Глава Один. Ломбард «почти» и «если»

Время не имеет границ, кроме тех, что создают люди. В этот на редкость холодный осенний день Исикава Хана создала такую границу из тончайшего слоя кожи. Для этого вполне подошли веки. Ведь пока она держала свои веки закрытыми, то могла удерживать в разных временах две половины своей жизни: двадцать один год, прожитый ею до того, как она откроет глаза, и все, что должно произойти дальше.

Она натянула одеяло на голову и притворилась, что ее первое похмельное утро в качестве новой владелицы ломбарда еще не началось. Не имело значения, что она уже бодрствовала и последние, уже забытые обрывки снов улетучились из ее сознания более часа назад. Она чувствовала, что ее голова тяжелее и рот суше обычного, но поняла, что виновато в этом не столько количество выпитого вечером алкоголя, сколько то, что ожидало ее сегодня.

Через несколько мгновений ее отец Тошио постучит в ее дверь, и их новый день начнется.

Хана упорно цеплялась за крошечную надежду, что неразумное количество саке, с которым они отпраздновали его выход на пенсию, могло удержать его в постели немного дольше. Эта надежда, если ее вообще можно назвать надеждой с учетом размера, была меньше гальки из заболоченного ручья и такой же скользкой.

За все годы работы Тошио ломбард не открылся вовремя всего два раза. В те дни он не открылся вовсе. Но Хана с отцом не говорили о тех двух днях. Никогда.

Если бы их ломбард не отличался от обычных ломбардов, где принимали бриллианты, серебро и золото, то семья Исикава, на протяжении многих поколений управлявшая им, могла бы позволить себе роскошь больничных и выходных дней. Но Тошио научил Хану ценить гораздо более драгоценные сокровища.

Они обретали своих лучших клиентов в конце лета, когда ночи становились холоднее и длиннее. Меланхолия способствовала их бизнесу. Не имело значения, что их скромное заведение на тихой токийской улочке квартала Асакуса^[2] даже не имело названия. Те, кто нуждался в их услугах, неизменно умудрялись найти их. Но если у кого-то из клиентов хватало любопытства, чтобы спросить Хану, как, по ее мнению, мог бы называться их ломбард, то над ответом она не задумывалась. Икигаи^[3].

Хане было чуть больше года, когда она научилась ходить по темным деревянным полам ломбарда, и с тех пор каждый сделанный шаг вел ее к тому дню, когда она унаследует от ушедшего на покой отца их заведение. Он жил вдовцом, и она была его единственной наследницей. Ломбард стал ее жизненной стезей, единственной в жизни целью. Ее Икигаи. Но ни разу за все то время, что она малышкой ползала у ног отца или девушкой помогала ему в зале, никто из клиентов не поинтересовался, как называется их ломбард. Когда Тошио встречал клиентов у входа вежливым поклоном, в глубине их глаз метались более насущные вопросы. Перво-наперво они обычно спрашивали, где они оказались, а потом – как они сюда попали.

В конце концов никто не ожидал обнаружить ломбард за дверью лапшичной.

Любой, кто стоял в очереди в этот издавна популярный ресторан, скажет вам, что там подают лучший сёю-рамен^[4] во всей префектуре Тайто^[5]. Для кого-то струящийся аромат дымящихся тарелок с лапшой тидзирэмэн^[6] и идеально тушенными ломтиками свинины, плавающими в темном и наваристом костном бульоне, облегчал ожидание. Для других время, проведенное в очереди, тянулось будто бы вдвое дольше. Тем не менее все они глубоко вдыхали, наполняясь предвкушением от витающего в воздухе аромата, пока не придет их очередь войти в тесный зал ресторана, который мог бы считаться современным пару десятилетий назад. Пожелтевшие стены, увешанные фотографиями знаменитых клиентов с автографами, побуждали новых посетителей прокладывать путь в лабиринте столиков, выискивая пустые места. Однако, даже переступив порог, часть голодающих не попадала в зал ресторана. Вместо этого их приветствовали тускло освещенный зал ломбарда и позвякивание его медного дверного колокольчика.

Воспоминание о звякающем колокольчике как раз зазвучало в голове Ханы, еще уютно свернувшейся под одеялом. Звон призывал ее подняться и смириться с неизбежным. Зажав ладонями уши, Хана тщетно пыталась заглушить этот звук в голове, надеясь оттянуть время подъема. Мысленно она уже почти оделась и застегивала последние пуговки на своей чистой отглаженной черной униформе. А отчасти мысленно она уже даже спустилась на первый этаж и вошла в зал, представляя, как ее отец собирается провести первый день своей пенсии: как он топчется около дочери, дважды проверяя все, что она делает.

Он ничего не скажет, если заметит ее оплошность, как не говорил никогда. Ей хватало легчайшего поднятия его правой брови. Тошио предпочитал общаться с ней мимикой, а не словами, сберегая силы и голосовые связки для клиентов. Хана уже вполне освоила толкования его спокойного дыхания, полуулыбок и взглядов. Лишь однажды в грозовой день он потерял самообладание, когда она в свои десять лет забыла, куда положила заложенные старинные часы. Его глаза стали темнее туч, клубившихся над внутренним садиком их дома, когда он обхватил ее узкие плечи и приблизил губы к уху. Ее душа тогда от страха ушла в пятки. Его голос напоминал шелест ветра, но слова взвыли внутри Ханы громче, чем любой тайфун.

«Найди их».

«Сейчас же!»

Хана не представляла, что могло бы случиться, если бы она не нашла их позже в тот же день за стопкой книг в задней комнате. Она четко осознала лишь одно: ей хочется никогда больше не слышать такого шепота от отца.

Судорожно вздохнув, Хана мысленно вернулась в реальность. Незримая тяжесть навалилась на ее грудь. Она ожидала, что ее будущее будет ощущаться тяжелым, по крайней мере, тяжелее откормленного кота. Но вместо этого гора дней, покачивающихся на ее груди, ощущалась грудой ореховых скорлупок, каждая из которых была опустошена и растрачена еще до своего начала. Хана досконально знала каждую секунду этих грядущих дней, ведь всю свою жизнь она наблюдала, как их проживает ее отец. А теперь жизнь отца стала ее жизнью, и отныне ничего нового у нее не будет.

Она повернулась на бок. Из-под подушки выглянул краешек пожелтевшей фотографии. Хана вытащила потускневший снимок и, не вылезая из-под одеяла, пристально взглянула на него. С фотографии на нее смотрели глаза молодой женщины, которая вполне могла быть ее двойняшкой.

– Доброе утро, Окаа-сан, – приветствовала Хана мать, которую никогда не знала, и спрятала фото обратно.

Откинув одеяло, она глянула сквозь темные ресницы. Лучик солнца пробился к ее радужкам. Зажмурившись, она вскочила с кровати. Ей не требовалось зрение, чтобы ориентироваться в своей спальне: эта комната и ломбард под ней составляли весь ее мир, и сегодня этот мир казался даже меньше.

И тише.

Хана склонила голову набок, пытаясь услышать знакомый перестук чашек и мисок из кухни внизу, но через дверь ее спальни просачивалась лишь тишина. Она прикусила нижнюю губу.

Она не сомневалась, что выхода на пенсию недостаточно, чтобы удержать такого человека, как Тошио, от его ежедневных ритуалов. Хотя отец поклонялся домашним духам, содержа в порядке алтарь, истинным богом, коего почитал отец, оставался порядок. Сколько бы саке или виски ни плескалось в нем после вечерних возлияний, утренняя чашка горячего и ароматного зеленого чая оставалась священным ритуалом.

Хана прижала ухо к двери. Было только две возможных причины тишины в ломбарде, и ни одна из них не сулила ничего хорошего.

Глава Два. Последний клиент Исикавы Тошио

Днем раньше

Осень наступила рано, и с ее наступлением число клиентов ломбарда удвоилось.

Тошио поменял позу, облегчив давление своего веса на бурситную шишку большого пальца левой ноги. Его живот проурчал дважды в недрах форменного черного костюма. Не обращая внимания на урчание, Тошио спокойно поправил галстук. Не первый день работа не позволяла ему пообедать, но сегодня это происходит в последний раз. Меньше чем через час, когда они закроют свою лавку, он официально объявит об уходе на пенсию и никогда больше не станет пропускать обед. Он полагал, что эта мысль вызовет у него улыбку, но уголки его рта отказывались хоть чуть-чуть приподняться. Звякнул медный колокольчик, возвестив о появлении последнего клиента.

– Irasshaimase^[7], – поклонившись с заученной улыбкой, произнес Тошио мягким, как теплое саке, голосом.

Хана выглянула из подсобки, зажав под мышкой журнал учета этого месяца. Тошио жестом велел ей уйти обратно, сразу переключив внимание на элегантную даму, только что вошедшую в их дверь.

– Чем я могу помочь вам?

Женщина встретила улыбку Тошио озадаченным взглядом. Изящные черты лица позволяли ей выглядеть моложе Тошио, однако в ее волосах, стянутых на затылке в свободный узел, появились пряди, соперничающие белизной с ниткой речного жемчуга на ее шее.

– Извините. Возможно, я ошиблась. Подумала, что очередь за дверью стоит в лапшичную.

– Так и есть, – ответил Тошио.

– Разве это ресторан? – уточнила дама, окинув взглядом помещение.

– Нет. Здесь находится мой ломбард.

– А ресторан на втором этаже?

– Нет, – покачал головой Тошио.

Морщина озадаченности прорезала красивый высокий женский лоб.

– Должно быть, вы устали, простояв в очереди так долго. Может, желаете немного отдохнуть? – Тошио указал на низкий столик в углу зала, окруженный набором шелковых напольных подушек.

– Я... я могла бы поклясться, что здесь ресторан. – Дама склонила голову, задумчиво коснувшись своих тонких губ. – Я же видела, как мужчина, стоявший в очереди передо мной, проходил в эту дверь. И заметила за ней столики со стульями, и... – Она еще немного склонила голову. – Извините, что побеспокоила вас.

– Вам нет нужды извиняться. Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Может, хотите чашку чая?

– Благодарю, но мне...

– Пожалуйста, я настаиваю. Меня это ничуть не затруднит. – Тошио вышел из-за прилавка и призывно произнес через плечо: – Хана? Принесешь нам чай? У нас гостья.

Хана закрыла журнал учета и встала из-за стола, некогда принадлежавшего ее матери. Она знала свои реплики так же хорошо, как и единственную мысль, которая сейчас крутилась в голове их клиентки.

«Чай». В этот момент разговора с отцом все клиенты думали одинаково. В их головах мелькали простые мысли, мелкие и легкие, как воздух, без единого острого края, о который они могли бы порезаться. Каждому доводилось пить раньше чай, и все они помнили, как он приятно смачивает их языки и проскальзывает внутрь, согревая горло и успокаивая душу. От чашки чая не будет никакого вреда, и они не могли даже подумать о какой-то причине для отказа от любезного предложения владельца ломбарда. Во всяком случае, было бы невежливо ответить отказом, когда они сами ошибочно забрели в это заведение. Клиенты в первую очередь старались припомнить, куда, собственно, направлялись, но в основном им вспоминалось ощущение холодной пустоты в животах. Чай мог смягчить его. Возможно, изначально они отстояли длинную очередь именно из-за чая. Наполнив водой чайник, Хана поставила его на плиту.

– Да, чай был бы весьма кстати, – улыбнувшись и кивнув, призналась дама.

– Чудесно. Меня зовут Исикава Тошио, – он жестом показал на напольные подушки, – прошу вас, присаживайтесь.

– Спасибо, – дама опустилась на подушку такого же серого оттенка, каким был этот осенний день, – а я Такеда Изуми.

– Благодарю, что заглянули к нам сегодня, Такеда-сама. Вы наверняка сочтете, что в нашем ломбарде делаются весьма справедливые и даже щедрые предложения.

– Но ведь я попала сюда... – Изуми покрутила в пальцах жемчужину своего ожерелья, ее лоб нахмурился, словно она сосредоточенно рылась в ящичках своей памяти, пытаясь найти то, что собиралась сказать.

Хана вынесла чайный набор на черном лакированном подносе.

– Хана, познакомься с Такедой-сама.

– Рады видеть вас в нашем ломбарде, – поклонившись, ответила Хана. – Приятного вам чаепития, – добавила она, поставив поднос на столик.

Когда Хана вышла, Изуми повернулась к Тошио.

– У вас очаровательная дочь, Исикава-сан.

– Благодарю. Она очень похожа на свою... – Тошио не договорил, напряженно улыбнувшись.

Устремив взгляд на поднос, он налил чай в мелкие глиняные чашки. Сами чашки сохранили цвет спокойного бирюзового моря, хотя по их глазури протянулось множество трещин. Они могли бы развалиться, если бы их не отреставрировали мастера искусства Кинцуги^[8]. Золотая пыль и лак заполняли трещины, змеясь по чашкам подобно молниям.

– У них на редкость изысканный вид, – заметила Изуми, восхитившись чашками.

– Благодарю. Меня сильно огорчало, когда я случайно ронял их, но в данном случае, признаюсь, собственная неловкость доставила мне удовольствие. – Тошио протянул Изуми чашку. – Ведь разбитые вещи, знаете ли, обладают уникальной красотой.

Изуми провела по тонкому золотому шву кончиком идеально ухоженного пальчика.

– Некоторые вещи переносят повреждения лучше других, – произнесла она так тихо, словно опасалась, что от звука ее голоса чашка может развалиться.

– Я находил красоту в самых разных сломанных вещах. Кресла. Здания. Люди.

– Люди? – Изуми подняла взгляд от чая.

– Особенно люди. Они разбиваются самыми потрясающими способами. За каждой морщинкой, царапиной и ранкой скрывается своя история. Незримые шрамы прячут самые глубокие раны, и они наиболее интересны.

Изуми покрутила одно из двух колец с большими бриллиантами, подталкивая его к основанию пальца.

– У вас, Исикава-сан, на редкость своеобразная точка зрения.

– О, это далеко не просто точка зрения. Именно по этой причине я открыл наше заведение. У нас особый тип ломбарда, Такеда-сама. Мы не торгуем безделушками. Кольца с бриллиантами и жемчужные ожерелья не имеют ценности для нас.

Из задней комнаты Хана слышала разговор отца с Изуми. Она уже сбилась со счета, сколько раз слышала подобные разговоры за чашкой чая.

Но сколько бы раз отец ни произносил эти слова, голос его всегда звучал искренне. По большей части он говорил своим клиентам правду, независимо от того, насколько трудно им было в это поверить. Хотя, по ее мнению, то, чем он делился с клиентами, никоим образом не было ошеломляющим откровением, обычно они ненадолго впадали в недоумение. И это вполне понятно. Ведь за дверью лапшичной верх был верхом, низ был низом, и никаких ломбардов, подобных этому, не существовало. Такеде Изуми еще предстояло узнать об особом навыке Тошио: за то время, которое потребуется ей, чтобы допить свой чай, он убедит ее отказаться от всего, во что ее учили верить, чтобы позволить ее разуму ухватить идею того, чего она не может коснуться.

Хана вернулась к столу и взяла верхнюю книжку из стопки. Книжку в мягкой обложке с загнутыми уголками, страницы которой держались на честном слове. Клиент по имени Ито Дайсукэ заложил ее утром. Она проверила пункт по списку в журнале и поставила небольшую галочку, убедившись, что все в порядке. Эта книга нравилась ей больше всего среди закладов, нашедших в тот день свой путь в ломбард.

Из ящика письменного стола Хана достала очки своей матери в золотой оправе. Нацепив очки, она пристроила их на носу и, глянув в линзы, увидела, что же на самом деле представляла собой эта книжка: важный выбор, изменивший ход жизни Ито Дайсукэ.

Ее истинный вид был гораздо интереснее, чем просто книга. Вместо страниц у нее были сияющие пушистые перья, которые превратили ее в светящуюся певчую птицу. Пристроившись на пальце Ханы, она переливалась всеми оттенками золота и лазури.

Когда-то эта птица звонко пела в душе Дайсукэ, в течение пяти лет трудившегося над написанием детективного романа каждую ночь после рабочей смены в вечернем магазине. Когда он бросил роман и удалил все незавершенные черновики, сделанные за два года, птица потускнела, умолкла и стала угольно-черной. Она клевала его изнутри, если он опять начинал думать о серии вымышленных убийств в квартале Харадзюку^[9], которые вовсе не собирался раскрывать. Но теперь Дайсукэ заложил свой выбор и стал свободным. Из-за того, что он заложил этот выбор, ему предстояло пережить время холодной пустоты, но оно пройдет. Он не собирался вспоминать этот выбор, или этот ломбард, или человека, уговорившего его расстаться с потрепанным детективным романом. Душевное спокойствие, убедил его Тошио, стоит незнания того, что произойдет после двести пятьдесят четвертой страницы.

Сняв очки, Хана нашла место для книжки Дайсукэ на полке, рядом с набором домашних ключей и разорванным пополам билетом на самолет. Вечером, после закрытия ломбарда, ее отец заберет все сданные за день ценности и спрячет их в хранилище.

Такеда Изуми прищурилась, пытаясь осознать слова, висящие в воздухе над двумя склеенными чашками чая.

– Это не имеет никакого смысла. Как люди могут закладывать свой выбор?

– Понятие «смысла» относительно, – возразил Тошио, – некоторые вещи, имеющие смысл в вашем мире, в моем – просто нелепы. Никогда не понимал назначения телевизоров или телефонов.

– Что вы имеете в виду, говоря о «моем мире»?

– Вы пришли из внешнего мира, с той стороны двери. А наш с дочерью мир здесь, по эту сторону. Всякий раз, когда кто-то с вашей стороны попадает в наш ломбард, на то есть веские причины. Наши клиенты имеют выбор, ставший для них слишком обременительным. Мы избавляем их от такого выбора, чтобы они могли с облегчением вернуться в свой мир, став более довольными своей судьбой.

– Это что, шутка?

– Я не стал бы шутить о таких вещах. Мы здесь занимаемся важным делом.

– Не знаю, что у вас тут за игра, но она не кажется мне забавной, – заметила Изуми, схватив свою сумочку.

– Это не игра, и она не предназначена для забавы. Я не могу заставить вас остаться, но знаю, что случайно никто не попадает в наш ломбард. Если бы вы не нуждались в наших услугах, то открыли бы другую дверь и вошли в лапшичную так же, как и все остальные клиенты, ожидающие в очереди снаружи.

Изуми напряженно расправила плечи и вздернула подбородок.

– Если предположить, что ваши слова справедливы – а это не так, – мне все равно не потребуются ваши услуги. Мне вовсе не о чем сожалеть.

– Извините, Такеда-сама, если обидел вас, – Тошио покаянно склонил голову, – но я уже очень давно занимаюсь этой работой. И могу сказать, когда люди счастливы, а когда нет, независимо от того, как хорошо они одеты и как ослепительна их улыбка. Счастье мало связано с тем, что у вас есть, и имеет отношение только к тому, чего у вас нет.

– Вы ничего обо мне не знаете, – покрепче сжав сумочку, заявила Изуми.

– Возможно. Но я знаю то, что я усвоил из коллективного опыта поколений моей семьи, управлявших нашим ломбардом: каждый клиент, переступивший наш порог, настаивал на том, что наткнулся на наше маленькое заведение, потому что заблудился. И они были правы. Сбиться с пути зачастую является единственным способом найти то, что вы, сами того не зная, искали.

– Я прекрасно знаю, что искала сегодня. Лапшу.

– В городе много ресторанов с вкусной лапшой. Почему вы искали именно этот ресторан?

– В молодости я жила в этом районе. И постоянно заходила в эту лапшичную.

– Но с тех пор вы, несомненно, пробовали и более вкусную лапшу?

– Да, конечно, однако...

– Уверен, что женщина вроде вас вполне могла бы позволить себе заведение с более шикарной обстановкой.

Изуми покрутила жемчужное ожерелье, не отрывая глаз от чашки.

– Хотя этот ресторан не похож на любой другой ресторан, верно? – продолжил Тошио.

Изуми отвела взгляд в сторону.

– Не беспокойтесь, Такеда-сама. У меня нет намерения совать нос в чужие дела. Нет нужды. Я и так знаю, почему вы решили сегодня посетить этот ресторан.

Тонкие брови Изуми удивленно взлетели.

– Вы сказали, что в молодости часто бывали здесь. – Тошио ухватился руками за столик. – Люди возвращаются в прошлое, чтобы пережить приятные воспоминания, или отогнать плохие, или и то, и другое.

– Поскольку вы, кажется, думаете, что очень хорошо меня знаете, и не хотите принять мое простое желание съесть лапшу как единственное объяснение моего пребывания здесь, не могли бы вы поделиться, по какой из упомянутых вами причин я здесь появилась? – спросила Изуми.

– Вы пришли в ресторан поужинать с призраком.

– Это... – у Изуми перехватило дыхание. – Это бред какой-то!

– Разве когда-то вы не ужинали здесь вместе с другом?

– В общем... я... нет. Я собиралась поесть в одиночестве. Предпочитаю приезжать сюда одна. И ужинаю здесь по крайней мере один раз каждую осень.

– Но разве можно ужинать в полном одиночестве? – риторически спросил Тошио. – Наши мысли разделяют с нами наши трапезы. Они составляют нам компанию, приглашаем ли мы их или не приглашаем, причем с особой назойливостью, если общаемся мы за столом только с ними. Они упорно напоминают обо всем, что нам не хочется говорить вслух. В вашем случае, полагаю, они любят напоминать о времени, когда вы были не такой женщиной, какой стали сегодня, о том времени, возможно, когда вы любили делить свой стол в этом ресторане с кем-то еще.

– Прекратите.

– Вы спорите с вашими мыслями и настаиваете на том, что они неправильные, но они продолжают крутиться в вашей голове, а ваша лапша остывает. Но это не мешает вам при случае возвращаться сюда, потому что здешняя тарелка холодной лапши по-прежнему вкуснее любой горячей еды в вашем доме.

– Прекратите. – По бледным щекам Изуми побежали слезы. – Пожалуйста, замолчите.

– Простите. Вы задали мне вопрос, и я ответил на него. Я многого предпочел бы не знать, но, проведя жизнь в этом ломбарде, научился читать истории своих клиентов, как будто они написаны на их лицах.

– Я не ваша клиентка. – Изуми утерла слезы.

– Вы правы, – Тошио сплел пальцы, – я и сам еще не решил, имеет ли хоть какую-то ценность то, что вы хотели бы заложить.

– Довольно. Меня утомили ваши игры. – И вновь глаза ее наполнились слезами. – Кто вы?

– Просто человек, способный предложить уникальную услугу тем, кому она требуется. Человек, способный понять, что ваши слезы вызваны не грустью, а гневом. Но не на меня. Вы хотели бы свалить его на меня, но не получится. Вы злились еще до того, как ступили в наш ломбард.

– Разумеется, я злилась. – От раздражения ее шея покраснела, и Изуми сердито глянула на Тошио. – Я ненавижу то, что у меня есть все, чтобы быть счастливой, и все же я чувствую, как внутри меня расползаются трещины каждый раз, когда я заставляю себя улыбаться. Это то, что вы хотели от меня услышать? Это то, что вы хотите, чтобы я заложила? Разбитая улыбка, склеенная, как одна из ваших чайных чашек, золотым лаком? Потому что, если вы возьмете ее, я отдам ее вам прямо сейчас.

– Итак... вы верите тому, что я рассказал вам о ломбарде?

– Докажите. Заставьте меня поверить.

– Отлично. Покажите мне свой выбор, и я скажу, чего он стоит.

– Показать? Как? Выбор – это не то, что вы держите в кармане или сумочке.

– Такеда-сама, вы таскаете с собой по жизни все принятые вами решения. Этот выбор не отличается от других, – сказал Тошио, – и, на мой взгляд, вы уже точно знаете, в чем он может воплотиться.

Глава Три. Плата за автобусный билет

Компактное зеркальце. Золотой тюбик матовой губной помады. Ключи от дома. Такеда Изуми вдруг осознала, что, копаясь в сумочке, она вынуждена всякий раз распихивать по разным отделениям как минимум три вещи, прежде чем найдется искомое.

Она отпихнула в сторону ключи. За пакетиком гигиенических салфеток без запаха прятался красный кожаный кошелек с мелочью. Она вытащила его, как обычно, когда собиралась заплатить за любимые сладости в конбини^[10] на первом этаже своего дома. Она не слишком-то доверяла себе, а потому не держала дома запаса, предпочитая баловать себя, когда у нее накапливалось достаточно мелочи. В молодости ей легче удавалось поддерживать стройность фигуры, но теперь даже мимолетный взгляд на прилавок с пирожными Имагаваяки^[11], мимо которого она проходила по дороге в свой цветочный магазин, грозил ей набором лишних килограммов. Все же бывали дни, когда запах этих только что приготовленных блинчиков с начинкой оказывался неотвратимо заманчивым. Больше всего ей нравились пирожные с начинкой из сладкой красной бобовой пасты. В такие дни она оставляла себя без ужина. К счастью, ее муж не возражал против того, чтобы есть в одиночестве. Иногда казалось, что ему это даже нравится.

Если бы у них были дети, все могло бы быть иначе. Изуми представила, как они каждый вечер ужинают вместе в одно и то же время, и их сын вежливо отвечает на вопросы, рассказывая, как прошел его день. А их более словоохотливая дочь, тихо посмеиваясь, рассказывает истории о своих друзьях. Ее муж ел бы молча, кивая иногда, если бы что-то из сказанного казалось ему интересным. Изуми пыталась представить те времена, когда он говорил больше, но после тридцати лет брака мысли ее стали менее податливыми, чем раньше. Она не огорчалась. Хорошее воображение требовалось только тем, кто еще жил какими-то мечтами.

Без мечтаний жить проще. Рутина прекрасно заменяет все, чего может не хватать в жизни. Если вы спланировали быт достаточно умело, то он может наполнить смыслом весь ваш день: с того момента, когда вы открыли глаза утром, до той секунды, когда погружаетесь в сон, не оставив времени для мечтаний, пожухших желаний или пропылившихся намерений. Изуми почти наслаждалась ежедневным расписанием: она управляла своим маленьким цветочным магазином, вовремя возвращалась домой, чтобы приготовить ужин для Йоши, и заглядывала в конбини для пополнения запаса сладостей в сумочке.

Но сегодня она вытащила из сумки кошелек с мелочью совершенно с другой целью. Странный владелец ломбарда попросил показать выбор, сделанный ею в молодости, и, хотя она не смогла бы облечь его в слова, она сознавала, что он хранится в ее звенящем мелочью кошельке.

Расстегнув молнию, Изуми быстро прикинула, сколько примерно монет скопилось в ее кошельке. Порывшись в нем, она вытащила сумму, равную стоимости проезда на автобусе от дома своего детства до этой лапшичной. И выложила монетки на столик.

Сегодня их не хватило бы для оплаты билета на такую поездку, но в юности она могла бы купить на них автобусный билет, и у нее еще осталась бы мелочь для покупки парочки ее любимых пирожных. К тому же тогда она еще не беспокоилась о своей фигуре. Потому что, в отличие от мужа, Дзюнъитиро любил ее, какой бы она ни была. Именно Дзюнъитиро склонил ее к тому, чтобы она стала носить более обтягивающие наряды с тех самых пор, когда они начали встречаться дважды в неделю в лапшичной, где он работал.

Прошло много времени с той поры, как Дзюнъитиро покинул этот ресторанчик, но Изуми посещала его все последующие годы, когда листва на деревьях становилась красно-желтой, а аппетитный пряный запах лапши смешивался с холодным воздухом. Она любила вдыхать его полной грудью, согреваясь воспоминаниями о беспечных улыбках и еще более беспечных разговорах. Сегодня был именно такой осенний день, но на этот раз вместо лапшичной она попала в ломбард.

– Можно? – спросил Тошио, протянув руку к монетам, которые Изуми выложила на стол. Собрав их в горстку, он прикинул на ладони их вес: – Они тяжелее, чем выглядят. Как и большинство выборов. Мне необходимо изучить их более тщательно, чтобы дать вам справедливую цену.

Тошио вытащил из кармана рубашки пару старых очков и нацепил их на нос. Они отличались от очков его жены только цветом оправы: у нее оправа была золотой, а у него – серебряной. В этих очках он становился похож на филина.

– Меня не волнует их цена. Просто возьмите их.

– Боюсь, что так не получится. Если я не дам вам что-то взамен, вы будете вечно задаваться вопросом, что же именно вы оставили позади. – Изучив каждую монету, Тошио задумчиво кивнул. – Понятно, – произнес он более мягким и благожелательным тоном.

– Что вам понятно?

– Почему много лет назад вы не поехали на автобусе и не встретились с Дзюнъитиро в этом ресторане, как договорились.

– У меня... не было выбора. – Изуми опустила глаза.

– Тем не менее вот он. – Тошио выложил монеты в ряд на столе.

– У меня...

– Вам нет нужды вдаваться в подробности. Я изучил ваши монеты. Я знаю, почему вы сделали другой выбор.

– Должно быть, вы думаете, что я ужасный человек.

– Я думаю, что вы – клиент, который нуждается в наших услугах. Уверен, что вам стало невмоготу нести груз этого выбора.

– Мой муж добрый и верный человек. Он заслуживает жену, живущую настоящим, а не прошлым.

– Вы любите его?

Изуми уткнулась взглядом в свои руки.

– А он любит вас?

– Люди приучены хотеть любви. Но на самом деле нам нужно лишь, чтобы дома нас кто-то ждал, встречал, когда мы приходим, и провожал до двери, когда уходим.

– Увы, далеко не у всех людей есть даже такая радость. – Губы Тошио тронула странная улыбка, отчего он стал выглядеть более старым и усталым. – На мой взгляд, вы будете очень довольны ценой, которую я дам за ваш выбор. Могу забрать его у вас прямо сейчас, и вы больше никогда не будете осенью тосковать по здешней лапше.

Хана завернула деревянную коробочку в шелковую ткань с весенней расцветкой. Она сама рисовала цветы на шелке, стараясь сделать каждую упакованную коробку уникальной, даже если их содержимое оставалось одинаковым. Ее отец никогда не менял то, что предлагал в обмен на выбор своих клиентов, независимо от их ценности. Каждая коробка содержала одинаковое количество зеленого чая.

Когда она была маленькой, отец придумал для нее игру: он прятал по дому коробки с чаем, оставляя разнообразные подсказки, чтобы облегчить ей поиск спрятанного. В пустые бутылки из-под саке вкладывались загадки. В сложенных из бумаги лисичках-оригами могли скрываться математические головоломки, или потрескавшаяся ваза вдруг оказывалась на непривычном для нее месте. Нельзя было пропустить ни малейшей перемены. Его простенькая охота за сокровищами развлекала и развивала ее, пока сам он занимался учетом заказов или обхаживал клиентов. Она частенько ловила его на том, что он пытался сдержать улыбку, если его подсказки обманчиво уводили ее с верного пути. Со временем она стала лучше разгадывать головоломки, даже если на первый взгляд они вовсе не казались подсказками. Тошио особенно гордился тем, что умел прятать подсказки на самом виду.

Эти подсказки стали для Ханы первыми уроками в искусстве работы с клиентами. Как и с поиском подсказок, благодаря практике и наметанному взгляду всегда можно было разглядеть правду, которую клиент пытался скрыть, так же ясно, как и каждую черточку на его лице. Но Хана никогда не думала о своих маленьких поисках сокровищ как об уроках. Вместо этого она предпочитала притворяться, что найденные ею коробки были подарками от ее покойной матери, а каждая подсказка содержала тайное послание: «Я люблю тебя, скучаю по тебе, и мы еще увидимся».

Для Такеды Изуми Хана выбрала одну из своих любимых упаковочных тканей. Изуми выглядела так, как могла бы выглядеть в таком возрасте мать Ханы, если бы дожила. Судя по единственной оставшейся фотографии, у Изуми были такие же, как у нее, тонкие губы и такой же овал лица. Но глаза их, естественно, были разными. Хана дважды перевязала шелк, положила чайную коробку на лакированный поднос и направилась в приемную, где ждала Такеда Изуми.

Изуми восхитилась садом, нарисованным на шелковой обертке. Ее губы расплылись в улыбке, хотя она даже не представляла, что может быть внутри.

– Пожалуйста, откройте ее, – сказал Тошио.

Изуми развязала узелок на шелке, позволив ткани развернуться и показать незатейливую деревянную коробку. Она подняла крышку. Из коробки повеяло свежим мягким запахом, смешанным со сладким ароматом засахаренных фруктов. Улыбка Изуми просветлела от приятных запахов и вида этих темно-зеленых листьев. Гёкуро^[12]. Чай высшего сорта, выращенный на тенистых плантациях. Для его приготовления требуется особое старание, но Изуми с нетерпением предвкушала все тонкие этапы. Время, необходимое для раскрытия ароматов, было достойно роскоши их высвобождения.

– Надеюсь, вам понравится, – сказал Тошио, – таков наш обычный обмен для всех сданных в ломбард предметов.

– Обычный? Тогда зачем вы изучали мой выбор?

– Проверял, стоит ли он такого чая.

– Я могла бы просто купить такой чай сама.

– Могли бы, и его вкус, вероятно, был бы чудесным. Однако это не был бы тот чай, что я предложил вам сейчас. Это не был бы чай, принятый вами в обмен на выбор, что разорвал вашу жизнь надвое. Это не был бы чай, которым вы наконец-то сможете насладиться, не тоскуя о здешнем ресторанчике и не вспоминая того, кто ждал вас там. Возможно, я и отправляю всех моих клиентов домой с таким чаем, но он будет иметь совершенно уникальный вкус для каждого, когда они будут пить его из своих чашек.

– Что вы имеете в виду?

– Не существует двух людей, пожелавших освободиться от одного и того же выбора. Каждый человек имеет свое представление о том, каков для него вкус свободы. Для вас он может быть успокаивающим и теплым, как радость созерцания дождя за окном без желания оказаться в другом месте. Для моего следующего клиента вкус может дарить храбрость и смутно-сладкое опьянение.

Изуми закрыла коробку.

– Вы согласны на обмен? – спросил Тошио.

– Эта боль – все, что у меня осталось от Дзюнъитиро. Я жила с ней слишком долго и сомневаюсь, что смогу узнать себя без нее.

– Тогда воспринимайте это как возможность глубже узнать себя.

– Но что, если я передумаю? Что, если захочу вернуть свой выбор?

– У нас ломбард, а не магазин. Если вы захотите вернуть свой выбор, то вам нужно всего лишь вернуть мне плату.

– Хорошо. – Изуми выдохнула, расслабив плечи.

– С процентами.

– Какой процент вы берете за чай?

– Мы поговорим об этом, если вы передумаете, но если вы передумаете, то будете первой.

– Никто из ваших клиентов еще не возвращался за своим выбором?

– Никто, – ответил Тошио. – Если выбор не востребован до конца недели, ломбард оставляет его за собой.

– По-моему, не слишком долгий срок. – Изуми пожевала нижнюю губу.

– А сколько времени вам нужно, чтобы решить, довольны ли вы? Такеда-сама, я ведь не заставляю вас совершать этот обмен. Если у вас есть какие-либо сомнения, вы можете забрать свой выбор и вернуться в лапшичную.

– Но смогу ли я снова найти вас?

– Я не властен над тем, кто заходит в нашу дверь.

– То есть у меня, возможно, есть последний шанс освободиться от этого выбора.

– Да.

– Тогда я возьму ваш чай.

– Уверены?

– Уверена? – С ее губ слетел сухой смешок. – Не думаю, что вообще понимаю теперь значение этого слова. С того момента, как я открыла дверь лапшичной, а попала в ломбард. Я не уверена даже, происходит ли наш разговор в реальности, или мне просто снится странный сон. Пока я знаю лишь то, что не вынесу очередного сожаления. Если это реально, то я здесь не случайно. Мне суждено было встретиться с вами и заключить эту сделку.

– Тогда вы ее заключили. Чай ваш. Наслаждайтесь им на здоровье.

– Что? Вот так просто?

– Да. Именно так. У нас все просто. Вам больше ничего не придется делать. – Тошио собрал монеты Изуми со столика.

– Но я не чувствую в себе никаких перемен.

– Перемены произойдут, когда вы вернетесь в свой мир.

– А что, если это не сработает?

– Такеда-сама, вы же не покупали радиоприемник или часы. Вы совершили простой обмен. В нем нет подвижных деталей, которые могут начать заедать или разваливаться.

– Спасибо. – Изуми аккуратно убрала коробку чая в свою сумочку.

Тошио с улыбкой склонил голову.

Изуми подошла к двери и накрыла ладонью потертую медную ручку. Повернув ее, она слегка приоткрыла дверь, помедлила и обернулась к Тошио.

– Исикава-сан?

– Да?

– Меня так поглотили размышления об избавлении от моего выбора, что я даже не подумала спросить, зачем вам это нужно. Зачем вы собираете выборы? Или чем они могут быть вам полезны?

Глава Четыре. Саке и молчание

Хана осушила третью чашку саке, и на ее языке осел медвяный привкус. Она была лучше многих в искусстве выпивать, и отец в полной мере отдавал должное ее умению.

Если бы ее мать была жива или у Тошио были друзья, с которыми он мог бы пойти выпить, традиции их вечерних посиделок могли быть иными. Но Тошио, казалось, совершенно устраивало то, что Хана просто сидела напротив него за столом, составляя ему компанию за чашкой саке, пока его веки не становились настолько тяжелыми, что он уже не мог держать их открытыми. Их вечера заполнялись больше молчаливыми глотками, чем разговорами, но Хана все равно считала это честным обменом. Ожидание продлевало вечер, а она с благодарностью воспринимала все, что могло отдалить приход утра.

Но накануне отставки ее отца даже длительные паузы или медленные глоточки ничуть не помогали оттянуть наступление утреннего часа.

– Хана, – сказал Тошио, поставив на стол завернутую коробку, – это тебе.

– Мне? – Хана рассмотрела коробку. Она узнала в обертке недавно разрисованную ею ткань.

– Небольшой подарок, чтобы отметить следующий этап твоей жизни.

– Спасибо, Ото-сан.

Ее отец отличался практичностью, поэтому Хана не удивилась, что он подарил ей коробку чая из запаса, предназначенного для их клиентов. Воспоминания о детских играх в «поиск сокровищ», которые вызвал этот подарок, восполнили нехватку творческого подхода. Ее отцу не нужно было ничего говорить, чтобы Хана поняла его намерения. Ей все сказали его глаза, слегка затуманенные слезами.

– Помнишь, что я говорю нашим клиентам о таком чае?

– Вкус для каждого человека разный.

– Это правило применимо и к тебе. Ты знаешь этот чай всю свою жизнь, но завтра, выпив свою первую чашку как новая владелица ломбарда, ты можешь удивиться, сколько всего изменится, даже если на первый взгляд все выглядит так же. Как думаешь, готова ли ты к этому?

– Ото-сан, сегодня речь не обо мне. Мы ведь празднуем твой выход на пенсию.

– Концы и начала сходятся в одном и том же моменте времени. Сегодняшний вечер равно важен для тебя и для меня, – сказал он. – Возможно, для тебя даже больше. Могу сказать, что у тебя много чего на уме.

Хана обняла коробку чая, пытаясь найти утешение в прохладном шелке.

– Он... – Хана отвернулась, решив держать свои мысли при себе.

– Продолжай.

– Он сделал тебя счастливым?

– Что именно?

– Этот ломбард.

– Ясно, – медленно кивнув, Тошио подлил саке в свою чашку. – Завтра ломбард перейдет под твою ответственность, и ты опасаешься, что он сделает тебя такой же несчастной, каким, в твоем понимании, он сделал меня.

– Нет... нет... Ото-сан, я другое имела в виду. – Щеки Ханы вспыхнули румянцем. – Я этого не говорила.

– Когда это нам требовались слова, чтобы сказать друг другу о наших чувствах? Я не передал бы тебе ломбард, если бы ты не усвоила этот урок. Мы потеряли бы половину нашего бизнеса, если бы не слышали все те слова, что наши клиенты не произносят вслух.

Тошио помолчал немного и продолжил:

– Хана, у тебя есть дар понимать наших клиентов. Ты можешь понимать их почти так же хорошо, как понимаешь меня. Моя работа здесь никоим образом не связана со счастьем. Мы оба знаем, для чего на самом деле предназначен ломбард и какую услугу мы в действительности предоставляем.

– Ото-сан, ты когда-нибудь завидовал им? – Хана пристально взглянула на свое отражение в окне.

– Кому завидовал?

– Нашим клиентам. Я знаю, что не должна, но порой я...

Тошио со стуком поставил чашку саке на стол.

– Мне напомнить тебе о том, что случилось с твоей мамой?

– Она украла выбор из хранилища. – С трудом сглотнув, Хана опустила голову.

– И... – Тошио приподнял подбородок Ханы, заставив ее встретиться с ним глазами.

– И заплатила за свое преступление жизнью.

Тошио положил руки на стол и громко вздохнул. Когда он снова заговорил, его тон стал таким мягким, какой он использовал лишь для наиболее озабоченных клиентов.

– Понимаю, что ты не хочешь такой жизни. Никогда не хотела. Это самая жестокая из наших обязанностей, но также и самая важная.

– Знаю, Ото-сан. Я знаю.

– Твоя мать заслуживала лучшего мужа, а ты – лучшего отца. Но я старался управлять этим ломбардом как можно лучше и пытался тому же научить тебя. Это все, что я знаю и могу дать тебе. Я подвел твою мать самым ужасным образом, но надеюсь, что тебя мне удалось обучить лучше.

Тошио вздохнул.

– Завтра этот ломбард станет твоим, а значит, и все его правила, и ответственность. Хана, я не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. Обещай мне, что не повторишь ошибку своей матери. Ты можешь забыть все преподанные тебе уроки, но никогда не забывай, что единственный выбор, который нам позволено делать в этом мире, – это выбор между смертью и...

– Судьбой. – Хана опустила голову. – Я не забуду.

Хана, пошатываясь, забралась в постель, голова у нее кружилась. Она не понимала, виноваты ли в том саке или ошеломившие ее слова отца. Было трудно решить, звучало ли сказанное им как предостережение или как своего рода прощальное напутствие. С первым Хана была знакома глубже большинства людей. Призрак ее матери жил в каждой комнате их дома, напоминая Хане о том, что случалось с теми, кто нарушал самое важное правило ломбарда: забывать.

Тошио научил Хану произносить это слово раньше всех, заставляя повторять его как молитву, когда утром они открывали ломбард и когда запирали его на ночь. Как только залоги попадали в их хранилище, Хана должна была полностью вытеснить их из памяти. Неважно, насколько они были яркими, красивыми или захватывающими.

Новые владельцы, которые приходили каждое новолуние, чтобы забрать выборы клиентов, не хотели делиться этими драгоценными находками. По мнению Ханы, именно поэтому ее отец скрыл вход в хранилище за книжными полками в задней комнате ломбарда. Блуждающие мысли являлись самыми хитрыми из воров, и Хане никогда не позволялось забывать, какими могут быть последствия размышлений о выборах, которые никогда не могли бы стать ее собственными. Но если предостережения не таили для нее ничего нового, то с опытом прощания ей довелось столкнуться впервые. Ее отец был таким же постоянным явлением, как луна, за исключением одного тихого утра.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как Хана нашла Тошио у подножия лестницы, где он лежал после сердечного приступа. Тот образ оставался запечатленным в ее памяти. Его она видела перед тем, как заснуть, и он же первым приветствовал ее после пробуждения. Сердце Тошио так полностью и не восстановилось. Так же, как и сердце Ханы. Ее грудь сжимал страх, когда он выглядел уставшим или начинал задыхался. Поэтому, когда в первый день его выхода на пенсию Хана проснулась, услышав лишь шум собственных мыслей, то сразу вообразила худшее. Она поспешила в его спальню, забыв даже обуть тапочки.

Дверь была приоткрыта.

– Ото-сан? – Хана заглянула внутрь. Перед ней предстала пустая кровать. Затаив дыхание, Хана бросилась к лестнице.

Лестничная площадка и ступени были пусты. Хана выдохнула. Отец, сказала она себе, вероятно, не меньше, чем она, волновался по поводу ее первого дня в семейном бизнесе и рано спустился вниз, в ломбард. Хана не торопилась спускаться по лестнице, вызывая в воображении образы того, как Тошио проверяет ее записи и их запасы чая.

Это было гораздо более приятным объяснением тишины, накрывшей их дом, чем вторая возможность, которую Хана пыталась выкинуть из головы. Она была слишком мала, чтобы помнить то особенно тихое утро, когда умерла ее мать, но, когда Хана стала достаточно взрослой и понятливой, Тошио в первый и последний раз описал ей день казни ее матери.

Спустившись по лестнице, Хана споткнулась о какую-то маленькую твердую вещь. Раскрытая деревянная чайная коробка без крышки покатилась по полу и врезалась в перевернутый письменный стол отца. Бледный поток солнечного света осветил остальной разгром: повсюду валялись журналы учета, перевернутые стулья и осколки стеклянных полок. Хана отшатнулась назад и упала, наткнувшись на ступеньку – копчик обожгло жаром.

Подавив вопль, Хана с трудом встала. Ее взгляд скользнул по разграбленному ломбарду и остановился на солнечных лучах, падавших на пол из широко открытой входной двери.

Глава Пять. Хранилище

Никто в очереди, стоявшей за покрытой темными пятнами входной деревянной дверью, не имел понятия, о чем их спрашивали. В то время как другим дверям надлежало впускать и выпускать народ, на эту дверь, стоящую между голодной толпой и ломбардом, который большинству из них не суждено даже увидеть, возлагалась гораздо большая ответственность.

Насколько Хане было известно, эта дверь была единственной в истории дверью, построенной для защиты целого мира. И теперь она была распахнута настежь, позволяя рассвету другого мира проникнуть в дом Ханы.

Она бросилась к двери, не обращая внимания на перевернутые полки и осколки стекла. Захлопнув дверь, Хана привалилась к ней, чувствуя, как кровь бешено пульсирует в висках, сползла на пол и, прижав колени к груди, обхватила их руками.

Ее внимание привлек золотой отблеск совсем рядом. Ахнув, она дотянулась до блестящей вещицы. Ее пальцы мгновенно узнали очертания и вес предмета.

Подняв старые очки матери, Хана проверила, целы ли они. Казалось почти чудом, что, возможно, самая хрупкая вещь во всем ломбарде проделала весь путь от закрытого ящика ее письменного стола к входной двери, оставшись целой и невредимой. Хана могла только надеяться, что найдет своего отца таким же.

Со страхом думая о том, как чужак вломился в ломбард и разграбил его, она поняла, что еще страшнее представить, что могло случиться, когда с ним столкнулся Тошио. Как бы отчаянно она ни пыталась, ей не удалось убедить себя в том, что ее отец знал разницу между храбростью и глупостью. Вскочив с пола, Хана побежала к единственному месту в ломбарде, которое могло бы защитить его.

Деревья цубо-нивы^[13] шелестели на ветерке за задней дверью ломбарда. Больше всего в доме Хана любила маленький сад во дворе, где в прудике с карпами кои ясными ночами плавала луна.

Но луна поднимется только к вечеру, и Хана направилась не к саду, а к книжному шкафу возле задней двери ломбарда. Проведя пальцами по боковой стенке шкафа, Хана нащупала выемку, нажала на нее и отступила назад. Книжный шкаф отъехал в сторону, и за ним обнаружилась крепкая каменная стена. Хана нацепила очки своей матери. Перед ее взором появилась толстая деревянная дверь, из-за которой доносился приглушенный птичий хор, маня Хану зайти внутрь.

В хранилище Хана бывала редко. Отец взял на себя исключительную ответственность за хранение их приобретений. Если бы ему грозила опасность, то – как подумала Хана – он мог бы найти убежище именно здесь.

Хранилище можно было увидеть только через очки Тошио или ее матери, и оно имело способность расширяться и сокращаться по мере необходимости. Три осени назад оно расширилось, став в три раза больше самого ломбарда. А одним долгим летом оно стало меньше ее комнаты. Там заложенные выборы сидели на насестах в подвешенных к потолку деревянных клетках, помеченных этикетками, и пели одну и ту же неизменную песню. В детстве ей казалось, что это самая красивая песня в мире. Позже она поняла, что и самая грустная. Это была песня прощания с владельцами, которые оставили их, и теперь, зайдя в хранилище в поисках Тошио, Хана не могла избавиться от ощущения, что они поют также и для него.

Вокруг пестрело более сотни ярких птиц, пульсирующих светом в ритме их песни. Хана не стала сегодня задерживаться и слушать их. По ее лицу скользили пляшущие тени, когда она пробегала между рядами клеток.

– Ото-сан?

Яростный щебет заглушал ее голос. Оперение птиц стало ярче, освещая все пространство хранилища. Взгляд Ханы метался по помещению: Тошио не было. Ноги Ханы стали ватными; лишенная сил, она опустилась на колени. Ей в голень врезался кусок дерева, и Хана глянула вниз. Пол усеивали части разбитой птичьей клетки, а хранившийся в ней выбор исчез. Рядом со сломанным насестом валялись смятая этикетка и расписанная вручную игральная карта. Хана схватила их.

Карта была из отцовской колоды Ханафуда^[14] и изображала полную луну на красно-черном фоне. Хана задумчиво нахмурилась, задаваясь вопросом, как она попала внутрь хранилища. Она отложила карту и разгладила на колене смятую этикетку, сорванную со сломанной клетки: на ней изящным каллиграфическим почерком отца было выведено имя предыдущего владельца пропавшего выбора.

Глава Шесть. Выбор Такеды Изуми

Вчера вечером

Певчая птица, опустившись на палец Тошио, развернула свои светящиеся крылышки. Тошио поднес птичку ближе к лицу, восхищенно разглядывая ее через очки.

– Такой выбор нечасто случается, Хана. Посмотри.

Хана отвела в сторону птичью клетку, подготовленную для приема новой обитательницы, и нацепила очки своей матери. Монеты Такеды Изуми мерцали, приняв форму птицы, сотканной из яркого синего света. Их сияние могло бы соперничать с ночными звездами.

– Я... я никогда не видела ничего подобного.

– Я видел.

– Когда?

– Однажды. До того, как ты родилась. Вот уж не думал, что когда-нибудь снова увижу такое сияние.

Хана, прищурившись, разглядывала птицу.

– Почему она такая яркая?

Тошио осторожно пересадил птицу в клетку.

– Выбор испускает свет всех заключавшихся в нем возможностей. Большинство выборов в лучшем случае порождает несколько слабых волн. Но этот выбор, если бы его не отринули, послал бы во все стороны сильнейшие и высочайшие волны.

– Интересно, представляла ли Такеда-сама хоть приблизительно, что могла бы иметь. – Хана передала Тошио пустую этикетку.

– Наши клиенты зачастую видят только то, что маячит прямо у них под носом. А некоторые не замечают даже этого.

Тошио погрузил кисточку в горшочек с краской и быстрыми уверенными мазками написал имя Такеда Изуми на этикетке.

– Возможно, так даже лучше. – Хана продела красную веревочку в отверстие бирки и привязала ее к клетке.

Птица, пронзительно вереща, суматошно металась по своему новому дому.

– Тише. Тише. – Хана коснулась задвижки на дверце клетки.

– Не надо. – Тошио перехватил ее запястье.

– Но ведь ни одна птица никогда так себя не вела. Неужели ей так больно? Может, я попытаюсь успокоить...

– Нет.

Птица яростно клевала прутья клетки, пытаясь разбить решетку.

– Никогда не вытаскивай птицу из клетки. Ты же знаешь это.

– Я буду осторожна. Она не вылетит.

– Так и я говорил в детстве, – Тошио покачал головой, – пока птица не вылетела из моих рук.

– Ты... – во рту у Ханы вдруг пересохло, – ты потерял птицу?

– Мой отец поймал ее до того, как она достигла двери. Если бы не он... – Он зажмурился, его нижняя губа задрожала.

– Что могло бы случиться, Ото-сан? – Хана склонилась к отцу, понизив голос.

– Она могла бы улететь обратно – к тому моменту, когда сделали выбор.

– Улететь обратно? – Глаза Ханы округлились. – В прошлое?

– Птица, вкусившая свободу, сделает все возможное, чтобы вырваться из ловушки. Она способна повернуть вспять само время и изменить судьбу.

– Но это означало бы, что...

– Все с той стороны двери могло бы измениться. Любые мелочи, серьезные повороты судьбы. Обрели бы новые смыслы забытые истории, а потерянные любовники могли бы вновь встретиться. Тогда непройденный путь и все его разветвляющиеся дороги привели бы владельца выбора совсем к другой жизни.

– Она стала бы лучше или хуже, чем их прежняя жизнь? – спросила Хана.

– Разве это важно? – Тошио взглянул на дочь. – Неужели я ничему не научил тебя? Если ты потеряешь птицу, то наименьшей из твоих забот будет то, какую жизнь обретет твой клиент.

Он отвернулся, покачивая головой.

– Иди. Отнеси клетку в хранилище.

– Я? – Хана вскинула голову.

– Завтра ломбард перейдет под твою ответственность. Можешь приступать прямо сейчас.

Хана кивнула и понесла клетку к книжному шкафу, за которым скрывался вход в хранилище. Она нажала выемку на его боковой стенке.

– Хана?

– Что, Ото-сан? – Она оглянулась.

– Новолуние будет через три дня, – Тошио понизил голос, – к приходу Шиикуин^[15] за птицами все должно быть в порядке.

Пальцы Ханы замерли на краю книжного шкафа. Имя Шиикуин они нечасто произносили вслух. И хотя отец едва прошептал его, этого было достаточно, чтобы испортить воздух воспоминаниями о гнили, наполнявшей их дом, когда приходили Шиикуин. Их кимоно и тусклые белые маски Но^[16] не скрывали исходящего от них запаха ржавчины и гниющей плоти. Хана зажала рот, пытаясь побороть приступ тошноты.

– С тобой все в порядке? – спросил Тошио.

Хана кивнула, тошнотворное осознание подступило к самому горлу. Ей, как новой владелице ломбарда, придется следить за передачей заложенных выборов Шиикуин. Она выросла, наблюдая за их молчаливыми визитами с верхней площадки лестницы, никогда не осмеливаясь спуститься. Однажды, совершив ошибку, она позволила своему взгляду немного задержаться на маске Шиикуин. Маска уставилась на нее, напугав своей суровой резной улыбкой. А колодцы тьмы, видимо, бывшие когда-то глазами, совершенно подавили ее.

– Да, я... я все подготовлю. Записи, этикетки, клетки...

– И саму себя. – Тошио сжал ее плечо.

– Да, Ото-сан. – Хана склонила голову и отошла в сторону, позволив открыться книжному шкафу. Самые грустные песни пригласили ее войти. Хана продвигалась между рядами клеток в поисках пустого крюка для клетки с выбором Такеды Изуми.

Глава Семь. Правило номер два

Хана стояла перед дверью ломбарда, обхватив пальцами потускневшую медную ручку. Металл холодил кожу. Она видела бесчисленное множество клиентов, входивших в ломбард и покидавших его, но ни разу не осмелилась последовать за ними во внешний мир. Ее клиенты не были связаны теми же правилами, что и она, а это конкретное правило не требовало блюстителя.

То, что Хане рассказывали о мире за входной дверью, было похоже на сказки, которые матери рассказывают своим детям, чтобы те вели себя хорошо. Она слышала, что в былые времена эти два мира почти не отличались друг от друга, но теперь различия между ними были велики как никогда. Мир ее клиентов являл собой своеобразный извилистый лабиринт из тупиков и темных тропинок сожаления. Хана не встречала ни одного клиента, который бы не плутал по этим тропинкам вслепую. Выросшая в мире, где окольные пути запрещались, а вся жизнь была расписана по минутам, она не могла представить более страшного места. Отправка в другой мир называлась «изгнанием», но Хана знала, что это было просто более мягкое слово для правды: задержись по ту сторону – и окажешься стертым с лица земли до последнего волоска, кусочка кожи и осколка костей.

Отец Ханы сказал ей, что этот процесс не вызывает боли, но выражение его глаз поведало ей, что он просто предпочитал в это верить. Она тоже. Хане не хотелось думать, что ее мать страдала, когда Шиикуин приговорили ее к изгнанию, вытащили за дверь и оставили умирать.

Крепко сжимая дверную ручку, Хана размышляла о том, сколько времени у нее будет на той стороне, прежде чем она исчезнет. Выбор Такеды Изуми и ее отец пропали, и стало очевидно, куда они оба подевались: ушли через переднюю дверь. Не имело значения, был ли выбор украден или улетел – последствия, если его не вернуть, будут одинаковы. Шиикуин наслаждались своей жестокостью.

Хана представляла, как отец, отбросив все правила, ищет пропавший выбор. И теперь она собиралась сделать то же самое. Решительно стиснув зубы, она открыла дверь. Перед ней возвышалась темная фигура. Хана, вскрикнув, отскочила назад.

– Я... простите меня, – произнес голос такой же мягкий и дымный, как виски, который ее отец берег для особых случаев.

Хана сдернула с носа очки своей матери и прищурилась, разглядывая фигуру, стоящую против солнечного света. Мужчина был высок, худощав и мог похвастать безупречной осанкой.

– Кто вы?

– Простите, что напугал вас. Я как раз собрался постучать. Меня зовут Минатодзаки Кейшин.

Хана присмотрелась к его лицу, пытаясь совместить акцент с внешностью. Хотя в выборе слов не было ошибки, его манера произносить их показывала, что он долго жил далеко от Токио. Ее взгляд спокойно скользнул по крутой линии его острых скул и изящной симметрии губ и носа, но тепло, прячущееся в глубине его зрачков за темными ресницами, не давало ей отвести взгляд от прудов его глаз слишком долго. Хана быстро моргнула, чтобы не утонуть в них.

– Что вы хотите?

– Лекарство от джетлага^[17], – Кейшин сверкнул кривой улыбочкой, – хотя мог бы удовольствоваться и тарелкой лапши. Здешний ресторанчик мне очень рекомендовал коллега. Я не могу уснуть с тех пор, как мой самолет прилетел прошлой ночью, и поэтому решил просто поинтересоваться, открыты ли вы для завтрака.

– Это не ресторан, – медленно произнесла Хана, пытаясь придать твердости голосу.

– Но ведь на вывеске снаружи...

– Это мой ломбард.

«Мой ломбард». Эти слова словно обожгли язык.

– Ох. Я ошибся. Простите за беспокойство. – Он слегка поклонился и застыл на полпути, уставившись на босые ноги Ханы. – Вы поранились.

Хана глянула вниз: из-под ее левой пятки сочилась кровь. Она поморщилась, впервые почувствовав боль.

– Похоже, у вас глубокий порез.

– Пустяки. – Хана взялась за край двери и перенесла вес с кровоточащей ноги.

Кейшин глянул на жуткий беспорядок за ее спиной.

– Holy shit!^[18] – воскликнул он, выругавшись на неизвестном Хане языке, сунул руку в карман и вытащил свой телефон. – Я собираюсь позвонить в полицию.

– Нет. – Хана схватила его за запястье. Тепло его кожи волной заструилось в ее пальцы – у нее даже перехватило дыхание. Впервые в жизни она прикоснулась к пришельцу из внешнего мира.

Хана крайне внимательно следила за тем, чтобы сохранять дистанцию с клиентами независимо от того, бурно ли они жаловались или молчаливо умоляли об объятиях. Ей представлялось, что они будут твердыми и холодными, словно этикетки, на которых она писала их имена. Сделки, как частенько напоминал ей отец, не должны быть сердечными. Она затащила Кейшина в ломбард и захлопнула дверь. Отпустив его, она быстро засунула руки в карманы, остро осознавая неугасающий жар на коже.

– В полиции нет необходимости.

Кейшин потер пальцами то место на руке, где Хана держала его. Казалось, он никак не может определиться, испуган он или смущен. Хана тоже задавалась вопросом, испытывает ли она к нему теплые чувства. Он окинул взглядом ломбард и нахмурил брови.

– Что здесь произошло?

– Просто... несчастный случай.

– Какого рода случай? – Кейшин прищурил глаза.

Порез на ноге болезненно пульсировал. Хана постаралась подавить боль.

– Нам стоит взглянуть на ваш порез. Есть ли у вас что-нибудь дезинфицирующее?

– Есть, однако...

– Отлично. Надеюсь, рана не слишком глубока и не понадобится накладывать шов.

– Спасибо, но я не...

– Не беспокойтесь. Я доктор.

Глава Восемь. Ложь

Кейшин не привык лгать, но сегодня, опустившись на колено в задней комнате странного маленького ломбарда в компании его раненой владелицы, он сделал исключение. Иначе женщина, чья кровоточащая нога теперь лежала на его колене, не приняла бы его помощь. Стараясь действовать уверенно, он занес пинцет над застрявшим в пятке осколком стекла.

– Сейчас я вытащу его. Постарайтесь не двигаться, ладно?

Напряженно прижавшись к спинке стула, девушка кивнула.

– Спасибо вам.

– Я еще ничего не сделал.

Она подняла на него глаза.

– Вы остались.

– Я уж подумал, что вы не хотите меня впускать.

– Я и не хотела. Желание и необходимость – две совершенно разные вещи.

Насмешливо вздернув бровь, Кейшин тут же спохватился и придал лицу серьезное выражение. Это утро было полно странностей, и эта девушка была самой большой из них. Она говорила с тем невозмутимым спокойствием, какого он не ожидал от человека в ее обстоятельствах. Большие карие глаза отражали ее тихое самообладание, наполненное чем-то, чего он давно хотел для себя.

Абсолютной уверенностью в своей цели.

Он не знал пока, какова может быть эта цель, хотя этот вопрос будет грызть его, пока он не найдет на него ответ.

– Замрите, – одним плавным движением он вытащил осколок стекла, – вот и все.

Женщина облегченно выдохнула.

Кейшин промокнул рану чистой, смоченной спиртом тканью и перевязал ее.

– Как ощущения?

– Намного лучше. Спасибо. – Женщина встала и уложила аптечку в маленькую корзину. Она помедлила, заметив пустое место между двумя янтарными бутылками. Ее лоб прорезала морщинка.

– Что-то не так?

– Нет, – ее лоб разгладился, и она встретилась с Кейшином глазами, – спасибо за помощь.

– Это было меньшее, что я мог сделать. Вы не наступили бы на стекло, если бы я вас не напугал. Но вы уверены, что не хотите вызывать полицию?

– Да.

– Почему нет?

– Они... не смогут помочь мне.

Кейшин огляделся по сторонам и понизил голос:

– Вы попали в беду?

– Минатодзаки-сан, я благодарна вам за заботу и за помощь с моей ногой, но...

– Прошу вас, зовите меня Кей.

– Кей... – Женщина тихо и медленно произнесла его имя, словно давая себе время для обдумывания следующих слов. – Тебя не должно здесь быть. Это небезопасно.

– Небезопасно? Тогда тебе тоже нельзя здесь оставаться. Куда я могу тебя отвезти? У тебя есть семья, где ты можешь пожить? Друзья?

– Прошу тебя, просто уйди.

– Неужели ты ждешь, что я вот так просто уйду, бросив тебя здесь? Тебя ограбили? Тебе известно, кто это сделал?

– Я понимаю, что у тебя добрые намерения, но, если ты будешь настаивать на получении ответов... – женщина скрестила руки на груди, – ...я буду вынуждена солгать.

– Послушай, что бы ты ни сказала, это не изменит того, что я вижу прямо перед собой. Я понимаю, что здесь произошло нечто ужасное, – заявил Кейшин. – Но если хочешь, валяй, лги. Это будет только справедливо.

– Справедливо?

– Потому что я тоже солгал тебе.

Женщина отшатнулась от него.

– О чем?

– О том, кто я на самом деле.

Глава Девять. «Орел»

Месяц назад

Официально лето закончилось, но никто не потрудился сообщить о его окончании солнцу. Город напоминал жаркую подмышку, и Кейшин пробирался сквозь его пот. Если бы в тот день его не пригласили прочитать лекцию, то он с радостью провел бы остаток дня перед холодильником. Кейшин отказался бы от приглашения, если бы оно не исходило от Рамеша Кашьяпа.

Прогулки до лектория В хватило, чтобы воротничок Кейшина пропитался потом. Он мог бы забеспокоиться, если бы хотел произвести хорошее впечатление, но последняя группа первокурсников не относилась к тем людям, которые имели для него значение. Половина из них вылетит до конца семестра. Другой половине еще не удалось доказать, что они достаточно интересны, чтобы он потрудился вспомнить их имена.

Рамеш любил испытывать его таким образом. Сидя сзади, пока Кейшин приветствовал последнюю группу физиков лекцией, способной развеять все их мечты о беззаботной учебе в колледже, Рамеш почти улыбнулся, а такая «почти улыбка» была для него так же редка, как открытие нейтрино. Кейшин позволял Рамешу наслаждаться его маленькими радостями. А когда центральное кондиционирование лектория охладило его до более приятной температуры, Кейшин даже признался себе, что благодарен своему наставнику за приглашение, пусть формально он был обязан своим облегчением второму закону термодинамики.

