, о современном мире: позволь напомнить тебе, что ты вернулась в него и, соответственно, должна принять на себя бремя докучных житейских забот. Таковых имеется две: во-первых, тебе только что принесли письмо, а во-вторых, завтрак через двадцать минут!

Я вгляделась в ее улыбающееся лицо. Оно было воплощением пышущего физического здоровья и красоты, и Зара вчерашняя, отделенная от меня незримым нерукотворным барьером, сейчас казалась мне сновидением. Но вслух я этого произносить не стала – лишь улыбнулась, поняв, что она нынче в лучезарном настроении.

– Ровно через двадцать минут буду внизу, – ответила я. – И уверяю тебя, Зара, что я прекрасно помню, какие обязательства накладывает на меня земное существование. К примеру, я очень проголодалась и с удовольствием позавтракаю, особенно если ты сваришь кофе.

Среди многочисленных достоинств Зары было умение варить божественный кофе; она со смехом пообещала постараться и выпорхнула из комнаты, напевая отрывок из неаполитанской сторнелло ^[51]:

Письмо, которое Зара мне принесла, оказалось от миссис Эверард – с оповещением, что прямо сегодня, в воскресенье, она прибывает в Париж.

За завтраком я обсудила это письмо с Гелиобасом и Зарой и решила наведаться в «Гранд-Отель» тем же утром.

– Вот бы ты ко мне присоединилась, Зара, – произнесла я с надеждой.

Она, к моему удивлению, ответила:

– Разумеется, если ты этого хочешь. Но сначала сходим на мессу в Нотр-Дам. После этого у нас будет предостаточно времени для визитов.

Я с готовностью согласилась, а Гелиобас добавил, бодро и приветливо:

– Может, пригласите своих друзей отужинать у нас завтра? Знакомство с Зарой снимает все формальные препятствия, а вы прожили здесь достаточно, чтобы сознавать, что мы будем рады любым вашим друзьям. Мы приятнейшим образом проведем время, особенно если вы пригласите еще и мистера и миссис Чаллонер с дочерьми. Я же позову Ивана.

Когда он произнес имя князя, я взглянула на Зару, но не заметила на ее лице ни досады, ни безразличия.

– Вы очень гостеприимны, – обратилась я к Гелиобасу, – но вы совершенно не обязаны открывать двери всем моим друзьям – вот разве что вам очень хочется доставить мне удовольствие.

– Конечно же хочется! – ответил он добродушно, а Зара подняла взгляд и улыбнулась.

– Тогда я их приглашу, – порешила я. – Но что мне им сказать про мое исцеление? Сама-то я знаю, что оно из разряда чудес.

– Скажите, что вылечились электричеством, – ответил Гелиобас. – В наши дни это не должно вызывать удивление. Умолчите лишь о том, что на вас воздействовали силой ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО электричества, ибо вам никто не поверит, а попытки убедить маловерных – пустая трата времени.

Через час после этого разговора мы с Зарой уже входили в собор Нотр-Дам. Чувства мои во время мессы сильно отличались от тех, которые я испытывала прежде при аналогичных обстоятельствах. Раньше меня постоянно отвлекали досадные сомнения и неразрешимые противоречия, теперь я во всем видела смысл – возвышенный, торжественный, благодатный. Курили ладан, и я вспоминала о световых лучах, по которым передаются молитвы, как звук передается по телефону. Когда в благовонном воздухе полились звуки большого органа, я вспомнила вечно юных грациозных Духов Музыки, один из которых, Эон, посулил мне дружбу. Дабы проверить, на что способна сила моего электричества, я прошептала его имя и подняла взгляд. И тут же увидела в широком косом луче солнечного света, падавшем прямо на алтарь, ангельское лицо, которое запомнила так отчетливо! Нежные руки сжимали нечто вроде воздушной арфы! Увидела я его лишь мельком – лишь на краткий миг между вдохом и выдохом улыбка его мелькнула меж снопов солнечного света, а потом исчезла. Но я поняла: меня не забыли, и ублаготворенная душа излилась в молчаливой молитве, которую я присоединила к «Sanctus! Sanctus!» ^[53], победно разносившемуся по всем нефам Нотр-Дама. Зара всю мессу беззвучно молилась, зато потом, когда мы вышли из собора, я заметила, что она необычайно весела и восторженна. Мы оживленно беседовали про мирские достижения и достоинства людей, с которыми нам предстояло встретиться; от недолгой прогулки по морозцу глаза Зары разгорелись, щеки разрумянились, так что когда мы вошли в «Гранд-Отель», выглядела она, как по мне, даже очаровательнее обычного.

Миссис Эверард не заставила нас долго ждать в частном кабинете, куда нас проводили. Она впорхнула туда, облаченная в изумительное «артистическое» платье, состоявшее из хитроумного сочетания терракотовых и голубых лоскутов, и первым делом обняла меня с показным пылом. После чего внимательно осмотрела, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

– Должна сказать, мне очень нравится ваше состояние! – произнесла она. – Даже поверить трудно. Вы стали цветущей и розовой как персик. И это то самое существо, которое рыдало и вздрагивало, страдало от одышки, сердцебиений и головной боли! Ваш врач – настоящий волшебник. Я, пожалуй, и сама с ним проконсультируюсь – рядом с вами я выгляжу довольно бледно.

Это было правдой. Я сама заметила, что вид у нее утомленный, осунувшийся, но вслух этого не сказала. Я давно ее знала и прекрасно сознавала, что при всей своей обаятельности и элегантности она тратит слишком много сил на пустяки и это сказывается на ее здоровье.

Я с теплотой откликнулась на ее приветствие, а потом произнесла:

– Эми, позвольте представить вам сестру моего врача. Мадам Зара Казимир – миссис Эверард.

Зара, которая прежде из деликатности отступила чуть в сторону, чтобы не мешать нашему воссоединению, подошла ближе и, с обычной своей светлой улыбкой и изумительной грацией протянула затянутую в перчатку ладонь.

– Бесконечно рада с вами познакомиться! – промолвила она мягко и проникновенно – голос звучал как музыка. – ВАША подруга, – она указала на меня, ненавязчиво, но ласково, – стала и моей подругой. Но вряд ли нам стоит ревновать друг к другу, верно?

Миссис Эверард попыталась ответить уместным образом, но ее так ошеломила красота Зары, что она почти лишилась привычного самообладания. Впрочем, Зара обладала безупречным тактом и одновременно способностью чувствовать себя естественно где угодно, и вскоре мы уже беседовали все втроем, оживленно и непосредственно. Когда появился полковник – а это случилось очень скоро – у него тоже, как говорится, «земля ушла из-под ног» от Зариной красоты, и такое же впечатление она произвела и на Чаллонеров, которые вскоре присоединились к нам все до единого. Миссис Чаллонер не могла отвести глаз от дивного личика моей душеньки, и я так и сияла от гордости и радости, видя, какое она вызывает восхищение. Одна лишь мисс Эффи Чаллонер, которую молодые мужчины определенного сорта считали «этакой красоточкой, прямо огонь!» попыталась противопоставить свои физические чары чарам Зары, с обычным духом женского соперничества; впрочем, долго выдерживать характер не смогла даже она. Ее сломило обаяние Зары, и она, как и все остальные, стала добровольной пленницей завораживающего обаяния, отточенного ума и облагораживающего влияния взвешенного темперамента и характера любимой моей красавицы.

После приятной, но довольно поверхностной беседы Зара от лица брата и своего собственного пригласила полковника и миссис Эверард, а также семейство Чаллонер, отужинать на следующий день в особняке «Марс» – приглашение было с готовностью принято. Я сразу подметила, что всем не терпится узнать побольше про саму Зару и про ее окружение – и я не могла пенять на них за любопытство. Миссис Эверард попросила, чтобы я провела с ней вторую половину дня, но меня охватило неодолимое ощущение, что разлука с Гелиобасом и Зарой уже близка, мне придется покинуть их дом со всеми его чудесами и прелестями, чтобы вернуться к работе – так что я решила осушить чашу нынешних услад до последней капли. Именно поэтому я отказала Эми в ее просьбе, сославшись на то, что все еще должна следовать указаниям врача и не могу без его разрешения провести целый день в ее обществе – из боязни перевозбудиться. Зара меня поддержала и добавила, обращаясь к миссис Эверард:

– Я тоже полагаю, что ей следовало бы провести у нас еще день-другой в полном покое; после этого процесс излечения станет необратимым, и она обретет свободу.

– Ну, – заметила миссис Чаллонер, – по виду ее и не скажешь, что она нездорова. Лично я никогда не видела двух таких счастливых и цветущих девушек, как вы. Какое тайное средство дарит вам такую бодрость?

– Тут нет никаких тайн, – рассмеялась Зара. – Мы просто ведем здоровый образ жизни.

Полковник Эверард, который успел осмотреть меня с головы до ног и задать несколько вопросов, повернулся к Заре и спросил:

– Вы, мадам Казимир, действительно хотите сказать, что ваш брат излечил ее с помощью электричества?

– И ничего иного! – подтвердила Зара.

– Должен сказать, никогда не видел столь чудесного преображения. В Каннах она была бледна, худа как щепка, с ввалившимися глазами; а теперь... ну, она, полагаю, и сама знает, как выглядит – но если она еще и чувствует себя такой же бодренькой, я не могу не восхититься!

Я рассмеялась.

– Я действительно чувствую себя необычайно бодренькой, полковник, – ответила я. – И жизнь для меня как свет летнего солнца.

– Браво! – воскликнул мистер Чаллонер. Был он крайне положительным и довольно недалеким уроженцем Кентукки, в разговор вступал редко, а если вступал, то явно через силу. – Я вот лично если кого и не могу терпеть, так этих вздорных типов, которым все в жизни не по душе. Ну так их никто и не просил приходить в этот мир – и никто не посетует, если они из него уйдут. Но пока живешь, оно как-то невежливо жаловаться на Господа, который тебя сюда послал. Я вот, по мере сил, никогда так не поступаю.

Все рассмеялись, у миссис Чаллонер блеснули глаза.

– А что было в Англии, друг мой? – осведомилась она, бросив на супруга лукавый взгляд. – Ты и в Англии никогда не жаловался?

Мистер Чаллонер тут же надулся – лицо побагровело, он грозно стиснул большой кулак.

– Ну знаете! – воскликнул он с необычайным для него пылом. – В Англии даже самая жизнерадостная блоха, которая выше всех подпрыгнула в воздух, сразу после этого начнет кукситься! Скажу я вам, мадам, – он обращался к Заре, потому что в ответ на его последнюю ремарку зазвенели золотые колокольчики ее смеха, – скажу я вам, что в Лондоне я иду по улице и чувствую себя каким-то разбойником. Все смотрят на меня так, будто в следующий миг вселенная возьмет и развалится, а им придется с нуля строить новую, и даже Господь им в этом не поможет!

– Совершенно с вами согласен, – вступил в разговор полковник Эверард. – Слишком они смурные, эти англичане. Вечно по уши в своих заботах, совсем забыли, что такое удовольствие. Смеха боятся как огня и десять раз подумают, прежде чем улыбнуться.

– Должна признаться, – добавила его жена, – что лично меня застудить не так-то просто. Но в Англии «дом» – просто ледник какой-то, я там промерзаю до костей!

– Ну надо же! – рассмеялась Зара. – Не слишком-то вы добры к стране Шекспира! Там, похоже, очень грустно!

– Полагаю, так оно было не всегда, – продолжил полковник Эверард. – В некоторых легендах эта страна называется Веселой Англией. Видимо, когда-то она действительно была веселой, до того, как в ней воцарились лавочники. Но теперь хочешь радоваться жизни – держись от нее подальше. По крайней мере, таково мое мнение. А вы не бывали в Англии, мадам Казимир? По-английски вы говорите великолепно!

– У меня благодаря брату есть некоторые способности к языкам, – ответила Зара. – Но Ла-Манш я не пересекала ни разу.

Обе мисс Чаллонер изобразили вежливое удивление; на выразительном лице их отца отразилось мрачное удовлетворение.

– И, полагаю, не стану проводить этот опыт, мистер Чаллонер, – бодро продолжила Зара. – Жизнь коротка, и лучше я буду ею наслаждаться.

– А скажите, – прервала ее миссис Чаллонер и повернулась ко мне, – поскольку у вас теперь такое отличное самочувствие, могу ли я попросить вас немного поимпровизировать?

Я посмотрела на рояль, стоявший в углу кабинета, поколебалась. Но после едва заметного кивка Зары встала, сняла перчатки и села за инструмент. Пальцы пробежали по клавишам, я взяла несколько аккордов и тут же послала краткую просьбу своему воздушному другу Эону. Стоило мне это сделать, и в мозг мне, а из него в пальцы хлынул целый каскад звуков, я принялась играть, сама плохо сознавая что, мне было важно лишь воплотить в жизнь звуки, которые мягко падали на почву моего внутреннего слуха, подобно каплям летнего дождя. Понимала я лишь одно: что пробираюсь по лабиринту минорного лада, что звучит нежная и прихотливая мелодия, напоминающая слова Генриха Гейне: «Слыхали, госпожа, вы пенье соловья? Прекрасный нежный глас – из ноток паутина – в нее душа попала, задохнулась» ^[54]. Прошло несколько минут – и внутренний голос, что вел со мной эту сладостную беседу, умолк, а пальцы мои одновременно добрались до финального аккорда. Я подняла взгляд, будто очнувшись ото сна. Мои благожелательные слушатели замерли, а когда музыка смолкла, раздался дружный гул восхищения; у Зары в глазах блеснули слезы – она разделяла мои чувства.

– Как у вас это получается? – простодушно поинтересовалась миссис Чаллонер. – Кажется, невозможно сочинить такое, сидя за роялем и ничего заранее не обдумывая!

– Это не я сочинила, – начала было я. – Оно явилось ко мне из...

Но меня прервал взгляд Зары – она мягко предупреждала, что не след говорить вслух о моей тайной духовной связи с незримыми источниками гармонии. Поэтому я ограничилась лишь улыбкой. При этом меня переполняла бескрайняя радость, ибо я знала: как бы хорошо я ни играла прежде, это ничто в сравнении с легкостью и выразительностью, которые я теперь обрела, – я будто открыла целый склад с нотами и вольна выбирать любое из хранящихся там сокровищ.

– Ну это, видимо, называется вдохновением, – произнес мистер Чаллонер, тепло пожимая мне руку. – Не знаю, откуда оно берется, но это большая радость и для вас, и для других.

– Воистину, – от души согласилась я. – Немногим музыка приносит ту же радость, что и мне.

Вид у миссис Эверард был задумчивый.

– Я никогда не научусь так играть, сколько бы ни упражнялась, – произнесла она. – А ведь у меня же было два-три первоклассных учителя. Один из них немец, и стоило мне взять фальшивую ноту, он вцеплялся себе в волосы, подобно дешевому трагику. Полагаю, вся его репутация и строилась на этой манере, потому что сам он частенько брал фальшивые ноты, совершенно того не замечая. Но поскольку он впадал в неистовство от чужих ошибок, все его расхваливали, а он утверждал, что у него такой тонкий слух, что ему сам Бог велел стать великим музыкантом. Он меня довел чуть не до исступления за «Хорошо темперированным клавиром» Баха – и все впустую, потому что я не помню оттуда ни одной нотки, а и помнила, не стала бы играть. Как по мне, Бах жуткий старый зануда, хотя я и понимаю, что говорить такое кощунство. Даже Бетховен бывает прозаичен, только никому не хватает храбрости это признать. Большинство скорее уснет под классическую музыку, чем сознается, что она им не по душе.

– Шуберт превзошел бы Бетховена, если бы не умер так рано, – произнесла Зара. – Но боюсь, немногие со мной согласятся. К сожалению, мое мнение почти всегда отличается от всех прочих.

– Я бы сказал, К СЧАСТЬЮ, мадам, – произнес, учтиво поклонившись, полковник, – потому что именно в силу этого вы совершенно неповторимы и совершенно очаровательны.

Зара приняла комплимент с обычной своей милой невозмутимостью, после чего мы встали и попрощались. На выходе Эми Эверард потянула меня в сторонку и засунула в карман моей накидки какую-то газету.

– Почитайте наедине, – шепнула она, – и вы узнаете, как Рафаэлло Челлини распорядился сделанным с вас наброском.

Мы сердечно распрощались с приятнейшими американцами, Зара напомнила им о завтрашнем ужине, время назначили на половину восьмого.

По возвращении в особняк «Марс» мы обнаружили Гелиобаса в гостиной, за оживленной беседой с католическим падре – осанистым мужчиной с почтенными и благородными чертами лица. Зара обратилась к нему «отец Поль», благоговейно склонилась принять благословение – оно было дано с едва ли не отцовской нежностью. Судя по непринужденности манер, падре был старым другом семьи.

Когда нас представили, он поприветствовал меня с ласковой учтивостью и благословил тоже – непритязательно и безыскусно. Мы все вместе сели за легкий ленч, после чего Гелиобас и отец Поль удалились вместе. Зара смотрела им вслед, и в ее больших глазах светилось задумчивое благоговение; потом она сказала мне, что должна кое-что закончить в мастерской – позволю ли я ей удалиться примерно на час? Я с готовностью согласилась – мне и самой хотелось провести немного времени в уединении, за чтением рукописей Гелиобаса.

«Ибо если я в них чего-то не пойму, он мне объяснит, – думала я, – так что нужно, пока не поздно, пользоваться такой возможностью».

Мы с Зарой вместе поднялись по лестнице, а за нами шел Лео – дело необычное, потому что преданный пес, как правило, находился рядом с хозяином. Мне показалось, что он о чем-то грустит: он не отходил от Зары и когда поднимал на нее большие карие глаза, в них читалась глубокая печаль. Хвост его уныло висел, и Лео явно утратил обычную живость.

– Как бы Лео не прихворнул, – заметила я, поглаживая шелковистую шерсть – на мою ласку пес ответил глубоким вздохом и тоскливым взглядом, едва ли не полным слез.

Зара тоже посмотрела на своего любимца.

– Бедный Лео! – пробормотала она ласково. – Наверное, ему одиноко. Хочешь сегодня побыть с хозяйкой, дружок? Давай. Идем со мной – ну же, Лео, приободрись!

Кивнув мне, она прошла в мастерскую, пес за ней. Я отправилась к себе и тут вспомнила про газету, которую миссис Эверард засунула мне в карман. Газета вышла в Риме, в ней был отмечен один пассаж:

«Портрет импровизаторши, нарисованный нашим соотечественником синьором Рафаэлло Челлини, был приобретен князем Н. за сорок тысяч франков. Князь великодушно выставил его на следующие несколько дней на всеобщее обозрение – те, кто еще не успел, смогут увидеть одну из лучших картин нашей эпохи. И знатоки, и любители восхищаются цветовой гаммой картины, а фигура девушки в облегающем белом одеянии, украшенном ландышами, написана настолько реалистично, что возникает мысль: сейчас она шагнет с полотна и присоединится к зрителям. Никто более не сомневается в том, что синьор Челлини – один из величайших талантов современности».

У меня не было никакой уверенности в том, что именно я послужила моделью для этого выдающегося произведения искусства – вот разве что белое платье с ландышами, которое я действительно носила в Каннах, могло служить тому подтверждением. И все же картина вызвала у меня живейшее любопытство – тем более что я понимала: вряд ли мне когда-то удастся ее увидеть. Я определенно не поеду в Рим специально ради этой цели, а через несколько дней картина перейдет во владение князя Н. – с которым я наверняка никогда не познакомлюсь. Я отложила газету, и мысли мои обратились совсем к иному предмету, а именно к записям на пергаментных свитках. В первом содержались наставления Гелиобаса мне лично: как сохранять здоровье, как пестовать в себе силу электричества. Они были крайне незамысловаты, но столь действенны в своей простоте, что я испытала сильнейшее удивление. Все строилось на внятных и совершенно здравых аргументах, доступных даже ребенку. Поскольку я дала слово не предавать их огласке, я не могу даже намеками раскрыть их сущность, но скажу сразу – не нарушая своего обещания, – что, если бы все люди знали и выполняли эти простые правила, врачи остались бы без работы, а на улицах не теснились бы лавки аптекарей. Разжиться болезнью стало бы очень сложно – а занедужив, каждый сам бы знал, как ему излечиться, и жизнь можно было бы легко и безболезненно продлить на сто с лишним лет, за вычетом, разумеется, несчастных случаев на море, железной и обычной дороге или насильственных действий. Должно будет минуть немало лет, прежде чем ВЕСЬ МИР возьмет себя в руки и начнет следовать простым наставлениям, которые мне изложил на письме мой благодетель Гелиобас – да и вряд ли мир вообще возьмет себя в руки: судя по нынешнему состоянию общества, это более чем сомнительно. Так что оставим этот предмет, тем более что обсуждать его мне запрещено.

Вторая рукопись называлась «Электрические основы христианства», и она показалась мне весьма занимательной и самобытной, в ней нашлось столько новых для меня теорий касательно религии, сумевшей цивилизовать значительную часть человечества, что я намерена привести ее здесь полностью. Пусть читатели не приходят к поспешному выводу, что в ней содержится объяснение или исповедание моей собственной веры: мое кредо касается меня и только меня. Я просто переписываю имеющиеся у меня рукописи, умозаключения весьма начитанного и широкообразованного человека, каковым, безусловно, ЯВЛЯЛСЯ и ЯВЛЯЕТСЯ Гелиобас; помимо прочего, в жилах у него течет кровь халдейских царей – честных и умных людей Востока, которые в свои времена были, безусловно, куда мудрее нас нынешних с нашим хваленым прогрессом. Совпадения, связанные с наукой об электричестве, наверняка покажутся многим любопытными, а кому-то даже и убедительными. Для меня же они, разумеется, служат лишь новыми доказательствами того, ЧТО МНЕ УЖЕ ВЕДОМО, поскольку я ВИДЕЛА ВЕЛИКИЙ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ КРУГ и убедилась в его всемогуществе (дарованном ему обретающимся там Центральным Разумом), в его способности ко всему – и чтобы послать крошечную искру инстинкта в сердце цветка, и чтобы постоянно излучать из себя и втягивать обратно миллионы миллионов солнечных систем. Круг этот расширяется постоянно, до бесконечности. Может ли быть иное, столь же несомненное доказательство величия и мудрости Создателя? А вот про то, как наш малый мир в своем световом ничтожестве все отдалялся, вращаясь, от Светозарного Кольца – и начало оно поглощать наше Солнце, и Луна наша исчезла, превратившись лишь в изображение, про то, как умалился он до крошечной точки на дивном свитке Вселенной, а обитатели его научились презирать все красоты небесные; про то, что Господь все еще расточает на него терпение свое, заботу и ласку, всецело ради тех немногочисленных душ, которые и ныне помнят Его и любят, и дает он им последнюю надежду, прежде чем мир наш будет втянут обратно в Центральный Круг, подобно искре, втянутой в столб пламени, – про все это рассказано словами Гелиобаса, которые я воспроизведу в следующей главе.