Как раз это Кейшин больше всего ценил в физике. Все в ней было предсказуемо и надежно. В отличие от погоды. Насколько он помнил, последняя никогда не бывала на его стороне.

Кейшин наблюдал за тем, как после лекции студенты выходят из зала, задумчиво сведя брови. Обычно лучше всего успевали те, у кого проявлялись самые глубокие морщинки. У них было больше всего вопросов. Любопытство подобно топливу, и если его было недостаточно, то ваш мотор начинал чихать и барахлить, и в конце концов вы приходили к выводу, что вам лучше получить более практичный диплом: например, по информатике.

– Ты, Кей, выглядел точно так же, когда начинал, – как обычно ровно произнес Рамеш. Но те, кто его знал, замечали легкое подергивание под левым глазом – как раз оно могло подсказать, насколько сам он серьезен, радостен, раздражен или печален. Труднее всего было уловить, когда он пытался шутить. Шутки Рамеша никогда не бывали смешными, неважно, как сильно дергался его глаз. – Только раз в десять более несчастным.

– Ложь, – бросил Кейшин. – Ты даже не знал моего имени, пока я не перешел на второй курс.

Рамеш поправил свои толстые очки на носу, своей горбинкой напоминавшем клюв. С его гладкими, зачесанными назад серебристыми волосами и узкими глазами он выглядел как орел, готовый спикировать на свою добычу.

– Я узнал, кто ты, как только вошел в аудиторию. Просто притворился, что не знаю. Не хотел, чтобы ты стал еще более заносчивым. Ты стал новым чудо-мальчиком нашего кампуса. Как же я мог не знать твоего имени?

Кейшин собрал с кафедры свои заметки, пытаясь вспомнить точно, когда его отношения с Рамешем изменились от наставнических к дружеским.

– Ты заслуживаешь «Оскар». Тебе удалось убедить меня, что тогда я для тебя оставался невидимкой.

– Самые интересные вещи невидимы, – Рамеш пожал плечами. – Кстати говоря, ты уже ответил на письмо Такахиро с предложением присоединиться к нему в Японии?

– Нет пока.

– Чего ты тянешь? Работа с детектором Супер-Кей – это удивительная возможность. Ты сможешь опередить меня в очереди на Нобелевскую премию.

– Тогда почему же ты сам не едешь? Такахиро приглашал тебя, а не меня. Я – его запасной вариант.

– Не люблю суши.

– Очередная ложь. Знаешь, тебе пора прекратить врать. У тебя не слишком хорошо получается.

Рамеш почти улыбнулся. Опершись на трость, он перенес вес с больной ноги на здоровую.

– Правда в том, что если бы я получил этот шанс лет двадцать назад, то сидел бы в первом же самолете до Токио раньше, чем ты успел бы сказать «нейтрино». Но я уже привык к моему старому кожаному креслу и моим тихим прогулкам по кампусу. Мне нравится, что в маленьком кафе на углу знают точно, что я собираюсь заказать, как только я вхожу в него. Я наконец-то заслужил право быть старым и скучным. А ты не заслужил еще. Кроме того, разве тебе не хочется вернуться туда, где родился?

– Хочется, но...

– Что «но»?

– Я так долго вынашивал в своей голове идею о Японии, о месте, куда я мог бы вернуться всякий раз, когда... – Кейшин тряхнул головой. – Не будем об этом. Мне кажется, что я снова в старшей школе, и меня одолевает юношеский страх не вписаться.

– Ты боишься, что реальность не будет соответствовать твоим воспоминаниям, – сказал Рамеш. – И ты абсолютно прав. Это место перестало существовать в тот момент, когда ты уехал оттуда. Возможно, оно вообще не существовало. Память умеет сглаживать и полировать грани. Мы знакомы давно, Кей. Не думаю, что ты вообще когда-либо вписывался в рамки какой-либо реальности.

– Ух ты. Спасибо, Рамеш. Как раз то, что мне нужно было услышать. Все мои «мамочка-меня-бросила» и «в-моей-школе-одни-азиаты» проблемы из детства только что подкрепились.

– Да я не имел в виду ничего плохого. Это был комплимент. Твой энтузиазм, все твои успехи – ничего этого не было бы, если бы ты «вписывался». В отличие от тех, кто быстро находит свое место в маленьком уголке жизненной головоломки, тебе нужно видеть и понимать эту головоломку в полном ее объеме.

Кейшин провел рукой по волосам, пригладив преждевременно поседевшую прядь на левом виске.

– Да уж, моя головоломка, кажется, вовсе не имеет границ. – Он тяжело вздохнул.

– И возможно, именно там ты найдешь свое место, на этой вечно расширяющейся границе. Кто знает? Может, ты найдешь его в Японии.

– Хотелось бы мне, чтобы это было так просто.

– Это именно так просто, Кей. Только один вопрос требует твоего ответа. Все остальные вертящиеся вокруг него вопросы лишь заставляют его казаться сложнее, чем он есть на самом деле. – Рамеш порылся в кармане, вытащил монетку и вложил ее в ладонь Кейшина. – Держи. Ты знаешь, что делать.

Восемь лет назад

Отец Кейшина любил повторять ему, что он начал спешить еще до того, как родился. Он прервал беременность своей матери на полтора месяца раньше, заставив ее рожать на полу ресторана. Заговорил он в полгода, и к двум годам сам выучился читать. В пятнадцать лет Кейшин поступил в колледж – только потому, что его отец настаивал на том, чтобы он отложил свое зачисление на год. «Почему ты так торопишься вырасти?» – спросил он. Кейшин мог бы ответить, если бы думал, что его поймут. Он просто не мог замедлиться, у него не было выбора: вопросы, сменяя друг друга, рождались в его голове слишком быстро. Остановись он хоть на мгновение – и они могли бы похоронить его заживо. До встречи с Рамешем Кашьяпом Кейшин не верил, что можно найти другого человека, который бы так же боялся остановиться.

– Первое, что тебе нужно принять: большинство твоих вопросов, если не все, переживут тебя. – Рамеш выглянул с крыши университетского корпуса физики и глубоко затянулся сигаретой.

– Эта ваша вредная привычка не поможет, – заметил Кейшин, – вам следовало бы бросить курить.

– А тебе следовало бы начать.

– Вы мой наставник, и я принимаю большинство ваших советов, но, видимо, мне придется установить границу в отношении сознательного сокращения продолжительности моей жизни. Вы помните, я говорил вам, что мой отец умер от рака легких?

– Конечно, не помню. – Рамеш пожал плечами. – Ты знаешь меня достаточно долго, чтобы понять, что я не силен в такого рода вещах. Суть в том, что тебе нужно найти какое-то увлечение – по крайней мере, на несколько минут каждый день, – не включающее в себя попытки понять, как работает вселенная. Ненавижу медлить так же, как и ты, но если ты хочешь оставаться в здравом уме достаточно долго, чтобы хотя бы одна из твоих теорий подтвердилась, то послушай меня. Курение. Просмотр забавных видео с собаками. Вязание. Да все что угодно. Просто тихая и спокойная прогулка. Но не здесь – это мое место. Найди себе другую крышу. Попробуй здание экономического корпуса, оттуда хороший вид.

– А если я не хочу? – Кейшин скрестил на груди руки.

– Это, по сути, выбор между прыжком с самолета с парашютом или без него. Предельная скорость. Ты же изучаешь физику. Разберись.

Кейшин никогда не курил и не учился вязать. Но он нашел пространство, которое мог назвать своим. Рамеш был прав насчет экономического корпуса. Кейшин договорился с техником, чтобы он открывал дверь на крышу на ночь: ему больше нравилось бывать там в темноте. Сложнее было увидеть, где заканчивается край крыши и начинается долгое падение во двор кампуса.

Кейшину нравилось вращать монеты на краю, задерживая дыхание и загадывая, упадут ли они с крыши или остановятся раньше. Если бы он был смелее, то сам мог бы пройти по краю. Но такой кураж его не привлекал никогда. Он довольствовался тем, что использовал в качестве своих доверенных представителей пенни. Он потерял половину монет, которые раскручивал, но то была небольшая цена за его покой. Его разум оставался в наибольшей степени спокойным, сосредоточившись на ребре монеты. Когда монета крутилась на краю крыши, Кейшин не мог думать ни о чем, кроме ее судьбы. Не было ни единого более важного мгновения ни до, ни после этого. Рамеш научил его, что лучший способ получить ответы на свои вопросы – оставить их позади. Когда монета останавливалась, искомые им ответы обычно ждали его, бездельничая и гадая, где же он пропадал.

Месяц назад

Монета упала с края, оставив Кейшина одного на мокрой крыше здания. Дождь прекратился так же внезапно, как начался, и лужи, разлившиеся по крыше, составили промокшему насквозь Кейшину дивную пару. Он не был удивлен: погода пользовалась любой возможностью, чтобы показать свое презрение к нему.

Он откинул мокрые волосы с лица и опустился на скользкий выступ крыши, ничуть не приблизившись к решению о принятии должности в японской лаборатории крупнейшего в мире детектора нейтрино. В детстве он гордился тем, что знал названия всех фундаментальных частиц. Позже понял, что такие названия были лишь одними из первых попыток человека упорядочить непонятные ему объекты. Многие поколения людей созерцали звезды, стремясь найти их смысл, но сегодня Кейшин должен был решить, хочет ли он перевернуть свою жизнь, начав искать ответы в глубинах земли.

Детектор Супер-Камиоканде расположен на километровой глубине под горой Икено в японской префектуре Гифу, где он безмолвно наблюдает за умирающими звездами и их взрывами, синтезирующими потоки устремляющихся к Земле нейтрино. Эти невидимые, неуловимые частицы были своего рода редчайшими хлебными крошками, ключами к пониманию того, как зародилась Вселенная. Не обладая массой или электрическим зарядом, они были не более чем призраками. Рамеш любил шутить, что изучать нейтрино – значит не искать ничего, чтобы познать все. Кейшин смеялся, хотя и не находил шутку смешной. Работа с детектором, по существу, обязывала ждать чего-то, что может никогда не наступить, а Кейшин не имел ни малейших иллюзий относительно границ своего терпения. Он запустил еще одну монету и смотрел, как она, вращаясь, приближается к краю. Резко шагнув вперед, он поднял ее и сжал в кулаке так, что ногти впились в ладонь. В спорах с самим собой победителей не бывает. Он мог провести бессонную ночь, придумывая равное количество причин для согласия и отказа. Отойдя от края крыши, он шагнул в лужу, наступив на отражение луны.

– Кёка суйгецу, – прошептал Кейшин.

– Цветок в зеркале, луна на воде^[19].

Этой поговорке он научился благодаря стараниям мачехи. Она любила рисовать по воскресеньям, а отражения были ее излюбленной натурой. Она создавала цветущие в мерцающем стекле хризантемы и переливающееся в море небо. Она также нарисовала отца Кейшина, запечатлев его улыбку в зеркале в то время, когда он еще не заболел.

Когда Кейшин спросил, почему она так любит рисовать отражения, она ответила ему, что наиболее желанные вещи – те, что можно увидеть, но не потрогать. Кейшин, присев к маленькой плавающей в луже луне, задумался, тоскует ли она по небу. Его отражение глянуло на него из воды, выглядя скорее загнанным в угол, чем довольным.

Кейшин поднялся на ноги и взглянул на монету, зажатую в ладони. Отбросив логику, он подкинул монету в воздух, впервые доверив судьбе сделать за него один из самых важных выборов в его жизни. «Орел», – мысленно загадал он.

Глава Десять. Решка и чайные коробки

Сами по себе глаза людей запоминаются мало. Но запоминающимся бывает то, как они смотрят на вас. И в тот момент, когда Минатодзаки Кейшин сообщил ей о своей лжи, Хана поняла, что забыть его глаза будет невозможно. Ни в чьих глазах она еще ни разу не видела приглашения. Отцовские глаза обычно смотрели настороженно, глаза клиентов – и подавно. Но глаза Кейшина подобно открытой двери манили ее к себе, предлагая ей присесть и выпить горячего зеленого чая.

– Прости, что обманул тебя. Мне просто хотелось помочь, – пояснил Кейшин. – Как ты уже знаешь, я доктор, но бесполезный, не из тех, что умеют зашивать раны.

– Я поняла, – сухо ответила Хана.

– Ты абсолютно права, сказав, что меня здесь быть не должно. Разумеется, если бы я следовал логике. Вообще-то, обычно я не доверяю судьбе делать выбор, подкидывая монетки. Полагаю, это плохо говорит обо мне как о серьезном ученом, но, как я уже упоминал, я все-таки загадал «орла» – и вот я здесь. Я мог бы открыть другую дверь и тогда ел бы сейчас тарелку дымящейся лапши, но вышло как вышло: я открыл твою дверь и нашел тебя, твою кровоточащую ногу и разгромленный ломбард.

– Дверь не заперта. Ты можешь развернуться и уйти в любой момент.

– Мог бы, но отец учил меня не бросать человека в беде только потому, что уйти будет легче.

– Ты даже не знаешь меня.

– Это легко изменить. Можешь начать с того, что назовешь мне свое имя.

– Я... – Хана посмотрела на его губы. Ее имя в его устах могло стать опасным. Она представила, как его губы шевелятся, произнося слоги ее имени, а голос превращает их в изливающееся медовое вино. Сладкие напитки были худшими предателями: в них ты утопаешь с улыбкой. – Нет, я не могу.

– Предлагаю сделку. Раз ты уже знаешь мое имя, я поделюсь еще и небольшим секретом о себе. Он может заставить тебя считать меня еще более странным, чем тебе кажется сейчас, но я готов пойти на такой риск. Ведь это звучит справедливо? Твое имя в обмен на то, чего никто в мире не знает?

– Я выросла, работая в этом ломбарде, – призналась Хана, – возможно, ты захочешь пересмотреть свои попытки выиграть на этой сделке.

– Меня не волнует выигрыш. Я хочу помочь, только и всего.

– Тогда ты уже проиграл, – сказала Хана, – так просто раскрыв свои карты.

– Возможно, у тебя есть преимущество в умении торговаться, но годы, проведенные в лаборатории, здорово помогли мне развить навык подмечать разные мелочи.

– И что же ты подметил во мне? – Хана прищурилась, глядя на него.

– Что ты еще не решила, как поступить со мной. Если бы ты действительно хотела избавиться от меня, то уже выгнала бы меня за дверь. А я все еще торчу здесь, пока ты пытаешься понять, чего стоит мой секрет.

– Не стоит так легкомысленно относиться к секретам.

– Ты права, – согласился Кейшин, – но я тебе доверяю.

Хана отвернулась. Если бы Кейшин стал ее клиентом, она могла бы порадоваться. Вместо этого в ее сознание ворвались вопли Шиикуин. Она позволила Кейшину вступить в мир, опасностей которого он не мог даже вообразить. Назвав ему свое имя, она позволила бы ему еще на один шаг приблизиться к ней и ко всем тайнам, что скрывались за этой дверью.

– Возможно, не стоило бы.

Кейшин пожал плечами.

– На карту поставлены только мое доверие и моя репутация ученого. Ничего страшного.

– Ты совершаешь ошиб...

– Если у меня возникает проблема, – перебил он ее, – я вызываю в своем воображении образ наставника, Рамеша, и он помогает мне разобраться с ней в воображаемом индонезийском ресторанчике, где подают лучшие наси-горенг^[20] и пекель леле^[21]. Иногда мы берем еще пиво. И десерт. Они делают самые удивительные...

– Хана, – она вздохнула и закрыла глаза, – меня зовут Хана.

– Хана... «flower»^[22], – сказал он, переводя ее имя на непонятный Хане язык, – надеюсь, что произнес правильно. Мой японский немного заржавел. Извини.

Хана кивнула. Она никогда не слышала, чтобы ее имя произносилось с большей выразительностью.

– Так ты позволишь мне помочь тебе, Хана?

– Орел. – Расправив плечи, Хана вздернула подбородок.

– Не понял?

– Я ставлю на орла.

– Орла?

– Могу сказать, что ты упрямая личность, потому что я такая же, – заметила Хана, – ты продолжаешь настаивать на том, чтобы помочь мне, а я продолжаю отказывать тебе. Это как в том споре, что ты вел сам с собой на крыше перед тем, как попасть сюда. Как ты и сказал, ты не можешь победить в споре с самим собой. Победить в споре со мной шансов еще меньше. Так что пусть нашим судьей станет монетка. Ты доверил монетке провести тебя через весь мир. Почему бы не доверить ей решение того, стоит ли тебе остаться здесь или уйти? Выпадет орел – ты сразу уходишь.

– А если решка, ты расскажешь мне, что здесь произошло.

– Согласна, – кивнула Хана.

Кейшин выудил монету из кармана. Он щелкнул по ней пальцем и подбросил в воздух. Хана видела, как она падает. Она не понимала мир Кейшина, состоящий из субатомных частиц и подземных детекторов нейтрино, но она понимала судьбу. Ее отец позаботился об этом. Смерть или судьба – единственный выбор, данный любому в их мире. Она поймала монету в воздухе, хлопнула ею о тыльную сторону другой руки и отняла ладонь, показывая, какое же решение их ждет.

– Решка, – оторвав взгляд от монеты, констатировал Кейшин.

Хана глубоко вдохнула.

– Я выиграл, – заявил Кейшин.

– Мой отец пропал, – сказала Хана, позволив словам сорваться с языка прежде, чем она успела бы передумать.

– Что?

– Я думала, что он, возможно, услышал незваного гостя и погнался за ним наружу. Но теперь... – она сжала монету в ладони. – Думаю, что ошиблась.

– Ошиблась? Почему?

Хана глянула на лежавшие на столе очки в золотой оправе и расписанную вручную игральную карту.

– Подозреваю, что мой отец сам устроил такой беспорядок, инсценируя ограбление.

– Ты думаешь, что твой отец устроил все это нарочно? – Кейшин быстро обвел взглядом комнату. – Почему?

– Из-за этого, – Хана взяла очки своей матери и игральную карту Тошио, – и из-за детства, проведенного в поисках чайных коробок.

Одиннадцать лет назад, когда Хане исполнилось десять, поиски спрятанных отцом чайных коробок стали гораздо труднее. Она провела в поисках целое утро, но они увенчались лишь струящимся по шее потом. Подсказки Тошио трижды гоняли ее вверх и вниз по лестнице, побуждая заходить то в спальню, то на кухню. Последняя привела ее к обеденному столу, на котором была разложена колода карт.

Отцовская колода Ханафуда состояла из сорока восьми расписанных вручную карт, которые разделялись на двенадцать мастей – по числу месяцев в году. На каждый месяц приходился набор из четырех карт с уникальным цветочным рисунком. Когда четыре карты располагались в правильном порядке, то образовывали общую картину. Отец редко играл с картами, вместо этого используя их, чтобы обучить Хану ловким трюкам. Карты легко и незаметно исчезали из его рук и обнаруживались то за ухом Ханы, то в ее карманах. Такие трюки, по его словам, оттачивали два самых важных для владельца ломбарда навыка: сбивание с толку и манипулирование.

Хана внимательно рассмотрела каждую масть. Январь показывал цаплю среди сосен, февраль – соловья среди сливовых деревьев. Далее март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Каждый месяц выглядел так, как должен был. Она вновь проверила расположение карт и остановилась на августе. Закрыв глаза, Хана попыталась вспомнить, как должна выглядеть эта карта: луна над пампасной травой – дикие гуси. Приглядевшись к картам, Хана обнаружила ошибку. Первой лежала карта гусей, а ей следовало лежать после луны. Хана ухмыльнулась, отчего на ее левой щеке появилась ямочка. Это была любимая подсказка ее отца, тонкая и малозаметная. Если бы только она поняла, что это значит. Она уставилась на карты, держа их перед собой.

Хана изучала рисунки, мысленно составив два списка: что она знала и чего не знала про них. Август, рассудила она, считается месяцем падающих листьев и смены сезонов. По традиционному календарю это был также месяц Цукими – праздника созерцания осенней луны. Хана провела пальцем по кругу полной луны на первой карте и глянула на часы. До заката оставалось всего несколько часов, и она сомневалась, что отец позволит ее охоте за сокровищами продолжаться так долго. Их общий ужин для него был таким же священным, как чашка саке перед сном. Но она также поняла, что перемещение карт в этом ряду не случайно. По какой-то причине Тошио хотел, чтобы она заметила эту луну, и Хана смогла придумать только одно место, куда отцовская подсказка могла ее направлять. Улыбнувшись, она сделала хорошо отработанный жест запястьем, и карты исчезли в ее рукаве.

В это время дня пруд в центре их сада отражал голубое небо. В безоблачные ночи он показывал свое истинное назначение. Хана пошла к пруду, размышляя о том, как поколения ее семьи шагали по одной и той же галечной дорожке. Она стояла на краю пруда и смотрела, как он искрится солнцем. Пруд был красив, но ночью, когда в его воды опускалась ночная гостья, он был вдвойне красивее. Он существовал для того, чтобы ловить луну, и когда луна становилась полной, то заполняла пруд до краев.

Хана вытащила карты гусей и луны из рукава, размышляя о том, что же ей делать дальше. На столе гуси лежали слева от луны, но теперь Хана положила их на правильное место – справа. Она подошла к правому берегу пруда, опустилась на траву и увидела за кустом уголок чайной коробки. Широко улыбнувшись, Хана схватила находку и, открыв крышку, заглянула внутрь. Пусто. Обычно отец укладывал в коробку разные сладости – это был первый раз, когда он не положил туда ничего. Она задалась вопросом, забыл ли он заполнить ее или это была еще одна подсказка.

Тошио подошел к ней сзади.

– Ты нашла ее?

– Да, Ото-сан. Но там...

– Пусто? Значит, ты нашла не ту коробку.

Тошио быстро перешел к левому краю пруда и достал из-за камня другую коробку. Он поднял крышку, и там обнаружились завернутые в фантики пастилки «Ёкан»: такие сладкие желейные конфеты Хана любила есть с чаем.

– Вот правильная.

– Но карта с гусями должна быть справа от луны.

– Не в этом пруду.

Он взял у Ханы карты и поднял их над прудом. Взглянув на отражение, Хана поняла свою ошибку: в воде правое становилось левым, а левое – правым. Она вздохнула, опустив плечи.

– Держи. – Тошио протянул ей коробку с конфетами.

– Но я не смогла... не нашла их.

Тошио улыбнулся и развернул пастилку для Ханы.

– На этот раз они нашли тебя.

– Спасибо, Ото-сан. – Хана взяла сладость и сунула ее в рот. На лоб ей упала крупная капля дождя.

Тошио взглянул на темнеющее небо. Тучи прорезала вспышка молнии. Улыбка Тошио исчезла.

– Быстро в дом, Хана. Вот-вот польет дождь.

Глава Одиннадцать. Бог на полке

На темно-коричневой бутылке с холодным пивом выступили капельки влаги. Кейшин стер их пальцем, прежде чем опрокинуть бутылку в кружку. Золотая жидкость забулькала, и этот звук смешался с гулом ресторанчика. Разговоры, перемежаемые вспышками смеха, добавили свои голоса к мелодии звяканья тарелок и столового серебра в зале тесного индонезийского ресторана. Кейшин потягивал пиво, решив насладиться им, даже если оно существовало лишь в его воображении: воображаемый Рамеш, живший в глубине его разума, обычно выбирал этот ресторанчик для их разговоров.

Официант в жилете из затейливо разрисованной ткани искусно лавировал по лабиринту квадратных столиков, держа большой поднос с разноцветными блюдами. За ним следовал шлейф возбуждающих ароматов кокоса, лемонграсса и кориандра. Остановившись у столика Кейшина и Рамеша, он выставил на стальные подставки для подогрева пищи перед ними миску вареного риса и несколько маленьких тарелочек. Металлическая лампа заливала их маленькое пиршество желто-оранжевым светом. Взгляд Кейшина скользнул по аппетитным закускам к сатаю^[23], маринованным овощам, карри, жареным бананам, яичным рулетикам, орехам и фруктовому компоту. Один взгляд на это великолепие заставил его почувствовать себя сытым.

– Ты всегда заказываешь слишком много, – заметил он, глянув на Рамеша.

– Никогда не знаешь, как долго продлятся наши маленькие разговоры, – пожав плечами, Рамеш нагрузил на свою тарелку горку горячего ароматного риса. – Не сидеть же голодным. Что у тебя на уме? Раздумываешь о работе в Супер-Кей?

Кейшин покачал головой, глотнув воображаемое пиво.

– Нет.

– Тогда о чем ты хотел поговорить?

Рамеш прикрыл глаза, наслаждаясь едой.

– Об одной головоломке.

– Головоломке? – Рамеш отложил ложку на стол. – Я заинтригован.

– Я познакомился с женщиной. Ее зовут Хана.

– Позволь сразу остановить тебя. – Рамеш поднял руку. – Я не даю советы о женщинах – ни в твоем воображении, ни в реальной жизни. Забыл? Моя жена первой подтвердит, что понимание женщин выходит далеко за рамки моих компетенций.

– Дело не в Хане, – пояснил Кейшин, хотя и сомневался в правдивости своих слов. Что-то в Хане и ее странных историях о чайных коробках и поисках сокровищ разожгло его любопытство, чего за пределами лаборатории с ним давно уже не случалось. Он общался со многими красивыми женщинами, но дело было вовсе не в тихой и нежной красоте Ханы, не из-за нее он радовался тому, что по ошибке забрел в этот ломбард. За спокойствием в ее глазах скрывались тени тайн, на мгновение показываясь и тут же исчезая, словно подбивая его броситься за ними в погоню. Ничто на свете не увлекало Кейшина больше, чем хорошая головоломка. – Дело в ее ломбарде.

– Ломбарде?

– Его обыскали и ограбили. Она считает, что за этим стоит ее отец.

– А ты что думаешь?

– Честно говоря, не знаю, что думать. Я пытался заставить ее позвонить в полицию, но она отказалась.

– Ах, упрямая особа. – Рамеш глянул на Кейшина поверх бутылки пива. – Звучит очень похоже на одного моего друга.

Кейшин закатил глаза.

– Так или иначе, суть в том, что я хочу помочь ей, но не могу.

– Почему ты так сильно хочешь помочь?

– Ты знаешь почему.

– Мне не нравится об этом думать.

– Никто не помог тебе, Рамеш. Все стояли и глазели, как тот парень колошматит тебя, словно ты был невидимкой. Но они видели тебя. Просто предпочли не вмешиваться.

– Ты вмешался. Отвез меня в больницу.

– Мне лишь жаль, что я не появился там раньше. Может, тогда ты...

– Мог бы стать чем-то большим, чем плодом твоего воображения? Жалеть о таких вещах бесполезно. Мы можем сколько угодно теоретизировать об искривлениях пространства-времени, но не можем изменить прошлое.

– И именно поэтому мне хочется помочь Хане. Я знаю, что происходит, когда люди притворяются, что не видят тебя. Никогда не узнаю наверняка, такой же я, как те люди, которые предпочли не замечать, что на тебя напали. Ни один гипотетический сценарий не сможет помочь узнать, трус ты или нет. Но я отказываюсь быть тем, кто отводит взгляд.

Кейшин пытался выбросить из головы вид Рамеша, истекающего кровью на тротуаре. Он глубоко вдохнул.

– Мне следовало бы быть поумнее, но...

– Но что?

– Но я не детектив. Я ученый.

– Вот и действуй как ученый, – подхватил Рамеш. – Не недооценивай себя. Физики разгадали некоторые из величайших тайн Вселенной. Помнишь случай пропавшего солнечного нейтрино?

– При чем тут солнечные нейтрино?

– На протяжении многих лет нас сбивал с толку тот факт, что до Земли добирается меньше солнечных нейтрино, чем должно бы в соответствии с нашими моделями. Это заставило нас прийти к выводу, что либо модели неверны, либо по пути с нейтрино что-то случилось.

Кейшин кивнул.

– Но, в конце концов, тайну раскрыли, ведь физики обнаружили, что считавшиеся пропавшими нейтрино вовсе не пропадали.

– Да, – согласился Рамеш. – Они перешли из одного типа нейтрино в другой вид, и его просто намного труднее выявить. Это все был...

– Маскарад. – Кейшин ухмыльнулся. – Конечно. Спасибо, Рамеш.

– Удачи с твоей головоломкой.

– Спасибо.

– И с той якобы не особо интересующей тебя женщиной.

Кейшин оторвал взгляд от расписанной игральной карты и очков в золотой оправе в руке Ханы. Ломбард вокруг него изменился. Он стал уже не тем местом, куда Кейшин вошел, хотя все выглядело точно так же, как когда он впервые увидел его. Как и с нейтрино, изменения были нематериальными и невидимыми, но маскарад все равно стал очевидным. Столы по-прежнему перевернуты, стекла по-прежнему разбиты, бумаги по-прежнему разбросаны повсюду, но теперь Кейшин начал замечать, что беспорядок устроен целенаправленно. Стулья раскидали вовсе не беспорядочно, полки перевернули аккуратно. Разбросанная мебель не получила никаких царапин и вмятин, а осторожно укладывалась на бока, явно в хитроумном порядке. Как и у Вселенной, у этого хаоса был создатель.

– Думаю, ты можешь оказаться правой в том, что ограбление инсценировано, – сказал Кейшин. – Но почему ты думаешь, что это устроил твой отец?

– Именно эту карту отец однажды оставил мне в качестве подсказки, – ответила Хана, – и то, что я обнаружила ее в хранилище, не может быть простым совпадением.

– А как насчет очков? Почему ты решила, что они тоже подсказывают что-то? Незваный гость мог просто уронить их по пути к выходу.

– Тогда они стали бы самыми счастливыми очками в мире, – покачав головой, возразила Хана, – ведь они лежали у двери на очень заметном, но безопасном для них месте.

– Это еще не значит, что за всем этим стоит твой отец.

– Ты прав. Не значит, – сказала Хана, – но пропавший из аптечки пузырек заставляет меня думать иначе. В нем было снотворное моего отца. Меня обеспокоило, как же я могла проспать такое вторжение. Теперь я знаю причину. Отец, должно быть, подсыпал мне лекарство вчера вечером.

– Так ты думаешь, что он тебя усыпил? Зачем он так поступил?

– Сейчас это неважно. Мне просто необходимо найти его прежде, чем... – Хана закусила губу.

– Прежде, чем что?

– Ничего. – Хана покачала головой. – Ничего. Главное – скорее найти его.

– Тогда вызовем полицию. Они смогут прочесать город быстрее всех.

– Мой отец не в Токио.

– Откуда ты знаешь? – нахмурившись, спросил Кейшин.

– Потому что, увидев эти очки у двери, любой подумал бы так. Их поместили туда, стремясь создать впечатление того, что мой отец последовал за грабителем на улицы города, но... – она подняла лунную карту, – ...эта карта подсказала мне правду, так же как в детстве, когда я охотилась за сокровищем. Тогда она советовала мне идти налево, хотя я думала, что должна пойти направо.

– Ну так... – Кейшин озадаченно почесал подбородок.

В свое первое утро в Токио он уж точно не ожидал увидеть разграбленный ломбард с пропавшим владельцем и женщину, решившую следовать за какими-то странными подсказками. Но где-то между тем, когда он вошел в ломбард, и тем, когда увидел уверенность в глаза Ханы, ее вопросы стали и его вопросами тоже. И теперь эти вопросы цеплялись за него так же яростно, как он цеплялся за них.

– Где будет наше «налево»?

– Это вопрос для бога на полке.

Камидана^[24] находился в коридоре напротив спальни Ханы. Отец Кейшина устроил подобный алтарь в свободной комнате на чердаке, в самом высоком месте их дома. В детстве, когда друзья спрашивали его об алтаре, он так и говорил им: полка для бога. После этого ему уже не задавали никаких вопросов. Деревянный семейный алтарь выглядел как миниатюрный синтоистский храм, и его создали для особого избранного божества. Его отец зажигал две крошечные свечи с обеих сторон алтаря, делал подношения из риса и соли и каждый день молился их богу на полке. Кейшин совершал ритуал, делая три поклона и три хлопка, но так и не смог придумать слова молитв.

– Ты... гм... собираешься помолиться?

– Мои молитвы будут бесполезны.

– Тогда зачем мы поднялись сюда?

– Потому что с молитвами отца все может оказаться иначе. Он всегда посещал камидана перед сном. Может, он упоминал в своих молитвах о чем-то, что могло бы объяснить, почему он сотворил все это с ломбардом и почему исчез.

– Он где-нибудь записывал свои молитвы? Может, вел дневник?

– Нет.

– Записывал на телефон?

Хана покачала головой.

– Не на телефон.

– Тогда где же он хранил свои молитвы?

– Кей... – Хана глубоко вдохнула. – Я расскажу тебе кое-что, во что тебе будет трудно поверить. В любой момент ты можешь передумать помогать мне и уйти.

– Думаю, ты недооцениваешь мое любопытство. Мне нравятся головоломки, пожалуй, так же сильно, как и тебе. Может, и сильнее.

Хана увидела огонь, загоревшийся в глубине глаз Кейшина.

– Да, я вижу.

Кейшин пожал плечами.

– Таково почти обязательное условие работы.

– Но здешняя тайна далека от твоей науки. Возможно, она даже выходит за пределы всех твоих знаний. – Хана понимала, что ее слова лишь разжигают интерес Кейшина, но все равно предупредила его.

– Зарабатывая на жизнь, я гоняюсь за невидимыми сущностями. Меня не так-то легко испугать.

Хана взяла одну из алтарных свечей.

– Даже если я попрошу тебя прислушаться к дыму?

Глава Двенадцать. Простейший эксперимент

Хана стояла над прудом, прислушиваясь к раскатам грома над головой. Сегодня должен был состояться первый ее день в качестве владелицы ломбарда, но, глядя на свое отражение в ряби пруда, она пыталась избавиться от леденящего душу ощущения, что этот день может стать и последним. Она собиралась нарушить больше правил, чем ей хотелось бы, но отец не оставил ей выбора. Порыв холодного ветра коснулся ее шеи. Плотнее запахнув пальто, она ощутила выпуклость алтарной свечки в кармане.

– Не понимаю, почему ты все еще здесь. – Она глянула на Кейшина.

– Почему бы мне и не быть здесь?

– Потому что я сказала тебе, что нам нужно принести свечку в место, где творятся все молитвы, и что прыжок в этот пруд – единственный способ добраться до него. Не ожидала, что ты мне поверишь.

– Я и не поверил.

– Ох. – Хана скрестила руки на груди, удивившись, что его ответ отчасти огорчил ее. Порыв ветра хлестнул ее по лицу прядью ее же волос. – Тогда почему остался?

– Потому что я... – Взгляд Кейшина смягчился, когда он, протянув руку, убрал выбившуюся из прически прядь со щеки Ханы. Он закусил губу и отдернул руку, прежде чем кончики пальцев коснулись ее кожи. – Я остаюсь, ожидая, вероятно, одного из простейших экспериментов, которые мне когда-либо приходилось проводить в моей жизни.

– Экспериментов?

– По сравнению со всеми часами работы, что я проторчал в лаборатории ради попыток доказать некую гипотезу, прыжок в пруд – относительно легкий способ получения ответов. Если ты говоришь правду, то меня ждет величайшее приключение в моей жизни. Если же нет – мы просто вымокнем. – Он поднял взгляд к потемневшему небу. – С учетом того, как мне обычно везет с погодой, я все равно промокну до костей к тому времени, когда доберусь до отеля.

– Или я одолжу тебе зонтик, и ты сможешь вернуться в свой отель в сухости и тепле.

– Но тогда я не узнаю, было ли это всего лишь тщательно продуманной ложью.

– И на что ты надеешься? На то, что я обманщица, или на шанс броситься в правду, в которой можешь утонуть?

– Я всегда считал, что лучше не противопоставлять одну гипотезу другой. Меня интересуют только факты и доказательства.

– Скоро ты их получишь. – Хана протянула ему руку. – Держись за меня.

Кейшин переплел свои пальцы с ее.

Прикосновение к его пальцам породило в Хане крошечные молнии, оживившие кровь в ее венах. Она баюкала бесчисленное множество ярких, сияющих выборов и бережно размещала их в клетках, но впервые она держала в руках нечто, ощущавшееся столь свободным. Кейшин мог идти куда угодно, говорить что угодно и добиваться всего чего угодно. Он был и ветром, и дождем, неудержимым и непредсказуемым, бурей, кружащейся в ее ладони.

– Хана? Что-то не так?

– Что? Нет... нет. Я... просто задумалась об отце.

Кейшин мягко сжал ее руку.

– Я готов прыгнуть, когда ты скажешь.

– Не отпускай мою руку, – сказала Хана, глядя на мерцающее отражение Кейшина. – И запомни...

– Что?

– Что это был твой выбор.

Глава Тринадцать. Шепот и воск

Токио стал остановкой на пути в Гифу, к месту его новой работы с детектором Супер-Камиоканде. Его новый дом находился в двух часах езды от Токио на синкансэне^[25] и еще тридцати минутах на местном поезде. Кейшина не ждали в исследовательском центре до понедельника, и он представлял себе, как проживет выходные, вновь открывая для себя Старый город.

Ему было восемь, когда они с отцом собрали вещи и пересекли Тихий океан. С тех пор Кейшин в Токио не возвращался. Не было причин. Родственников в Японии у него больше не было, а воспоминания о друзьях детства постепенно стерлись. Тем не менее Кейшин надеялся, что где-то на городских улицах потерянные воспоминания оживут и он отпразднует свое возвращение домой. Была еще одна вещь, которую он надеялся найти, но о которой он никогда не собирался говорить вслух.

Кейшин понимал, что шансы отыскать фрагменты своего прошлого невелики, но их оказалось достаточно, чтобы вытянуть его из-под одеяла теплой кровати гостиничного номера и заставить мужественно встретить ранние часы осеннего утра. Чем скорее он избавится от своей ностальгии, тем быстрее утихнут навязчиво звенящие в его голове вопросы и он сможет подумать о более важных вещах. На вершине списка его дел стояла студия Ghibli Миядзаки Хаяо^[26]: он не мог даже помыслить, что покинет Токио, не совершив паломничество на родину одного из любимых аниме – «Мой сосед Тоторо». Персонаж Котобус, улыбающийся двенадцатиногий кот с окнами и мягкими шерстяными сиденьями в полом нутре, сделал путешествия на любых автомобилях, автобусах, поездах и самолетах, которые Кейшин совершал после просмотра этого мультфильма, мучительно приземленными. Но пруд на заднем дворе ломбарда превзошел даже его. Путешествие посредством пруда превзошло любой вид транспорта, в том числе и покрытый мехом.

Кейшину никогда не приходило в голову, что однажды ему придется искать слова для описания того, как он плюхнулся в воду и вышел из нее в другом месте совершенно сухим. Сегодня это стало одной из двух загадок, которые будут преследовать его до конца жизни. Вторая – объяснение того, как так вышло, что мгновение назад он стоял над прудом в Токио, и вдруг оказался посреди бескрайнего моря пампасной травы. Он повернулся к Хане, не сознавая, что все еще сжимает ее руку.

– Уже можешь отпускать, – заметила Хана.

– Ох... хм... прости. – Кейшин опустил ее руку, чувствуя, как, вопреки холодному воздуху, под воротником у него расплывается жар. – Где мы? Как мы сюда попали?

– Мы прыгнули в пруд, помнишь?

– Да, но... – Кейшин закрыл глаза и потер лоб, не сумев решить, успешно ли закончился их эксперимент. Признать, что каким-то образом этот замшелый пруд телепортировал их, означало поставить под сомнение больше научных законов, чем он сумел бы перечислить, – это невозможно.

– И все же мы здесь.

– Пруды не могут... – Кейшин тряхнул головой, внезапно захлопнул рот и вытаращил глаза. – Если только...

– Если?

– Это был не пруд.

Хана приподняла бровь.

– Я не знала, что есть другое название для водоема, где можно созерцать плавающую луну.

– Нет, безусловно, – согласился Кейшин, – зато есть слово, обозначающее объекты, которые соединяют две точки пространства-времени. Мост Эйнштейна – Розена^[27]. Червоточина. Червоточины, Хана! На заднем дворе! Ты хоть представляешь, что это значит? Боже. Это же может все изменить.

– Это ничего не меняет.

– Разумеется, меняет, – Кейшин нервно расхаживал по траве, – это же открытие века! Применение...

– Мой отец все еще пропал, – напомнила она.

Не закончив очередной шаг, Кейшин резко остановился, загнав нахлынувшую на него сумятицу планов и возможностей в свою черепную коробку.

– Хана... – Он вздрогнул. – Я... Прости. Я не хотел...

– Понимаю, – произнесла Хана ровным тоном. Отвернувшись от него, она обвела рукой пустынное поле. – Это Храм Шепота.

Кейшин внимательно пригляделся к колыхаемой ветерком траве.

– Там ничего нет.

– В нашем мире все не так просто, как в вашем.

– Ваш мир? Как это понимать?

– То место, которому я принадлежу, а ты – нет. Разве в твоей науке нет названия для этого? Я буду называть это так, как тебе больше нравится, хотя до сих пор не понимаю, почему ты предпочитаешь называть пруд какой-то дырой с червями.

– Я... – Кейшин поискал четкое краткое название, чтобы напечатать его крупным черным и жирным шрифтом на этикетке, которую он мог бы наклеить на землю под своими ногами. Он порой предавался размышлениям о мультивселенной вместе с Рамешем, но только по пятницам, после нескольких стаканов двенадцатилетнего виски.

Хотя Кейшин был отлично осведомлен о любых гипотезах и контраргументах о параллельных измерениях, он не смог найти ничего, что могло бы адекватно описать шорох травы вокруг него, солнечный свет, согревающий его щеки, и терпеливый взгляд женщины, ожидающей его ответа. Как ее глаза могли оставаться одновременно непроницаемыми и притягательными – это, казалось, была еще более таинственная загадка, чем тот невозможный мир, в который его занес пруд.

– Нет, такого у нас нет.

– У нас тоже нет для него названия. Никогда не испытывали в нем необходимости. У нас ведь есть только один мир, и это – он, – пояснила Хана. – Но если ты чувствуешь, что тебе нужно как-то назвать его, то можешь называть его Исекай^[28].

«Другой мир», мысленно перевел для себя Кейшин, убедившись, что его японский язык заржавел даже больше, чем ему казалось.

– Это сон, – сказал он больше для себя, чем для Ханы, – это должно быть сном.

– Если твоя вера в то, что это сон, поможет тебе принять то, где ты находишься, – я не буду возражать. Но если ты хочешь увидеть правду... – Хана протянула ему очки своей матери, – надень их.

Хана впервые побывала в Храме Шепота, когда ей было семь лет. Бабушка попросила Тошио позволить Хане провести с ней выходные, и они остановились у храма на пути к ее дому.

Хана выбралась из маленькой лужи посреди травянистого поля и выпрямилась.

– Где же храм, собо^[29]?

Осима Асами улыбнулась внучке. Она сняла очки и предложила их Хане.

– Посмотри-ка еще раз.

Хана надела очки. Перед ней возвышалось огромное здание, поблескивающее красным глянцем. Идеально ровный ряд из сотни красно-черных торий^[30] вел к внушительным вощеным дверям с впечатляющей резьбой. Форма этих крашеных деревянных ворот напомнила ей отцовский камидана. Такого здания, однако, ей еще не приходилось видеть: от большой куполообразной крыши к небу тянулись длинные шпили, а на арочных контрфорсах громоздились крылатые существа с безобразными лицами, вылепленные из воска. Некоторые колонны сплетались и изгибались, подобно деревьям. Словно в этом строении смешались детали из разных мест и времен, и ему предоставили возможность разрастаться, как заблагорассудится.

– Великолепно! – ахнув, воскликнула Хана.

– Верно.

– Зачем мы здесь? – спросила Хана, не в силах оторвать взгляда от храма.

– Я прихожу сюда, когда сильно скучаю по твоей матери. – Асами погладила Хану по щеке. – Ты очень похожа на нее.

– Она была хорошенькой?

Асами кивнула.

– Твой отец влюбился в нее, как только она вошла в храм в день их свадьбы. Он не мог скрыть своего счастья. До этой встречи они не видели даже фотографий друг друга, и, полагаю, он был очень приятно удивлен, когда наконец увидел лицо девушки, предназначенной ему в жены.

– А почему вы приходите сюда, когда скучаете по ней? Мои родители поженились прямо здесь?

– Нет. Это храм иного рода. Сюда отправляются все наши молитвы.

– Как же молитвы попадают сюда?

– Их переносит дым. – Асами порылась в подвешенной на груди плетеной сумке и вытащила огарок тонкой свечи. – Эта свеча почти догорела. Похоже, это последний раз, когда я зажигаю ее. Мне хотелось, чтобы ты услышала голос матери, прежде чем он догорит.

Шагнув под своды Храма Шепота, Кейшин изумленно охнул. Каким бы грандиозным ни выглядел храм снаружи, это было ничто по сравнению с похожим на пещеру залом, который оказался внутри. Натертые воском стены были украшены множеством подсвечников в виде крошечных медных ручек, и горящие в них молитвенные свечи ярко освещали весь зал. Легкий ветерок ласково коснулся щеки Кейшина. Несмотря на горящие свечи, воздух внутри храма оставался приятно прохладным, кружа по залу, словно по лугу, и заставляя огоньки свечей трепетать.

– Раз ты уже в храме, то очки тебе не нужны, – сказала Хана из-за спины Кейшина.

Кейшин снял очки, собираясь с духом. Каждый миг, проведенный с Ханой, вырывал нить из знакомой ему ткани мироздания. Похоже, осталось не так уж много до момента, когда он окажется в полнейшем смятении.

– Как это может быть реальным?

– Я иногда задаю себе тот же вопрос, когда вижу вещи, которые некоторые наши клиенты приносят из вашего мира.

– Клиенты?

– Люди, которые, заходя в лапшичную, попадают в наш ломбард. У них бывают с собой престранные вещицы: крошечные кнопочки, которые играют музыку прямо у тебя в ушах, блестящие...

– Погоди минутку. – Кейшин чувствовал, как в его голове колотятся все эти невероятные вещи, которые он пытался осознать с самого момента встречи с Ханой. – О чем ты говоришь? Я искал лапшичную, а наткнулся на ваш ломбард. Это делает меня одним из ваших клиентов?

– Я все объясню позже. Но сейчас мы должны услышать молитву моего отца. У нас не так много времени. Если Шиикуин узнают, что отец и выбор пропали... – Хана сжала губы.

– Шиикуин? – Кейшин пытался вспомнить значение этого слова. – Смотрители? Как в зоопарке?

– Позже. Я обещаю.

Хана пристроила свечку, взятую с домашнего алтаря, в свободную пару медных ладошек. На фитиле огарка вспыхнул огонек, будто зажженный невидимой спичкой. По залу эхом разнесся громкий шепот.

– Что это за шепот? – Кейшин старался расслышать, что говорят голоса. Они перебивали друг друга так, что невозможно было уловить, где закончилось одно слово и началось другое.

– Отзвуки любых молитв, произнесенных людьми за всю историю жизни. Если одна свеча начинает шептать, остальные с удовольствием присоединяются к ней. – Хана наклонилась ближе к свечке своего отца. – Нужно очень внимательно слушать, если хочешь услышать, что говорит свеча.

Кейшин наклонился к свече, его лицо оказалось в паре дюймов от щеки Ханы. Пламя свечи танцевало в ритме их дыхания.

«Помоги мне найти ее. Пожалуйста».

– Ты слышала это? – резко вздохнув, спросил Кейшин.

– Да, но... – Хана нахмурилась. – Этого не может быть.

– Кого ищет твой отец?

Хана склонялась к свече, пока огонек едва не обжег ей кожу. Прикрыв глаза, она напряженно прислушивалась.

– Хана?

– Я... не понимаю. – Хана выпрямилась и ошеломленно глянула на него.

– «Помоги мне найти ее». Молитва твоего отца кажется мне вполне понятной и честной. Похоже, твоя догадка верна и твой отец не пропал: он ушел искать кого-то. Женщину.

Хана уставилась на пламя свечи.

– Есть только одна женщина, которую потерял мой отец.

– И кого же?

– Мою мать.

– Ладно. Хорошо. Теперь у нас есть подсказка. Ты имеешь хоть какое-то представление, где она может быть?

– Да, думала, что имею. – Хана с трепетом задула свечку.

– Что значит «думала»?

– Моя мать мертва. Она умерла по вашу сторону двери. Так говорил мне отец. Теперь мне кажется, что либо лжет эта молитва, либо вся моя жизнь – ложь.

– Хана...

– Есть один способ узнать правду. – Хана забрала свечу со стены. – Прости.

– Простить? За что?

– За то, что должно произойти дальше. Боюсь, тебе это не понравится.

Глава Четырнадцать. Кожа и чернила

Второй раз обычно бывал более приятным, чем первый. Поцелуи. Секс. Лабораторные эксперименты. Кейшин считал, что первые разы были придуманы с единственной целью: избежать неудач. Прыжки в водоемы стали исключением. В пруд во дворе ломбарда он прыгнул, чтобы выдернуть Хану из того, что он посчитал иллюзией. Но когда, вынырнув из пруда, он приземлился на поле пампасной травы, то тут же занырнул в холодные глубины новой истины: Наука лгала.

В течение одного утра он обнаружил, что дым переносит молитвы, а свечи могут говорить. Когда Хана наконец выполнила обещание, рассказав ему правду о ломбарде, он узнал, что отвергнутые мечты и несделанные выборы можно обменять на покой. Хотя он не верил в сожаления, Кейшин почти готов был заложить одно, чтобы обеспечить тихое местечко в своей голове. Искаженные правила и нарушенные научные законы громыхали в его разуме, разбиваясь обо все, что он увидел за дверью лапшичной.

А теперь Хана собиралась показать ему нечто большее.

«Должна предупредить тебя. Следующее место будет выглядеть... другим. Что бы ты ни увидел, не паникуй».

Погружаясь в воду, Кейшин повторял про себя слова Ханы. Он представлял, что может всплыть в темноте, даже если знал, что ее не существовало. Многие боялись темноты, но не он. С тех самых пор, как в детстве вычитал правду в одной из книг, которые стопками привозил домой каждую неделю из местной библиотеки. Это было лучшим временем в его изучении английского языка. Книги не уставали отвечать на его вопросы. Они научили его тому, что темнота – порождение человеческой ограниченности, неспособности наших глаз видеть весь спектр света. Если бы нас создали получше, мы смогли бы увидеть все мерцающие остатки Большого взрыва, которые освещают ночь. Кейшин вынырнул из водоема и выбрался наружу. Его сердце колотилось о ребра. Он ошибался, ожидая, что окажется в темноте: он понимал, что такое темнота, а вот это место было далеко за гранью его понимания.

Перед ним тянулась вымощенная камнем улица, вдоль которой выстроились традиционные матия^[31], узкие купеческие деревянные дома, утопающие в цветущих плакучих вишнях. По обеим сторонам дороги тянулись каналы, наполненные прозрачной водой, в которой сновали стайки карпов кои. Этот городок напомнил Кейшину о сохранившихся исторических японских деревнях, которые он давно хотел посетить, с одной лишь разницей, от которой волосы у него на затылке зашевелились: весь этот город являл собой черно-белую картину, нарисованную на бумажном полотне, протянувшемся до самого неба. Солнце. Облака. Камни под его ногами. Хана. Она была написана черной тушью, искусными мазками кисти, с особой тщательностью изобразившей изгиб ее губ.

– Все внутри свитка выглядит так, – пояснила Хана, – даже ты.

Кейшин вытянул руки перед собой. Его пальцы, очерченные черной тушью, оживлялись тончайшей ретушью, придававшей им объем.

– Где мы? – Он с трудом овладел своим голосом. – Что это за место?

– История. В вашем мире вы читаете их. А мы ходим внутри их.

– Я начинаю думать, что больше ничто никогда в этом мире не обретет смысла, – задумчиво произнес Кейшин, наблюдая за наброском опавшего листка, кружащего на ветру.

– Вещи необязательно должны иметь смысл, чтобы быть настоящими. – Она взяла его руку и прижала ее к груди.

Под ладонью Кейшин почувствовал сердцебиение Ханы. Выглядя нарисованной, Хана по-прежнему оставалась мягкой и теплой на ощупь. Она оставалась телесной. Настоящей.

– Во всей Вселенной нет столько вопросов, сколько мне нужно задать, чтобы хотя бы приблизиться к пониманию всего этого. Кстати, я до сих пор не знаю, что случилось с твоей матерью.

– Шиикуин наказали ее за кражу выбора из нашего хранилища.

– Как? Почему?

– Потому что все собранные нами в ломбарде выборы принадлежат им. Украсть у Шиикуин – самое тяжкое из преступлений. Когда они пришли за ней, я была ребенком. Я знаю о том дне только то, что рассказал мне отец.

– Но теперь ты думаешь, что она может быть жива.

– Я... – Ее голос сорвался. Она отвернулась и поспешно смахнула слезу. – Я не знаю, что думать.

– Хана...

– Я же говорила, что могу справиться с этим сама. Иди домой, Кейшин. Один прыжок – и ты вернешься.

– Вернуться к чему? К лапшичной, моему отелю и работе с детектором Супер-Камиоканде? Все эти годы, что я был одержим тайнами Вселенной, пытаясь объяснить, как все началось, оказались пустой тратой времени. Это самое «все» оказалось лишь одной стороной на редкость странной монеты. Как я могу притворяться, что что-то из этого имеет значение, когда я стою внутри свитка?

– Разумеется, это имеет значение, – возразила Хана.

– Неужели?

– Для тебя – имеет, разве этого недостаточно?

– Раньше так и было, – вздохнул Кейшин, качая головой. – Слушай, мы ведь здесь, чтобы выяснить правду о твоей матери. И я не уйду, пока мы этого не сделаем.

– Надеюсь, Хориси^[32] подскажет нам некоторые ответы, – ответила Хана, устремив взгляд на уличную мостовую.

– Татуировщик?

– Да, татуировщик. В нашем мире есть только один Хориси.

– И этот человек сможет сказать, жива ли твоя мать?

– Чернила Хориси смогут. – Голос Ханы заглушил раскат грома.

Кейшин глянул на бумажное небо. Он находил некоторое утешение в том, что даже в этом странном мире одно правило оставалось верным: погода по-прежнему не любила его. С небес срывались крупные капли дождя и падали на его лицо.

– Тогда нам нужно найти этого Хориси и его чернила, пока мы не промокли насквозь и... – Кейшин вдруг ахнул, отшатнувшись назад.

Капли дождя стекали по щекам Ханы и змеились по шее.

– В чем дело? Что случилось?

– Хана... – слова застревали в горле Кейшина. – Ты светишься.

По традиции отец Ханы отнес ее к Хориси, когда ей исполнился месяц. Она ничего не помнила о том визите, но после него всякий раз, когда шел дождь, ее кожа начинала сиять, напоминая о том посещении. Везде, где капли дождя касались ее кожи, проявлялись ярко-синие картинки и слова, рассказывая историю предопределенной ей жизни. Никаких перепутий. Никаких ответвлений. Почти все ее тело заполняла всего лишь одна дорога, отраженная на своеобразной карте синего цвета.

В детстве Хане нравилось вытягивать руку за окно и смотреть, как оживают сцены, запечатленные Хориси на ее коже. Над вытатуированными чайными чашками поднимались облачка пара. В маленьком пруду плавала крохотная луна. Птицы в клетках пели безмолвную песню. Дверца пустой клетки на ее запястье открывалась и закрывалась в ритме ее пульса. Но с каждой новой сияющей птицей, которую она запирала, становилось все труднее сказать, с какой стороны чернильных прутьев стоит она сама. С приближением дня отцовской пенсии Хана вдруг осознала, что стала подолгу отмокать в горячей ванне, пытаясь отмыться дочиста.

– Не смотри на меня, – Хана плотнее запахнула воротник на шее, – я отвратительна.

– Что? Нет. Нет! Я просто удивился. Только и всего. Клянусь. Тебе совершенно нечего прятать. Ты по-прежнему... – жар поднимался по шее Кейшина, – прекрасна.

– Берегись, – Хана крепче сжала воротник в пальцах, – ложь входит у тебя в привычку.

– Я не лгу.

– Тогда ты слеп. – Ее костяшки под воротником побелели. Крошечные светящиеся журавлики-оригами порхали по неизменной траектории вокруг ее мокрых пальцев.

– Ничто не может быть менее правдивым. Сейчас я вижу больше, чем видел когда-либо, разглядывая этот мир через телескопы и мерцающие экраны.

– Что же ты видишь, Кей? Очередной эксперимент, вроде пруда? Диковины, которые могут пригодиться в твоем мире? Или, возможно, монстра, покрытого ужасными голубыми шрамами?

– Никакой ты не монстр.

– Бесчисленные клиенты, прошедшие через дверь ломбарда, могут не согласиться с тобой. Всем им хотелось одного: стать безгрешными, безупречными. Поколения моей семьи только и делали, что штопали, смягчали и полировали пятна, вмятины и трещины в душах наших клиентов. – Синий воздушный змей кружил над предплечьем Ханы. Она скрипнула зубами. – Обеспечивали хрупкое совершенство.

– Шрамы не делают тебя хуже, чем ты есть. Они – просто история, как этот свиток. Может, ты и не видишь, но у меня они тоже есть.

– Не такие, – повернувшись, Хана показала ему голубые цветы лотоса за ухом. – Твои шрамы говорят тебе, где ты был, – мои говорят мне, куда я иду. Всех детей приносят к Хориси, чтобы узнать их путь. Дождь напоминает нам, что судьбу не смоешь водой. – Хана отвела воротник в сторону. Дождь упал ей на грудь, открывая светящуюся дверь хранилища, недвижимо стоящую на страже ее сердца. В отличие от других ее татуировок, извивавшихся и трепетавших, эта дверь оставалась закрытой. – Можешь ли ты сказать мне, что не видишь, насколько гротескна эта чернильная карта на коже?

– Я вижу именно тебя, Хана. Вижу твою смелость. Твою решимость...

– Решимость? – с ее губ сорвался сухой смешок. – Ты имеешь в виду упрямство?

– Ну, и это тоже, – улыбнулся Кейшин. – И в том, что я вижу, нет ничего уродливого или отвратительного, от чего мне захотелось бы отвести взгляд. Ведь я все еще здесь. Стою в каком-то свитке. Под дождем. Ни в чем не обманывая тебя.

Перед ними остановилась повозка рикши без водителя. Хана быстро запахнула воротник и забралась в нее.

– Залезай. Она привезет нас к Хориси.

– Мне следовало бы удивиться, увидев повозку без водителя, но почему-то в этом нарисованном городе она выглядит почти логично. – Устроившись рядом с Ханой, Кейшин понял, насколько узким было сиденье. Как он ни пытался подвинуться, они оставались плотно прижатыми друг к другу. – Здесь тесновато. Извини.

– Все в порядке. До дома Хориси недалеко. В свитках вообще все находится близко.

Кейшин снял куртку и укрыл Хану с головой, защищая от дождя. Карта исчезла с ее кожи. Улыбка, поначалу робкая, все-таки расцвела на ее губах.

– Спасибо.

Капли дождя срывались с ресниц Кейшина. Он мог бы подмерзнуть, но близость Ханы согревала его через одежду. Ее тело и улыбка. Пусть она была мимолетной, но Кейшин внезапно осознал, что с тех пор, как они встретились, она улыбнулась впервые. Это побудило его приглядеться к остальным чертам ее лица, исследуя их так же, как если бы он изучал наполненное звездами небо. Ее черты были тщательно подобраны и проработаны, как любое созвездие, но более пленительны. Звезды интересовали его, но не удерживали внимание. В жизни, как и в науке, его больше привлекало незримое. Он впервые встретил такого загадочного, полного тайн человека, как Хана. Его не раздражало, что она хранила их. Он привык к этому. Вселенная тоже хранила свои тайны. Она скрывала свои самые интригующие секреты за облаками пустоты и шумовых помех.

Кейшин поправил куртку на голове Ханы, убедившись, что она не промокла. Он не знал, поверила ли Хана его словам о том, как ему видятся ее шрамы. Он собирался спросить, когда она расслабилась, прижавшись к его боку, но осознал, что ему не нужен ответ. Хана идеально дополняла его всеми своими выпуклостями и изгибами. Если бы Кейшин верил в судьбу, то мог бы подумать, что их тела созданы специально для этого момента, для этой поездки на повозке под дождем. Смолчав, Кейшин устремил взгляд вперед, постаравшись отвлечься от лица Ханы и воспоминаний о ее улыбке.

Дом Хориси располагался в центре города и ничем не отличался от однотипных узких деревянных строений, виденных Кейшином по дороге. Кейшин выбрался из повозки и предложил руку Хане.

Хана оперлась на его руку и спрыгнула на землю. Взглянув на Кейшина, она поблагодарила его легкой улыбкой и направилась к дому.

– Гм... Тебе, должно быть, тяжело возвращаться сюда после того, что с тобой сделал Хориси, – заметил Кейшин, обретя дар речи, когда тепло от маленькой ручки Ханы развеялось с его ладони.

– Таков долг Хориси. Нам всем должно играть свои роли.

Деревянная калитка гостеприимно распахнулась. Они шли по мощеной дорожке, затененной цветущими вишнями. Ветерок играл с нарисованными ветвями, раскачивая висящие на них пустые птичьи клетки.

– Где же все птицы? – удивленно спросил Кейшин.

Хана помедлила, остановившись под пустой клеткой.

– Кей, послушай меня. Не обращай внимания ни на что кроме того, что я собираюсь тебе сказать. Когда мы встретим Хориси, ты должен молчать. Не произноси ни слова, даже звука не издавай. Понимаешь?

– Почему?

– Хориси говорит только тогда, когда к нему обращаются. И могут быть вещи, которых ты не хотел бы слышать.

– Например?

– Твое будущее.

Кейшин потерял счет всем тем фусума^[33], которые открывались и закрывались, пока они проходили в глубины дома Хориси. Обитые шелком раздвижные экраны двигались сами по себе, проводя их через бесконечные комнаты. Если бы Кейшин дал себе минутку задуматься, он вполне мог бы задаться вопросом, как этот лабиринт комнат умещается в строении такого скромного размера.

Но у Кейшина было время лишь на одну мысль. Эта мысль становилась важнее с каждым его шагом, крутилась в голове, вытесняя все прочие мысли. По натуре Кейшину и в голову не приходило тратить время на размышления о том, каким будет его будущее. Оно непостижимо и думать о нем – лишь попусту тратить время. Но теперь он стоял под крышей дома того, кто мог сказать ему, найдет ли он в конце своей вечной охоты ускользающие частицы головоломки Вселенной, найдет ли в итоге свое место в мире. Ему оставалось только спросить.

– Вот комната Хориси, – сказала Хана.

Кейшин оторвал взгляд от пола. Вспышка цвета ослепила его, и он прикрыл глаза руками. Четыре панели ярко окрашенной фусума внутри черно-белого свитка испускали ослепительный свет. Кейшин прищурился, давая своим нарисованным глазам время адаптироваться.

По всей фусума протянулись прикрытые туманом горы, окружая залитое лунным светом озеро. По воде медленно двигалась лодочка, оставляя за собой волнистый след. Она остановилась в круге отражения полной луны. Кейшин склонился ближе, пытаясь разглядеть, остановились ли ее гребцы, чтобы посмотреть на него, но в этот момент две панели в середине картины раздвинулись, разделив лодочку пополам.

За низким деревянным столом в центре комнаты сидела девочка лет двенадцати с завязанными глазами.

– Она же еще ребенок, – прошептал Кейшин, глянув на Хану.

– Когда Хориси уходит, его заменяет старший из детей. Независимо от того, сколько ему лет, – прошептала Хана. – Помни: как только мы зайдем внутрь, тебе следует хранить молчание.

Кейшин кивнул.

– Хориси-сан. – Хана приветствовала сидящую девочку низким поклоном.

– Исикава Хана, – ответила девочка, будто могла видеть Хану через повязку. – Добро пожаловать.

Кейшин последовал за Ханой и поклонился, но молчал, как велела Хана.

Девочка повернулась к нему, слегка наклонив голову, а затем опять переключила внимание на Хану.

– Хориси-сан, – сказала Хана, – я хотела бы получить ответ на один вопрос.

– Пожалуйста, садитесь, – кивнула Хориси.

Подогнув ноги под себя, Кейшин опустился на татами. Его взгляд скользнул по инструментам для татуировки. Номи^[34] разных размеров расположились ровным рядком. Издалека они выглядели как длинные тонкие кисти с бамбуковыми насадками. Присмотревшись внимательнее, Кейшин заметил, что на кончиках не мягкие щетинки, а крошечные иголочки, прикрепленные к бамбуковому стержню шелковыми нитями. Рядом с номи лежал камень для туши. Кейшин смотрел документальный фильм о традиционных методах татуировки и знал, что камень используется для измельчения угольных пластинок в черный порошок для туши. Рядом с чернильным камнем Хориси лежал и запас угольных карандашей, однако они не были черными, мерцая ярким синим цветом.

– О чем вы хотите знать, помимо того, что уже написано на вашей коже? – спросила Хориси голосом, звучавшим намного старше ее лет.

– О смерти, – ответила Хана.

– Это единственный вопрос, на который ни я, ни ваша кожа не могут вам ответить. Смерть заканчивает историю так, как захочет сама.

– Меня волнует не моя смерть, а моей матери.

– Судьба вашей матери известна всем. Она совершила кражу и была казнена за преступление.

– Да.

– Но у вас есть сомнения. Вы думаете, есть шанс, что она еще жива.

Хана кивнула.

– За годы, прошедшие со смерти моего отца, я узнала, что большинство людей не хотят услышать ответы на заданные вопросы. Учти, что, ответив, я уже не смогу изменить правду.

– Я понимаю.

– Покажи мне правую руку.

Хана закатала рукав и протянула руку.

Девочка ополоснула пальцы в серебряной чаше и насухо вытерла их. Она пробежала пальцами по коже Ханы и остановилась в месте чуть выше локтя.

– Хризантема, – сказала она, любуясь незримыми чернильными линиями. – Мой отец с особым искусством создавал символ вашей матери. – Девочка взяла нужный номи и поставила его на выбранное ею место на руке Ханы. – Будет больно. Не двигайтесь.

– Я готова.

Хориси вдавила номи в кожу Ханы, водя иглами по линии видимого только ей рисунка. Из-под номи показались капельки крови. Кейшин смотрел, как Хана, даже не вздрогнув, дышала медленно и ровно. И он подумал, что Хана привыкла скрывать боль.

Хориси выпрямилась, отнимая номи от руки Ханы.

– Чернила символа вашей матери скажут нам, что с ней стало. Синий цвет означает, что она жива. Если же цвет черный – она.

– Мертва, – сказала Хана. – Я понимаю.

Девочка поставила кончик номи на чернильный камень, словно окунув иглы в чернила. Чернильные капли стекали с кончиков игл, наполняя каменную выемку. Они засветились ярко-синим цветом.

– Она жива! – изумленно воскликнула Хана. – Хориси-сан, вы знаете, где она?

– Знают чернила.

– Скажите мне, пожалуйста.

– Родив вас, ваша мать сыграла свою роль, – покачав головой, ответила Хориси. – Ей нет иного места в вашей истории. Нельзя отклоняться от написанного.

– Пожалуйста. – Хана распростерлась у ног Хориси. – Молю вас.

– Мне жаль. Но такое знание не предназначено для ваших глаз или ушей.

– А как насчет меня? – выпалил Кейшин. Вид скорченной на полу Ханы ножом вонзился ему под ребра.

Хориси склонила голову в его сторону, и, хотя глаза ее закрывала повязка, Кейшин почувствовал, что ее взгляд сверлит его.

– Ах. У вас прорезался голос. Я размышляла, как он может звучать.

– Не подскажете мне, где мать Ханы?

Хана встала и одними губами произнесла «Прекрати».

– Я могу сделать это, – ответила Хориси, – только если она есть на вашем пути. Минатодзаки Кейшин, вы хотите узнать вашу историю?

– Спасибо вам за помощь, Хориси-сан, – Хана схватила Кейшина за руку, – нам пора уходить.

– Всю мою историю? – уточнил Кейшин, пристально глядя на Хориси.

– Ваш путь ко всему, что должно произойти с вами дальше. Люди узнают свой путь прежде, чем смогут ходить или говорить. Вы старше, – склонив голову, она коснулась своего подбородка. – И вы совсем другой. Ваша карта не похожа ни на одну, виденную мной раньше.

– Что вы имеете в виду под «другой»?

– Кей, – Хана схватила его руку, – не надо.

– Мы не можем уйти, – возразил Кейшин, – она ведь знает, где твоя мать.

– Но нельзя раскрыть одну вещь, не раскрыв все, что с ней связано, – пояснила Хориси. – Без начала вашего пути, его середины и конца. Перед вами раскинется весь ваш жизненный путь, вы увидите его так же ясно, как видите меня.

– Тогда расскажите мне все.

– Вы не понимаете. Говорить будут чернила. А ваша кожа будет слушать. – Она взяла номи. – Так вы согласны?

Кейшин пристально глянул на номи, думая, как такая маленькая вещица сможет быстро заткнуть любые будившие его по ночам вопросы. С этого дня и впредь все могло стать определенным. Запечатленным на его коже. Ему больше никогда не придется задаваться вопросом, будет ли прожитая им жизнь означать нечто большее, чем просто строчку с именем автора в очередном научном труде, или он вообще останется ничтожным и незаметным микрокосмом, пустой тратой времени и пространства.

Ему нужно только согласиться.

Глава Пятнадцать. Согласие

У Ханы на глазах выступили слезы, но она не посмела сморгнуть их. Она боялась, что мысли ее отвлекутся от полной луны, отражающейся в нарисованном на фусума озере, и ускользнут прочь. Она точно знала, куда они направятся. Ускользнув от нее, они устремятся в сторону и найдут Кейшина за раздвижной перегородкой, где он лежит на столе Хориси, совершая жестокий обмен, чтобы она смогла найти свою мать.

Жгучие слезы дрожали в ее глазах. Хана сморгнула их. Лодочка проплыла по озеру и рассеяла отражение луны, не оставив Хане ничего, кроме правды: хотя номи держала рука Хориси, именно она, Хана, вонзила его в кожу Кейшина. Мысленно выругавшись, она решительно раздвинула створки фусума.

– Остановитесь!

– Хана! – Кейшин приподнялся на столе. Рядом с ним на полу валялась куча его одежды.

– Я не могу позволить тебе это сделать. – Взгляд Ханы скользнул по его обнаженному телу.

Карта Хориси открывалась только под дождем, и Хана вдруг испугалась, не опоздала ли она со своим протестом.

– Я же хочу этого, Хана, – сказал Кейшин, вставая.

– Он ведь дал свое согласие, – Хориси опустила номи, на его кончике синели чернила, – и уже не может отменить его.

– Зато я могу. – Подхватив с пола одежду Кейшина, Хана смахнула со стола серебряную чашу с водой. У ног Кейшина разлилась лужа. Толкнув его в воду, Хана прыгнула следом.

Выбравшись на берег пруда во дворе своего ломбарда, Хана увидела перед собой Кейшина.

– Почему, Хана? – сдавленно спросил Кейшин. – Почему ты остановила ее? Ведь Хориси сказала бы нам, где найти твою мать.

Хана отвела взгляд от его наготы. Кейшин снял с себя больше, чем просто одежду. Жертва, которую он собирался принести ради нее, обнажила его душу. Она не нуждалась в отцовских или материнских очках, чтобы увидеть его смущение. Она протянула ему сверток смятой одежды.

– Одевайся и уходи. – Ее голос дрожал так же сильно, как руки. Она никогда не имела в виду ничего большего. Или меньшего. Ей ужасно хотелось, чтобы он остался, но она с отчаянием сознавала, что он должен уйти. Сейчас карта на ее коже оставалась невидимой, но она досконально знала каждую деталь на татуировке. Кейшина там не было.

– Хана...

– Иди домой, Кей, – она уронила одежду на землю, – пока еще можешь.

Глава Шестнадцать. Оплата

Кейшин стоял у двери ломбарда, взявшись за медную ручку. Какая ирония, подумал он, что единственное сожаление, которое он хотел бы заложить, появится у него в тот момент, когда он шагнет обратно в свой мир и закроет за собой дверь ломбарда.

– Скажи мне, почему ты остановила Хориси? – спросил он, оглянувшись на Хану.

– Цена слишком высока.

– Я был готов заплатить. – Он отпустил ручку и повернулся к Хане. – Не тебе было решать за меня. Я сам сделал выбор.

– И он стал бы последним сделанным тобой выбором. Неужели ты думал, что Хориси откроет тебе твое будущее бесплатно? Это то, чем расплачиваются все, чьи пути обозначены на коже, – свобода. Знание твоего будущее лишило бы тебя любого выбора, любого шанса свернуть налево, если твое будущее ведет направо. Ты мог потерять способность мечтать и надеяться, желать иного исхода кроме того, что предначертано. Такую ли цену ты хотел заплатить за помощь незнакомке?

– Если бы это было так, мне было бы куда легче уйти. Но мы уже познакомились.

– Ты меня не знаешь.

– Я знаю достаточно. Мне известно, каково это, когда кто-то из родителей исчезает, как дым, не оставляя тебе ничего, кроме вопросов и боли. Я был еще мальчишкой, когда моя мать бросила нас. Из-за этого мы покинули Японию. Дышать тем же воздухом, которым дышала она, было как вдыхать осколки разбитого стекла.

– Сожалею... – сказала Хана. – Но у меня другая ситуация. Мой отец не бросал меня.

– Разве? Сомнения, грызущие тебя изнутри, – вот причина, по которой ты так отчаянно пытаешься его найти. Хочешь доказать, что ошиблась. Хочешь найти его и услышать, как он говорит тебе, что это все недоразумение. Я не видел свою мать с тех пор, как она поцеловала меня в щеку, уложив вечером спать, и ушла. Но сегодня, гуляя по Токио на рассвете, я вдруг осознал, что надеюсь случайно встретить ее и наконец спросить, почему она любила меня не настолько сильно, чтобы остаться.

– Мне... – в голосе Ханы дрожали слезы, – очень жаль. Я не знала.

– Я хочу, Хана, чтобы ты оказалась права. Хочу, чтобы ты нашла отца и не тратила свою жизнь на поиск ответов, которые не отыщутся никогда.

Хана покачала головой.

– Лучше уйди и забудь о том, что здесь случилось.

– Как?

– Со временем ты сможешь опять жить своей жизнью, как и все наши клиенты. Все, что ты здесь видел и слышал, будет казаться сном. Мне не стоило позволять тебе идти со мной.

– Ты ведь не заставляла меня ничего делать.

– Я воспользовалась твоим любопытством и добротой. Я умею разбираться в людях: меня учили этому всю мою жизнь. Я соблазнила тебя удивительным и невозможным, зная, что ты не устоишь перед попыткой понять, правду ли я тебе сказала.

– Мы оба знаем, что это не так. Монета сделала выбор за нас.

– Уверен?

– О чем ты говоришь?

Хана протянула кулак и раскрыла пальцы. Монета Кейшина лежала в центре ее ладони.

– Я нуждалась в твоей помощи, даже если не хотела признавать этого.

– Ты сжульничала с броском? – спросил Кейшин, уставившись на монету.

– Я сделала свою работу. Запутать клиента и склонить к выгодному тебе решению. Именно так поступают владельцы ломбардов, стремясь выиграть на каждой сделке.

– Зачем тогда было суетиться, бросая монетку? Я же сказал, что хочу помочь. Тебе нужно было просто согласиться.

– Судьба, даже если это всего лишь мираж, скрепляет сделку лучше любых слов.

– Почему ты рассказываешь мне все это сейчас?

– Потому что я совершила ошибку. Действовала эгоистично и безрассудно. Я была не права.

– И сейчас ты пытаешься исправить эту ошибку? Прося меня уйти? Потому что ты чувствуешь вину за то, что показала мне мир, о существовании которого я даже не представлял? Если так, то, к сожалению, мне придется сказать, что ты не так хорошо, как полагаешь, разбираешься в людях. Ты не взывала к моим любопытству или доброте, Хана. Ты взывала к моей жадности. – Кейшин обвел рукой ломбард. – Это место... твой мир... Это то, что я искал всю свою жизнь.

– Еще одна тайна, которую нужно разгадать?

– Это не тайна – это нечто большее. Нечто, лежащее за пределами известного, нечто недосягаемое. Цветок в зеркале. Луна на воде. Я думал, что наука и звезды помогут мне найти это, но оно всегда было здесь, за этой дверью. Если ты действительно полагаешь, что поступила несправедливо, исправь все должным образом.

Кейшин подошел к Хане.

– Заплати мне. Если не хочешь принимать мою помощь, потому что считаешь ее неуместным проявлением сопереживания, заплати за нее. Заплати мне, позволив остаться, по крайней мере, до тех пор, пока мы не выясним, что случилось с твоими родителями.

– Ты забудешь обо всем, когда уйдешь. Ничего из этого не будет иметь значения.

– Но сейчас оно имеет значение. Впервые в жизни мне не придется подбрасывать монету на краю крыши, чтобы удержать мой разум на том, что находится прямо передо мной. Не отнимай это у меня. Пока не отнимай.

– Даже если ты останешься, мы все еще не знаем, куда идти дальше. Мы зашли в тупик.

– Вот и хорошо.

– Что?

– Потому что если мы не столкнемся со стенами, то не сможем их преодолеть. Каждое важное научное открытие сделано потому, что кто-то зашел в тупик, но не стал останавливаться на этом.

– Это не один из твоих экспериментов. – Хана покачала головой.

– Но это все равно загадка. Может быть, мы не находим ответы, потому что не задаем правильных вопросов.

– Какой вопрос остается? Где мой отец? Почему он сделал это? Он имел возможность рассказать мне что-то о своих планах. Что угодно... – внезапно Хана умолкла.

– Хана?

– Мой отец... он...

Кейшин видел, как в глазах Ханы проносятся мысли, точно летящие по автостраде машины. Пытаясь замедлить их, она сосредоточенно нахмурилась. Кейшин затаил дыхание, убежденный, что его жизнь будет зависеть от ее дальнейших слов.

– Что же сделал твой отец?

– Он подарил мне коробку чая.

Глава Семнадцать. Подарок

Коробка с чаем терпеливо ждала на прикроватном столике Ханы, когда же ее заметят. Она была завернута в шелковую ткань, разрисованную Ханой неделю назад. Рисунок искажали складочки и завязки, но Хана узнала его: на ткани, плавая у берега тихого пруда, покачивалась водяная лилия. Развязав шелк, Хана положила его на стол.

– Что такого особенного в этом чае? – поинтересовался Кейшин.

– Абсолютно ничего.

Хана не просила Кейшина остаться, но и не выставила его за дверь. Она вдруг осознала, что дышит ровнее, когда он стоит рядом, как будто от его голоса дышать становилось легче.

– Такой же чай мы даем нашим клиентам в обмен на их выбор. Мне подумалось, что у моего отца не хватило времени и воображения подарить мне что-то другое. Теперь я думаю, что причина может быть иной. Вручая мне этот чай, он сказал, что сегодня у него будет другой вкус, поскольку начнется мой первый день в качестве хозяйки ломбарда. Он добавил, что все изменится, даже если будет выглядеть как прежде. Этот чай может быть очередной подсказкой.

Хана налила чай в исчерченную золотыми швами чашку. Вид и аромат его ничуть не изменился: как обычно прожаренный и сладковатый. Сомнения одолевали ее, когда она вдыхала ароматный пар. Глупо думать о том, что отец оставил ей сообщение в чашке чая, когда с каждой секундой становилось все яснее, что он не хочет быть найденным. Она наполнила вторую чашку.

– Если ты права и это подсказка, то, вероятно, сообщение предназначено только для тебя, – предположил Кейшин. – Я могу подождать в приемной, пока ты будешь пить.

– Можешь остаться.

– Уверена?

– Не думаю, что я теперь уже хоть в чем-то уверена, – она протянула ему чай.

– Поверь мне, я не зря говорил о том, что понимаю, что ты чувствуешь.

– Мы должны выпить за это.

– За что?

– За неуверенность. – До сегодняшнего дня это слово ни разу не слетало с губ Ханы. Оно оставило на ее языке металлический привкус. – Единственное, что нас объединяет.

– Неужели? – Кейшин поднял взгляд от склеенной чашки.

– Что же еще может быть общего у двух людей из разных миров? Поездка под дождем? Прыжок в воду? Чай?

– Рука, за которую можно держаться. – Склонившись над столом, Кейшин накрыл ладонью руку Ханы.

– Чай остывает. – Хана высвободила руку. Она поднесла чашку к губам, надеясь, что чай смоет правду, оставленную Кейшином на ее коже. Тепло ощущалось одинаково, независимо от того, с какой стороны двери ты находился. Доброта тоже. Голос отца в голове напомнил ей о том, что этого она тоже не может себе позволить. Правила ломбарда действовали и за пределами его стен. Сочувствие ведет к проигрышным сделкам.

Вкус чая оставался самым обычным. К горлу Ханы подступил комок. Очередной тупик. А затем нечто... Волна забытой, глубинной сладости поднималась с корня ее языка. Она перенесла Хану в теплую освещенную комнату, где с другой стороны стола на нее смотрело улыбающееся морщинистое лицо.

– Собо? – резко вздохнув, произнесла она.

– Хана? – откуда-то издалека послышался голос Кейшина. – Ты в порядке?

Хана проигнорировала его, не сводя пристального взгляда с бабушки. Пожилая женщина сидела напротив нее и пила чай из глазурованной глиняной чашки. Она улыбнулась Хане, казалось, вовсе не встревоженная ее внезапным появлением в доме.

– Собо, ты знаешь, где моя мать? – спросила Хана.

– Прошу, съешь еще немного, Хана. Ты совсем исхудала, – сказала бабушка, протягивая тарелку с пирожными из моти^[36] и пасты из красных бобов.

– Собо, ты слышала, что я спросила? – Хана вцепилась пальцами в край стола.

– Как быстро летит время, – заметила ее бабушка, – просто не верится, что тебе уже десять лет. Твоя мама в этом возрасте выглядела точно так же.

– Десять? – нахмурилась Хана. – Собо, пожалуйста, послушай меня. Я...

Земля так задрожала, что чашки на столе начали подскакивать. Бабушка улыбалась ей и пила чай, не обращая внимания на грохот. Хана вскочила и схватила бабушку за руку, но ее пальцы сомкнулись вокруг пустоты.

– Нет!

– Хана! – Голос Кейшина взорвался у нее в ушах.

Хана открыла глаза и увидела, что Кейшин трясет ее за плечи, а ее чашка раскололась, упав возле ее ног.

– Ты в порядке? – Кейшин обхватил ее плечи.

– Что произошло? – прищурившись, спросила Хана.

– Ты пребывала в каком-то трансе. Не двигалась и молчала почти полчаса.

– Что? Мне показалось, что прошло всего несколько минут.

– Что ты видела?

– По-моему, это было воспоминание.

– О чем?

– О том, когда я первый раз попробовала такой чай. Я ошиблась, Кей. Это не тот чай, что мой отец предлагает нашим клиентам. Это тот, каким меня угощала бабушка. Думаю, что это воспоминание означает, что мне нужно ее увидеть.

– Хана, тебе не стоит отправляться к ней в одиночестве. Ты же сама сказала, что все случившееся потеряет смысл, когда я вернусь в свой мир. Когда все это закончится, я забуду о вашем мире. Какой вред будет от того, если ты позволишь мне остаться и помочь тебе еще немного?

Хана пробежала мысленным взором по невидимой карте на своих руках. Ни один проведенный с Кейшином момент не запечатлелся на этой карте, они уводили ее все дальше от предписанной судьбы. Мать служила ей постоянным напоминанием того, что Шиикуин делали с теми, кто заблудился.

– Ты не отмечен на карте моей судьбы.

– Наверняка отмечен, – возразил Кейшин, – я же твой клиент. Ты говорила, что каждый, кто входит в твою дверь, становится клиентом. Значит, я не могу уйти, пока мы не заключим нашу сделку. Ты не нарушаешь никаких правил, Хана. Позволив мне остаться, ты следуешь им.

Хана не могла спорить с правдой. Она тряхнула головой и с тяжелым вздохом положила руки на колени.

– Чайный домик моей бабушки. Туда мы должны пойти. Но нам нужно дождаться полуночи.

– Почему?

– Потому что это единственный час, когда существует ее чайный домик.

Глава Восемнадцать. Удачно пересказанная правда

Если не присматриваться, в ломбарде царил практически полный порядок. Только отсутствующие стеклянные панели на некоторых дверцах шкафа напоминали об утреннем бардаке. Целый день Хана и Кейшин провели, убирая следы разгрома. Они почти не говорили во время уборки, а если и обменивались парой слов, то в основном это происходило, когда Кейшин спрашивал, куда что-то положить, а Хана коротко ему отвечала. Хана чувствовала, что так будет безопаснее всего. Разговоры неизбежно приводили к раскрытию правды, а некоторые секреты ей не следовало разглашать.

Кейшин вытер пот со лба тыльной стороной ладони. На его левом виске осела полоска пыли.

– Похоже, мы закончили.

– Ты пропустил одно местечко, – сказала Хана.

– Да? – Кейшин окинул взглядом комнату. – Где?

– Вот здесь... – Хана вытерла пыль с его лица чистой салфеткой. – Теперь мы закончили.

Кейшин покраснел.

– Спасибо. Что будем делать дальше? До полуночи еще несколько часов.

– Ужинать. Я только что поняла, что мы целый день ничего не ели. Ты, должно быть, проголодался. Прости.

– Я не заметил. – В животе у Кейшина заурчало.

– Твой желудок не согласен с...

Резкий стук прервал ее. Хана бросила взгляд на заднюю дверь и жестом велела Кейшину молчать.

Стук стал громче.

– Наверх, – прошептала Хана, – быстро!

Не издавая ни звука, Кейшин побежал вверх по лестнице. Скрипнула ступенька. Нервно сглотнув, он оглянулся на Хану, сложившую руки в молитвенном жесте.

– Спрячься, – прошептала она.

Кейшин скрылся в коридоре.

Хана направилась к задней двери. Сердце ее билось так громко, что, казалось, заглушало даже стук, от которого содрогалось дверное полотно. Постаравшись успокоиться, она открыла дверь. На нее упала длинная тень.

На пороге стояла худая фигура в белом кимоно. Лицо гостя закрывала маска Но, вырезанная из кипариса и окрашенная в цвет луны. Из небольших прорезей для глаз выглядывали два бездонных озера черноты.

– Шиикуин-сан, – Хана сделала глубокий поклон, – я не ожидала, что вы придете так рано. Новая луна еще не поднялась в небо.

– Мы пришли не за птицами. – Изо рта Шиикуин доносился хор, состоявший по меньшей мере из десятка глухих голосов, и старых, и молодых. Последнее слово произнес голос ребенка, но не менее серьезно, чем старший из хора.

– Пожалуйста, входите, – кивнув, пригласила Хана.

Шиикуин вошел, скользнув над полом, словно парил в воздухе.

– Могу ли я предложить вам чай? – спросила Хана.

Шиикуин медленно склонил голову, отчего в изгибах и углах маски блеснул свет. Тени трансформировали деревянные черты, изменяя их выражение до тех пор, пока оно не превратилось в иллюзию таинственной печальной улыбки.

– Мы пришли задать тебе вопрос.

– Я буду рада ответить на все заданные вопросы.

– Где твой отец? – прорисованные губы маски вытянулись в тонкую линию.

Спина Ханы окаменела.

– И если ты солжешь... – Шиикуин вытянул вперед руку – отвратительный симбиоз железа и гнили. Он раскрыл ладонь: на месте пальцев оказались черные когти. – Мы узнаем.

Не доверяя своему голосу, Хана просто кивнула. Она медленно вложила запястье в руку Шиикуин, собрав все свои силы и волю, чтобы сдержать дрожь.

– Исикава Хана, – когти Шиикуин сомкнулись на ее руке, впиваясь в пульсирующую вену, – скажи нам, где твой отец.

– Его здесь нет.

– Мы почувствовали его отсутствие. – Когти Шиикуин глубже вонзились в запястье Ханы, по светлой коже пробежала первая капля крови.

Хана сжала зубы, стараясь не обращать внимания на боль.

– Куда он делся? – потребовал многоголосый хор.

– Я не знаю.

– Скажи нам, где он. – Шиикуин склонился ближе к Хане, глядя на нее сквозь пустые глазницы маски.

– В последний раз я видела его вчера перед тем, как лечь спать, – на шее Ханы выступили капли холодного пота, – а когда проснулась, он уже исчез. Не знаю, где он. Клянусь.

– Расскажи нам, что ты знаешь. – Шиикуин усилил хватку, и ручеек крови побежал быстрее.

Сделав глубокий вдох, Хана медленно выдохнула сквозь зубы.

– Сегодня утром я обнаружила, что ломбард ограбили, а из хранилища исчезла птица. Мой отец тоже исчез. Похоже, что вор сбежал в мир за дверью, и мой отец погнался за ним. Он не вернулся.

– Исикава Хана. – Маска Шиикуин приблизилась к лицу Ханы. Он заломил ее запястье, еще сильнее прорезав кожу. Тени превратили улыбку Шиикуин в насмешку.

– Да, Шиикуин-сан? – Кровь брызнула на ногу Ханы.

– Ты говоришь правду. – Шиикуин освободил ее от своей хватки.

– Спасибо, Шиикуин-сан. – Хана прижала руку к груди, чувствуя, как она дрожит из-за бешено колотящегося сердца.

– Мы придем за птицами через два дня.

Хана поклонилась.

– Да, Шиикуин-сан.

– За всеми птицами.

Хана побелела.

– Но...

Шиикуин приподнял подбородок Ханы, царапнув черным когтем кожу.

– У тебя глаза матери. Без них тебе будет сложнее читать лица ваших клиентов и изучать их выбор. Новолуние через два дня.

Глава Девятнадцать. Полночь в чайном домике

Кейшин слушал разговор между существом в маске и Ханой, спрятавшись на верхней площадке лестницы. У него кровь заледенела, когда он услышал хор голосов Шиикуин. Он скорчился на полу вне поля их зрения, зажав в правой руке кухонный нож. Раньше ему не приходилось использовать нож в качестве оружия, но сегодня он многое делал впервые в жизни.

Когда Шиикуин потребовал от Ханы правду о том, что случилось с ее отцом, Кейшин сжал нож крепче. Но пока Хана спокойно давала ответы, Кейшин осознал, что его хватка ослабла, и вдруг понял, зачем ее отец пошел на уловку. Тот устроил бардак в ломбарде и изобразил кражу, чтобы Хана могла рассказать правдивую историю. Он солгал, чтобы ей не пришлось.

– Ты можешь спуститься, – Хана все еще смотрела на закрывшуюся дверь, обхватив себя руками.

Уронив кухонный нож, Кейшин бросился вниз по лестнице и притянул Хану в свои объятия.

– Ты в порядке?

– Нет. – Хана припала к его груди.

– То создание... – он покрепче обнял ее, – и есть Шиикуин?

– Один из многих. Им нужен пропавший выбор.

– Я слышал их требование. И их угрозу.

– То была не угроза, – Хана высвободилась из его объятий, – то было обещание.

– Тогда мы должны найти этот выбор. Быстро. Твой отец, должно быть, взял выбор с собой. Если мы найдем его – найдем и выбор. – Кейшин глянул на часы. – Осталось всего несколько часов до полуночи. Скоро у нас будут ответы.

– Мы? Ты все еще хочешь помочь мне? Даже увидев Шиикуин?

– Эта тварь вернется через два дня. Я не собираюсь сейчас покидать тебя.

– Кей... я должна тебе кое-что сказать.

– Хана, ничто из сказанного тобой не заставит меня передумать. – Кейшин подкрепил свои слова тем, что, он надеялся, выглядело на его лице как убедительная улыбка. – К тому же я начал привыкать прыгать в лужи.

– Лужи не смогут перенести нас к чайному домику моей бабушки.

– Как же мы туда доберемся?

– Нам нужно разделить постель.

Они лежали рядом на футоне^[37] Ханы достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга. Кейшин, таращась в потолок, пытался вызвать в памяти самую скучную лекцию. Он представлял, как в старших классах сидит на задней парте, не особо прислушиваясь к уроку истории и выдумывая математические задачки, чтобы держать глаза открытыми. Не потому, что не интересовался Ренессансом, а потому, что, по представлениям мистера Уайткотона, преподавание сводилось к нудному зачитыванию материала из учебника до тех пор, пока не раздастся звонок. Но сегодня даже воспоминания о гнусавом гудении старого учителя не помогали ему смежить веки. Голоса Шиикуин вторили истории о Золотом Веке Елизаветы, мешая ему засыпать.

Кейшин сел и застонал.

– Это невозможно. Я не могу уснуть.

– Ложись, – Хана мягко потянула его обратно, – и постарайся ни о чем не думать. Сон придет.

– Ты уверена, что мы не можем просто нырнуть в пруд или лужу? – со вздохом спросил Кейшин, опять опустив голову на подушку.

– Я еще никогда не встречала такого человека. – Хана повернулась к нему. – Ты не похож ни на кого из тех, кто переступал порог нашего ломбарда.

Серебристая прядь упала Кейшину на глаза, и Хана провела пальцами по его волосам, отводя их от лица. Кейшин напряженно застыл, резко втянув воздух. Хана встретила его изумленный взгляд. Улыбка смягчила выражение его прищуренных глаз. Кейшин завладел рукой Ханы и мягко прижал ее к щеке.

– В каком смысле? – прошептал, пощекотав уголком губ ее ладонь.

– Я... э-э-э... прости, – она удивленно уставилась на него, моргая, и высвободила руку, – что ты сказал?

– Чем я отличаюсь от твоих клиентов? – На щеке Кейшина появилась ямочка.

Хана покраснела. Она не стала скрывать смущение.

– Все наши клиенты, порой даже не осознавая того, приходят в поисках помощи. Ты первый, кто предложил ее. Ты не раздумывая прыгаешь в неизвестность и без колебаний веришь мне на слово, когда я говорю, что попасть к моей бабушке можно только во сне. Ты хороший человек, Кей, – она сплела пальцы на животе, – возможно, слишком хороший.

– Я и не представлял себе, что желание поступать достойно может оказаться недостатком характера. – Кейшин приподнялся на локте.

– Это не недостаток. Это слабость. Из-за нее людям легче причинять тебе боль.

– Я отвечаю только за собственные мотивы и действия. То, как люди решают реагировать на них, – их проблема.

– Это становится твоей проблемой, если они причиняют тебе боль. Я видела достаточно слез в ломбарде и поняла, что это верно в обоих наших мирах.

– А те слезы включают и твои собственные?

– Нам надо постараться заснуть. – Она повернулась к нему спиной.

– Хана...

– Уже почти полночь.

Кейшин опустился на подушку.

– У тебя здесь, случайно, не найдется пузырька с отцовским снотворным?

– Закрой глаза и слушай мой голос. Я расскажу тебе сказку.

– Сказка на ночь? Ты серьезно?

– Доверься мне.

Кейшин опустил веки.

– Хорошо.

– Давным-давно жил рыбак по имени Урасима Таро. Он рыбачил и вдруг увидел, как дети мучают черепаху. Таро спас черепаху и выпустил ее в море. На следующее утро к нему подплыла старая черепаха Гэмбу и сказала, что спасенная им черепаха – дочь Рюдзина, императора моря. Рюдзин попросил черепаху пригласить Таро в свое королевство, чтобы поблагодарить его. Черепаха дала Таро жабры и доставила его к подводному дворцу Рюдзина. Во дворце Таро встретил Рюдзина и его дочь, Тоётаму-химе, которая превратилась из черепахи в прекрасную принцессу.

Голос Ханы успокаивал Кейшина, словно колыбельная, окутывая его и укачивая. Он следовал за ее словами, как за крошками на лесной тропе, и каждое из них приближало его ко сну о морских глубинах.

– Таро жил у Тоётамы-химе три дня, но внезапно осознал, что страстно желает увидеть свою пожилую мать. Тоётама-химе с сожалением согласилась отпустить его. Перед его уходом она подарила ему таинственный сундучок, который будет защищать его до тех пор, пока он не откроет его. Старая черепаха доставила Таро обратно к берегу его деревни.

Кейшин пытался не заснуть, измученный усталостью и любопытством. Хана повернулась на бок и положила голову ему на грудь. Кейшин обнял ее, не понимая, видится ли ему это во сне, или он еще бодрствует.

– Держись за меня, – прошептала Хана, – я поведу тебя через сон.

– Что случилось с Таро? – кивнув в полусне, пробормотал Кейшин.

– Вернувшись в свою деревню, Таро обнаружил, что она изменилась. На земле прошло триста лет. Все, кого он знал, умерли. Расстроенный, он открыл сундучок от Тоётамы-химе...

Хана смотрела, как он спит. Она собиралась скоро к нему присоединиться, но пока позволила ему видеть сны. В каком-то смысле она чувствовала, что опередила его и уже уснула. Кейшин, незнакомый с ее миром, оставался гостем, и все же с тех пор, как он появился, все вокруг стало каким-то непривычным. Ее комната. Ее кровать. Даже ее собственная кожа. Достаточно было мимолетного взгляда Кейшина, чтобы гудящее колкое ощущение охватывало ее от макушки до кончиков пальцев ног: такое же, как в детстве, когда она взобралась на самое высокое дерево на одной из горных тропинок, которые ей так нравилось исследовать. Отец говорил ей не лазать по деревьям, но она все равно поднималась все выше и выше, прочь от отголосков его правил, преодолевая барьеры всего того, что ей говорили делать или не делать. Глядя на мир с раскачивающейся ветки, она не могла понять, заставляет ли этот гудящий поток в ее конечностях чувствовать себя живой или пугает до ужаса. Порыв ветра взметнул крону под ней, превратив листву в серо-зеленое пятно. Задрав голову, Хана увидела, как над ней разверзается гневное небо, и вцепилась в дрожащую ветку.

Ледяные осколки дождя ударили ее по рукам, пробуждая сияние бумажных журавликов, вытатуированных на ее коже. Стайка вспорхнула с ее ладони, не обращая внимания на хлесткие капли. Хана позавидовала их крыльям. Она разжала пальцы, которыми вцеплялась в ветку, раздумывая, не отпустить ли ее, чтобы на краткий миг до того, как она разобьется о камни, познать радость полета.

Свернувшись на футоне рядом с Кейшином, она оказалась достаточно близко, чтобы чувствовать на губах тепло его дыхания. Хана раскачивалась на ветке дерева, возвышающегося над всем, что она знала. С этой высоты мир внизу казался крошечным и не имел над ней власти. И все-таки у нее не было крыльев. Она прижалась к груди Кейшина и закрыла глаза, раздумывая, будет ли так же больно упасть в него, как врезаться в камни, переломав все кости.

В его ушах раздался громкий хруст гравия. Кейшин открыл глаза. Встрепенувшись, он огляделся вокруг. Перед ним тянулся арочный мост. Длинная череда людей в белых ночных одеяниях, покидая гравийную дорогу, не спеша заходила на мост.

– Это Полуночный мост. Он соединяет ночь с утром. – Хана встала с дороги и смахнула пыль и гравийную крошку с одежды. – Люди пересекают его в своих снах. Чайный домик моей бабушки на другой стороне дороги.

– Где? – Вытянув шею, Кейшин попытался разглядеть, что находится за длинной очередью к мосту. В саду на той стороне росло большое огненно-красное дерево, напомнившее ему клены во внутреннем дворе старого университета.

– Это чайный домик собо.

– Дерево?

– Его называют дерево кито^[38]. Это значит «покой», что, по-моему, вполне соответствует истине. Чайный домик моей бабушки дает убежище тем, кто страдает от кошмаров.

– От кошмаров? – Кейшин взглянул на людей, выстроившихся в очередь к мосту, и заметил, что их глаза закрыты. – Так они все спят...

– Да. И мы тоже. Разница в том, что мы знаем, что спим. В раннем детстве бабушка научила меня, как попасть в ее чайный домик: засыпать надо на левом боку, а после второго сна повернуться на правый.

Кейшин заметил, как в ночном воздухе дыхание Ханы превращается в пар. Посреди сна, рядом с мостом, ведущим к завтрашнему утру, он находил утешение в том, что, по крайней мере, некоторые научные законы все еще действуют. Большинство людей ошибочно верили, что видят свое дыхание только когда становится холодно. Влажность, однако, играет равную роль в превращении дыхания в капельки парящей в воздухе воды.

– Точка росы^[39], – рассеянно пробормотал Кейшин, словно повторив заученную молитву.

– Ты что-то сказал?

– Я... э-э-э... просто порадовался тому, что мы проснулись не в реке.

– Да. Я видела, что происходит, когда человек падает в нее. – Хана пригляделась к бурному потоку воды. – Во время одного из моих визитов к бабушке я видела на этой дороге торговца Ночного Рынка, которого преследовал Шиикуин. Все на дороге и мосту застыли, бежал только торговец. Шиикуин двигался медленно, а иногда и вовсе замирал.

– Мне показалось, ты сказала, Шиикуин преследовал торговца?

– Верно, но время для Шиикуин течет иначе. Мой отец говорил, что они могут проноситься сквозь время, проживая несколько жизней в мгновение ока, хотя мы видим их недвижимыми. Они никогда не бегут, потому что знают, что им не нужно бегать. От них никто из нас не может скрыться. В конце концов они все равно настигнут.

– А почему Шиикуин преследовал торговца?

– Все по той же единственной причине, по какой они охотятся за любым в этом мире: торговец не исполнил свой долг. Он уснул за прилавком. Никогда не забуду ужас на его лице. Шиикуин кивнул людям на мосту, и они начали двигаться, как марионетки на веревочках. Они схватили торговца, сорвали с него одежду и начали царапать и рвать его кожу. Он кричал и пытался оттолкнуть их с пути, но их было слишком много. Они заблокировали конец моста, не позволяя ему добраться до утра. Чтобы его не поймали, он прыгнул в реку, предпочтя утонуть.

Кейшин видел, как неистовый поток уносит упавшее дерево.

– Хорошо, что это был только сон.

– Торговец спал, но Шиикуин бодрствовал. Торговец так и не проснулся. Кто попадет в эту реку, не сможет перебраться на утренний берег.

Нервно сглотнув, Кейшин уставился на реку.

– Тогда нам стоит держаться от нее подальше.

– К сожалению, переход через мост – наш единственный способ вернуться.

Ухоженная родзи^[40] начиналась от мшистой границы между гравийной дорогой и большим деревом кито. Едва войдя в чайный садик, Кейшин почувствовал изменение в воздухе. Легкий ветерок, овевавший безмятежность фигурно подстриженных вечнозеленых кустарников, создавал ощущение торжественной свежести, молчаливо свидетельствуя, что с первым шагом в сад чайная церемония началась. Каждый выложенный на траве камень уводил все дальше от земной обыденности.

– Цукубаи^[41] предназначен для очищения перед входом в чайный домик. – Хана остановилась у каменного бассейна, окруженного искусно выложенными камнями. Наполнив водой бамбуковый черпак, она начала мыть руки и полоскать рот.

Кейшин последовал ее примеру. Приятный успокаивающий звон, напоминающий музыку цитры, поднимался от земли рядом с чашей.

– Ты слышишь музыку?

– Так звучит суйкинкуцу^[42]. Я помогала бабушке его сделать. Мы проделали дырку в глиняном кувшине и закопали его вверх дном. Протекая через дырку, капли воды падают в маленькую лужицу и заставляют кувшин петь.

Кейшин не помнил большинства своих снов, но он надеялся сохранить в памяти мелодию суйкинкуцу, когда проснется.

– Волшебство.

– В зарытом кувшине нет ничего волшебного. – Хана подошла к бамбуковой решетчатой калитке рядом с живой изгородью из болиголова. – Не спеши влюбляться в этот мир, Кей. Ты увидишь: многое здесь не то, чем кажется.

– Красивая мелодия всегда останется красивой мелодией, – взгляд Кейшина задержался на ее лице, – в каком бы мире она ни зародилась.

Калитка открылась, приглашая их во внутренний сад чайного домика. Не оглядываясь, Хана прошла внутрь. Кейшин последовал за ней в более уютную сельскую обстановку. Кусты естественным образом росли в тени кито. Кейшин поднял глаза к густой раскидистой кроне: даже в лунном свете листья казались огненными. Кейшин провел ладонью по стволу и почувствовал биение, словно внутри пульсировало сердце.

– До сих пор не могу представить, как может чайный домик твоей бабушки находиться в этом дереве.

– Он рос внутри еще с той поры, когда дерево было семечком, – пояснила Хана.

– Семечком? – Мысли Кейшина закружились, оценивая новые возможности. – Скорее всего, у твоей бабушки нет лишних семян, которые я мог бы взять с собой? Они помогли бы решить... – Он сморщил нос, сожалея о своих словах. – Извини. Забудь, что я сказал. Дурная привычка.

– Мы могли бы спросить ее, но я не уверена, насколько хорошо такое семя будет расти в земле. Разум в тысячу раз плодороднее любой почвы.

– Хорошо сказано, – усмехнулся Кейшин.

Ночное небо прорезала молния. Порыв ветра принес запах дождя. Даже во сне Кейшину неизбежно сопутствовала ужасная погода.

– Нам пора зайти внутрь. – Хана постучала костяшками по стволу.

Сбоку от дерева вытянулась длинная ветка. Она обхватила гребень ствола веточками, похожими на пальцы, и раздвинула кору, словно дверь. Другая ветка хлестнула Кейшина по плечу. Он отпрыгнул и развернулся – ветка подтолкнула его в грудь.

– Она приглашает тебя войти, – Хана пыталась скрыть легкую ухмылку.

Ветка продолжала постукивать Кейшина.

– Иду, иду, – пробормотал он, снимая ботинки, чтобы оставить их на плоском камне у входа в дерево.

– Погоди, Кей.

– В чем дело?

– Думаю, будет лучше, если мы ничего не скажем моей бабушке о том, что моя мать жива. У нас ведь нет никаких конкретных доказательств, и это может расстроить ее.

– Я понимаю.

Хотя там не было окон, помещение домика уютно освещалось свободно летающими под высоким потолком светлячками: словно небо, усеянное танцующими звездами. Старая женщина в простом кимоно подняла взгляд от деревянного прилавка, растущего из мшистого пола. За ее спиной на сучковатых полках стояли глиняные кувшины с разными видами чая.

– Хана? – Широкая улыбка озарила лицо Асами, пустив лучики морщинок вокруг ее глаз.

– Собо. – Хана подбежала к бабушке и крепко обняла ее.

– Какой приятный сюрприз. – Асами ответила ей сердечным объятием. – Почему ты не предупредила меня, что придешь? – Она посмотрела на Кейшина. – И кто твой друг?

Кейшин колебался, не зная, как Асами воспримет его присутствие.

Хана оглянулась на него, побуждая к ответу.

– Я... гм... Минатодзаки Кейшин, – с поклоном представился он.

– Мне казалось, что я уже знакома со всеми друзьями Ханы, – сказала Асами, разглядывая его.

– Кейшин... – Хана высвободилась из бабушкиных объятий, – нездешний.

Кейшин затаил дыхание.

Асами нахмурилась.

– Нездешний?

– Он из другого мира.

– Что ты наделала, Хана? – Асами прикрыла рот рукой. – Зачем притащила его сюда?

– Кейшин помогает мне найти отца.

– Твоего отца? – На шее Асами натянулись жилы. – Почему? Что случилось?

– Проснувшись сегодня утром, я обнаружила, что ломбард разграблен, а Ото-сан... пропал.

– Неужели Шиикуин... – побледневшими губами произнесла Асами.

– Нет, – Хана взяла бабушку за руки, – они тоже его ищут. Поэтому я должна найти его первой. Он оставил подсказки, а они привели нас сюда.

– Мы надеялись, что вы подскажете нам ответы, – вставил Кейшин.

Не удостоив его вниманием, Асами пристально смотрела на Хану.

– Дело в твоей матери, не так ли? Два месяца назад твой отец навестил меня. Он говорил о ней на редкость странные вещи. Я подумала, что он, должно быть, перетрудился или выпил лишку. Посоветовала ему пойти домой и отдохнуть.

– Что он говорил? – спросила Хана.

– Глупости. – Асами покачала головой. – Мне даже стыдно повторять его бред.

– Но это может помочь нам найти его. – Хана крепче обхватила бабушкины руки.

Кейшин прикусил губу, борясь с желанием вмешаться и помочь Хане прояснить их дело. Было ясно, что Асами вообще не хотела видеть его здесь.

– Забудь обо всем. Возвращайся домой, Хана.

– Не могу. Ты же знаешь, что Шиикуин сделают с ним, если найдут его раньше. Ты должна рассказать мне, что говорил тебе отец. Мы не уйдем отсюда, пока ты не дашь ответ.

– Ты упряма, как твоя мать. Я не хочу потерять и тебя тоже.

– Не потеряешь. Обещаю.

– Это не то обещание, которое ты можешь дать. Только Шиикуин могут решить твою судьбу. Они заставят тебя страдать так же, как твою мать.

– Нет, если вы нам поможете, – выпалил Кейшин.

Асами сердито глянула на него.

– Это не ваша забота.

– Хана – моя забота, – резко повысив голос, заявил Кейшин, и, хотя получилось резче, чем ему хотелось бы, он не жалел об этом. Образ Ханы, преследуемой Шиикуин к реке, стоял перед его мысленным взором. – Я вас умоляю, – он смягчил тон, – пожалуйста, расскажите нам, что вы знаете. Возможно, это единственный способ защитить Хану.

Асами смотрела на него, затем вздохнула, поникнув всем своим маленьким телом.

– Тошио... – начала она, понизив голос, – сказал мне, что скоро уйдет на пенсию и наконец-то сможет все исправить.

– Как? – Хана наморщила лоб.

– Он сказал, что у него есть план, как сохранить тебя в безопасности, пока он... – глаза Асами затуманились слезами, – пока он будет искать твою мать. Я пыталась сказать ему, что она умерла, но он дико взглянул на меня, настаивая на том, что она жива. И добавил, что, как только ломбард перейдет тебе, он отправится искать ее, – она сжала зубы. – Как я и сказала, полнейшая глупость.

– А вдруг он... – задумчиво произнесла Хана, – говорил вовсе не глупость.

– Никто больше меня не хочет, чтобы твоя мать оказалась жива, но это невозможно. Шиикуин явились ко мне после ее смерти и отдали мне жемчужину киоку, заключавшую в себе ее последний день.

– Жемчужина киоку? – удивленно спросил Кейшин.

Асами сурово взглянула на него.

– Вы можете выглядеть как один из нас, но ваше невежество показывает, откуда вы на самом деле родом. Если не хотите, чтобы ваше присутствие обнаружили, то должны следить за тем, что вы болтаете, уходя отсюда. Многие без колебаний предадут вас. Вы пожелаете, чтобы Шиикуин нашел вас раньше меня, если моя внучка пострадает из-за вашей неосторожной болтливости.

– Простите, – Кейшин опустил голову, – я буду более осторожным.

– Жемчужина киоку – это сосуд для воспоминаний, – пояснила Асами. – Шиикуин сделал одну, поместив в нее злоключения Чийо и показав мне, что произошло в тот день. Шиикуин явно хотел предупредить меня: для тех, кто не исполняет свой долг, остается только одна судьба.

– Ты никогда не упоминала мне, что в то утро у тебя появилась жемчужина киоку, – сказала Хана.

– Да. Я выбросила ее. Зачем мне хранить такую жестокую вещь? Все, что я пыталась сделать с тех пор, как увидела последние мгновения Чийо, – это забыть их. Если бы я оказалась там, то не стала бы просто стоять и смотреть, как... – Слова замерли на ее языке.

– Как мой отец? – закончила Хана.

– Это уже в прошлом, – мрачно произнесла Асами. – Но твой отец убедил себя, что прошлое не такое, каким кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Он был убежден в невозможном: он думал, что сможет найти Чийо, если повернет время вспять.

Очередь спящих черепашьим шагом двигалась к мосту, но никто из них, видимо, не спешил. Каждый так увлеченно жил в своем сне, что даже не замечал хруста гравия под ногами. Кейшин, однако, остро осознавал каждый камушек, каждую проходящую секунду ожидая, что нечто может помешать ему перейти мост и попасть в утро.

– Неужели так страшно обогнать очередь? – Он озабоченно почесал затылок. – Все равно все здесь спокойно спят. Они даже не заметят.

– Как раз нет, – возразила Хана, – могут заметить.

– Жаль, что у меня нет и половины твоего терпения.

– Проводя жизнь в страхе за свое будущее, привыкаешь радоваться любому промедлению.

– Неужели это так ужасно? Управлять ломбардом? Я имею в виду, помимо Шиикуин: от них, разумеется, нелегко отделаться. Но ломбард сам по себе помогает многим людям из моего мира. Вы делаете много хорошего.

Хана не сводила глаз с моста.

– Хана? Ты слышала, что я сказал?

– Я не могу перестать думать о том, что сказала моя бабушка о плане отца повернуть время вспять.

– Я понимаю, что ваш мир не волнуют научные изыскания и законы, но даже твоя бабушка сказала, что путешествие во времени невозможно, – заметил Кейшин. – Нам нужно найти другую подсказку. А что стало с упомянутой твоей бабушкой жемчужиной? В ней, как она говорила, ей показали, что произошло в день суда над твоей матерью. Есть ли у нас способ заполучить другую такую?

– Жемчужина киоку может быть сделана только очевидцами события. Не думаю, что разумно спрашивать Шиикуин, есть ли у них запасная. Найти другую жемчужину с такими же воспоминаниями еще сложнее, чем путешествовать во времени.

– Получается, что мы в тупике. Опять.

– Может, и нет. Понятно, что путешествие во времени невозможно, но мой отец не из тех, кто попусту бросается словами, независимо от того, сколько он выпил. Причем именно выпив лишнего он честно говорит то, что думает. Должно быть, само время стало частью его плана по поиску моей матери, – предположила Хана. – Что ваша наука говорит о времени?

– Ничего определенного. Однако у нас есть кое-какие теории.

– И какие же теории?

– К примеру, нам известно, что пространство может быть искривлено гравитацией. Это означает, что пространство-время может искривляться. Теоретически это означает, что время тоже может быть искривлено.

– Искривлено... – Хана прогрызла уголок губ.

Люди в очереди замерли. Хана выругалась.

– В чем дело? – спросил Кейшин. – Что случилось?

– Они здесь.

Кейшин оглянулся. В конце дороги стояла фигура в маске, и взгляд ее темных глаза вперился прямо в него.

– Шиикуин. – Хана схватила его за руку. – Беги.

Хана вскочила с футона, ее одежда промокла от пота. Лучи рассветного солнца просачивались в щель между шторами спальни. Она схватила себя за плечи, вспоминая, как холодные гниющие руки пытались удержать ее от перехода через мост. Лед их прикосновения сковал ее до самых костей, лишая тепла и храбрости. Кейшин отталкивал их назад, пытаясь защитить ее своим телом. Они царапали и драли его когтями, пуская кровь. Он крикнул, чтобы она убегала, пообещав, что последует прямо за ней.

Но не последовал.

Глава Двадцать. Путешествия и поезда

Бывает, вам снятся кошмары, а бывают кошмары, подстерегающие вас при пробуждении. Утро не могло их остановить. И Хана тоже не могла. Она смотрела, как Кейшин корчится в постели, как сочится кровь из оставленных Шиикуин ран, как кривится от боли его лицо. Пропитанный потом серебристый локон прилип к его лбу. Схватив Кейшина за плечи, она сильно встряхнула его, хотя понимала, что ей не под силу его разбудить. Он сможет проснуться только в том случае, если сам доберется до другой стороны моста.

Внезапно Кейшин резко сел, вырвавшись из невидимых рук. Его блуждающий взгляд нашел лицо Ханы.

– Хана... – с трудом переведя дух, произнес он.

– Кей! – Она обняла его. – Тебе удалось перейти.

– Едва удалось, – Кейшин все никак не мог отдышаться.

Хана спрыгнула с кровати.

– Вставай. Нам нужно уходить.

– Как они нас нашли?

– Им могла сообщить Хориси или те, кто видел нас в чайном домике или храме. Не имеет значения. Теперь Шиикуин знают запах.

– Мой запах?

– Шиикуин способны вынюхивать наши секреты. Так они нас выслеживают. Теперь, зная, что ты здесь, они не перестанут тебя искать.

– Я не оставлю тебя.

– Да, знаю. Ты ясно дал понять, что спорить с тобой бесполезно. Я уже не прошу тебя вернуться в свой мир, но и здесь нам нельзя остаться.

– И куда мы отправимся?

– Куда глаза глядят.

Они выбрались из лужи перед входом в длинное здание из красного кирпича. Старинные круглые часы под крытым черепицей куполом показывали время. Под часами, тремя этажами ниже, в высоких входных дверях здания сновали туда-сюда люди.

– Это наш Токийский вокзал, – сообщила Хана. – Похож он на тот, что в твоем мире?

– Не думаю, что когда-либо там бывал. Если и да – я этого не помню. Мои воспоминания о жизни в Токио в лучшем случае размыты. Я даже почти не помню...

– Лицо твоей матери?

– Как ты узнала? – Сердце Кейшина сжалось.

– У меня такое же выражение лица, когда отец застает меня за разглядыванием единственной оставшейся фотографии моей матери. Я совсем не помню ее, но частенько краду эту фотографию из его комнаты, надеясь, что, когда я посмотрю на нее в следующий раз, найду в глубине своей души следы хоть каких-то воспоминаний о ней.

– Я стараюсь не думать о своей матери. – Кейшин взглянул на часы. – Она не заслуживает ни капли моего времени, ни даже малейшего местечка в моей голове.

Небо потемнело.

– Скоро пойдет дождь, – сказала Хана. – Нам надо зайти внутрь.

– Мы поедем на поезде?

– Отчасти.

Под высоким восьмиугольным сводом Хана почувствовала себя совсем маленькой. Вокруг свода расположились восемь мраморных орлов, чьи глаза следили за путешественниками, спешившими успеть на свои поезда.

– Мне показалось, или вон тот орел только что пошевелился? – изумленно спросил Кейшин.

– Конечно. Это же статуя. Им положено двигаться.

– Тогда ты будешь очень разочарована статуями моего мира. – Кейшин окинул взглядом вокзальный зал. – А где тут покупают билеты?

– Билеты уже куплены, – Хана поглядела в сторону толпы, идущей к железнодорожным линиям, – ими.

Кейшин, массируя виски, стоял в центре толпы, ожидавшей поезда на платформе.

– Из всего, что я видел и слышал в вашем мире, этот план представляется мне самым странным.

– Но он сработает, – сказала Хана.

– Ты действительно хочешь, чтобы я пошел к совершенно незнакомым людям и поделился с ними моим самым сокровенным секретом? – страдальчески взглянув на нее, спросил Кейшин.

– Мы оба поделимся. Чем большему числу людей мы раскроем свои секреты, тем труднее будет Шиикуин найти нас. Они следят за нами, цепляясь за наши секреты. Благоухание секретов сильнее и отчетливее любого запаха. Не бывает двух людей, скрывающих один и тот же секрет.

– Поэтому мы должны поделиться?

– Да, со всеми, с кем только сможем. И они увезут наши секреты с собой, куда бы ни поехали. Это запутает Шиикуин, и, надеюсь, даст нам достаточно времени, чтобы найти ответы.

Хана прошлась по платформе и остановилась за человеком, проверявшим время на своих часах, нашептывая что-то ему на ухо. Кей последовал ее примеру, делясь своими секретами с толпой.

Они стояли на платформе и смотрели, как поезд отходит от станции.

– Рад, что признания закончились, – проворчал Кейшин. – По-моему, я впервые в жизни чувствовал себя так неловко. Мне казалось, что я попал в один из тех снов, где я читаю лекцию совершенно голым.

– В каком-то смысле, наверное, так оно и есть. Честность лишает нас всего, что скрывает, кем мы на самом деле являемся. Проще делиться секретами с людьми, которых больше никогда не увидишь, – Хана застегнула куртку. – Шиикуин не скоро догадаются, что мы отправили их за всеми поездами, покинувшими станцию за последние двадцать минут. Но нам нельзя тратить попусту только что приобретенное время.

– Куда дальше? – спросил Кейшин.

– На берег моря.

Глава Двадцать один. Небо, море и песня

Кейшин бывал на пляжах всего несколько раз в жизни, однако всякий раз, прогуливаясь по берегу, он чувствовал, как его охватывает ощущение особой близости, которое омывало и согревало его с головы до ног. Он объяснял это для себя результатом первобытной связи человека с морем, оставшейся с тех времен, когда жизнь зародилась из первичного бульона^[43]. Пальцы его ног придерживались более простого подхода, радуясь тому, что любят море, и наслаждаясь ощущением песка между ними. Сегодня им не удалось испытать такое наслаждение: Кейшин не обнажил их для прогулки. Здешний пляж отличался от всех, виденных им раньше. Здесь, где заканчивался мелкий, как пыль, песок, берег накрывали облака. Кейшин опустился на колени рядом с лужей, из которой они выбрались, и погрузил руку в раскинувшееся у его ног небо. Облачка заклубились вокруг его пальцев.

– Невероятно... – тихо, почти беззвучно произнес он.

– Ты счастливчик, – заметила Хана.

– Счастливчик? – поднявшись, Кейшин стряхнул с брюк песок.

– Не помню уже, когда последний раз я испытывала изумление при виде чего-то. Если не считать того раза, когда... – взгляд Ханы метнулся от Кейшина к облакам, набегающим на песок, словно волны.

– Если не считать чего?

– Ничего.

– Давай, признавайся. Ты ведь только что поделилась сокровенным секретом с незнакомцами на железнодорожной станции. Уж хуже этого ничего быть не может. Можем обменяться секретами, если хочешь.

– В обмене нет необходимости.

– Ладно. Не хотелось бы рассказывать о том, как я случайно устроил пожар в лаборатории. Ну, продолжим. Когда ты в последний раз видела что-то, повергшее тебя в трепет?

– Не что-то. Кого-то.

– О, и кого же?

– Тебя.

– Меня? Почему?

– Потому что тебе удалось нарушить все известные мне правила.

– Какие правила? – Кейшин озадаченно сдвинул брови.

– Слишком многие.

– Назови хоть одно.

– Вместо того чтобы заложить свой выбор, ты просто предложил мне сделать его. До самой смерти я ни за что не пойму в полной мере, как ты решился появиться со мной на этом пляже, помогая мне искать родителей.

– Ты тоже была для меня загадкой. – Кей шагнул к ней ближе.

Они сбежали сюда, спасая свои жизни, чтобы отыскать умершую женщину, но он видел в глазах Ханы лишь сияющее спокойствие и свое собственное лицо, смотрящее на него из ее радужек. Он позавидовал своему отражению. Оно могло проникнуть туда, куда сам он не мог. Он задумался, много ли секретов Ханы могло узнать его отражение, хотя и сомневался, что когда-нибудь оно поделится такой привилегией. Неважно, насколько они стали близки, Хана всегда пребывала в далекой иной вселенной. Не раздумывая, он протянул руку и коснулся ее щеки. Старые инстинкты побуждали его познать неизведанное.

– И по-прежнему остаешься ей, – добавил он.

Хана отвернулась, скрывая смущенный румянец, проступивший там, где длинные пальцы Кейшина прикоснулись к ее коже. Она показала на отдаленную группу деревянных строений на сваях.

– Вон оттуда мы продолжим наш путь.

– Наш путь. Верно, – сказал Кейшин, заставляя свои мысли переключиться на что-то иное, кроме лица Ханы. Он прикрыл глаза от солнца. – Что-то я не вижу там лодок.

– Их нет. По Небесному Морю не путешествуют на лодках.

Это была деревня в несколько домов, построенных на толстых высоких сваях. Выветренные деревянные доски соединяли один дом с другим, образуя сложную сеть улиц над облачным морем. Купцы выставляли множество товаров на красочные прилавки, и Кейшин пришел в замешательство, не понимая, как можно использовать некоторые из них.

– Почему тот человек продает бутылки с песком? – шепнул Кейшин на ухо Хане. – И почему люди покупают у него песок? Они же могут просто взять немного с берега бесплатно.

– В них не песок, – Хана, взяв одну из бутылок, протянула ее Кейшину, – а время. Немного, всего пара минут в каждой бутылке. Продажа большего количества запрещена. Люди любят брать их с собой в поездки на всякий случай, чтобы не опоздать, если их путешествие неожиданно затянется.

– Время? – Кейшин поднял бутылку и рассмотрел мелкие песчинки, беспорядочно пересыпавшиеся внутри.

– Нечасто встретишь тех, кто им торгует. Это вообще редкое явление, но порой на берег выносит осколки времени. Тогда торговцы собирают их и продают.

– Откуда выносит?

– От потерявшихся в море людей. – Хана забрала бутылку у Кейшина и вернула ее торговцу. – Этот песок вместил то время, что им так и не удалось использовать.

– Ох, – тихо сказал Кейшин, отходя от прилавка.

– Что-то не так?

– Физики обожают обсуждать тему времени. Мои коллеги могут часами спорить о том, существует ли оно вообще, способно ли оно расширяться или сокращаться. Но вот оно, вырванное у мертвых и продаваемое в бутылках боящимся опоздать путешественникам. – Кейшин вздохнул. – Мы проводим всю жизнь, изучая вселенную, и чего мы в итоге добились? Знаем ли мы доподлинно хоть что-нибудь?

– Разумеется, знаете, – сказала Хана, – поэтому мы здесь. Помнишь, что ты рассказывал мне о времени, когда мы шли по мосту?

– Что теоретически оно может искривляться?

– Что, если это не только теоретически? А что, если бы имелся человек, способный искривить время и показать нам, что на самом деле случилось с моей матерью?

– Ты знаешь того, кто может искривить время? – Кейшин удивленно распахнул глаза.

– Возможно. Он работает в Киойку Хакубуцукан^[44].

– В Музее образования?

Хана кивнула и остановилась у прилавка с рисовыми пирожками.

– Захватим что-нибудь в поездку? Мы ведь весь день ничего не ели.

– Я... Гм... – Кейшин достал бумажник. – У меня есть только доллары и иены. Подойдут?

– Это же рынок. Здесь не нужны деньги. – Хана улыбнулась и выбрала себе закуску.

Торговец завернул рисовые пирожки и передал их ей.

– Что вы хотели бы получить взамен? – спросила Хана.

– Книгу, – ответил торговец. – Ту, что я еще не прочитал. Толстую книгу, прошитую золотой нитью.

Хана порылась в висевшей на груди плетеной дорожной сумке и вытащила книгу об истории изготовления воздушных змеев. Кейшин видел такую на одной из полок ломбарда.

– Такая подойдет?

Торговец кивнул и улыбнулся, восхищаясь книгой.

– Спасибо. Удачной дороги!

Хана положила рисовые пирожки в сумку и пошла дальше по улице.

– Как так получилось, что у тебя в сумке оказалась именно та книга, которую хотел торговец? – догнав Хану, спросил Кейшин. – Что там еще есть?

– Ничего. – Хана сняла с плеча сумку и вручила ее Кейшину.

– Пусто... – Кейшин заглянул внутрь.

– Я подумала, что рисовые пирожки могут раскрошиться, и поэтому оставила их на кухонном столе. А книгу я достала с полки отца, – пояснила Хана. – Эта сумка оказалась бы довольно бесполезной и очень тяжелой, если бы мне пришлось таскать все вещи с собой.

Кейшин рассмеялся.

– Тебя что-то позабавило?

– Да. Мой мир. – Губы Кейшина растянулись в кривой ухмылке. – Мы отправляем людей в космос и строим под землей огромные детекторы для изучения вселенной, но почему-то нам не удалось догадаться, для чего на самом деле нужны сумки.

– Прекрати.

– Что прекратить?

– Думать об этом.

– А о чем я думаю?

– О том, о чем ты начал думать с тех пор, как обнаружил, что мы можем путешествовать через водоемы. Ты все пытался понять, как можно устроить такое на вашей стороне двери. Однако пруды... такая сумка... не предназначены для вашего мира. Ты только потерпишь неудачу.

– А что плохого в неудаче? – Кейшин склонил голову. – Или в желании усовершенствовать жизнь? Только потому, что вещи были сделаны определенным образом, они не обязаны быть такими всегда. И что особенного в том, что я потерплю неудачу? Это просто означает, что я исключу неправильное направление мысли, приближаясь к правильному. Наука строилась на плечах великих ученых: как на их достижениях, так и на их ошибках. Смысл всех моих действий заключается в исследованиях всего того, что было, есть и...

– Возможно, будет.

– Точно, – подтвердил Кейшин.

– Должно быть, это здорово... – Хана мысленно представила невидимую карту на своей руке. – Быть способным желать большего.

От скопления домов отходили узкие причалы, каждый из них вел в облака. На этих причалах скопились очереди путешественников, но Кейшин так и не смог понять, чего они ждали. Вокруг них не было видно ни лодок, ни кораблей.

– Вот наш причал. – Хана показала на причал слева от них.

– Повтори, почему мы не могли воспользоваться лужей для того, чтобы отправиться в музей? – спросил Кейшин.

– Сам поймешь, когда мы туда доберемся, – Хана подошла к причалу.

– Кажется, это не самое популярное направление, – заметил Кейшин. – В очереди только один человек.

– Она ждет нас. Она одна из касу^[45].

– Певица?

– Эти причалы принадлежат группе касу, – кивнула Хана. – Каждая касу доставляет путешественников в разные места.