Глава XIV. Электрический символ веры

Вот как начинаются «Электрические основы христианства»:

«Извечно пребывает Господь или ВЕРХОВНЫЙ ДУХ СВЕТА, и пребудет извечно. Это провозглашено в Новом Завете: “Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине”.

Обличье Его – чистое Электрическое Сияние. Те, кто в этом сомневается, могут перечитать Писание, на котором зиждется их вера: там сказано, что все видения и явления Божества, которые там упомянуты, имели электрическую природу.

Как поэт создает стихи, а музыкант мелодии, так и Бог с помощью Мысли создал Великую Центральную Сферу, где сам пребывает, и населил ее чистыми творениями Своей животворящей мысли. А почему? Потому, что Он есть не только Свет чистый, но и чистая Любовь; мощь и сила Любви порождают необходимость Любить; необходимость любить указывает на существование объектов любви – отсюда и тайна творения. Неусыпный разум этой Божественной Любви породил Электрический Круг Вселенной, из которого произошли все миры.

Истина эта смутно снизошла на древних авторов Писания, от которых ведомо нам, что “Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет”.

Слова эти относятся ЕДИНСТВЕННО к сотворению или порождению НАШЕЙ ЗЕМЛИ, и в них раскрыто нам простое электрическое явление, состоящее в ПРОХОЖДЕНИИ ЛУЧЕЙ, ПОРОЖДАЮЩЕМ НАГРЕВ, от Центрального Круга к планете, только что от него отделившейся, после чего на планете этой стали плодиться и размножаться всевозможные чудеса – животные, плоды и минералы, все, что мы называем царством природы.

Вернемся к поэтам-пророкам, авторам Писания: “И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему”. Слово “НАШЕМУ” порождает неосознанное представление о том, что Бог никогда не был один. Это верное представление. Любовь не может существовать в хаосе, и по самой сущности Своего Существа Бог всегда пребывал в окружении светозарных бессмертных Духов, эманаций Его животворного гения – существ, в которых сосредоточились красота и непорочность. Соответственно, по Образу (только по ОБРАЗУ) этих Детей Света и по Своему тоже создал Он человека – то есть по Его воле на Земле появились и ВОЦАРИЛИСЬ существа, состоящие из компонентов Земли, животных, растительных и минеральных, и Он обеспечил их могущество, поместив в них собственное “ПОДОБИЕ” в форме ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ИСКРЫ или ЗАРОДЫША духовного бытия, которое соединилось неразрывно с движущей СИЛОЙ ВОЛИ.

Эта электрическая искра, подобно любому огоньку, может разгореться в пламя, а может улететь в воздух – НО УНИЧТОЖИТЬ ЕЕ НЕВОЗМОЖНО. Ее можно раздувать и лелеять, и тогда превратится она в живую Духовную Сущность совершенной красоты – бессмертное создание, наделенное мыслью, памятью, чувствами и разумом. Если же, напротив, искра эта пребывает в забвении и небрежении, а на сопутствующую ей Волю давит груз Земли и вынуждает ее заниматься только земными делами, тогда она вырывается из бренного бытия и ищет другие возможности преображения в ИНЫЕ СУЩНОСТИ на ИНЫХ ПЛАНЕТАХ, а оставленное ею тело, КОТОРОЕ ПОДДЕРЖИВАЕТ ЛИШЬ ФИЗИЧЕСКАЯ ПИЩА, ИЗВЛЕКАЕМАЯ ИЗ ЗЕМЛИ, ГДЕ ТЕЛО ЭТО ОБИТАЕТ, превращается в ком глины, ОДУШЕВЛЕННЫЙ ОДНОЙ ЛИШЬ ЖИВОТНОЙ ЖИЗНЬЮ, исполненный внутреннего невежества, мерзости и расслабленности. Именно из такой материи ПО СОБСТВЕННОЙ ВОЛЕ И ВЫБОРУ и состоит большинство людей, потому что они привыкли заглушать в себе голос совести и отказываются верить в существование духовного элемента как в них, так и вокруг них.

Резюмирую: Земля – одна из мельчайших планет; кроме того, в силу ее положения во Вселенной, прямое воздействие на нее Электрического Круга куда слабее, чем на другие миры, расположенные более удачно. Если бы у людей хватало здравомыслия принять этот факт, они лелеяли бы в себе зародыши электрического тяготения, чтобы наладить прямое взаимодействие – или систему притяжения – между этой планетой и постоянно расширяющимся Кольцом, дабы достигало их оттуда хоть какое-то духовное благо. Но годы идут, и надежды на это все меньше. Близится час, когда неумолимый Закон Поглощения положит конец существованию нашей Земли с той же легкостью, с какой мы задуваем свечное пламя. Да, Землю можно воспроизвести и снова вышвырнуть в космос, но тогда обретет она новую, более совершенную форму, и, безусловно, обитатели ее будут обладать большей божественностью.

До тех же пор – по ходу кратких вековых циклов, которые для Бесконечности – одно дыхание, но которые должны минуть до того момента, когда мир, каким мы его знаем, завершит свое существование, – Господь проявляет жалость к немногим, совсем немногим обитающим здесь, заключенным в бренную глину душам, которые тянутся к Нему вслепую, точно растения к свету, и потому существует могучая струя благожелательной электрической взаимосвязи с Ним, которая доступна всем желающим.

Здесь возникает вопрос: почему Господь нас жалеет? Потому что Верховный Образ Света отыскивает частицу Себя во всех любящих Его чистых душах, а СЕБЯ ПРЕЗРЕТЬ ОН НЕ МОЖЕТ. Кроме того, Он способен испытывать высочайшие из известных человеку чувств в куда более сильной и возвышенной степени, и наделен Он иными желаниями и ощущениями, недоступными человеческому разуму. Довольно того, что Его прельщает все то, что заключает в себе совершенная добродетель; то есть Ему свойственны сострадание, нежность, всепрощение, терпение – все чувства, что доставляют чистое и бескорыстное удовольствие.

А поскольку Он наделен всеми этими свойствами (ОТРИЦАТЬ НАЛИЧИЕ У НЕГО ДОБРОДЕТЕЛЕЙ, КОТОРЫЕ ПРИСУЩИ ЛУЧШИМ ИЗ ЛЮДЕЙ, есть кощунство и безрассудство), легко понять, что Он, Благой и Справедливый Владыка Центральной Сферы, ведая, как далеко была отброшена, подобно улетевшему прочь мячу, Земля от сияния Его Электрического Кольца, узрел, что те, кого создал Он по Своему подобию, в любой момент могут полностью разрушить это подобие, а с ним и память о Нем, углубившись непоправимо в свои земные заботы, за отсутствием у них должного стремления испытывать электрическое притяжение. Говоря коротко, наша Земля и Мир Господа подобны Америке и Европе до прокладки атлантического кабеля. Теперь благопожелания летят под волнами, невзирая на бури. Так и Господень Кабель был проложен между нами и Его Небесами и воплощен в Христе.

Долгие годы (нельзя только забывать, что наши годы – миг для Господа) человек помнил, что должен ПОКЛОНЯТЬСЯ. Одновременно устремлялся он к ПОКАЯНИЮ. С незапамятных времен случалось буйному дикарю ощутить потребность взглянуть ввысь, на Существо более достойное, чем он сам, и примириться с этим Существом, попросить прощения за свои ошибки и недостатки, но объяснить себе эти явления он не мог. Двойной инстинкт – поклоняться и каяться – лежит в основе всех вероисповеданий этого мира, его можно назвать первой мыслью Господа, что прошла по впоследствии проложенному кабелю – молниеносная мысль, которую Он даровал человеческой расе, чтобы подготовить ее к дальнейшему: так работу телеграфного провода проверяют на нескольких домах, прежде чем тянуть его через весь континент.

Все известные нам религии суть лишь разновидности христианства. Примечательно, что самые древние и ученые народы мира, например, армяне и халдеи, первыми уверовали в истинность пришествия Христа. Буддизм, у которого миллионы последователей, тоже есть разновидность учения Христа, только в нем отсутствует сверхъестественная составляющая. Будда умер отшельником в возрасте восьмидесяти лет, то же самое способен совершить сегодня любой другой мудрый аскет. Смерть и воскресение Христа были во всем иными. Новым Буддой может стать кто угодно, но кто угодно НЕ МОЖЕТ стать Христом. То, что, по сведениям, буддистов больше, чем христиан, еще не доказательство силы первой религии и бессилия второй. Число буддистов пополняется за счет тех многочисленных людей, которые предпочитают лестное подобие простому оригиналу, или тех, кто по натуре своей схож с овцами, что сгрудились на единственном лугу и не желают из-за лени и равнодушия искать пастбищ лучше и сочнее.

Итак, влияние Электрической Мысли привело к тому, что мир подсознательно взыскует ЧЕГО-ТО, но сам не знает чего. Древние верования, подобно подсолнухам, поворачивались к непостижимому Солнцу; поэты, пророки, ясновидцы твердили о грядущем утешении и славе, иудеи дожидаются своего пророка по сей день, не пожелав принять за Мессию Божественного Страстотерпца, которого они убили, хотя про Него и говорит их собственное Писание.

Христос был рожден Приснодевой: светозарный ангел был послан на Землю из Божественной Сферы, дабы обрести в Иудее облик Марии Вифлеемской. В этот сосуд непорочной чистоты Бог вложил Эманацию Своего сияния – не зародыш или искру, каковые даются нам в наших телах, чтобы мы их пестовали и раздували, а цельный бессмертный Дух, часть Самого Господа – мудрый, безгрешный и всесильный. Этот Дух, заключенный в сосуд из глины, явился в обличье беспомощного младенца, стал мужчиной и как мужчина учил, утешал, был убит и похоронен; но его непорочный Дух вновь вознесся и мирно вернулся на Небеса, осуществив Его миссию.

Дабы установить то, что мы называем электрической взаимосвязью между Господней Сферой и нашей Землей, нужно было, чтобы в мир наш пришел бессмертный и незапятнанный Дух в обличье Христа, чтобы он разделил с людьми их страдания, невзгоды, опасности и смерть. Зачем? Чтобы мы для начала научились полностью Ему доверять, а потом осознали Его духовную мощь и славу Его воскресения. Тут нужно отметить главное отличие Электрической теории христианства от других теорий. ХРИСТОС ПРИНЯЛ СМЕРТЬ НЕ ПОТОМУ, ЧТО БОГУ БЫЛА НУЖНА ЖЕРТВА. Сама идея жертвы – это неизжитое наследие языческого варварства: Бог, в силу своей безграничной любви, не потребовал бы принести в жертву даже крошечный цветок. Он слишком терпелив, дабы впадать в гнев, и то же варварское невежество содержится и в утверждении, что Его необходимо умилостивлять. А выдумка о том, что Он якобы потребовал, чтобы Его Самого или часть Его Самого принесли Ему же в жертву, родилась из абсурдных и запутанных представлений заблудшего человечества, в которых добро и зло так перемешались, что их уже и не различить. Смерть Христа была не жертвой, а способом доказать свою веру в Творца и причаститься Ему. Безгрешный Дух страдал, дабы показать нам, как нужно страдать; жил на земле, дабы показать, как нужно жить, молился, чтобы показать, как нужно молиться, умер, чтобы показать, как нужно умирать, восстал вновь, чтобы мы восприняли истину о существовании жизни после смерти, к которой Он пытался приготовить наши души. И, наконец, вознесясь обратно на Небо, Он установил столь необходимую электрическую связь между нами и Центральной Сферой.

Слова из Нового Завета служат подтверждением того, что Христос был Электрическим Духом во Плоти. На всем его поприще ему сопутствовали ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ ЯВЛЕНИЯ, и здесь приводится восемь соответствующих примеров; те, кто серьезно подойдет к делу, сможет самостоятельно обнаружить множество других.

1. Явление Звезды и Видение Ангелов в ночь Его рождения. Халдеи увидели Его “звезду на востоке” и пришли Ему поклониться. Халдеи всегда были народом учености, далеко продвинувшимся в исследовании электричества. Они тут же поняли, что эта звезда – не новая планета, а просто сполох пламени, по виду подобный звезде, который летит в пространстве. Они знали, в чем смысл этого явления. Заметьте также, что у них не было сомнения по поводу своих действий: они шли “поклониться Ему” и заранее взяли дары, чтобы предложить их светоносному Гостю, порождению чистого Света. Ангелы, явившиеся пастухам, представляли собой лишь радостный оркестр Поющих Детей Электрического Кольца, которые из чистого интереса и удовольствия подплыли поближе к Земле – их привлекло, в частности, сильное притяжение Светозарности, сокрытой в теле Вифлеемского Младенца.

2. Когда Иоанн Креститель окрестил Христа, “ОТВЕРЗЛИСЬ НЕБЕСА”.

3. Благотворное влияние Христа было столь велико, что, когда Он выбирал Себе учеников, Ему довольно было заговорить с ними, и, услышав Его голос, они, пусть даже и были заняты другими делами, “ОСТАВИЛИ ВСЕ И ПОСЛЕДОВАЛИ ЗА НИМ”.

4. Тело Христа было заряжено электричеством. Именно поэтому Он с легкостью исцелял страждущих взглядом или прикосновением. Женщина, прикоснувшаяся в толпе к Его одеждам, исцелилась от давней болезни; то, что Христос осознавал свою власть над электричеством, известно благодаря словам, которые Он в этот момент произнес: “КТО-ТО ПРИКОСНУЛСЯ КО МНЕ, ИБО Я ПОЧУВСТВОВАЛ, КАК СИЛА ИЗОШЛА ИЗ МЕНЯ” – а именно такое испытывает в наши дни проводник электричества, когда прикладывает к кому-то свою силу. Воскрешение дочери Иаира, сына вдовы Наинской, Лазаря произошло аналогичным способом.

5. Хождение по водам также основано на электричестве, И СЕГОДНЯ ЭТО ДОСТУПНО КАЖДОМУ, кто в достаточной мере развил свою внутреннюю силу. В море очень много электрических частиц, которые могут удержать на поверхности любого, кто достаточно заряжен: два тока объединяются и достигают необходимого равновесия. Петр смог пройти по водам, но немного, и утратил эту способность, как только волю его ослабил страх – дело в том, что страх рассеивает электричество, поскольку, будучи чисто ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ чувством, временно сводит на нет силу духа.

6. Смерть Христа сопровождалась электрическими явлениями – тьмой во время Распятия, разрывом завесы в храме, последующим землетрясением.

7. Воскресение стало самым знаменательным проявлением силы электричества. Как мы помним, у входа в опустевшую гробницу обнаружили ангела, и “вид его был как МОЛНИЯ”, то есть как вспышка электрического пламени. Нельзя также забывать о том, как воскресший Иисус обратился к Марии Магдалине: “не ПРИКАСАЙСЯ ко мне, ибо Я еще не восшел!” Почему Он не хотел, чтобы она к Нему прикасалась? Очень просто: сила Его в тот момент была силой сконцентрированного приливающего потока электричества, и Магдалина в тот же миг погибла бы от удара молнии. Воздействие заключенного в теле электричества описано и в греческих мифах об Аполлоне, сияние которого мгновенно лишало жизни смертного, дерзнувшего на него взглянуть.

8. Вознесение Духа Святого – а под этим понимается восходящий поток вдохновенного действенного Разума Творца – имеет чисто электрическую природу: “И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им РАЗДЕЛЯЮЩИЕ ЯЗЫКИ, КАК БЫ ОГНЕННЫЕ, и почили по одному на каждом из них”. Следует здесь отметить, что вызванное электричеством пламя раздвоено или «разделено».

Обратимся теперь к Символу Веры, в том виде, в каком его исповедует современная христианская церковь, и посмотрим, насколько гармонично он сочетается с представлениями о духовном электричестве. “Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца Неба и земли, всего ВИДИМОГО И НЕВИДИМОГО”. Это краткое и внятное описание Творца Сущего – Единого Центра Света, от которого только и исходит вся жизнь, любовь и мудрость.

“И во единого Господа, Иисуса Христа, Сына Божьего единородного, иже от Отца рожденного прежде всех век”. Это означает, что единственной абсолютной Эманацией Его СОБСТВЕННОГО сияния, которая облачалась в рубище столь низменное, как наша глина, был Иисус, который, как часть Бога, разумеется, существовал “ПРЕЖДЕ ВСЕХ ВЕКОВ”. Ибо, как гласит Символ Веры, был он “СВЕТ ОТ СВЕТА, Бога истинного от Бога истинного, рожденного”. Далее излагаются обстоятельства рождения, жизни, смерти и воскресения Христа, и, утверждая свою веру, мы доходим до слов: “Верую в Духа Святого, Господа, подающего жизнь, исходящего от Отца, поклонение и слава Которому воздается наравне вместе с Отцом и Сыном” и т. д. Это, как говорилось выше, означает, что мы верим: поскольку Христос вознесся на небо, тем самым была установлена электрическая связь между нами и Создателем, и постоянный благодатный поток божественной духовности обратился в сторону нашей Земли, и исходит он от Отца и Сына. Произнося Символ Веры, мы признаем, что духовность эта существовала еще до того, как Христос пришел и ЗАГОВОРИЛ С НАМИ ЧЕРЕЗ ПРОРОКОВ, но, как было сказано выше, она проявлялась редко, случаи были разделены томительными интервалами, теперь же Христос Сам говорит с нами через тех, кто ревностно придерживается Его учения.

Тут надлежит отметить, что лишь немногие понимают: через образ Приснодевы Он передал ОСОБОЕ ПОСЛАНИЕ ЖЕНЩИНАМ. Она была одним из светозарных Духов Центральной Сферы, заключенным по воле Господа в женское тело. После рождения Христа ее оставили на земле, дабы сопровождать его на всех этапах его испытания. Между Ним и ею существовало тайное взаимопонимание. Например, когда она обнаружила Его в храме, сидящим посреди учителей, она на миг поддалась земному порыву и начала Его выспрашивать, а его ответ: “Зачем было вам искать Меня? или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?” стал ей предостережением, которое она тут же восприняла. На свадьбе в Кане Галилейской, где Христос обратил воду в вино, Он обратился к матери: “Что Мне и Тебе, Жено?” имея в виду: “Что мне до тебя, пребывающей в женском облике?” – чем еще раз напомнил ей о ее вышнем происхождении, после чего она сразу же обратилась к стоявшим рядом служителям: “Что скажет Он вам, то сделайте”. Но почему, спросите вы, если была Мария заточенным в бренном теле бессмертным Духом, безгрешным и животворным, вынудили ее претерпеть все слабости, горести и тревоги обычной женщины и матери? ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СТАЛА ОНА ПРИМЕРОМ ЖЕНЩИНАМ, которые суть матери рода человеческого и которые, неся бремя тяжких обязанностей, нуждаются в чутком вожатом. Жизнь Марии – это урок женщинам о том, какие им необходимы добродетели: послушание, непорочность, кротость, покорность, долготерпение, скромность, самоотверженность и выносливость. Она любила отходить на второй план, она добровольно отдала себя в подчинение Иосифу, жившему простой и смиренной жизнью, пожилому, обремененному заботами о детях от предыдущего брака – он женился на ней благодаря ВЛИЯНИЮ ТОГО, КТО ПОВЕЛЕЛ ЕМУ стать ее защитником перед лицом мира. Из этих фактов, при всей их простоте, можно вывести формулу счастья для всех женщин – вывести формулу и преподать урок, который, будучи затвержен наизусть, вернет их и тех, кого они любят, из бурного моря невзгод к покою и безопасности.

ИБО ВСЕ ТЕ, КТО ВЕДАЕТ О СУЩЕСТВОВАНИИ ЦЕНТРАЛЬНОЙ СФЕРЫ И ОКРУЖАЮЩЕГО ЕЕ ЭЛЕКТРИЧЕСКОГО КОЛЬЦА, ТЕ, КТО В СОСТОЯНИИ ОСОЗНАТЬ, КАКУЮ ГИГАНТСКУЮ И ОДНОВРЕМЕННО ЮВЕЛИРНУЮ РАБОТУ ПРОДЕЛЫВАЮТ ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ ВОЛНЫ ВНУТРИ И ВОКРУГ НАС, не могут более сомневаться в истинности всего, связанного с христианством, ибо все вышеупомянутые факты, БУДУЧИ РАССМОТРЕНЫ С ПОЗИЦИИ ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ, полностью соответствуют представлениям о любви и сочувствии Творца даже мельчайшей частице Его творения.

Но если христианство есть божественная истина, то почему же не все люди христиане? С тем же успехом можно спросить: если музыка и поэзия благотворны, почему не все люди поэты и музыканты? Искусство тянется к искусству, так и Бог тянется к Божественному – то есть Он ищет частицы Своей сущности среди творений Его. Христос говорил: “Много званых, но мало избранных”, из чего понятно, что очень немногие души способны достичь чистоты, необходимой для того, чтобы беспрепятственно попасть в Центральную Сферу. Многие, покинув Землю, застревают в Воздушном Чистилище, где тысячи душ обретаются годами, присматривая за другими, помогая им, содействуя, и этот их бескорыстный труд способствует их собственному возвышению, они понемногу поднимаются выше и выше, пока не достигнут вожделенной цели. Нельзя также забывать и того, что обретшие свободу души не только с Земли, но и из ВСЕХ МИРОВ стремятся к высшему счастью – пребыванию рядом с Богом в Центральной Сфере; так что пусть даже туда допущены многие обитатели этой планеты, они все равно составляют лишь каплю в море.