Касу в голубом кимоно стояла в конце причала, прижимая к груди сямисэн. Этот струнный инструмент напоминал банджо с длинным тонким украшенным резьбой грифом и квадратным полым корпусом. Касу склонилась в приветствии. Хана и Кейшин поклонились в ответ.

– Добро пожаловать, – произнесла касу голосом, напоминавшим Хане звон медного дверного колокольчика ломбарда. – Ветер несет мою песню на восток, пересекая Небесное Море и отправляя последние из своих нот в Киойку Хакубуцукан. Она не движется дальше и не возвращается сюда.

– Какова плата для доставки двух человека в музей? – спросила Хана.

– Я не потребую никакой платы, – касу оглядела Кейшина с ног до головы и склонила голову, как будто обдумывая мысль, – если ваш спутник поделится песней из его мира. Меня всегда интересовала музыка другого мира.

– Как... – Кейшин напрягся, – как вы узнали?

– Умоляю, не говорите Шиикуин, что он здесь, – попросила Хана, схватив касу за руку.

– Зачем мне рассказывать что-то Шиикуин? Мой долг – переправлять путешественников. Это все, что я обязана делать. Нарушенные вами правила на вашей совести, не на моей. – Касу обратилась к Кейшину: – А узнала я, что вы не отсюда, потому что слышу ваше сердце. Только половина его бьется в груди. Другая половина зовет его издалека, из места за пределами того, куда могут отправиться наши песни. Так вы согласны на такой обмен? Песня другого мира за доставку вас в ваше место назначения?

– Но я не умею петь.

– Нет необходимости петь. Все, что вам нужно сделать, – подумать о песне, которая унесет вас вдаль.

– Вдаль?

– Из настоящего. От всего, что удерживает вас здесь. Наши миры не могут быть настолько разными. Должны же у вас быть призывные песни, позволяющие направить ваши мысли в небеса?

– Вообще... – сказал Кейшин, – мне пришла на ум одна песня.

– Хорошо. – Удар грома заглушил голос касу. – Поделитесь ею – и отправимся в путь. Киойку Хакубуцукан довольно далеко, вы ведь не хотите, чтобы ваша песня уплыла в бурю.

– Как мне поделиться ею с вами?

– Закройте глаза и наполните голову вашей песней. Не думайте ни о чем другом, если не хотите заблудиться в море, – объяснила касу. – И крепко держитесь друг за друга.

Взяв Хану за руку, Кейшин закрыл глаза, все еще не понимая, как песня сможет перенести их. Он глубоко вдохнул и позволил знакомой мелодии зародиться в голове.

Ветры Небесного моря утихли: их сменила песня. Вместе с ней завывала сирена пожарной машины. Глаза Кейшина открылись. Черно-белая картина с изображением птицы в клетке, купленная им год назад на блошином рынке, взирала на него с кирпичной стены его квартиры на чердаке.

Глава Двадцать два. Комнаты

В ломбарде бывали дни, когда дела шли медленно, и Хана, облокотившись на прилавок, любила помечтать, представляя себе мир за дверью. Она соединяла обрывки жизней их клиентов, создавая лоскутный мир из серых офисных зданий, заполненных людьми, которым хотелось оказаться в другом месте, переполненных поездов, которые не подпитывались водяными каплями, и красочных залов с рядами игровых автоматов патинко^[46], питавшихся деньгами. Ни разу она не воображала место с десятифутовыми окнами и стенами из красного кирпича, украшенными черно-белыми картинами. Как не воображала и того, что будет разделять все это с таким человеком, как Кейшин. Он снова и снова предпочитал оставаться рядом с ней, несмотря на то что никто ни с какой стороны не смог бы придраться, если бы он предпочел уйти.

– Что это за место?

– Хана? – Кейшин вздрогнул. – Ты здесь.

– Где же еще я могу быть? Ведь мы, если не забыл, путешествуем в Киойку Хакубуцукан.

– Это моя старая квартира. Мне казалось, ты говорила, что песня перенесет нас в музей.

– Да. Послушай. – Музыка доносилась из проигрывателя, стоявшего под картиной с птицей. Игла, покачиваясь, извлекала глубокий бархатный женский голос из бороздок виниловой пластинки. Комнату наполняла история о девушке, дрейфующей по ночному морю. – Вот твоя песня. Мы внутри ее музыкального облака. Я рада, что ты выбрал ее: красивая мелодия.

Кейшин помассировал переносицу, опускаясь на потертый кожаный диван.

– Не понимаю.

– Почему мне нравится твоя песня?

– Не понимаю, как мы путешествуем с песней и почему мы оказались в моей квартире.

– Сейчас ведь играет та самая песня, которой ты поделился с касу, верно?

– Да, верно.

– И в этой комнате ты часто слушал ее? Возможно, именно с того места, где ты сейчас сидишь?

– Да, после работы, с бокалом вина или виски.

– Тогда именно поэтому мы здесь. Там, где живет твоя песня. – Хана села на другой конец дивана. – Но это не твоя квартира. Так только кажется.

– Это не настоящее? – Кейшин встал и провел рукой по кирпичной стене.

– Настоящее, но это не твой дом. Эта комната создана для того, чтобы переместить нас в музей. Она уникальна для тебя и твоей песни. Комната моего отца была совсем другой.

– Какой была его комната?

– Хранилище ломбарда, – отозвалась Хана. – Он всегда использовал песни птиц, когда мы путешествовали. Куда бы мы ни отправились, хранилище со всеми выборами, запертыми там, занимало все его мысли. К сожалению, не очень-то приятно торчать в хранилище целый вечер.

– Целый вечер?!

– Музей очень далеко. – Хана вытащила из сумки сверток с рисовыми пирожками. – Ты проголодался?

Пустые обертки от рисовых пирожков лежали на темном деревянном столике Кейшина рядом с миниатюрным старомодным латунным телескопом.

– Можно? – спросила Хана, показав на телескоп.

– Конечно, – кивнул Кейшин.

Хана взяла телескоп и заглянула в него.

– Боюсь, он не работает, – заметил Кейшин, – просто вещица для украшения.

– Разве может хоть что-то, с чем мы живем, служить просто для украшения? Ведь мы сами выбираем вещи, которыми себя окружаем, и они говорят о чем-то нам или что-то о нас, независимо от того, осознаем ли мы это. – Хана вернула на место телескоп, оставивший на ее пальцах следы пыли.

– И сейчас телескоп ясно говорит, что он отчаянно нуждается в избавлении от пыли. Извини. У меня есть несколько бумажных полотенец на кухне. – Кейшин встал и остановился на полпути. – Хм... а у меня здесь есть кухня? Не понял толком, как устроена эта переправа.

– Увы, нет, – Хана вытерла руки о полы куртки, – ты получил только одну комнату.

– Всего лишь одну комнату? Хорошо, что у нас не свидание, – засмеялся Кейшин.

– Что такое свидание?

– Подожди. Ты не знаешь, что такое свидание?

– А должна?

– Ну... это когда двое людей пытаются лучше узнать друг друга. Они ужинают в ресторане. Идут в кино или на выставку. И если общение идет хорошо... они... ну...

– Они ходят в гости друг к другу?

– Э-э-э... да. Они... гм... в гости...

– Совсем как мы сейчас?

– Совсем как мы, – согласился Кейшин.

– И?

– И что?

– Что еще делают люди во время таких визитов? Почему недостаточно этой комнаты? Какие другие комнаты им нужны? – Хана погрузилась глубже в огромную диванную подушку, сложив руки на коленях. – Эта комната вполне приятная. По-моему, здесь всего хватает.

– А знаешь, пожалуй, ты права. Прекрасно подходящая комната.

– Вот и хорошо.

На гостиную, подобно слою пыли, опустилась тишина, которую, казалось, ни Хане, ни Кейшину не хотелось тревожить. Кейшин поерзал на диване, и кожаная обивка заскрипела.

– Ты приводил домой много возлюбленных? – спросила Хана, как будто спрашивала о чем-то самом обыденном и своевременном.

– Возлюбленных? – закашлявшись, уточнил Кейшин.

– А разве не для этого устраивают свидания? Чтобы найти себе подходящую пару?

– В общем... я...

– В моем мире брак устраивают по-другому. Он считается обязанностью, как и все остальное в наших жизнях. Все, что нам нужно знать о будущем супруге, – его имя. – Хана провела пальцем по правой руке, прослеживая невидимую дорожку, по которой под дождем взлетали бумажные журавлики. – Нам не нужны свидания.

Кейшин уставился на обнаженную кожу ее руки, размышляя, не вытатуировано ли там уже имя другого мужчины, но быстро отогнал эту мысль.

– Тогда... гм... Возможно, это будет твое первое свидание. Я имею в виду... если ты захочешь.

– Я думала, что для этого тебе нужно сначала поужинать и посмотреть шоу? – Хана улыбнулась, насмешливо вскинув бровь.

– Это необязательно. Для соблюдения формальностей вполне достаточно рисовых пирожков и пыльного телескопа.

– Неужели?

– Безусловно. Мы просто избежим лишних сложностей. – Он подошел к высокому окну.

– И как же мы их избежим?

– Удовлетворимся видом. Китайская еда мистера Ли через дорогу. У них лучший куриный чоу-мейн^[47]. Поэтому я выбрал квартиру в этом местечке.

Он раздвинул шторы. За окном, подсвеченные молниями, разрывающими темноту, клубились черные тучи. Кейшин отпрянул.

– Мы плывем по небесному морю, – усмехнулась Хана, – а оно довольно бурно. Прости.

Кейшин закрыл занавески.

– Почему ты извиняешься?

– За мной повсюду следует плохая погода.

– Правда? – Кейшин наморщил лоб. – Меня погода тоже не жалует.

– Ты смеешься надо мной, но это правда. Уверена, ты заметил, что, куда бы мы ни пошли, небо вскоре выказывает свое неодобрение.

– Заметил, но предположил, что это из-за... – Игла проехалась по пластинке, и музыка смолкла. Пол комнаты затрясся под ногами Кейшина, вынудив его прижаться к стене.

– Кей! Твоя песня! – крикнула Хана, перекрывая грохот дерева и кирпича.

Кейшин схватился за подоконник, чтобы не упасть.

– Пой ее про себя. Скорей.

Кейшин зажмурился, мысленно вызывая из памяти мелодию песни. Пластинка вновь заиграла. Землетрясение прекратилось.

– Ты отвлекся, – пояснила Хана. – Песне нельзя останавливаться. Ты должен выбросить из головы мысли, которые могут помешать ей звучать.

– Значит, вот как люди теряются в море, – с трудом произнес Кейшин, проглатывая осознание, застрявшее у него в горле, словно камень.

– Да. Поэтому, что бы ни случилось, нельзя отпускать песню, – кивнула Хана и добавила: – Или меня.

– Больше не буду. Обещаю. – Кейшин уселся рядом с ней, смахнув холодный пот со лба. – Не буду подвергать тебя еще большей опасности, чем сейчас. Шиикуин не стал бы преследовать нас, если бы не я.

– Ты, может, и выбрал остаться, но я выбрала позволить тебе это. Впервые в жизни я... сделала реальный выбор.

– Это хорошо или плохо?

– Я... пока не знаю.

Кейшин прилег на диван, положив голову на валик.

– А как ты сам? Сожалеешь о своем решении?

– Страх и смущение охватывали меня, пожалуй, чаще, чем хотелось бы, но я не жалею ни о секунде проведенного здесь времени.

– Почему?

– Потому что... – Кейшин выпрямился и улыбнулся.

– Так почему же?

– Потому что я могу устроить тебе твое первое свидание.

– Не помню, чтобы соглашалась на свидание. Кроме того, ты сказал, что официальное свидание требует посещения выставки.

– Правда? Так и сказал? – усмехнулся Кейшин, почесывая затылок. – Да, как бы мне хотелось отвести тебя куда-нибудь, кроме этой скучной квартиры. Ты могла бы порадоваться, увидев множество замечательных вещей и мест моего мира.

– Каких, к примеру?

– С удовольствием показал бы тебе мой университет. Наш кампус особенно красив в это время года. Кленовые деревья во дворе выглядят просто потрясающе.

Хана кивнула, ее взгляд переместился на зашторенное окно.

– В осени есть нечто такое, что делает мир красивее. Она самая честная из всех сезонов. Лето и весна ослепляют быстро проходящим красочным и пышным цветением. Зима красит все в белый. Но осень без малейшего смущения показывает, как все подходит к концу. Она приветствует это, размахивая красными, желтыми и золотыми флажками из листьев. Она прославляет свою грусть.

– Но не просто грусть, так ведь? – заметил Кейшин. – Это еще и прославление всего, что ждет по ту сторону.

– Верно, – сказала Хана, удивившись тому, как быстро согласилась с ним, хотя всего лишь день назад считала, что этот сезон приносит только меланхолию. Надежды Кейшина оказались столь же заразительны, как и его улыбка с ямочками на щеках, – и это тоже.

– Так тебя интересует, чем еще мы могли бы заняться на свидании? – спросил Кейшин.

– Нам не нужно никуда идти. Я все еще наслаждаюсь видом тех деревьев, – поддразнила его Хана, мысленно любуясь воображаемыми кленами.

– Могу гарантировать, что тебе еще больше понравится ароматный тыквенный пирог из кофейни за углом. Всего лишь короткая прогулка. Хотя тебе нужно будет держать меня за руку. Не хочется, чтобы ты заблудилась. – Он протянул ей руку.

– Расскажи мне о пироге, – приняв предложенную руку, Хана склонилась к его плечу.

– С чего начать? Может, со сладкой сливочной глазури? Или с сочного бисквита? Или с того, как идеально он подходит к кофе? Все, за что я люблю осень, собрано в этом маленьком идеальном лакомстве. С корицей, мускатным орехом и гвоздикой. Уютный, теплый, – Кейшин прижал ладонь Ханы к своей щеке, – и сладкий.

– Звучит восхитительно. – Хана вдруг осознала, что ее большой палец поглаживает подбородок Кейшина, наслаждаясь его четкой линией и теплом. – По-моему... мне нравится такое свидание.

– Мне тоже. – Кейшин коснулся губами ее запястья.

Щеки Ханы вспыхнули. Она отдернула руку.

– Прости. Мне не следовало...

– Не нужно извиняться. Сама виновата. Наш мир внове для тебя, но не для меня. Уж мне ли его не знать. В таких местах могут пробуждаться иллюзорные чувства. В такой комнате. На таком диване. Они обманывают разум.

– И ты, Хана, тоже обманываешь меня?

– Я...

– Потому что если обманываешь, то считай, что я хочу быть обманутым. То, как ты видишь окружающее, как говоришь о нем... Благодаря тебе я как-то по-новому все чувствую. Даже в этой пыльной комнате.

– Она... гм... не такая уж пыльная. – Хана громко чихнула.

– Да что ты говоришь? – рассмеялся Кейшин.

Хана тоже рассмеялась, потому что, когда Кейшин смеялся, он заставлял ее забыть все причины, по которым она не должна была быть счастлива.

– Я рассмешил тебя. Надеюсь, это значит, что наше первое свидание не закончилось полным провалом.

– Нет, не закончилось, – сказала Хана, и последние смешинки еще дрожали на ее губах, – правда, перемещение в кофейню, по-моему, получилось бы немного приятнее, чем в эту комнату. Обычно я предпочитаю пирог пыли.

– Я вообще не понимаю, почему песня выбрала для нас именно эту комнату, – признался Кейшин. – Когда бы я ни слушал ее, мои мысли никогда не задерживались здесь.

– Не песня создала эту комнату. Ее сотворил ты сам. Возможно, касу оказалась права: несмотря на то, что ты настаиваешь на своем желании исследовать мой мир, часть тебя жаждет вернуться домой.

– Если я ответственен за создание этой комнаты, то наверняка могу попытаться улучшить наше положение. – Кейшин закрыл глаза и перехватил ее руку, переплетая пальцы. – Если уж у меня есть единственный шанс показать тебе свой мир, то я хочу показать тебе, куда эта песня действительно влечет меня.

Хана покачивалась в резиновой лодчонке под одиннадцатью тысячами гигантских, немигающих стеклянных глаз, сияющих вокруг нее. Она резко втянула воздух, стиснув зубы и покрепче сжав руку Кейшина.

– Получилось! – Кейшин прищурился, оглядев огромный цилиндрический резервуар из нержавеющей стали. – Мы попали сюда.

– Попали куда? – затаив дыхание, спросила Хана.

– Под землю, на глубину более чем в три тысячи футов, – сообщил Кейшин. – Помнишь, я рассказывал тебе о нейтрино?

– О невидимых частицах, похожих на призраков?

– Да, здесь мы их ловим. Мы попали внутрь нейтринного детектора Супер-Камиоканде. Мы находимся под горой, и она действует как фильтр. Только нейтрино способны проходить через километровые толщи породы и почвы. – Кейшин показал на большие стеклянные лампы, покрывающие каждый дюйм изогнутых стен детектора. – А это ФЭУ – фотоэлектронные умножительные трубки. Они обнаруживают световое излучение, создаваемое в тех редких случаях, когда нейтрино проходит через толщу горы и попадает на молекулу воды. Эти трубки настолько чувствительны, что могут уловить свет свечи, горящей на луне. Сам резервуар обычно заполнен водой, но сейчас она частично спущена для технического обслуживания. Сегодня это озеро для нас двоих. В общем, мы внутри своего рода ТАРДИС^[48].

– Что такое ТАРДИС?

– Э-э-э... забудь, что я сказал. Это, вероятно, сложнее объяснить, чем нейтрино.

– Так это воспоминание о том, где ты работаешь?

– Заимствованное. Один коллега сделал видеозапись резервуара этого детектора во время ремонтных работ и отправил мне. Был шанс, что ремонт закончится раньше и резервуар заполнят до того, как я приеду на работу в Супер-Кей, а ему хотелось, чтобы я не пропустил такое зрелище. Редкому счастливчику удается увидеть детектор изнутри. По-моему, я еще не видел такого тихого и таинственного места. Разумеется, так я думал до того, как наткнулся на ваш ломбард, – добавил Кейшин. – И да, я понимаю иронию бегства в то место, что, по существу, служит затейливо устроенной ловушкой.

– Великолепной ловушкой, – уточнила Хана. – Такими и должны быть лучшие ловушки. Я тоже спряталась бы здесь. Не думаю, что когда-либо попадала в более спокойное и тихое местечко. Спасибо, что перенес меня сюда.

Хана пригляделась к отражению своего лица в воде. Множество маленьких мерцающих дисков окружали ее голову, подобно серебряным лунам. Она не узнала себя. Впервые в жизни она выглядела почти довольной. Перегнувшись с борта лодки, Хана хотела коснуться своего отражения.

– Это не та вода, которую стоит трогать. – Кейшин быстро перехватил ее руку. – Она исключительно чистая. И коррозионная – жутко едкая. Такая вода высасывает минералы из всего, с чем контактирует. Кто-то случайно уронил в резервуар металлический молоток, и, когда его нашли спустя годы, от молотка осталась лишь хромовая оболочка не толще яичной скорлупы. Вода опустошила его.

– Так эта вода может разъедать и плоть?

– Если только по ошибке решишь поотмокать в ней на досуге.

– Значит, не только в моем мире порой вещи бывают не такими, какими кажутся. – Хана вытянулась на дне лодки. – И все равно я рада, что мы здесь. Лучше отдохнуть, пока есть возможность. Следующая часть нашего путешествия может быть не такой спокойной.

Кейшин улегся рядом с ней, их пальцы почти соприкасались.

– Ты так и не рассказала мне конец той сказки.

– Какой сказки?

– Сказки об Урасиме Таро и черепахе. Что случилось с Таро после того, как он открыл сундучок?

– Ты уверен, что хочешь узнать?

– Естественно. Кто же рассказывает сказки, скрывая их конец?

– Но разве не такова жизнь в вашем мире? Как в сказке с ненаписанным концом? Я частенько задумывалась, каково это – жить так. Для меня такая жизнь могла бы стать величайшим наслаждением. По-моему, именно неопределенность делает стоящей работу в этом странном месте. Волнение перед будущим открытием. Перспектива узнать нечто, способное изменить ход событий.

– Ты отчасти права. Но наша жизнь также проходит без малейшей гарантии на успех. Существует слишком много выборов, и они тянут тебя то в одну, то в другую сторону. Можно быстро потерять ориентацию, свернув на ошибочный путь. Легко заблудиться.

– А ты предпочел бы, чтобы карту твоей жизни вытатуировали на коже?

– Я невольно задаюсь вопросом, могла ли жизнь повернуться по-другому, если бы моей матери сделали подобную карту. Если бы ее судьба была предопределена, то она, возможно, не вела бы себя так неугомонно; может, ей удалось бы успокоиться и...

– Остаться с тобой и твоим отцом?

– Честно говоря, не знаю, – Кейшин взглянул на Хану, – но мне хочется верить, что именно так.

– Долг – не то же самое, что любовь.

– Разве причины имеют значения, если не видишь разницы?

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Ты доверяешь мне?

Кейшин смежил веки.

Хана прижалась губами ко рту Кейшина, и лодка под ними качнулась.

– Хана? – Кейшин отдернул голову.

Хана обняла ладонями его лицо, приблизив его губы к своим. Спина Кейшина напряглась, но он не пытался вырваться. Обняв Хану, он углубил поцелуй, погружаясь в теплую глубину ее рта. Хана отстранилась и села.

– Что это было? – с трудом перевода дух, Кейшин посмотрел на нее.

– Поцелуй.

– Знаю, что поцелуй. Я хочу узнать, почему ты меня поцеловала.

– Мне казалось, ты сказал, что причины не имеют значения.

– То есть поцелуй не имеет значения, – лицо Кейшина помрачнело. – А я-то думал, что я здесь единственный экспериментатор. Значит, ты провела эксперимент, желая доказать, что я неправ, а ты права.

– Неужели?

– Да. – Кейшин откинулся на спину, глядя на сияющие над ними лампы.

– Ты тоже оказался прав.

– Прав в чем?

– В значении поцелуя. Первый был экспериментом.

– А второй?..

– Был вторым по-настоящему сделанным мной выбором.

– И это было хорошо или плохо?

Безответные вопросы подобны так и не открытым коробкам: их содержимое может исчезать и вновь появляться, растягиваться и сокращаться, будучи ничем – и одновременно всем. Хана не привыкла хранить их. В ее мире это было легко. На каждый когда-либо приходивший ей в голову вопрос имелся один уже написанный ответ, лишавший вопросы всякой загадочности.

Но сегодня вечером она сидела в резиновой лодке, и на ее коленях покачивалась своеобразная коробка с вопросом Кейшина. Вопрос постукивал по крышке коробки, пытаясь привлечь ее внимание. Хана старательно игнорировала его. Она не сводила глаз со спящего Кейшина, видя, как его песня кружит за его веками. Коробка застучала громче, и Хана тяжело вздохнула. Наклонившись ближе к крышке, она услышала доносившийся изнутри шепот: «И это было хорошо или плохо?» Хана прикоснулась к своим губам, вспоминая влажный жар губ Кейшина.

Простой вопрос, на который было так тяжело ответить. Если она собиралась найти своих родителей и вернуть их домой, то честный ответ она не могла произнести вслух. Она бросила коробку в воду, утопив ее в отражении одиннадцати тысяч лун.

Глава Двадцать три. Песок

Самая удобная в мире кровать – та, из которой нужно выбраться до того, как окончательно проснешься. Здесь кроватью служило резиновое суденышко, плавающее по жуткой очищенной воде. Кейшин повернулся на бок и потянулся к кнопке, которой там не было. Но он все равно нажал ее. Последние минуты сна всегда более насыщенные, густые и вкусные, чем все предыдущие часы.

– Кей, – позвала Хана, – пора вставать.

Песок хлестнул Кейшина по лицу. Он выплюнул песчинки и с любопытством открыл глаза. Золотистые дюны заливал солнечный свет.

– Мы прибыли. – Хана подняла воротник, защищаясь от песчаной бури.

Кейшин окинул пустыню изучающим взглядом. Все следы детектора Супер-Камиоканде исчезли, но воспоминание о губах Ханы горело на его губах. Понять, что он чувствовал по поводу поцелуя, было легко: Хана была умной и красивой женщиной, и Кейшин не отрицал, что она его привлекает. Но найти слова для описания своих чувств к ней оказалось гораздо сложнее. Она была луной на воде: достаточно близкой, чтобы до нее дотянуться, и все же – недосягаемой.

– Куда прибыли?

– К концу твоей песни, – сказала Хана.

– Теперь понятно, почему мы не могли доплыть сюда. Пожалуйста, скажи мне, что музей уже недалеко.

– Недалеко, – кивнула Хана. – Это и есть Киойку Хакубуцукан. Мы стоим на нем. Нам осталось только купить билеты, чтобы попасть внутрь.

– Это та часть, когда ты достаешь что-то из своей волшебной сумки?

– Хотелось бы, но единственная валюта, которую признают в этом музее, – время.

– И как именно мы должны расплачиваться временем?

– Мы тратим время впустую каждый день. Это то же самое, цена билета составляет всего несколько секунд – но только драгоценных секунд.

– Драгоценных? Значит ли это, что придется отказаться от счастливого воспоминания?

– Не от счастливого. От воспоминания об ошибке. Оно будет храниться в музейных архивах, – Хана зачерпнула горсть песка; выпрямившись, она разжала пальцы, позволив ветру развеять песчинки с ладони, – как песчинки.

– Так все это – время? – Кейшин изумленно оглядел бесконечный песчаный океан. – Моменты жизни разных людей?

Хана кивнула.

– А на что музею наши ошибки?

– Это же Музей образования. Как еще посетители могут учиться, если не на чужих ошибках? Некоторые уроки важнее других, но все они содержат крупицы мудрости.

– Должен ли я беспокоиться, что твои слова звучат для меня осмысленно? – спросил Кейшин. – Так как мы это сделаем? Как и где мы будем оплачивать билеты?

– Билетер скоро подойдет.

В нескольких футах от места, где стояли Кейшин и Хана, вырос вращающийся песчаный столб. Он извивался и трансформировался, приняв в итоге форму, напоминающую женское тело: руки, ноги. Хвост. Лисья морда. Существо медленно и плавно двигалось к ним, с каждым шагом рассеиваясь, собираясь и вбирая в себя все больше песка. Остановившись около Ханы, оно оказалось вдвое выше ее. Хана и Кейшин поклонились ему. Оно также ответило поклоном.

– Приветствуем, Кицунэ-сан. – Хана вытянула шею, чтобы лучше видеть лисицу. – Мы хотим купить билеты в музей.

– Вы знаете о том... – песчаная лиса рассыпалась и вновь собралась, – какова цена?

– По песчинке времени за каждый билет, – ответила Хана.

Лиса кивнула, и песчаные черты ее морды затрепетали на ветру.

– Тщательно выбирайте оплату, – фигура рассыпалась и снова сформировалась, – а я оценю, достойна ли она места в архиве.

Кейшин перебирал в уме свои ошибки, пытаясь найти ту, что он не забудет. Хотя каждая из них причинила ему разные неприятности, разочарование и боль, было трудно выбрать ту, без которой он сможет нормально жить дальше. Когда-то он думал, что с легкостью и благодарностью забудет свои ошибки, но теперь каждая из них представлялась ему тяжело заработанным сокровищем, очень важным и драгоценным шрамом. Кицунэ просила только одну крупицу его жизни, но Кейшин вдруг осознал, что не знает, на какой именно песчинке построено все остальное.

– Я заплачу за нас обоих, – сказала Хана.

– Нет, – возразил Кейшин, – я могу заплатить сам.

– Можешь, но не должен, – Хана отстранила его, – потеря времени, какой бы малой ни была, изменит тебя.

– Так именно поэтому мне и нужно заплатить за билет.

– Но это повлияет на меня меньше, чем на тебя. Моя судьба предопределена. Твоя – нет. Неважно, сколько времени я отдам, мой жизненный путь останется ясным. А твой может искривиться так, как ты даже представить себе не можешь.

– Для человека, прожившего всю свою жизнь, не сделав по-настоящему ни одного выбора, ты, кажется, отлично научилась делать его за других.

– Прости, Кей, но ты не можешь позволить себе упрямство, а я не могу позволить себе такую роскошь, как долгий спор с тобой. Я не передумаю.

Заглянув в глаза Ханы, Кейшин понял, что она говорит правду.

– Ладно! – Он поднял руки, показывая, что сдается.

– Можете забрать вашу плату. – Хана подошла к кицунэ.

Лицо кицунэ изменилось, став человеческим, а тело уменьшилось до размеров Ханы. Кицунэ обхватила лицо Ханы руками, запечатлела легчайший поцелуй на ее губах и, отступив на шаг, пристально всмотрелась в ее лицо. Две крошечных искорки света вылетели из полураскрытых губ Ханы и поплыли по воздуху. Кицунэ глубоко вдохнула, втягивая их в себя. Мягкое сияние начало пульсировать в ее груди, распространяясь на все песчинки ее тела. Она торжественно кивнула Хане и, не произнеся ни слова, рассеялась в воздухе. Там, где она только что стояла, остались лишь два золотых ключа.

Хана подняла ключи и передала один Кейшину.

– Болезненное испытание? – тихо спросил Кейшин, забирая ключ. – В тебе что-то изменилось?

– Нет, – ответила Хана.

– Уверена?

– Так же уверена, как и любой другой человек, который не помнит того, от чего отказался. Время, которым я заплатила кицунэ, исчезло, стерлось из моей жизни и моей памяти. Так, словно этих моментов никогда не было. Если во мне что-то и изменилось, я не смогу сказать, что и как.

Кейшин упер руки в бока, опустил голову и вздохнул.

– Ты недоволен мной, – заметила Хана.

– С чего бы, у меня и права такого нет.

– Однако ты сердишься.

– Нет. – Кейшин покачал головой. Его плечи поникли, словно придавленные какой-то тяжестью. – Я не сержусь. Просто я отправился в это путешествие помогать тебе, а все мои действия, кажется, лишь усложняют тебе жизнь.

– Нет, ты ни при чем. – Ветер взъерошил волосы Ханы. – Но если ты хочешь уйти...

– Не хочу. – Кейшин заправил за ухо Ханы выбившуюся прядь.

Следуя указаниям Ханы, Кейшин нарисовал пальцем дверь на песке. Глянув на свой кривоватый рисунок, он со стоном закатил глаза.

– Я ужасен в этом. Может, мы лучше вычислим скорость ветра в этой пустыне?

– Главное, чтобы ты туда пролез, – Хана вставила ключ в свой рисунок, – просто повторяй то, что я делаю, – добавила она, проворачивая свой ключ в песке.

Кейшин сделал то же самое.

Их двери начали мерцать. Порыв ветра взметнул песок.

– Постарайся не дышать. – Хана прикрыла лицо полой куртки. – Не волнуйся. Эта буря быстро закончится.

Порывистый ветер дул в их сторону, унося песок с их рисунков. Глаза Кейшина обожгло попавшими в них песчинками. Закрыв рот и задержав дыхание, он собрался с духом. В ушах Кейшина завывал ветер, но так же внезапно, как поднялся, он начал стихать.

– Все, двери открыты. – Хана вытряхнула песок из волос.

Кейшин опустил взгляд. Их рисунки сменились двумя бездонными отверстиями, очертаниями напоминавшими двери. Кейшин наклонился над ними и поморщился.

– Дай угадаю, – хмуро произнес он, – мы должны прыгнуть туда, верно?

Хана улыбнулась ему, прыгнула в дыру и исчезла в темноте.

Глава Двадцать четыре. Музей образования

Хрустальная лестница двойной спиралью поднималась из центра круглого белого зала куда-то за облака. Парящие в музее облака удивили бы Кейшина, если бы его внимание не привлекли крошечные бумажные журавлики, летающие вокруг и снующие между ступенями. Один из журавликов, цвета заката, присел на плечо Кейшина и игриво клюнул его в ухо. Кейшин нежно пересадил птицу-оригами на палец. Журавлик устроился на новом насесте и расправил свои треугольные крылышки. Кейшин поднял его повыше, чтобы лучше рассмотреть.

– Он живой?

– Живой, как любая птица, сделанная из бумаги, – усмехнулась Хана. – Кажется, ты ей нравишься. Возможно, она чувствует, что вы с ней из одного места.

– Какого места?

– Этот журавлик из вашего мира. Все журавлики родом оттуда.

– Что?! – воскликнул Кейшин, спугнув пичугу с руки: она улетела и спряталась в облаках. – Но я никогда не видел таких у нас.

– В вашем мире они выглядят совершенно по-другому. Нет. Погоди. Не так... В вашем мире они вообще ни на что не похожи.

Клочки тумана кружились вокруг Кейшина, пока они поднимались по винтовой лестнице. Журавлики парили над ними, то исчезая в облаках, то вновь появляясь.

– Музей, видимо, не особо популярен.

– Почему ты так думаешь? – спросила Хана.

– С тех пор, как мы здесь, я не видел других посетителей.

– Посмотри-ка еще разок. – Хана улыбнулась и вытащила из сумки очки своей матери.

Кейшин нацепил очки и чуть не споткнулся. Он снял очки, оглянулся вокруг себя и снова надел их, удивленно моргая. По обеим винтовым лестницам шли люди, некоторые останавливались, предлагая свои руки бумажным журавликам в качестве насеста. Он снял очки и вновь оглядел пустой музей.

– Куда же они пропадают?

– Они по-прежнему здесь, – Хана забрала у него очки, – только не в том времени, где находимся мы. Когда музей пропускает нас в двери, то переносит и время для каждого посетителя, чтобы мы не толпились тут все одновременно. Таким образом музей в полном распоряжении каждого посетителя.

– Боже мой, – ахнул Кейшин, зажимая рукой рот.

– Дай догадаюсь, – сказала Хана, – сейчас ты пытаешься придумать, как сделать такое же в твоем мире.

– Извини, просто не могу удержаться. Невероятно. Не могу дождаться, когда увижу экспонаты. Галереи наверху?

– Мы уже в галерее. Журавлики – главная выставка Киойку Хакубуцукан. Все они созданы музейным мастером оригами. – Хана свистнула и вытянула вперед руку. Журавлик спикировал и устроился на ее запястье. Хана внимательно осмотрела птицу. – Эта – с корабля под названием «Титаник». Ты о нем знаешь?

– О «Титанике»? Да, конечно.

– Этот журавлик – пятнадцать секунд жизни одного из капитанов экипажа. Его заменили в последнюю минуту перед отплытием корабля. Тот фрагмент времени, когда, спеша покинуть корабль, он забыл отдать ключи от шкафчика, где хранились бинокли. Из-за этого занявший его место капитан экипажа не успел заранее разглядеть айсберг, в который врезался «Титаник». Пятнадцать секунд стоили жизни полутора тысячам человек.

Журавлик улетел, и Хана свистом подозвала другого – он вылетел из облаков и уселся ей на плечо. Хана взяла его и взвесила на руке.

– Этот намного тяжелее первого. Тринадцать минут. Они принадлежали человеку по имени Георг Эльзер^[49]. Он пытался убить кого-то по имени... – Хана прищурилась, как будто пыталась прочитать что-то написанное мелким шрифтом, – Адольф Гитлер. Ты слышал о нем?

– Да, – сухо ответил Кейшин.

– Эльзер подложил бомбу в пивном зале, где выступал Гитлер, но Гитлер рано прервал свою речь и ушел. Бомба взорвалась через тринадцать минут, убив восемь человек и ранив больше шестидесяти.

– Что это за музей, Хана? – стиснув зубы, спросил Кейшин.

– Здесь собраны мельчайшие моменты из вашего мира, секунды и минуты, изменившие ход вашей истории. – Хана указала на окружавшие их облака: – Они тоже являются частью экспозиции. Они могли спасти один город и вызвать разрушение другого.

– Как?

– Девятого августа 1945 года должны были сбросить бомбу на город Кокура. Но из-за густых облаков над Кокурой самолет с бомбой решил сбросить ее над городом Нагасаки^[50].

– К чему... – голос Кейшина сорвался, – зачем выставлять такие вещи?

– Шиикуин построили этот музей, и все собранные ими моменты служат одной цели: показать всем, что происходит в мире, свободно определяющем свой собственный курс, и напомнить нам, что худшее в сделанном выборе это... – Хана закусила губу.

– Что? – Кейшину невольно вспомнилась мягкость ее губ.

– ...необходимость жить с ним, – закончила она.

Облака поредели, открывая густую бамбуковую рощу на верхней площадке музейной лестницы. Высокие зеленые стебли покачивались на ветру, шелест листвы заполнил тишину между Кейшином и Ханой. Кейшин глянул на журавлика, который следовал за ними по лестнице, и увидел, как тот безмолвно улетает в рощу.

– Я ошиблась, решив привести тебя сюда, – заметила Хана, – ты явно расстроен.

– Признаю, ощущение не из приятных, но я рад, что ты привела меня сюда. Одно дело – читать о трагических событиях в книгах по истории, и совсем другое – встретиться лицом к лицу с породившими их моментами.

– Прошу прощения. Я не учла того, какие чувства может вызвать у тебя такой музей. В нашем мире этот музей считается своего рода исторической книгой, поучительной историей о месте, которое большинству из нас даже не кажется реальным.

– Это не твоя вина. И даже не Шиикуин. Каждая секунда на выставке в вашем музее была потрачена впустую или забыта моим миром. Мы пользовались своим временем так, как хотели. Меня не огорчает то, что такая выставка есть в вашем мире. Я огорчен тем, что ее нет в моем. – Кейшин взял Хану за руку. – Я не хочу повторять эту ошибку.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не хочу тратить больше ни секунды моего здешнего времени, скрывая то, что должен сказать.

– О чем ты говоришь?

– Пойдем со мной, Хана. – Кейшин сжал ее руки в своих.

– Что?

– После того, как мы найдем твоего отца и пропавший выбор... Пойдем со мной. Я понимаю, что мой мир не идеален, но ты станешь свободной. Ты не принадлежишь этому месту, Хана. У тебя может быть жизнь. Настоящая жизнь.

– С тобой? – тихо спросила Хана.

– У тебя будет шанс сделать свой выбор. Я прошу тебя лишь уйти отсюда.

– Я не могу перейти в ваш мир. – Хана высвободилась из рук Кейшина. – Никто из нас не может. Мы исчезнем. Именно так казнили мою мать, помнишь?

– Но ее не казнили. Она по-прежнему жива. Хана, я занимаюсь наукой. Я верю в то, что могу доказать. Ты знаешь кого-нибудь, кто ушел в мой мир? Ты видела, как они исчезают? Что, если это только сказки? Мифы, созданные Шиикуин, чтобы держать вас в страхе?

– А если не сказки?

– А если я смогу найти способ доказать, что это безопасно? Тогда ты пошла бы?

Из зарослей бамбука донесся возмущенный шелест. Стебли задрожали.

– Что происходит? – удивился Кейшин.

– Они чувствуют, что где-то в роще вырубили стебли, чтобы превратить их в васи – бумагу для складывания журавликов, – пояснила Хана. – Нам нужно добраться до мастера оридзуру^[51], пока они совсем не расстроились.

– Почему?

– Если они сильно расстроятся, то не позволят нам пройти. – Хана гладила стебель бамбука, пока он не успокоился, а затем шепнула ему что-то, чего Кейшин не расслышал. Ряды бамбука разделились, открыв узкую гравийную дорожку. Хана поклонилась роще: – Спасибо.

Глава Двадцать пять. Бумага

В конце дорожки на краю бамбуковой рощи белел бумажный домик. Белые журавлики собрались на веревочках, висевших в его дверях. Длинные пальцы раздвинули эту своеобразную занавеску, и из домика вышел высокий мужчина с поразительно красивыми резкими чертами лица. Его длинные светлые волосы были собраны в небрежный узел, из которого выбились несколько прядей, смягчая резкость его скул и касаясь плеч его кимоно. Зимний лис на снегу. Журавлик, следовавший за Кейшином и Ханой по лестнице, пролетел мимо них и опустился на плечо мастера.

– Хана, – сказал мужчина с улыбкой, способной растопить снег на замерзших деревьях, – я не поверил Маро, когда он сообщил мне, что ты здесь, – он глянул на журавля, – какой приятный сюрприз.

– Я тоже рада видеть тебя, Харуто, – улыбнулась Хана. – Это мой друг Кейшин.

Кейшин поклонился.

Харуто помолчал, прищурившись взглянул на него и поклонился в ответ.

– Любой друг Ханы – мой друг, – произнес он с улыбкой, не затронувшей его ясных серых глаз.

– Мне жаль, что я не сумела предупредить тебя о нашем визите, – добавила Хана.

– Тебе здесь всегда рады. Вы пришли как раз вовремя. На сегодня я закончил складывать журавликов, – отозвался Харуто. – Прошу вас, проходите в дом.

Кейшин последовал за Ханой через завесу из журавликов.

– Я не подозревал, что ты лично знакома с изготовителем оридзуру, – понизив голос, сказал он.

– Он старый друг, – шепнула Хана.

– Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. – Харуто показал на бумажные подушки вокруг низкого стола для оригами. – Могу я предложить вам чай?

– Прости, но мы не можем остаться надолго. Не хочу показаться грубой, но мы здесь по срочному вопросу. Мой отец пропал.

Улыбка сползла с лица Харуто.

– Что случилось?

Облако тишины, что казалось тяжелее облака, окутавшего музейную лестницу, собралось над сидящими за столом после того, как Хана поведала о событиях, которые привели ее к мастерской оригами Харуто. Она пропустила часть о том, откуда Кейшин родом, отказываясь делать Харуто сообщником в ее преступлении. То, о чем она собиралась просить Харуто, и без того могло иметь достаточно серьезные последствия.

– Это моя вина. – Харуто опустил голову. – Хана, я глубоко сожалею. Клянусь тебе, что исправлю ситуацию.

– О чем ты говоришь? Ты ни в чем не виноват.

– Нет, Хана, именно что виноват. Целиком и полностью. Я уверен, что исчезновение твоего отца связано с его последним визитом.

– Он заглядывал к вам? – встрепенулся Кейшин. – Когда?

– С месяц назад, – ответил Харуто.

– Отец не упоминал, что приходил сюда. Мы же обычно навещали тебя вместе, – удивилась Хана.

– Ему не хотелось, чтобы ты, да и вообще кто-то, знал об этом. Он заставил меня пообещать сохранить все в тайне. Прости. Мне не следовало соглашаться и оказывать ему ту услугу.

Хана подалась вперед, стараясь спокойно держать руки на коленях.

– Какую услугу?

– Ту же самую, полагаю, о которой пришли просить меня и вы.

Хана почувствовала, как вдруг пересохло ее горло. Она с трудом сглотнула, но это не принесло облегчения.

– И выражение твоего лица подтверждает, что я не ошибся. – Харуто вздохнул, опустив плечи. – Точно так же на меня смотрел твой отец. Я знаю его с детства, и за все эти годы ни разу не видел, чтобы он позволил эмоции горячее теплого чая сорваться со своих улыбчивых губ. И полагал, что такая его улыбка свойственна ему по природе, так же неизменна, как луна. Стоическая улыбка твоего отца защищала гораздо больше, чем я мог себе представить.

– Пожалуйста, Харуто, скажи наконец, зачем отец приходил сюда.

Харуто украдкой глянул на журавлика, устроившегося на бумажном подоконнике, и понизил голос:

– Было бы разумнее вести этот разговор в более уединенном месте. Позвольте мне собрать вещи, и мы продолжим разговор у меня дома.

– Спасибо, – кивнула Хана.

– Возможно, ты будешь менее благодарна, когда я расскажу тебе о том, какую роль сыграл в исчезновении твоего отца. – Харуто встал и жестом согнал журавлика с подоконника, а потом повернулся к Хане и Кейшину. – Кто-нибудь из вас раньше проходил через бумажную дверь?

– Э-э-э... нет, – ответил Кейшин.

– Мне тоже не приходилось, – призналась Хана.

– Тогда должен предупредить вас, что это может немного отличаться от прохождения через деревянную, – заметил Харуто.

– В каком смысле? – спросил Кейшин.

– Трудно подыскать что-то для сравнения, если только вам не приходилось складываться вдвое, как бумажный лист. Но это представляется более болезненным, чем ощущается. – Харуто подошел к складной бумажной ширме на заднем дворе дома. Отодвинув ширму, он показал на лежавший на полу большой лист бумаги. – Эта дверь приведет вас прямо к моему дому. Она достаточно широка для вас обоих, так что можете отправиться туда вместе. Ложитесь, а я закрою дверь. И последую за вами, как только соберу нужные мне инструменты.

Хана улеглась на бумагу. Кейшин вытянулся рядом с ней.

– Закройте глаза и постарайтесь расслабиться. – Харуто заправил волосы Ханы за ухо и ободряюще коснулся ее щеки. Хана кивнула ему с легкой улыбкой.

Кейшин сжал челюсти и отвернулся.

Харуто поднял концы бумажного листа.

– Вам будет немного неудобно, но я постараюсь закончить складывание как можно быстрее. Мне нужно сосредоточиться и сделать точными все сгибы, так что, пожалуйста, лежите тихо.

Хана закрыла глаза, сердце ее бешено колотилось. Она не могла представить себе, каково это – быть сложенной, и не особо надеялась, что ощущения будут приятными. Сделав глубокий вдох, она медленно выпустила воздух через рот.

– Готовы? – спросил Харуто.

Хана кивнула.

– Тогда начнем.

Хана почувствовала, как бумага накрыла ее сверху донизу. Она коснулась руки Кейшина, и тот мягко сжал ее пальцы. Тепло этого прикосновения проникло под ее кожу и растеклось вверх по рукам, снимая напряжение с плеч, чтобы потом спуститься ниже по позвоночнику, когда она почувствовала давление на грудную клетку. Давление становилось все сильнее, пригвождая ее к двери. Бумага шуршала в ее ушах, ребра прогнулись, сжимая легкие и лишая ее воздуха и возможности кричать. Но если расплющивание и причинило какую-либо боль, Хана ее не чувствовала. Уплощение до толщины бумаги оставляло место только для ощущений неоднократного сложения и постепенного уменьшения собственных размеров. И когда она совсем уменьшилась и подумала, что еще одно сложение заставит ее вовсе исчезнуть, то почувствовала, как начала быстро разворачиваться. Грудь расширилась, наполняясь мышцами, кровью и костями. Открыв глаза, Хана жадно вдохнула воздух. Поверх нее лежал лист бумаги. Она откинула его и села.

– Давай больше не будем так путешествовать. – Кейшин встал и протянул руку Хане. – Ты в порядке?

– Вроде бы да. – Хана поднялась с пола. – Не представляю, как Харуто складывается так каждый день.

Кейшин окинул взглядом комнату, восхитившись затейливыми фигурками оригами на стенах и полках.

– Кажется, ему действительно нравится быть создателем оригами.

– Так и есть. Ему очень повезло, – отозвалась Хана. – В своем долге он обрел призвание. До него музейным творцом была его мать. Харуто однажды сказал мне, что ей не слишком нравилось это занятие.

– Вы с ним, видимо, довольно... гм... близки.

– Так и есть. Мы знакомы с детства.

За ее спиной зашуршала бумага. Хана обернулась.

– Харуто?

На полу развернулась бумажная дверь. Появившийся из нее Харуто грациозно поднялся на ноги. На груди его висела бумажная сумка.

– Как прошло путешествие? Надеюсь, что оно не причинило тебе излишнего дискомфорта.

– Оно прошло... гм... хорошо, – с запинкой ответила Хана.

– Ах, Хана, ты всегда была ужасной лгуньей, – Харуто улыбнулся, – и это один из недостатков, который мне больше всего нравится в тебе. Целыми днями я извлекаю правду из истории. И на редкость приятно, что с тобой мне не нужно так усердно работать, чтобы ее постичь.

– И то же самое я всегда ценила в нашей дружбе. Ты всегда говорил мне правду. Я рассчитываю на твою честность сегодня.

– Как и я рассчитываю на твою. – Харуто посмотрел ей в глаза, и тон его стал серьезным: – Довольно уже лжи, Хана.

– Лжи? – Хана напряглась. – Какой лжи?

– Прежде чем я расскажу о твоем отце, мне нужно, чтобы ты поведала мне, кто он на самом деле, – Харуто повернулся к Кейшину, – и почему он с тобой.

– Я сказала тебе правду, – расправив плечи, ответила Хана, – его зовут Кейшин, и он...

– Друг, которого я никогда не видел и о котором не слышал... – ехидно перебил ее Харуто и, подойдя к Кейшину, вытянулся перед ним в полный рост, – никогда.

– Сейчас неважно, кто он такой. – Хана встала между ними и схватила Харуто за руку.

– А по-моему, как раз важно. – Харуто высвободился из ее хватки. – Откуда ты знаешь, что можешь ему доверять? То, что я знаю о твоем отце, подвергает нас опасности.

– Вы можете доверять мне, – сказал Кейшин. – Клянусь вам. Я здесь только ради того, чтобы помочь Хане.

– Только помочь... – медленно повторил Харуто слова Кейшина. – И где же ты пропадал до того, как заявился сюда?

– Я... – Кейшин бросил беглый взгляд на Хану.

– По-моему, ты уже догадался, откуда явился Кейшин, – вмешалась Хана. – Помогая мне, он рискует своей жизнью. Думаешь, кто-нибудь из нашего мира сделал бы то же самое?

Харуто покачал опущенной головой.

– Я лично так и сделал бы, – тихо произнес он.

Она обхватила ладонями его лицо и заглянула в глаза.

– Тогда поверь мне. И ему. Скажи нам, что хотел от тебя мой отец.

Харуто подошел к окну и схватился за подоконник так, что ногти погрузились в бумагу.

– Пожалуйста, Харуто, – попросила Хана.

Харуто вздохнул и повернулся к ней.

– Ему хотелось найти ответ на давно терзавший его вопрос. Он хотел узнать, жива ли твоя мать, и полагал, что единственный способ выяснить это – увидеть, что действительно произошло в тот день, когда за ней пришли Шиикуин.

– Отец хотел, чтобы ты вернул то время назад, – уточнила Хана.

– Нет, Хана. – Харуто сел за стол и взял маленький лист бумаги из одной из цветных стопок. – Он хотел, чтобы я сложил его.

Глава Двадцать шесть. Услуга

Месяц назад

Харуто наполнил из бумажного чайника две бумажные чашки, которые так же хорошо удерживали чай, как и любые чашки из глины. Подняв взгляд от чашек, он улыбнулся Тошио.

– Жаль, что ты не предупредил меня о своем приходе. Я захватил бы рисовых пирожков, которые прислала мне мама.

– Извини, что заскочил без предупреждения, – ответил Тошио, – я и сам не осознавал, что собираюсь заскочить сюда, пока не оказался рядом с твоей мастерской. Если бы ты не вышел из бамбуковой рощи, я был бы уже на пути домой.

– Почему? Ты знаешь, что тебе здесь всегда рады. Ты для меня как отец.

– Хотелось бы мне, чтобы это было не так.

– Почему? – недоуменно спросил Харуто.

– Потому что настоящий отец никогда не попросил бы о том, о чем я собираюсь просить тебя.

– Я не понимаю... У тебя возникли сложности? Тебе нужна помощь?

– Давно не секрет то, что случилось с моей женой, матерью Ханы.

– Каждому ребенку рассказывают ее историю. Шиикуин позаботились о том, чтобы никто и никогда не забыл о наказании за ее преступление.

Тошио встал и подошел к окну. Выглянув в рощу, он поглядел по сторонам, проверяя, нет ли поблизости любопытных ушей.

– Что ты делаешь? – спросил Харуто.

– Мне нужно убедиться, что мы одни.

– Посетители музея никогда сюда не заглядывают. Пока я работаю, только журавлики составляют мне компанию.

– Тогда нам нужно поговорить в другом месте, потому что то, что я собираюсь сказать, предназначено только для твоих ушей.

– Ладно, теперь скажешь, в чем дело? – едва шагнув из бумажной двери в свой дом, спросил Харуто. – Уверяю, здесь мы совершенно одни.

– Я полагаю, что моя жена жива, – глубоко вздохнув, заявил Тошио.

– Что?

– Я видел ее во сне, как раз перед переходом на утреннюю сторону моста. Услышал, что кто-то зовет меня, и открыл глаза. А когда оглянулся, увидел ее на другой стороне.

– Это невозможно, – покачал головой Харуто, – мертвых не пускают на мост Полуночного Часа. Ты, должно быть, ошибся. Наверное, ты видел кого-то похожего на нее.

– Именно так я сначала сказал себе, – согласился Тошио, – пока не увидел ее опять следующей ночью. И следующей тоже. Обе ночи она звала меня, едва я вступал в рассвет.

– Но мертвецы нам не снятся.

– Поэтому я и считаю, что она должна быть жива, – сказал Тошио. – По-моему, Шиикуин солгали мне о ее смерти.

– Зачем им лгать?

– Не знаю. Но знаю одно: есть только один способ узнать всю правду. Мне необходимо увидеть, что в действительности произошло в ломбарде в тот день, когда они пришли и забрали ее у меня... – голос Тошио сорвался, – и у Ханы.

– Хана знает, что ты здесь?

– Я не хочу вовлекать ее в это. Слишком опасно.

– Но хочешь вовлечь меня, – усмехнулся Харуто, – потому что на самом деле я не твой сын.

– Ты же понимаешь, что это не так. Ты член нашей семьи, Харуто. Я бы не просил тебя о помощи, если бы имелся другой способ. Но его нет. И я решился доверить тебе этот секрет, потому что ты не такой, как Хана. Она слишком похожа на свою мать: импульсивная, любопытная. Свободная. Она пытается бороться со своей природой ради меня, но это у нее в крови. Если бы она верила, что ее мать жива, она принялась бы искать ее, не обращая внимания на Шиикуин, чего бы ей это ни стоило, – сказал Тошио. – А ты не посмел бы.

– Ты просишь меня солгать ей.

– Ради ее безопасности.

– А тебя не волнует собственная безопасность?

– Я думал о своей безопасности, когда позволил Шиикуин забрать мою жену без борьбы, – сказал Тошио. – Больше не думаю.

– Тогда ты думал и о своей новорожденной дочери.

– Так я говорил сам себе, но теперь уже не уверен в этом. Я струсил. Не пытался возражать, ничего не сделал. Просто стоял и смотрел, как они забирают мою жену, – признался Тошио. – Но я видел не все происходившее. Поэтому мне нужна твоя помощь.

– Чем же я могу помочь?

– У тебя есть дар, Харуто. Каждый день твои руки создают журавликов из секунд и минут другого мира.

– Я складываю бумагу.

– Ты складываешь время, – уточнил Тошио. – И я верю, что ты способен свернуть время назад, к тому утру, когда забрали мою жену.

– Вера и действительность – разные вещи. Ты знаешь не хуже меня, какое время мы собираем в музее и что нам приходится делать для его изъятия. Но ты хочешь, чтобы я свернул годы – а это уже совсем другая история. Они принадлежат нашему миру, а в этом мире все принадлежит Шиикуин. Я не могу сложить такое время, не став вором.

Тошио вытащил из сумки закупоренную бутылку. Ее содержимое сияло ярким синим светом.

– Поэтому я уже украл то, что тебе нужно.

– Что ты сделал? – разинув рот, Харуто уставился на бутылку.

Тошио вытащил пробку из бутылки и вылил ее содержимое в маленькую глазированную чашу. На самом дне чаши лежали три светящихся гранулы, и Тошио дважды старательно пересчитал их. Кости Шиикуин было почти невозможно найти, их местонахождение терялось в лабиринте ложных слухов и баек. Несколько лет назад на Ночном Рынке Тошио подслушал тихий разговор об измельченных костях, но тогда у него не было причин их искать. Пока ему не приснилась покойная жена.

Версий о том, как и где были спрятаны кости, было куда больше, чем самих костей. Одни шептались, что эти кости могут до краев наполнить чашку для саке. Другие – что сохранилось всего несколько зерен. Он не удивился. Кости Шиикуин были достаточно ценны, чтобы заставить осмелеть даже самого послушного. Или глупого. Тошио не питал иллюзий о том, что он был кем-то иным, кроме последнего.

– Как ты их достал? – спросил Харуто.

– Ты удивишься, узнав, сколько людей верят, что в их интересах оказать услугу ломбарду.

– И они не ошибаются. Каждый в этом мире в большом долгу у вас, – заметил Харуто. – И я обязан тебе больше многих.

– Тогда помоги мне, – Тошио протянул чашу, – пожалуйста. Думаешь, их достаточно? Это все, что я смог найти.

Харуто взял у него чашу и осмотрел кости.

– Я не знаю. У меня нет опыта в изготовлении бумаги из чего-либо, кроме бамбуковой массы и времени другого мира. Что вообще значат три фрагмента костей Шиикуин? Вмещают ли эти кости историю одной жизни? Или десяти?

– Кости Шиикуин содержат воспоминания всех Шиикуин от древних времен до наших дней, все, что они видели, каждое произнесенное или услышанное ими слово, – сказал Тошио. – Но никто не знает, насколько они могущественны и на что способны.

Харуто уставился на чашу.

– Потому что из всех историй о тех, кто пытался использовать кости, сохранились лишь истории тех, чьи попытки закончились провалом.

Глава Двадцать семь. Обязанность и долг

К тому времени, когда Харуто закончил рассказ о визите Тошио, на столике расцвел сад из бумажных цветов. Он машинально сложил цветок кусудама^[52] и положил его в конце ряда, на самом краю стола. Цветок закачался и упал возле ног Ханы.

Хана подняла цветок и передала его Харуто.

– И у вас получилось? Удалось сделать из костей бумагу и сложить время?

Харуто смял цветок в кулаке.

– Харуто? – подтолкнула его к ответу Хана.

– Все получилось идеально. – Он начал складывать очередной лист бумаги.

– Харуто, пожалуйста! – Хана схватила его за запястье, помешав ему закончить оригами. – Скажи мне, что увидел отец.

– Не могу. – Харуто отложил листок.

– Почему? Потому что мой отец заставил тебя пообещать хранить секрет? Какой смысл в обещании, если он мертв? Нам нужно найти его до того, как будет поздно.

– Не могу сказать, потому что не знаю, что видел твой отец. Твой отец взял сложенное мной время и удалился.

– Нет! – возмущенно воскликнула Хана. – Должно же быть что-то еще. Что-нибудь. Что угодно.

– Единственное воспоминание о том дне – это выражение лица твоего отца, когда я вложил сложенный день в его руки. Тогда в его глазах я увидел лишь сожаление. Что бы ни произошло в тот день, оно наверняка связано с его исчезновением. Это не может быть совпадением. Но где он и почему – я сказать не могу. Простите. Я хотел бы помочь.

– Ты можешь помочь, – возразил Кейшин, – проделай это снова.

– Что? – Харуто стрельнул в него взглядом.

– Сложи время еще раз.

– Неужели ты не слышал, что я говорил? Сложение времени нашего мира запрещено. А сложение времени, взятого из украденных костей Шиикуин, – в тысячу раз хуже. До сих пор я просыпаюсь ночью, размышляя, не настал ли уже тот час, когда я обнаружу Шиикуин у своей двери.

– Ты рисковал ради Тошио, – сказал Кейшин.

– Рисковал. Разве этого не достаточно?

– Нет, если ты действительно, как говоришь, хочешь помочь Хане. Если тебя вообще волнует судьба Ханы и...

– Не тебе говорить мне, что я должен чувствовать по отношению к Хане или что должен делать. Что ты возомнил о себе? Ты даже не принадлежишь этому миру.

Кейшин встал, сжав челюсти. Хана схватила его за руку и оттащила подальше от Харуто.

– Харуто прав.

– Но...

– Того, что он сделал для отца, более чем достаточно. – Хана отпустила Кейшина и повернулась к Харуто. – Я не могу и не буду просить тебя о большем. Мы с Кейшином найдем другой способ отыскать моего отца. – Она взглянула на Кейшина. – Нам пора уходить.

Кейшин кивнул и протянул ей руку.

– Подождите, – слово вылетело изо рта Харуто до того, как пальцы Кейшина коснулись руки Ханы. – Я сделаю это.

Хана охнула.

– Но Шиикуин...

– Можешь попытаться остановить меня.

– Не нужно, Харуто... – Хана приблизилась к нему.

– Я не прощу себе, если с тобой что-то случится из-за моей трусости, – сказал Харуто.

– Ты вовсе не трус. – Хана положила руку ему на плечо.

– У меня остался лишь один фрагмент кости. Два других я использовал для твоего отца и сохранил один на тот случай, если что-то пойдет не так. Я сделаю бумагу и сложу время как смогу, но не гарантирую, что ты сможешь увидеть все, что увидел твой отец.

– Что бы ни содержалось в складках той бумаги, это будет больше, чем я знаю сейчас, – сказала Хана.

– Каждый человек в нашем мире в огромном долгу перед вами. Я обязан твоему отцу еще больше. Мне никогда не удастся полностью отплатить ему за то, что он сделал для меня и моей матери, но я постараюсь, – сказал Харуто. – Однако сначала мне нужно извлечь из тайника оставшуюся кость: я не осмелился хранить ее здесь. Мне нужно время. Вам будет удобнее провести ночь в гостевом домике в городе и вернуться ко мне завтра утром. Тогда все уже должно быть готово. – Он вытащил из рукава чистый листок бумаги и передал его Хане. – Возьми это. Я воспользуюсь им для связи с вами, если что-то пойдет не так.

– Ничего плохого не случится. – Хана забрала у него бумагу.

– Сбереги ее, – буркнул Харуто, повернувшись к Кейшину.

– Сберегу, – кивнул Кейшин.

– Спасибо, Харуто. Спасибо, что ты решился. – С ресниц Ханы скатилась слеза.

– Не нужно благодарить меня. У меня есть долг перед твоим отцом. – Харуто поднял лицо Ханы и стер слезу кончиком пальца. – И долг перед тобой как перед моей женой.

Глава Двадцать восемь. Безопасно. Далеко. Скрытно

Как ученый Кейшин считал, что концепция сворачивания времени путем складывания его из бумаги – самая захватывающая из слышанных им идей. Возможности такой технологии были безграничны. Космические путешествия. Путешествия во времени. Исследования. Но как Кейшин ни старался, он не мог заставить себя погрузиться в научные размышления. Один вопрос заполнил его разум, следуя за ним от дома Харуто до комнаты, которую они арендовали в единственном минсюку^[53] ближайшего городка, где они с Ханой решили переночевать.

Комната была огорожена бумажными стенами, и из нее открывался чудесный вид на гору, которую Кейшин не мог разглядеть в темноте. Два футона, которые, по предположению Кейшина, в раскатанном виде займут большую часть пола, рулонами стояли в углу у единственного окна. Хана взяла один из футонов и разложила его на татами. Потом взялась за второй.

– Не надо, – сказал Кейшин. – Я... я имею в виду: спасибо, но я справлюсь сам.

Хана кивнула и улеглась, отвернувшись от Кейшина.

– Тебе стоит попытаться поспать. Утром мы сразу вернемся домой к Харуто.

– Харуто, – сказал Кейшин, не сознавая, что произнес имя вслух. – Твой муж.

– Он не мой муж, – ответила Хана, не глядя на него. – Пока что.

– Оу. – Наверное, реакция могла бы быть гораздо выразительнее, но это было лучшее, что мог вымолвить Кейшин, не выдав охватившего его горького смятения, понимая, что и права-то на него не имеет.

– Это тебя беспокоит, – отметила Хана.

– Что? Нет. Конечно нет. Почему это должно меня беспокоить?

– Тебя это беспокоит, потому что я поцеловала тебя, а ты меня.

– Это не...

– Мне следовало сказать тебе раньше. Прости. В нашем детстве Хориси выбрал мне в пару Харуто. Его имя написано на моей коже. – Хана провела по незримому имени на внутренней стороне своей руки.

– Ты не обязана ничего объяснять.

– Но мне хочется. – Хана села. – Большинство людей в моем мире не встречаются со своими сужеными до самой свадьбы, но отец захотел, чтобы у меня было по-другому. Он сказал, что случившееся с моей матерью можно было бы предотвратить, если бы он лучше понимал ее. Именно поэтому нас с Харуто познакомили еще в детстве.

Хана помолчала и продолжила:

– Я отчаянно сопротивлялась нашей дружбе. В детстве я ненавидела, когда мне говорили, что я должна делать, а Харуто любил дразнить меня тем, что, когда станет моим мужем, я должна буду во всем его слушаться. Большинство наших визитов заканчивалось тем, что я пыталась вцепиться Харуто в волосы, и мой отец растаскивал нас.

– Звучит как основа идеального брака, – попытался сыронизировать Кейшин, но прозвучало холодно и жестоко.

– Мы с Харуто совершенно разные по натуре, но научились быть друзьями. Мы испытывали друг к другу только дружеские чувства. Отец обычно говорил мне, что нам повезло больше, чем большинству людей, раз мы уже завязали дружеские отношения, а чувство любви или чего-то близкого к ней придет позднее.

– Ты уверена в этом?

– В чем уверена?