Часто спрашивают, включает ли Электрическая теория христианства понятие об Аде или месте вечного наказания. Вечное наказание – это лишь фигура речи, и означает она, по сути, Вечный Регресс. Если есть движение поступательное, должно быть и возвратное. Электрический зародыш Души – хрупкий, пламенный и бессмертный – приданная ему Воля может загнать в низшую форму материального бытия, все зависит от того, в каком теле она поселится. Например, человек, упорно вершащий НАМЕРЕННОЕ ЗЛО, способен так далеко уйти по пути духовного регресса, что не сможет, в силу своего лимфатического и вялого темперамента, встать на путь хоть какого-то развития, но опустится до состояния четвероногих, птиц и иных существ, живущих одними физическими потребностями. Лишь одного ему не избежать никогда – ПАМЯТИ. А в его случае память равнозначна Аду. Это значит, что если человек по собственному выбору направляет душу свою ВНИЗ, дабы продолжить свое существование в телах собак, лошадей и прочих подобных тварей, он должен осознавать, что совершает это ценой всего, что в нем есть, кроме Воспоминаний. Вечный Регресс означает, что безнадежно изувеченный электрический зародыш будет все более удаляться от Чистого Центра своего зарождения, ПОСТОЯННО НЕСЯ В СЕБЕ знание о том, ЧЕМ ОН БЫЛ и ЧЕМ МОГ БЫ СТАТЬ. Мы видим тоску в глазах собаки или тюленя; в печально-покорном взгляде быка, влекущего плуг; мы читаем бессловесное предупреждение на молчаливых ликах цветов; в голосе соловья больше нежности и сожалений, чем любви; а жаворонок, взмывающий ввысь со страстно-призывной трелью-молитвой, возвещает о несбыточной надежде, которая гаснет неутоленной, едва птица возвращается на землю, удовлетворив инстинктивную тягу лишь наполовину. Нет муки горше, чем необходимость помнить среди страданий про радости и навеки утраченные великолепные возможности.

В связи с Электрической теорией религии необходимо также отметить, что истинность ее раз за разом проглядывала в прорицаниях искусства, науки и поэзии. Старые мастера, окружая лики своих Приснодев и святых сияющим нимбом, следовали верному побуждению, которому с готовностью повиновались ^[55]. Астрономы, которые, посвятив изысканиям долгие годы, измеряли сполохи на солнце и подсчитывали, что высота их составляет от двух до четырех тысяч миль, едва не пришли к выводу, что мир находится в состоянии возгорания – и были в этом совершенно правы. Те, кто считает, что Земля наша когда-то испускала собственный свет, тоже правы, ибо так оно и было, когда она оторвалась от Электрического Кольца. Составители и сочинители “Тысячи и одной ночи” тоже прозревали истину, когда описывали людей, которых злые силы заставляли принять обличье низменных животных – эту истину я только что пояснил через Закон Регресса. Соответственно, искусства, пророчества и поэзию нужно почитать за правду и прилежно изучать, ибо в них заложено ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ ВДОХНОВЕНИЕ, из которого мы можем извлекать уроки и руководство к действию. Важнейшее открытие, которое пока не смогли сделать ученые и художники, состоит в существовании Центральной Сферы и окружающего ее Электрического Кольца. Как только два этих великих факта будут восприняты повсеместно, все тайны и загадки Вселенной станут постижимыми.

В заключение скажу, что не имею собственного мнения касательно того, какая Церковь Христова является источником духовности в мире. Все Церкви впали в те или иные заблуждения по вине принадлежащих к ним недостойных лицемеров. В толпе прихожан может оказаться всего лишь один или два, свободные от своекорыстия и чванства. Например, в расколе нет ни толики христианства. Те, кто исполнен любви к Богу и следует за Христом, должны для начала достигнуть полного Единства, их должны повязать электрические узы любви и веры. Истинный христианин не способен испытывать к другому ненависть, зависть или презрение. Если бы меня попросили выбрать из всех церквей истинную, я выбрал бы ту, в которой больше всего электричества и которая способна поверить, что на ее алтарях ежедневно происходит электрическое взаимодействие с Христом – церковь, которая как бы держит в руке своей второй конец телеграфного луча, соединяющего Землю с Центральной Сферой, и, соответственно, способна противостоять натиску современных мнений, способна даровать убежище и утешение тем немногочисленным упорным странникам, которые стремятся вперед и верх. Я не стану говорить, какую Церковь имею в виду, поскольку долг каждого отыскать ее самостоятельно. И даже если эта Церковь инстинктивно движется в нужном направлении, в ней все равно остается множество заблуждений, привнесенных недостойными и невежественными ее членами – заблуждений, которые нужно тщательно изучить и постепенно отбросить. Но поскольку, как я уже говорил, это единственная церковь, в основе которой лежит электричество, ей суждено выжить, ибо электричество есть жизнь.

Ныне же я, Гелиобас, прошу читателя сей рукописи, к каковой приложил я руку свою и свою печать, запомнить и осознать следующие непререкаемые факты: во-первых, что Господь и Сын его Христос СУЩЕСТВУЮТ ИСТИННО; во-вторых, что пока мы, точно дитя, сооружающее карточный домик, пребываем в суетности ничтожных забот нашего бренного существования, огромная Центральная Сфера продолжает вращаться, а Электрическое Кольцо, могущественное и неразрушимое, продолжает творить и поглощать обратно миры; в-третьих, каждая мысль и слово КАЖДОГО ОБИТАТЕЛЯ ЛЮБОЙ ПЛАНЕТЫ отражается на языке света перед глазами Творца с той же легкостью, с какой мы получаем телеграммы; в-четвертых – мир этот есть ЕДИНСТВЕННОЕ МЕСТО ВО ВСЕЛЕННОЙ, где подвергают сомнению Его существование. А распространение в современном мире позитивизма, материализма и атеизма есть одна из самых катастрофических и красноречивых примет нашего времени. Начинается работа по отделению зерен от плевел. Тех, кто любит Господа и Духовную Красоту и верит в них, скоро отведут в одну сторону, а миллионы, поклоняющиеся лишь Себе, сойдутся в огромную противостоящую им когорту с другой стороны; близится час, который будет, по пророчеству, “как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба” ^[56]. Иными словами, огненный водоворот Кольца уже почти готов затянуть нашу планету в свою воронку; и многие ли из тех, кто ныне в этом мире обитает, достигнут светоносного Центрального Мира Бога? И не будет ли так, что из двоих на поле “один берется, а другой оставляется”? ^[57]

Друг или ученик, Читатель! Кем бы ты ни был, внемли словам моим и взлелей собственную душу свою! Помни, что ничто не способно помешать Зародышу Бессмертия в нас принять ту форму, в которую направляет его наша ВОЛЯ. Любовь и Вера способны превратить его в Ангела – он станет творить чудеса, даже пребывая в глиняной оболочке; безразличие и апатия заставят его покинуть нас навеки; насмешки и кощунственное маловерие заставят его пасть до обличья более низменного, чем аспид или жаба. Наша вечная участь лежит в нашей руке, лишенной оков. Сколь изумительная и страшная ответственность! Кто дерзнет утверждать, что нет нам нужды молиться?»

Под документом стояла подпись «Казимир Гелиобас» и печать, составленная из двух слов на арабском или санскрите – их я не разобрала. Я аккуратно вернула рукопись туда, где лежала вторая, под замок, и принялась усердно над ней размышлять, но тут вошла Зара. Она сказала, что закончила работать в мастерской, и предложила съездить в Булонский лес, чтобы приятно провести там остаток дня.

– Я хочу как можно больше времени проводить в твоем обществе, – добавила она с очаровательной лаской, – ведь теперь в Париже твои друзья, боюсь, ты скоро нас покинешь, я хочу по мере сил насладиться нашим общением.

При мысли о разлуке сердце мое упало, я с тоской посмотрела в ее прелестное лицо. С Зарой пришел и Лео, он по-прежнему выглядел очень печальным.

– Зара, душа моя, мы навсегда останемся близкими подругами, – сказала я. – Разве нет? Сердечными подругами, почти что сестрами!

– Не все сестры любят друг друга, – не без лукавства заметила Зара. – И тебе же ведомо, что «бывает друг более привязанный, нежели брат» ^[58].

– И что это за друг в ТВОЕМ случае? – поинтересовалась я шутливо, но не без любопытства.

– Смерть! – ответила она с непроницаемой улыбкой, в которой я прочитала и величие, и триумф.

Я вздрогнула, услышав этот неожиданный ответ, кровь застыла от тягостного предзнаменования. Пытаясь придать голосу бодрость, я произнесла:

– Ну, разумеется, смерть к нам всегда ближе, чем друг или родич. Но судя по твоему цветущему виду, Зара, жизнь обнимает тебя теснее, чем смерть.

– Они обе одно, – ответила Зара, – а говоря точнее, одна влечет за собой другую. Впрочем, довольно философствовать. Одевайся, пойдем. Экипаж ждет.

Я повиновалась с готовностью, и мы совершили прелестную прогулку. Остаток дня прошел весьма приятно, говорили мы в основном о достижениях в искусстве и литературе в самых разных странах, не поднимаясь до каких-то высоких обобщений. Помимо прочего, речь зашла об испанском скрипаче Сарасате ^[59], и я позабавила Гелиобаса, процитировав критические о нем высказывания некоторых лондонских газет, например: «Играет вещи, которые хотя и демонстрируют его виртуозное мастерство, но сами по себе пошлы»; «Ему недостает широты и своеобразия»; «Подлинный тип музыканта-виртуоза» и так далее.

– Половина из этих писак понятия не имеют, что такое «широта и своеобразие» или «виртуозность», – заметил с улыбкой Гелиобас. – Им кажется, что чувство, страсть – любые подлинные переживания, дополненные выдающейся ТЕХНИКОЙ, это «пошлость». На континенте Пабло де Сарасате признали величайшим из современных скрипачей, но Лондон не был бы Лондоном, если бы не стал из чистого упрямства противоречить континенту. Англия всегда последней принимает любую новизну. Жители ее утомлены и пресыщены – подобно вышколенным цирковым лошадям, они хотят скакать рысью или галопом по одному и тому же кругу. И так оно будет всегда. Сарасате подобен яркому метеору, мелькнувшему на узком участке их музыкального неба, они таращатся, ахают и думают, что это неестественное явление – «виртуоз» из числа метеоров, который им страшно одобрить: вдруг он их подожжет. И что тут скажешь? Метеор светит и обжигает, на то он и метеор!

За такими незамысловатыми разговорами, перескакивая с предмета на предмет, мы провели много часов и наконец разошлись спать.

Мне и поныне отрадно вспоминать, как нежно меня поцеловала Зара, как ласково пожелала спокойного отдыха; я поныне вспоминаю со смесью боли, изумления и признательности, какой покой и блаженство снизошли на меня, когда, произнеся молитву, я погрузилась в сон, в блаженном неведении касательно событий грядущего дня.

Глава XV. Смерть от удара молнии

Утро следующего дня выдалось хмурым. В воздухе висел желтоватый туман, тягостная духота была совершенно не зимней. Спала я хорошо, проснулась вполне беззаботной и отдохнувшей, как оно всегда и бывало после начала лечения у Гелиобаса. Те, кто из-за снедающих их недугов выныривает из беспокойного сна едва ли не более уставшими, чем когда ложились спать, плохо себе представляют, какое это счастье – открыть отдохнувшие и радостные глаза навстречу свету утра, почувствовать, как сам воздух приумножает твои силы, опустить подвижные отдохнувшие члены в прохладную чистую ванну и ощутить, как влага послушно привносит свою толику бодрости в и без того здоровое тело; испытать на коже легкое покалывание – это теплый ток жизни струится по венам, веселя сердце, прочищая голову и наполняя силой тело и разум. Это несравненное счастье. А если добавить к этому уверенность в существовании твоего Бессмертного Духа – дивного зародыша Света, пестовать которого такой отрадный труд, этого живого и удивительного ростка, которому суждено целую вечность смотреть, как миры расцветают и увядают, чтобы расцвести снова подобно цветкам, а сам он, превосходя их все, становится лишь сильнее и лучезарнее, – кто скажет в таком настоящем и с таким будущем, что жить плохо?

Дивная жизнь! Прекрасный миг! Благая возможность! Краткое, но такое осмысленное странствие! Светлое изгнание, которое воистину стоит перетерпеть! Горчайшие беды претворяются благословением; тягчайшая боль – творение наших собственных рук, но и она лишь урок, данный нам в наставление; при этом над нами, в нас и вокруг нас сияет Высшая Любовь, неизменно благодатная!

Эти мысли и другие им подобные, так или иначе способствующие поднятию духа, занимали меня, пока я одевалась. Меланхолия перестала быть частью моей натуры, в противном случае я бы, наверное, сникла от дурной погоды и мутного воздуха. Но с тех пор как мне открылись простые тайны физического электричества, темперамент мой уравновесился и перестал колебаться под воздействием атмосферных явлений – за что я испытывала глубочайшую признательность, ибо видела, что очень многие мои ближние сильно зависят от жары, мороза, перемены ветра и прочих подобных вещей.

Я спустилась к завтраку, напевая, и обнаружила, что Зара уже сидит во главе стола, а Гелиобас читает и разбирает письма, стопкой лежащие рядом с его тарелкой. Оба приветствовали меня со всегдашней теплотой и сердечностью.

За трапезой, впрочем, и брат и сестра были необычайно молчаливы, и раз-другой мне показалось, что глаза Зары наполнились слезами – но она тут же вновь заулыбалась столь лучезарно, что я решила, что ошиблась.

Обескураживало меня и поведение Лео. Некоторое время он неподвижно лежал у ног хозяина, потом внезапно сел и, подняв морду, завыл, горестно и протяжно. В жизни не слышала звука более душераздирающего, чем этот вой. Смолкнув, несчастный пес вроде как застыдился собственного поступка, смиренно подполз, повесив голову и хвост, к руке хозяина, лизнул ее, потом мою, а под конец Зарину. После чего он улегся в дальнем углу, будто не в силах совладать со своими чувствами.

– Он заболел? – спросила я с жалостью.

– Вряд ли, – ответил Гелиобас. – Погода сегодня тягостная – душная, почти грозовая; собаки чувствительны к подобным переменам.

Тут вошел паж с серебряным подносом, на котором лежало письмо, вручив его хозяину, он немедленно удалился.

Гелиобас вскрыл послание.

– Иван сожалеет, что не сможет к нам сегодня присоединиться за ужином, – произнес он, бросив взгляд на сестру. – У него другие обязательства. Он, однако, надеется к нам заглянуть позже вечером.

Зара чуть наклонила голову, но ничего не ответила.

После этого мы почти сразу же встали из-за стола, Зара взяла меня под руку и сказала:

– Я хочу с тобой поговорить, пока есть возможность остаться наедине. Пойдем в мою комнату.

Мы поднялись по лестнице – за нами следовал мудрый, но удрученный Лео: он, похоже, твердо решил ни на миг не спускать глаз с хозяйки. В комнате Зара нежно подтолкнула меня к креслу, а сама села в другое, напротив.

– Я хочу попросить тебя об одолжении, – начала она, – потому что знаю: ты сделаешь все, чтобы ублаготворить меня или Казимира. Я права?

Я заверила, что она может всецело на меня рассчитывать: я исполню любую ее просьбу, большую или маленькую.

Поблагодарив, Зара продолжила:

– Тебе известно, что я уже довольно давно уединяюсь в своей мастерской. Я работала над двумя изваяниями – одно готово и предназначено в дар Казимиру. Другое... – она помедлила, – не завершено. Это огромная статуя, которая стояла накрытой, когда ты пришла посмотреть эту мою безделицу – «Вечер». Я замахнулась на то, что мне не по силам, – говоря вкратце, воплотить свой замысел мне не удалось. А теперь, душенька, слушай очень внимательно. У меня есть основания полагать, что в ближайшее время мне придется очень срочно отбыть отсюда – пообещай, что после этого ты проследишь, чтобы незавершенную статую уничтожили, разбили на мелкие осколки.

Я молчала минуту или две, так ошеломили меня ее слова.

– Срочно отбыть? – повторила я. – Зара, но в этом случае ты, полагаю, скоро вернешься. Почему в твое отсутствие нужно уничтожать статую? Возможно, ты еще доведешь ее до совершенства!

Зара покачала головой и печально улыбнулась.

– Я сказала, что прошу тебя об одолжении, – заметила она. – А ты мне отказываешь.

– Я не отказываю – поверь, душа моя, ради тебя я готова на все, – заверила я ее. – Просто очень странно, что ты хочешь уничтожить плоды собственного труда лишь потому, что собралась ненадолго уехать.

– Может, и странно, но это мое горячее желание, – ответила Зара. – В противном случае... впрочем, если ты откажешься ее уничтожить, мне придется сделать это самой, хотя не могу не сознаться: мне это будет крайне мучительно.

Я перебила ее:

– Зара, ни слова более! Я выполню твою просьбу. Ты говоришь, что после твоего отбытия...

– После моего отбытия, – твердо повторила Зара, – и, прежде чем ты сама покинешь этот дом, ты удостоверишься, что статую уничтожили. Этим ты окажешь мне неоценимую услугу.

– А когда ты собираешься вернуться? – поинтересовалась я. – До моего отъезда из Парижа?

– Надеюсь... я так думаю, – ответила она уклончиво. – В любом случае мы скоро встретимся снова.

– А куда ты поедешь? – не отставала я.

Зара улыбнулась. Такой дивной, счастливой, победной улыбкой!

– Куда именно, ты узнаешь еще до наступления ночи, – сказала она. – Ну как, обещаешь все выполнить?

– Безусловно.

Она поцеловала меня, и в этот миг яркая вспышка блеснула мне прямо в глаза, почти ослепив. Это полыхнул светом ее электрический камень.

День шел своим чередом, погода час от часу делалась пасмурнее. Воздух давил тяжело, и когда в полдень я отправилась в оранжерею за великолепными пышными розами «Маршал Нил», жара показалась мне почти невыносимой. Гелиобаса я весь день не видела, да и Зару только с утра. После ленча она куда-то исчезла, я не обнаружила ее ни в ее комнатах, ни в мастерской, хотя несколько раз стучала в дверь. Отсутствовал и Лео. Проведя в одиночестве час с лишним, я решила наведаться в часовню. Но обнаружила, что дверь заперта – обстоятельство необычное, оно меня сильно удивило. Внутри вроде бы раздавались голоса, я вслушалась. Нет, тишина. Шагая по галерее, я наугад взяла с бокового столика томик неизвестных мне стихов – он назывался «Пигмалион на Кипре»; я устроилась в роскошном восточном кресле у поблескивающего фонтана и принялась читать. Книгу я открыла на стихотворении «Баллада о поцелуях»:

Я с великим удовольствием раз за разом перечитывала эту дивную вещицу, и в сборнике оказалось много ей подобных. Автор, безусловно, был необычайно талантлив. Я с интересом изучала его словесные мелодии и не без удивления отмечала особую красоту и оригинальность многих его фантазий и сравнений. Говорю – не без удивления, потому что речь шла об англичанине, моем современнике, сильно при этом отличавшемся от своих собратьев по перу. Имя ему было не Альфред Теннисон, не Эдвин Арнольд, не Мэтью Арнольд, не Остин Добсон, не Мартин Таппер ^[60]. Не был он ни плагиатором, ни переводчиком – он сочинял собственные стихи. Имя его приводить здесь не стану, так как считаю, что долг его родной страны открыть его и признать самостоятельно, а поскольку Англия так чванится своей литературой, рано или поздно она обязательно это сделает. Познакомившись с его стихами, я тут же в них погрузилась и долго повторяла строфу, которую помню и поныне:

Тут я вздрогнула – часы пробили шесть. Вспомнила, что к ужину придут гости, решила пойти к себе и переодеться. «Пигмалиона» я вернула на тот же столик и поднялась наверх, все думая про Зару и ее странную просьбу и гадая, куда она собралась.

Никакого убедительного объяснения мне в голову не пришло, а кроме того, что-то мешало мне серьезно вдумываться в этот вопрос, пусть он и не выходил у меня из головы. Тем не менее внутренний голос все заверял меня, столь же убедительно, как если бы слова эти нашептали мне в ухо: «Бессмысленно доискиваться причин и смысла. Прими все как есть: одно обстоятельство объясняет другое, и все всегда к лучшему».

Я подготовила к вечеру платье из индийского крепа, то же, в котором была на балу у мадам Дидье в Каннах; только вместо ландышей украсила его букетиками роз «Маршал Нил», которые собрала в оранжерее – то были прелестные цветки, их бледно-золотая, усыпанная росой сердцевина источала дивный аромат. К ним я добавила несколько изящных веточек папоротника, и вместе они очень оживили мой непритязательный наряд. Одеваясь и глядя на свое отражение в высоком зеркале, я улыбалась благодарной улыбкой, ибо в глазах моих сияли радость, бодрость и здоровье, щеки были румяными, губы алели, фигура округлилась. Из зеркала на меня смотрело совершенно счастливое лицо, готовое в любой миг пойти ямочками от улыбки или задорного смеха. На нем не осталось ни тени забот и страданий, которые напоминали бы мне о былых невзгодах, и я прошептала вслух, пусть и тихо:

– Благодарю тебя, Господи!

– Аминь! – откликнулся нежный голос, и, обернувшись, я увидела Зару.

Как мне вам ее описать? Нет слов, способных передать изумительную красоту, которой она лучилась в тот вечер, блистая в ею же самой созданной атмосфере. На ней было облегающее платье из роскошного мягкого атласа, расшитое по талии жемчужинами, – жемчужинами, которые, судя по их размеру и чистоте, стоили целое состояние. Дивные плечи были обнажены, а тонкую шею окаймляли в двенадцать рядов жемчуга, среди которых располагался электрический камень – он светился мягко, приглушенно, напоминая молодой месяц. Густые темные волосы были причесаны как обычно – заплетены в толстую косу, в которую она сегодня тоже вплела жемчуг. Грудь Зары украшал прелестный букетик из флердоранжа ^[61]; я приметила его, пока окидывала ее восхищенным взглядом, и произнесла:

– Ты сегодня как невеста, Зара! Все внешние признаки – белый атлас, жемчуг и флердоранж!

Она улыбнулась.

– Это первые цветы, проклюнувшиеся в оранжерее, вот я и не удержалась, – заметила она. – Что до жемчугов, они когда-то принадлежали моей матери – это мои любимые украшения. Ну а белый атлас в наши дни носят не только невесты. Какой на тебе мягкий, изумительный индийский креп! Твой туалет просто очарователен и очень тебе к лицу. Ты готова?