– В том, какие чувства испытывает к тебе Харуто? Ведь он рискует жизнью, помогая тебе.

– Так же, как и ты.

– У меня другие мотивы.

– Неужели?

По комнате пронесся холодный ветер, погасив единственную лампу. Хана ахнула и вскочила.

– Нам нужно уходить, – сказала она, спешно собирая вещи, – они нашли нас.

Кейшин выбрался из окна минсюку и спрыгнул на траву рядом с Ханой. В ладонь ему врезался острый камешек. Подавив вскрик, Кейшин быстро окинул пристальным взглядом темные улицы городка.

– Помню, по пути сюда мы проходили мимо колодца. По-моему, он в том направлении. – Кейшин указал влево. – Мы сможем воспользоваться им, чтобы сбежать?

– Да, – кивнула Хана. – А теперь беги.

Падение в колодец для путешествия через него – вторая ужасная вещь в этом процессе. Первая – попытка не закричать.

Ничто в прежней жизни Кейшина не могло дать ему ни малейшей уверенности в том, что прыжок не закончится его смертью. Он врезался ногами в ледяную воду, но, охваченный ужасом, даже не почувствовал холода. Погружаясь во мрак, он повторял, как молитву, инструкции Ханы. Она попросила его придумать место, где они могли бы спрятаться, тайное убежище, известное только ему. Тогда, если он выберет правильный путь, Шиикуин будет труднее найти их.

Безопасно. Далеко. Скрытно.

Безопасно. Далеко. Скрытно.

Безопасно. Далеко. Скрытно.

Над ним забрезжил свет. Поверхность воды была совсем близко. Кейшин оглянулся через плечо. И не увидел Ханы.

Глава Двадцать девять. Острая свинина или курица?

Колледж. Брак. Дети. Такие серьезные решения люди считали важными. Они ошибались, конечно. На самом деле ход их жизни определял выбор, который они совершали неосознанно и ежесекундно. Изменения были небольшими, буквально минутными, но каждый из этих выборов, даже самый незначительный, влиял на то, что должно произойти дальше.

Что касается Кейшина, то все, что должно было определить его жизнь, было решено в тот момент, когда он перевел взгляд с острой свиной лапши на куриную, а затем вернул к первому блюду. Он взял ярко-красную упаковку и бросил ее в зеленую пластиковую корзину. Не время сейчас экспериментировать с новыми вкусами: завтра ему предстоит дальний перелет в Токио, и последнее, что ему нужно, – расстройство желудка.

Он наморщил нос над своим раменом быстрого приготовления и поклялся себе поесть настоящего рамена, как только приземлится в Японии. Отступив от полки с лапшой, он сразу почувствовав под толстым каблуком ботинка нечто слишком мягкое для кафельного пола магазина. Резкий вскрик уничтожил любую надежду на то, что под его каблук попала упавшая выпечка, а не чья-то нога. Он развернулся с извинениями, мгновенно слетевшими с его языка.

– О боже. Мне очень жаль, простите.

– Где мы? – спросила женщина по-японски.

– Ох... здравствуйте... – произнес он, переходя на японский.

Он пригляделся к ее личику в форме сердечка, ища какие-то знакомые черты, способные подсказать ему, кто она такая. Обычно он плохо запоминал имена, но сомневался, что мог бы забыть ее.

– Простите. Мы знакомы?

Хана нахмурилась.

– Это же я. Хана.

– Мы учились в одной группе?

– Что? Нет. Разве ты ничего не помнишь? Мы прыгнули в колодец, и я попросила тебя найти для нас безопасное место.

– Ладно... – он попятился от нее, – простите, но мне нужно идти, – сказал он, направляясь к кассе.

– Погоди, – Хана схватила его за руку, – я же знаю тебя, и ты знаешь меня. Тебя зовут Кейшин. Ты физик, и тебя пригласили на работу с детектором Супер-Камиоканде. Ты пытаешься найти нейтрино.

– Все в университете знают, почему я переезжаю в Японию.

– Тебя бросила мать, и всю твою жизнь ты стремился к достижениям и открытиям ради того, чтобы найти нечто, что заставит тебя чувствовать себя достойным ее любви.

– Кто тебе это рассказал? – Корзина выскользнула из рук Кейшина, его ужин раскатился по полу.

– Ты сам. Ты рассказал мне о том, как твоя мать бросила вас, когда ты был ребенком. Остальное... я увидела сама.

– Кто тебя подговорил разыграть меня? Это какая-то шутка? Если это так, то мне вовсе не смешно.

– Кейшин... Кей... – Хана медленно подошла к нему. – Ты должен очень внимательно выслушать меня. Ты сделал то, что я просила. Ты нашел для нас безопасное место, чтобы спрятаться. Мы попали в момент настолько незначительный и неважный для тебя, что никто не подумает искать нас в нем. Но ты спрятался слишком хорошо, слишком глубоко.

– Бред какой-то. – Он решительно направился к выходу.

– Куда ты пойдешь? В свою квартиру? Сидеть на кожаном диване, слушая песню, которая приведет тебя к маленькой лодке, плавающей в тихом озере под землей? К твоей идеальной ловушке?

– Откуда ты...

– Ты перенес меня туда. Мы плавали на лодке в Супер-Камиоканде.

– Но это просто...

– Да, воспоминание, позаимствованное тобой у коллеги. – Хана окинула взглядом зал этого ночного магазина. – Но это твое воспоминание, фрагмент из того времени, когда ты еще не переступил порог ломбарда.

– Ломбард... – Кейшин зажмурил глаза. – Его... ограбили.

– Да.

– И ты была там. У тебя кровоточила нога.

– Да, я наступила на...

– На стекло. – Кейшин изумленно уставился на Хану. – Я... я вспомнил.

Облегченно вздохнув, Хана обняла его, и Кейшин крепко прижал ее к себе.

– Мы в безопасности? – прошептал он, уткнувшись носом в ее волосы.

– Пока да. Мы по-прежнему падаем.

– Падаем?

– В тот колодец. – Хана отступила от него. – Это окольная дорога. Мы не могли отправиться напрямую ни в одно из известных мне мест: там Шиикуин легче найти нас. Я надеюсь, что они потеряют наш след, если мы побудем здесь какое-то время.

– Долго?

– До утра, – сказала Хана, – а потом нам нужно будет встретиться с Харуто.

– Хана... – Кейшин нерешительно умолк.

– В чем дело?

– Если Шиикуин смогли найти нас в том минсюку, не думаешь ли ты, что они могли также узнать о Харуто?

– Нет.

– Но...

– Нет... – Она умолкла оттого, что у нее перехватило дыхание. – Он в безопасности. Он должен быть в безопасности.

Кейшин заметил, как побледнели ее губы, а дыхание стало прерывистым. Он кивнул, позволяя Хане поверить в ложь, которой она пыталась успокоить себя. Когда ты бежишь, спасая свою жизнь, честность – излишняя роскошь. А вот смелость, пусть ненастоящая, – нет.

Кейшин и Хана сидели у стойки магазина, ожидая, когда приготовится купленная ими лапша. Другие покупатели проходили мимо, не обращая на них ни малейшего внимания.

– Готово, – сказал Кейшин, снимая фольгу с контейнера с лапшой, – теперь просто перемешай.

Хана перемешала лапшу пластиковой вилкой.

– Не очень-то это похоже на рамен.

– Смелей, – Кейшин улыбнулся, – попробуй.

Хана осторожно сунула вилку с лапшой рот.

– Это... неплохо. Но вовсе не рамен.

– Определенно это не тот рамен, который можно найти в твоем мире, – рассмеявшись, заявил Кейшин, – что к лучшему.

– Почему?

– Потому что в этой лапше нет ничего даже отдаленно полезного для тебя.

– Хорошо, что все это ненастоящее. – Хана проглотила еще одну порцию.

– Мне, наверное, стоит попробовать весь здешний ассортимент, пока не приходится переживать о том, что у меня может заболеть живот. – Кейшин окинул взглядом полки.

– А что это там такое? Выглядит интересно, – спросила Хана, указывая на автомат со слашем^[55]. – Почему оно синего цвета?

– Я не рекомендовал бы тебе пробовать это, даже если оно ненастоящее.

Хана рассмеялась, и Кейшин подхватил ее смех. Легкая ликующая радость поднималась из глубин его существа, щекоча живот и танцуя маленький радостный танец на языке. Это чувство росло, перекатывалось по его животу и разрасталось в груди, неконтролируемое и неумолимое. Кейшин фыркнул, задыхаясь от смеха. С губ Ханы сорвалось хихиканье. Смех взорвался между ними, повалив их на пол приступом безудержного хохота. Кейшин повернулся на бок, схватившись за живот, на глазах его выступили слезы. Хана села и привалилась к полке с закусками, пытаясь дышать размеренно, чтобы остановить этот хохот.

– Черт, это было здорово. – Кейшин уселся рядом с ней, вытянув в проход длинные ноги.

– Ага, – улыбаясь, согласилась Хана.

– Я даже не понимаю, над чем мы смеялись.

– Ни над чем, – Хана тяжело дышала, – и над всем сразу.

– Странно опять оказаться здесь. – Взгляд Кейшина блуждал по магазину.

– Потому что это иллюзия?

– Не думаю, что это казалось бы реальным, даже если бы я действительно был здесь. Этому воспоминанию всего несколько дней, но я больше не чувствую себя тем человеком, который был в нем.

Хана повертела в руках взятый с полки пакет чипсов.

– Это пройдет. Когда все это закончится, твоя прежняя жизнь снова станет казаться единственной.

– Потому что я не смогу вспомнить тебя, – тихо произнес Кейшин.

– Ты говорил, что согласен забыть мой мир, – напомнила Хана, положив голову ему на плечо.

– Так и было.

– А теперь? – Она закрыла глаза.

– Теперь... – он взял ее за руку, переплетая их пальцы, словно это могло помешать ей ускользнуть, – все иначе.

Кейшин всю жизнь считал, что время удержать невозможно, но сегодня оно идеально вписалось в бумажный стакан, согревающий его руки. Пятнадцать минут выглядели и пахли точно как горячий латте. По истечении этого времени, допив последние кофейные секунды, он собирался разбудить Хану, как она просила, прежде чем задремать на его плече. Она предупредила, что им надо отправиться обратно до восхода солнца, вернувшись к поиску подсказок и к беготне от преследователей.

Но пока стакан Кейшина еще полон, и у него есть время посмотреть, как Хана спит. Он отвел с ее лица выбившийся локон. Хана спала удивительно спокойно для человека, сидящего на сомнительной чистоты полу ночного магазина. Кейшин тоже чувствовал себя спокойно: отчасти потому, что здесь ему не приходилось постоянно оглядываться, но в основном потому, что он наконец-то нашел ответ на вопрос о сломанном лифте, беременной женщине и потрепанной коробке с бесплатными старыми книгами.

Глава Тридцать. «Руководство по деторождению» Ины Мэй^[56]

Год назад

Многоквартирный дом, в котором жил Кейшин, отбрасывал на улицу приветливую тень. Кейшин ускорил шаг. Его разум уже возвратился домой и сбросил на пол пропотевшую одежду. Он запрыгнул в душ и стоял там под прохладными струями, ожидая, когда весь остальной Кейшин присоединится к нему. Он привык оставлять Кейшина позади: его тело всегда пыталось угнаться за мыслями. Позже, когда они воссоединялись, Кейшин мог налить себе бокал холодного белого вина, поставить пластинку и, не удосужившись высушить волосы после душа, уснуть на диване под мелодию своей любимой песни.

Кейшин вбежал в здание. Рубашка прилипла к его груди, солнцезащитный крем, смешанный с потом, щипал глаза. К счастью, Кейшину не требовалось зрение, чтобы дойти до лифта: достаточно было слышать звук своих шагов по черно-белой мраморной плитке. После журчания его кофемашины этот тихий звук был его любимым. Ровно двадцать два шага. И каждый приближал его к небольшой металлической кабине, способной унести его от дневного шума. Он не любил делить лифт с другими жильцами.

Беременная женщина, сильно раздобревшая на китайской еде навынос, стояла у дверей лифта, разбив его надежду на одиночество. Двери лифта открылись. Кейшин глянул в сторону лестницы, но практически сразу отказался от идеи шагать по ступенькам десять этажей до своей квартиры. Лифт призывно звякнул. Кейшин встретился взглядом с женщиной: она резко отвернулась, и ее волосы, собранные в толстый хвост на затылке, закачались, как маятник. Она прошаркала в лифт, засовывая меню доставки из ближайшей забегаловки в безразмерную сумку и прижимая к себе коробку пончиков с желе. Кейшин вошел в лифт следом и нажал кнопку своего этажа.

– И восьмой, пожалуйста, – сказала беременная, – спасибо.

Кейшин нажал и ее кнопку.

Внезапно лифт резко остановился. Женщина невольно качнулась вперед, коробка с пончиками, выпав из ее рук, полетела вверх, а сама она навалилась на Кейшина, пригвоздив его к дверям лифта. Металлическая поверхность вдавилась ему в щеку. Лампы погасли, погрузив кабину во мрак. Зажегся аварийный свет.

Скула Кейшина пульсировала от боли.

– С вами все в порядке? – спросил он, пытаясь утихомирить боль легким массажем.

– Вроде бы... – женщина ощупала свой живот, – вроде бы в порядке.

– Хорошо. Ладно. Я вызову помощь, – Кейшин нажал кнопку вызова экстренной помощи.

– Алло? – с треском ожил громкоговоритель.

– Привет! – сказал Кейшин. – Вы слышите меня? Лифт застрял.

– Да, слышу. У вас там все в порядке?

– Мы в порядке.

– Сейчас вызову ремонтную бригаду. Скоро они будут у вас.

Глубоко вдохнув, Кейшин сказал себе, что могло быть и хуже. Он мог застрять в лифте с Тришей – с этой соседкой он сдуру переспал после плохого фильма, выпив слишком много вина за ужином, который уже испарился из его памяти.

– Меня зовут Лиз, – представилась женщина. – Живу на восьмом этаже.

– Я знаю.

– Верно. Я же просила вас нажать за меня кнопку. Извините. Беременные мозги тормозят.

– Меня зовут Кей. С десятого, – коротко сообщил он из вежливости. Он полагал, что ситуацию быстро исправят, и не думал, что ожидание ремонта лифта требует ведения светской беседы.

– Надеюсь, они скоро вытащат нас отсюда. – Лиз опустилась на пол, обмахиваясь меню из китайского ресторанчика с доставкой.

– Конечно, – Кейшин присел напротив нее.

– О боже... – Лиз поморщилась, массируя свой живот.

– Что с вами? Что-то случилось?

Лиз согнулась пополам и застонала. На лбу ее заблестели бисеринки пота.

– Я... я думаю, мой ребенок вот-вот родится...

– Что? – Кейшин подскочил к ней.

Лиз стиснула зубы и ухватилась за его рукав.

– Не думаю, что мне повезло застрять в лифте с доктором?

– Э-э-э... вообще-то, я и впрямь доктор, только вот не тот, что вам нужен...

Лицо Лиз исказилось от боли. Она сжала его руку и застонала.

– Я не хочу рожать в лифте, – всхлипывая, пожаловалась она.

– Мы выберемся отсюда. Скоро. Обещаю.

– Нет, не «скоро». Нам нужно выбраться сейчас. – Дыхание Лиз стало частым и прерывистым. Пот ручьями стекал по ее лицу на бледные губы. – Мне нечем дышать. У нас заканчивается воздух. Я умираю. Мой малыш...

Кейшин сжал ее руку. Он мало что знал о родах, но был отлично знаком с паническими атаками. В первые месяцы после ухода матери Кейшин по крайней мере раз в две недели находил своего отца, свернувшегося в позу эмбриона и уверенного в том, что он умирает. Как и у Лиз, у него были холодные влажные ладони, дрожащие в ладонях Кейшина. Держа руку отца, пока его дыхание не замедлялось, Кейшин пытался успокоить его, как мог. Он лежал рядом с отцом и пересказывал, как сказку, перечень вещей, которые его юный мозг считал истиной: «Солнце – это звезда. Мозг не может чувствовать боль. Беременность слона длится почти два года». Кейшина всегда успокаивали факты. Любовь его матери когда-то стояла в начале этого списка, до всяких пустяков о земле или луне. Когда она ушла, он принялся собирать как можно больше реальных фактов, убежденный в том, что однажды их будет достаточно, чтобы заполнить дыру в груди, которая когда-то была заполнена уверенностью. Он делился со своим отцом своей коллекцией неоспоримых и неизменных понятий, давая тому что-то, за что тот мог удержаться, когда его вдруг захлестнет угрожающий поток сомнений.

– Запомните как непреложную истину: ваше тело – не лимон, – сжимая руку Лиз, уверенно цитировал Кейшин, – вы – не машина. Создатель – не легкомысленный механик. Тела человеческих женщин имеют такой же потенциал для рождения, как тела барсуков, львов, носорогов, слонов, лосей, муравьев и буйволов.

– Что? – Лиз тяжело дышала.

– Это цитата из книги Ины Мэй «Руководство по деторождению», – пояснил Кейшин, – и реальность жизни.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Лиз, и ее дыхание начало выравниваться.

– Хочешь услышать длинную или короткую историю?

– Короткую, – Лиз медленно выдыхала воздух, – точно короткую.

– Мой отец любил, когда цена была «бесплатно».

– И что дальше?

– И все. Ты ведь просила короткую версию.

– Ладно. Я поняла. – Лиз вытерла пот со лба. – Ты пытаешься отвлечь меня от моей неминуемой гибели.

– Получается?

– Да. Продолжай. Расскажи мне длинную или, может быть, среднюю версию.

– Ладно, но сначала пообещай мне кое-что.

– Что?

– Тебе нужно постараться еще немного удержать ребенка в себе, хорошо? Думаю, эта ситуация требует присутствия профессионала с более глубоким пониманием родов, чем у того, кто нашел пыльную книгу Ины Мэй в коробке, подобранной отцом на обочине.

– Договорились.

Лиз нарушила свое обещание.

Кейшин цеплялся за слова Ины Мэй, словно они служили тем самым тросом, что не давал лифту рухнуть в шахту. Лиз, мысленно твердил он себе, не лимон и с проверенным временем руководством Ины Мэй родит так же легко, как любой трубкозуб.

– Ты отлично справляешься, Лиз, – сказал он, глянув на ее согнутые ноги, – просто потужься еще разок хорошенько, ладно?

Лиз застонала, напряженно сдвинув брови.

– Мы почти у цели. Дыши глубже, Лиз. Это оно. Я уже вижу головку, – положив руки между ногами Лиз, он принимал появлявшегося на свет ребенка. – Ура, я держу ее!

– Она... она в порядке? – Лиз всхлипнула.

Согласно указаниям Ины Мэй, Кейшин мягко провел рукой по носу и рту малыша, очищая их от жидкости. С губ младенца сорвался яростный крик, и Кейшин передал малышку в объятия Лиз.

– Она прекрасна. – Лиз то смеялась, то плакала. – Спасибо тебе.

– Спасибо Ине Мэй. – Кейшин вытер лоб рукавом.

Двери лифта открылись. Снаружи стоял мужчина в темно-синей униформе. Увидев их, он уронил челюсть.

– Черт побери... вы, ребята, в порядке?

Кейшин оглянулся на Лиз. Ее улыбка казалась неуместной в душном лифте, пропахшем кровью, потом и околоплодными водами. Такая улыбка, однако, могла принадлежать только тому, кто абсолютно доволен тем, что оказался там, где оказался. Так, подумал Кейшин, выглядит счастье: измученная женщина сидит в луже околоплодной слизи, а вокруг нее валяются раздавленные пончики с желе и смятое меню из китайской доставки. Лиз видела только свою дочь, и никто и ничто не имело значения, кроме свертка в ее руках. Кейшин вытер кровь с рук о брюки и вышел из лифта, размышляя, будет ли он когда-нибудь так счастлив, чтобы сидеть в совершенно полном спокойствии.

Глава Тридцать один. Сообщение

Хана прижималась к плечу Кейшина, надеясь, что если не открывать глаза, то последние пятнадцать минут в этом воображаемом ночном магазине продлятся дольше. Она отказывалась тратить их на то, чтобы представить, что произойдет, когда они закончатся. Ей нужна была каждая секунда, чтобы переписать свою память. Именно здесь, в магазине, в отделе с лапшой быстрого приготовления, где было слишком много цветов и ярких огней, она должна была впервые встретиться с Кейшином. Здесь, а не в ломбарде, усыпанном осколками стекол. Здесь у них, возможно, был шанс стать чем-то большим, чем просто двумя незнакомцами, цепляющимися друг за друга в поисках безопасности и тепла. Это заставило ее вспомнить отцовский рассказ о том, как заложенные птицы могли бы повернуть время вспять, если бы освободились. Тогда, подумала она, может настать момент, когда она полетит прямо назад, если сумеет, как птицы, освободиться.

Где-то близко зашуршала бумага. Хана встрепенулась, едва не выбив кофе из руки Кейшина.

– Эй! – воскликнул Кейшин. – Осторожней. Он же горячий. Даже если и нереальный.

– Ты слышал? – спросила Хана.

– Что слышал?

Шуршание бумаги стало громче. Хана схватила сумку, сунула в нее руку и вытащила листок бумаги, который ей дал Харуто. Листок начал изгибаться в ее руке.

– Это от Харуто, – она положила бумагу на пол. – Он посылает нам сообщение.

Хана и Кейшин пристально следили, как листок меняет форму, стремительно складываясь сам собой под руководством невидимой искусной руки. Когда бумага достигла своей конечной угловатой формы, она замерла.

Хана уставилась на творение оригами.

– Ты оказался прав, Шиикуин узнали о том, что Харуто помогал нам. Мы не можем вернуться к нему домой.

– Откуда ты знаешь?

– Харуто только что сообщил, куда нам следует отправиться вместо его дома.

Кейшин взял сложенную из бумаги фигурку.

– На звезду?

Глава Тридцать два. Долина звезд

Синий слаш, как оказалось, существовал не только ради того, чтобы замораживать мозги. Кейшин смотрел, как Хана разливает его по полу. Прыгнув и погрузившись в эту синюю лужу, он приятно удивился тому, что не почувствовал холода.

Это путешествие закончилось быстро, Кейшин даже не успел начать размышлять, что означало путешествие к звезде. Песчаные лисицы и оживающие свитки заставили его пересмотреть значение слова «фантастический», и он был уверен, что «звезда» наверняка проверит границы нового определения. Поэтому было вполне понятно, что Кейшин с трудом скрыл разочарование, достигнув пункта их назначения.

– Это не то, чего ты ожидал, – заметила Хана, обозревая деревеньку у подножия пологого холма.

– Видимо, я неправильно тебя расслышал. Мне показалось, ты сказала, что мы отправимся к звезде.

– Со слухом у тебя все в порядке, – улыбнулась Хана, – но увидим мы не одну звезду. Мы увидим множество звезд. У этой деревеньки одна обязанность: каждую ночь она создает небеса.

Кейшин чувствовал, как от разлитой по мощеным улочкам энергии покалывает кожу. Куда ни глянь, нигде не было ни одного человека, стоящего на месте. Каждый, включая самого маленького ребенка, занимался своим делом. По обеим сторонам улицы плыли бесконечные потоки корзин, переносимых на спинах и плечах. Небольшие группы, согнувшись над рабочими столами, резали бумагу васи^[57] или расщепляли стебли бамбука, практически не поднимая глаз и не отвлекаясь на разговоры. В обязанности детей входило разносить подносы с закусками и напитками. Маленькая девочка с пухленькими ручками остановилась и предложила Кейшину и Хане аппетитные рисовые печенья.

– Спасибо, – сказал Кейшин, взяв с подноса полукруглый золотисто-коричневый крекер.

Девочка поклонилась, расплываясь в сияющей улыбке. Унося свой поднос дальше по улице, она искала очередного человека, чтобы поделиться с ним своими крекерами.

– Каждый в этом городке трудится ради замечательной цели, подготавливая ночное небо, – пояснила Хана. – Одни готовят звезды. Другие заняты чисткой. А некоторые следят за тем, чтобы остальные не испытывали жажду или голод во время работы. В конце дня они поднимают небо и ложатся спать. А на следующее утро все повторяется сначала.

– По-моему, из всего того, что мне довелось увидеть и услышать после того, как я вступил в ваш мир, этот твой рассказ имеет меньше всего смысла. Что значит «готовят ночное небо»? Как вы готовите звезды?

– Будет лучше, если ты сам все увидишь, – сказала Хана. – Пойдем.

Они остановились в конце улицы напротив двухэтажного деревянного дома. Перед ним стояла повозка, которую разгружали двое мужчин. Мужчины передавали корзины с маленькими обернутыми в шелк пакетами двум женщинам, и те относили корзины в дом.

– Как раз здесь начинается весь процесс, – заметила Хана. – Представь, что вся эта деревня является своего рода мастерской. Каждая улица имеет свою задачу, и каждый дом на этой улице отвечает за выполнение различных частей этой задачи. Этот дом отвечает за сбор и сортировку надежд.

Кейшин удивленно приподнял бровь.

– Надежд?

– Даже в таком мире, как наш, где вся наша жизнь распланирована, нам по-прежнему нужно надеяться или хотя бы иметь иллюзию надежды. В наши дни рождения нам разрешается послать наши надежды в эту деревню. Мы записываем их за несколько недель до дня рождения и отправляем сюда. А долг деревни – отправить их на небо, – пояснила Хана. – Именно они находятся в этих корзинах. Надежды. Каждое семейство на этой улице отвечает за их сбор и сортировку.

Хана улыбнулась, наблюдая за разгрузкой.

– Очевидно, что не все надежды одинаковы. Некоторые требуют больше работы, чем другие. Наиболее сложная задача у домов, отвечающих за подготовку людских надежд на любовь.

В доме на следующей улице Кейшина и Хану встретили так сердечно, словно они были давними друзьями семьи. Сузуки Фумико, ссутулившаяся пожилая женщина, имевшая явные трудности со зрением, но болтавшая безостановочно, привела их в комнату, где небольшая группа людей, сидя вокруг стола, расписывала тонкие листы бумаги.

– В нашу деревеньку нечасто заглядывают посетители, – сказала Фумико, прищурившись и взглянув на Кейшина. – Я всегда рада видеть лица тех, кто отправляет сюда свои надежды.

– Спасибо, Сузуки-сан, что позволили нам увидеть вашу работу, – ответила Хана.

– Там теперь рисуют мои дети. Мои глаза отказались от меня раньше, чем это сделали мои мысли и руки. Но как же красиво я раньше рисовала. Все говорили, что мои рисунки были самыми красивыми в деревне. Даже лучше, чем у моей сестры. Я специализировалась на лицах.

Она перевела дух и продолжила:

– Губы. Глаза. Носы. Я выписывала их с особой тщательностью. Ах, прошу прощения, – сказала она, тихо усмехнувшись. – Вот я и опять разошлась. Старческий порок – трещать без умолку, пользуясь воспитанностью людей, которые из вежливости не могут попросить болтунью заткнуться.

Кейшин улыбнулся, находя ее болтовню успокаивающей: она позволяла ему думать не только о том, что их преследуют Шиикуин. Благодаря этой болтовне этот день с Ханой стал похож на тот, в котором они были бы просто парой туристов, и им не о чем было бы думать кроме того, где пообедать и какие купить сувениры. В каком-то смысле это напоминало свидание – их второе, если первым считать воображаемое свидание под звуки его песни. У него даже были те крошечные пузырьки, что шипят и лопаются в животе, когда вы стоите так близко, что запросто можете коснуться рук друг друга.

– Мы с радостью выслушаем все, что вы пожелаете нам рассказать.

– Ты мне нравишься. – Лицо Фумико озарилось сияющей улыбкой. – Ты напоминаешь мне моего отца. Он переставал что-то делать, даже важную работу, чтобы послушать мои истории о найденных мной насекомых или о красивом камушке. Он заставлял меня чувствовать, что в мире нет ничего интереснее моих историй. Его лицо и другие старые сокровища я храню здесь. – Она постучала себя по виску согнутым пальцем. – Только в памяти я теперь могу видеть ясно, однако у меня нет никаких причин жаловаться. Моя семья получила привилегию рисовать каждую надежду на любовь, когда-либо рожденную в нашем мире. Говорят, самые живописные надежды – о детях, самые яркие – о здоровье, самые красивые – о счастье, а самые трудные – о любви. Это верно. Сложнее всего запечатлеть в красках все оттенки любви. Но мы стараемся рисовать как можно лучше, и у меня скопилось так много воспоминаний обо всех нарисованных мной за жизнь надеждах, что ими можно заполнить огромный музей. Мне больше ничего не нужно видеть воочию. Я доверила своим детям выполнять обязанности нашей семьи, – она показала на самую дальнюю сторону стола, – там трудится Микио, мой старший сын, он стал талантливым художником.

Худощавый мужчина с поредевшей шевелюрой поднял взгляд от шестиугольного листка тонкой бумаги и вежливой улыбкой поприветствовал Кейшина и Хану. Он вернулся к своей работе, выписывая черной тушью сложный рисунок. Он не закончил еще и половины рисунка, но Кейшин уже разглядел черты поразительного лица.

– А там трудится Эмико. – Фумико кивнула в сторону женщины с лицом, напомнившим Кейшину персик. – Она оживляет рисунки Микио.

Эмико, сидя за своим углом стола, подняла глаза и смущенно кивнула. Окунув кисть в глиняный горшочек, она избавилась от лишней краски, коснувшись края горшочка, и покрыла женское лицо тонким слоем румянца. Кейшин стоял достаточно близко, чтобы практически почувствовать тепло, излучаемое румяной щекой.

– Вы останетесь посмотреть на звезды? – спросила Фумико. – Будет замечательное зрелище. Я прожила в этой деревне всю свою жизнь, и все же каждую ночь я чувствую себя так, словно вижу это впервые.

– Мы пока не знаем, какие у нас будут планы, – сказала Хана, – но спасибо за то, что поделились с нами вашей работой. Она прекрасна.

– Любая надежда заслуживает того, чтобы засверкать в небесах. – Фумико улыбнулась, отчего лучики вокруг ее глаз стали глубже. Она погладила руку Ханы. – Пусть даже на одну ночь.

Когда они покинули дом Фумико, между бровями Кейшина залегла вопросительная морщинка.

– Неужели нарисованным ими картинам суждено стать звездами?

– Да, суждено. Но они еще не закончены. Когда они просохнут, их отправят в те дома, – Хана указала на проходившую поперек улицу, – семьи, живущие там, отвечают за крепление раскрашенных васи к бамбуковой рамке. Дома напротив отвечают за то, чтобы привязать веревки и согнуть бамбук так, чтобы конструкция была надежной...

– Так они изготавливают воздушных змеев? – Прищурив глаза, Кейшин представил себе сборку.

– По одному змею для каждой надежды, посланной в деревню. Сегодня ночью они будут парить в небесах подобно звездам. Здесь единственное место, где Шиикуин запрещено бывать – здесь мы можем притвориться, что свободны.

– Так вот почему Харуто назначил нам встречу здесь! – воскликнул Кейшин. – Потому что сюда Шиикуин не могут последовать за нами.

– И еще потому, что в этой деревне живет человек, которому он доверяет больше всех в этом мире.

– Кто же это?

За спиной Ханы появилась высокая женщина с белокурыми волосами, обрамляющими лицо, очень похожее на лицо Харуто.

– Его мать.

– Масуда-сан. – Хана развернулась и поклонилась ей.

– Хана, – без улыбки произнесла Масуда Масако.

– Харуто здесь?

Масако подняла руку, велев ей замолчать. Хана кивнула, оглянувшись вокруг и проверяя, не мог ли их кто-то услышать, а Масако, прищурив глаза, глянула на Кейшина.

– Чужак, – прошипела она себе под нос.

Масако произнесла это слово так резко, что оно, казалось, прорезало воздух и впилось в левую щеку Кейшина. Кейшин поморщился от боли. Слишком часто его встречали этим словом. И таким он себя и чувствовал – вне зависимости от того, где находился. Оно вполне могло стать его именем.

– Масуда-сан, Кейшин – друг, – сказала Хана, глядя ей прямо в глаза.

– Хана, ты не представляешь, в какую опасную игру ты нас всех втянула.

– Я понимаю. Мне очень жаль. Мы уйдем, как только...

– Как только... – перебила Хану Масако, и ее лицо помрачнело, – ты увидишь, что они сделали с моим сыном. Из-за вас.

Дом Масако расположился в тени большого дерева. Кусты гампи, мицумата и кодзо росли в палисаднике как им заблагорассудится, практически покрывая дорожку к дому.

– Осторожней, не наступите на них, – Масако перешагнула один из разросшихся кустов, – они еще нужны мне для изготовления бумаги.

– В деревне мы видели сделанные вами васи, – негромко заметила Хана, – они прекрасны.

– Это позволяет мне оставаться у дел. Это то, чем занимаются разумные люди, выходя на пенсию. Они поступают разумно. А не гоняются за призраками и не подвергают окружающих опасности. – Она остановилась и взглянула на Хану. – Во всем виноват твой отец. Почему он не оставил прошлое в покое? Мне все равно, чем ему обязана моя семья. В любом случае, он зашел слишком далеко и просил от Харуто слишком многого. Шиикуин не стали бы... – Ее опущенные руки сжались в кулаки, на глазах выступили слезы. Пытаясь скрыть их, она быстро отвернулась. – Пойдемте. Харуто ждет вас внутри.

Масако провела их через раздвижные двери в комнату в глубине дома. В углу комнаты на футоне, повернувшись лицом к стене, лежала тощая фигура с растрепанными длинными светлыми волосами.

– Харуто? – тихо позвала Масако.

Харуто пошевелился.

– Они здесь, – сообщила Масако, – я подожду снаружи, пока вы будете говорить.

Она вышла из комнаты, задвинув за собой бумажные двери. Харуто с тихим стоном медленно поднялся с футона.

– Тебе плохо? – Хана поспешила к нему. – Что случилось?

Харуто повернулся к ней. Его лицо было мокрым от выступившего холодного пота, пряди волос прилипли ко лбу и щекам.

– Я в порядке, – ответил он с вымученной улыбкой, выдавшей его боль.

Хана протянула руку, чтобы убрать волосы с лица.

– Не трогай. – Харуто вскинул руку, чтобы помешать ей. Повязка с пятнами крови покрывала его руку от кончиков пальцев до запястья.

– Нет... – взгляд Ханы наполнился ужасом.

Кейшин потрясенно взирал на руки Харуто. Обе скрывались под пропитанными кровью бинтами.

– Так тебя наказали Шиикуин? – с трудом смог выдавить он.

– Кто-то сообщил им, что видел вас с Ханой в музее. Шиикуин заявились ко мне домой и допросили меня. Им понадобилось узнать, почему вы оба пришли ко мне и где вы были. Когда я отказался отвечать им...

– Они же могли убить тебя! – всхлипнув, воскликнула Хана.

– Нет, не могли, – вяло возразил Харуто, – моя мать слишком стара для такой работы, а у меня пока нет сыновей или дочерей, чтобы передать им мое занятие. Никто другой не может исполнять мои обязанности.

– И поэтому они лишь искалечили тебя. – Хана бережно баюкала его руки.

– Я сам хотел. Это был единственный способ.

– Что ты говоришь? Единственный способ для чего?

– Если бы Шиикуин не причинили мне боль, если бы они не сделали со мной что-то ужасное, чтобы заставить меня говорить, они бы не поверили в сказанную мной ложь.

– Какую ложь?

– Я сказал им, что вы полагали, будто твой отец нашел способ безопасного перехода в другой мир, и пытались найти способ последовать за ним. Сказал, что вы искали в музее то, что помогло бы вам перебраться туда. Признался, что помогал тебе, забрав часть времени с выставки и отдав его тебе, чтобы у тебя было больше времени на поиски твоего отца, прежде чем он исчезнет. Сказал им, что отправил тебя на Лотосовое озеро собрать материалы, необходимые для работы над бумагой.

– И они тебе поверили? – спросил Кейшин.

– Поверили после того, как сломали мне вторую руку, а я повторил ту же историю.

– Харуто, не надо было тебе связываться с нами. – Хана заплакала.

– Мои руки заживут. Кроме того, если бы я сказал им правду, то напрасными оказались бы все усилия, приложенные мной для того, чтобы достать кости.

Голос Ханы задрожал.

– Ты... имеешь в виду...

– Да, я сделал это. Все получилось. Я сложил время. Однако... Я не могу передать его вам.

– Почему? – спросил Кейшин.

– Потому что мне пришлось проглотить его, чтобы спрятать от Шиикуин.

Хана кивнула.

– Я... я понимаю. Правильное решение.

– Да, я не могу передать его вам, – повторил Харуто, – зато могу рассказать тебе все, что видел. Понимаю, что это не мое дело, но после того, как я свернул время, я уже не смог остановиться. Прости.

– Спасибо тебе. – Хана обняла его. – Спасибо.

– Но, Хана... – начал Харуто.

– Да?

– История, которую я поведаю вам, будет нелегко слушать.

Глава Тридцать три. Суд и наказание Исикавы Чийо

Двадцать один год назад

Утро в ломбарде началось, как обычно, с бульканья чайника и заваривания зеленого чая. В остальном все было иначе. Комнату заполняла такая тяжесть, что становилось трудно дышать.

– Скажи что-нибудь, – попросила Чийо, ее тонкие пальцы теребили юбку на коленях. – Хоть что-нибудь. Пожалуйста.

– Никакие слова не способны изменить судьбу, – Тошио посмотрел на нее через стол, – на которую ты обрекла нашу жизнь.

– Я поступила так ради нас, – возразила Чийо.

– Ты поступила так ради себя.

– Возможно, – Чийо опустила глаза, – и я поступила бы так снова.

– Но ты не можешь! – Тошио встал, ударив кулаком по столу. – Просто не сможешь поступить так снова. И ничего больше не сможешь сделать, потому что после сегодняшнего дня будешь мертва.

Чийо приблизилась к нему.

– Но пока я еще здесь.

– Не надо. – Тяжело дыша, Тошио резко отступил назад.

– Расскажи ей обо мне, чтобы она не забыла свою мать, – попросила Чийо, обняв его и прижавшись щекой к его груди.

– Я расскажу Хане о тебе одну историю, – Тошио оттолкнул ее, – расскажу ей об этом дне, чтобы она все узнала, никогда не стала такой глупой, как ее мать.

– Тошио, ты действительно хочешь, чтобы это стало последними словами, которыми мы обменялись? Ты же любил меня когда-то...

– И до сих пор... – голос Тошио срывался от слез, – и до сих пор люблю.

– Но тебе хотелось бы разлюбить.

– Я хотел бы возненавидеть тебя за то, что ты сделала с нами. – Тошио стиснул зубы. – Так было бы легче забыть тебя, когда ты уйдешь.

– А я хотела бы, чтобы мне не пришлось красть этот выбор, но это был единственный способ.

– Был и другой способ. – Голос Тошио сорвался. – Ты могла бы удовольствоваться тем, что имела. Ты могла быть просто счастлива. Мне... мне всегда было хорошо с тобой.

– Тогда бери меня сейчас, – предложила Чийо, – пока еще есть время.

Тошио прижал ее к себе, запечатлев на ее губах страстный поцелуй. Чийо поцеловала его в ответ, крепко и долго, оторвавшись от его губ лишь когда оба начали задыхаться.

В ломбарде, подумал Тошио, еще никогда не стояла такая тишина. Не шелестели даже листья деревьев во внутреннем дворе. Или, может, он оглох от криков, звучавших в его голове с тех пор, как он узнал о преступлении Чийо. Он наблюдал, как Шиикуин медленно выбираются из пруда в своих лишенных эмоций масках. Хана спала на его руках так, как спят только дети: глубоко и беспробудно, без тени беспокойства следуя в младенческие сны.

Жизнь его дочери после сегодняшнего дня изменится навсегда, и она не вспомнит ни секунды своей прежней жизни. Возможно, так даже лучше. Легче воспринимать несчастье, если не знаешь, каково на вкус счастье. Хотя Шиикуин пришли наказать Чийо за ее преступление, пострадает от этого именно Хана. Потеря матери глубоко ранила и в лучших обстоятельствах, когда мать становилась старой и седой и жаждала заслуженного отдыха. Но потеря матери из-за Шиикуин ранила гораздо глубже.

К нему грациозно направились двое Шиикуин, скрестив на груди руки и спрятав свои когти в рукава кимоно. Вид их мог бы показаться прекрасным, если не знать истинной цели их прихода. Они обнаружили преступление Чийо несколько месяцев назад: в тот день, когда пришли забирать птиц из хранилища. Они могли бы сразу отправить ее в изгнание, если бы она не ждала ребенка. Вынашиваемый ею ребенок не отличается от любого другого ребенка в их мире: он принадлежал им. Чийо однажды уже ограбила их, и Шиикуин не собирались позволять ей совершить очередную кражу. Наказание, решили они, она понесет после того, как родится их собственность. В конце концов, Чийо некуда было бежать. И сегодня их ожидание закончилось.

– Где преступница? – в унисон пропел хор Шиикуин, состоящий по меньшей мере из сотни голосов.

Хана поежилась в объятиях Тошио. Он нежно покачал ее, возвращая в спокойный сон.

– Моя жена ждет вас в доме.

Шиикуин кивнули и прошли мимо него. Тошио последовал за ними, его мысли метались, возвращаясь ко всем тем крошечным мгновениям, что привели их к этому дню. Все эти моменты, казалось, ничем не отличались от остальных, таких же мелких и незначительных, и невозможно было понять, когда же он и Чийо так ужасно и необратимо сбились с пути.

Чийо встретила Шиикуин посреди ломбарда, напряженно выпрямившись и расправив плечи. Хотя ростом она едва доставала Тошио до уха, в этот момент ему показалось, будто она превратилась в великаншу. Она смотрела прямо в темные глазницы Шиикуин, как будто именно она собиралась вынести им приговор.

– Исикава Чийо, – проскрипели Шиикуин, – тебя обвиняют в самом тяжком преступлении. Ты взяла то, что тебе не принадлежало: выбор, требуемый Шиикуин от имени покорных граждан нашего мира. Что ты скажешь в свое оправдание?

– Мечтать... – Чийо вскинула подбородок, – желать... стремиться к большему, чем то, что написано на коже, – не преступление.

– Украсть – это преступление. Твой священный долг обязывал тебя собирать эти выборы и хранить их в безопасности. Присвоив выбор, ты нарушила доверие, оказанное тебе мужем и нашим миром. Отрицаешь ли ты это? – хором произнесли Шиикуин.

Уголки глаз Чийо дрогнули.

– Нет, не отрицаю.

Шиикуин повернулись к Тошио.

– Хочешь ли ты что-то сказать в защиту своей жены?

– Да. Я... – Хана заплакала, начала выкручиваться из рук, и Тошио покрепче обнял ее, чувствуя, как она тяжелеет в его руках. Его прошиб пот: он с трудом выдерживал тяжесть жизни, теперь полностью зависевшей от него. Он взглянул на Чийо. Она встретила его взгляд, без слов умоляя выполнить данное ей обещание: молчать ради дочери, не злиться и не бросать вызов Шиикуин. Хана не могла потерять еще и отца.

– Говори, – потребовали Шиикуин.

– Мне нечего сказать. – Тошио опустил взгляд, стараясь не смотреть ни на что, кроме лица своей дочки. Чийо была потеряна для него в тот момент, когда взяла выбор из хранилища. Хана была единственным, что теперь имело значение.

– Исикава Чийо, – провозгласил хор голосов Шиикуин. – Ты признана виновной в глазах нашего суда. Мы приговариваем тебя к изгнанию.

– Я принимаю наказание, – Чийо склонила голову, – могу я в последний раз обнять дочь?

Шиикуин повернулись друг к другу, переговариваясь без слов.

– Нет.

– Умоляю. – Чийо опустилась на колени. – Я просто хочу попрощаться.

– Нет.

– Пожалуйста. После сегодняшнего дня Хана уже не узнает материнских объятий. Казните меня за мое преступление, но не наказывайте мою дочь. Она невинна.

Шиикуин склонили головы, словно размышляя над ее словами.

– Хорошо. Можешь попрощаться.

Тошио передал Хану в руки Чийо. Чийо ткнулась носом в детские волосы и щечку, поцеловала дочь в лоб и вернула ее Тошио.

– Берегите друг друга. – Она погладила Тошио по щеке.

Тошио поцеловал ее, чувствуя, как горчат на губах слезы.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – Чийо повернулась к Шиикуин, – я готова.

Шиикуин встали по обе стороны от Чийо, взяли ее за руки и посмотрели на Тошио.

– Оставь нас.

– Нет. Я хочу остаться здесь, – возразил Тошио, крепче прижав к себе Хану.

– Твои желания не имеют значения, – ответили Шиикуин, глубже погружая когти в запястья Чийо, – уходи.

– Делай как они говорят, Тошио, – сказала Чийо, – тебе не нужно это видеть. Я не хочу, чтобы ты или Хана оставались здесь. Не хочу, чтобы у вас сохранилось такое воспоминание.

Двое Шиикуин провели Чийо до двери ломбарда, крепко сжимая ее руки. Чийо задавалась вопросом, будет ли исчезновение быстрым или болезненным? Она не могла представить, что это может причинить больше боли, чем расставание с дочерью. Шиикуин справа накрыл когтями дверную ручку и открыл дверь, затем внезапно замер – и закрыл ее. Оба Шиикуин, закрыв глаза и наклонив головы, словно пытались расслышать чей-то слабый или далекий голос.

– Это будет исполнено, – в итоге сказали они, отвечая тому, кого Чийо не могла ни видеть, ни слышать. Они подняли головы и посмотрели на Чийо.

– Что происходит? – спросила Чийо.

– Мы изменили наше решение.

Чийо ахнула.

– Как?

– Мы решили назначить тебе наказание, более соразмерное твоему преступлению. – Оба Шиикуин склонили головы, позволяя теням исказить их неподвижные губы в усмешке. – Смерть – это больше, чем ты заслуживаешь.

Глава Тридцать четыре. Семья

Харуто прислонился к стене, его губы побелели. Пот струился по его щекам. Устало дыша, он закрыл глаза.

– Жаль, что я ничего больше не могу рассказать тебе, Хана, – слабым голосом произнес он, – но это все, что успел открыть мне оставшийся кусочек кости. Если бы у меня было столько кости, сколько я использовал, когда складывал время для твоего отца, я смог бы увидеть, куда они забрали твою маму. Я сожалею.

– Тебе не за что извиняться. Ты уже столько сделал для меня. Слишком много. – Хана уложила его обратно на футон. – Не знаю, как я смогу расплатиться с тобой.

– Нет, ни за что не нужно расплачиваться, – улыбнулся Харуто, погладив ее по щеке.

От этого прикосновения Хана напряглась и глянула на Кейшина. Тот смотрел в сторону.

Харуто убрал руку, улыбка стерлась с его лица.

– Расплачиваться не за что, ведь, хотя мне и удалось сложить время, мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы найти твоего отца. Мы все еще не знаем, где твои родители. Бумага ничего нам не сказала.

– Нет, – возразила Хана, – она сообщила нам самое важное: Шиикуин сохранили жизнь моей маме. Она не была стерта.

– Как вы думаете, что имел в виду Шиикуин под наказанием, «более соразмерным ее преступлению»? – спросил Кейшин.

– Понятия не имею. – Хана покачала головой.

Бумажная дверь скользнула в сторону, открываясь. В комнату зашла Масако.

– Вам пора уходить. Вы получили то, зачем пришли. Больше не подвергайте моего сына опасности.

Харуто приподнялся с футона и, поморщившись, сел.

– Они должны остаться. В нашей деревне им безопаснее всего, пока мы пытаемся понять, что означали слова Шиикуин.

– Мы? – мрачно переспросила Масако. – Это уже их проблема, Харуто, а не твоя. Тебе вообще не следовало вмешиваться.

– Я обязан Исикаве-сан жизнью.

– Ничем ты ему не обязан. Ему не пришлось бы спасать тебя, если бы Чийо не... – Масако запнулась и бросила сердитый взгляд на Хану. – Ей-то ты ничем не обязан.

– Хана – наша семья, – возразил Харуто.

– Пока нет, – бросила Масако, – она еще не твоя жена.

– Но будет. Ее имя записано на моей коже так же ясно, как имя моего отца написано на твоей. Неужели ты хочешь, чтобы я и дальше отклонялся от своего пути и разозлил Шиикуин еще сильнее?

– Конечно нет. – Масако покачала головой и вздохнула. – Я не это имела в виду.

– Тогда все улажено. Хана и ее друг останутся с нами, пока мы пытаемся выяснить, куда Шиикуин забрали мать Ханы, – заявил Харуто.

– Неразумно будет подвергать вас еще большей опасности. – Хана мягко коснулась его плеча. – Нам лучше уйти.

– И куда же ты надумала направиться, Хана? – спросил Харуто. – Если вы уйдете, ничего не спланировав, то только дадите Шиикуин больше шансов поймать вас.

– Харуто прав, – вставил Кейшин, – слепое бегство от Шиикуин не поможет нам найти твоих родителей.

– Это мой дом, и я решу, кто может остаться, а кто – нет, – решительно встряла Масако. – Хана может остаться, но чужаку я не позволю спать под моей крышей. В гостинице ему будет так же безопасно, как в моем доме.

– Я пойду с ним, – кивнула Хана.

– Нет, – возразил Кейшин, – тебе лучше остаться здесь. Ты нужна Харуто. Если кто-нибудь из нас сообразит, что могли означать слова Шиикуин о наказании твоей матери, мы опять соберемся вместе.

– Кей...

– Все в порядке, Хана, – ободряюще произнес Кейшин, – так будет лучше. Мне нужно немного уединения, чтобы подумать.

– О чем же?

Кейшин перевел взгляд с Харуто на Хану.

– Обо всем.

Миска окаю^[58] согревала Хане руки, всколыхнув воспоминания о тех днях, когда она болела и отец готовил ей водянистую рисовую кашку. Он любил подавать ее с яйцами и сладким картофелем. Масако подала к приготовленному для Харуто ужину маринованные сливы. Хана зачерпнула ложкой кашу для Харуто, но он отмахнулся от нее.

– Тебе нужно что-то есть, чтобы восстановить силы, – заметила Хана.

– Я не голоден.

– Съешь хоть одну ложку. Пожалуйста.

– Ладно, – Харуто вздохнул, – только одну.

Хана скормила ему полную ложку каши.

– Хана, тебе не нужно ухаживать за мной.

– Мне хочется. – Хана промокнула ему губы мягкой салфеткой.

– Так уж и хочется?

– Конечно.

– Тебе даже не хотелось здесь оставаться. – Харуто опять улегся на лежанку. – Ты же хотела уйти с Кейшином.

– Потому что он здесь чужеземец и ничего толком не понимает. Я волновалась, как он останется один в гостинице.

– И это единственная причина? – глядя в потолок, спросил Харуто.

– А какая еще у меня могла быть причина?

– Ты заботишься о нем.

– Да, – кивнула Хана, – по-дружески.

– И обо мне так же заботишься, – заметил Харуто, – по-дружески.

– Ты же мой самый дорогой и старый друг. – Хана нежно накрыла ладонями его руки.

– Хана, ведь уже через месяц мы поженимся.

– Я... помню. – Хана затолкала эту дату в глубины своего сознания. С тех пор как появился Кейшин, она вдруг осознала, что упорно старается запихнуть ее все глубже.

– Но ты еще не любишь меня.

– Люблю.

– Не так, как жена любит мужа.

– Я понимаю, что этого хотел для нас мой отец, но у нас и так уже есть больше, чем у кого-либо в нашем мире к моменту женитьбы. Мой отец увидел мою мать первый раз в день их свадьбы. Так же, как было и у твоих родителей. Такой искренней дружбы большинству людей в нашем мире не суждено узнать за всю жизнь. Разве этого не достаточно?

– Я понимаю, что этого должно быть достаточно, – согласился Харуто, – но это не так.

– Моя мать научилась любить моего отца. Все, чего у нас нет сейчас, может появиться позже.

– Да? Мы же знаем друг друга всю жизнь. Если ты до сих пор не научилась любить меня, то неужели действительно думаешь, что церемония в храме способна что-то изменить? Мне просто хочется, чтобы...

– Чего хочется? Скажи.

– Не важно. – Он глянул в окно на потемневшее небо. – Единственное место для наших надежд и желаний – небеса.

Глава Тридцать пять. Среди звезд

Кейшин следовал за процессией жителей деревни, не зная, куда она приведет его. Лучше просто идти, делая шаг за шагом, чем валяться без сна в гостиничной постели и ждать восхода солнца. Ему не нравились крутившиеся в голове мысли. Он пытался направить их на решение загадки, поставленной Харуто перед ними с Ханой, но мысли ускользали от него, а их место норовило занять воображаемое лицо Ханы. Прежде чем он сможет хоть как-то уснуть, ему придется провести беспокойные часы, уставившись на предназначенную не ему улыбку.

Масако, думалось Кейшину, права, опасаясь его. Он оставался чужаком в этом мире – так же, как и в своем. Он вторгся в жизнь Ханы, вписав себя в сценарий, в котором ему не было места. Он ясно понял это, увидев Хану с Харуто. Харуто пошел на жертву, которую мог бы принести только человек, посвятивший свою жизнь кому-то другому. Харуто давным-давно отдал Хане свое сердце, а теперь пожертвовал и своими руками. Смыслом его жизни. Его икигаи.

Кейшину следовало бы восхищаться им, но он не чувствовал ничего, кроме стыда и досады. Он желал женщину, которую едва знал, прекрасно понимая, что не способен на такую же жертву, как принес ради нее тот, кто по-настоящему ее любил. Но он все равно отчаянно желал ее.

Настолько, насколько он желал познать звезды и все их секреты. А может, и больше.

Именно такой низменный инстинкт, по его мнению, толкал людей на кражу. Мать Ханы тоже испытала его влияние. Кейшин не знал, что украла Чийо, но не нуждался в знании. Воры понимали воров. Все они желали луны на воде. Кейшин представлял себе, как Чийо сидит в хранилище ломбарда, окруженная всем тем, что ей не суждено иметь. Его мать, без сомнения, чувствовала то же самое, держа его на руках. Желанная жизнь ждала ее прямо за дверью, и ей нужно было всего лишь освободить руки, чтобы распахнуть ее и уйти прочь.

– Снова ты, – произнес пожилой голос позади него. – Привет.

– Сузуки-сан, – Кейшин поклонился, – добрый вечер.

– Где твоя подруга? Вы решили задержаться и посмотреть на звезды?

– Она где-то впереди, – солгал Кейшин. – И да, мы решили, что не хотим пропустить зрелище, созданное тяжелым трудом жителей вашей деревни.

– Вы не пожалеете об этом, – заявила Фумико с улыбкой, показавшей отсутствие двух зубов. – Уверяю, что такое зрелище вы не скоро забудете. Но нам лучше поторопиться. Уже почти стемнело, а звезды ждать не будут.

Деревенские жители собрались на лужайке под беззвездным небом. Те, кто стоял впереди, держали на спинах большие корзины, которые сняли с плеч при звуке далекого гонга. Каждый человек из первого ряда вытаскивал воздушного змея и передавал корзину дальше – тому, кто стоял за ним. Так продолжалось до тех пор, пока корзины не дошли до самого конца толпы. Улыбающаяся женщина повернулась и передала Кейшину пустую корзину. Кейшин улыбнулся в ответ, стараясь не выдать разочарования.

– Все в порядке. – Фумико похлопала Кейшина по руке. – Ты же не можешь одновременно смотреть в небо и бежать. Сегодняшнее зрелище не на земле.

Порыв ветра взметнул полу кимоно Фумико. Кейшин поднял глаза к небу, ожидая увидеть дождевые облака.

– Извините, – не задумываясь сказал он, привыкший покорно извиняться за свое невезение с погодой.

– За что? – Фумико наклонила голову.

– За погоду. Видимо, скоро пойдет дождь. И воздушные змеи сегодня не смогут взлететь.

– С чего бы кто-то должен извиняться за погоду? – усмехнулась Фумико. – И, кроме того, дождь знает, что здесь он запрещен. Всю нужную воду дают река и роса. Ничто не помешает звездам найти свое место в небесах: ни дождь, ни какой-то там Шиикуин не могут помешать им взлететь.

– Вам очень повезло, что вы здесь свободны от этих монстров, – заметил Кейшин.

– Каких монстров?

– Шиикуин.

– Шиикуин – не монстры. – Фумико похлопала Кейшина по руке. – Они необходимы. Они играют свою роль так же, как ты и я. В нашем мире сохраняется порядок, потому что они убирают тех, кто его нарушает.

– Вы действительно верите в это?

– Конечно. Журавлики в Киойку Хакубуцукан показали нам, какие безумства творятся за пределами нашего мира. Такая деревня, как наша, никогда не смогла бы существовать в том хаосе: ослепительные огни того мира скрыли от его жителей все звезды. Шиикуин не могут прийти сюда, но каждый наш житель благодарен им за службу. Кто же еще будет собирать и хранить птиц?

Очередной гонг прозвучал громче первого, заряжая воздух энергией, пробравшей Кейшина до костей. Деревенские жители подняли своих воздушных змеев на плечи и ряд за рядом побежали по полю, стараясь поймать ветер. Кейшин смотрел, как они поднимали воздушных змеев все выше, и по мере подъема воздушные змеи начинали сиять – на мгновение Кейшину даже почудилось, что они загорелись. Один за другим змеи взлетали в небо, поднимаясь выше, чем могла позволить любая мыслимая веревка. Больше сотни змеев мерцали на ночном полотне небес, ныряя и кружась, образуя новые созвездия, которым Кейшину страстно захотелось дать названия. Когда каждый змей нашел свое место, жители деревни перерезали идущие к ним веревки, и Кейшину довелось увидеть искрящийся купол надежд целого мира.

– Такой красоты я еще никогда не видел, – завороженно промолвил Кейшин, вытянув шею, чтобы как можно лучше все разглядеть.

– Ах, – улыбнулась Фумико, – у вас еще нет детей?

– Нет. А почему вы спросили?

– Потому что если бы у вас были дети, то такое небо стало бы лишь вторым по красоте зрелищем, – сказала Фумико. – И вы с Ханой поймете это, став родителями.

– Хана не... Я имею в виду, мы не... хм...

– Простите. Простите старушку за глупый язык. Не знала, что у вас с женой на коже нет детей. Но мы должны доверять карте, определенной для нас Хориси.

– Э-э-э... да, – Кейшин кивнул, – должны.

– Некоторым людям просто не суждено иметь детей. И мне выпала такая судьба.

Кейшин нахмурился.

– Но у вас же есть дети. Мы познакомились с ними у вас дома.

– Они – дети моей сестры. Когда она умерла, я вырастила их и любила как своих. И они любили меня, – сказала Фумико, – насколько могли. Множество ночей они лежали рядом со мной и плакали о своей настоящей матери до тех пор, пока не засыпали. Хотя небо деревни освещали звезды, те ночи были самыми темными в моей жизни. И все же я невольно чувствовала, что заслужила это.

– Заслужили?

– Я послала надежду, которой не было места среди наших звезд. Я надеялась на детей несмотря на то, что на моей коже не отмечено ни одного детского имени. Когда детей моей сестры передали мне, я невольно почувствовала, что каким-то образом украла ее судьбу. – Фумико посмотрела на небо. – Нет большего страдания, чем держать в руках то, что на самом деле тебе не принадлежит. В худшие времена я думала, что лучше бы мы с сестрой поменялись местами.

– Почему?

– Потому что смерть – добрая и быстрая. А тоска – пожизненный приговор. Но конечно, сейчас все лучше, и я...

– Пожизненный приговор, – задумчиво повторил Кейшин слова Фумико, не осознавая, что произнес их вслух.

– Ты что-то сказал? – спросила Фумико.

– Я... Простите. Мне пора идти.

Глава Тридцать шесть. Запеканка из тунца, синий галстук и незнакомец в гробу

Если бы он умер в Японии, то его обрядили бы в белое. Но отец Кейшина умер за тысячи миль от своего отчего дома, а в том месте мертвых облачали в костюмы, поэтому они выглядели так, словно приоделись для собеседования.

Отец Кейшина никогда в жизни не носил костюм, а его мачеха часами бродила между вешалками распродаж, пытаясь выбрать между серым костюмом с черным галстуком и полосатым костюмом – с синим. Если бы она спросила мнение Кейшина, он сказал бы ей, что этот выбор не имеет значения: человек в гробу в любом случае будет выглядеть незнакомцем. Рак устроил пир в теле его отца, выгрызая его внутренности до тех пор, пока не остались только кожа и кости. Мачеха в конце концов выбрала костюм в тонкую полоску и синий галстук, когда продавец сообщил ей, что на этот костюм действует дополнительная скидка в двадцать процентов. Другим товаром, попавшим на этой неделе на распродажу, оказался тунец. После того как четвертую порцию запеканки из тунца от одного из их ближайших соседей сумели втиснуть в холодильник, Кейшин не сомневался, что к концу недели отрастит жабры.

Третий раз подряд ковыряя на ужин запеченного тунца, Кейшин считал съеденные с вилки кусочки рыбы до тех пор, пока полностью не погрузился в позаимствованный в библиотеке желтоватый экземпляр последней книги Стивена Хокинга «Краткая истории времени»^[59].

– Можешь не доедать, – сказала его мачеха, оторвав взгляд от своей собственной нетронутой тарелки.

Кейшин недоуменно глянул на нее, пытаясь переварить то, что только что услышал. Такие слова никогда не произносили в их доме при жизни отца. Услышав их, он мог бы, вероятно, умереть быстрее, чем от рака. На новой родине его отцу нравилось многое, но количество еды, выбрасываемое каждый день в ресторане, где он работал, заставляло его скрежетать зубами.

– Я доем. – Кейшин сунул в рот очередную вилку безвкусного тунца.

– Необязательно, чтобы все оставалось по-прежнему, – заметила мачеха, – если тебе чего-то не хочется.

– Что вы имеете в виду? – Кейшин проглотил рыбу, не прожевав.

– Тебе больше не нужно притворяться, – пояснила она. – Я знаю, что, когда мы с твоим отцом поженились, ты сделал все возможное, чтобы принять меня как свою новую мать. Я оценила это. Правда. Но теперь твоего отца нет. Тебе не нужно притворяться ради него или ради меня. Я предпочла бы, чтобы мы были честны друг с другом, а не вежливы. Возможно, тогда нам удастся подружиться.

Отложив вилку, Кейшин посмотрел на мачеху, как будто увидел ее впервые. Никогда еще он не слышал, чтобы она говорила так прямо и откровенно. Отчасти он испытал облегчение от сказанного ею. И не потому, что она ему не нравилась – нравилась. И он знал, что он нравится ей. Но, став женой отца, она не превратилась волшебным образом в его маму, как и то, что он называл ее «окаа-сан»^[60], не сделало его ее сыном. Называя что-либо вымышленным именем, он только делал это еще менее правдоподобным. Но, с другой стороны, Кейшина огорчило, что его мачеха так говорит. Их ложь, как и большинство лжи, служила бальзамом для правды, которая причиняла боль. И без этой лжи у него осталось только неумолимое осознание того, что у него есть идеальное подобие матери, которое делает ровно то, что должны делать хорошие матери.

Поэтому Кейшин, услышав слова Фумико той ночью под звездами, понял, что ему нужно как можно быстрее бежать к Хане. Он догадался, что стало наказанием Чийо на самом деле, потому что, как и Фумико, он был обречен на то же самое.

Глава Тридцать семь. Наказание, соразмерное преступлению

Хана лежала рядом с Харуто и смотрела, как он спит. Он прерывисто дышал, а меж его бровей залегла глубокая складка. Хана встала с футона и подошла к окну. В небе сверкали плоды деревенских трудов.

– Хана? – Харуто потер глаза тыльной стороной руки.

– Ты рано перешел мост. Утро еще не началось.

– Мне не приснилось ничего, что могло бы удержать меня. – Он сел на футоне. – Почему ты все еще здесь?

– Я хотела остаться на тот случай, если тебе что-нибудь понадобится.

– Я же говорил тебе: я сам могу позаботиться о себе.

– Ладно. Тогда я пойду, – Хана направилась к комнате, приготовленной для нее Масако.

– Погоди. Извини. Оставайся... если тебе хочется.

– Когда ты узнал? – спросила Хана, присев рядом с ним.

– Когда узнал что?

– Когда ты понял, что испытываешь ко мне не просто дружеские чувства?

– Нет необходимости говорить об этом. – Он покачал головой. – Я знаю, что ты не испытываешь того же ко мне.

– Но я хочу понять, – настаивала Хана, – мне нужно понять.

– Не думаю, что у меня есть ответ на твой вопрос. Это не был конкретный день или точное время. Я не проснулся, внезапно почувствовав, что люблю тебя. Единственное, что я могу ответить тебе: это произошло постепенно. Медленно и незаметно, как океан превращает камни в песок. А ты – океан, Хана. Мягкий и тихий, но достаточно мощный, чтобы смыть с лица земли любого человека или судно. Я утонул в тебе давным-давно и даже не догадывался об этом.