– Полностью, – ответила я.

Она, чуть поколебавшись, вздохнула. А потом с нежностью и легкой тоской обратила ко мне свои дивные глаза.

– Прежде чем спустимся, подари мне один поцелуй, – попросила она.

Я с готовностью ее обняла, и губы наши сомкнулись в сестринской ласке.

– Ты ведь никогда меня не забудешь? – спросила Зара едва ли не исступленно. – И будешь поминать меня только добром?

– Зара, ну что у тебя нынче вечером за фантазии? – удивилась я. – Да как я могу тебя забыть! Ты навсегда останешься для меня самой прелестной и доброй женщиной в этом мире.

– А когда я покину этот мир... что тогда? – спросила она.

Вспомнив про ее духовные устремления, я тут же ответила:

– Тогда я буду знать, что ты – один из самых прекрасных ангелов. Так что, Зара, душа моя, любить тебя я буду всегда.

– Это похоже на правду, – произнесла она задумчиво, – ведь ты же одна из нас. Погоди-ка! Я слышу внизу голоса. Похоже, прибыли наши гости, нужно поспешить в гостиную. До свидания, подруженька!

И она поцеловала меня еще раз.

– До свидания, – ответила я озадаченно. – А почему «до свидания»?

– А вот захотелось мне произнести это слово, – ответила она тихо и твердо. – Так что, подруженька, еще раз – до свидания!

Я была ошарашена, но она не дала мне возможности сказать что-то еще. Взяла меня за руку и поспешно повела вниз – через минуту мы оказались в гостиной и уже принимали Эверардов и Чаллонеров, обменивались с ними пустыми любезностями: они прибыли все вместе, в блистательных вечерних нарядах. Мне показалось, что Эми Эверард выглядит утомленной, хотя она и щеголяла в великолепном туалете от Уорта ^[62] – рубиновый бархат и бледно-оранжевая отделка. Вот только, пусть идеальный наряд и может послужить большинству женщин утешением, бывают случаи, когда и он не производит должного эффекта; и тогда в женских глазах Уорт перестает быть полубогом и умаляется до размеров обычного портного, берущего запредельные деньги за свою работу. Мне показалось, что именно в таком умонастроении и пребывала в тот вечер миссис Эверард; хотя, возможно, она просто слегка завидовала очарованию и гармоничной грации Зары. Как бы то ни было, настроение у нее было несколько вздорное, и она даже поведала мне шепотом, что мне не к лицу столь пышущее здоровье.

– Вам нужно следить, чтобы не сделаться уж слишком румяной, – обронила она с досадой. – Это нынче совсем не в моде.

– Знаю! – ответила я с должной покладистостью. – Хорошее здоровье вообще считается дурным вкусом, едва ли не непристойностью.

Она посмотрела на меня, и легкая улыбка озарила ее черты. Но она будто бы не могла себе позволить сговорчивости и благорасположенности и с нетерпеливым видом то раскрывала, то складывала веер из розовых страусиных перьев.

– А откуда у этой барышни такие жемчуга? – спросила она далее, кивнув в сторону Зары.

– Они достались ей от матери, – ответила я, улыбнувшись тому, что Зару назвали «барышней»: я-то знала, сколько ей лет.

– Она на себя повесила целое состояние, – продолжила Эми. – Не пойму, почему брат ей это позволяет. Девушки просто не знают цены подобным вещам. Жемчуга нужно припрятать, пока она не войдет в возраст, когда сможет их должным образом оценить.

Я не ответила, потому что наблюдала за Гелиобасом: он как раз вошел в гостиную в сопровождении отца Поля. Гостей он поприветствовал тепло, сердечно и непринужденно – я заметила, что на всех произвели сильное впечатление его чувство собственного достоинства и учтивые манеры. Для поверхностного взгляда в нем не было ничего особенного, я же заметила перемену в выражении его лица, которая неприятно меня поразила. В глазах залегла тень тревоги – они казались тусклее и не такими проницательными, как обычно; улыбка из ласковой стала строгой, и в осанке его я уловила НЕЧТО, показавшееся мне – чем? Вызовом? Да, вызовом; именно это меня и смутило, когда я поняла, что к чему. Кому он, Гелиобас, мог бросать вызов? Ведь вся сила его происходила из признания того, что он обязан повиноваться духовным силам, как внутренним, так и внешним. И тут в мозгу с быстротою молнии мелькнули слова, которые произнесла Азуль, имея в виду его: «Да, он возлюбленный мой, так пусть же услышит мой голос». А что, если он его НЕ УСЛЫШАЛ? Чутье мне подсказывало, что в этой связи Гелиобасу грозит непосредственная опасность, и я тут же приняла твердое решение – если это так, то я из великой моей ему признательности сделаю все, чтобы вовремя его предупредить. Пока я это обдумывала, вокруг не смолкал гул веселого разговора и время от времени звенел музыкальный смех Зары. Отец Поль оказался человеком обаятельным и жизнерадостным – он любезно беседовал с миссис Чаллонер и ее дочерями и развлекал их с непринужденностью и учтивостью опытного светского джентльмена.

Ужин возвестили как обычно – звуками музыки специального электрического инструмента; у гостей это вызвало дружное восхищение. Гелиобас первым пошел в столовую под руку с миссис Эверард, за ним последовал полковник Эверард, ведя Зару под одну руку и старшую мисс Чаллонер под другую; за ними шли мы с мистером Чаллонером, а замыкал шествие отец Поль с миссис Чаллонер и ее второй дочерью Эффи. При виде накрытого стола раздались восхищенные восклицания – он действительно представлял собой произведение искусства. В середине стоял большой хрустальный круг, изображавший озеро, по нему плыла изящная гондола с фигуркой гондольера из тонкого венецианского стекла. Гондольер держал огромный букет роз, но главное диво заключалось в том, что все это было освещено электричеством. Искры, подобные каплям росы, сияли на листьях цветов, гондола была усыпана электрическими звездами, которые отражались, усиливая свой блеск, в хрустале; на длинном шесте в руке у гондольера блестели капли воды, якобы в лунном свете (на деле же это был электрический провод), а на шляпе его сиял электрический бриллиант. Вся композиция мерцала, подобно искусно сделанному гарнитуру из драгоценных камней. Но и это было еще не все. Рядом с каждым прибором стояла изящная ваза в форме нильской лилии на длинном стебле, в ней – розы и папоротник, в которых скрывались электрические лампочки, так что цветы мерцали прозрачным, едва ли не сказочным светом.

У стола застыли четыре миловидных отрока в армянском платье, они дождались, пока гости рассядутся, а потом начали подавать мясные закуски, стремительно, ловко и бесшумно. Когда гостям налили суп, языки развязались, и Чаллонеры, до того взиравшие на все эти чудеса едва ли не с открытыми ртами, выпустили чувства наружу в безыскусных, но приязненных восклицаниях, к которым тут же присоединились полковник и миссис Эверард.

– Да уж, скажу вам прямо: никогда этакой красоты не видывала, – заявила добрая миссис Чаллонер, разглядывая сияющую вазу рядом со своей тарелкой. – Это правда настоящий электрический свет? А вреда от него не будет?

Гелиобас с улыбкой заверил ее, что украшения стола ни в коей мере ей не повредят.

– Электричество – могущественнейший из владык и покорнейший из рабов, – пояснил он. – Использовать его можно как в большом, так и в малом. Оно способно даровать жизнь и смерть; собственно говоря, оно и есть первооснова творения.

– Такова, сэр, ваша теория? – осведомился полковник Эверард.

– Это не просто моя теория, – ответил Гелиобас, – это истина, бесспорная и неизменная, для всех, кто проник в тайны науки об электричестве.

– И свое лечение вы строите на этом принципе? – продолжал полковник.

– Безусловно. Ваша юная приятельница, приехавшая ко мне из Канн в таком виде, будто жить ей осталось несколько месяцев, воплощенное свидетельство действенности моего метода.

Все взгляды обратились на меня, я подняла голову и рассмеялась.

– Помните, Эми, в Каннах вы мне говорили, что я похожа на недужную монахиню? А как я вам теперь?

– Теперь у вас такой вид, будто вы никогда не ведали никаких хворей, – ответила она.

– А я как раз собирался сказать, – с обычной своей основательностью вступил в разговор мистер Чаллонер, – что вы очень мне напоминаете одну картинку с изображением Дианы, которую я видел давеча в Лувре. Вы такая же гибкая и с таким же здоровым блеском в глазах.

Я поклонилась, не переставая улыбаться.

– Не знала, что вы так умеете льстить, мистер Чаллонер! Диана вам от души признательна!

Разговор сделался общим и коснулся, в частности, растущей славы Рафаэлло Челлини.

– Меня у этого молодого человека поражает чувство цвета, – заметил полковник Эверард. – Оно просто изумительное. Он любезно презентовал мне небольшой пейзаж, и световые эффекты переданы на нем столь мастерски, что можно поклясться: сквозь него действительно светит солнце.

Выразительный рот Гелиобаса искривился в несколько саркастической улыбке.

– Это просто такой трюк, сэр, сущая безделица, – произнес он легковесно. – Именно так принято высказываться про подобные картины – по крайней мере, в Англии. И то же самое станут повторять многие оракулы – почтенные газеты – пока Челлини жив. Как только он умрет – ah! c’est autre chose! ^[63] – его объявят величайшим живописцем эпохи. Возможно, даже возникнет «колористическая школа Челлини», где избранная компания жалких мазилок будет утверждать, что им ведомы умершие с ним секреты. В этом мире не бывает иначе.

На грубоватом лице мистера Чаллонера отразилось удовлетворение, проницательные глаза сверкнули.

– Вы совершенно правы, сэр! – воскликнул он, поднимая бокал с вином. – За ваше здоровье! Сэр, я с вами полностью согласен. По моим представлениям, в космосе летает множество миров, но как по мне, ни одному архангелу не сыскать более нелепого, безмозглого и вздорного, чем наш!

Гелиобас рассмеялся, кивнул и после недолгой паузы продолжил:

– Удивительно, что никто не замечает, сколь много применений можно найти этому недавно открытому заново веществу – ЛЮМИНЕСЦЕНТНОЙ КРАСКЕ. Эта незамысловатая вещь таит в себе секрет, который люди пока не разгадали – дивный, прекрасный научный секрет, до которого они, полагаю, будут докапываться несколько веков. Но один конец нити они все-таки ухватили: научились производить люминесцентную краску, покрывать ею маяки, а главное – корпуса судов. Им не понадобится больше подавать сигналы в тумане и вывешивать разноцветные фонари – освещать судну путь будет краска на его бортах. Можно окрашивать ею и комнаты, тогда ночью в них будет светло. У одного моего друга, проживающего в Италии, имеется люминесцентная бальная зала, а потолок ее украшен электрическими звездами и луной. Эффект крайне занимательный, и хотя большинство посетителей думает, что он заплатил за него огромные деньги, на деле это, полагаю, единственная большая зала в Италии, которая обошлась крайне дешево. Но, как я уже говорил, изобретение или открытие люминесцентной краски таит в себе еще один секрет – и когда он будет обнародован, это приведет к революции во всех школах живописи мира!

– А вам этот секрет известен? – поинтересовалась миссис Чаллонер.

– Да, мадам, причем в совершенстве.

– Так почему вы его не раскроете ради общего блага? – осведомилась Эрна Чаллонер.

– Потому, юная леди, что мне никто не поверит. Время пока не пришло. Нужно дождаться времен, когда обитатели нашего мира станут просвещеннее.

– Просвещеннее! – воскликнула миссис Эверард. – Но в наши времена все только и твердят, что о просвещении и прогрессе. Дети мудрее собственных родителей!

– Дети! – повторил Гелиобас то ли вопросительно, то ли возмущенно. – Если все и дальше пойдет как сейчас, детей скоро попросту не останется; они к десяти годам станут превращаться в угрюмых стариков и старух. Младенцы будут рождаться старыми. Многих из них растят без веры в Господа, да и вообще без веры; в результате пороков и преступлений чем дальше, тем больше. Бестолковые философы, которых ошибочно называют мудрецами и которые обучают детей лишь с позиций жалкого человеческого разума, внушая им, что в духовной области можно обойтись без веры, навлекают на грядущие поколения нежданное и ужасное проклятие. Детство – счастливая, невинная, славная, беззаботная, почти ангельская пора, когда Природа повелевает нам верить в эльфов и иные воздушные творения поэтов, которые на деле и есть подлинные мудрецы, – так вот, детство постепенно вытаптывают безжалостным железным каблуком Эпохи – эпохи не мудрости, здоровья или красоты, а пьяного бреда, в котором корчится наш мир, вперив взгляд в единственного твердого блестящего каменноликого идола – Золото. Просвещение! Учить детей, что они будут счастливы, только если превзойдут богатством соседей, это просвещение? Однако все только этим и занимаются. Работай! Преуспевай! Иди по головам, главное – вперед! Деньги, деньги! Пусть звон их станет твоей музыкой, пусть их желтый блеск затмит в твоих глазах любовь и дружбу! Пусть груды их все растут и растут! На улицах есть нищие, но они сплошные притворщики! Вокруг много бедности, но зачем пытаться помочь беднякам? Зачем отрывать хотя бы одну монету от блистающих груд золота? Приумножай и приумножай! Живи такой жизнью, а потом умирай! А после... кто знает, что ждет после?

Он говорил звонко и зажигательно, только последние слова произнес негромко, с трепетом и проникновенностью. Мы все смотрели на него, завороженные этой речью, и молчали.

Первым затянувшееся молчание нарушил мистер Чаллонер.

– Я, сэр, не мастак говорить, – произнес он с расстановкой, – но чувствовать-то чувствую многое; если позволите мне так высказаться, я прочувствовал ваши слова – и сдается мне, вы говорите правду. Мне давно хотелось сказать именно то, что вы сейчас сказали, я просто не мог это сформулировать. Как бы то ни было, мне тоже кажется, что в последние годы то, что принято называть обществом, точно курьерский поезд мчится прямиком к дьяволу – уж простите мне, дамы, мою прямолинейность. А поскольку едем мы туда по собственной воле и выбору, вряд ли что сумеет нас остановить. Да еще и катимся-то вниз под горку и без всяких препятствий.

– Браво, Джон! – воскликнула миссис Чаллонер. – Ты превзошел самого себя! Не припомню, чтобы ты изъяснялся сравнениями.

– Ну уж, дорогая, лучше поздно, чем никогда, – ответил ее супруг, явно польщенный. – Сравнение штука полезная, если с ним не переборщить. Например, у мистера Суинберна попадаются очень заковыристые сравнения. Есть у него стишок, в котором – хотя самим поэтом я, конечно же, восхищаюсь – я так и не разобрался. Это тот, где он желает стать «любого дерева листком», а ежели не получится, то «костями там, на дне морском». Я все пытался скумекать, что бы это значило, да так и не скумекал.

Мы все рассмеялись, мне показалось, что Зара особенно весела и выглядит даже очаровательнее обычного. Она прекрасно исполняла обязанности хозяйки и проявляла невероятное обаяние – такие вещи всегда давались ей легко.

С лица ее брата так и не исчезла тень, и я раз-другой заметила, что отец Поль смотрит на него с доброжелательной озабоченностью.

Ужин подошел к концу. Подали десерт – полные блюда редкостных плодов: груш, бананов, оранжерейного винограда и даже клубники, а с ними вкуснейшее игристое вино топазового цвета, родом с Востока: оно называлось «крула», его наливали в фужеры венецианского стекла, в которых искрились бриллиантами кубики льда. В тот вечер было настолько душно, что освежиться оказалось очень кстати. Когда наполнили бокал Зары, она подняла его с улыбкой:

– Я хочу предложить тост.

– Да, слушаем! – поддержали ее все джентльмены, кроме Гелиобаса.

– За радость при следующей встрече! – С этими словами она поцеловала край своего фужера и как бы отсалютовала им своему брату.

Он вздрогнул, будто очнувшись от размышлений, схватил свой фужер и осушил одним глотком.

Все с энтузиазмом откликнулись на тост Зары, после чего полковник Эверард предложил выпить за здоровье прекрасной хозяйки дома, и его тоже дружно поддержали.

Потом Зара сделала знак, и дамы поднялись, чтобы перейти в гостиную. Я прошла мимо Гелиобаса – вид у него был угрюмый и почти угрожающий, я даже решилась прошептать:

– Не забывайте про Азуль!

– Она про меня забыла! – откликнулся он.

– Нет, что вы! – возразила я пылко. – Ах, Гелиобас! Что с вами сегодня такое?

Он не ответил, а уточнить я ничего не успела – нужно было идти за Зарой. Меня объяла тревога, хотя я сама не знала почему – я задержалась у двери и оглянулась на хозяина дома. И тут вдруг раздался низкий раскатистый звук, как будто вдали проскрежетала колесница.

– Гром, – безмятежно пояснил мистер Чаллонер. – Я так и думал, что придет гроза. Весь день было необычайно тепло. А теперь воздух расчистится...

Взглянув на Гелиобаса, я заметила, что при громовом раскате он сильно побледнел. Почему? Он точно был не из тех, кто боится ненастья – он и вовсе не ведал страха. Я неуверенным шагом пошла в гостиную – все чувства были настороже, и я тихонько произнесла молитву, обращенную к могущественному незримому духу, который, как я знала, сейчас рядом: к моему Ангелу-хранителю. Ответ пришел незамедлительно и мои предчувствия обратились в уверенность: Гелиобасу что-то угрожает, и если я ему истинный друг, я должна быть готова к любому развитию событий. Я восприняла это так, как следует воспринимать все подобные послания: как прямое указание и руководство к действию; тревоги улеглись, и я собралась с силами, чтобы противостоять чему-то пока НЕВЕДОМОМУ.

Зара показывала посетительницам большой альбом итальянских фотографий, давала пояснения, переворачивала страницы. Когда я вошла, она тут же попросила:

– Душенька, сыграй нам! Что-нибудь нежное, жалостливое. Ты же знаешь, как мы любим твою музыку.

– Вы слышали, только что прогремел гром? – спросила я, будто не расслышав ее просьбу.

– А, так это был гром? Я так и подумала! – заметила миссис Эверард. – Ах, только бы не гроза! Я так боюсь гроз!

– Вы нервничаете? – ласково спросила Зара, переключая внимание гостьи на великолепные фотографии – виды Венеции.

– Выходит, что да, – ответила Эми с неуверенным смехом. – Впрочем, я вообще из боязливых. Не люблю, когда стихии вступают в перепалку – уж очень они буйные, – а примирить их человеку не под силу.

Зара улыбнулась и негромко повторила просьбу сыграть – ее тут же пылко поддержали миссис Чаллонер и ее дочери. Я подошла к инструменту, и на ум мне пришло дивное стихотворение Эдгара По:

Я опустила пальцы на клавиши, и тут снова зарокотал гром – долго, низко, угрожающе; комната содрогнулась.

– Играйте же, играйте, ради бога! – воскликнула миссис Эверард. – Тогда можно будет не думать о надвигающейся грозе!

Я негромко проиграла несколько вводных арпеджио – Зара села в кресло у окна, остальные дамы удобно устроились на диванах и оттоманках. В комнате было очень душно, а в изобилии украшавшие ее цветы источали слишком сладкий и навязчивый запах.

Как неотвязно звучали в голове эти строки! Все еще вслушиваясь в них, я заиграла, полностью отдавшись сплетениям мелодий, гармонично переходя из тональности в тональность, с чувством чистейшей радости, известной лишь тем, кто способен импровизировать без труда, улавливая нигде не записанную музыку природы, которая особенно сильно воздействует на чувства, что не испорчены соприкосновением с миром – они тут же отзываются на чисто инстинктивное искусство. Я полностью ушла в игру и забыла обо всех присутствовавших. Мне казалось, что предо мною сияет во славе Электрическое Кольцо – я вновь созерцала матовое свечение Центральной Сферы.

Пальцы мои начали разматывать клубочек лейтмотива, и был он по-детски нежным, подобным невинному журчанию ручейка, струящегося сквозь подлесок. Я послушно следовала указаниям из воздуха, и вот мы добрались до логического конца – я опустила руки. Услышала короткий взрыв аплодисментов, подняла глаза и увидела, что к нам присоединились джентльмены и стоят со мною рядом. Над всеми возвышалась фигура Гелиобаса – он держался прямо, слегка опираясь одной рукой на крышку рояля и пристально глядя мне в глаза.

– Вы играли с полным самозабвением, – произнес он с мрачной улыбкой, – и даже не заметили, как мы вошли.

Я собиралась ответить, но тут прямо над нами угрожающе зарокотал гром – как будто внезапно обрушилось огромное здание. Мы испуганно примолкли, а потом, слегка ошеломленные, переглянулись.

– Здорово грохотнуло, – заметил мистер Чаллонер. – Экий раскат решительный. Как будто понял, чего добивается.

Тут Зара порывисто поднялась и раздвинула занавески.

– Интересно, дождь пошел? – спросила она.

Эми Эверард испуганно вскрикнула.

– Пожалуйста, не раздвигайте шторы! – попросила она. – Это же опасно!

Гелиобас глянул на нее с саркастической улыбкой.

– Если вы тревожитесь, мадам, сядьте в другом конце комнаты, – предложил он негромко и поставил там кресло, которое Эми с готовностью заняла.

Полагаю, что если бы он предложил ей спрятаться в угольном погребе, она отправилась бы туда с той же готовностью. Зара, которая не расслышала испуганного вскрика миссис Эверард, отдернула одну занавеску и молча стояла, глядя в ночь. Мы все, за исключением Эми, по наитию подошли ближе и тоже выглянули наружу. В небе сгустилась тьма, ветер, постанывая, раскачивал голые верхушки деревьев, но дождь все не шел. В атмосфере повисла сухая вулканическая жара – нам всем было так душно, что Гелиобас настежь распахнул окно с такими словами:

– В грозу с открытыми окнами безопаснее, чем с закрытыми – да так и не задохнешься.

Тут перед нашими глазами мелькнула ослепительная вспышка, как будто распоров небо из края в край, и в сердце облачных гор замерцало широкое озеро бледно-голубого пламени – но лишь на миг. Накатил, нарастая, громкий раскат грома – казалось, что вся земля сотрясается, – а потом вновь сгустилась тьма.

– Как великолепно! – воскликнула миссис Чаллонер: они с семейством успели немало попутешествовать и привыкли к ураганам и прочим неудобствам, связанным с невоспитанным поведением стихий. – Я в жизни ничего подобного не видела. Джон, радость моя, даже та гроза в Шамони была ничуть не лучше этой.

– Ну, – задумчиво протянул ее муж, – там, как ты помнишь, вокруг были заснеженные горы, и все выглядело довольно живо. А еще эхо – раскаты эха были неподражаемы! Эффи, как оно там в Книге Иова – я еще говорил, что мне одно напоминает другое?

– «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его. Силою Своею волнует море и разумом Своим сражает его дерзость», – благоговейно произнесла Эффи Чаллонер.

– Вот-вот! – подтвердил ее отец. – Как по мне, у Иова были правильные понятия – вы со мной согласны, достопочтенный? – Он повернулся к отцу Полю.

Священник кивнул, упреждающе воздев палец.

– Дама... миссис Эверард... полагаю, собирается спеть или сыграть, – заметил он. – Полагаю, нам следует помолчать.

Я с удивлением взглянула на Эми. Я знала, что она очень мило поет, но сейчас она так разнервничалась из-за грозы, что явно предпочла бы спокойно посидеть в кресле. Но поди ж ты – она действительно подошла к роялю, а уже через миг в комнате зазвучало ее прелестное непосредственное меццо-сопрано – раздалась печальная песня Тости «Прощай» ^[65]. Мы слушали, и никто не отошел от открытого окна, ибо только там было чем дышать; перед нами расстилалось угрюмое небо.

Пела Эми мило и трогательно. Тут Зара, будто не выдержав удушья, отошла от нас чуть в сторону и через стеклянную дверь шагнула на балкончик, подставив ночи непокрытую голову.

– Так и простудиться недолго! – хором обратились к ней мы с миссис Чаллонер. Но Зара лишь качнула головой и улыбнулась нам в ответ; сложила руки на каменной балюстраде, подалась вперед, взглянула вверх, на тучи.

Голос у Эми был проникновенный, а в тот вечер он звучал как-то особенно нежно. Ее пение и незримое присутствие грозы ввергли нас в непроницаемое молчание – и никто не шевелился.

Гелиобас шагнул было к сестре на балкон, сказал ей что-то – кажется, выразил опасение, что она простудится; говорил он отрывисто, шепотом и почти сразу же вернулся к нам. Зара выглядела изумительно: свет, лившийся из гостиной, мерцал на атласном платье и жемчугах, электрический камень у нее на груди светился слабо, подобно звезде в дождливый вечер. Прекрасное лицо, обращенное к рассерженному небу, оставалось наполовину на свету, наполовину в тени, губы раскрылись в улыбке, глаза сияли любопытством и предвкушением. Еще одна вспышка – и тучи опять разверзлись, но на сей раз судорожно, поспешно, как будто их проткнули обнаженным клинком и тут же выдернули его обратно.

– Ну и молния, – заметил полковник Эверард, бросив испытующий взгляд на фигуру на балконе – как она напоминала Джульетту! – Мадемуазель, может, вам лучше вернуться в комнату?

– Я вернусь, когда пойдет дождь, – ответила, не меняя позы, Зара. – Пение мне отсюда прекрасно слышно. А еще я люблю грозы.

Раскат грома – оглушительный и очень длинный – заставил нас снова переглянуться в тревоге.

О ужас! Что такое? Проворная огненная змейка мелькнула, зловеще извиваясь, по темному небу! Зара воздела руки, возвела глаза к небу, улыбнулась – и упала без чувств! Это произошло столь внезапно, что мы едва успели оправиться от слепящего ужаса, вызванного раздвоенной молнией, – и тут же увидели, что она лежит навзничь на балконе, где только что стояла и улыбалась! Вскрикивая от ужаса и тревоги, мы перенесли ее в комнату и аккуратно уложили на ближайший диван. Тут по небу прокатился оглушительный, леденящий душу раскат грома – один-единственный, – как будто взорвался мощный снаряд и сотряс землю у нас под ногами; после чего, с шумом и шуршанием своего долго сдерживаемого и наконец-то высвободившегося гнева, хлынул дождь.

Голос Эми смолк на последнем «Прощай!» и она подбежала к нам – бледная, губы дрожат.

– Что такое? Что случилось?

– Ее оглушило ударом молнии. – Я пыталась говорить спокойно, ослабила Заре шнуровку, брызнула на лоб одеколоном из флакона, который мне протянула миссис Чаллонер. – Через несколько минут она очнется.

Вот только колени у меня дрожали, а на глаза помимо воли навернулись слезы.

Тем временем Гелиобас – лицо его побледнело и напоминало мраморную маску – свирепым жестом затворил дверь, опустил занавеску и задвинул тяжелые шелковые портьеры. После этого он подошел к лежавшей без чувств сестре и, нежно взяв ее за запястье, попытался нащупать пульс. Мы смотрели на него в сильнейшей тревоге. Сестры Чаллонер дрожали от ужаса, потом обе заплакали. Миссис Эверард, сохранившая присутствие духа, намочила холодной водой носовой платок и положила Заре на виски, но раскрытые в улыбке губы не откликнулись даже подобием вздоха – никаких признаков жизни. А ветер тем временем трепал дождевые потоки, они яростно стучали по оконному стеклу; ветер не стенал более, он перешел на крик, и в нем слышалась глухая, но мстительная ярость. Наконец Гелиобас заговорил:

– Было бы хорошо, если бы ее осмотрел врач, обладающий иными навыками, чем мои, – произнес он тихо и глухо. – Может быть, это всего лишь затяжной обморок.

Мистер Чаллонер тут же предложил свои услуги.

– Я готов съездить куда нужно, – произнес он ободряюще. – Полагаю, будет лучше, если со мной поедут жена и дочери. Наш экипаж наверняка ждет снаружи. Когда леди очнется, ей понадобится полный покой, тут не до визитеров. Полагаю, вам не о чем тревожиться. Судя по цвету лица, она просто в забытьи. Какого врача вам прислать?

Гелиобас назвал имя некоего доктора Морини: авеню Альма, 10.

– Хорошо! Он скоро будет. Жена, идем! Идемте, девочки! Миссис Эверард, мы потом пришлем экипаж за вами с полковником. Спокойной ночи! Зайдем завтра справиться о здоровье мадемуазель!

Гелиобас благодарно пожал ему руку; мистер Чаллонер вышел, за ним последовали, попрощавшись шепотом, жена и дочери. Все прочие остались рядом с Зарой, делая все, что приходило на ум, в попытках вернуть жизнь в ее бесчувственное тело.

Услышав о случившемся, некоторые из слуг сгрудились в дверях гостиной, бледные и встревоженные: они смотрели на безжизненное тело своей очаровательной хозяйки. Так прошло полчаса или более, в комнате царило мучительное молчание, а снаружи все хлестал дождь и завывал ветер, штурмуя оконные стекла, точно злобное воинство. И вдруг Эми Эверард, которая тихо и умело помогала мне растирать Заре руки и смачивать одеколоном лоб, пошатнулась и упала бы, не поддержи ее супруг.

– Мне страшно, – проговорила Эми. – Я не в силах этого выносить... она совсем неподвижна и тело ее... коченеет, точно труп! Господи, только бы она не умерла! – И она зарылась лицом в грудь мужа.

Тут снаружи заскрежетали по гравию колеса: вернулся экипаж Чаллонеров. Кучер отвез хозяев в «Гранд-Отель» и примчался обратно сквозь ледяной дождь – доставить весточку, что доктор Морини спешит на помощь.

– Тогда я отвезу Эми домой, – прошептал мне полковник Эверард. – Она очень разнервничалась, и от ее истерики не будет никакого толку. Заеду завтра вместе с Чаллонерами.

Он ободряюще кивнул нам на прощанье и тихо вышел, поддерживая и едва ли не неся на руках дрожащую жену; через пару минут экипаж тронулся.

Мы наконец-то остались наедине с Гелиобасом и отцом Полем; я стояла на коленях рядом со своей ненаглядной Зарой, смотрела ей в лицо, искала там утешения, но не находила. Бесслезное отчаяние на лице Гелиобаса разрывало мне сердце, почтенный священник смотрел сочувственно и сурово – и это леденило мне душу. Дивная мраморная белизна и неподвижность простертой фигуры наполняли меня смутным ужасом. Изо всех сил стараясь удержать дрожь, я позвала, тихо, но внятно:

– Зара! Зара!

Ни знака – ни легчайшего дрожания ресниц! Лишь шум дождя и стенания ветра – гром давно стих. Тут я заметила одну вещь, которая меня сперва удивила, а потом ввергла в ужас. Драгоценный электрический камень у Зары на груди не светился более! Он напоминал серую необработанную гальку. С ошеломительной стремительностью осознав смысл этого явления, я вскочила и схватила Гелиобаса за рукав.

– Вы, вы! – зашептала я лихорадочно, – ВЫ можете ее вернуть! Тем же способом, что и князя Ивана. Вы можете – и вы обязаны! Камень у нее на груди... он погас. Если это означает – а я уверена, что это так, – что из нее на некоторое время ушла жизнь, ВЫ в состоянии вдохнуть ее обратно. Быстрее, быстрее! Вам это по силам!

Он обратил ко мне горестный горящий взгляд, и с губ его сорвался вздох – едва ли не стон.

– Мне это не по силам, – ответил он. – Не в ее случае. Я вам уже говорил: над нею властвует сила, что превыше моей. Что я могу поделать? Ничего – и даже хуже: я совершенно беспомощен.

Я смотрела на него в ужасе и отчаянии.

– Вы хотите сказать, что она мертва... действительно мертва? – произнесла я медленно.

Он собирался ответить, но тут кто-то из слуг негромко оповестил:

– Доктор Морини.

Вошел худощавый низкорослый быстроглазый итальянец; двигался он проворно, решительно и деловито. Первым делом он разогнал слуг – отправил их заниматься своим делом. Потом закрыл двери в гостиную, чтобы никто не мешал. После этого подошел к Гелиобасу, дружески пожал ему руку и коротко осведомился:

– Как и когда это произошло?

Гелиобас рассказал как можно короче. Доктор Морини склонился над безжизненным телом Зары и вгляделся в ее черты. Прижался ухом к ее груди, послушал. Потом обратил внимание на тусклый круглый камень, свисавший с ее шеи на жемчужной цепи. Осторожно сдвинул его в сторону, вгляделся, жестом предложил нам сделать то же самое. Там, где раньше находился электрический камень, на нежной белой коже появилась круглая метка, похожая на синяк – размером не больше колечка на мизинец.

– Смерть от электричества, – тихо произнес доктор Морини. – По всей видимости, мгновенная. Удар молнии, он же нисходящий электрический поток, попал туда, где находится метка, и прошел через сердце. Совершенно безболезненно, но, разумеется, летально. Она умерла уже довольно давно.

Он вернул каменный кулон в прежнее положение, сделал шаг в сторону и многозначительно взглянул на отца Поля. Я все слышала и видела, но пребывала в оцепенении. Умерла? Моя прекрасная, веселая, полная жизни Зара УМЕРЛА? Не может быть! Я встала с ней рядом на колени, я снова и снова звала ее, вспоминая все самые нежные и ласковые слова, я целовала ее дивные губы. Ах, они были холодны как лед, у меня стыла кровь в жилах! Будто во сне я увидела, что к ней приблизился Гелиобас: он поцеловал ее в лоб и в губы, почтительно снял жемчуга с ее шеи, а вместе с ними и электрический камень. Потом отец Поль шагнул ближе и вместо светоносного камня, теперь угасшего и тусклого, возложил на прекрасную, навеки застывшую грудь распятие.

Когда я увидела этот священный символ, в мозгу у меня будто бы лопнула натянутая струна, и я исступленно вскричала:

– О нет, нет! Только не это! Это для мертвых, а Зара не мертва! Это ошибка, ошибка! Она сейчас оправится, улыбнется и скажет вам, какая это глупость – счесть ее мертвой. Мертвой? Она не мертва, этого не может быть, не может!

И я, не выдержав, разрыдалась.

Доктор Морини осторожно и мягко отодвинул меня в сторону и с дружескими увещеваниями, но одновременно твердо и решительно, вывел в коридор, а там уговорил выпить бокал вина. Я все не могла справиться с рыданиями, поэтому он заговорил довольно строго:

– Мадемуазель, вы никому не поможете своими нервическими припадками. Смерть – вещь прекрасная и торжественная, и проявлять неуместные чувства перед ее величавым Ликом непочтительно. Вы любили свою подругу – так утешайтесь тем, что она ушла безболезненно. Возьмите себя в руки, вам еще предстоит оказать ей несколько необходимых услуг, и попытайтесь утешить безутешного брата – вот он, судя по виду, точно нуждается в поддержке.

Последние слова подействовали. Я удержала слезы, утерла глаза.

– Я все сделаю, доктор Морини, – пообещала я дрожащим голосом. – Мне очень стыдно за свою слабость. Я понимаю, в чем мой долг, и я его исполню. Можете мне доверять.

Он одобрительно посмотрел на меня.

– Вот и хорошо, – сказал он отрывисто. – А теперь, поскольку дальнейшее мое здесь присутствие бесполезно, позвольте откланяться. И помните: избыточно горевать эгоистично, героизм состоит в приятии.

Он уехал. Я взяла себя в руки и приступила к выполнению своих обязанностей; через час прелестные останки того, что раньше было Зарой, уже лежали на возвышении в часовне, горели свечи, освещая изобильную россыпь скорбных цветов.

Мы не стали снимать с нее белое атласное платье, букетик флердоранжа все цвел на холодной груди рядом с распятием, но в длинные пряди ее темных волос я вплела лилии, предварительно убрав жемчуг.

И вот я стою у возвышения в глубокой задумчивости. Рядом собрались, рыдая, некоторые из слуг; разбившись на группы, они преклонили колени. На алтаре зажгли высокие свечи, и там беззвучно молился отец Поль в траурном облачении. Снаружи все бушевало ненастье, окна часовни дрожали и дребезжали под напором бури.

Далекий удар – пробило час ночи! Эхо раскатилось по всему дому. Я содрогнулась. Совсем недавно Зара была жива и здорова, и мне больно было думать о том, что мы расстались с ней навсегда. Навсегда? Нет, не навсегда – ведь любовь не умирает, любовь, которая вновь соединит нас в той дальней Сфере, где...

Но тише! Что это? Звуки органа? Я огляделась в ошеломлении. Никто не сидел за инструментом, клавиатура была закрыта. Ровно горели огни на алтаре и у возвышения, у киота неподвижно стоял священник, молились слуги – ничего не изменилось. Вот только по воздуху прокатилась мощная волна звуков – и музыка перекрыла на миг вой беснующегося ветра. Я тихо поднялась, дотронулась до плеча одной из служанок.

– Вы слышали звуки органа? – спросила я у нее.

Она испуганно вскинула на меня полные слез глаза.

– Нет, мадемуазель.

Я вслушалась. Музыка звучала все громче, мелодии накатывали как волны. Было очевидно, что, кроме меня, никто в часовне их не слышит. Я поискала глазами Гелиобаса – его не было. Видимо, пока мы несли Зару, погруженную в сон без сновидений, на ее нынешнее ложе, он ушел к себе в кабинет предаться горю в одиночестве.

Значит, звуки эти предназначались лишь мне одной? Я ждала, музыка постепенно стихала. Когда я вновь преклонила колени у возвышения, воцарилась тишина, лишь буря бушевала снаружи.

На меня же снизошел удивительный покой. Как будто незримая рука уняла дрожь и вытерла слезы. Зара мертва. Я осознала это. И вдруг подумала, что она, похоже, заранее знала о своей участи. Именно это она и имела в виду, говоря о скором «отбытии». Чем больше я об этом думала, тем больший покой воцарялся у меня в душе, а потом я опустила лицо в ладони и принялась истово молиться.

Очнулась от прикосновения – обжигающего, повелительного. Над смертным ложем Зары колыхалось светящееся облако, будто пронизанное лучами солнца! Я смотрела на него, затаив дыхание; губы отказывались произнести хоть слово. Мне предстало лицо – лицо ангельской красоты! Я простерла руки, попыталась вернуть себе дар речи, с усилием прошептала:

– Зара, Зара! Ты вернулась!

И откликнулся голос ее, дивный и такой знакомый:

– К жизни? О нет, ни за что! Из такого счастья не возвращаются. Но прошу, спаси его – моего брата! Ступай к нему, ему грозит опасность; его жизнь в твоих руках. Спаси его, а по мне не горюй, лишь возрадуйся!

Лицо исчезло, облако растаяло, а я тут же вскочила на ноги. Лишь еще один миг смотрела я на мертвое тело любимой подруги – губы сомкнуты, черты безмятежны, а потом улыбнулась. Это не Зара – ОНА жива и счастлива; эта прекрасная глиняная оболочка – всего лишь бренная глина, ОНА же бессмертна.

«Спаси его – моего брата!» – слова эти звенели у меня в ушах. Я не медлила ни секунды и тут же поспешила на поиски Гелиобаса. Быстро, бесшумно выскользнула из часовни. Когда за мной затворилась дверь, я услышала звук, заставивший меня остановиться и вздрогнуть – а потом я с удвоенной поспешностью бросилась дальше. Ошибки быть не могло: то лязгнула сталь!

Глава XVI. Борьба за верховенство

Я подбежала к дверям кабинета, рывком раздвинула бархатные портьеры – и мне предстали Гелиобас и Иван Петровский. В руках они держали обнаженные клинки, но опустили их при моем появлении и замерли в нерешительности.

– Что вы творите? – воскликнула я, обращаясь к Гелиобасу. – Драться, когда в доме еще лежит тело вашей сестры! А вы! – Я возмущенно взглянула на князя Ивана. – Вы вознамерились осквернить святость смерти – а вы же ее ЛЮБИЛИ!

Князь промолчал и только крепче стиснул рукоять шпаги, свирепо вглядываясь в соперника. В глазах его плескалось безумие, одежда была в беспорядке, волосы все в каплях дождя, лицо мертвенно-бледное, и вообще у него был вид человека, у которого от горя и страсти помрачился рассудок. Он не произнес ни слова. Заговорил Гелиобас – с ледяным спокойствием, легко удерживая шпагу на раскрытой ладони, будто игрушку.

– Этот ДЖЕНТЛЬМЕН, – произнес он, подчеркнув второе слово, – случайно встретил на входе доктора Морини, а тот сообщил ему о несчастном случае, завершившемся гибелью моей сестры. Вместо того чтобы с уважением отнестись к моему желанию остаться одному в подобный момент, он бесцеремонно ворвался ко мне в кабинет и, не дав мне сказать ни слова, ударил меня по лицу и назвал убийцей сестры. Возможен лишь один ответ на подобное поведение. Я предложил ему выбрать оружие, он выбрал шпаги. Поединок только начался, и нам не терпится его продолжить, а посему, мадемуазель, будьте так любезны, оставьте нас...

Я прервала его.

– Оставлять вас я не намерена, – произнесла я твердо. – Вы оба ведете себя как безумцы. Князь Иван, прошу вас, выслушайте меня. Я, равно как и другие, была свидетельницей гибели Зары – и брат ее повинен в этой смерти не более моего.

Я сдержанным тоном описала князю все события этого злополучного вечера. Он слушал угрюмо, очерчивая кончиком шпаги узор на ковре. Когда я закончила, он поднял глаза, и на лице его мелькнула горькая улыбка.

– Казалось бы, мадемуазель, – начал он, – проведя столько времени в этом проклятом доме, вы должны были научиться уму-разуму. Я верю в то, что Зара, бедняжка, действительно погибла от удара молнии. Но ответьте мне на вопрос: по чьей вине она стала притягивать к себе атмосферное электричество? Кто зарядил ее дивное хрупкое тело этой злокозненной электрической жидкостью и превратил ее в живой магнит, впивающий электричество в любой форме? Кто воздействовал на ее восприимчивый разум и внушал ей, что она связана узами с каким-то воздушным духом? Кто, как не ОН! ОН! – этот неразборчивый негодяй, который, преследуя интересы своей богомерзкой науки, ставил над сестрой опаснейшие опыты, не принимая в расчет ее здоровье, счастье, жизнь! Да, он ее убийца – безжалостный убийца и трижды проклятый злодей!

Он рванулся вперед – продолжить поединок. Я тихо, но непреклонно встала между ним и Гелиобасом.

– Прекратите! – воскликнула я. – Вы не имеете права! Зара запрещает вам драться!

Князь замер и бросил на меня ошарашенный взгляд.

– Зара запрещает! – пробормотал он. – Вы о чем?

– О том, что я видела Зару после смерти, – ответила я. – Говорила с ней. Это она послала меня сюда.

Князь Иван вздрогнул, а потом разразился безудержным хохотом.

– Глупышка! – крикнул он мне. – Выходит, он и вам помутил рассудок! Вы тоже жертва! Несчастная! Прочь с дороги! Отмщение, отмщение! Пока разум мне еще служит!

И, грубо оттолкнув меня в сторону, он отшвырнул шпагу и крикнул Гелиобасу:

– Врукопашную, злодей! Без всякого игрушечного оружия! Врукопашную!

Гелиобас тут же отбросил шпагу, метнулся вперед, и они сцепились в свирепой схватке. Гелиобас был выше ростом и мощнее телосложением, но в князя Ивана будто вселились тысячи чертей – он беззвучно сдавил Гелиобасу горло тигриной хваткой. Поначалу Гелиобас, похоже, только защищался, ловко и уверенно парируя отчаянные попытки соперника в него вцепиться. Я немо и беспомощно наблюдала за схваткой и видела, что выражение его лица меняется. Вместо спокойствия, почти равнодушия на лице Гелиобаса проступило нечто совершенно ему чуждое – яростная решимость, едва ли не жестокость. Я мгновенно сообразила, что происходит у него в голове. В нем всколыхнулись животные страсти обычного МУЖЧИНЫ, и духовные силы тут же отошли на второй план. Сказывался азарт, вызванный поединком, и стремление к победе одержало верх над всем остальным, хотя и родилось в груди человека, который обычно исповедовал терпимость и душевную щедрость, каковые должен был бы проявить и сейчас. Схватка делалась все жарче, жестче, все страшнее. Потом князь вдруг качнулся в сторону и упал, и Гелиобас тут же прижал его к земле, поставив колено ему на грудь. Я с тревогой обнаружила, что через некоторое время князь Иван бросил попытки подняться, лишь неотрывно, с неестественной настойчивостью смотрел на нависавшее над ним лицо соперника. Я шагнула ближе. Гелиобас всем весом навалился на молодого человека, обеими руками удерживая его за плечи, и грозно взглянул ему в лицо, по которому разливалась бледность. Губы у Ивана посинели, глаза вылезли из орбит, в горле раздался хрип. Тут оцепенение слетело с меня – вспышка света, поток воспоминаний. Я знала, что Гелиобас подключил всю батарею своего внутреннего электричества и использует его, чтобы отомстить, а значит, гибель его соперника неизбежна. Ко мне вернулся дар речи.