– Что, если бы... и со мной случилось то же самое? А вдруг бы я полюбила тебя, сама того не осознавая?

– Я могу помочь тебе найти ответ, но сначала должен спросить. – Харуто наклонился ближе к ней, молча, одними глазами, задавая свой вопрос. Его глазам никогда не удавалось хоть что-то скрыть от Ханы. Они показывали самые тонкие движения его души, говоря ей точно, когда он чувствует себя неловким или застенчивым, испуганным, грустным, счастливым или удивленным. Сегодня ночью, без всяких сомнений, они говорили, что он хочет поцеловать ее.

– Да, – сказала Хана.

– Да?

– Ты собираешься спросить, можешь ли ты меня поцеловать. Мой ответ – да.

– Ты уверена, что сама хочешь этого?

Заглянув ему в глаза, Хана увидела мальчика, любившего больше всего в мире складывать бумажные цветы для нее, – и мужчину, пожертвовавшего своими руками ради ее безопасности. Она закрыла глаза и ждала, когда почувствует на своих губах губы Харуто, чтобы наконец узнать, сможет ли она стать достойной его женой.

– Уверена.

– Надеюсь, Хана, ты найдешь то, что ищешь. – Губы Харуто умоляли ее открыть рот.

Сердце Ханы стучало в груди слишком громко, и она не сомневалась, что Харуто тоже слышит, как оно колотится о ребра. Громкий стук в дверь заглушил ее сердцебиение. Хана отпрянула.

– Шиикуин, – сказала она, вскакивая на ноги.

– Хана? – позвал мужской голос. – Харуто?

– Кейшин? – Хана поспешила к двери.

Кейшин тяжело дышал, держась за бока.

– Фумико... – сказал он, пытаясь восстановить дыхание, – она... знает...

– Что она знает? – спросила Хана.

– Она знает, каково это – получить то, что отчаянно хочешь, – Кейшин стер пот, заливавший ему глаза, – при этом полностью сознавая, что на самом деле оно тебе не принадлежит.

– Что ты несешь? – удивился Харуто.

– Думаю, я знаю, какое наказание Шиикуин придумали для матери Ханы, ведь пытка бывает хуже смерти. Шиикуин не стремятся к справедливости. – Кейшин глянул на сломанные руки Харуто. – Они стремятся причинить как можно больше боли. Что может быть больнее, чем быть так мучительно близко к тому, чего ты жаждешь, – сказал он, обращая свой взгляд на Хану, – при этом зная, что оно не может быть твоим?

– Не понимаю. – Хана покачала головой.

– Шиикуин видели, как отчаянно твоей матери хотелось взять тебя. Они знали, как сильно она любит тебя, – пояснил Кейшин. – Смерть отняла бы тебя у нее, но такое наказание слишком легкое. Шиикуин хотели, чтобы она страдала.

– Как страдала?

– Они вынесли ей пожизненный приговор, – ответил Кейшин. – Позволили ей жить в таком месте, где она будет постоянно вспоминать об оставленной дочери.

– Даже если ты прав, где именно нам надо искать ее? – Харуто покачал головой. – Не хочешь же ты обыскать каждую тюрьму в нашем мире?

– Возможно, этого не понадобится, – сказала Масако, заходя в комнату.

– Что ты имеешь в виду? – Харуто повернулся к матери.

– Я полагаю, что чужак прав. Изгнание Чийо в другой мир могло бы уничтожить и ее, и ее боль. Но изгнание в такое место, где она будет окружена желаемым, но недосягаемым, могло стать более мучительным, чем смерть. Какое наказание может быть лучше для того, кто взял что-то, не принадлежащее ему? Как мать, я могу придумать только одну тюрьму, которая могла бы причинить такое мучительное страдание.

– Что это за тюрьма? – спросил Харуто. – Где она?

– Не знаю, где она находится, но я слышала слухи о ней на Ночном Рынке. Говорят, что в том месте живут дети, которые на самом деле – не дети. Они проводят бесконечные дни и ночи, плача о матерях.

– Что вы имеете в виду, говоря «дети, которые на самом деле не дети»? – Кейшин недоуменно нахмурился.

– Если вам нужно больше ответов, то придется раздобыть их самим, – отрезала Масако.

– Тогда нам необходимо как можно быстрее попасть на Ночной Рынок, – воодушевился Харуто.

– Нет, на Ночной Рынок отправимся мы с Кейшином, – возразила Хана, – тебе нужно остаться здесь.

– Хана права, – согласилась Масако, – ты недостаточно здоров для путешествия. Будешь только мешать им. Если тебя действительно беспокоит безопасность Ханы, то лучше всего тебе остаться.

Харуто, вздохнув, опустил голову.

– Нам нужно будет сделать одну остановку перед тем, как мы отправимся на Ночной Рынок, – сообщила Хана.

– Где? – спросил Харуто.

– Вам лучше этого не знать.

– Я согласна, – поддержала ее Масако.

– Я понимаю, Масако-сан, – повернувшись к ней, сказала Хана, – что и так уже слишком много просила у вас, но перед тем, как мы уйдем, мне необходимо попросить еще об одном.

– Если это заставит вас убраться отсюда побыстрее, то я с радостью предоставлю вам любую помощь.

Глава Тридцать восемь. Огни в озере

Кейшин и Хана плыли вниз по реке, видя, как все меньше становятся огни деревни. Светлячки кружили вокруг деревьев живыми звездочками, соперничая с теми, что сияли над ними в небесах. Даже вода казалась живой. Крошечные светящиеся существа, меньше песчинок, кружились вокруг весла Кейшина и тянулись за их лодочкой, наполняя реку звездами. Кейшин перегнулся через борт, пытаясь лучше их рассмотреть. Эти существа кружились и роились, перетекая из картины в картину, пока не создали зеркальное изображение его лица. Кейшин отпрянул обратно в лодку, увидев свое живое отражение.

– Мы называем их ханша^[61], – улыбнулась Хана. – Им нравится копировать то, что они видят.

Кейшин вытянул руку над водой. Ханша, скручиваясь и свиваясь, скопировали его руку от пальцев до плеча. Затем они потускнели, сменив мерцающее отражение на твердую форму, и она уже выглядела так, будто была сделана из плоти. Кейшин пошевелил пальцами. Ханша тоже пошевелили.

– Невероятно! – воскликнул Кейшин, отводя руку назад.

– Они совершенно замечательные, – согласилась Хана. Ее голос звучал устало.

– Остаток пути я могу грести сам, – сказал сидевший позади нее Кейшин.

– Я не устала. – Хана не сводила глаз с носа лодки. – Мы доберемся до водопада быстрее, если будем грести вместе. Озеро находится прямо за ним.

– Почему ты не сказала Харуто, куда мы отправились? – спросил Кейшин.

– Потому что он только попытался бы остановить нас.

– Почему?

– Потому что он сказал Шиикуин, что мы могли отправиться к Лотосовому озеру.

– Что? Тогда зачем мы туда едем?

– Они сломали Харуто руки, чтобы заставить его сказать правду. Представляешь, что они сделают с ним, если узнают, что он им солгал? Нам нужно побывать на озере – тогда Шиикуин не подумают, что он обманул их.

– Может, я упустил ту часть плана, где ты объясняла, как именно мы сумеем избежать встречи с Шиикуин, добравшись туда? – Кейшин перестал грести.

– Почему ты остановился? – Хана обернулась, качнув лодку.

– Я понимаю, тебе хочется защитить Харуто, но если мы сломя голову побежим навстречу западне, мы никому не поможем.

– Мы не побежим навстречу западне.

– Почему ты так уверена?

– Потому что мы поплывем в нее.

Туман и темнота скрывали верхушку водопада, низвергающегося с отвесной скалы. Вода врезалась в реку с таким оглушительным ревом, что Кейшин подумал, будто она падает с небес. Он быстро орудовал веслами, пытаясь удержать лодку на плаву, пока они неслись к водопаду.

– Еще... совсем... чуть-чуть, – простонала Хана, усиленно работая веслами и отчаянно борясь за каждый дюйм, отделявший их от падающей воды.

Струи водопада, разделившись, как занавес, открыли вход в большую пещеру. Кейшин почувствовал, что лодка вновь обрела устойчивость и сама собой поплыла по течению, больше не нуждаясь в веслах. Водопад закрылся за ними, отрезав все звуки, кроме плеска их дрейфующей лодки. Ханша роились над озером, озаряя всю пещеру мягким теплым светом. От основного зала ответвлялись четыре прохода, и в их темных пастях свет ханша постепенно угасал. Лодка остановилась посреди озера, словно предоставляя Кейшину и Хане решить, в какую сторону им двигаться дальше.

– Тот ход ведет к Горам Скорби, – показала Хана на самое левое ответвление, – следующий за ним приведет в Поющий Лес. А пойдя по третьему пути, мы попадем к нужной нам цели.

– Лотосовому озеру.

– Да.

– А последняя пещера? Куда она ведет?

– К Токийскому вокзалу.

– Надо же... э-э-э... как удобно.

– Итак, тебе ясен план? – спросила Хана.

Кейшин кивнул.

– И помни, постарайся не напугать их. В воде не делай никаких резких движений. – Хана повернулась спиной к Кейшину и начала раздеваться.

– Никаких резких движений. Понял, – отведя взгляд, Кейшин сбросил одежду.

Хана опустилась в воду. Ханша кружили вокруг, подсвечивая ее кожу.

– Если ты им понравишься, они будут дольше держать твою форму.

– Я буду вести себя как можно любезнее. – Кейшин последовал за ней в озеро, готовясь к холодным объятиям воды, но вода оказалась теплой – именно такой, в какой он предпочитал купаться.

– Будь осторожен, – набрав воздуха, Хана погрузилась под воду, исчезнув под завихрениями живого света.

Кейшин нырнул за ней. Светящиеся плеяды вращались вокруг его тела, постепенно исследуя каждый дюйм его конечностей. Их вращение замедлилось, а затем, уже двигаясь как единое целое, они опять стали вращаться и извиваться, прямо на глазах складываясь в двойника Кейшина. Кейшин прищурился. Двойник прищурился так же. Кейшин помахал рукой – двойник махнул ему в ответ.

Хана подплыла к Кейшину и жестом предложила ему подняться на поверхность. Кейшин поплыл рядом с ней, пытаясь удержать свой взгляд от блуждания по соблазнительным изгибам ее тела. Она двигалась с грацией ханша, вся ее кожа мерцала под их светом, словно покрытая волшебными огоньками.

Хана всплыла на поверхность озера и глубоко вздохнула.

– У нас получилось.

Кейшин замер напротив нее в воде.

– Да. Хорошо бы и остальная часть твоего плана получилась так же легко.

Единственный свет внутри тоннеля исходил от двух роев ханша, принявших формы Кейшина и Ханы. Они плыли с двух сторон от лодки, время от времени подглядывая наверх, улыбаясь и махая Кейшину и Хане руками.

– По крайней мере, наши двойники не выглядят встревоженными, – заметил Кейшин.

– Я искренне благодарна им за то, что они решили следовать за нами.

– Хана...

– Что?

– А что, если этот план не сработает?

– Сработает.

– Но на тот случай, если что-то пойдет не так, тебе нужно будет думать о себе. Не об отце. Не о матери. Не о Харуто. Тебе необходимо будет бежать. Пообещай мне, что ты будешь бежать без оглядки.

– Ладно, но только если ты тоже пообещаешь мне одну вещь.

– Что?

– Когда я побегу... – она взяла Кейшина за руку, – ты меня не отпустишь.

Привязывая лодку к скальному выступу в конце тоннеля, Кейшин восстановил в памяти план Ханы. План заключался в том, чтобы быть в двух местах одновременно, что меньше недели назад заставило бы Кейшина смеяться или закатывать глаза. Теперь он не сделал ни того, ни другого. Он потерял счет тому, сколько научных законов он нарушил с тех пор, как вступил в мир Ханы. Добавление еще одного к этому списку уже ничего не меняло.

– Я сомневалась, согласится ли мать Харуто помочь нам. И рада, что она согласилась. – Хана порылась в сумке и вытащила двух рыбок-оригами. – Без них наш план не сработал бы.

Кейшин взял одну из рыбок у Ханы и глянул на водопад, закрывающий вход в пещеру. Он был не так широк, как первый, но выглядел таким же мощным. Кейшин еще не привык к тому, что столь мощный поток не издает звука. Ему хотелось услышать хоть что-то. Звук падающей воды мог бы заглушить удары колотящегося в его груди сердца и помочь ему притворяться смелым. Он прижался спиной к своду пещеры и прошел по узкому выступу к выходу. Водопад разделился, чтобы пропустить его и Хану.

Кейшин и Хана скорчились за низвергающимся потоком воды, прижавшись друг к другу настолько близко, насколько позволял выступ. Кейшин выглянул через просвет в потоке. К горизонту тянулось поле лотосов, создавая впечатление скорее цветочного сада, чем озера. В отличие от лотосов в его мире, просыпавшихся только с солнцем, эти большие белые цветы в озере нежно улыбались луне. Темные фигуры скользили по озеру, подолы их плащей едва касались воды. Каждая из них держала серп и срезала цветы на своем пути.

– Шиикуин, – прошептал Кейшин Хане.

– Сколько их там?

– По меньшей мере десяток. Они срезают лотосы.

– Они думают, что мы прячемся в воде.

– Как ты и говорила, они ищут нас.

– А теперь мы позволим им что-нибудь найти. – Хана выпустила одну из рыбок-оригами, сделанных Масако, и смотрела, как она быстро уплывает.

– Твой черед, – прошептал Кейшин своей рыбке перед тем, как отпустить ее. Едва коснувшись воды, она устремилась за своей парой.

Двойник Кейшина, созданный ханша, выплыл из-под водопада и последовал за бумажной рыбкой, как и двойник Ханы. Над водой на их пути заколыхались лотосы. Шиикуин свернули в направлении этого волнения и разразились хором леденящих кровь воплей.

Ледяные мурашки пробежали от лодыжек Кейшина до позвоночника. Он пригнулся ниже, его дыхание участилось.

– Помни свое обещание, Хана.

– А ты не забудь свое. – Хана схватила его за руку. Ее пальцы дрожали.

Шиикуин умолкли и опустили серпы. Они стояли недвижно, как статуи, только их головы поворачивались, следя за движением в воде. Переглянувшись, они кивнули и устремились в погоню.

– Поверить не могу, – потрясенно произнес Кейшин. – На самом деле сработало.

Хана облегченно вздохнула.

– И что будет дальше? – тихо спросил Кейшин.

– Ханша будут резвиться какое-то время. Когда им наскучит это занятие, они разойдутся и вернутся в пещеру, но не раньше, чем Шиикуин увидят наши лица. В каком-то смысле они любят озорничать.

– Не давая Шиикуин повода сомневаться в словах Харуто, – заметил Кейшин.

Хана кивнула.

– А теперь мы направимся на Ночной Рынок.

Глава Тридцать девять. Заражение клещами

Плечи и руки Кейшина горели от гребли. Подземная река, ведущая в Поющий Лес, оказалась вдвое длиннее той, что привела их к озеру. За водопадом в конце пещеры уже виднелось светлое небо. Кейшин, не сводя взгляда с этого света, упорно работал веслами, игнорируя жгучую боль в содранных ладонях. Звенящая мелодия просачивалась сквозь струящуюся на выходе из пещер воду.

– Ты слышишь мелодию?

– Лес уже близко, – сказала Хана. – Это его песня.

– Как далеко от леса Ночной Рынок? – спросил Кейшин.

Хана продолжала грести, как будто не слышала его вопроса.

– Хана?

– Извини, – Хана вздохнула, – я понимаю, что ты устал, но, боюсь, нам понадобится больше половины дня ходьбы. Как только мы достигнем опушки, какая-нибудь лужа перенесет нас в деревню рядом с рынком.

– Не нужно извиняться. – Кейшин с ухмылкой оглянулся на Хану. – После ночи сидения в лодке мне не помешает долгая прогулка.

Хана улыбнулась.

– Конечно.

На ветвях высоких деревьев раскачивались на ветру, переливаясь мелодичным звоном, разноцветные стеклянные колокольчики в форме листьев.

Солнечные лучи, просачиваясь сквозь мерцающий полог, раскрашивали радужным светом лесную подстилку. Кейшин завороженно взирал на это зрелище, не в состоянии оторвать глаза от колокольчиков. Их навязчивая мелодия менялась по прихоти ветра, перетекая из веселого мотивчика в меланхоличное пение.

– Смотри под ноги. – Хана ухватила его за локоть.

– Ух ты. – Кейшин опустил взгляд и замер, едва не наткнувшись на гниющее бревно. – Мне определенно не стоит добавлять вывих лодыжки к списку наших проблем.

– Колокольчики отлично отвлекают внимание, – заметила Хана, перешагнув через бревно, – я несколько раз падала в этом лесу, раздирая коленки.

– Отвлекают – еще слабо сказано, – Кейшин заставил себя сосредоточиться на извилистых тропках. – Думаю, я мог бы провести всю свою жизнь в вашем мире, ежедневно обнаруживая нечто удивительное.

– Такое же впечатление у меня о вашем мире, – сказала Хана.

– Неужели?

– Меня всегда восхищали подмеченные мной особенности. Одежды наших клиентов. Их вещи. Их истории. Они жили в моем воображении долгое время после того, как клиенты уходили, а Шиикуин приходили забирать их выборы.

Кейшин нахмурился, наклонив голову.

– Что не так?

– Мы были так заняты бегством от Шиикуин, что я впервые задумался о том, что даже не представляю, зачем Шиикуин нужны выборы моего мира.

– Возможно, нам лучше оставить это без объяснений, – бросила Хана, удаляясь от него.

– А ты не думаешь, что я заслуживаю знать правду, – догнав ее, спросил Кейшин, – после всего, что мы пережили? И что Харуто имел в виду, говоря, что весь ваш мир в долгу перед ломбардом и твоим отцом?

– Дело не в том, заслуживает ли кто-то знать правду о нашем мире.

– Тогда в чем дело?

– В защите от него.

– Хана, тебе нет нужды защищать меня.

– Не тебя, – Хана остановилась, – меня. Если бы ты узнал правду о том, что мой отец и я на самом деле брали из вашего мира и что мы потом делали, твое отношение ко мне могло бы резко измениться.

– Ничто из сказанного тобой не изменит моих чувств. – Кейшин спохватился, что проговорился, и добавил: – Не изменит того, что я думаю о тебе.

Хана встретилась с ним взглядом.

– Может, ты прав. Возможно, тебе лучше узнать. Может, тогда ты поймешь, что, придя сюда, совершил ошибку и тебе стоит вернуться домой, пока еще не поздно.

– Домой... Разве это – не самый главный вызов для любого картографа? – Кейшин отбросил с пути камешек. – Ведь картограф может составить самую подробную карту, включив в нее все достопримечательности и прорисовав самые четкие дороги. Его карта может помочь добраться практически к любому месту. К мостам. Паркам. Библиотекам. Но только не домой. Такого названия нет ни на одной карте мира. Можно годами жить в одном и том же месте, запомнить там каждый автобус, велосипед и пешеходный маршрут, ведущий туда, но никогда, в сущности, так и не узнать, какой путь ведет домой. Может, поэтому его и не найти ни на одной карте. Потому что его не существует. – Кейшин посмотрел на Хану с грустной улыбкой. – Или потому, что он постоянно меняется.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о том... – задумчиво произнес Кейшин. – Что, если я не хочу возвращаться?

– Мы забираем души, – сказала Хана.

Кейшин недоуменно уставился на нее, невольно разинув рот.

– Птицы, которых мы держим в нашем хранилище... это не просто выбор, – дрожащим голосом продолжила Хана. – Они оживлены частицами душ наших клиентов. Наши клиенты думают, что обменивают старые сожаления на покой, но они ошибаются. Мой отец обманывает их. И я обманываю их.

Хана перевела дыхание и продолжила:

– Отец говорил мне, что взятые нами частицы душ настолько малы, что клиенты этого даже не замечают, но я никогда ему не верила. То, что мы забираем, может быть маленьким, но это лучшая часть вас – та часть, что сама приняла решение свернуть налево, а не направо. Не имеет значения, каков будет результат выбора. Он может быть ужасен, и люди могут жалеть о нем, но, оставляя свой выбор в ломбарде, они отказываются от шанса примириться с выбранной ими жизнью в своем собственном мире. У них может появиться незавершенное путешествие, некий так и не усвоенный урок. Разве можно жить в мире с собой, если часть тебя отсутствует? В душе останется своего рода дыра, и ты будешь пытаться заполнить ее всю свою жизнь, вообще не понимая, почему эта дыра существует.

Кейшин сделал медленный глубокий вдох и так же медленно выдохнул.

– А что делают Шиикуин с отданными им частицами?

– Помнишь пустые клетки, которые видел в доме Хориси?

Кейшин кивнул, страшась того ответа, который собиралась дать ему Хана.

– Ты спрашивал меня, где все птицы. – Хана оттянула рукав и показала ему руку. – Они здесь. В нашей коже, в чернилах Хориси. Мы берем ваши души, потому что у нас нет собственных. Это и есть «долг» нашего мира перед моим отцом за исполняемые им обязанности. Без ломбарда этот паразитический мир, который ты считаешь таким очаровательным, не мог бы существовать. Он не может стать твоим домом, Кейшин. Он подобен заражению клещами, что пируют на спине собаки.

Кейшин и Хана сидели в траве, привалившись к противоположным сторонам толстого ствола дерева. Ветви раскачивались над ними, дирижируя оркестром стекла и ветра. Кейшин глянул на просветы безоблачного неба в кружевной кроне ветряных колокольчиков и вдруг осознал, что скучает по дождю, который всегда сопровождал его раньше. Погода выбрала неудачное время, чтобы решить, что он ей нравится. Или, возможно, изгнание облаков было ее способом стать еще более суровой. Гроза была бы весьма кстати, чтобы спрятать слезы, угрожающие пролиться, стоит только Кейшину моргнуть. Он не понимал, будут ли это злые или грустные слезы, но уж точно они будут жгучими.

– Когда мы доберемся до поляны, ты сможешь воспользоваться лужей, чтобы вернуться обратно в ломбард. Как только ты туда попадешь, тебе надо будет просто выйти через переднюю дверь, чтобы вернуться домой, – сказала Хана. – Ты забудешь все, что здесь произошло, и продолжишь свою жизнь. Найдешь все свои нейтрино и ответишь на все интересующие тебя вопросы о вашей Вселенной.

– И я буду счастлив.

– Да.

– Если бы я только смог тебе поверить.

– Ты не веришь мне?

– Как я могу? – Кейшин встал и подошел к Хане. – Ты только что поведала мне, что тебя всю жизнь учили лгать и манипулировать людьми, чтобы они отдавали частицы своих душ. Откуда мне знать, что ты не обманываешь и меня? А если я вернусь домой и ничего не забуду? Как я смогу жить своей жизнью и притворяться, что все виденное мной в этом мире не существует? Откуда ты знаешь, что происходит с вашими клиентами после того, как они покидают ваш ломбард? Ты знаешь только то, что сообщил тебе твой отец – отец, бросивший тебя ради того, чтобы отыскать свою умершую жену, – Кейшин пожалел о сказанном, едва эти слова вылетели из его рта. – Я... извини меня.

– С чего тебе извиняться? – Хана поднялась с травы. – Это правда. Мое единственное настоящее умение и обязанность в этом мире – лгать, и отец правда бросил меня. Ты прав и в том, что я не знаю, что будет с тобой, когда ты вернешься. Я точно знаю лишь одно... – Ее голос задрожал от сдерживаемых слез. – Там ты будешь в безопасности.

– Пожалуйста, не плачь. – Кейшин боролся с желанием обнять ее.

Хана вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Ты прав. Паразиты не имеют права на слезы.

– Не говори так. Ты не паразит.

– Но это так, – новые слезы наполнили глаза Ханы.

– Нет, ты заблуждаешься, – Кейшин обнял ее, – и я точно знаю это, хотя не понимаю, почему так устроен ваш мир, или почему он нуждается в моем существовании. Ты дала мне больше, чем взяла. Показала мне то, что я и представить себе не мог... – он приподнял ее подбородок, – и пробудила во мне чувства, на которые, мне казалось, я вовсе не способен.

– Нежеланные чувства.

– Потому что твоя судьба – быть с Харуто, – Кейшин опустил глаза.

– Харуто тут ни при чем.

– Он любит тебя.

– Да.

– И однажды ты тоже его полюбишь.

– Нет, не смогу.

– Ты этого не знаешь.

– Знаю. Я поцеловала его, – сказала Хана, – и это было по-другому.

– По-другому?

– Не так, как когда я поцеловала тебя. – Хана высвободилась из его объятий. – Но какие бы чувства мы ни испытывали друг к другу, им не суждено стать реальностью ни в этом, ни в твоем мире.

– Они не должны принадлежать ни одному из наших миров, Хана. Они просто должны принадлежать нам.

Хана склонила голову на его грудь, позволив, наконец, слезам пролиться.

Глава Сорок. Призраки

Эта деревушка давным-давно выскользнула из оков времени и скатилась на обочину дороги жизни. Она стояла, напоминая оболочку прежней себя, готовая рассыпаться в лучах послеполуденного солнца. Когда-то она жаждала посетителей, но теперь слишком устала, и ее зрение было слишком затуманено пылью, чтобы она заметила двух людей, выбравшихся из лужи рядом с пешеходным мостом, который когда-то был ярко-красным. Под ним лежали груды пыльных округлых камней, сглаженных ныне пересохшей рекой.

Хана стянула волосы в хвост на затылке и огляделась. Она и Кейшин едва перекинулись парой фраз, пока пробирались через лес, и даже после того, как нырнули в лужу, Хана все еще не находила слов, достойных того, чтобы их произнести.

– Колокольчики нам помогли, – нарушил молчание Кейшин.

– Чем? – спросила Хана.

– Не разговаривать друг с другом. Их музыка заполняла пустоту. – Кейшин окинул взглядом пустой городок. – Но от тишины в этом местечке сам воздух кажется затхлым. Даже дышать тяжело. Извини, но, если ты будешь продолжать молчать, боюсь, чтобы мы не задохнулись, мне придется начать утомлять тебя лекцией о квантовой физике и других чертовски скучных понятиях.

– Добро пожаловать! – крикнул мужчина, помахав им из-за пешеходного моста. – Добро пожаловать!

– Ах... здравствуйте! – Хана поклонилась. – Я и не представляла, что здесь еще кто-то живет.

– Я Учида Томо. Ищете место для проживания? Моя семья владеет здесь рёканом^[62].

– О... э-э-э... Спасибо, Учида-сан, но мы направляемся на Ночной Рынок, – сказала Хана.

– Рынок не откроется до полуночи, а вы оба выглядите так, будто мало спали. Почему бы вам не остановиться в рёкане на время ожидания? Моя жена может приготовить вам горячую еду.

– Нам не помешало бы немного поспать, – прошептал Кейшин Хане, – и перекусить.

Хана вытащила из сумки очки своей матери и взглянула на Томо. Бровь ее удивленно взлетела и так же быстро опустилась. Она кивнула Томо и улыбнулась.

– Где же ваш рёкан, Учида-сан?

Простой ухоженный рёкан пристроился к подножию горы. По сравнению с его обветшалыми соседями в деревушке, он выглядел как дворец.

– В последнее время в нашу деревню мало кто приезжает, – сказал Томо, проводя их по маленькому палисаднику, – моя жена будет рада принять гостей.

– Я несколько раз проходила мимо вашей деревни по пути на Ночной Рынок. Не знала, что здесь еще кто-то живет. Думала, что ее все покинули.

– Остались только мы с женой, – признался Томо. – Когда река пересохла, все жители ушли. Но это наш дом, и нам не хочется жить в другом месте.

– Добро пожаловать, – у двери их приветствовала стройная женщина с добрым лицом.

– Познакомьтесь с Юи, моей женой, – сказал Томо, представляя Хану и Кейшина.

– Пожалуйста, заходите, – улыбнулась Юи. – Я покажу вам вашу комнату.

На низком столике посреди комнаты рядом с котелком заваренного зеленого чая расположились сладкие закуски: тарелочка дайфуку – шариков моти с начинкой из пасты адзуки^[63] с медом – и плошка с каринто – сладкими палочками из теста, обжаренными во фритюре и посыпанными коричневым сахаром.

Обнаружив, что их уже ждут напитки и закуски, Кейшин удивленно глянул на Хану.

– За этими дверями наш онсэн^[64]. – Юи подошла к раздвижным дверям и открыла их. За декоративным садом виднелась горячая купальня, питаемая минеральным источником и обрамленная гладкими камнями. – У нас нет других гостей, так что онсэн в вашем полном распоряжении.

– Спасибо, – улыбнулась Хана. – Купальня выглядит прекрасно.

– После того, как вы искупаетесь, в столовой будет сервирован ужин. Пока я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть, но, пожалуйста, не стесняйтесь и сообщите мне, если вам что-то еще понадобится, – Юи с улыбкой поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь.

– Для рёкана в покинутой деревеньке они, кажется, вполне подготовились к приему гостей. Как будто знали, что мы приближаемся, – понизив голос, заметил Кейшин. – Как ты думаешь, может, это ловушка Шиикуин?

– Нет, не ловушка.

– Но не думаешь ли ты, что это странно...

– Они призраки.

– Кто?

– Томо и его жена – призраки, – пояснила Хана, снимая очки своей матери. – Я увидела, кто они на самом деле, благодаря этим очкам. Они давно мертвы.

– Тогда почему мы все еще здесь? – сверкнув глазами, спросил Кейшин.

– Ты же сам говорил. Нам нужно отдохнуть и перекусить.

– Но...

– Они не опасны.

Кейшин окинул взглядом комнату.

– А хоть что-то из этого реально?

– Все реально благодаря вере Томо и Юи.

– Так они не знают, что мертвы?

Хана покачала головой.

– И нам не следует говорить им об этом.

– Я никогда не верил в призраков, – почесав затылок, признался Кейшин.

– Неужели? Но разве не ради них ты перебрался в Японию? Не ради их поисков?

– Нейтрино – не призраки.

– Ты ведь говорил мне, что они являются остатками прошлого. Ничтожными призрачными фрагментами, и вы не способны ни увидеть, ни потрогать их. Они ведь подобны отзвукам, доносящим истории мертвых звезд. Почему же их нельзя назвать призраками?

– Я... я не знаю, – признался Кейшин. – По-моему, я больше вообще ничего не знаю.

– Нет ничего плохого в незнании.

– Есть, если твое единственное занятие – поиск ответов.

– Сделал ли тебя счастливым хотя бы один из найденных ответов?

– Наука – не поиск счастья.

– Я думала, это самое главное в вашем мире – найти счастье. Вот почему нам так легко удавалось убедить наших клиентов отказаться от неудачного выбора. Все, чего они хотели, – улыбаться. Если бы в нашем мире можно было обрести счастье так просто, я тоже отдала бы за него часть своей души.

– Хана, что ты хочешь от меня услышать? Что никакие мои действия в моем мире не сделали меня истинно счастливым? Что всю жизнь я пытался заполнить пустоту, оставшуюся после ухода моей матери? Что, когда я пришел сюда, притворяясь благородным и говоря, что хочу помочь тебе, я думал только о том, что наконец-то найду здесь то, что поможет мне стать достойным любви? Ты не единственная, кто скрывал правду.

– Полагаю, мы похожи больше, чем я думала.

– Полагаю, так и есть.

Хана и Кейшин устроились в противоположных концах купальни и, подперев подбородки ладонями, оглядывали окрестности. Только что взошедшая луна залила сад таинственным сиянием, раскрыв его истинную природу. Перед ними предстал не просто живописный пейзаж – это был уникальный взгляд его создателей на этот мир и их место в нем. Сад представлял собой природу в миниатюре, идеализированную ее версию, где камни служили горами, а пруды с карпами – морями. Это было не то удовольствие, которое можно было постигнуть сразу – его следовало вкушать постепенно, наслаждаясь маленькими открытиями, таящимися за холмиками и деревьями. Неровные каменные ступени вынуждали смотреть под ноги, позволяя оставаться в настоящем и полностью осознавать предстоящий путь.

– Это рай Томо и Юи? – задумчиво произнес Кейшин.

– Мне хочется верить, что это так.

– Интересно, каждый ли волен создать собственное посмертие...

– А какой рай ты создал бы для себя? – спросила Хана.

Кейшин повернулся, чтобы взглянуть на нее, отбросив с глаз влажную серебристо-белую прядь. Хана никогда не встречала человека, менее осознающего, как он заполняет пространство вокруг себя, заряжая сам воздух. Подобная молнии прядь в его волосах заставляла ее верить, что, если бы луна исчезла и их поглотила тьма, он остался бы единственным источником света. Лунный свет поблескивал на его влажных плечах, когда он шагнул к ней.

– Он выглядел бы так же, как это место, со всем тем, что здесь есть. Я не стал бы ничего менять, – сказал он, пристально глядя Хане в глаза. – Что насчет тебя?

Горячая вода колыхалась между ними, лаская грудь Ханы.

– Я не уверена...

– Попробуй. Закрой глаза и попробуй представить, что может сделать тебя счастливой на веки вечные.

– Не думаю, что могу осознать понятие вечности. Она слишком велика.

– Тогда представь что-нибудь меньшее. Представь сейчас что-нибудь, что ты можешь удержать в руках.

Хана закрыла глаза, и исходящее от тела Кейшина тепло помимо ее воли притянуло ее пальцы к его лицу. Она позволила им пройтись по его скулам и погладить изгиб губ.

– Вот так?

– Хана... – Он со стоном произнес ее имя, обнимая ее за талию и прижимая к груди.

Жар лизнул грудь Ханы и забился пламенем между ее ног.

– Я должна оттолкнуть тебя.

– Должна. – Кейшин проложил дорожку из поцелуев от ее уха к плечу.

Хана застонала. Кейшин поднял ее из воды и припал губами к груди. Запустив пальцы в его волосы, Хана прижала его к себе. Его язык стер практически все доводы, способные заставить ее убежать от него, маленькими кружочками вокруг ее соска начертив список причин остаться.

– Кей... – с трудом вымолвила она, собирая остатки своего разума, чтобы облечь в слова отрезвляющую мысль. – У нас нет будущего.

– Ты права, – тяжело дыша, Кейшин оторвался от нее.

Горло Ханы сжалось. Отчасти она надеялась, что он будет спорить с ней, насмехаться и настаивать на том, что какой-то научный закон в его мире делает сказанное ею совершенно ошибочным.

– Завтра не обещано никому, – произнес Кейшин вместо этого. – Никакая сделка, клятва или даже магическая татуировка не может гарантировать вечность с кем-либо независимо от того, живут ли они в одном мире. Зато у нас есть то, что мы с тобой упорно стремились отрицать почти с момента нашей встречи. Между нами, Хана, есть связь, некие неизмеримые и весомые узы, и как мы ни пытаемся разорвать их, они становятся лишь еще более прочными.

– Тогда эта связь – ловушка. Красивая, как водяная клетка для твоих звездных призраков.

Над рёканом раздался раскат грома.

– Скоро пойдет дождь, – сказала Хана, удивляясь тому, что дожди так долго не могли ее найти. Казалось, они оставались единственным постоянным спутником в ее жизни, всегда готовые напомнить ей о долге. – Нам лучше вернуться под крышу.

– Или что? – сказал Кейшин. – Промокнем?

Волна смеха поднялась из глубин существа Ханы и выплеснулась из нее вместе с проглоченной ею болью. Кейшин смеялся с ней, их слезы падали в онсэн, очищая их души и превращаясь в облачка пара. Дождевые струи скользили по их щекам и стекали на плечи. Кожа Ханы осветилась синими чернилами Хориси. Она подняла руку, стараясь прикрыть себя.

Кейшин обхватил ее запястье, мягко остановив.

– Я уже говорил тебе, Хана. Я вижу тебя. Только тебя. – Капли дождя коснулись запястья Кейшина. На его коже синими чернилами засияло имя.

«Хана».

– Что это... – ахнула Хана. – Как...

Кейшин отпустил ее руку и провел пальцами по сияющим иероглифам ее имени.

– Хориси сказала мне, что ей еще не приходилось делать татуировку судьбы взрослого человека. Я уже прожил такую большую часть своей жизни, и она решила, что лучше всего будет начать мою историю с конца. С твоего имени. Это все, что она успела написать, когда ты явилась и велела ей остановиться.

– Почему... почему ты не сказал мне?

– Потому что твое знание ничего не могло изменить. Все уже решено, Хана. Моя судьба, как и твоя, написана.

– Но что это означает?

– Я думаю, ты понимаешь, что это означает, так же хорошо, как и я. На этом путешествии с тобой заканчивается моя история.

– Нет. Не говори так. Ты вернешься в свой мир. И найдешь путь к своему дому.

– Все в порядке, Хана. Я сам сделал выбор. И уже сказал тебе, что завтра никому не обещано. Я благодарен тому, что у меня есть сегодня. Созерцание призраков. Мелодии ветряных колокольчиков. Общение с тобой, пусть даже оно будет недолгим. Впервые в жизни моя голова заполнена чем-то важным, кроме вопросов. Ответ уже есть. Он написан на моей коже.

Хана припала к губам Кейшина в страстном поцелуе. Могли пронестись часы, недели или годы, но Хана не заметила бы их. Близость их тел не оставляла места для времени. Все доступное пространство заполняло осознание сиюминутности. Все, что было за пределами рта Кейшина, исчезло, оставив только трепетную дрожь, что передалась от его губ – ее губам. Она вкусила его страстное желание и, судя по тому, как Кейшин поглощал ее, она могла сказать, что он тоже вкусил ее. Но было что-то еще, что связывало их языки, невысказанный страх, который придавал их поцелую горьковато-сладкий привкус. Последние разы почти всегда маскировались, никогда не раскрывая себя, пока не заканчивались, оставляя после себя лишь сожаление о минувшем.

Но Хана понимала, что день встречи с Кейшином стал началом долгого прощания. Во время их первой и, возможно, последней ночи вместе, Хана постаралась запомнить все детали. Друг для друга они уже были призраками.

Глава Сорок один. Концовки

Кейшин не мог вспомнить, как они вышли из купальни и оказались на полу своей комнаты в рёкане. Он прожил целую жизнь внутри Ханы, и, когда усталость взяла верх над желанием, счастливо растворился в ее объятиях. Закрыв глаза, он наслаждался тяжестью головы Ханы на своей груди.

– Ты когда-нибудь расскажешь мне концовку истории Таро? – спросил Кейшин, поглаживая ее руку.

– Почему ты хочешь ее узнать? – полусонным голосом спросила Хана.

– Для этого нужна причина?

– Да. Причем правильная, – Хана села на лежанке, запахнув халат, – потому что если ты хочешь узнать конец, думая, что ты здесь умрешь, то...

– Я хочу знать конец, потому что с этого момента не хочу оставлять ничего недосказанного между нами. Больше никаких секретов.

– Хорошо, – согласилась Хана, пристально посмотрев ему в глаза и вновь опустив голову на его грудь. Она взяла его руку и поцеловала то место, где Хориси написала ее имя. – Старость.

– Старость?

– Она скрывалась в сундучке Таро. Время в его мире шло не так, как в океане. Когда он вернулся в свою деревню и открыл сундучок, подаренный принцессой, все годы его жизни догнали его, и он постарел.

– Наверное, это случится и со мной тоже, если я вернусь, – задумчиво произнес Кейшин, глядя в потолок. – Я стану стариком. То, что я испытал здесь, кажется, могло бы занять не одну жизнь. Каждое мгновение то растягивалось во мне, то заставляло бороться в стремлении уместить все в крошечной комнате, раньше служившей мне целым миром. Бывают моменты, когда я чувствую, что, если буду слишком глубоко дышать, говорить слишком громко или слишком быстро двигаться, я расколюсь, как орех.

– Даже сейчас? – прошептала Хана.

– Нет, сейчас нет. – Кейшин поцеловал ее в макушку. – Впервые с тех пор, как я здесь оказался, вокруг меня нет стен, которые нужно разрушить.

Томо и Юи поклонились и помахали на прощание уходившим из рёкана Кейшину и Хане. В лунном свете Кейшин почти что мог видеть сквозь них. Он махнул им рукой и улыбнулся, чувствуя, как его ноги с каждым шагом наливаются тяжестью. В заброшенном городке, в рёкане с призраками он нашел маленький кусочек рая. А теперь оставлял его позади.

– Ночной Рынок не так уж далеко отсюда, – сказала Хана.

– Насколько неправильно будет, если я скажу, что хотел бы, чтобы это было иначе?

– Я тоже хотела бы, чтобы нам не пришлось покидать рёкан. – Хана взглянула на него с грустной улыбкой.

Кейшин взял ее за руку, их пальцы сплелись. Ее ладонь оказалась теплой и мягкой, как желанное укрытие от холода. Кейшин вдруг осознал, что лучше будет замедлить шаг.

– Можно я задам тебе вопрос?

– Конечно.

– Но тебе необязательно отвечать на него. Просто кое-что никак не выходит у меня из головы. Я знаю, что моя история заканчивается тобой, но я не знаю, как...

– Закончится моя история?

– К сожалению, этот вопрос слишком долго крутился у меня в голове, но мне стало еще хуже, когда я произнес его вслух. Я чувствую себя ужасно, задав его. Прости.

– Не за что. Мое имя на твоем запястье означает, что твоя жизнь связана с моей, – сказала Хана. – Но, боюсь, я не смогу дать тебе ответ.

– Ох. То есть... гм... ладно. Я понимаю.

– Я сама не знаю теперь, как заканчивается моя история.

– Но я думал, что вся твоя жизнь уже определена?

– Так и было, но я настолько далеко отклонилась от своего пути, что больше ничего не могу найти на карте. На ней вроде бы ничего не изменилось, но она стала похожа на чью-то чужую историю, историю незнакомца, чей путь заканчивается... – Хана прикоснулась к невидимому знаку на запястье, – луной на воде.

– Что это значит?

– Не знаю. Раньше меня беспокоило, что я не понимаю значения этого изображения, ведь пути других людей казались такими ясными. А теперь это неважно.

Голос Ханы заглушал гул голосов торговцев, открывавших свои лавки.

– Рынок оказался ближе, чем я думал, – вздохнул Кейшин, – но, полагаю, чем раньше мы доберемся до него, тем скорее получим ответы.

– Нам еще понадобится время, чтобы найти людей, способных помочь нам. Ночной Рынок довольно большой.

– Вот и славно, что большой. Если Шиикуин отследят нас до рынка, то мы успеем где-нибудь спрятаться.

– На Ночном Рынке может быть не так-то просто убежать от Шиикуин.

– Почему?

– Мы можем провалиться сквозь облака.

Глава Сорок два. Ночной Рынок

Четыре якоря величиной с дом цеплялись за землю в каждом углу травянистого поля. Привязанные к ним веревки исчезали в ночном небе. Ночной Рынок оживал, и вместе с ним, просачиваясь с беззвездного неба, оживали приглушенные голоса, звон и лязг. Кейшин, задрав голову, силился разглядеть хоть что-то в густом тумане облаков.

– Как мы туда попадем? Заметь, я не задаюсь вопросом о том, как можно было устроить рынок в небесах. Полагаю, в любом случае я не понял бы данных тобой объяснений.

– Мы поднимемся по лестницам. И ответ на незаданный, но глубоко интересующий тебя вопрос: «вороны».

– Вороны, – хмыкнул Кейшин, – разумеется.

В разных точках поля с небес до земли развернулись разноцветные лестницы, позвякивая колокольчиками, возвещая собравшейся внизу толпе о том, что Ночной Рынок открыт. Кейшин и Хана направились к ближайшей лестнице и присоединились к очереди.

Оценив взглядом высоту покачивающейся лестницы, Кейшин почувствовал, как на его ладонях выступил холодный пот. Он вытер руки о куртку.

– Не думаю, что когда-либо упоминал о том, что боюсь высоты.

– Я тоже ненавижу высоту, – призналась Хана. – Отец обычно советовал мне смотреть только на ступеньки и ни за что не опускать взгляд.

– Помогло?

– Ничуть.

– Замечательно. Спасибо за совет.

Подошла очередь Кейшина. Глубоко вздохнув, он схватился за боковые веревки и полез по ступеням. Его ободранные веслами ладони сразу вспыхнули болью. Чем выше он поднимался, тем сильнее крепчавший ветер раскачивал лестницу. Кейшин перестал карабкаться и глянул вниз, желая проверить, где Хана.

– Не останавливайся, продолжай подниматься, – крикнула она ему.

Кейшин кивнул ей в ответ, чувствуя, как задрожали повлажневшие руки. Облегчение от вида Ханы на лестнице быстро сменилось ужасом оттого, что он увидел землю. Кейшин поднял ногу, чтобы шагнуть на следующую ступеньку, но нога соскользнула, и Кейшин повис на перилах, закачавшись воздухе.

– Кей! – завопила снизу Хана.

Закинув ногу на ступеньку, Кейшин подтянулся.

– Все... в порядке, – бросил он в ответ и, собрав остатки смелости, полез наверх вдвое быстрее.

Когда он достиг верха, чья-то грубая рука ухватила его за пальцы. Мужчина с обветренным лицом поднял его с лестницы и переставил на каменную подставку, плывущую над облаками.

– Добро пожаловать на рынок, – сказал он, и все его лицо сморщилось в широкой улыбке.

Камень заколебался под ногами Кейшина.

– Гм... спасибо, – слабо просипел он, с трудом обретая дар речи.

Хана поднялась вслед за ним.

– Надо же, это место, видимо, стало еще больше с тех пор, как я была здесь последний раз.

Кейшин огляделся. Над облаками тянулись ряды ярко освещенных лавок, где продавали самые странные вещи. Между ними сновали узкие лодки, перевозя клиентов рынка. Облака клубились в кильватерах лодок, иногда расходясь и давая взглянуть на землю.

– Нам сюда, – Хана прыгнула на очередную каменную подставку, – нужно нанять лодку для перемещения по рынку.

На корме лодки стояла, сжимая длинное весло, высокая женщина. Оттолкнувшись веслом от причала, она направила лодку по облачной реке. Она так грациозно и легко проводила лодку между торговыми рядами, словно двигалась под музыку, и сами ее движения напоминали танец.

Отвернувшись от их лодочницы, Кейшин позволил своему взгляду пройтись по рыночным лавкам. На одном из прилавков высились, подобно плодам, горки светящихся шаров. С соседнего торговали бутылками, наполненными звездами. В последней лавке, которую они миновали, казалось, абсолютно ничего не продавалось, однако толпившиеся там клиенты в лодках явно жаждали что-то купить.

– Я даже не понимаю, что вижу, – прошептал он Хане. – Что вообще продается на этом рынке?

– Потерянные вещи. Найденные вещи. Вещи, сделанные сердцами или руками. – Хана показала на прилавок слева от них. Там на полках высоких стеллажей ровными рядами были разложены раковины разных форм и размеров. – В детстве я больше всего любила заглядывать сюда.

– Дай угадаю, – сказал Кейшин, – тебе нравилось слушать шум океана.

– Океана? – Хана недоуменно склонила голову набок.

– Шум волн в раковинах.

– О. Так звучат раковины в твоем мире?

– Но не в твоем?

– Наши рассказывают анекдоты, – она показала на верхнюю полку стеллажа, – там, наверху, самые смешные. Однажды я так сильно смеялась, что чуть не упала с облака.

– Я бы все отдал, чтобы увидеть это, – усмехнулся Кейшин.

– Хочешь увидеть, как я упаду? – Хана ухмыльнулась и свела брови.

– Я хочу видеть, как ты счастливо смеешься от души.

– А я... я желаю того же тебе.

– Тогда твое желание уже исполнилось. – Он погладил ее по щеке.

– Добрый вечер, – приветствовал их мужчина в серебристо-сером кимоно из соседней лавки, – у нас сегодня прекрасная коллекция. Хотите взглянуть? – Он показал на изысканную витрину с ожерельями и браслетами из нанизанных на нити сияющих голубых жемчужин.

– Что это? – шепотом спросил Кейшин у Ханы.

– Эта лавка продает воспоминания. Из жемчуга киоку.

Кейшин перегнулся через борт лодки, чтобы посмотреть поближе. Жемчужинки оказались маленькими прозрачными шариками, наполненными миниатюрными видами океанов с горизонтами, полными восходов, закатов и облаков. Торговец поднес одно из ожерелий к уху Кейшина. Волны ударили по поверхности шарика, звуча так же громко, как если бы Кейшин шел вдоль берега.

– Спасибо. – Хана поклонилась торговцу, когда их лодка прошла мимо его прилавка. Она повернулась к Кейшину. – Люди хранят воспоминания внутри себя, чтобы передать их своим детям в наследство. Но некоторые люди продают свои воспоминания. Этот торговец превращает их в украшения.

– Зачем?

– В мире, где твой путь заранее определен, воспоминания других людей иногда являются единственным способом увидеть истории недоступных тебе жизней. – Хана указала на прилавок, где не задерживалась ни одна лодка. – В той лавке продаются целебные бальзамы и зелья.

– Как в аптеке? – уточнил Кейшин.

– Что-то вроде того.

– Непохоже, что они пользуются особой популярностью.

– Большинство людей не могут позволить себе здешние товары.

– Как же ей удается оставаться открытой?

– Все, что ему нужно, – это один человек, отчаявшийся до такой степени, чтобы заплатить его цену. Если он продает что-то одному клиенту за год, этого достаточно.

– Вы хотите посетить какую-то определенную лавку? – спросила их лодочница.

– Нам нужно повидать носильщиков, – сказала Хана.

– Носильщиков? – лодочница наклонила голову.

– Ходит тут один слух, и нам хотелось бы уточнить его. Нам сказали, что он пошел отсюда, с рынка.

– Да, все слухи начинаются здесь, – согласилась лодочница. – И вы будете правы, найдя носильщиков. Они знают все, о чем тут шепчутся.

– Хорошо, – сказала Хана.

– Но я должна предупредить вас насчет носильщиков, – доверительно произнесла лодочница. – Алчностью они превосходят любого из здешних торговцев, да к тому же любят приврать.

Носильщики складывали в корзины вещи своих клиентов и привязывали их к спинам. Они проверяли друг у друга груз, убеждаясь в том, что он закреплен надежно. Закончив подготовку, они выстраивались у колодца, по очереди залезали в большую клеть и спускались вниз через дыру в облаках.

– Их нанимают для доставки товаров непосредственно в дома клиентов, так что клиентам не приходится беспокоиться о том, как спускать свои покупки по лестнице, – пояснила Хана.

– Я могу понять, насколько дороги их услуги. Взбираться по лестнице достаточно тяжело даже без груза, – отозвался Кейшин.

Хана подошла к компании носильщиков, играющих в кости на плавучем деревянном причале.

– Добрый вечер, – поклонившись, сказала она.

Оторвавшись от игры, они встали и тоже поклонились.

– Добрый вечер, – сказала ближайшая к Хане носильщица. На ее шее висели две нити голубых жемчужин с сотней океанов, мерцавших в лунном свете, – вам нужна помощь с доставкой покупок? Я, Накадзима Нацуки, возглавляю бригаду здешних носильщиков.

– Мы надеялись, Накадзима-сан, что вы сможете помочь нам в другом деле, – сказала Хана.

– Правда? – Нацуки склонила голову набок. – Что за дело?

– Мы слышали слух о том...

– Ах. Слух, – Нацуки ухмыльнулась, – да, это другая наша услуга.

Бригада засмеялась.

– Так какой слух вы слышали? – Нацуки уперла руки в бока. – Их тут много ходит.

– Про детей, которые не дети, – вставил Кейшин. – Вы слышали о них?

– Разумеется, – обиженно глянув на него, ответила Нацуки, – мы все слышим.

– А что вы можете сказать нам о них? – спросила Хана.

– Мы можем рассказать вам многое, – уклончиво ответила Нацуки, – о разном.

– Но вам нужно вознаграждение, – предположила Хана.

Нацуки покачала головой.

– Не совсем так. Всю информацию мы предоставляем бесплатно. Мы только просим, чтобы сначала вы сыграли с нами.

– Игра со ставками, полагаю, – предположил Кейшин.

Компания взволнованно загудевших носильщиков вокруг Кейшина и Ханы заметно увеличилась.

– Стоит ли играть, если на кону ничего не стоит, – улыбнулась Нацуки.

– В какую же игру нам нужно сыграть и какую ставку сделать? – спросил Кейшин.

– Игра проста: кости. А интересной ее сделает именно то, что мы поставим на кон. Здесь мы играем на воспоминания.

– Какие воспоминания? – удивился Кейшин.

– Не беспокойтесь. У нас нет ни малейшего интереса к воспоминаниям о чьем-то болезненном прошлом. Этого добра у нас самих хватает. Мы просим лишь о возможности разделить ваши радости. Мы родились на этом рынке и здесь же помрем. Мы не знаем никакой другой жизни. Ловим под облаками лишь отблески радостей этого мира, доставляя покупки наших клиентов, но из-за этого нам только труднее возвращаться на рынок. Естественно, вы сохраните исходное воспоминание, но его копия будет у нас, и мы сможем пользоваться ею по своему усмотрению.

– То есть вам нужно счастливое воспоминание, – уточнила Хана.

– Последний раз сияющей радости и души, и тела. Как вы понимаете, извлечение жемчужины киоку может быть... малоприятным процессом. Нам не нужно, чтобы вы углублялись излишне далеко. Исцеление дороговато, и, в конце концов, это просто развлечение для моих людей. – Нацуки покручивала свое ожерелье на пальце. – Так мы будем играть?

«Развлечение». Это слово начало терзать Кейшина. Его последнее счастливое воспоминание было об объятьях Ханы, и он подозревал, что последнее воспоминание Ханы тоже было интимным. Не имело значения, кто из них будет играть против носильщиков. При мысли о том, что Хана станет чьим-то развлечением, станет зрелищем на потеху толпе, он почувствовал, как к горлу подступает тошнотворная ярость. Опустив руки, он сжал кулаки.

– Нет.

– Как пожелаете. – Нацуки вернулась к игре в кости.

– Кей! – Хана схватила его за руку. – У нас нет выбора. Мы должны играть.

– А если мы проиграем...

– Мы согласны, – Хана подошла к Нацуки, – мы сыграем.

Нацуки улыбнулась и помахала коренастому носильщику, сидевшему около множества пустых корзин.

– Даичи! Принеси коробку.

Носильщик кивнул и нырнул за корзины. Достав небольшую деревянную коробку, он сунул ее под мышку и поспешил к Нацуки.

– Спасибо. – Нацуки забрала у него коробку и, повернувшись к Хане и Кейшину, открыла ее. Под крышкой оказались крапчатый глиняный кувшин вина и нож деба^[65] с черной ручкой, которым обычно разделывают рыбу. Рядом с ножом лежали рыболовный крючок и моток рыболовной бечевки. – Вы решили, кто из вас будет играть, а кто – вырезать камешек игрока? Ставки нужно сделать заранее.

– Что вырезать? – Кейшин глянул на Хану.

– Вино сформирует жемчужину внутри того, кто его выпьет, – понизив голос, пояснила Хана, отведя Кейшина в сторону от собравшихся носильщиков. – Жемчужина может формироваться в различных частях тела, в зависимости от того, где хранится воспоминание. Некоторые воспоминания живут в желудке, некоторые прямо под кожей. Некоторые воспоминания укореняются глубоко. Я слышала о жемчуге, растущем в костях. Но не беспокойся об этом. Я буду играть против носильщиков.

– Нет, – возразил Кейшин. – Сыграю я.

– Кей...

– Хана, это не повод для спора. Если кого-то придется резать или вытаскивать кости, это должен быть я.

– Почему?

– Потому что в нашем сценарии нет истории, где я могу позволить подвергнуть тебя большей боли, чем ты уже пережила. Я не могу. И не хочу. А теперь, пожалуйста, передай мне вино, чтобы мы покончили с этим вопросом.

Вино согрело горло и живот Кейшина. Нацуки сказала, что ему нужно сделать только один глоток, но Кейшин глотнул дважды. Первый глоток был нужен, чтобы создать камень памяти. А второй он сделал для того, чтобы заглушить боль от разреза ножом для рыбы. Доверяя Хане, он не доверял себе в том, сможет ли он вытерпеть боль без крика.

Кейшин отставил в сторону кувшин с вином и улегся на плетеный коврик, расстеленный носильщиком прямо на облаке. Другой носильщик притащил два фонаря, чтобы стало светлее. Кейшин смотрел на пламя одного из фонарей, размышляя о том, почувствует ли он, как внутри его формируется жемчужина. Тепло разлилось по его запястью над веной, ведущей к сердцу, точно в том месте, где Хориси вытатуировал имя Ханы. Кейшин потер это место и глянул на Хану.

– Она здесь. Я чувствую это.

Хана омыла вином лезвие дебы.

– Не волнуйся. Я быстро справлюсь.

Кейшин закусил сломанную ручку корзины и закрыл глаза.

Хана придвинула фонарь ближе к руке Кейшина. Глубоко вдохнув, она провела лезвием по коже Кейшина, и он вздрогнул.

– Я вижу жемчужину, – шепнула Хана, – но мне придется немного углубить разрез, чтобы извлечь ее.

Кейшин покрепче сжал зубами ручку корзины, не желая устраивать для носильщиков дополнительное развлечение. Пот капал с его лба.

– Достала, – сообщила Хана, извлекая жемчужину.

Кейшин выплюнул ручку и выдохнул.

– Кей?

– Да?

Хана накинула бечевку на крючок.

– По-моему, тебе стоит еще немного подержать в зубах эту ручку.

Кейшин опять сжал ручку зубами и зажмурился, отступая в теплые тени своего любимого индонезийского ресторана, где за привычным столиком его ждала знакомая «почти улыбка».

– Чем я могу помочь тебе на сей раз? – спросил Рамеш, потягивая «Бинтанг»^[66]. – Ты все еще притворяешься, что тебя совершенно не волнует встреченная в ломбарде женщина?

– Я проиграл эту битву, – выдвинув стул, Кейшин опустился на него.

– А ты не слишком расстроен. – Рамеш поставил пиво на стол.

– Да, не слишком. – Кейшин улыбнулся и откусил кусок от своего сатая.

– Тогда зачем я здесь? Похоже, у тебя все под контролем.

– Контроль? Он-то мне и нужен. Меня сейчас зашивают рыболовным крючком.

– Ах, понимаю. Мне заказать нам еще пива? – спросил Рамеш. – Или, может, нам стоит взять что-то покрепче?

– Мне просто нужно отвлечься, – покачав головой, ответил Кейшин.

– От твоей операции «Франкенштейн»?

– От игры в кости, которую я вот-вот проиграю, – вздохнул Кейшин. – Мне же всегда везет как утопленнику. Никогда не выигрываю в азартных играх. Есть полезные советы?

– Ты собираешься блефовать?

– Нет.

– Тогда у меня нет для тебя советов. – Рамеш пожал плечами.

– Ах, Рамеш. Что бы я без тебя делал?

– Прямо сейчас? Наверное, кричал бы от боли. – Рамеш зачерпнул ложку наси-горенг.

– Мне хотелось бы, чтобы ты смог увидеть мир Ханы. У меня даже в голове не укладывается, что это за мир. Он красив и... – Кейшин провел пальцем по выступившим на бутылке пива каплям воды.

– И что?

– И в то же время пугающ.

– Как любые лучшие тайны, – заметил Рамеш, – а как же Хана? Она тебя тоже пугает?

– Больше всего.

– Надо же, честный ответ. – Рамеш вскинул бровь. – Не ожидал этого от тебя.

– С кем бы еще я мог быть честным, как не со своим старейшим и самым дорогим воображаемым другом?

– Тогда у меня для тебя хорошие новости.

– О?

– Ты выиграешь эту игру в кости.

– Я же только что сказал тебе, что никогда не выигрывал в этих играх.

– Что ты за физик?! – Рамеш закатил глаза. – Разве ты не слышал о Втором Законе Вселенной и Игры в Кости Рамеша Кашьяпа?

– Должно быть, в тот день я пропустил лекции.

– Он гласит, что вероятность выигрыша в игре в кости прямо пропорциональна ставке игрока. – Рамеш поднял бутылку пива, чтобы произнести тост. – И впервые в твоей жизни, Кей, у тебя появилось нечто такое, что ты всем своим существом до смерти боишься потерять.

Кейшин держал в пальцах голубую жемчужину, глядя на закатное солнце над маленьким океаном. Было трудно представить, как часы, проведенные им и Ханой в познании тел друг друга, уместились в столь крошечной вещице.

– Я сохраню жемчужину до конца игры, – сказала Нацуки, протянув руку.

Кейшин неохотно передал ей драгоценный шарик.

Нацуки восхищенно разглядывала жемчужину под светом фонаря. С понимающей улыбкой она перевела взгляд с Кейшина на Хану.

– Приз определенно достоин выигрыша.

– И что теперь? – спросил Кейшин.

Нацуки положила жемчужину в висевшую на груди сумочку.

– Теперь мы сыграем. Правила нашей маленькой игры просты. Вы ставите на то, будет ли сумма брошенных костей четной или нечетной. Выиграете два из трех – получите нужную вам информацию. Проиграете – уйдете отсюда без ответов и без жемчуга. Ведущим и счетоводом будет наш Даичи.

Небольшая толпа носильщиков, окружившая Кейшина и Хану, разразилась радостными восклицаниями. Из толпы появился Даичи. Сняв пиджак и майку, он вышел в середину круга, поднял руки и медленно повернулся, демонстрируя обнаженную мускулистую грудь.

– Вы убедились, что наш счетовод ничего не скрывает? – спросила Нацуки.

– Да, – ответила Хана.

Нацуки предложила Кейшину и Хане для осмотра две шестигранные кости и бамбуковую чашку.

– Мы хотим, чтобы вы убедились, что здесь не будет никакого обмана.

Кейшин кивнул и передал чашку и кубики обратно Нацуки.

– Тогда давайте начнем. – Нацуки отдала кубики и чашку Даичи.

Даичи положил кубики в чашку и потряс ее. Затем перевернул чашку на низкий столик и взглянул на Кейшина.

– Четная, – сказал Кейшин, не сводя с чашки глаз.

Даичи поднял чашку, показывая кости. Пять и четыре.

Толпа радостно загомонила. Даичи собрал кости и вернул их в чашку.

Кейшин выругался.

– У нас еще есть две попытки, – сказала Хана.

Кости заколотились в чашке. Даичи опять перевернул чашку.

Кейшин вдохнул и расправил плечи.

– Четная.

Шесть и два.

Хана сжала руку Кейшина.

Даичи снова потряс чашку.

Вероятности, комбинации и перестановки метались в голове Кейшина, грохоча громче кубиков в чашке.

Даичи опять перевернул чашку и положил ладонь на ее дно, ожидая выбора Кейшина.

– Четная, – опять произнес Кейшин, всего лишь потому что ему нравилось, как звучит это слово. В мире Ханы его инстинкты вырвались на свободу, отказываясь подчиняться расчетам или логике. Здесь океаны могли заливаться в шарики, а вероятность имела столько же веса, сколько плавающий на облаках рынок. Второй Закон Вселенной и Игры в Кости Рамеша Кашьяпа был на его стороне. Так и должно быть. Кейшин задержал дыхание.

Даичи поднял чашку со стола.

Три.

Глаза Кейшина метнулись ко второй кости.

Один.

– Да! – Кейшин ликующе подхватил Хану за талию и поцеловал ее.

Когда толпа разошлась, Хана тоже поцеловала его.

– Молодец, – Нацуки вытащила жемчужину Кейшина из сумочки, – поздравляю.

Кейшин отпустил Хану. Он взял жемчужину у Нацуки и положил ее в карман.

– А теперь, будьте так любезны, мы хотели бы получить обещанные вами ответы.

– И вы получите их, – сказала Нацуки. – Вы хотите узнать больше о детях, которые не дети?

– Да. Что это значит, и где мы можем их найти?

– Здесь об этом говорить нельзя. – Нацуки махнула рукой в сторону маленькой лодки. – Идите за мной.

Нацуки отвела их лодку к краю облака, подальше от рыночной суеты, и села, положив весло на дно лодки.

– Когда этот слух впервые появился на рынке, мое ожерелье было намного короче, – сказала она. – Многие из торговцев, работавших здесь в то время, уже вышли на пенсию. Этот слух распространялся быстрее других не потому, что он был захватывающим, а потому, что людям, услышавшим его, становилось невыносимо тяжело держать такое страдание в себе. Они быстро передавали его, надеясь, что если поделятся им, то на душе у них станет легче. По собственному опыту могу сказать, что это не сработало.

– Что вы услышали? – спросила Хана.