– Гелиобас! Вспомните, вспомните про Азуль! – воззвала я. – «Когда окажется у него в руке чужая смерть, пусть он руку отведет». Отведите, Гелиобас! И даруйте Жизнь!

Он вздрогнул от звука моего голоса, поднял глаза. Тело его содрогнулось. Медленно, неохотно, он изменил позу: встал с колен, вернув князю способность дышать, отошел в сторону, выпрямился во весь рост. Иван тут же вздохнул полной грудью и закрыл глаза, явно лишившись чувств.

Потом морщины на лице Гелиобаса разгладились одна за другой, к нему вернулась привычная мягкая и искренняя благожелательность, точно солнце вышло после дождя. Он повернулся ко мне с почтительным поклоном.

– Благодарю, и да благословит вас Господь, – произнес он. – Вы вовремя напомнили мне ее слова. Еще миг – и было бы поздно. Вы спасли меня.

– Даруйте ему жизнь, – попросила я, указывая на Ивана.

– Уже дарована, – ответил Гелиобас. – Я, слава Создателю, не успел ее отнять! Он меня раззадорил. Я сожалею о своих поступках. Мне следовало проявить терпение. Сейчас он очнется. Оставляю его на ваше попечение. Мне же, имея с ним дело, нужно было помнить, что к обуревающим его людским страстям, не сдерживаемым духовными помыслами, надлежит относиться с жалостью и терпимостью. Он в безопасности. Я же пойду вымаливать прощение у Зары и у Азуль, которой я нанес тяжкую обиду.

После этих слов он вздрогнул, возвел глаза ввысь, улыбнулся.

– Дивная моя! Так ты меня простила? И любишь по-прежнему? Азуль, возлюбленная, ты со мною рядом? Я не утратил тебя, о зеница моих очей! Ты будешь и далее указывать мне путь? Куда? Впрочем, не важно – я пойду за тобой!

И он будто лунатик вышел из комнаты, а потом я услышала, как шаги его удаляются в сторону часовни.

Оставшись с князем наедине, я схватила со стола стакан с холодной водой, обрызгала ему лоб и руки. Этого оказалось достаточно: он набрал полную грудь воздуха, открыл глаза и начал испуганно озираться. Не увидев никого, кроме меня, озадаченно спросил:

– Что случилось?

А потом, увидев на полу обнаженные шпаги, вскочил и воскликнул:

– Где трус и убийца?

Я заставила его сесть и спокойно выслушать то, что я ему скажу. Напомнила, что Зара всегда была совершенно здорова и счастлива, а брат ее скорее бы отдал свою жизнь, чем забрал жизнь у нее. Рассказала, что Зара предвидела свою гибель и приготовилась к ней – даже попрощалась со мной, хотя я в тот момент и не поняла смысла ее слов. Я напомнила князю про тот день, когда Зара воспользовалась своей силой, чтобы его оттолкнуть.

– Можете сколько угодно не верить в силу электричества, – добавила я, – но вы тогда попросили меня ей передать: СКАЖИТЕ, ЧТО Я ВИДЕЛ ЕЕ ВОЗЛЮБЛЕННОГО!

На лицо князя легла темная тень.

– Я вам вот что скажу, – произнес он медленно. – Я считаю, что стал тогда жертвой галлюцинации. Впрочем, объясню вам, что я видел. Величественную фигуру, одновременно и схожую и не схожую с человеческой – гораздо больше и внушительнее; этот неведомый якобы заговорил со мной. «Зара моя, – произнес он, – моя по ее собственному выбору, собственной воле, моя до смерти, моя после смерти, моя навек. Нет у тебя с нею ничего общего, ибо иной путь тебе предначертан. По нему и ступай и не испытывай более ангельское терпение». А потом это странное изумительное создание – я запомнил особую красоту его лица и глаза, подобные сияющим звездам, – исчезло. Но о чем я? Это была лишь греза.

– Я в этом не уверена, – ответила я негромко. – Князь Иван, вы успокоились и способны мыслить здраво; расскажете, почему вы любили Зару?

– Почему! – воскликнул он запальчиво. – Потому что ее невозможно было не любить!

– Это не ответ, – возразила ему я. – Подумайте! Вы же умеете, когда захотите, мыслить логически, я слышала, как вы аргументируете свое мнение. Что заставило вас полюбить Зару?

Он взглянул на меня с нетерпением и удивлением, увидел, что я не собираюсь отступаться, и, чуть подумав, сказал:

– Она была прекраснейшей из всех женщин! – В голосе его я слышала тоску и сожаление.

– И это все? – откликнулась я с презрительным жестом. – Потому что она была прекрасна телом – потому что у нее были прелестные губы и нежная кожа? Потому что ладонь ее напоминала белый цветок, а волны кудрей надо лбом подобны были вечерней туче, за которой скрылась луна? Потому что взгляд ее восхитительных глаз заставлял кровь закипать у вас в жилах и опалял вас страстью – таковы причины вашей так называемой любви? Нет, этому должно дать иное, более низменное имя! Ибо черви пожрут прекрасную плоть, которой вы так восторгались, их влажные склизкие тела обовьют белые предплечья и нежную грудь, противные насекомые закопошатся в прядях блестящих волос, и ничего – ничего не останется от предмета вашей любви, кроме праха. Князь Иван, вы содрогаетесь, но я тоже любила Зару – только я любила ЕЕ, а не бренную оболочку, в которую ее поместили на время, как бриллиант в шкатулку. Я люблю ее и поныне – но для создания, которое я люблю, смерти не существует.

Князь умолк, похоже, я задела его за живое. Я говорила с чувством, и глаза мои были полны слез.

– Мужчинам присуще своекорыстие и в любви и в ненависти, – продолжила я. – Скажите, привлекала ли вас Зара своим умом, образованностью? Вам близки были ее увлечения? Вы разделяли ее вкусы? Совпадали ли ваши взгляды?

– Вынужден признать, что нет, – ответил он, даже не задумавшись. – Я считал ее невинной жертвой научных опытов брата. Я думал, что, если она станет моей женой, я избавлю ее от его тирании, дам ей безопасное убежище. С этой целью я выведал все, что только можно, у... НЕГО, – он явно не желал произносить имя Гелиобаса, – и пришел к выводу, что он непозволительным образом воздействует на ее чувствительное воображение, но, если она выйдет замуж и станет жить обычной жизнью, это оздоровит ее образ мыслей.

Я улыбнулась с некоторым презрением.

– Вы сколь глупы, столь и самонадеянны, князь Иван, – заметила я, – если думали, что с такими представлениями сможете хотя бы мечтать о супружестве с Зарой. Думаете, она могла жить обычной жизнью? Фривольный круговорот развлечений, модные платья и украшения, светская болтовня, скандалы, расхожие комплименты – вы думали, ЕЕ бы такое устроило? И могла ли ее удовлетворить любовь, подобная вашей? Полно! Идемте, я покажу, как ловко она сбежала от вас!

И я поманила его к дверям. Он медлил.

– Куда вы меня ведете? – спросил он.

– В часовню. Там лежит тело Зары.

Он содрогнулся:

– Нет, только не это! Я не в силах смотреть на безжизненную красу – в лицо, которое когда-то сияло жизнью, а теперь неподвижно и бледно, – смерть в такой форме слишком ужасна!

Он прикрыл глаза рукой, и я увидела, как сквозь пальцы просачиваются слезы. Я смотрела на него со смесью жалости и удивления.

– Но вы же мужественный человек! – напомнила я ему.

После этих слов он встрепенулся. Посмотрел мне в лицо с такой болью, что у меня заныло сердце. Чем его утешить? Возможны ли для него радости в грядущем? Все его счастье сосредоточено в единственном факте, ЧТО ОН ЖИВ – он жив, и ему доступны удовольствия жизни, радости, которые этот мир может даровать сильному, красивому, богатому и одаренному мужчине, а значит, сама мысль о смерти ему отвратительна, недостойна эта мысль дней расцвета, когда кровь бурлит и играет, – зачем ему этот угрюмый призрак, в костлявых руках которого чахнут и вянут розы любви? Я заговорила вновь – с глубоким сочувствием, с искренней нежностью:

– Князь, если вы не хотите смотреть на тело Зары, не надо. Вам не открыты тайны Грядущего Бытия, потому что есть в вашей натуре нечто такое, что мешает вам уверовать в Бога. Поэтому смерть для вас так отвратительна. Я знаю, вы один из тех, для кого существует только настоящее, вы с легкостью забываете прошлое и не заботитесь о будущем. Ваши небеса – Париж, или Санкт-Петербург, или Вена, в зависимости от того, куда увлекут вас ваши прихоти; современные французские доктрины аморальности у вас в крови. Изменить вас способно лишь чудо, ниспосланное небесами, но для материалиста чудес не бывает. Позвольте, однако, сказать вам еще два слова, прежде чем вы покинете этот дом. Не пытайтесь отомстить Гелиобасу за вашу неутоленную любовь, ибо мстить вам не за что. Вы сами только что признали, что любили тело Зары, а тело смертно – и его сгубила внезапная, но совершенно естественная катастрофа. Вы сами заявили, что с душою ее у вас не было ничего общего, а душа и есть она подлинная, и для тех, кто любит ее так, как она просила ее любить, Зара жива. Гелиобас не причинял вреда ее телу, зато он помог выпестовать изумительный Дух, который – Гелиобасу это было ведомо – и был ЕЮ, и за это надлежит нам его благодарить и восхвалять. Дайте мне слово, князь Иван, что больше не приблизитесь к нему с чувствами иными, нежели дружеские, более того, вам следовало бы извиниться перед ним за несправедливые обвинения, а также поблагодарить его за то, что он сохранил вам жизнь во время поединка.

Пока я говорила, князь не отрывал от меня глаз, а когда я закончила, он вздохнул и замялся.

– Ваши слова звучат убедительно, мадемуазель, – признал он, – и вы для меня странным образом притягательны. Я знаю, что не ошибаюсь, считая вас ученицей Гелиобаса, я верю в его ученость, хотя и сомневаюсь в его теориях. С готовностью выполню любые ваши просьбы – и даже предлагаю вам руку, если вы согласитесь ее пожать.

Я, возрадовавшись своему успеху, ответила:

– Гелиобас в часовне, но я приведу его сюда.

По лицу князя пробежала тень сомнения, смешанного с испугом: похоже, он с трудом принуждал себя совершить крайне неприятный для него поступок. Однако ему удалось усилием воли смирить противоречивые чувства, и он твердо произнес:

– Нет, я схожу к нему сам. И взгляну еще раз... в лицо любимой. Еще один мучительный миг, но неужто я этого не вынесу?

Я не стала его переубеждать и, не сказав больше ни слова, повела князя в часовню. Вошла с благоговением – он следовал за мною по пятам, ступая медленно и тихо. Все осталось как прежде, только слуги удалились – им необходимо было отдохнуть, прежде чем лучи зари призовут их к ежедневным трудам. Ушел и отец Поль, лишь Гелиобас стоял на коленях рядом с тем, что осталось от Зары, неподвижный, точно бронзовое изваяние, спрятав лицо в ладонях. Когда мы приблизились, он не пошевелился, не поднял глаз, и я беззвучно подвела князя к противоположной оконечности возвышения, чтобы он мог спокойно наглядеться на почившую навеки красу. Иван дрожал всем телом, но не отрывал глаз от неподвижного прекрасного тела, от безмятежного лика, с которого так и не сошла предсмертная улыбка, от сложенных рук и увядающих цветков флердоранжа, от распятия на холодной груди, подобного последней печати на письме жизни. Он порывисто шагнул вперед и с благоговейной нежностью приник губами к бледному челу, но тут же отпрянул, глухо вскрикнув:

– Господи! Какой холод!

Гелиобас распрямился при звуке его голоса, и они посмотрели друг на друга, разделенные барьером – телом Зары.

Повисла пауза – я слышала, как от волнения громко стучит мое сердце. Гелиобас несколько секунд хранил неподвижность, а потом протянул руку поверх смертного ложа сестры.

– Во имя ЕЕ да пребудет между нами мир, Иван, – произнес он мягко и торжественно.

Князь, тронутый до глубины души, с готовностью ответил на эти добрые слова, и они обменялись рукопожатием над недвижным прелестным телом – молчаливым, но неподкупным свидетелем их примирения.

– Прошу у вас прощения, Казимир, – прошептал Иван. – Я обязан вам жизнью.

– Благодарите верную душу, что стоит с вами рядом, – ответил Гелиобас так же тихо, сделав жест в мою сторону. – Она вовремя напомнила, в чем состоит мой долг. Что же касается прощения, вы ничем меня не задели, кроме того, что я считаю совершенно извинительным. Ни слова более: мудрость приходит с годами, а вы еще очень молоды.

Воспоследовало долгое молчание. Мы скорбно созерцали нашу дивную утрату, погрузившись в мысли, слишком глубокие для слов или слез. А потом я вдруг заметила, что еще один – пусть и очень скромный – скорбящий разделяет наше бдение, скорбящий, о существовании которого я едва не забыла. То был верный Лео. Он лежал на каменном полу в изножье ложа Зары, недвижный, точно статуя собаки; лишь время от времени горестный вздох вырывался из его честного сердца. Я подошла и осторожно погладила его по густой шерсти. Он поднял на меня карие глаза, полные слез, робко лизнул руку и снова опустил голову на передние лапы с жалобным смирением.

В окнах занялся рассвет – рассвет студеного туманного утра. После вчерашней грозы похолодало, все еще моросил дождь. Ветер почти стих. Я прибрала цветы, украшавшие тело Зары, унесла те, что привяли. Флердоранж почти засох, но его я не тронула – оставила там, куда Зара прикрепила его при жизни. Оказывая ей эту скромную услугу, я подумала со смесью скорби и радости:

Князь Иван наконец очнулся от горестных грез и негромко обратился к Гелиобасу:

– Не буду более докучать вам своим присутствием, Казимир. Прощайте! Я сегодня же уеду из Парижа.

Вместо ответа Гелиобас поманил нас обоих к выходу. Как только за нами закрылась дверь и мы оказались в галерее, он заговорил с напором и благорасположением:

– Иван, чутье мне подсказывает, что мы не увидимся много лет, а может, и вовсе никогда. Соответственно, ваше «Прощайте!» исполнено для меня двойного смысла. Мы друзья, и дружба наша освящена бездыханным присутствием той, кого мы оба любили, каждый по-своему; надеюсь, что в этой связи вы благожелательно выслушаете мои слова. Вы прекрасно знаете: вам не по силам скрыть от себя самого, что наука, изучением которой я занимаюсь, содержит в себе страшную истину и грозит великими открытиями; вы не верите в проистекающие из нее теории, потому что вы почти материалист. Я говорю – ПОЧТИ, но не совсем. Именно благодаря этому «не совсем» я, Иван, и отношусь к вам с любовью: я готов бороться за каждую искорку, которая мерцает у вас внутри, я готов спасать ее от истребления и угасания. Но мне это не по силам – по крайней мере, пока. Тем не менее, чтобы вы осознали, что мне даровано больше того, на что способен обычный человеческий разум, выслушайте, прежде чем уйти, предсказание вашей судьбы. Этот мир ждет вас, Иван, – мир, где блистают, маня, тысячи ярких игрушек; он жадно взыскует вашего появления, он будет пресмыкаться перед вами, дабы вы одарили его улыбкой или одобрительным кивком. Почему? Потому что вы богаты – в ваших руках несметные сокровища. Нет, не смотрите на меня с недоверием, вот увидите, все сбудется. Вам, человеку, доходы которого сейчас сводятся к каким-то жалким четырем тысячам в год, – вам прямо сейчас принадлежат миллионы. Прошлой ночью скончался ваш родственник – вы и имя-то его вспомните с трудом – и оставил вам все свое огромное состояние. Еще до конца дня, на пороге которого мы стоим ныне, вы получите соответствующую весть. И получив ее, вспомните меня и признайте, что хотя бы один раз я сказал вам правду. Ступайте, Иван, по предначертанной вам широкой дороге – на ней хватит места не только вам самому, но и толпе льстецов и прихлебателей, которые станут поспешать следом и толкать вас со всех сторон; да сохраните вы силу в сердце и радость во взгляде! Собирайте росы, давите теплое красное вино из спелого винограда, ибо от вина этого кровь ваша пустится в оголтелую пляску, и лица прекрасных женщин покажутся вам прекраснее прежнего, их объятия нежнее, их поцелуи соблазнительнее! Крутите в ладони волчок светского лоска! Я вижу, что жизнь простирается перед вами подобно бриллиантовому эфемерному лучу! Вот только вдали падает на нее тень – и не в вашей власти ее рассеять. Попомните мои слова, Иван! Когда тень эта нашлет на вас первое хладное дуновение, приходите ко мне, я все еще буду жив. Приходите, ибо не спасут вас никакие богатства, и в темный час не утешат бесшабашные спутники. Приходите, и именем нашей дружбы, в которой поклялись мы так поздно, именем чистой души Зары, именем истинности существования Создателя – я не умру, пока не превращу тьму над вашей головой в вечный свет. Прощайте!

Он взял руку князя и крепко пожал, а потом без единого слова, взгляда или жеста развернулся и вновь скрылся в часовне.

Я видела, как поразили его слова молодого дворянина – тот смотрел вслед уходящему с благоговением, к которому примешивался страх.

Я молча протянула князю руку на прощанье. Он мягко взял ее, учтиво поцеловал.

– Казимир сказал, что вы, мадемуазель, своим вмешательством спасли мне жизнь, – произнес он. – Примите мою смиренную благодарность. И если сегодняшним предсказаниям суждено сбыться...

– А вы сомневаетесь? – немного резко прервала я его. – Или вы НИ ВО ЧТО не верите?

Князь, не выпуская моей руки, взглянул на меня грустно и недоумевающе.

– Боюсь, вы правы, – произнес он негромко. – Я сомневаюсь во всем, кроме факта собственного существования, а порой мне случается усомниться и в этом. Но, как я уже сказал, если пророчество моего халдейского друга, которым я, вопреки всему, восхищаюсь от всей души, окажется истинным, то мне сейчас жизнь моя, уравновешенная таким богатством, дороже прежнего, и я вдвойне признателен вам за то, что вы помогли мне ее сохранить.

Я мягко высвободила руку.

– Вы считаете, что богатство увеличило ценность вашей жизни? – уточнила я.

– Разумеется! Ведь деньги – это власть.

– А что вы думаете про тень – ведь и это предсказание вашей участи?

По лицу его мелькнула улыбка.

– Покорнейше прошу меня простить! В эту часть предсказаний Казимира я предпочитаю не верить.

– Но если вы готовы принять благоприятную часть предсказания, почему вы считаете неприятную ложью?

Он пожал плечами:

– В нынешние просвещенные времена, мадемуазель, люди верят только в то, во что им верить удобно, в то, что находится в согласии с их пожеланиями, вкусами и мнениями. Ça va sans dire ^[67]. Нас не заставишь уверовать в Бога вопреки доводам разума. Это великое достижение современного просвещения.

– Правда? – Я взглянула на него с сожалением. – Горемычный разум! Довольно пустяка, чтобы ввергнуть его в помрачение, – например, лишней рюмки спиртного; сколь он благороден и всемогущ, этот самый разум! Впрочем, не смею вас задерживать. До свидания, и, как принято было говорить на прощанье в былые времена, да хранит вас Бог!

Он почтительно склонил голову.

– Я считаю вас славной и милой женщиной, – сказал он, – и потому мне приятно ваше благословение. Моя матушка, – тут глаза его затуманились, – бедная душа! Она уже давно скончалась! Так вот, матушка не позволяла мне лечь спать, не осенив меня крестом. Впрочем, это дело прошлое! Я бы хотел, мадемуазель... – Тут голос его понизился почти до шепота: – Прислать цветов... ей... вы меня поняли?

Я поняла и тут же пообещала положить выбранные им цветы на священные останки бренной красавицы, которую он, по собственным его словам, любил «сильнее, чем большинство мужчин любят большинство женщин».

Он горячо меня поблагодарил, с явным удовлетворением и облегчением. Окинув напоследок взглядом знакомую галерею, он послал воздушный поцелуй в направлении часовни – этот незначительный жест был исполнен нежности и сожаления. А потом, тихо попрощавшись, князь удалился. Входная дверь открылась и закрылась, как всегда, бесшумно. Он исчез.

Уже рассвело, в особняке «Марс» началась обычная утренняя жизнь, вот только в воздухе висела скорбь – скорбь, рассеять которую я не могла, как ни старалась; слуги выглядели угрюмыми, глаза их были заплаканы; обычную невозмутимость хранили лишь лакеи-армяне и паж-гречонок. Начались приготовления к похоронам: были они крайне бесхитростными, церемонию собирались провести без посторонних. Гелиобас отдал распоряжения и проследил, чтобы их выполнили доскональнейшим образом – все это в своей привычной сдержанной манере; тем не менее глаза его воспалились, а красивое лицо казалось величавее обычного из-за смиренно-священной скорби, лежавшей на нем густой тенью. Паж подал ему в комнату легкий завтрак, но еда осталась нетронутой. Одна из служанок принесла мне кофе, но меня мутило от мысли о еде, я ни к чему не притронулась. Все мысли мои были заняты тем, как я исполню свое обещание – уничтожу огромную статую Зары, ведь таково было ее пожелание. Я некоторое время думала про это, а потом пошла к Гелиобасу и рассказала, в чем состоит мой долг. Он внимательно выслушал.