– Наш мир существует благодаря соблюдению порядка вещей. – Нацуки задумчиво смотрела на яркие огни рынка. – Каждый знает свой долг и свое место. Торговцы торгуют своими товарами. Носильщики носят их. Каждый вечер чистильщики тщательно вычищают весь рынок, подготавливая его к ночной работе. Наши дни совершенно неотличимы один от другого, мы просыпаемся и находим способы поразвлечься, заставить время бежать быстрее, спим и бодрствуем, исполняя все те же обязанности, пока наши голоса не станут слишком хриплыми, чтобы зазывать людей взглянуть на наши товары, или наши спины – слишком хрупкими для переноски корзин. Но мы не жалуемся. Почему? Потому что знаем, что есть кое-что похуже тяжелого труда. И даже смерти.

– Какое отношение это имеет к слухам о детях? – спросил Кейшин.

– Как всех нас учат с детства, в иерархии нашего мира есть два типа людей, чьи обязанности имеют наибольшее значение. Владелец ломбарда, чья обязанность собирать души, и Хориси, чья обязанность – вселять их в нас, определяя карты наших жизней. – Нацуки нервно оглянулась через плечо, глянув на облака. Она понизила голос до шепота. – Шиикуин не хотят, чтобы мы знали об этом, но иногда они терпят неудачу.

– Что значит «терпят неудачу»? – напряженно спросила Хана.

– Владельцу ломбарда не всегда удается собрать достаточно душ для всех родившихся в нашем мире детей. Когда таких детей доставляют к Хориси, они не могут получить ни души, ни судьбы. Они остаются лишь оболочками. Бездушными раковинами.

– Бездушными... – Хана прижала руку к задрожавшим губам.

Кейшин обнял Хану за плечи и привлек ее к себе.

– И что же происходит с такими детьми?

– Они не дети, – возразила Нацуки. – Они – чудовища.

– Но почему я не видела таких детей... – Хана запнулась и исправилась: – Таких созданий? Неужели Шиикуин их убивают?

– Милосердная мысль, но Шиикуин не славятся милосердием. По слухам... их хоронят заживо.

– Заживо? – Кейшин вздрогнул, охваченный ледяным ужасом.

– Где они похоронены? – спросила Хана.

– А вот об этом вам нужно будет спросить у источника этого слуха.

– И кто он?

– Владелец рыночной лавки под номером пятьсот десять.

Глава Сорок три. Лавка пятьсот десять

На стеллажах перед пятьсот десятой лавкой громоздились корзины, стеклянные банки и деревянные ящики с разными товарами. Отсортированные по цвету шариковые ручки торчали из банок, словно пластиковые букеты. Синий цвет среди них явно преобладал. Рядом с ручками в банки поменьше были разложены разнообразные мелочи, какие копятся в недрах любой сумки: тюбики помады, чеки, мелкие монетки. Под ними стояли корзины, набитые кучами очков и ключей. Нижнюю, ближайшую к облакам полку занимали ящики, заполненные впечатляющей коллекцией непарных носков.

– Стыдно признаваться, – сказал Кейшин, – но, кроме помады, эта витрина напоминает мне мою старую комнату в общежитии во время выпускных экзаменов. Разница только в том, что мой хлам даже не складывался в корзины. Он валялся по полу, как полоса препятствий.

– Я не удивлена, – откликнулась Хана, – все товары в этой лавке из вашего мира. Дверь между ломбардом и лапшичной – не единственный путь в ваш мир. Иногда появляются трещины. Через них к нам попадают вещи, потерянные или забытые в пыльных уголках вашего мира. – Она взяла золотую кредитку из небольшой стопки. – Раньше я собирала их. В вашем мире есть такие красивые книжные закладки.

– Э-э-э, да. Они весьма симпатичные. – Кейшин подавил смешок. – Забудем о поисках нейтрино. Величайшая тайна жизни наконец-то раскрыта. Я вечно задавался вопросом, куда исчезают носки из моей стиральной машины. – Кейшин вытащил монетку из банки и покатал ее на костяшках пальцев.

Из-за стеллажа появился мужчина в разноцветной лоскутной куртке. Кейшин заметил нижнюю половину серо-красного полосатого галстука, пришитого к рукаву сувенирной футболки тематического парка около пояса куртки. Торговец приветствовал их глубоким поклоном и улыбкой такой же яркой, как его куртка. Он глянул на монету в руке Кейшина.

– Вас заинтересовал этот товар? Он называется монета. Люди в другом мире используют ее для оплаты покупок. А монетки с дырочками, типа той, что у вас в руках, должны приносить удачу.

– Как... гм... интересно. – Кейшин вернул монету в банку.

– Я только что получил новую поставку кошельков, – продолжил торговец, – не успел пока выставить их на витрину, но могу достать их для вас, если захотите взглянуть.

– Спасибо, но мы прибыли к вам не ради покупок. Накадзима-сан сказала нам, что вы сможете дать ответы на некоторые наши вопросы, – сказал Кейшин.

– Накадзима Нацуки? Из носильщиков?

– Да, – подтвердил Кейшин.

– Раз уж Нацуки отправила вас ко мне, то, полагаю, ваши вопросы не из тех, что было бы мудро задавать во всеуслышание. – Торговец достал блокнот с задней стороны полки и вытащил из банки синюю ручку. – Держите, – сказал он, вручая их Кейшину, – напишите свой вопрос, и я посмотрю, что можно сделать.

Кейшин зажал ручку в пальцах, поразившись тому, каким знакомым и одновременно странным показалось ощущение. Он не мог припомнить ни одного дня, когда не брал бы ручку, чтобы записать напоминание или идею, прежде чем бежать на занятия или на работу в университетскую лабораторию. На его прикроватной тумбочке в сколотой кружке стояли две ручки, поскольку слишком часто по ночам в голову ему приходили и назойливо там крутились вопросы, решившие, что им не дождаться утра. Но с момента прибытия в мир Ханы Кейшин не держал ручки в руках, и сегодня она воспринималась скорее как экзотический артефакт, чем как привычный инструмент. Открыв блокнот, он записал вопрос на пустой страничке. Стараясь писать аккуратно, он медленно водил ручкой по бумаге. Такая аккуратность была роскошью в мире, где он, бегая всю жизнь, только и делал, что гонялся то за одним, то за другим странным вопросом. И он наслаждался каждой секундой.

Торговец пробежал взглядом по написанному. Вырвав страницу, он сжег ее в огне одного из фонарей своей лавки. Потом задул пламя и развеял пепел страницы над облаком.

– Нужно будет отругать Нацуки за то, что она послала вас ко мне, – проворчал торговец, убедившись, что облако поглотило весь пепел. – Пожалуй, какое-то время я не буду вести с ней никаких дел.

– Вы поможете нам? – спросила Хана. – Мой отец...

Торговец предостерегающе поднял руку.

– Я не хочу знать ваши причины. Чем меньше я знаю, тем лучше. Я помогу вам только потому, что Нацуки, как мне известно, уже заставила вас заплатить высокую цену за неизвестный ей ответ.

Торговец вытащил табуретку и сел. Согнувшись над записной книжкой, он начал водить ручкой с таким нажимом, что Кейшин опасался, не прорвет ли он бумагу. Торговец вырвал две страницы, сложил их пополам и отдал Хане.

– Вот все, что я знаю.

– Мы в большом долгу перед вами, – сказала Хана.

– Вы можете оплатить его, поскорее уйдя с Ночного Рынка и больше никогда не возвращаясь. Я даже не хочу знать ваши имена. Но зато могу назвать вам мое. Накано Ясухиро. Передайте моей маме, что я послал вас. – Торговец порылся в банке и бросил монетку Кейшину. – И вот тебе, на удачу. Вам она понадобится.

Глава Сорок четыре. Библиотека потерь

Хана стояла в тенистой бамбуковой роще, сжимая странички, переданные ей Ясухиро, в кулаке.

– Он был прав, когда говорил, что этот слух неописуемо ужасен. Бедные дети.

– Они не были детьми, Хана, – напомнил Кейшин.

– Они не виноваты в том, что им не хватило душ. Виноваты мы с отцом.

– Это случилось задолго до твоего рождения, еще до того, как ломбард стал ношей твоего отца.

– Не имеет значения. Это по-прежнему позор моей семьи.

– Мы же не знаем всей истории.

– Мы знаем достаточно. Мы знаем, что дедушка этого торговца был носильщиком и что Шиикуин приказали ему забрать сверток из дома Хориси и похоронить его. Теперь мы знаем, что завернули в тот сверток, – ее голос сорвался, – бездушного ребенка.

– Да, история ужасная, но, Хана, разве ты не понимаешь? Теперь у нас есть настоящий след. Мать Ясухиро знает, куда ее отец отнес того ребенка: на поле, где он слышал из-под земли детские голоса и плач. Должно быть, в то самое место Шиикуин и отправили твою мать. Может ли быть более жестокое наказание для матери, отчаянно скучающей по собственному ребенку?

Солнце сияло за облаками, когда Хана и Кейшин поднимались по узким ступеням, высеченным в серой породе горного склона. Извилистая, со стертыми многими шагами ступенями, эта лестница была единственным путем в деревню, которая, казалось, не желала показываться посторонним. Только деревянные двери, разбросанные здесь и там по склону, выдавали родной город матери Ясухиро. Хана держалась за веревку, что тянулась вдоль лестницы к вершине, стараясь не отрывать взгляда от скользких ступеней.

– Вот уж не думал, что скажу это, – заметил Кейшин, – но я предпочел бы скорее подниматься по веревочной лестнице Ночного Рынка, чем по таким каменным ступеням. Кто бы ни придумал высечь дома в этой горе, должно быть, он жаждал побольше треволнений в жизни.

– Могло быть и хуже.

– Неужели?

– Если бы нам пришлось взбираться по этим ступеням ночью или под дождем.

– Не подбрасывай погоде подобных идей. – Кейшин покрепче сжал веревку. – Я же говорил: она меня ненавидит.

– И я говорила тебе, – Хана закатила глаза, – что именно из-за меня нас повсюду преследовали дожди.

– Отлично. Не буду спорить с тобой. По крайней мере, пока мы не найдем мать Ясухиро и не окажемся в безопасности за одной из этих дверей.

Двое детей вприпрыжку сбегали по лестнице навстречу Хане, не замечая или не задумываясь о том, насколько узкие или скользкие под ними ступеньки. Увидев Хану, они ухмыльнулись и поклонились.

Стоило Хане увидеть этих детей, и в ее голове тут же всплыли образы чудовищных детей без души. Хана замерла. Будто прочитав ее мысли, Кейшин успокаивающе сжал ее плечо. Хана зажмурилась, постаравшись стереть из памяти пугающие видения.

– Ох... э-э-э... Привет. Не подскажете ли, где живет женщина по имени Накано Хироко?

Младший из детей поднял глаза, взглянув на ближайшую дверь.

– Но ее никогда не бывает дома, – добавила старшая девочка, – она проводит все время в библиотеке.

– А где библиотека? – спросил Кейшин.

– Вон там, – дети дружно показали на дверь у самой вершины.

Дверь в библиотеку была более высокой и широкой, чем любая из потрепанных ветрами дверей на склоне горы. Гладкая и черная, как клавиша пианино, поверхность двери выглядела почти новой, за исключением латунного дверного молоточка. Потемневший дракон держал во рту кольцо, ожидая посетителей. Взявшись за кольцо, Хана дважды легонько стукнула им по двери. Изнутри донеслись звуки шаркающих шагов.

– Доброго дня. Кто там? – приветливо поинтересовался женский голос из-за двери.

– Добрый день, – ответила Хана, – мы ищем Накано Хироко.

Дверь открылась внутрь с громким скрипом.

– Это я, – сказала стоящая в дверном проеме женщина. Ее волосы стали такими же серыми, как каменные стены высеченной в толще горы библиотеки, а улыбка лучилась мягким теплом, словно лучи солнца, согревающие затылок Ханы.

Хана поклонилась.

– Накано-сан, меня зовут Исикава Хана, а это мой друг, Минатодзаки Кейшин. Ваш сын, Ясухиро, сообщил нам, что вы можете помочь нам найти... – Хана засомневалась, стоит ли сразу упоминать о бездушных детях, поэтому закончила туманно: – Найти кое-что.

– Не знаю, что вы ищете, но если вы «кое-что» потеряли, – с улыбкой заметила Хироко, – то для начала поисков вам как раз отлично подойдет Библиотека Потерь.

Книжные полки здесь были высечены прямо в породе и веером, подобно солнечным лучам, расходились из большого круглого читального зала. Скопления светлячков, гораздо большие, чем в чайном домике бабушки Ханы, кружились над полками и освещали проходы библиотеки пляшущим светом. Хана пробежала пальцами по следам зубила на полках, пытаясь представить, сколько же времени и трудов потратили на то, чтобы высечь в горе библиотеку, скорее похожую на крепость, чем на место, где хранятся пыльные книги и свитки.

– По вашим лицам я вижу: вас озадачивает тот же самый вопрос, что и всех, кто посещает мою библиотеку впервые, – заметила Хироко. – Вам хочется узнать, каким сокровищам требуется безопасность столь внушительного убежища. Мне тоже с детства, когда я впервые зашла сюда, хотелось узнать ответ на этот вопрос, но карта на моей коже показала мне, что мой долг – оставаться рядом с моим мужем на Ночном Рынке. А этот вопрос должен подождать моего выхода на пенсию.

– И теперь вы нашли ответ? – спросила Хана.

– Нашла. В этой библиотеке хранится все и ничего. Написанные книги не имеют ценности. Они обретают ценность, когда их читают. Каждая книга здесь одновременно и ничтожна, и неоценима. В зависимости от того, кого вы спрашиваете. Поскольку я еще не имела удовольствия прочитать и половину библиотечной коллекции, то могу сказать только про те книги, что я брала с полок и сохранила в сердце, как действительно драгоценные. – Хироко показала на полку в другой стене зала. – Там хранится мой любимый отдел библиотеки. Его книги имеют все возможные концовки. Если писатель меняет свое мнение о судьбе персонажа, то сюда попадает его альтернативная история. Сейчас тут тихо, но, когда книги проснутся, все концовки примутся спорить о том, которая из них лучше.

– Думаю, я смог бы жить в таком месте, – признался Кейшин.

– Я разделяю ваше мнение, – тихо усмехнувшись, заявила Хироко. – Я здесь такой же постоянный обитатель, как и эти полки.

– А почему ее называют Библиотекой Потерь? – изучая содержимое полок, спросил Кейшин.

– Ее назвали в честь одной ценной коллекции, – пояснила Хироко. – В библиотеке хранится небольшая коллекция, которую мы долгие годы пополняем из своей лавки на Ночном Рынке. Иногда в трещины проваливаются вещи, гораздо более ценные, чем ручки и монеты. Мы приносим такие экземпляры сюда. Неотправленные любовные письма. Заброшенные повести. Детские дневники. Пожелтевшие почтовые открытки. Одолженные книжки, забытые под кроватью и так и не возвращенные владельцу. Вас интересует что-то конкретное? Книги из другого мира довольно странные, но их стоит посмотреть.

– Накано-сан, мы ищем не книгу, – сказала Хана. – Мы надеялись, что вы поможете нам найти одно место.

– Какое место?

– То место, где ваш отец слышал детский плач из-под земли.

Хироко зажала ладонью рот Ханы и испуганно оглядела зал.

– Не произноси больше ни слова.

Хироко привела их в темный уголок библиотеки, где полки были покрыты пылью и паутиной.

– В этом отделе хранятся только истории со счастливым концом. Как вы можете видеть, он не особенно популярен. Даже светлячки предпочитают не залетать сюда.

– Почему? – удивился Кейшин.

– Люди приходят сюда, чтобы сбежать от реальности, а не завидовать ей. – Хироко посмотрела на пустой проход. – Здесь мы можем поговорить.

– Мне бы хотелось, чтобы нам не пришлось спрашивать вас о тех детях, – призналась Хана. – Но от этого зависят людские жизни.

– Не могла и представить, что слова, произнесенные мною в детстве, догонят меня в старости. Полагаю, это наказание за разглашение секрета, которым я не имела права делиться. Все, о чем я могла думать тогда: что не хотела бы судьбы найденных мною писем, – в глазах Хироко заблестели слезы.

– Каких писем? – спросил Кейшин.

– Пропавших неотправленных писем из другого мира. Я обнаружила их гниющими на дне влажной смятой коробки. Они омерзительно пахли, и их покрывали плесень и грязь, а все слова и чувства в них прогнили. Так обычно и происходит, когда слова не произносятся. Неважно, насколько они прекрасны. Со временем все гниет. Вот так я и узнала, что секрет моего отца тоже гниет внутри меня. Я почувствовала тот же противный запах. Надо было рассказать кому-нибудь. Кому угодно. И я поделилась с приятелем, сыном носильщицы, заставив его поклясться, что он никому ничего не скажет. До того, как закончился тот день, о моем преступлении уже знали все на рынке. А теперь вы принесли мой позор в то место, где, мне думалось, он никогда не найдет меня снова.

– Простите нас, – сказала Хана. – Мы не осознавали, что это причинит вам столько страданий.

– Это не ваша вина. А моя. Мой отец не знал, что я потащилась за ним на то поле. Он вечно ругал меня, говоря, что я слишком любопытна себе на беду. Он оказался прав. Не было дня, чтобы я не пожалела о том, что пряталась в руинах того храма и увидела тот «сверток», что Шиикуин приказали моему отцу похоронить среди диких цветов, – зажмурившись, Хироко зажала уши руками. – Дети... их голоса... Я все еще слышу, как они доносятся из-под земли, даже громче журчания ручья.

– Хироко-сан, где находится то поле? – спросила Хана.

– Пожалуйста, поверьте мне, – руки Хироко бессильно упали, – это не то место, которое вы захотели бы найти.

– У меня нет выбора. Мне необходимо найти его.

– Единственный наш выбор в этом мире – довольствоваться тем, что имеем, – грустно произнесла Хироко, – но я была упрямым и жадным ребенком, стремившимся увидеть больше того мира, что открывался из моего окна. Я не слушалась отца. И с этой ошибкой мне придется жить до конца: крики в моей голове никогда не дадут мне забыть ее. Я заберу их с собой в могилу, независимо от того, как сильно их тайна будет гнить внутри меня.

Кейшин сидел на ступеньках горной лестницы, не осмеливаясь отвести взгляда от собственных ног. Ему не хотелось смотреть на Хану. Их поиски ее матери и отца подошли к концу, став последним дополнением к пыльной коллекции библиотеки с потерянными и незавершенными историями.

– Прости, Хана. Мы старались.

Хана смотрела в долину.

Кейшин потянулся к ее руке, но передумал. Держа ее за руку, он почувствовал бы себя еще более беспомощным. Он ничего не мог сказать ей в утешение, не мог ободряюще поддержать ее, давая почувствовать, что все будет хорошо. Он сунул руки в карманы. Его пальцы коснулись чего-то жесткого и холодного. Он вытащил монетку, данную ему Ясухиро. Она не принесла им удачи, и Кейшин подумывал, не швырнуть ли ее вниз по склону горы. Зажав монетку в поднятой руке, он вдруг замер, вспомнив лучший способ ее использования. Установив монетку ребром на ступеньку, он раскрутил ее, следуя сценарию из другой жизни. Монета опасно крутилась у края горного уступа, замедляя мысли Кейшина и приглушая их сумбурный шум внутри его настолько, что он услышал совет старого друга.

Кейшин поспешно влетел в индонезийский ресторанчик, чуть не наткнувшись на официанта. Вытащив стул из-под столика, он сел напротив Рамеша и пропыхтел:

– Мне необходимо найти поле.

– Поле? – Рамеш отложил вилку. – Что-то новенькое! Какого рода поле?

– Такого рода, где можно зарыть тайны.

– Уже интересно, – Рамеш потер подбородок, – продолжай.

– Единственный, кто знает, как его найти, отказывается сообщить, где оно находится. Я оказался в тупике.

– Что именно сказала та особа? – спросил Рамеш, скрестив руки на груди.

– Хироко наговорила кучу разного. Да только ничего полезного.

– Уже хорошо. – Рамеш закинул в рот ложку овощного карри с рисом и принялся медленно пережевывать его.

– Что же тут хорошего?

– Она могла бы просто сказать «нет», когда вы спросили ее о местонахождении того поля, и это стало бы концом вашего разговора. Было бы стыдно дать попусту пропасть такой интересной пище для размышлений. «Куча разного» дает нам то, с чем можно поработать.

– Хотелось бы мне, чтобы ты был прав. Но Хироко продолжала твердить, как сильно сожалеет о том, что тайно последовала за отцом на то поле.

– Теперь мы куда-то продвинулись. – Рамеш улыбнулся.

– Продвинулись?

– Раз Хироко последовала за отцом так, что он не узнал об этом, то, подозреваю, нашла хорошее укромное местечко.

– Нашла. Она спряталась в... – Брови Кейшина подскочили. Он спрыгнул со стула, опрокинув пиво. – Спасибо, Рамеш. Дальше я сам справлюсь.

– Всегда пожалуйста, – со вздохом произнес Рамеш, тоскливо глянув на едва попробованное блюдо. – Удачи.

Крутившаяся монетка упала с горного склона, захватив с собой оглушающий отказ Хироко открыть местоположение того поля. И в этой тишине Кейшин внезапно осознал все сказанные ею слова.

– Она спряталась в руинах храма... именно там.

– О чем ты говоришь? – спросила Хана.

– Я знаю, как найти поле.

– Да? И как же?

– Хироко, возможно, и не сказала нам его точное местоположение, но, намеренно или нет, она дала нам шанс найти его. По-моему, отчасти ей на самом деле хотелось раскрыть тот секрет. Она сообщила нам о поле три ранее не известных детали. Во-первых, рядом с местом, где ее отец похоронил то создание, находятся руины храма. Во-вторых, на поле растут цветы. В-третьих, рядом протекает журчащий ручей. Развалины храма. Полевые цветы. Река. Эти сведения должны значительно сузить поиск.

– Нам нужна карта, – заявила Хана, вскочив со ступеньки.

Железнодорожная станция больше напоминала кемпинг. Рядом с рельсами пестрели цветные палатки, чьи размеры иногда достигали приличного дома. Люди готовили на кострах, разведя их прямо на перроне, в то время как другие развешивали постиранное белье на веревках, натянутых между станционными столбами. Некоторые даже умудрились посадить огороды. Смеющиеся дети бегали друг за другом между палатками. Никого, подумал Кейшин, не беспокоило то, что табло прибытий поездов пустовало.

– Вот все, что мне удалось найти, – сказала Хана, вернувшись к Кейшину с несколькими картами.

– Почему они разбили здесь лагерь? – спросил Кейшин, глянув на импровизированное поселение на платформе.

– Они ждут своих поездов.

– И долго им придется ждать? – спросил Кейшин, озадаченно подняв брови.

– Пока не придет поезд.

– А часто здесь приходят поезда?

– Здешняя станция не похожа на Токийский вокзал. У наших поездов здесь нет расписания. Когда приедут, тогда и приедут. Некоторые пассажиры родились в ожидании, а некоторые умрут, так и не увидев своего поезда.

– И они согласны ждать?

– У них нет выбора. Железные дороги не всегда остаются в одном месте, особенно те, что путешествуют по океанам. Потоки меняются. Рельсы могут дрейфовать, отправляя поезда по очень длинным объездам, – пояснила Хана. – Пойдем. Нам нужно найти спокойное местечко, где мы сможем изучить эти карты.

Они перешли в менее людную часть станции.

– Хочешь услышать нечто странное? – спросил Кейшин.

– Страннее блуждающих в море поездов? – Опустившись на колени, Хана разложила перед собой карты.

– Не такое странное, – улыбнулся Кейшин. – Я не люблю карты.

– Почему?

– Они напоминают мне обо всех тех вещах, которые люди якобы знают, и о тех вещах, которые люди придумывают, чтобы сделать вид, будто все понимают и что-то контролируют. Карты по сути – скорее, искусство, чем наука. Они разрабатываются на усмотрение своих создателей. Одни места сжимаются, другие расширяются, а могут быть и вовсе удалены. Мы обводим толстыми красными линиями пространства, считая их нашими владениями, как будто можем реально увидеть, где одно владение заканчивается, а другое – начинается. Но границы – это просто концепция. Они существуют лишь в наших умах.

Хана молчала, не уверенная, как вежливо выразить свое полное несогласие. Границы существуют, и самыми трудными для пересечения были не невидимые разграничительные линии между городами, а стены, построенные самими людьми вокруг себя. Границы необходимы. Они держат в безопасности секреты.

– Тогда ты будешь рад узнать, что наши карты немного отличаются от знакомых тебе.

Она разложила карту, открыв пустую страницу.

– М-да, я вижу. – Кейшин склонился над картой. – Как же нам хоть что-то найти на ней?

– Мы сами и не найдем. А вот карты могут найти для нас нужное место. Если мы достаточно точно попросим.

– Учитывая, что раньше мне ни разу не приходилось разговаривать с картой, пожалуй, лучше говори ты.

– Извините за беспокойство, – сказала Хана, приглаживая края карты, – не могли бы вы помочь нам найти одно поле?

Карта затрепетала. На ее поверхности, сминая страницу, образовался горный хребет в форме полумесяца. Карта продолжала пульсировать, и по внутренней дуге горного хребта очертилось поле. Она еще разок вздрогнула, словно спрашивая Хану, такое ли поле она ищет.

– Поле с дикими цветами, расположенное рядом с храмом, – добавила Хана, – и ручьем.

Горы на карте исчезли, бумага стала такой же гладкой, как до их появления. После чего карта сама сложилась в прямоугольник.

– Может, следующая карта знает, где оно, – предположил Кейшин.

Хана разложила вторую карту и задала ей тот же вопрос.

Карта тут же сложилась.

Кейшин задумчиво пожевал ноготь большого пальца.

Хана развернула третью карту и спросила о поле. Она говорила медленно, чтобы карта поняла каждое слово.

Карта даже не шевельнулась.

Хана взяла четвертую карту.

Внезапно завибрировала третья карта. На противоположных концах чистого листа поднялись две горы, оставив между собой долину. Долина выгнулась, образовав храм. Середину долины прорезала полоса с углублением.

– Кей... – Хана, остолбенев, уставилась на это углубление. – Мне кажется, это...

– Ручей. – Он сжал ее руку.

Его голос смешался с громыханием поезда. По лагерю пронеслись ликующие возгласы. Четверть людей на платформе засуетилась, укладывая свои вещи в сумки и нагружая сверху вещи, не поместившиеся в руки. Посадив дочку себе на закорки, мужчина побежал к поезду с двумя раздутыми сумками в каждой руке. Его дочь, подскакивая на отцовских плечах, прижимала к груди горшочек с ростком. Небольшая компания, с которой они делили палатку, бежала за ними, чтобы помахать на прощание.

Кейшин, не обращая внимание на суматоху, сосредоточился на длинной бумажной полоске, парившей над картой. Она закружилась в воздухе, измельчаясь на крошечные частицы лепестков. Обрывки окрасились бледно-голубым цветом, дождем обрушились на карту и рассеялись по бумажной долине.

– Полевые цветы...

Карта замерла в неподвижности. Ее детали вновь начали меняться, и буквально в мгновение ока она восстановила свою гладкость и целостность. Там, где раскинулась долина, постепенно появлялись мазки кисти, уточняя местоположение поля, и каждый точный мазок показывал очередную важную деталь.

– У нас получилось! – Кейшин обнял Хану под стук колес отъезжающего от станции поезда.

На карте проявились новые слова. Глаза Ханы скользнули по завершенным строчкам. Она застыла в объятиях Кейшина.

– Что случилось? – спросил Кейшин, выпустив ее из рук.

– Я знаю, где это поле, – она глянула на опустевшие пути, – и мы только что пропустили поезд, в который карта посоветовала нам сесть, чтобы добраться туда.

Тишина накрыла палаточное поселение, люди вернулись в свои самодельные дома и улеглись спать. Лишь несколько компаний переговаривались вполголоса, сгрудившись у костров. Несколько часов кряду они говорили об одном и том же: о волнении, пережитом во время недавнего прибытия поезда.

Хана сидела в небольшом кружке у костра, грея руки над пламенем.

– А что, если наш поезд никогда не придет?

– Придет. Должен прийти. Не сдаваться же сейчас, мы слишком далеко зашли. – Кейшин обнял ее за плечи.

– Вы здесь новенькие, верно? – спросил пожилой мужчина, сидевший рядом с Кейшином.

– Да, – ответила Хана.

– Добро пожаловать в наш городок. Меня зовут Оно Аритомо. Я всегда могу узнать вновь прибывших, – мужчина сверкнул почти беззубой ухмылкой, – они вечно спешат и суетятся. Я тоже спешил, когда прибыл сюда с мамой.

– С вашей матерью? – Кейшин пытался скрыть удивление в голосе.

– Да, тогда мне едва исполнилось двенадцать лет, – улыбнулся Аритомо. – Здесь я женился и создал семью. Поезд моей жены прибыл десять лет назад. Наш сын поехал с ней.

– Мне жаль это слышать, Оно-сан, – посочувствовала Хана.

– Почему жаль? – Аритомо почесал подбородок. – Моя жена отправилась в свое путешествие, а я – в свое. Когда приехал ее поезд, она уехала. Мне не о чем жалеть. Я прожил хорошую жизнь. Начал сыном, а стал мужем и отцом. Подружился здесь со множеством людей. Я вырастил сад и накормил голодных, построил шатер, где могли отдохнуть гости. Чего же еще можно просить у жизни? Прибытия в место назначения никто не обещает. Только путешествие. А ожидание – часть того путешествия.

– Вы мудрый человек, Оно-сан, – задумчиво кивнул Кейшин.

– Не мудрее всех, кто здесь ждет. – Аритомо покачал головой. – Нам ниспослали время на раздумья. Оно позволило нам осознать, что жизнь заключается в том, чтобы находить радости в промежутке между теми местами, откуда вы прибыли, и теми, куда стремитесь. Возможно, мне не суждено добраться к желанной цели, но, оглядываясь на свою прошедшую жизнь, могу сказать, что ни секунды не горевал о том, что не успел побывать где-то еще. Счастье существует само по себе, независимо от места. Оно живет в каждом сделанном нами вдохе. Вам остается только радостно дышать снова и снова.

Слова Аритомо согрели Кейшина больше, чем тепло костра, находя и заполняя пустоты, о которых он и не знал.

– Я благодарен за то, что познакомился с вами.

– Не нужно благодарить меня. За долгие годы, проведенные на этой станции, я встречался с разными людьми. Одни уезжали быстро, другие задерживались. Любой новый знакомый, как бы мало он ни прожил здесь, либо забирал что-то отсюда, либо оставлял что-то здесь. Грубые люди могут стереть улыбку с вашего лица. Добрые люди могут вернуть ее. Я понял, что кража счастья у других людей не приносит пользы. Сколько бы ты ни украл, ты не получишь ничего.

– Разве ты можешь быть счастлив здесь? – спросила Хана, когда улеглась, свернувшись калачиком и прижавшись к груди Кейшина. – Может ли огород на железнодорожной станции сделать тебя таким же счастливым, как твои нейтрино и звезды?

– Как бы мне ни хотелось притвориться таким же мудрым, как Аритомо, – ответил Кейшин, погладив ее по плечу, – я понимаю, что не смог бы довольствоваться здешней жизнью.

– Почему? – Хана повернулась к нему.

– Потому что я отказываюсь нарушить данное тебе обещание, Хана. Мы найдем твоих родителей – так или иначе. Мне все равно, как далеко находится то поле, насколько трудно туда добраться или сколько Шиикуин будет преследовать нас. Мы найдем их.

– Извините, – прошептала Хане женщина, делившая с ними палатку. Она отбросила темные волосы с загорелого лица и свернула их в свободный пучок. – Я не хотела подслушивать ваш разговор.

– Ох... Простите, что разбудил вас, – с запинкой произнес Кейшин.

– Вы говорили, что ищете своих родителей? – уточнила женщина. – И что Шиикуин ищут вас?

Хана побледнела.

– Не волнуйтесь. Я могу сохранить ваш секрет. Меня зовут Кейко. Я не дружу с Шиикуин. Мне известно, какими они бывают жестокими. Из-за них я потеряла своего отца. Он болел и заснул в своей лавке на Ночном Рынке, и Шиикуин за это загнали его в реку.

– Сочувствую, – сказал Кейшин, вспомнив рассказанную ему Ханой историю.

– Туда, куда вам надо, можно добраться не только поездом, – сказала Кейко.

– Можно? – удивленно произнесла Хана. – Но карта показала нам, что...

– Ни одна карта не предложит такой способ передвижения, – прошептала Кейко. – О нем говорят только в самых темных уголках Ночного Рынка и только самые отчаянные.

– Почему? – спросил Кейшин.

– Потому что люди полагают, что это постыдно и бесчестно, – сказала Кейко, – но если бы от этого зависела жизнь тех, кого я любила, то, думаю, меня не волновали бы вопросы чести.

– И меня тоже, – подхватила Хана. – Шиикуин в любой момент могут найти нас здесь. Мы не можем позволить себе роскошь ожидания поезда.

– Тот Запретный Путь приведет вас в любое нужное место, – кивнув, продолжила Кейко, – но он будет нелегок.

– Нам необходимо воспользоваться им, – воодушевилась Хана. – Когда мы можем отправиться?

– Скоро. Но сначала вы оба должны еще кое-что сделать.

– Что сделать? – спросил Кейшин.

– Выпить.

Глава Сорок пять. Третья бутылка саке

一杯目人を酒飲む二杯目は酒酒を飲み三杯は酒人を飲む

Ippai-me wa hito sake o nomi, nihai-me wa sake sake o nomi, sanbai-me wa sake hito o nomu.

«Человек пьет первую бутылку саке, первая бутылка пьет вторую, и, наконец, саке пьет человека». Хана вдруг осознала, что до сегодняшнего вечера на вокзале не полностью понимала эту старую поговорку. Она опустошила свою чашку и стерла тыльной стороной ладони капли саке с подбородка. Платформа и все палатки на ней плавали вокруг нее. Она попыталась отказаться от четвертой бутылки саке, когда Кейко опять начала наполнять ее чашку.

– Извини, – Кейко вылила остатки саке в чашку Ханы, – но это необходимо.

– Ваше здоровье! – Кейшин запрокинул голову и проглотил свой напиток одним глотком. Костер отбрасывал тени, и они плясали на его лице.

Хана прищурилась, наблюдая за историей теней сквозь туман в голове. Ее герой, Кейшин, устремился на поиски, не имея ни малейшего представления о том, насколько близко на самом деле были монстры. Осушив свою чашку, она со стуком поставила ее на платформу.

– Теперь можете начинать путь, – кивнув, сказала Кейко.

– Вы до сих пор не сказали, каким путем нам надо идти, – заметил Кейшин.

– Следующий этап проще, – ответила Кейко. – Вам нужно только говорить, а мне – слушать вас. Выпитое вами саке должно облегчить для вас высказывание того, что у вас на душе, и выбор слов, которые нужно прошептать.

Хана помассировала виски, раздумывая, выпитое ли саке или общее изнеможение затрудняют для нее понимание слов Кейко.

– Быстрее всего распространяются слухи, – пояснила Кейко. – А среди слухов быстрее всего – наиболее правдивые. Сегодня вечером вы выберете, какой слух пустить, и прокатитесь на нем до самого места вашего назначения.

– Извините, – Кейшин озадаченно потер глаза, – но, по-моему, я недостаточно пьян, чтобы понять, как нам удастся прокатиться на слухах.

– Вам не нужно понимать, чтобы это сработало, – сказала Кейко, – но вы должны доверять мне. Моя семейная лавка на Ночном Рынке продавала не простые безделушки. Мы предлагали своего рода выход из положения. До своей смерти отец успел научить меня этому.

– Повтори, что мы должны сделать, – попросила Хана.

– Хана, – Кейшин оттащил ее от костра, – ты уверена, что хочешь это сделать? Это может быть ловушка. Кейко может послать нас к Шиикуин.

– Несколько дней назад ты был совершенно незнакомым мне человеком, – ответила ему Хана. – И ты пока не нарушил своего обещания.

– У вас появились сомнения? – Кейко подошла к ним.

– Нет, – сказала Хана.

– Тогда выбирайте свою правду и отправляйтесь в путь.

Выбор был очевиден. В трезвом состоянии Хана никогда бы не согласилась поделиться ею. Но саке в ней сказало свое веское слово. Не было слуха, способного распространиться быстрее, чем тайна Кейшина. Но, схватив ее за руку, Кейшин быстро прошептал на ухо Кейко:

– Я не из вашего мира.

Хана изумленно следила за своим постепенным исчезновением. Сначала исчезли ее ступни. Следом, начиная с лодыжек, понемногу исчезали ноги. Последними начали исчезать глаза, и, когда они окончательно исчезли, осталась полная темнота.

Глава Сорок шесть. Слух о человеке по имени Минатодзаки Кейшин

«Я не из вашего мира». С каждым произнесенным словом Кейшин разрушался. Та правда, что он прошептал Кейко, вернула его обратно в звездную пыль, из которой все создавалось, и выбросила в воздух и тьму. Частицы его разума могли уловить только одну мысль. Даже превратившись в пыль, он держался за Хану, а то, что осталось от нее, цеплялось за него.

Кейшин дрейфовал до тех пор, пока не начал собираться в том месте, где раньше был его желудок. Хотя уверенности быть не могло. У него еще не было глаз. Он чувствовал, как его сшивают атом за атомом, и когда у него появились веки, он поднял их и увидел, как в воздухе начала материализовываться Хана, обретая свои привычные формы.

– Где мы? – произнесла Хана, как только у нее появились губы, способные произносить слова.

– Где бы мы ни оказались... – Кейшин огляделся. Они стояли в палатке, набитой самыми разными вещами. Одеяла. Корзины. Горшки. Книги. Все они покачивались в стопках, заполняя все доступное пространство, – не думаю, чтобы мы попали в далекие края. Такое впечатление, что мы все еще на той станции.

Хана подошла к выходу из палатки и попыталась откинуть полог. Он остался недвижимым. Она потянула сильнее.

– Палатка не открывается.

Кейшин пытался поднять одну из брезентовых стен, но не сумел найти щели между краем палатки и полом. Он навалился на нее, но стена так оттолкнула его, что он упал на землю. Поднявшись, он отступил назад, насколько позволяло загроможденное вещами пространство, и стремительно обрушился плечом на стену палатки. Он столкнулся с чем-то таким же жестким, как кость. Его руку терзала боль. Кейшин, пошатываясь, отступил назад, схватившись за пульсирующее болью плечо. Он выругался и саданул кулаком по стене.

– Кейко! Кейко! Выпусти нас отсюда.

Хана оттащила Кейшина от стены.

– Бесполезно. Мы в ловушке. Ты оказался прав: видимо, Кейко выдала нас.

– Мы ведь как-то попали сюда, – Кейшин оттолкнул в сторону стопку корзин, – значит, тут есть и выход.

Палатка вдруг затряслась, да так сильно, что Кейшин и Хана рухнули на пол. Хана попыталась встать на ноги, но Кейшин схватил ее за руку.

– Не поднимайся.

Грохот и тряска прекратились. В палатку пролился яркий свет. Прищурившись, Хана бросила взгляд на беспорядок и, ахнув, вскочила с пола.

– Полог открылся!

– Бежим! – встав на ноги, крикнул Кейшин.

Они пробрались к отверстию, разметав качавшиеся книжные стопки и перескочив через полосу препятствий из одеял и одежды. Вырвавшись из палатки, они прикрыли глаза ладонями, спасаясь от света. Кейшин убрал руку от лица как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хана опять исчезает.

Второй раз сборка распавшихся органов прошла намного быстрее. Или, может, так только казалось. В состоянии бестелесности было куда сложнее отслеживать течение времени. Кейшин открыл глаза. Хана стояла перед ним, наблюдая, как ее конечности собираются из воздуха.

Хана взирала на свои вновь сформированные руки, пробуя сгибать пальцы.

– Что с нами происходит?

Кейшин быстро огляделся. Они стояли в шестиугольной беседке, окруженной мерцающим озером. На воде плавала полная луна. Кейшин протянул руку, но незримая стена не позволила его пальцам проникнуть за деревянный каркас беседки.

– Очередная ловушка?

– Нет, не похоже на ловушку. – Хана посмотрела на спокойное озеро.

– А как еще назвать место, из которого невозможно выбраться?

Земля под ними задвигалась, порождая в озере волны. Они ухватились за стойки беседки. На них вдруг пролился свет, словно открылась невидимая дверь, впустив солнце.

– Снова распад. – Хана, прищурившись, вглядывалась в ослепительное сияние.

Кейшин неуверенно шагнул к этому свету.

– Кей, подожди, – Хана схватила его за руку, – мы можем снова исчезнуть.

– А может быть, так и должно произойти. – Кейшин прищурил глаза от света.

– Что?

– Может, ты права. Возможно, это не ловушка.

– Тогда что это?

– Что, если именно такое передвижение имела в виду Кейко, говоря о том, чтобы прокатиться на слухах?

– Ты думаешь, что мы в чьем-то уме?

– Да, пока он не передаст слух кому-то другому. – Кейшин протянул руку Хане. – Но есть только один способ убедиться в этом.

Людские умы, как обнаружил Кейшин, бывают самых разных размеров и форм. Одни подобны кладовкам, а другие растягиваются до железнодорожного состава с множеством вагонов. Некоторые почти пустовали, но большинство были заполнены всякой всячиной. Самой странной до сих пор оставалась комната на вершине дерева, где весь покрытый ковром пол заполняли чашки горячего зеленого чая.

Кейшин стоял в комнате со стеклянными стенами и сводчатым потолком, дожидаясь полного воплощения Ханы. Время, которое они проводили в каждой комнате, сокращалось с каждым выходом к свету. Такова, решил он, сущность слухов. По мере распространения они набирают скорость. Оценив свое последнее окружение, Кейшин надеялся задержаться в нем подольше. Ему понравился этот ум. Он имел форму сферы и плавал среди звезд.

– Какая красота, – восхитилась Хана, разглядывая созвездия.

– Да, – Кейшин глянул на поблескивающие в ее глазах звезды, – неземная.

– Интересно, какой человек может так думать? – Хана прижала ладонь к прозрачной стене.

– Такому человеку я мог бы только сильно позавидовать, – заметил Кейшин.

– Позавидовать? Почему? Я полагала, что и твоя голова заполнена только звездами.

– Хотелось бы. Но, к сожалению, вероятно, у меня просто скучное помещение с плохим освещением, переполненное цифрами и таблицами. И, возможно, там будет стул. И пустой пакет из-под Funyuns^[67]. Или пара пакетов.

– «Funyuns»? Стоит ли мне узнать, что это такое?

– Не стоит. Это жуткая зависимость. Я не могу без них работать. Набил ими целый чемодан, опасаясь, что не смогу найти их в Японии. И вот теперь, сказав это вслух, я понял, как глупо переживать из-за таких пустяков. – Кейшин глянул на звезды. – Забавно, как ум находит способы заполнить себя бесполезными вещами, словно он боится пустоты.

– Или спокойной тишины, – добавила Хана.

Сфера задрожала. Сквозь ее стекло прорвались лучи света.

Кейшин схватил Хану за руку и шагнул навстречу свету.

– Вперед.

Невозможно было понять, где заканчиваются полевые цветы и начинается небо. Голубой цвет лепестков прекрасно сочетался с безоблачным горизонтом. Кейшин не задавался вопросом, как такие цветы могли расцвести осенью. Он был просто благодарен за то, что они есть.

Слух сбросил их на обочину грунтовой дороги, тянувшейся вдоль долины, полной полевых цветов, где фермер не смог бы найти никого, с кем поделиться слухом, кроме своей лошади. Лошадь заржала и, махнув хвостом, отогнала этот слух, точно назойливую муху. Ее мало волновал человек по имени Минатодзаки Кейшин и еще меньше – тот мир, где он родился. Ей хотелось лишь вернуться домой в теплое стойло на ферме хозяина, подальше от бескрайних синих полей, заставлявших ее чихать. Слух повисел в воздухе между фермером и его лошадью, немного покружился и унесся с порывом ветра.

Когда, наконец, материализовалась нижняя челюсть, рот Ханы изумленно распахнулся.

– Мы добрались!

– И нам пора прогуляться, если мы собираемся найти храм и ручей, – сказал Кейшин. – Похоже, это будет длительная прогулка.

– Поле намного больше, чем я себе представляла. Не знаю даже, в какую сторону нам идти?

Сильный ветер дул им навстречу, пуская волны по голубому цветочному морю.

– Ты слышал? – Хана вытянула голову.

– Что слышал?

Ветер взметнул волосы Ханы, и она собрала вырвавшиеся пряди обратно в хвост.

– Ничего. Просто шумел ветер.

Легкий ветерок коснулся щеки Кейшина и донес до его ушей отзвуки детского смеха. Он замер на полушаге.

– Хана...

Хана встретилась с ним взглядом.

– Я тоже это слышала.

Глава Сорок семь. Под полевыми цветами

От храма остались только тории – каменные врата, разграничивающие мирское и священное. Проходя через них, человек попадал в мир духов. Но когда Хана прошла через ворота и пересекла ручей, прорезавший руины храма, у нее не возникло ощущения, будто она оказалась в обществе какого-либо знакомого ей бога. Красота этого поля была сравнима только с тем, насколько пустым и холодным оно ощущалось из-за храмовых ворот.

– Мне здесь не нравится. – Хана обхватила себя руками.

– Мне тоже, – поддержал ее Кейшин.

– Я больше их не слышу. Ты не думаешь, что мы попали не в то место?

– Оно вполне соответствует описанию Хироко. Это должно быть оно.

Из-под земли донесся приглушенный смех.

Хана вздрогнула.

– Он идет оттуда. – Кейшин указал на участок, где цветы были бледнее, но росли гуще, чем на остальном поле.

Хана опустилась на колени рядом с зарослями и приложила ухо к земле.

– Что-нибудь слышишь? – спросил Кейшин.

Хана прижала палец к губам и закрыла глаза. Из-под цветов доносились звуки резвой беготни.

– Звучит так, будто они бегают. Играют. Хироко говорила нам, что они плакали, когда она услышала их. Интересно, что же изменилось?

– Нам не найти ответов здесь, наверху, – сказал Кейшин, глядя на участок с бледными цветами. – Надеюсь, в твоей сумке отыщется пара лопат.

– Нет. – Хана засунула руку в сумку по самый локоть и порылась в ней. – Но отец держит как раз две лопаты в нашем саду в маленьком сарае у пруда.

Чем глубже они копали, тем громче становился детский смех. Хана боролась с желанием копать помедленнее. Поле стало их последней зацепкой, и она понятия не имела, что делать дальше, если они не найдут здесь ее отца или мать. Она пыталась представить их в безопасном месте, но ее разум не смог вообразить подземный мир, который не заставил бы ее захотеть выбраться из выкопанной ими с Кейшином ямы.

Смех затих.

– Почему они умолкли? – Хана сжала древко лопаты.

Кейшин прислонил лопату к стене ямы и припал щекой к земле.

– Я слышу движение. Они по-прежнему там, но, вероятно, притихли, потому что... тоже нас слушают.

Хана уже не могла видеть поле со дна выкопанной ими ямы. Над ними сияло закатное пурпурно-оранжевое небо. Вскоре яма углубится настолько, что вылезти из нее будет очень трудно, а над полем так стемнеет, что они не сумеют найти путь обратно к дороге. Бегство станет невозможным, независимо от того, что ожидает их под землей.

Хана вытерла пот со лба, оставив на лице грязные полосы. Все ее мышцы уже горели огнем, но больше всего болели содранные ладони. Самодельные рукавицы, которые она соорудила из ткани, оторванной от подола блузы, болтались у нее на руках, грозя скоро совсем размотаться.

– Тебе пора передохнуть, – заметил Кейшин.

– Я в порядке, – стараясь не обращать внимания на боль, она продолжила копать.

– Погоди. – Кейшин воткнул лопату в землю. Он перехватил ее израненные руки и аккуратно заново обернул ткань вокруг ее ладоней. – Так они продержатся еще какое-то время.

Хана благодарно кивнула.

– Спасибо.

Кейшин стер грязь с ее лица. Кровь проступила через ткань, обернутую вокруг его руки.

– У тебя кровь на руках.

– Ничего, – небрежно произнес Кейшин.

– Странно, что «ничего» выглядит как кровь.

– Там лишь пустяковая ранка. Нет ничего хуже, чем порез на твоей ноге, полученный в ломбарде.

– С того дня, кажется, прошла целая жизнь, – Хана глянула в потемневшее небо.

– Для меня в самом деле прошла целая жизнь. Я уже не тот человек, который появился у вашей двери. Я видел, слышал и, – взгляд Кейшина задержался на Хане, – чувствовал столько всего, что и представить не мог, как это возможно. Не знаю, что мы там найдем или что будет дальше. Я хочу, чтобы ты знала: я забочусь о...

– Не надо, – перебила его Хана.

– Что не надо?

– Не говори, что думаешь, будто заботишься обо мне. Та ночь в рёкане была ошибкой. Что бы мы ни чувствовали друг к другу – это остается иллюзией, и неважно, насколько настоящей она кажется. Я говорила тебе, когда ты впервые вступил в мой мир, что все в нем не то, чем кажется: ни это небо, ни это поле, ни я. Но я благодарна тебе за все, что ты сделал. Правда, благодарна. Где-то на этом пути мы оба поверили, что для нас с тобой все возможно, – но это не так. Мы никогда не сможем быть вместе.

Из-под земли вырвались когти и вцепились в ноги Кейшина. Хана закричала.

– Беги, Хана! – Лицо Кейшина сморщилось, когда грязные когти вонзились ему в кожу. – Беги!

Хана схватила лопату и ударила по когтистым пальцам. Они крепче цеплялись за Кейшина, утягивая его глубже под землю. Хана обхватила Кейшина за плечи и уперлась ногами в осыпающиеся борта ямы. Грязные руки, вцепившись в Кейшина, затягивали его все глубже.

– Нет!

– Уходи... – Кейшин захлебнулся грязью.

Хана схватилась за его раненую руку. Ткань, намотанная на скользкую от крови ладонь, расползлась.

– Держись!

Кейшин посмотрел ей в глаза.

– Прости, – сказал он. И разжал пальцы.

Множество рук обхватило его голову, утаскивая под землю и исчезая следом.

– Кей! – Хана бросилась туда, где исчез Кейшин, и начала отбрасывать руками землю. – Кей!

Она откинулась назад, всхлипывая. Грязь облепила ее руки, небо над ямой затуманилось от слез. Она позволила слезам скатиться по щекам и впитаться в землю. Ее лопата исчезла в грязи. Хана ахнула и села. Скрюченные руки обхватили ее за талию, из земли вокруг прорывалось все больше рук – они вцепились пальцами в ноги и руки кричащей Ханы и утащили ее под землю.

Глава Сорок восемь. Они выглядели как дети

Вокруг него звучал тихий детский смех. Кейшин слепо ползал на четвереньках, кашляя и отплевываясь от грязи. Он протер глаза и заморгал, но смог разглядеть только смутные тени, осознав, что находится в каком-то тоннеле или пещере. Когда ему удалось подняться на ноги, он увидел темные фигуры.

– Где я? – Прищурившись, он вглядывался в размытые силуэты. – Кто вы?

Ему ответило эхо его же голоса. А следом зазвучал смех.

– Что вы от меня хотите? – спросил Кейшин.

– Поиграй с нами, – отозвался хор детских голосов, – мы хотим играть.

– Играть? – Зрение Кейшина прояснилось. Его окружила компания маленьких детей, и их совершенно черные запавшие глаза поглощали свет из тускло горящих фонарей. Длинные пряди редеющих темных волос, едва покрывавших их головы, прилипли к их пепельно-серым щекам. Кейшин отшатнулся.

Дети подняли свои фонари повыше, осветив свои покрытые грязью руки с похожими на когти ногтями.

– Мы хотим поиграть.

Тьму прорезал пронзительный вопль.

– Хана! – Кейшин развернулся.

– Кей? – донесся из тоннеля голос Ханы.

Кейшин рванулся на ее голос. Но дети, вцепившись в его руку, оттащили его назад. Их ледяные пальцы выкачивали из него тепло, и Кейшин передернулся: единственный раз он прикасался к трупу, когда держал руку отца во время ритуального прощания, – эти дети, казалось, были еще холоднее, словно лишенные малейших остатков жизни. Они потянули его за руку.

– Поиграй с нами.

– Я... я поиграю, – сказал Кейшин, стараясь не замечать пробирающего до костей холода, – но сначала мне нужно найти мою подругу. Мы поиграем с вами вместе. Нам будет гораздо веселее.

Дети переглянулись и вновь обратились к Кейшину.

– Нам будет гораздо веселее, – повторили они, подражая ему.

– Конечно, нам всем. Я обещаю. Только отведите меня к Хане.

– Хана! Хана! – Радостно смеясь, дети нараспев выкрикивали ее имя.

– Хана! – донеслись из темного тоннеля другие радостные детские голоса. – Хана!

Из этого темного провала появилась компания детей, и между собой они тащили Хану.

Кейшин вырвался из их цепких пальцев, разодрав руку об их острые ногти и едва не вскрыв недавно зашитую рану.

– Ты в порядке? – Он подбежал к Хане. – Они ранили тебя?

– Нет, я... я просто слегка ошеломлена. – Она потерла лоб. – Кажется, ударилась головой, когда падала.

– Поиграйте с нами, – опять заголосили дети, – вы обещали.

– Конечно, поиграем, – успокаивающе произнес Кейшин, – но сейчас Хана не может играть. Ей нужно немного отдохнуть. И вода. Ей нужна вода.

– Вода! – обрадовались дети. – Мы будем играть в воде. Пошли. Ты обещал. Пошли.

– Нет, – возразил Кейшин, – Хана получила травму. У нее...

– Мы должны пойти с ними, – перебила его Хана, чувствуя, как ее левая пятка погружается в грязь. – Здесь так ужасно, что в любом другом месте будет явно лучше.

Кейшин не помнил, как долго они шли по тоннелю, но чувствовал, что они спускаются все ниже: у него закладывало уши. С трудом сглотнув, он прочистил их.

– Тебе не следовало отпускать мою руку, – заметила Хана, идя рядом с ним.

– А тебе следовало бежать, пока оставался шанс, – ответил Кейшин. – По-моему, мы уже установили, что оба слишком упрямы, пусть даже во вред себе. Сможем ли мы прийти к согласию, решив, что ссориться по этому поводу бесполезно?

– Я вовсе не собиралась ссориться с тобой. Мне хотелось поблагодарить тебя за то, что ты заботишься обо мне, – сказала Хана. – Но тебе пора прекратить. Я уже говорила. Здесь все не то, чем кажется. Даже я.

– Ты продолжаешь говорить об этом так, словно я должен понять, что ты имеешь в виду. Если ты не та, за кого себя выдаешь, тогда, пожалуйста, ради бога, скажи мне правду. Ты мне задолжала. Я ведь ученый, Хана. Я верю в то, что могу увидеть и доказать. До сих пор я видел только бескорыстную, сильную и храбрую женщину, преданную тем, кого она любит. И пока ты не предоставишь мне доказательства обратного, все твои объяснения относятся к области гипотез. Плохих гипотез.

Темнота в конце тоннеля вдруг озарилась светом.

– Неужели это солнце? – Хана прикрыла глаза рукой.

Дети выбежали из тоннеля в каменный сад, который казался бесконечным. Подрезанные деревья, искусно подстриженный кустарник и фонтанчики украшали засыпанный галькой пейзаж. Широкий стремительный ручей извивался по саду, ныряя под арочные мосты и громко журча по каменистому руслу. А с ясного голубого неба светило солнце.

– Как такое возможно? – Кейшин изумленно смотрел в небо. – Мы же все время спускались. Как мы могли выбраться на поверхность?

– Мы никуда не выбирались, – заявила Хана, приглядевшись к плывущим над ними облакам, и, показав на одно облако, добавила: – Посмотри внимательно.

Облако сдвинулось, открыв участок размытого неба. Сквозь него проглядывал свод пещеры.

– Мы по-прежнему под землей, – заключила Хана.

– По-прежнему в ловушке, – замогильным голосом произнес Кейшин.

– Либо мы именно там, куда стремились попасть. Мы ведь искали этих детей, и теперь нашли их. Мои родители должны быть где-то здесь.

– Поиграй с нами. – Ребенок дергал Кейшина за руку, впиваясь ногтями в его запястье. – В воде. Ты обещал.

– Да, обещал. – Кейшин подошел к дереву и сорвал с него лист. – Мы устроим лодочные гонки.

– Гонки! – восторженно зазвенел детский хор.

– Гонка будет проходить по правилам. Каждый из вас может сорвать только один лист в качестве лодки, – объяснил Кейшин. – И вы должны бежать за ней по берегу этого ручья. Вы всегда должны держать свою лодку в поле зрения. Если потеряете ее, то проиграете гонку. Понятно?

– Правила. Листья, – бормотали дети, разбредаясь по саду и срывая листья с деревьев.

– Думаю, я поняла, что ты задумал, – шепотом сказала Хана.

– Надеюсь, это сработает.

Дети вернулись со своими листьями. Кейшин, присев у ручья, положил свой листочек-лодку на воду и удерживал, ожидая, когда все дети займут свои места на берегу.

– Готовы?

Дети закивали.

– Отпускаем! – Кейшин пустил лист в свободное плаванье.

Дети тоже отпустили свои листья и побежали за ними по берегу.

– Теперь, Хана, – шепнул Кейшин, – бежим.

Глава Сорок девять. Прятки и поиски

Кейшин и Хана бросились бежать по каменному саду, выбитая их ногами галька разлеталась в стороны. У них не было иного плана, кроме бегства от созданий, выглядевших как дети, и каждый сделанный ими шаг уводил их все глубже в неизвестность. Они бежали к фальшивому солнцу, потому что оно единственное выглядело знакомым в этом подземном саду. Хана упала на колени, пытаясь отдышаться.

– Нужно встать. – Кейшин схватился за свои горящие от нехватки воздуха бока. – Еще немного, ладно?

Хана с трудом поднялась на ноги и вновь побежала, пошатываясь и спотыкаясь.

– Что с тобой? – Кейшин подбежал к ней.

– Просто нужно передохнуть, – на ее лбу выступили капли пота.

– Нам нельзя оставаться здесь на виду, – Кейшин огляделся, – можно отдохнуть там, – добавил он, показав на скопление скал, похожих на горный хребет.

Хана кивнула и встала.

– Держись крепче, – велел Кейшин.

– За что?

– За меня. – Кейшин подхватил ее на руки.

– Я думала, что знаю, чего ожидать, когда Ясухиро рассказывала нам о детях, – тяжело дыша, призналась Хана, привалившись к скале.

– Чудовищах, – уточнил Кейшин, глядя на порезы, оставленные ими на его руках. – Они стали чудовищами, Хана.

– Чудовищами, – повторила Хана с таким видом, словно проглотила какую-то гадость.

– Неважно, как они выглядят, они не стали детьми. Ты почувствовала их прикосновения. Они... ледяные. Как у мертвых.

– Да, я заметила, – сказала Хана, – но, по-моему, они не хотели вредить нам.

– Здоровенная шишка на твоей голове, возможно, не согласится с тобой.

– Просто несчастный случай.

– То, что они схватили нас и утащили в тот тоннель, не было случайностью.

– Если они и стали чудовищами – это из-за того, что моя семья не выполнила свой долг.

Кейшин покачал головой.

– Я не собираюсь притворяться, что понял, кем стали эти создания, почему они существуют и почему делают то, что делают. Я понимаю только, что если мы собираемся найти твоих родителей, то нам нужно держаться от них как можно дальше.

– Нам лучше подождать здесь, – кивнула Ханна, – пока...

Галька захрустела под чьими-то шагами. Кейшин зажал рукой рот Ханы. Шаги приближались. Напряженные мышцы Кейшина ждали новых указаний: бороться или бежать. Шаги остановились, а потом зазвучали, удаляясь, пока не стихли.

– Они ушли, – прошептал Кейшин, расслабляя плечи, – тебе стоит постараться отдохнуть. Нужно набраться сил перед сегодняшним вечером. Этот сад огромен, так что нам понадобится много сил, чтобы обойти его. – Кейшин подавил зевок. Адреналин, который подпитывал его бег, почти иссяк, а остатки сил он предпочел использовать для того, чтобы держать глаза открытыми. – Я посторожу.

– По-моему, тебе нужно поспать больше, чем мне, – возразила Хана. – Давай. Отдыхай. Я не смогу сомкнуть глаз, даже если захочу.

– Почему?

– Неважно.

– И вот опять пришла пора напомнить тебе, насколько я упрям и не согласен принимать уклонение от ответа.

– Нет нужды напоминать. Уж об этом ты не позволяешь мне забыть.

– Тогда продолжай, – Кейшин сложил на груди руки, – я слушаю.

Хана подтянула колени к груди.

– Я не могу перестать думать о том, что будет, когда я, наконец, увижу свою мать. Все, что я о ней знаю, – это то, что мне рассказывали бабушка и отец. Раньше у меня в голове жила ее идеальная версия.

– А теперь?

– А теперь я вдруг осознала, что виню ее за все случившееся. С моим отцом. С Харуто. С тобой. Мы попали в подземную ловушку и окружены этими созданиями именно потому, что она эгоистично забрала то, что ей не принадлежало, – Хана подняла камешек и покатала его по ладони. – Таков ответ. Я призналась. Тебе достаточно таких объяснений? Достаточно доказательств того, что я не такая, как ты думал? Ты думал, что преданная дочь отправилась в смелый поход ради спасения своих родителей, но я могу думать только о том, как оттолкну свою мать, когда наконец увижу ее. Если холодная пустота делает этих детей чудовищами, то я тоже стала чудовищем.

– Если ты ищешь того, кто осудит тебя за твои чувства к матери, то, боюсь, ты прячешься за камнями не с тем человеком, – усмехнулся Кейшин. – Ты только что описала мои собственные чувства к матери. Всю свою жизнь я пытался найти способы, которые позволили бы мне почувствовать себя достойным ее любви, однако правда в том, что я хочу лишь взглянуть ей в глаза и, вывалив перед ней все, чего я добился, доказать, что она ошиблась, выбрав другую жизнь и бросив своего сына. Я притворяюсь, что меня волнует раскрытие тайн происхождения Вселенной, хотя в действительности меня волнует поиск способа причинить боль родившей меня женщине.

– Какая мы отличная пара, – горько заметила Хана, – два чудовища, прячущихся за камнями.

– Испытывающих друг к другу чувства, которые, по твоим словам, фальшивы.

– Увы.

– Хотя бы скажи тогда, какие фальшивые чувства ты испытываешь ко мне.

– Разве это имеет значение, если они ненастоящие?

– Я говорил тебе, когда мы только познакомились, что я любопытен. Мне хочется знать. Мне это нужно. – Кейшин склонился к ней ближе и сразу почувствовал исходящее от ее кожи тепло. – И возможно, чувства становятся более реальными, когда пускаешься в бегство ради спасения жизни.

Хана припала к губам Кейшина. Кейшин растаял в ее объятиях, понимая, что это и есть ее ответ. Жар чувств горел между ними постоянно, пока они оставались вместе, и Кейшин остро осознавал их уникальную трагедию. Часы, укрепляющие связь влюбленных, их разделяли. Каждый проходящий момент уносил их обратно в миры, куда другой не мог последовать. Включая и сам этот поцелуй. Между их губами не осталось места для воздуха, но Хана уже была за тысячу миль.

«Останься! – мысленно кричал Кейшин. – Останься со мной».

– Хана? – позвал откуда-то из-за скал мужской голос.

Хана оторвалась от губ Кейшина.

– Хана?! – более настойчиво повторил голос.

Хана попыталась встать. Кейшин схватил ее за руку.

– Сиди тихо, – шепнул он, – это ловушка.

– Нет. – Хана высвободила руку и встала. – Это мой отец.

Кейшин вскочил на ноги. На него смотрел зрелый мужчина с такими же, как у Ханы, скулами и такой же спокойной силой в глубине глаз. Девочка не старше семи лет сжимала его руку своими когтистыми пальцами. В отличие от других детей, темные пряди на ее голове были аккуратно причесаны и собраны в маленький пучок, в котором было больше цветов и бантиков, чем волос.

– Ото-сан... – сказала Хана.

– Хана! – ахнув, воскликнул Тошио.

Девочка дернула Тошио за руку и улыбнулась ему.

– Я же говорила тебе, Ото-сан, – она засмеялась, – я говорила тебе, что наша сестра спряталась здесь.

Глава Пятьдесят. Хорошая дочь

Каждая деталь была такой, как Хана помнила. Она видела перед собой их ломбард. Единственное отличие состояло в том, что в этом ломбарде, построенном посреди огромного каменного сада, царил идеальный порядок. Никаких следов того хаоса, что она обнаружила в тот день, когда исчез ее отец.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – сказал Тошио, предложив Кейшину место за обеденным столом.