– Сделайте это немедленно, – произнес он с решимостью. – Возьмите моих слуг-армян, они послушливы, неболтливы и не станут задавать лишних вопросов – их могучие молоты быстро сокрушат глину. Нет, постойте! Я пойду с вами. – Он вгляделся в меня и спросил ласково: – Вы ничего не ели, дитя? Не в состоянии? Так вы лишитесь сил – вот выпейте!

Он протянул мне стаканчик с жидкостью – я уже знала, что ее бодрящие свойства превосходят качества обычной пищи. Я послушно проглотила микстуру и вернула пустой стаканчик, после чего Гелиобас произнес:

– У меня тоже есть поручение от Зары. Вы, полагаю, знаете, что она заранее готовилась к смерти?

– Я этого не знала, но теперь сознаю, – ответила я.

– Готовилась. И я тоже. Мы целый день провели вдвоем в часовне и обменялись всеми необходимыми словами прощания. Мы знали, что ее смерть – а говоря точнее, ее освобождение – грядет в нынешнюю ночь, однако не могли предвидеть, в какой форме она ее настигнет. Я оставался в неведении до первых раскатов грома, но после них сразу все понял. Вы были свидетельницей того, что последовало. Невозможно представить себе смерть более безболезненную. Да, я чуть не забыл, что она оставила вам памятку. – Он вынул из потайного ящика электрический камень, который всегда носила Зара. – Этот кулон ваш, – сказал он. – Примите без страха, он не причинит вам вреда и не навлечет зла. Видите, что он утратил былой блеск? Наденьте его – и через несколько минут он засияет прежним светом. Жизнь, что бьется в ваших жилах, разогреет содержащееся в нем электричество, ток вашей крови заставит его менять цвет и светиться. Он не притягивает электричества, лишь впитывает его и сияет. Возьмите на память о той, что любила вас и любит поныне.

Я так и не сняла вечернего платья, обнажавшего шею. Надела цепочку с камнем и с любопытством его оглядела. Через несколько секунд он испустил бледный топазовый луч, потом разгорелся, заалел, точно сердце красной розы; впитав тепло моей кожи, он наконец засветился как прежде.

– Я буду носить его всегда, – пообещала я. – Верю, что он принесет мне удачу.

– И я в это верю, – просто сказал Гелиобас. – Ну а теперь выполним остальные пожелания Зары.

В галерее нас остановил паж – он принес послание от полковника Эверарда и его жены и от Чаллонеров: они интересовались здоровьем Зары. Гелиобас написал карандашом несколько коротких слов, объяснив, что удар молнии оказался смертельным, и вернул листок посланнику, одновременно распорядившись, чтобы на всех окнах дома задернули шторы – так возможные посетители получат знак, что визиты не к месту. После этого мы отправились в мастерскую – за нами следовали армяне с тяжелыми молотами в руках. Я почтительно отворила знакомую дверь – голову переполняли воспоминания о Заре, живой. Первым делом мы увидели изумительную беломраморную статую самой Зары, в натуральную величину, в ее привычном элегантном восточном одеянии. Голова была чуть приподнята, прелестные черты озаряла радость, в неплотно сомкнутых ладонях она держала букет роз. На пьедестале были высечены слова: «Omnia vincit Amor» ^[68], имя Зары и даты ее рождения и смерти. Рядом лежала записка – ее заметил Гелиобас, прочитал и передал мне. Зара писала:

«Ненаглядному моему Казимиру – брату, другу, советчику и наставнику, которому обязана я величайшим счастьем своей жизни и в этом мире, и в следующем: пусть это скромное подобие признательной Зары станет памятью о былых счастливых днях, которые вернутся за чертой в удвоенном блаженстве».

Я молча, со слезами на глазах вернула ему записку, и взгляды наши обратились к колоссальной фигуре, которую мы пришли уничтожить. Она стояла у дальней стены мастерской, полностью скрытая льняной тканью. Гелиобас приблизился и быстрым движением в одно касание сорвал покровы – после чего мы оба отшатнулись, вперив взгляды в скрывавшуюся под ними глиняную форму. Что это? Человек? Бог? Ангел? Или все три, соединенные в одной фигуре?

Работа была не окончена. Черты лица остались нечеткими, если не считать лба и глаз – они были большими, исполненными несказанной мудрости и вдумчивого осознания собственной власти. Я могла бы часами рассматривать этот шедевр Зары, но Гелиобас подозвал армян – они стояли у двери, дожидаясь распоряжений – и повелел им браться за дело. Вышколенные слуги в кои-то веки утратили невозмутимость, заколебались. Хозяин их нахмурился. Выхватил у одного из них молот и первым нанес удар по огромной статуе, будто поразив личного врага. Осознав серьезность его намерений, армяне вспомнили о привычном послушании и принялись ему помогать. Через несколько минут пол уже устилали осколки великолепной скульптуры, да и те скоро были растерты в пыль. Я дала Заре слово проследить за уничтожением, вот и следила, но с болью и сожалением. Когда все было закончено, Гелиобас велел перенести автопортрет Зары вниз, в его спальню, а потом призвать всех слуг в большой зал – он хочет к ним обратиться. Я слушала его с некоторым удивлением, он это заметил. Когда армяне удалились, бережно унося мраморную фигуру покойной хозяйки, он повернулся ко мне, запер дверь мастерской и негромко произнес:

– Эти невежды, что служат мне за деньги и еду – деньги, которые алчно берут, и пищу, которую жадно поглощают, – считают меня дьяволом или пособником дьявола, и я намерен сполна доказать им их правоту. Пойдемте – увидите сами!

Я пошла за Гелиобасом, несколько заинтригованная. На лестнице он спросил:

– Вы знаете, почему Зара просила уничтожить эту статую?

– Нет, – ответила я честно. – Разве что потому, что не успела ее завершить.

– Она никогда бы ее не завершила, – ответил Гелиобас, – даже если бы прожила еще много лет. Это была дерзновенная попытка – но обреченная. Она пыталась запечатлеть в глине того, кто никогда не обладал земным обликом: свою Родственную Душу, которой полностью подчинялась и к которой ушла. Она с тем же успехом могла ваять из мрамора призматические грани радуги!

Мы спустились в зал, куда начали по двое-трое подтягиваться слуги. На хозяина они взирали с благоговением, он же встал около фонтана и устремил на них невозмутимый испытующий взгляд. Я поставила стул за одной из мраморных колонн, села и принялась с интересом наблюдать. Откуда-то появился Лео и распластался всем своим мохнатым телом у ног хозяина.

Через несколько минут собрались все домочадцы, человек двадцать, и Гелиобас заговорил в полный голос, с продуманной внятностью произнося каждое слово.

– Я собрал вас, потому что прекрасно знаю: вы все намерены получить расчет.

По небольшой толпе его слушателей прошел удивленный и испуганный гул, я услышала неподалеку шепот:

– Он и верно дьявол, иначе откуда узнал-то?

Губы Гелиобаса искривились в саркастической улыбке. Он продолжил:

– Не трудитесь. Зная о ваших намерениях, я решил сам вас всех уволить. И действительно, не стоит рисковать репутацией, оставаясь в услужении у дьявола. Мне остается только гадать, почему деньги дьявола не жгли вам руки, а пища его не обратилась в яд у вас в глотках. Моя сестра, ваша добрая заботливая хозяйка, мертва. Вам это известно, и вы полагаете, что это я наслал грозу, которая привела к ее смерти. Пусть так. Можете, если хотите, растрезвонить об этом по всему Парижу, мне нет дела до ваших наветов. Вы были отлаженными механизмами, и я благодарю вас за вашу службу! Сразу после похорон вашей хозяйки вам будет выплачено причитающееся жалованье, а к нему дополнительный подарок. После этого вы вольны в любой момент покинуть мой дом, и вразрез с обычаем привычных вам дьяволов скажу – и меня не истребят эти слова: с Богом!

На лицах его слушателей отражался страх, приправленный изрядной долей стыда. Паж-гречонок робко сделал шаг вперед.

– Хозяин знает, что я никогда его не покину, – проговорил он, и большие глаза его увлажнились слезами.

Гелиобас ласково опустил руку на его темные кудри, не прибавив ни слова. Тут к ним приблизился один из четверых армян и, плавно поведя правой рукой, дотронулся до головы и груди.

– Господин, вы же не прогоните тех, кто хочет служить вам и далее? Мы готовы, если потребуется, умереть за своего хозяина, во имя любви к нему и преклонения перед ним.

– А я богаче друзьями, чем думал, – произнес Гелиобас негромко. – Разумеется, оставайся, Афра, и ты, и твои соотечественники, если таково ваше желание. А ты, дитя мое, – он обратился к пажу, по щекам которого струились слезы, – или ты думаешь, что я прогоню прочь сироту, которого перед смертью вручила моему попечению его мать? Нет, мой мальчик, я такой же твой слуга, как и ты – мой, пока не отвратишь ты от меня свою любовь!

Паж в ответ лишь благоговейно поцеловал ему руку и, откинув густые кудри с классической формы лба, взглянул на других слуг – они приняли новость об увольнении кто с молчаливой покорностью, кто с нескрываемым негодованием.

– Ступайте прочь, вы, парижский сброд! – воскликнул паж чистым трепетным голосом, – вы, не ведающие ни Бога, ни дьявола. Денег вы получите – даже больше, чем вам причитается, – а что вам нужно еще? Вы служили благороднейшему человеку, и лишь потому, что он велик, мудр и честен, вы считаете его чудовищем! Как это похоже на парижан с их склонностью все искажать до тех пор, пока добро не предстанет злом, а зло добром. И вот что еще я вам скажу: вы работали ради оплаты, я же работал ради НЕГО – я готов с ним голодать и умереть за него! Для меня он не чудовище, но ангел!

И мальчик, не в силах совладать со своими чувствами, еще раз поцеловал руку хозяина. Гелиобас ласково призвал его к молчанию. Он, в свою очередь, оглядел неподвижную группу слуг – на лице его читалось сдержанное удивление.

– И чего вы ждете? – спросил он. – Вы уволены, ступайте, куда вам заблагорассудится. Если кто решит попросить у меня рекомендательное письмо, вам не откажут. Больше говорить не о чем.

Тут от группы отделилась бойкого вида женщина с бегающими черными глазами.

– Да нам оно самим неприятно, ежели мы чем ненамеренно обидели месье, – произнесла она, жеманно присев в реверансе, – но месье и сам знает, сколько про месье ходит слухов, да таких, что страх просто; да и смерть мадам, его сестры, она нас, конечно же, огорчила, но ведь дело-то совершенно непотребное; так месье небось понимает, что его бедные, но добродетельные слуги...

– Вот как, Жанна-Клодет? – прервал ее Гелиобас, и голос его дрогнул от отвращения. – А что ты скажешь про ребенка – про беспомощного младенчика с бескровным личиком, которого ты бросила умирать на берегу Луары? Вот только он не умер, Жанна, его спасли – и он вырастет, всем сердцем презирая свою мать!

Женщина вскрикнула и упала в обморок.

Ее товарки засуетились, запричитали, и Гелиобас, воспользовавшись смятением, вышел из зала в сопровождении пажа и Лео и удалился в свои покои; я решила некоторое время его не тревожить.

В середине дня мне принесли записку. Полковник Эверард просил меня при первой возможности прийти к его жене – ей очень плохо.

«С тех пор, как она услышала о столь страшной и неожиданной гибели этой юной красавицы, она сама не своя, – писал полковник. – Припадки, истерики, помутнение разума. Вы окажете ей неоценимую услугу, если придете к нам как можно скорее – она все время про вас спрашивает».

Я тут же показала записку Гелиобасу. Прочитав ее, он сказал:

– Разумеется, ступайте. Когда завершится тихая похоронная церемония, нам и так суждено будет расстаться. Не навсегда, мы будем часто видеться. После утраты Зары вы – единственная моя ученица, и я не намерен терять вас из виду. Станете ли вы мне писать?

– С радостью и благодарностью, – ответила я.

– Вы и сами от этого только выиграете. Я посвящу вас во множество секретов, которые пригодятся вам на музыкальном поприще. Что до вашей подруги миссис Эверард, вы увидите, что в вашем присутствии она полностью оправится. Вы многому научились по части силы электричества, вы сможете успокоить ее одним прикосновением руки. Только даже не пытайтесь испытывать на ней те снадобья, рецептами которых я с вами поделился, – да и ни на ком, кроме себя самой, а если да, то лишь спросив моего разрешения, как сделал Челлини, когда решил провести над вами эксперимент. Что же касается собственного вашего телесного и душевного здоровья, вы знаете, как его поддерживать: ХРАНИТЕ ТАЙНУ и каждый день делайте один маленький шаг вперед. Рано или поздно вы придете к двойственности.

– О чем вы? – спросила я.

– В случае Зары душу ее подчинил себе Дух, чьи свершения уже довели его до совершенства, а значит, он не мог спуститься в узилище бренной глины. Вас никто не сможет подчинить – вы будете РАВНОЙ; я имею в виду, что вы найдете точное соответствие своей душе, пребывающее в человеческом облике, вы поделитесь с этой душой своею силой, а она, в свою очередь, передаст вашей соответствующий электрический импульс. Невозможно себе представить союза более гармоничного и прелестного; это как безупречный аккорд, полнозвучный и неумолчный. В музыке есть седьмые и девятые доли, они по-своему прекрасны и полезны, но они не способны радовать слух так, как радует точно взятый аккорд. Такова участь ваша в жизни и любви, дитя мое, – и не забывайте утром и вечером вставать на колени и благодарить за это всеблагого Подателя. Только не оступитесь – когда ваша душа окажется рядом с этой другой, вам понадобится вдумчивое осмысление и смиренная молитва. Стремитесь вперед и ввысь – путь вам ведом, как ведомо и было частично явлено то, что ждет в конце.

После этого мы больше не разговаривали наедине. Остаток дня прошел в приготовлениях к похоронам: ранним утром следующего дня моей подруге предстояло упокоиться на кладбище Пер-Лашез. Князь Иван прислал огромный великолепный венок из белых роз, лилий и папоротника «венерин волос» и, вспомнив данное ему обещание, я лично положила его на видное место у тела Зары. Ее прекрасные останки переместили в гроб из отполированного дуба, ее с ног до головы скрывал легкий покров из нежного кружева. Лицо ее так и оставалось безмятежным, лишь приобрело необычайную строгость; руки, сложенные поверх распятия, закоченели и казались вылепленными из воска. Я положила венок и постояла немного, глядя с тоской на торжественную недвижную фигуру. Сбоку медленно вошел отец Поль и встал со мной рядом.

– Она счастлива! – произнес он, и радость разлилась по его просветленному лицу.

– Вы тоже знали, что в этот вечер она умрет? – спросила я негромко.

– Ее брат послал за мною и сообщил о ее ожидаемом освобождении. Она сама мне все рассказала, исповедалась и причастилась. Так что я был ко всему готов.

– И вы ни в чем не сомневались, не думали, что что-то может пойти не так? – спросила я с удивлением.

– Гелиобаса я знал еще ребенком, – ответил священник. – А до него знал его мать и отца, мне ведомо, сколь необъятны его познания и сколь ценны открытия. В силу принадлежности к своей расе я не испытываю никаких сомнений в области духовных материй. Я тоже из халдеев.

Я больше ничего не сказала, а отец Поль в приличествующем молчании снял нагар со свечей у гроба. Я еще раз взглянула на прекрасную покойницу, но печаль куда-то исчезла. Что-то внутри твердило мне: радуйся. Почему я должна переживать за Зару, если воспоминания о чудесах Центральной Сферы все еще свежи в памяти, и я знаю непреложно, что подруга моя достигла совершенного счастья. Легким шагом и с легким сердцем вышла я из часовни и отправилась к себе собирать вещи, ведь завтра мне предстоял отъезд. На столе я обнаружила томик и сразу узнала его по памятному переплету: «Письма мертвого музыканта». С ним рядом лежала карточка, на которой было написано карандашом:

«Я знаю, вы мечтали об этой книге, и предлагаю вам ее в дар. Она научит вас радоваться любви к Искусству и не обращать внимания на мнение света – и то и другое пригодится вам на вашем поприще. ГЕЛИОБАС».

Подарок очень меня обрадовал, я открыла книгу и обнаружила на форзаце свое имя, сегодняшнюю дату и следующие слова: «La musica e il lamento dell’ amore o la preghiera a gli Dei» ^[69].

Я аккуратно уложила это сокровище в уголок своего саквояжа, рядом с пергаментными свитками, на которых были записаны «Электрические основы христианства» и бесценные рецепты Гелиобаса; по ходу дела я увидела свое отражение в стоявшем напротив высоком зеркале. Взгляд мой привлек не собственный мой вид, а блеск электрического камня у меня на груди. Он полыхал и искрился точно звезда и был воистину прекрасен – блестел куда ярче, чем бриллианты самой чистой воды. Сразу отмечу, что мне часто задают вопросы касательно этого кулона, который я ношу на людях, и всем кажется, что это какое-то новомодное электрическое украшение. Но это неправда, это лишь обычный камушек, каких много на берегах тропических морей, просто он способен вбирать в себя часть электричества человеческого тела – это и вызывает его мощное свечение; свойство это пока ведомо одному лишь Гелиобасу, который утверждает, что аналогичным образом могут светиться и другие, на первый взгляд, тусклые камни, просто никто их еще не опробовал и, соответственно, это никому не ведомо. «Целительные камни», или амулеты, которые и по сей день в ходу на Востоке и в дальних поселениях Горной Шотландии (см. примечания к переводу Оссиана Арчибальда Клерка ^[70]), также заряжены электричеством, но иначе – они обладают способностью впитывать, а порой и исцелять БОЛЕЗНИ; если носить их достаточно долго, они, естественно, лишаются своих изначальных целительных свойств и делаются бессмысленными. В наши дни каменные амулеты называют суевериями вульгарных невежд, но нельзя забывать о том, что суеверие всегда основывается на толике истины – пусть крошечной и далекой. Я могла бы предложить вам занятное объяснение происхождения ОРХИДЕЙ, эти странные растения порой называют «природными уродцами», как будто Природа способна порождать «уродцев»! Но у меня сейчас нет ни времени, ни сил на подобные рассуждения; более того, если я возьмусь описывать все те изумительные, удивительные и дивные познания, которые мне уже передал и все еще продолжает разворачивать перед моим зачарованным взглядом мудрый халдей, оставшийся моим добрым другом, мне пришлось бы написать двадцать томов – и то бы не хватило. В этой же книге я всего лишь хотела рассказать тем, кто дочитает ее до конца, про Гелиобаса и про то, что сама испытала, живя в его доме; далее я распространяться не стану. Я уже отметила в предисловии, что готова к тому, что очень немногие из моих читателей увидят в моем повествовании что-то большее, чем просто увлекательный роман, и немногие признают, что загадки жизни, смерти и вечности, равно как и чудеса Вселенной, суть лишь ЕСТЕСТВЕННЫЕ И НАУЧНО ОБОСНОВАННЫЕ СЛЕДСТВИЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ НЕТЛЕННОГО КОЛЬЦА, ИЗЛУЧАЮЩЕГО ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ ТЕПЛО И СВЕТ; не важно, согласятся они или нет, я лишь повторю за Галилеем: «E pur si muove!» ^[71]

Глава XVII. Заключение

На следующее утро от особняка «Марс» в сторону кладбища Пер-Лашез двинулась очень простая и тихая траурная процессия. Гроб стоял на открытом катафалке, накрытый богатым белым бархатом, роскошно украшенном цветами – особенно выделялись венок от Ивана и великолепный крест из лилий, которые прислала славная миссис Чаллонер. Необычайным, похоже, было только то, что катафалк влекли два крупных БЕЛЫХ коня: Гелиобас сказал мне, что такова была просьба Зары: она считала, что угрюмые черные лошади, шествующие по городским улицам, ввергнут прохожих в уныние.

«А почему кто-то должен грустить, если я так бесконечно счастлива?» – спросила она тогда.

Князь Иван уже покинул Париж, но его карета, запряженная двумя гарцующими русскими скакунами, следовала за катафалком на почтительном расстоянии, как и экипаж доктора Морини, и экипажи еще нескольких личных знакомых Гелиобаса. Некоторые пришли пешком, в основном это были бедняки, некоторым Зара покровительствовала, а брат ее их лечил; слухи о несчастье дошли до них в виде сплетен или из заметки в «Фигаро», написанной кратко и внятно. Туман еще не рассеялся, солнце светило жарко, но будто сквозь слезы; отец Поль и его помощники провели отпевание по католическому обряду в торжественном и жизнеутверждающем тоне. Одним из главных плакальщиков оказался верный Лео – он не лез никому на глаза, сидел в сторонке и, судя по тому, с каким доверием он смотрел на хозяина, пес отчетливо сознавал, что отныне жизнь и служение посвятит лишь ему. Гроб опустили в могилу, произнесли «Requiem aeternam» ^[72] – и все закончилось. Собравшиеся тихо пожали Гелиобасу руку, попрощались друг с другом и разошлись. Я села в экипаж и вернулась в особняк «Марс», оставив Гелиобаса на кладбище отдавать последние распоряжения касательно устройства и украшения могилы.

Юный паж подал мне обед в мою комнату, а когда я уже приготовилась к отъезду, вернулся Гелиобас. Я спустилась к нему в кабинет – он сидел в кресле, погрузившись в задумчивость. Вид у него был печальный и одинокий, и сердце мое рванулось к нему с признательностью и состраданием. Я встала рядом с ним на колени – так могла бы поступить дочь – и ласково поцеловала его руку.

Он вздрогнул, будто внезапно пробудившись от сна, взгляд его смягчился, на лице показалась грустная улыбка.

– Вы пришли попрощаться, дитя мое? – спросил он доброжелательно. – Что ж, здесь вы свою миссию выполнили!

– Разве у меня была какая-то миссия? – удивилась я, глядя на него с благодарностью. – Если да, то очень эгоистическая – естественное желание вернуть себе здоровье!

Несколько секунд Гелиобас молча смотрел на меня.

– Если бы я вам поведал, какая мистическая власть и сила вас сюда призвала, – заговорил он наконец, – благодаря какой изящно выкованной цепи обстоятельств я узнал о вашем существовании задолго до того, как вас увидел, как я дознался, что вы – единственная женщина в этом мире, которая станет достойной компаньонкой моей сестре в тот час, когда ей совершенно необходимо общество представительницы ее же пола, как вы были мне явлены в виде точки света, которая станет мне путеводной звездой на пути из грозившей мне тьмы – так вот, если бы я поведал вам все это, вы бы более не сомневались в том, насколько важно было ваше здесь присутствие. Я ограничусь тем, что скажу: вы совершили все, чего я от вас ждал, и даже превзошли мои упования; за ваши услуги, ценность которых вы пока понять не в состоянии, я готов и в дальнейшем оказывать вам любую помощь в вашей физической и духовной жизни. Кое-что я для вас сделал, но совсем немного, я готов делать больше. Прошу лишь об одном, чтобы, общаясь со мной, вы почтили меня полным доверием во всем, что касается вас самой и вашего окружения – тогда я не допущу ошибок ни в своих умозаключениях, ни в советах!

– Я с радостью вам это обещаю, – ответила я. Обладание таким другом и советчиком, как этот знаток высочайших наук, представлялось мне огромным благом.

– И еще одно. – Гелиобас открыл ящик стола, рядом с которым сидел. – Вот карандаш, которым вы будете писать свои ко мне письма. Его хватит примерно на десять лет, а потом я подарю вам другой. Можете использовать любую бумагу, следы не будут отличаться от следов обычного карандаша, но вскоре будут исчезать. Пусть вас это не смущает – пишите все, что понадобится, вот только в конце исписанная страница предстанет вам чистой. Когда письмо попадет в мои руки, я смогу проявить ваши строки – они будут читаться на странице как будто печатные. И мои к вам письма будут приходить в виде пустых листов, вам нужно будет лишь положить их минут на десять вот сюда... – он протянул мне с виду обыкновенный бювар, – и вы все сможете прочесть. Такое же приспособление есть и у Челлини – он им пользуется, когда находится далеко, и мы не можем положиться на ловкость и хитроумие Лео: кстати, все свои путешествия он совершал скорее для того, чтоб оставаться в хорошей форме.

– Но почему вы не обнародуете существование столь удобного карандаша? – удивилась я, принимая у него писчие принадлежности. – Он мог бы оказаться очень полезен.

– Зачем мне обогащать какого-то алчного торговца? – спросил Гелиобас с полуулыбкой. – Кстати, изобретения эти не новы. Они были известны в древности, с их помощью были написаны многие тайные письма, законы, хроники и стихотворения. В древней библиотеке, уничтоженной более двух тысячелетий назад, нашли стопку пергамента, на первый взгляд чистого. Если бы я жил в те времена и знал то, что знаю теперь, я заставил бы чистые листы раскрыть свои тайны!

– Это тоже как-то связано с электричеством? – поинтересовалась я.

– Безусловно – с тем, что можно назвать растительным электричеством. В цветках и листьях почти всех существующих на земле растений и трав таятся чудеса – неужели вы в этом сомневаетесь?

– Я – нет! – тут же ответила я. – Я ни в чем не сомневаюсь!

Гелиобас сдержанно улыбнулся.

– Вы правы! – сказал он. – Сомнения разрушают красоту, они – яд в прелестной чаше бытия, проклятие, которое наслало на себя человечество. Бегите от него как от чумы. Верьте во все чудесное и прекрасное – как бы далеко ни простиралась ваша вера, ей вряд ли суждено сполна постичь удивительную реальность и совершенство того, что вы видите, представляете, к чему стремитесь. Относитесь с недоверием к ветреной сущности под названием Здравомыслие, ибо это лишь иное название преходящих мнений, оно ярится на своем троне от бессилия и отчаяния, и нет в нем ничего бессмертного. Пусть вас ведет ваше отточенное Духовное Чутье, которое твердит, что Господь делает все возможным, он лишь не может уничтожить Самого Себя или приглушить хоть на толику ярое сияние Своего постоянно расширяющегося круга деятельного Разума. Но не пытайтесь склонить этот мир к своему образу мыслей – вы лишь зря потратите время.

– То есть я не должна никого наставлять? – уточнила я.

– Можете попробовать, если захотите, но вы скоро обнаружите, что большинство смертных подобны стаду свиней из Писания – они одержимы бесами, которые велят им броситься в море. Вы, например, знаете о существовании ангелов и духов воздуха, но, если вы попытаетесь внушить это другим, так называемые философы объявят ваши рассуждения абсурдом, хотя их собственные домыслы об ОДИНОКОМ Боге, который тем не менее есть Любовь, – это верх абсурда. Любви НЕОБХОДИМ объект, НЕОБХОДИМО творить красоту и счастье вокруг себя и любимого. Так зачем указывать на эти простые вещи тем, кто не желает видеть? Дитя мое, довольствуйтесь тем, что ВАМ довелось все это познать – эта участь завиднее, чем если бы вас провозгласили королевой.

Вошел юный паж, объявил, что экипаж подан. Оповестив об этом, он вышел, а Гелиобас встал с кресла, заключил обе мои ладони в свои и ласково пожал.

– И последнее, дитя мое, это касается избранного вами поприща. Полагаю, придет час, когда музыка покажется вам творением слишком священным, чтобы исполнять ее за плату перед безразличной и невежественной публикой. Как бы то ни было, помните, что мало кто из самозваных исполнителей, потакающих вкусам толпы, заслуживает звания МУЗЫКАНТА в высшем смысле этого слова. Они в основном взыскуют не музыки, а денег и аплодисментов, низводя так называемое искусство до уровня ремесла. Но когда вы будете выступать на публике, помните, что существуют ЛЮДИ не столь тщеславные и менее самонадеянные. Вспомните, что видели во время странствия с Азуль: вы способны, если вам того захочется, усилием воли ЗАСТАВИТЬ определенные гармонии звучать у вас в ушах – фрагменты того, чем дышат Дети Кольца, некоторых из них вы видели, – и вы сможете частично, а то и полностью воспроизводить эти гармонии. Но если хотя бы одна своекорыстная мысль закрадется вам в голову, звуки воздуха тут же умолкнут. По тем же стандартам вы сможете судить, кто есть подлинный музыкант: это те, кто, подобно Шуберту и Шопену, пропускают небесные мелодии ЧЕРЕЗ себя, будучи лишь проводниками звука, а не те, кто в бледных подражаниях иным композиторам размеряют гармонии по нотной линейке, заполняя мир недостойными и недолговечными, а значит, бессмысленными произведениями. А теперь – прощайте.

– Вы останетесь в Париже? – поинтересовалась я.

– Разве что на несколько дней. Я поеду в Египет, чтобы в странствиях приноровиться к одиночеству, каковое мне суждено после ухода Зары.

– У вас есть Азуль, – решилась вставить я.

– Ах! Но часто ли мы с ней видимся? Лишь когда душа моя на миг освобождается от всего земного и бренного! Как редко мне удается избавиться от груза собственного тела! Но она всегда рядом, это я знаю доподлинно, она направляет меня, как звезда направляет компас моряка!

Он говорил, вскинув голову, глаза полыхали. Никогда еще он не выглядел столь величественно. А потом надмирное сияние на его лице смягчилось до обычного выражения ласки и учтивости, и он произнес, протянув мне руку:

– Позвольте проводить вас до экипажа. Вы знаете, что на деле мы не расстаемся, я надеюсь на частые встречи. Например, следующая – и весьма приятная – состоится в Италии.

На моем лице, видимо, отразилось удивление; я его точно испытала, потому что и думать не думала о поездке в Италию.

Гелиобас улыбнулся и произнес почти что жизнерадостно:

– Обрисовать вам обстоятельства нашей встречи? Вижу я дивный город в долине гор, окаймленный оливковыми рощами. Над ним сияет бескрайнее густо-синее небо, звук колоколов ласкает летний воздух. В роще неподалеку расселась на бархатных мхах веселая компания, в руках у них мандолины, и они поют, потому что на сердце веселье. Среди них белокурая женщина в белом, на груди у нее алая роза, она собирает лесные цветы и складывает букетики для своих спутников. Ее замечает незнакомец, который медленно, с книгой в руке идет по тенистой аллее – взгляды их встречаются. Она подходит его поприветствовать, он берет ее за руку. Эта женщина – вы, а незнакомец – ваш покорный слуга, который вот-вот с вами расстанется, но ненадолго!

Он так стремительно обрисовал мне эту картину, что передо мной будто мелькнуло в волшебном фонаре внезапное видение. Я пристально вгляделась в Гелиобаса.

– Так в следующий раз мы встретимся при счастливых обстоятельствах? – поинтересовалась я.

– Разумеется! Почему нет? И после этого, и потом тоже! – ответил он.

Эти слова, произнесенные с величайшей искренностью, стали для меня облегчением, и я с готовностью последовала за Гелиобасом к входной двери. Там нас ждал Лео, он отчетливо, как будто был человеком, показал, что хочет со мною проститься. Я наклонилась, поцеловала его в широкий лоб, ласково погладила, в ответ он медленно замахал пышным хвостом, чего не делал с того момента, как Зара покинула темницу бренного бытия.

У двери красавец-гречонок вручил мне огромную корзину прекрасных цветов.

– Последние, что были в оранжерее, – пояснил Гелиобас. – Я более не нуждаюсь в подобной роскоши.

Я села в экипаж, он поставил цветы со мною рядом и еще раз взял мою руку.

– До свидания, дитя мое! – произнес он проникновенно. – Ваш адрес у меня есть, я буду писать про все мои передвижения. Если же вас настигнет какая беда или невзгода, без колебаний обращайтесь ко мне за советом. Я заранее могу сказать: предвижу, что рано или поздно вы полностью откажетесь от непредсказуемой и малообещающей жизни профессионального музыканта. Вам кажется, что иные поприща вам недоступны? Ну увидим! Уже через несколько месяцев. Еще раз до свидания, и да благословит вас Бог!

Экипаж отъехал, а Гелиобас остался стоять на ступенях особняка, глядя мне вслед. Я до последнего не отводила взгляда от его величественной фигуры, четко вырисовывавшейся в свете зимнего солнца – фигуры, которая отныне заняла центральное место в моей жизни и памяти. Горечь расставания смягчалась мыслью об обещанной встрече – это обещание исполнилось и, полагаю, вскоре исполнится снова. Для меня великое благо иметь такого друга, потому что благодаря его участию я способна здраво судить о многих событиях повседневной жизни – о тех вещах, которые, будучи на первый взгляд тривиальными, предрекают некие серьезные изменения, а я, соответственно, в состоянии их предвидеть. В этом, разумеется, есть и свои недостатки: ложка дегтя в бочке знания состоит в том, что чем сильнее я совершенствуюсь под наставничеством Гелиобаса, тем сложнее меня обмануть изящной оболочкой. Я с суровой отчетливостью вижу истинную суть всех, с кем знакомлюсь. Никакая улыбка на устах и в глазах не в состоянии заставить меня принять поверхностность за подлинную глубину, и мне мучительно наблюдать лицемерие в проявлении вроде бы искренних чувств – одухотворенность на лице блистательной светской красавицы, порок под маской добродетели, своекорыстие в обличье дружбы, злобу и коварство, которые ядовитой порослью пробиваются сквозь изысканную лесть или милый комплимент. Мне часто хочется набросить на все это розовые покровы иллюзии, а еще сильнее хочется тут же выяснить, что я заблуждалась. Увы! Беспощадный перст внутреннего электрического чутья безошибочно указывает на изъяны в каждом человеческом бриллианте и пишет слово «ПОДЛОГ» на самых искусных потугах продемонстрировать просвещенность и доброту. Впрочем, скорбь эту частично уравновешивает радость, которую я неизменно испытываю при виде подлинной добродетели, великодушия, любви; и когда на человеческих лицах сияют эти качества, у меня делается тепло на душе, и я сразу осознаю, что передо мной ангельские облики. Способность Гелиобаса предсказывать будущее проявилась в его предзнании судьбы знаменитого героя Англии Гордона задолго до того, как этот доблестный воин встретил свою смерть ^[73]. Когда английское правительство отправило его на верную смерть, я получила от Гелиобаса письмо, где говорилось следующее:

«Я вижу, что Гордон сам выбрал свою участь, и вижу то, как он умрет. Ему было предложено два вида смерти – медленная, мучительная и бесславная или внезапная и, соответственно, куда более милая человеку его темперамента. Он прекрасно знает, что карьера его близится к концу и освобождение придет к нему в Хартуме. В Англии о нем немного погорюют, а потом объявят его вдохновенным безумцем, который бросился навстречу верной погибели; тех же, кто допустил его погибель, признают мудрейшими, справедливейшими и добродетельнейшими во всем королевстве».

Пророчество это осуществилось сполна, и я искренне верю в то, что некоторые, сейчас уже ведомые мне вещи осуществятся тоже. Но хотя много среди нас таких, кто твердо верует в «Задкиила» ^[74], я сомневаюсь, что многим ведомы ПРЕДСКАЗАНИЯ ПО ЭЛЕКТРИЧЕСТВУ. В первом случае речь идет о пошлом самозванце, второе основано на строгих научных принципах и известных законах; вот только, боюсь, можно даже не сомневаться в том, что из двух предпочтет досужий обыватель. Да и вообще, люди не страшатся обмана, они терпеть не могут, когда их поучают, а думать своей головой для них почти непосильный труд. Соответственно, «Задкиилу» процветать еще долгие годы, пока способность к молниеносным предсказаниям, дремлющая в каждом человеке, остается невостребованной и позабытой всеми, кроме немногих избранных.

Досказать мне осталось немногое. Полагаю, что те мои читатели, которые просто переворачивали на досуге страницы, потому что ждали, что это «РОМАН» в общепринятом смысле слова, будут разочарованы. Мое повествование – не более чем «опыт», и у меня нет никакого желания убеждать кого-то в истинности его основного постулата, а именно в НАЛИЧИИ У КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА МОГУЩЕСТВЕННЫХ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ ОРГАНОВ, КОТОРЫЕ, БУДУЧИ СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОБРАЗОМ РАЗВИТЫ, СПОСОБНЫ ДАРОВАТЬ ИЗУМИТЕЛЬНУЮ ДУХОВНУЮ СИЛУ. Время, когда факт этот будет признан, пока не пришло.

Что до героев этой истории, об их дальнейшей судьбе я поведаю в нескольких словах. Свою подругу миссис Эверард я застала в нервической истерике. Мое присутствие оказало на нее успокаивающее воздействие, как и предсказывал Гелиобас, и через несколько дней мы вместе отбыли из Парижа в Англию. Ее верный и чуткий супруг несколько месяцев спустя отправился в Штаты, где получил огромное состояние, которым они распоряжаются так, как распоряжаются богатством большинство американцев. У Эми бриллиантов сколько душе угодно, и целый шкаф нарядов от Уорта; вот только детей у нее нет, и судя по тону ее писем, она с удовольствием бы рассталась с любым из бесценных ожерелий, если бы вместо него шею ей обнимали пухлые ручки, а на грудь склонялась нежная головка.

Рафаэлло Челлини жив и продолжает творить; богатство и насыщенность цвета на его картинах продолжают изумлять современную Италию – и краски все не меркнут, несмотря на предсказания злопыхателей. Он не очень богат, будучи из тех, кто все деньги отдает бедным и нуждающимся, зато его любят все, кто с ним знаком. В Англии его картины пока не выставлялись, и он не спешит спрашивать мнение лондонских критиков о своих творениях. Ему несколько раз предлагали продать большое полотно «Властелины жизни и смерти», но он каждый раз отказывался. Мы с ним не встречались после Канн, но я часто слышу о нем от Гелиобаса, который недавно переслал мне гравюру с «Импровизаторши», для которой я позировала. Замечательная работа, но мне не хватит тщеславия утверждать, что изображенная на ней имеет со мной особое сходство. Я сохранила гравюру не как собственный портрет, а как памятку о человеке, через которого обрела лучшего своего друга.

До меня часто доходят слухи о князе Иване Петровском. Он, как и предсказывал Гелиобас, теперь обладатель огромного состояния; взгляд светского общества алчно следит за всеми его перемещениями, имя его часто появляется на страницах «Модного вестника», а о его недавней, невероятно пышной свадьбе говорил весь континент. Он женился на единственной дочери какого-то французского герцога – миловидной, но столь же бездушной и бессердечной, как портновский манекен; впрочем, она мастерски носит на груди драгоценности, а гостей принимает со сноровкой вышколенного мажордома. Пока ее мужу этого довольно, а сколько это продлится – вопрос другой. Зару он так и не забыл, каждый год в День поминовения усопших он присылает венок или крест из цветов на ее неприметную могилу на Пер-Лашез. Гелиобас продолжает пристально следить за его жизнью, да и мне не избавиться от некоторого интереса к его судьбе. Сейчас, когда я пишу эти строки, он – один из самых популярных аристократов при дворах европейских монархов; ему все завидуют, но никто не догадается спросить, счастлив ли он. Должен быть счастлив, утверждает свет, у него есть для этого все необходимое. Все? Да, кроме одной вещи, о которой он еще возмечтает, когда вблизи замаячит тень смерти.

Что осталось? Стоит ли нам с читателем расстаться сразу – или он выслушает мою прощальную речь?

В нынешние суетные времена, когда не находится у людей времени для веры, есть ли время для чувств? Как мне кажется, нет. Так что не будем мы с читателями обмениваться никакими чувствами, я ограничусь лишь дружеским предупреждением. Веруйте – вера в Бога, во все благородное, иномирное, возвышенное и прекрасное стремительно попирается – чем? Жаждой наживы! Уверяю вас, добрые люди, уверяю, вы ПРАВЫ, отрицая Бога во имя человека, чураясь духовного во имя материального – пока не настанет пора устремиться дальше. Конец у всех вас один – смерть. Твердо ли вы уверены в том, что никакого «потом» НЕ СУЩЕСТВУЕТ? Разумно ли воображать себе, что мощная машинерия Вселенной приведена в движение просто так? И разве это здравый смысл – полагать, что Душа человеческая, со всеми ее высокими устремлениями, мечтами о незримой славе, тяге к Бесконечному – это лишь бесполезный пар или набор движущихся молекул в смертном мозге? Сам факт СУЩЕСТВОВАНИЯ ЖЕЛАНИЙ однозначно показывает, что ОДНОВРЕМЕННО СУЩЕСТВУЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ удовлетворить эти желания; я, соответственно, спрашиваю вас: могло ли в каждом из нас зародиться СТРЕМЛЕНИЕ к грядущему бытию – мы все его ощущаем, пусть и втайне – ЕСЛИ БЫ НЕ СУЩЕСТВОВАЛО СПОСОБОВ ЭТОГО ДОСТИЧЬ? Откуда наша неудовлетворенность настоящим, откуда бесконечные жалобы, отчаяние, усталость от мира, если ПОТОМ НИЧЕГО НЕТ? Я всего лишь рассказала вам откровенно, ЧТО ВИДЕЛА и ЧТО ЗНАЮ, но я не прошу, чтобы вы мне поверили. Хочу сказать одно: ЕСЛИ – ЕСЛИ вы признаете существование будущего вечного бытия, может, стоит задуматься о том, как вы к нему готовитесь в эти окаянные дни? Посмотрите на общество вокруг себя и задайтесь вопросом: куда ведет этот наш «ПРОГРЕСС» – вперед или назад, вверх или вниз? В каком направлении? Обдумайте эту проблему. Не относитесь к ней поверхностно, не вытесняйте из головы как неприятную мысль или докучное соображение – но мужественно осмысляйте до самого разрешения, а получив ответ – каким бы он ни был, – СЛЕДУЙТЕ ЕМУ. Если ответ приведет вас к отрицанию Бога и бессмертия собственной души, а в ином мире вы обнаружите – но уже будет слишком поздно, – что существуют и Бог, и бессмертие – винить в собственной участи вам останется только себя. Мы арбитры своей судьбы, и это важнейший факт всей нашей жизни. ВОЛЯ наша ничем не скована, это весло, что вложено нам в руки, дабы мы направили челн свой КУДА НАМ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ. Бог не ТРЕБУЕТ от нас любви и послушания. В нас самих должно пробудиться ЖЕЛАНИЕ любить и слушаться – и ЖЕЛАНИЕ ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО ПРОЧЕГО В МИРЕ.

Что же касается электрического происхождения Вселенной, грядут времена, когда ученые мужи признают, что это единственная теория Творения, которую следует считать верной. Все чудеса природы сводятся к СВЕТУ И ТЕПЛУ, то есть проистекают из Электрического Кольца, которое я пыталась вам описать, которое НЕПРЕРЫВНО производит, поглощает и воспроизводит миры, солнца и системы. Кольцо, в свою очередь, есть лишь проявление сущности Бога – атмосфера, окружающая Мир, в котором Он пребывает, Мир, созданный Любовью и во имя Любви. Я вовсе не собираюсь предавать гласности эту теорию, ибо внимание публики удерживают всевозможные ученые профессора, выдумывающие хитроумные объяснения «атомам» и «молекулам», однако касательно этих самых «атомов» хочется задать смиренный вопрос: а откуда взялся ПЕРВЫЙ «атом»? Кто-то, может, ответит: «Самый первый атом называем БОГОМ». Так, может, назвать Его не атомом, а Духом чистого Света? Увы, если один человек постиг истину, это ни в чем не убедит остальных – уж мне-то это известно доподлинно. Свой «опыт» я изложила в точном соответствии с тем, как все происходило на самом деле, и читатель волен принять или отвергнуть теории Гелиобаса. Лично на мне отвержение, признание, критика и недоверие не скажутся никак, ибо я не Гелиобас, я всего лишь пересказала один связанный с ним эпизод; на этом труд мой завершен.

Приложение

[Публикуя выдержки из писем, касающихся этой книги, я, повинуясь долгу чести, не стану раскрывать имена своих корреспондентов, и это вынужденное умолчание наверняка заставит маловерных объявить, что это не подлинные послания, а мои выдумки. Я готова к подобным обвинениям и в ответ могу лишь сказать, что оригиналы по-прежнему хранятся у меня и с некоторыми из них ознакомился мой друг мистер Джордж Бентли, благодаря покровительству которого книга эта успешно бороздит моря читательского признания. Могу добавить, что никто из моих корреспондентов не знаком мне лично – ни с кем мы никогда не встречались. В письмах часто содержатся просьбы о личной встрече, но я неизменно отказываю, ибо не желаю выступать в роли знатока вышней доктрины, в изучении которой я пока еще новичок. – АВТОР]