– Спасибо, Исикава-сан, – ответил Кейшин. На его лице все еще отражалось недавнее потрясение и замешательство.

Хане хотелось бы узнать, не выглядит ли она сейчас точно так же. Последним, что она ожидала обнаружить под землей, было здание, выглядящее как их дом, и сейчас она сидела в нем за чашкой чая со своим отцом.

– Я понимаю, Хана, что у тебя много вопросов, – сказал Тошио, – но сначала позвольте мне задать один из моих. Почему ты здесь?

– Почему я здесь?! – Голос Ханы звучал так, как никогда не звучал, когда она говорила с отцом. – Что значит «почему я здесь»?!

– Это значит именно то, о чем я спросил. Что ты здесь делаешь? Тебе не следовало приходить. Я надеялся, что ты поймешь оставленное мной послание.

– Какое послание? – удивилась Хана.

– То же послание, что, очевидно, и привело вас сюда.

– Ты исчез, ломбард разграбили, а из хранилища украли выбор. Что, по-твоему, я должна была делать?

– Я ожидал, что ты будешь умнее.

– Умнее?! – воскликнул Кейшин. – Вы хоть представляете, через какие опасности прошла ваша дочь, чтобы найти вас?

– Кей, – Хана коснулась его руки, – не надо.

– Я посвятил свою жизнь тому, чтобы научить Хану быть сообразительной и проницательной, – пояснил Тошио, взглянув на Кейшина, – воспитывал в ней качества, необходимые для будущей самостоятельной работе в ломбарде. Но теперь она здесь, потому что забыла один из самых важных моих уроков.

– Ничто не является тем, чем кажется... – Хана взглянула на свое отражение в чашке.

– Да, я слегка разгромил ломбард и украл выбор, чтобы у Шиикуин была история моего исчезновения, в которую они бы поверили, – сказал Тошио.

– Вам хотелось заставить их думать, что вы преследуете вора, – кивнул Кейшин.

– Верно, – Тошио повернулся к Хане, – но я также оставил еще одно послание, которое не рискнул передать словами.

– Очки матери у двери и чай, – сказала Хана.

– Да, – кивнул Тошио. – Мне хотелось дать тебе понять, куда я на самом деле ушел, на всякий случай...

– На тот случай, – Хана опустила глаза, – если ты никогда не вернешься.

– Мне вовсе не хотелось подвергать тебя опасности. Поиск твоей матери был моей обязанностью, а не твоей. Я учил тебя, что, оценивая выборы, принесенные в ломбард, необходимо отделять свои эмоции от своих действий и мыслей. Я надеялся, что ты сможешь сделать то же самое, когда придет время оценить твои собственные решения. Хана, тебе не следовало пытаться найти меня. Тебе полагалось просто отпустить меня. – В его голосе дрожали слезы. – Но у тебя всегда лучше получалось быть доброй и самоотверженной дочерью, чем бессердечной воришкой, способной украсть частицы человеческих душ.

– Ото-сан... – Хана заплакала.

– Прости меня, – Тошио крепко обнял ее и зарыдал, уткнувшись в ее волосы, – прости за все.

Когда Хана выплакала все слезы, ее чай успел остыть. Все же она взяла чашку в руки, надеясь хоть немного согреться. Внутри у нее все леденело, когда она думала о встрече с матерью.

– Где она?

– Твоя мать заботится об этих детях, – сказал Тошио, его глаза опухли от пролитых слез, – она вернется на закате.

– Это создание... – Хана запнулась, – оно назвало меня сестрой.

– Дети, – ответил Тошио, сделав ударение на этом слове, – знают о тебе все. Твоя мать часто говорила с ними о тебе. Она не забыла тебя, Хана. Но...

– Но? – повторила Хана, побуждая его продолжить.

– Она забыла другие вещи. Проведенные здесь годы изменили ее.

– Изменили ее? Как?

– Она создала эту копию ломбарда по памяти, но больше она не помнит ничего. Она помнит нашу семью, но не может вспомнить обстоятельства, приведшие ее сюда. Она не знает, что она украла выбор, не помнит о том дне, когда Шиикуин пришли в ломбард и изменили ее наказание с быстрой и милосердной смерти на изгнание сюда. – Тошио посмотрел на Хану. – Но я думаю, что это ты уже знаешь. Ты следовала за теми же подсказками, что и я, добираясь сюда. Харуто, должно быть, тоже свернул для тебя время.

Хана вздрогнула при упоминании Харуто. Она проделала весь этот путь, чтобы найти того, кто не хотел быть найденным, и именно Харуто поплатился за ее глупость.

– Что случилось? – с тревогой спросил Тошио. – Что-то случилось с Харуто?

Хана крепче обхватила свою чашку.

– Его руки...

– Хана, расскажи, что произошло. – Тошио побледнел и сжал кулаки.

– Шиикуин сломали их, узнав, что Харуто помогал мне.

– Это все моя вина. Мне не следовало приходить к нему. – Тошио уронил на стол дрожащие ладони. – Харуто слишком добрый и благородный человек, а я воспользовался его добротой.

– Он сам сделал такой выбор, – заметил Кейшин. – Он сказал, что в большом долгу перед вами.

– Ничего он мне не должен, – буркнул Тошио, глотая слезы. – То, что я сделал для него, было лишь попыткой исправить ошибку, которая никогда бы не произошла, если бы...

– Если бы что? – прищурилась Хана.

Тошио ссутулился, словно съежился изнутри. Он отошел от стола, и Хана осознала, что впервые видит его таким слабым и старым.

– Ото-сан? – Хана встала и последовала за ним.

– Я подвел его, Хана.

– Как?

– Один выбор. Одна душа. Это простой долг – и я его не выполнил. Выбор, украденный твоей матерью... предназначался для Харуто.

Глава Пятьдесят один. Души и кожа

Двадцать один год назад

В тот день дом Хориси наполняли крики новорожденного мальчика, а раньше поутру – вопли месячной дочки Тошио. Сначала, положив Хану на стол Хориси, Тошио ничуть не задумывался о том, что она почувствует, когда ее судьбу напишут иглами на ее маленьком теле. С момента ее рождения он всецело сосредоточился на обеспечении ее душой. Но когда первая из бесчисленных игл пронзила кожу его малышки и заставила ее кричать, боль Ханы стала его собственной. Так он узнал, что мать плачущего мальчика тоже страдает. Но он также знал, что ее боль намного превосходила его. И в этом была исключительно его вина.

Тошио опустился на колени и коснулся головой пола у ног Масако. Бремя провала давило на него, побуждая вжиматься в циновку Хориси. Он хранил молчание. Никакие слова не могли искупить грех потерянного им выбора, которому надлежало стать душой сына Масако.

– Вставай, – сказала Масако, прижимая к себе своего плачущего ребенка, – я хочу, чтобы ты посмотрел на моего сына и объяснил ему, почему ты проклял его. Поднимайся!

– Я... я глубоко сожалею. Моя жена не хотела... – сказал Тошио, медленно поднявшись на ноги.

– Твоя жена уже заплатила за свое преступление. Она мертва. А ты жив. И скажи мне, какое ты получишь наказание за то, что не уберег душу Харуто? Кто заслуживает моей мести? – Масако плакала, ее слезы капали на лицо Харуто. – Ты и твоя дочь будете жить так, будто ничего не случилось, а мне придется прожить остаток жизни, сознавая, что ты убил моего сына. Ты отнял у меня все. – Она рванулась к Тошио и ударила его кулаком в грудь.

Тошио стойко принимал каждый удар. Хотя именно Чийо украла выбор, он был тем, кто должен был беречь его. Он заслуживал наказание посерьезнее кулаков Масако.

– Пора, – Хориси приблизился к ним, – дайте мне это создание.

– Я не позволю тебе забрать его. – Масако попятилась, крепче прижимая к себе Харуто. – Он не чудовище. Он мой сын. Его отец умер. Харуто – все, что у меня осталось.

– Оно не принадлежит вам. – Хориси приблизился к Масако.

– Нет! – спина Масако уперлась в стену. – Держись от нас подальше.

– Остановись. – Тошио встал на пути Хориси. – Не опускайся до лжи.

Хориси помедлил.

– Я никогда не лгу.

– Станешь лжецом, если заберешь Харуто, – уверенно произнес Тошио. – Когда я нес Хану от тебя домой, пошел дождь. Я увидел имя, написанное тобой на ее коже. Судьбой Ханы стал Харуто.

– Это правда, Хориси-сан? – ахнув, спросила Масако.

– Я не контролирую то, что пишут чернила. Не знаю и причин, почему они направляют мою руку. Я просто держу иголку, через которую они текут. – Хориси взглянул на Харуто. – И собираю то, что не имеет души.

– Я найду другую душу для Харуто, – подал голос Тошио, – мне просто нужно немного больше времени.

– Предназначение каждого выбора определяется сразу, как только он оказывается заложен, – сказал Хориси, – вы не можете украсть его у одного ребенка, чтобы передать другому.

– А если бы мне не пришлось красть его? – Тошио быстро обдумывал одну идею.

– Что ты имеешь в виду? – Масако крепко держала плачущего Харуто. – Где ты раздобудешь душу?

– У себя.

Тошио лежал на спине на столе Хориси, сжимая зубами деревянную палку, которую Хориси дал ему.

– Вы уверены, что хотите это сделать? – спросил Хориси.

Тошио кивнул. Он боялся, что если заговорит, то может передумать.

– Я могу дать вам болеутоляющее. Терпеть придется долго. – Хориси подточил лезвие.

Тошио покачал головой. Ему хотелось прочувствовать каждый разрез, сделанный Хориси. Он убедил себя, что именно по этой причине имя Харуто появилось на коже Ханы. Харуто был судьбой его дочери. И наказанием за его преступление. Отдать свою душу ради того, чтобы Хана не сбилась с пути, начертанного чернилами на ее коже, представлялось ему подходящим наказанием за его неудачи.

– Масуда-сама не желает, чтобы я взял больше, чем надо, – сказал Хориси.

Тошио выплюнул палку и встал.

– Что? Почему? Вам же понадобится забрать все чернила из моей кожи, чтобы записать судьбу Харуто.

– Она ведь мать. – Хориси подогрел нож над свечой. – Ярость не ослепила ее, она волнуется за благополучие вашей дочери. Хана уже потеряла свою мать. Масуда-сама не желает забирать у нее и отца.

– Но...

– Я заберу у вас достаточно, чтобы дать Харуто хорошую жизнь, и у вас останется достаточно, чтобы воспитать Хану, пока она сама не будет готова взять на себя управление ломбардом после вашего выхода на пенсию.

– Сколько времени будет у Харуто?

– Его судьба связана с вашей. Если его жизнь не прервется из-за болезни или несчастного случая, у него будет один год жизни с Ханой.

– Хана не останется одна после того, как я уйду...

– Масуда-сама сохранит сына, а у Ханы будет муж, – заключил Хориси, – и отец. До определенного времени.

Тошио схватился за край стола.

– Хотите ли вы продолжить? – спросил Хориси.

Тошио опять сжал в зубах палку и лег на стол. Он зажмурился, чтобы не закричать, когда нож Хориси коснулся его кожи.

Глава Пятьдесят два. Воссоединение

Порезы, оставленные Хориси, очерчивали шрам, походивший на истрепанные края старой карты. Он покрывал всю спину Тошио. Потеряв дар речи, Хана потрясенно взирала на этот шрам. Харуто и ее отцу оставалось жить всего год, потому что ее мать не волновали ничьи интересы, кроме ее собственных.

Тошио вновь запахнул халат, завязав его на талии.

– Харуто не должен мне ничего. Я ему должен. Ему суждено прожить всего лишь часть жизни. Моя ошибка украла годы, которые он мог бы провести с тобой.

– Ты не виноват, Ото-сан, – твердо произнесла Хана, – виновата моя мать. Она ведь потакала своим эгоистичным интересам. Она украла жизнь не только у Харуто. Она украла и твою жизнь.

– Она не ставила перед собой такой цели.

– Мне плевать, какую она придумала себе цель. Зачем тебе вообще захотелось ее найти? Чудовищу место среди чудовищ.

– Тошио? – произнес женский голос за спиной Ханы.

Хана повернулась. Перед ней стояла женщина, которую она знала только по одной выцветшей фотографии. Пошатнувшись, Хана привалилась к Кейшину. Он обнял ее за плечи, помогая удержаться на ногах.

– Окаа-сан...

– Тошио? – взгляд Чийо метнулся от Ханы к Кейшину. – Что происходит? Кто эти люди?

– Ты, должно быть, устала. Присядь, – Тошио подвел Чийо к креслу.

Чийо, опустившись на подушку, улыбнулась Тошио.

– Они наши клиенты? В нашем ломбарде давно не появлялись клиенты. Но теперь ты здесь. Вот почему бизнес стал налаживаться.

– Они не клиенты, Чийо, – сказал Тошио. – Этого человека зовут Кейшин.

Кейшин поклонился.

– А это Хана, – мягко добавил Тошио.

– Хана? – Чийо вскинула подбородок.

– Да, – не желая кланяться, Хана расправила плечи.

– У вас такое же имя, как у нашей дочери, – с улыбкой заметила Чийо. – Могу я предложить вам чашку чая?

– Чийо... – Тошио сел рядом с женой и сжал ее руку. – Она и есть наша дочь.

– Простите моего мужа, – рассмеявшись, сказала Чийо, – он совсем запутался. Наша дочь еще младенец.

– Нет, Чийо. Хана давно не ребенок, она выросла.

– Это невозможно. Я же помню Хану. Я знаю, какая моя дочь. Я рассказала о ней всем ее братьям и сестрам. Я держала ее на руках, когда... – Чийо высвободила руку из руки Тошио. Обхватив себя, она начала покачиваться в кресле. – Хана еще ребенок. Ты ошибаешься. Хана еще ребенок, – она указала на Хану. – А ты – обманщица. Обманщица! Убирайся из моего дома! Убирайся!

Тошио поспешил к Хане.

– Она просто в шоке. Я все объясню ей.

– Я должна просто уйти, – Хана покачала головой, – ты был прав. Мне не следовало приходить сюда.

– Нет. Не уходи. Она не узнаёт тебя сейчас, но это изменится. Я обещаю. Подожди в своей комнате. Я поговорю с ней. Я заставлю ее понять. Пожалуйста, Хана. Она все еще твоя мать.

Было странно снова оказаться в своей старой комнате, в окружении вещей, которые должны были быть знакомы ей – но не были. Подобное чувство она испытала, глядя в лицо своей матери. Найденная ею мать походила на образ женщины, запечатленный в ее памяти, но казалась незнакомкой. В этой версии ломбарда ее комната по-прежнему оставалась убежищем, где находило приют все, чему не нашлось законного места в других комнатах. Она пробежала пальцами по стопкам книг и переполненным коробкам со всякими мелочами, чувствуя близость с вещами, которые никому не принадлежали.

– Ты в порядке? – спросил Кейшин. – Мне жаль, что она не узнала тебя.

– Я тоже ее не узнала. Она похожа на тех созданий в тоннелях. Она выглядит как моя мать, но это не она. Я никогда не прощу ее за то, что она сделала с Харуто и моим отцом. Не следовало сюда приходить. Я вела себя как глупая девчонка.

– Любовь к родителям и желание их спасти никого не делает глупым.

– Особенно если всю жизнь мне следовало любить только одного из них. Отец никогда не скрывал от меня преступления моей матери. Я знала, что она украла выбор, и все же меня это не волновало. Я оправдывала ее действия. Говорила себе, что она не заслужила такого наказания за содеянное, что Шиикуин поступили жестоко. Однако все было наоборот. Они были слишком добры. Моя мать живет здесь. С детьми. В доме. У Харуто ничего из этого не будет. Мой отец ослеплен, раз не видит, что она крадет то малое время, что у него осталось.

Тошио ворвался в комнату, ужасно побледнев.

– Хана...

– Что случилось? – Хана встала.

– Девочка, нашедшая тебя...

– Что с ней? – нахмурилась Хана.

– Она вернулась.

– Мы в опасности? – спросил Кейшин. – Я думал, что вы можете их контролировать.

– Она пришла не для того, чтобы навредить вам. Она пришла предупредить. В тоннелях появились Шиикуин.

Кейшин и Хана сбежали вниз по лестнице. Девочка, которая привела к ним Тошио в саду, плакала на груди Чийо. Но в ней что-то изменилось. Она повзрослела.

– Это та же самая девочка? – Хана присмотрелась к ее лицу. – Она выглядит, будто ей уже десять.

– Здесь время для детей течет по-другому, – ответил Тошио.

– Успокойся. – Чийо погладила девочку по щеке и нежно поправила розовый цветок в ее волосах. – Успокойся. Не плачь. Твои братья не хотели напугать тебя. Спасибо, что пришла сюда и сказала мне, что они появились. Они редко нас навещают. Я приготовлю чай для всех нас.

– Братья? Чай? – удивилась Хана. – О чем она говорит?

– Сейчас нет времени для объяснений, – сказал Тошио, – вам нужно уйти, пока они не пришли сюда.

– Нет уж, хватит. Я покончила с ложью и секретами. И никуда не уйду, пока ты не объяснишь мне, что происходит.

– Это трудно объяснить, – поморщился Тошио.

– Шиикуин – мои дети. – Чийо держала девочку за руку.

Хана замерла.

– Что?

– У этих детей нет душ, Хана, – пояснил Тошио, – они растут, но не могут умереть. Со временем части их тел изнашиваются, и им приходится... заменять их.

– Металлическими деталями... – выдохнул Кейшин.

– Чийо узнала правду о том, кто такие Шиикуин, и рассказала мне, когда я нашел ее, – пояснил Тошио. – Однако Шиикуин отличаются от детей. Они забыли, что значит быть человеком. Нельзя, чтобы они нашли вас здесь. Вам надо уйти.

– А как же ты? – спросила Хана.

– Я останусь здесь, – Тошио обнял свою жену.

– Ото-сан, пожалуйста, послушай меня. Эта женщина... не моя мать. И не твоя жена. Она чудовище. Оставь ее.

– Ты не понимаешь, Хана.

– Я понимаю, что Шиикуин убьют тебя, если ты останешься здесь.

– Я в любом случае скоро умру. Позволь мне, по крайней мере, умереть, спасая тебя. Я не могу вернуться к своей жизни. Я украл выбор, как и твоя мать. Шиикуин будут преследовать меня до конца моих дней.

– Не будут. Если... – Хана с трудом сглотнула. – Если ты вернешь им то, что они действительно ищут.

– О чем ты говоришь? – спросил Тошио.

– Они простят тебя, если ты вернешь им украденный выбор.

– Это невозможно. Я выпустил его на свободу.

– Именно поэтому... – в глазах Ханы дрожали слезы, – я захватила его с собой.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что захватила его с собой? – едва смог выдавить Кейшин.

– Я говорила тебе, Кей. – Хана вытащила из сумки очки своей матери и маленькое зеркало и, опустив голову, протянула их Кейшину.

Не так она собиралась открыть Кейшину правду. Она представляла, каким будет этот день, с тех пор, как он появился в ломбарде, но все ее представления резко отличались от разворачивающейся перед ней реальности. Она надеялась, что будет более спокойна, что найдет правильные слова, объясняя ему, почему сделала то, что сделала. Правильно она представила лишь то, каким после ее признания станет лицо Кейшина. Все тепло улетучилось из его глаз, сменившись грустью и гневом.

– Да, все здесь не то, чем кажется.

Глава Пятьдесят три. Птица и автобус

Несколько дней назад

Тошио мог выбрать любую птицу из хранилища, но его внимание привлекла самая яркая. Он отцепил выбранную клетку от свисающей с потолка цепи, открыл и осторожно вытащил птицу. Сияющая птица выбора Такеды Изуми наклонила головку, словно спрашивая, куда он направляется. Тошио посадил ее на плечо. Птица опасливо оглянулась, отказываясь присоединяться к пению других птиц.

– Не тревожься, – Тошио погладил головку птицы, – все будет хорошо.

Тошио бросил пустую клетку на пол. Птицы замолкли, выбор Такеды Изуми дрожал у него на плече. Тошио занес ногу и разбил клетку вдребезги.

Тошио взялся за дверную ручку и оглянулся через плечо. Среди оставленного им для Ханы беспорядка поблескивали осколки стекла. Он дал Хане историю, чтобы ей было что рассказать Шиикуин, тем самым освобождая ее от всякой вины, когда они обнаружат его исчезновение. Глубоко вздохнув, он повернул дверную ручку и открыл дверь. Перед ним тихо спала темная токийская улица. Тошио снял птицу с плеча и посадил ее на палец. Стоя на пороге двери, он вытянул руку вперед, на улицу, и выпустил птицу на свободу, освобождая выбор. Она взлетела в осеннее небо, не оглянувшись.

Двадцать восемь лет назад. Или позже.

Семнадцатилетняя Изуми стояла на остановке, ожидая автобус, чтобы поехать в лапшичную, где работал Дзюнъитиро. До прибытия автобуса оставалось еще несколько минут, чтобы успеть купить любимые сладости в магазине напротив. Сын владельца магазина, приятный парень с добрым лицом, всегда, когда бы она ни зашла, укладывал в ее пакет дополнительное угощение. Вероятно, сегодня был один из последних дней, когда она сможет зайти в магазин, еще скрывая свой растущий живот. Вскоре у нее не останется такой просторной одежды, чтобы держать его в тайне. Она еще не сказала Дзюнъитиро, что он станет отцом, хотя не сомневалась, что он поступит благородно. Он любил ее, и она любила его. Он собирался заботиться о своей маленькой семье, насколько это мог сделать ученик повара в лапшичной.

Изуми поддерживала живот, думая о том, с чем ей придется расстаться из-за появления ребенка. Она мечтала однажды открыть цветочный магазин и больше никогда не беспокоиться о том, хватит ли ей денег на проезд в автобусе или на сладости. Подруга в школе сказала ей, что есть один способ сохранить все ее мечты. Для этого нужно всего лишь выпить один отвар.

Изуми окинула взглядом пустую улицу. Единственная прямая дорога к лапшичной словно раздвоилась у нее в голове. На одном ответвлении она смотрела вслед автобусу, который уезжает прочь, оставляя ей жизнь без любимого парня и без ребенка в ее утробе. На другом – она садилась в автобус и платила водителю за то, чтобы тот привез ее к жизни, имевшей равные шансы стать как счастливой, так и тяжелой. Глаза Изуми наполнились слезами. Она развернулась на каблуках и убежала с автобусной остановки.

Мимо нее пролетела ослепительно-яркая синяя птица. Изуми чуть не упала. Птица вернулась и начала кружиться вокруг нее. Изуми зажмурила глаза. Рядом послышался звон металла. Изуми приоткрыла веки и оглянулась. Птица исчезла, а на залитом солнцем тротуаре осталось ровно столько монет, сколько ей понадобилось бы, чтобы сесть в автобус и встретиться с Дзюнъитиро. Собрав монетки, она сунула их в карман и направилась обратно к автобусной остановке. Монетки звенели в ее кармане при каждом шаге. Их перезвон напомнил ей песню, одновременно радостную и печальную. Перед ней остановился автобус, и Изуми уставилась в его открывшуюся дверь.

– Вы садитесь? – спросил водитель.

– Да, да. Извините, – сказала она, поспешив зайти в салон.

Изуми села на заднее сиденье и выглянула в окно. Поглаживая живот, она размышляла о только что сделанном выборе. Цветочному магазину, видимо, не суждено открыться, зато она сегодня поделится своим секретом с Дзюнъитиро. Заправив за ухо серебристую прядь, она задавалась вопросом, будет ли их ребенок похож на нее или на него.

Глава Пятьдесят четыре. Отражение в зеркале

Зеркало упало на пол ломбарда, разбиваясь на тысячу осколков, брызнув во все стороны осколками правды. Кейшин уставился на осколки. Почти смешно, что его странное приключение с Ханой началось и закончилось разбитым стеклом. Когда они встретились, Хана порезала ногу одним из рассыпанных по ломбарду осколков. Теперь она вонзила острейший из них ему в спину. Он опустил взгляд, ожидая, что острый кончик покажется из груди, но он застрял в сердце, терзая его изнутри при каждом вздохе.

Он, наконец, понял, почему погода никогда не любила его. Он всегда жил в мире, который не желал его существования. Он снял очки Чийо.

– Когда ты узнала? – спросил он, не в силах посмотреть на Хану.

– Как только открыла дверь ломбарда и увидела тебя, – призналась Хана. – Очки моей матери показали, кто ты: самый яркий выбор, виденный мной в жизни.

– Значит, ты с самого начала знала, кто я, и ничего мне не говорила? – Кейшин сжал кулаки.

– Когда мы познакомились, я сказала тебе, что, если ты будешь настаивать на ответах, я буду вынуждена солгать. Но я дала тебе все шансы уйти. Я... отталкивала тебя.

– Так ты все время планировала отдать меня Шиикуин? Почему ты просто не сделала этого, когда они впервые появились в ломбарде? Почему продолжала убегать? Почему предпочла пройти через все эти злоключения, разыгрывая этот фарс?

– Потому что не знала, что случилось с моим отцом. А ты был единственным, что я могла использовать для сделки с Шиикуин. Я не смогла бы отдать тебя им, если бы не понимала, о чем вообще веду переговоры.

– А теперь ты поняла.

Хана опустила глаза.

– Хана, и ты действительно этого хочешь? – спросил Тошио. – На тебя это совсем не похоже.

– Разве не такой ты всегда хотел меня видеть? Человеком, способным запереть свои эмоции и заключать любые сделки без малейших угрызений совести? Ты учил меня не повторять ошибок матери, никогда не позволять сердцу побуждать меня к тому, что мне не предназначено.

– Но разве твои эмоции действительно заперты? – спросил Тошио. – Сегодня я увидел в твоих глазах то, чего раньше не видел. Я видел, как ты росла с Харуто, но ни разу ты не взглянула на него так, как на этого человека, которого собираешься предать.

– То, что я чувствую и кто мне дорог, не имеет значения. Ты твердил это мне всю жизнь. Долг на первом месте. Всегда.

– Оглянись вокруг, Хана, – вздохнул Тошио, – ты больше не в ломбарде. Мы заперты в сотворенной нами иллюзии. Мы сами построили решетки этой тюрьмы и создали своих надзирателей. Ты задумывалась, что будет, если мы остановимся?

– Остановимся? – эхом повторила Хана.

– Прервем этот цикл. Что, если мы перестанем предоставлять чернила Хориси и давать Шиикуин власть над нашими жизнями? Что, если мы перестанем собирать души? Тот ребенок в руках у Масако ничем не отличался от тебя, и все же мы верили, что у него нет... не могло быть души, поскольку у Хориси не было чернил, которые могли бы управлять его жизнью. Наш мир хоронит таких детей, как Харуто, заживо, боясь того, что их будет нельзя контролировать. Мы хороним их, потому что они не такие как мы, а потом удивляемся, почему они становятся чудовищами. И вот, когда чудовища – наши страхи – вырастают...

– Они возвращаются, чтобы управлять нами, – догадалась Хана.

– Да, и цикл продолжается, – заключил Тошио. – И поэтому я собираюсь спросить тебя снова. Это действительно то, что ты хочешь сделать?

Голос Тошио заглушил резкий стук в дверь.

– Они здесь, – опустившись на колени, Чийо зажала руками уши, – они пришли наказать меня. Они явились сюда, чтобы забрать меня. Тошио, я не хочу покидать тебя. Я не хочу покидать... – Чийо уставилась на Хану и прищурилась, словно пыталась разглядеть что-то в тумане. – Хана. Это ты. Ты здесь. Ты действительно здесь.

– Окаа-сан... – Хана задрожала, чувствуя, как в ней словно прорвалась плотина. Одиночество всей ее жизни вырвалось на волю потоком горячих слез.

Стук в дверь стал настойчивее и громче.

– Выбирай, Хана, – воскликнул Тошио, подбежав к двери и прижавшись к ней спиной.

– Подожди. – Чийо схватила нож со стола и надрезала кожу на своей руке. – Хана должна узнать правду.

– Остановись! – воскликнула Хана.

Чийо погрузила пальцы в рану и вытащила маленькую голубую сферу, внутри которой светился крошечный океан. Чийо вложила жемчужину в руку Ханы.

– Возьми это.

Дверь начала сотрясаться под ударами.

– Выбирай, Хана. – Тошио сильнее прижался к двери.

– Ото-сан... – всхлипывая, простонала Хана, – я не хочу оставлять тебя.

– Дело не во мне, Хана. Разве ты не видишь? Я уже мертв. Я знал, где закончится мой путь, и решил, что хотя бы один день с твоей матерью лучше, чем еще один год мучительных размышлений о том, где она.

– Мы сделали наш выбор, Хана, – Чийо обняла Хану. – Теперь пришло время тебе сделать свой.

– Нет, – сказал Кейшин, – не ей.

Хана повернулась к нему с полными слез глазами.

– Я...

– Это мой выбор. – Кейшин шагнул к двери.

– Что ты делаешь? – Хана схватила его за руку.

– Мне вообще не следовало быть здесь. Я – чье-то сожаление. Ошибка, которую кто-то хотел бы забыть. – Он высвободил руку и взглянул на Тошио и Чийо. – Но я могу все исправить.

Когтистая лапа проломила дверь ломбарда и разодрала плечо Тошио. Он наклонился и застонал, зажимая рану. Чийо закричала.

– Сделай это сейчас, Хана, – сказал Кейшин, – заключи свою сделку.

Хана бросилась к двери, полуслепая от слез.

Глава Пятьдесят пять. Выбор Ханы

Между знанием и пониманием протекает река. Сегодня, оказавшись в иллюзии своего дома, Хана пересекла ее. Давно зная, что Шиикуин иначе воспринимают время, только сегодня, встав между Кейшином и дверью, в которую ломились Шиикуин, она уловила в этом толику смысла. Крики ее матери и вопли Шиикуин рассеивали секунды вокруг нее, но в стенах ее разума время замедлялось, пока вовсе не остановилось. Хана задалась вопросом, была ли эта отсрочка милостью, данной тем, кто был близок к опасности или смерти, моментом, чтобы отделить хаос от ясности и примириться со своим концом. В этой краткой вечности Хана обнаружила, что оказалась в давно знакомом месте, которое сейчас казалось совсем чужим. Ломбард, где она выросла, выглядел иначе с другой стороны конторки.

– Спасибо, что решили посетить нас сегодня, – с улыбкой произнесла женщина, которая была зеркальным отражением самой Ханы. – Уверена, вы убедитесь, что в нашем ломбарде мы делаем очень справедливые, если не сказать щедрые, предложения. Какой выбор вы бы хотели заложить?

Хана резко вздохнула, отступив на шаг. Как будущую владелицу ломбарда, отец обучил ее всем возможным сценариям, но не дал никаких указаний на тот случай, если клиентом станет она сама.

– Нет. Это ошибка. Я... У меня ничего нет.

– Вас бы не было здесь, если бы вы не нуждались в наших услугах.

– Мне не о чем сожалеть, – покачала головой Хана.

Женщина с лицом Ханы подалась вперед и пристально посмотрела ей в глаза, словно читая страницы книги.

– Ах. Я ошиблась, – с поклоном сказала она. – Вам нечего обменять. Прошу вас, простите меня.

– Вам нет нужды извиняться. Я понимаю. Ведь это ваш первый день, – если бы женщина за прилавком была реальной, Хана, возможно, потрудилась бы добавить, что тот выбор, что ждет ее в конце этой воображаемой передышки, стоит больше, чем все завернутые в шелковые ткани коробки зеленого чая в их ломбарде. Отец этой женщины был бы очень горд, заполучив такой редкий выбор. Не существовало ничего более ценного, чем выбор, сделанный в пользу исполнения долга. Но поскольку этот разговор был всего лишь игрой воображения, Хана решила быть вежливой.

– Возможно, я вернусь, когда у меня появится что-то для вас.

– Не вернетесь, – возразило ее второе «я» с хорошо отрепетированной улыбкой.

– Почему не вернусь? – Хана наморщила лоб.

– Потому что решение, достойное обмена, – сказала женщина, – требует способности отличать реальный выбор от искусно замаскированной трусости.

– Хана! – в воображаемый мир Ханы ворвался резкий голос.

Хана вздрогнула и очнулась. Время возобновило свой ход, захватывая все в свой поток.

– Обменяй меня сейчас, – умолял Кейшин, – пока еще не поздно.

– Ты прав, Кей. Ты стал сожалением для своей матери! – завопили Шиикуин, предваряя ее ответ, но Хана не услышала их. Она вытерла слезы и расправила плечи, как ее приучили делать, встречая клиентов. Вид с другой стороны конторки напомнил ей, кто она такая. Она стала новой владелицей ломбарда, и ее работа состояла в том, чтобы собирать сожаления, а не создавать их. Она глянула на своего отца, затуманенные глаза передали ему сообщение, которое, она была уверена, он поймет. Они часто пользовались таким безмолвным языком, а сейчас Хана менее всего нуждалась в словах. Тошио кивнул ей в ответ, смущенно улыбнувшись.

– Зато ты не станешь сожалением для меня, – заявила она, схватив Кейшина за руку.

Девочка, предупредившая их о приближении Шиикуин, коротким путем провела Хану и Кейшина по саду к тоннелям. Хана неслась по подземному миру, пытаясь опередить собственные мысли. Они бежали быстрее Шиикуин, стремившихся затащить ее обратно в ломбард к родителям. Эхо последних слов ее матери, призывавших их к бегству, звучало пронзительнее крика.

Девочка оттолкнула в сторону куст, открыв маленький проход в стене пещеры.

– Здесь начинаются тоннели.

– Спасибо, – Хана обняла ее, – я не успела спросить, как тебя зовут.

– Хана, – с улыбкой взглянула на нее девочка. – Окаа-сан всех нас зовет твоим именем.

Хана и Кейшин на ощупь продвигались по темному тесному тоннелю, едва позволявшему им выпрямиться во весь рост. Хана порадовалась, что темнота скрывала его лицо. Она не могла смотреть ему в глаза.

– Кей... – наконец, набравшись смелости, позвала она.

– Не надо, Хана. Просто... не надо.

– Мне так часто хотелось сказать тебе всю правду.

– Но ты так и не сказала. Все то время, что мы провели вместе, было ложью.

– Мои чувства к тебе были настоящими. Сейчас я поняла это. Да, правда, поначалу у меня было твердое намерение передать тебя в руки Шиикуин. Когда я впервые увидела тебя через очки моей матери, то осознала лишь шанс покончить с тем утренним кошмаром, в котором проснулась. Каким-то невероятным чудом исчезнувший выбор Такеды Изуми вошел в мою переднюю дверь. Преподанные мне отцом уроки общения с клиентами вдруг ожили, как инстинкт: как манипулировать ими, как внушать им чувство комфорта и твердую веру в то, что все решения, принятые ими в ломбарде, были только их собственными...

– Ты несешь чушь, Хана. – Кейшин обернулся к ней, в его голосе дрожали слезы. – Полную чушь, и ты сама знаешь это. При чем тут инстинкт? Ты сделала выбор. Ты продолжаешь твердить, что карта на твоей коже удерживает тебя от принятия собственных решений, но именно ты приняла решение, предпочтя лгать мне. Ты водила меня за нос, позволяя мне заботиться о тебе, позволяя верить, что и ты беспокоишься обо мне.

Слова Кейшина ударили Хану сильнее, чем любой кулак, попав в точку к северу от ее диафрагмы, прямо под легкими, в тот самый квадратный дюйм, где жила самая податливая часть ее души. Жгучие слезы вскипели под ее веками.

– Я и беспокоилась, Кей. Больше, чем собиралась и хотела. Несмотря на то, что я убеждала себя, что должна буду отдать тебя Шиикуин, я не смогла заставить себя сделать это, потому что...

– И почему же, Хана? Потому что поняла, что я оказался недостаточно хорошим козырем, чтобы вернуть твоей семье расположение Шиикуин? Потому что струсила? Я весь внимание. Мне не терпится услышать от тебя хоть что-то, кроме лжи.

– Я заслужила твой гнев. Твою ненависть. Очевидно, что никакие мои слова не заставят тебя пожелать простить меня, но мне хочется, чтобы ты знал: я выбрала тебя вместо того, чтобы торговаться за безопасность моего отца, моей матери и меня самой не потому, что боялась провала. Напротив, я была уверена в успехе.

– О чем ты говоришь?

– Шиикуин сохранили бы мне жизнь по той же причине, по которой сохранили жизнь Харуто. Больше никто не сумеет управлять ломбардом. Никто другой не сможет собирать души для нашего мира. Шиикуин заставили бы меня страдать, примерно наказав за ослушание, но они сохранили бы мне жизнь.

– Если ты это знала, то почему не отдала меня им?

– Потому что ты ослепительно сиял в нашем полном выборов хранилище. Тебе, Кей, предназначено совершить великие открытия. Не ради покинувшей тебя матери. Не ради мести. Ради самого себя. Ты найдешь ответы на все твои вопросы, и они изменят ваш мир. У тебя нет причин доверять мне, но, клянусь, я сделаю все возможное, чтобы ты смог безопасно вернуться домой.

В пустом индонезийском ресторанчике было так же темно, как в тоннеле, через который они с Ханой пробирались. Кейшин впервые видел, чтобы здесь было так темно. Он слепо расталкивал в стороны столы и стулья в поисках своего старого друга.

– Рамеш? Ты здесь? Рамеш?!

Ответом Кейшину послужило лишь эхо собственного голоса. Он рухнул на пол рядом с перевернутым стулом и закричал, подняв голову к потолку:

– Где же ты?

– Вставай. – Твердая рука сдавила плечо Кея.

– Рамеш! – Кейшин вскочил на ноги и обнял друга. – Ты все еще здесь.

– А где еще я мог бы быть? Я ведь живу здесь, помнишь?

– Здесь! – в ярости повторил Кейшин. – Что вообще значит «здесь»? В моей голове? В моих воспоминаниях? Я только что узнал, что несколько дней назад был светящейся птицей в клетке.

– Абсурд. – Рамеш нахмурился, тяжело опираясь на свою трость. – В тебе ничего не изменилось. Ты по-прежнему ты. И все еще в своем уме. Ради бога, пожалуйста, включи свет. Я чуть не врезался в стену.

– Ты не понимаешь...

– Что не понимаю? – перебил его Рамеш. – Чем реальность отличается от иллюзии? Думаю, что лучше всех понимаю разницу между этими двумя понятиями. Я воображаемый. А ты – реальный. Я не могу существовать без тебя. А ты, тем временем, бегаешь по тоннелю, спасая свою жизнь.

– Рамеш, Хана лгала мне. Все было ложью.

– Если бы это было так, ты не метался бы здесь, переворачивая столы и стулья, взывая ко мне, как безумец, – спокойно возразил Рамеш. – Ты выключил весь свет, потому что не хотел видеть правду.

– Какую правду?

– Включи свет и посмотри сам.

Лунный свет простирался над полевыми цветами, и казалось, будто они светятся. Кейшин и Хана выбрались из тоннеля и в изнеможении упали на землю. Хана потерла шишку на голове.

– Как твоя голова? – тихо спросил Кейшин.

– Тебе не нужно быть вежливым или разговаривать со мной, – сказала Хана, – можешь притвориться, что меня здесь нет.

– Думаю, мне вряд ли удастся это сделать, учитывая, что нас здесь только двое. И спасение наших жизней может стать более эффективным, если мы будем действовать сообща. Пока, разумеется, чисто теоретически. Я могу ошибаться.

– Я не знаю, простил ли ты меня – или возненавидел еще больше.

Кейшин притворился, что осматривает поле. Он неохотно выполнил просьбу Рамеша и столкнулся с тем, что утаивал в темноте.

На границе освещенного круга, в котором уместился знакомый обеденный зал, возвышались гигантские стальные прутья. То, что он считал убежищем, оказалось клеткой, не отличающейся от тех, что висели в хранилище Ханы. Кейшин стоял рядом с Рамешем, изумленно разинув рот.

– Неужели... они были здесь всегда?

– Ты всю жизнь отстраненно наблюдал за этим миром. – Губы Рамеша искривила грустная улыбка. – Всегда объективно, всегда беспристрастно. Когда твоя мать покинула вас, наука стала выбранной тобой клеткой, убежищем, где ничто не могло бы причинить тебе такую боль, какую причинила она. В границах научных законов ты чувствовал себя в безопасности.

Он указал на проем в решетке, где была открытая дверца. Напротив, у двери ломбарда, стояла Хана.

– Но теперь ты не связан этими правилами. Ты свободен, Кей. Свободен прощать. Ненавидеть. Любить женщину, предавшую тебя... и принесшую в жертву свою семью ради спасения твоей жизни.

К горлу Кейшина подступил комок. Свобода, в наибольшей степени полноты, страшила его больше, чем Шиикуин.

– То, что ты чувствовал к Хане, не было ложью, – продолжил Рамеш. – И теперь, как и у Ханы, у тебя есть выбор.

– Кей? – в мысли Кейшина проник голос Ханы. – Ты слышал, что я сказала?

– Нет, прости, – солгал он, – я просто пытался придумать, как вернуться. Вряд ли нас смогут подвезти отсюда какие-либо слухи, если только полевые цветы не любят посплетничать.

По полю пронеслись крики Шиикуин.

Кейшин и Хана, с трудом поднявшись на ноги, стояли, прижимаясь друг к другу спинами. Вокруг них эхом разносился хор пронзительных воплей.

– Где они? – Кейшин быстрым взглядом окинул поле.

– Везде.

Глава Пятьдесят шесть. Стая журавликов

Воздух наполнился тихим перестуком, подобным звуку падающих на землю дождевых капель. Кейшин подумал, что это дождь наконец-то решил напомнить о себе, и порадовался тому, как вовремя он решил это сделать. Дождь мог смыть кровь с поля, когда Шиикуин покончат с ним. Он ждал, когда хорошенько промокнет. Внезапно по носу его стукнуло крыло бумажного журавлика. Другой журавлик ударил его по левому плечу. Кейшин поднял взгляд. Над ним бурным облаком кружились разноцветные журавлики-оригами и дождем падали на поле.

– Черт возьми, что... – возмущенно начал Кейшин.

Крики Шиикуин стали громче.

– Это работа Харуто, – сказала Хана, подняв с земли бумажного журавлика.

– Что здесь делают журавлики? Зачем он послал их?

Над дикими цветами парил журавлиный ковер. Взмахивая крылышками, журавлики поднялись с земли. Подхваченные ветром, они роились вокруг Ханы и Кейшина. Сквозь размытое марево бумажных крыльев Кейшин ничего не видел. Он утешился пониманием того, что плотный полог из журавликов работает в обе стороны: Шиикуин не могли охотиться на то, чего не могли увидеть.

– Смотри! – Хана показала на землю.

Кейшин глянул вниз. Его ноги парили в дюйме от самых высоких цветов. Скопление журавликов уплотнилось, поднимая Хану и Кейшина в небеса.

Кейшину потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть парить в ночном небе на облаке из бумажных птичек. Журавлики кружили и перемещались под ним, поочередно перелетая от него к Хане и обратно. Он представлял, что лететь под Ханой было труднее. Ее ноша была тяжелее его. Он не оставлял своих родителей на милость Шиикуин.

– Я сожалею о твоих родителях.

– Они остались вместе в итоге. Как и хотели.

– Возможно, они еще живы.

– Мне нужно верить в худшее, – покачала головой Хана. – Проще отложить скорбь на время и сохранять спокойствие. Если бы я позволила себе думать, что они все еще живы, то спрыгнула бы с этих журавликов и побежала обратно через тоннели, чтобы попытаться спасти их. Вера в то, что они ушли, позволяет мне сказать себе, что я буду горевать о них, когда ты окажешься в безопасности.

– Хана...

– Мои родители сделали свой выбор, а я сделала свой. Они выбрали друг друга, и я решила наконец поступить правильно.

Журавлики пошли на снижение, открывая вид на дом, построенный на крутой скале. Луна изливала бледный свет на белую крышу и стены.

– Почему они несут нас к дому Харуто? – спросил Кейшин. – Разве Харуто не должен прятаться в доме своей матери?

– Может, он думает, что, по мнению Шиикуин, мы никогда не осмелимся вернуться сюда.

Журавлики зависли над самой землей, позволив Кейшину и Хане спрыгнуть с их спин. Вновь взлетев, птички расселись на скале.

– Интересно, как Харуто удалось сложить всех этих журавликов, – сказал Кейшин. – Не могли же его руки так быстро зажить.

– Он мог бы так быстро восстановить свои руки только одним способом, но я надеюсь, что он не настолько глуп, чтобы им воспользоваться.

– Что за способ?

– Исцеляющая лавка на Ночном Рынке. Но цены там... слишком высоки.

– Как прошло путешествие? – Харуто стоял у своего дома и махал Хане совершенно здоровыми руками.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не ходил к... – начала Хана, пристально глядя на его руки.

– Ходил, и все получилось, – признался Харуто.

– Дурак. – Хана скрипнула зубами. – И какую плату они запросили?

– Я представлял, что наша встреча начнется с того, что ты скажешь «Спасибо за спасение наших жизней», – ответил Харуто, скрестив руки на груди, – а я отвечу «Добро пожаловать».

– Да, Харуто, спасибо за спасение наших жизней, – тут же подхватил Кейшин, – серьезно, огромное спасибо.

– Добро пожаловать, Кейшин. – Харуто повернулся к Хане. – Поняла? По-моему, так намного приятнее.

– Скажи мне все-таки, что тебе пришлось отдать за руки, – потребовала Хана.

– Чем бы я ни расплатился за них, это мое дело, а не ваше. – Он вытащил из рукава листок бумаги и подбросил его в воздух. И щелкнул пальцами. Бумага прямо в полете сложилась в бабочку. – Мне даже удалось договориться о нескольких усовершенствованиях.

– Харуто...

– Отстань, Хана. Зайдем лучше в дом. – Подлетевший журавлик устроился на его плече. – Журавлики сообщили мне, что Шиикуин продолжают охотиться за вами.

Харуто сидел, сплетя пальцы рук, пока Кейшин и Хана рассказывали ему о том, что происходило в тоннелях.

– А твой отец? – спросил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Что с ним случилось?

– Он...

Хана сглотнула слезы.

– Он удерживал Шиикуин за дверью, чтобы мы успели сбежать, – сообщил Кейшин. – Мы не знаем, что случилось после того, как мы ушли.

– Тогда он может быть еще жив. – Харуто с надеждой глянул на Хану.

Хана опустила глаза.

– Возможно, – ответил за нее Кейшин.

– Мы ответили на твои вопросы, – сказала Хана. – Теперь ты должны ответить на мои.

– Я говорил, что плата за мои руки тебя не касается.

– Тогда скажи хоть, как ты узнал, где найти нас.

– Когда я заявился на Ночной Рынок исцелять руки, то встретил на редкость странный слух... – Харуто положил руки на стол. – Все шептались о человеке из другого мира.

– И ты последовал за этим слухом? – уточнил Кейшин.

– Мои журавлики. Путешествие на слухах слишком стремительно для меня, и я потерял всякую надежду дождаться поезда. Вот и послал своих журавликов найти вас. У меня возникло ощущение, что ваше путешествие на слухах было только в один конец.

– Ты спас нам жизнь, – сказала Хана. – Спасибо.

– Наконец-то. Дождался и от тебя благодарности.

Хана выдавила из себя подобие улыбки.

– Наслаждайся.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросил Харуто.

– Я собираюсь убедиться, что Кейшин вернется домой.

– А после этого? Шиикуин ведь не оставят твои преступления безнаказанными.

– Об этом я еще не думала. – Хана сунула руки в карманы. Ее пальцы коснулись холодного шарика. Хана вытащила его и стерла с него рукавом кровь своей матери.

– Жемчужина киоку. – Харуто пригляделся к океану внутри сферы. – Недавно извлеченная. Чья?

– Моей матери. Она дала ее мне перед тем, как мы убежали. Сказала, что благодаря ей я узнаю правду.

– Правду? – Харуто подался вперед. – О чем?

Хана положила жемчужину на середину стола. Она начала вращаться и светлеть, вспенивая внутренний океан. Поднявшиеся волны отбросили тени на бумажные стены комнаты. Тени менялись, сплетая историю из тьмы и света.

Глава Пятьдесят семь. Выбор, украденный Исикавой Чийо

Двадцать один год назад

Карта на коже Чийо сияла под дождем, и ее отражение оживало в пруду ломбарда. Она смотрела на эту карту, точно зная, куда ведут все вытатуированные на ее теле пути. Она выбегала в садик за ломбардом всякий раз, когда небо темнело, питая крошечную надежду, что однажды, если она достаточно долго будет стоять под дождем, гроза откроет ей незамеченный ранее путь.

– Чийо, – Тошио подошел к ней сзади, накинув куртку ей на голову, – ты вся промокла. Пойдем в дом.

– Еще немного. – Чийо вытянула вперед руки, ловя капли дождя.

– Пойдем. Я приготовлю тебе чай.

Чийо глянула на своего мужа и увидела, как его судьба засияла на его коже. Она погладила его мокрую щеку, проведя пальцем по пути, который вел к ее имени.

– Как тебе это удается?

– Что удается?

– Довольствоваться такой жизнью. Как ты удерживаешься от того, чтобы не захотеть большего, чем написано Хориси?

– Прости меня. – Дождь заливал лицо Тошио, и Чийо не могла понять, есть ли среди этих капель его слезы.

– За что?

– За то, что не смог сделать тебя такой же счастливой, каким ты сделала меня.

– Ты сделал меня счастливой, Тошио.

– Видно, недостаточно, – заметил Тошио, уводя ее в дом.

Чийо дождалась, когда Тошио уснет, а потом выскользнула из кровати и украдкой спустилась на первый этаж. С особой осторожностью она переступила через последнюю скрипучую ступеньку лестницы. Грохотавший снаружи гром не позволил бы ее мужу услышать этот тихий скрип, но она не хотела рисковать. Тошио не понял бы, зачем ей понадобилось посреди ночи открывать хранилище ломбарда.

Чийо не могла выкинуть из головы заложенный в этот день выбор. Такого сияющего выбора она еще не видела. Тошио сказал ей, что, если бы этот выбор был сделан, он мог бы изменить мир. Еще лежа в постели, Чийо прислушивалась к дыханию Тошио и считала минуты до того момента, когда снова увидит тот выбор.

Ее пальцы быстро нашли в темноте выемку на боковой стенке книжного шкафа. Она нажала ее, и шкаф, повернувшись, открыл вход в хранилище. Птицы в клетках приветствовали ее песнями. Чийо поспешно зашла внутрь, забыв закрыть дверной проем. Птица, сидящая в клетке справа от нее, сияла ярче всех остальных. Чийо открыла дверцу клетки, желая только поближе взглянуть на ее обитательницу. Птица начала суматошно кружить по клетке, врезаясь в прутья решетки.

– Я не причиню тебе вреда, – сказала Чийо, желая успокоить птицу, – обещаю.

Птица ударилась в прутья, переполошив и других птиц в хранилище.

– Нет-нет... Пожалуйста, тише. Ты разбудишь Тошио. – Чийо оглянулась на широко открытую дверь хранилища. Она обняла клетку, прижав ее к груди, и выбежала прочь.

На ее столе птица стала вести себя спокойнее. Чийо осторожно подняла наброшенную ею на клетку шелковую ткань, в которую они заворачивали чайные коробки. Птица спокойно чистила свои сияющие синие перышки. Когда Чийо сняла свои очки и положила их на журнал отчетности за этот месяц, место птицы в клетке заняла бутылка саке.

Просунув руку внутрь, Чийо аккуратно вытащила ее. В этой бутылке было все саке, которое бывшая владелица птицы так и не выпила за все те вечера, что отказывалась от приглашений пожить вне своей серой рабочей кабинки. Она составила для себя определенный план и расписание и отказывалась отвлекаться. Со временем ее серое рабочее пространство стало больше. В итоге оно превратилось в угловой кабинет на верхнем этаже здания. Приглашений становилось все меньше по мере того, как она приближалась к вершине своей карьеры. И однажды они вовсе прекратились. Женщина торчала в своем офисе каждый вечер допоздна, когда все уже расходились по домам, размышляя, какая жизнь у нее могла бы быть, если бы она считала себя достойной отдыха. Она представляла, какие разговоры она могла бы вести, с какими людьми могла бы познакомиться, в какого человека могла бы влюбиться, какую семью они могли бы создать. Ей нравилось придумывать, какие имена она дала бы своим детям. Ей особенно нравилось имя, выбранное для дочери.

Чийо взирала на бутылку саке, завидуя этой клиентке. Сожаление было роскошью, невозможной в ее мире. Чийо задалась вопросом, каково же оно на вкус. Она поднесла бутылку к губам, сказав себе, что никто ведь не узнает, если она выпьет один глоток.

– Чийо? – Тошио подошел к ее столу. – Что ты здесь делаешь?

Чийо зевнула и потянулась, подняв руки над головой. Уголком зрения она заметила блеск стекла. Чийо протерла глаза и прищурилась. Пустая бутылка саке лежала на боку.

– Нет... – Чийо ахнула, вспоминая, как один глоток саке превратился в множество, и последний глоток был самым долгим из всех.

– Что это? – Тошио взял бутылку и надел на нос свои очки. Рука Тошио задрожала, и он выронил бутылку, словно она обожгла его. Бутылка разбилась вдребезги, на полу остались лишь осколки.

– Прости меня... – выдавила Чийо.

– Чийо, что ты наделала?

– Я... я взяла то, что мне не принадлежало. – Она прижала руку к животу и почувствовала на каком-то интуитивном, необъяснимом никакими словами уровне, что путь, в котором ей было отказано, начал расти в ней. – И ее зовут Хана.

Глава Пятьдесят восемь. Выбор по имени Хана

Волны крошечного океана внутри жемчужины замерли в неподвижности. Шар потускнел, но продолжал удерживать внимание трех сидящих вокруг него людей. Первым опомнился Кейшин.

– Хана... – пробормотал он, запинаясь, пытаясь вновь обрести дар речи.

– Это не может быть правдой, – глаза Ханы наполнились слезами.

Кейшин сжал ее руку. Хана так же крепко вцепилась в него.

– Теперь я понимаю, – тихо произнес Харуто.

– Что понимаешь? – Хана подняла голову.

– Почему ты выбрала его.

– Харуто... – Хана отпустила руку Кейшина.

– По-моему, вам надо поговорить наедине. – Кейшин встал. – Я буду снаружи, если понадоблюсь, – сказал он, слегка коснувшись плеча Ханы, и вышел из комнаты.

– Вы с ним из одного мира, Хана. – Пальцы Харуто порхнули над тем местом на руке, где Хориси вытатуировал имя Ханы. – Да, твое имя – на моей коже, но великие боги вырезали твою судьбу в твоих костях. Нам с тобой не суждено стать парой. По правде говоря, я не нуждался в воспоминаниях твоей матери, чтобы узнать это. Я нуждался в них только для того, чтобы они помогли мне обрести силы признаться в этом себе. Я не ошибся, когда согласился заплатить ту цену, что исцелила мои руки.

– Чем ты заплатил им, Харуто?

– Ничем. Пока что. Я договорился о том, чтобы оплата была взята после того, как журавлики принесут вас. Мне хотелось повидать тебя напоследок.

– Напоследок? – Хана ухватилась за рукав Харуто. – О чем ты говоришь? Что ты сделал?

– То, что должен был сделать. Мне сломали руки. Без них я стал никчемным созданием. У меня не осталось ни целей, ни обязанностей. Не осталось и смысла жизни. Торговец в исцеляющей лавке сказал мне, что исцелит мои руки, но цена за них будет очень высока. У меня имелась лишь одна драгоценность: мои воспоминания о тебе. После твоего ухода я вернусь на Ночной Рынок и отдам их все.

– Я не позволю тебе это сделать. – Лицо Ханы резко побледнело.

– Почему нет? Чернил, взятых Хориси у твоего отца, оказалось недостаточно для того, чтобы написать полную жизнь для меня. Твой отец сказал тебе, что у меня остался всего один год. Позволь мне прожить то, что от него осталось, не страдая от бессильного желания иметь невозможное. Если ты не можешь дать мне свою любовь, то позволь хотя бы обрести покой.

Сквозь бумажные стены дома Харуто донеслись пронзительные крики.

– Шиикуин. – Харуто вскочил из-за стола.

– Они здесь. – В дом вбежал Кейшин.

– Много их там? – спросила Хана.

– Слишком много. – Кейшин задвинул засов на бумажной двери. – Нам необходимо выбраться отсюда. Они с легкостью прорвут эти стены.

– Моя бумага крепче, чем ты думаешь, – заметил Харуто. – И они не имеют права прорываться в стены, если их не пускают. Открой дверь, Кейшин.

– Открыть дверь? Ты сошел с ума? – изумился Кейшин.

– Когда я дам вам сигнал, бегите через ту дверь, – сказал Харуто.

– Какую дверь? – спросил Кейшин.

Харуто махнул рукой, показав на выходящую к обрыву стену. Ее бумага разорвалась и сложилась в дверь.

– В эту.

– Но ведь за той дверью высоченный обрыв, – пробормотал Кейшин.

– Поверьте мне, – хмыкнул Харуто, – вы не упадете.

– А ты? – спросила Хана. – Разве ты не пойдешь с нами?

– Ни один из вас не принадлежит этому миру, – Харуто обнял ее и поцеловал в макушку, – и вам не следует умирать в нем.

– О чем ты говоришь? – Хана отпрянула от него.

– Я говорю, что передумал. Умереть с воспоминаниями о тебе лучше, чем прожить хоть один день, не помня твоего имени. – Харуто открыл входную дверь.

И в его дом ворвались семеро Шиикуин.

– Быстрей, Хана! – крикнул Харуто, ударив кулаком по новой двери. Она распахнулась, открыв выход к отвесному обрыву. – Вам не нужно умирать здесь.

– Нет! – закричала Хана, глядя на приближавшихся Шиикуин.

Кейшин обхватил ее за талию и, вместе с ней бросившись в дверной проем, исчез в воздухе.

Их падение остановила стая журавликов. Они подхватили Кейшина и Хану на спины и, миновав обрыв, взмыли в небо. Хана подползла к краю журавлиного ковра и пристально посмотрела на землю, ища дом Харуто. Бумажный дом задрожал и начал складываться. Изнутри доносились вопли Шиикуин.

– Нет! – Хана закричала, видя, как дом все больше сжимается с каждым сложением. – Что он делает?

– Обеспечивает тебе безопасность, – сказал Кейшин, оттаскивая ее от края.

Хана дрожала, наблюдая за тем, как дом складывается снова и снова, пока на обрыве не остались только пустота и воспоминания о бумажном доме и жившем в нем мужчине.

Глава Пятьдесят девять. Тысяча лун на воде

Один из журавликов задержался, чтобы поклевать камушки у ног Ханы. Хана нагнулась, чтобы поднять его, но он улетел, не давшись ей в руки. Взмахнув бумажными крылышками, он взмыл к небу, присоединяясь к другим исчезавшим за облаками журавликам.

– Они улетели, – Хана уставилась на улицу, куда доставили их журавлики Харуто. Ломбард находился всего в нескольких шагах, но она не могла найти ни сил, ни желания сдвинуться с места, – а он исчез. У меня никого не осталось.

– Пойдем со мной, – предложил Кейшин.

– Что?

– Пойдем со мной в мой мир... наш мир.

– Я не принадлежу тому миру.

– Но и этому не принадлежишь. Хана, у тебя здесь ничего не осталось. Неужели ты действительно хочешь провести остаток жизни, прячась от Шиикуин?

– У меня нет выбора.

– Перед тобой сейчас впервые в жизни отрылось множество путей. Хоть налево иди. Хоть направо. Или вверх. Или вниз. Ты можешь отправиться в любом направлении. Стать кем угодно. Все, что тебе нужно сделать, – это выйти в ту дверь. Со мной.

– Это не так просто.

– Почему нет?

– Потому что мы никогда тебя не отпустим, – хор пронзительных голосов исходил изо ртов двух Шиикуин, стоявших в конце улицы.

Хана и Кейшин побежали через ломбард, вопли Шиикуин за их спинами лишь набирали громкость. Хана распахнула входную дверь. Ослепляющий дождь ворвался внутрь, заливая пол ломбарда.

– Уходи! – закричала Хана.

Дождь яростно хлестал по лицу Кейшина.

– Идем со мной. – Он протянул ей руку.

Когти Шиикуин сомкнулись на плече Ханы. Набросившись на чудовище, Кейшин повалил его на пол. Шиикуин махнул рукой, рассекая его щеку.

– Кей! – Хана подбежала к нему.

Ее голос заглушил хлопок двери. Замок защелкнулся.

Хана оглянулась. В это мгновение второй Шиикуин отвернулся от запертой двери, иллюзорная насмешка искривила рот его маски.

Другой Шиикуин вырвался от Кейшина и встал рядом со своим напарником, блокируя дверь.

– Нет пути наружу! – заорали они.

– Но есть путь вниз.

Хана схватила Кейшина за руку и нырнула в лужу, которую дождь налил на пол ломбарда.

Над водой мерцали золотые луны. Хана и Кейшин поплыли к ним. Они вырвались на поверхность и обнаружили поблизости резиновую лодку. Кейшин забрался в нее и помог залезть Хане. Они лежали на спине, совершенно сухие. Кейшин смотрел вверх, на золотые луны. Световые детекторы находились гораздо ближе к поверхности воды, чем в воспоминании, позаимствованном им у своего коллеги. Резервуар Камиоканде почти заполнился водой, и если бы он встал на цыпочки, то мог бы дотронуться до стеклянных колб.

– Как мы сюда попали? Я думал, что лужи могут переносить только в места твое... – Кейшин осекся, – другого мира.

– Лужа, в которую мы нырнули, была не из того мира. Она была из этого. Я сомневалась, сработает ли она. Просто молилась, чтобы она меня поняла, когда я просила ее перенести нас в безопасное место.

– Значит ли это, – в глазах Кейшина вспыхнула паника, – что Шиикуин тоже могут использовать лужу?

– Я рассчитываю на это.

– Ты хочешь, чтобы Шиикуин последовали за нами? Почему?

– Потому что я устала бегать. Я сказала тебе, когда ты впервые привел меня сюда, что это была бы прекрасная ловушка, – Хана схватила весло и передала его Кейшину, – и теперь мы воспользуемся ею.

С обеих сторон лодки из воды появились когти. Хана толкнула Шиикуин веслом, не дав ему всплыть на поверхность. Кейшин ударил веслом Шиикуин, вынырнувшего с его стороны. Шиикуин визжали, но вода заглушала их крик. Каждый раз, когда они всплывали на поверхность, Кейшин и Хана отправляли их обратно под воду.

– Как долго они могут продержаться? – переведя дух, спросил Кейшин, ударив Шиикуин по голове. Его маска треснула, и под ней показалось разлагающееся лицо. Металлические осколки закрывали дыру на месте носа. – Почему они еще не утонули?

– Потому что не могут.

– Шиикуин не могут умереть... – пробормотал Кейшин, вспоминая слова Тошио, – они просто заменяют износившиеся части тела.

– На металлические детали, – добавила Хана, ударив Шиикуин в плечо.

– Если ты надеешься, что вода растворит их, как тот молоток, о котором я тебе говорил, то этого не произойдет. – Кейшин оттолкнул Шиикуин от лодки. – По крайней мере, не раньше, чем наши силы иссякнут.

Вода успокоилась. Кейшин держал весло над головой, ожидая, когда вынырнет очередной Шиикуин.

– Их больше нет. – Хана опустилась обратно в лодку, положив весло рядом.

– Нет? Как? – Кейшин пригляделся к тихой воде.

– Время для Шиикуин течет иначе. Целой жизни должно хватить, чтобы эта вода уничтожила каждый кусочек металла и плоти.

Кейшин подгреб к отверстию на вершине резервуара. Хана перегнулась за борт, наблюдая за оставленными ими на воде кругами.

– Хана. – Кейшин произнес ее имя так тихо, что Хана задалась вопросом, сказал ли он что-то или просто вздохнул.

– Ты что-то сказал? – поднимая взгляд, спросила она.

– Я просто проверял кое-что.

– Что проверял?

– Помню ли я еще твое имя. Я боялся, что не вспомню тебя сейчас, вернувшись сюда. Но нет, – Кейшин улыбнулся, – я ничего не забыл.

– Может быть, потому что ты из обоих миров.

– Как и ты.

– Как и я... – Хана провела ладонью по своей руке, – и я все еще здесь.

– Я полагаю, это значит, что мы оба были правы, считая, что погода нас ненавидит.

Хана смотрела на отражение в воде.

– Хана? Ты нормально себя чувствуешь?

Она тяжело вздохнула.

– Шиикуин никогда не перестанут преследовать нас, Кей. Это их долг. И кроме этого долга у них нет иных занятий.

– Мы почти у люка. Мы уже в безопасности.

– Слишком тихо. – Хана схватилась за борт лодки.

– Мы же в глубине горы. Здесь и должно быть тихо. Я заволновался бы, если бы было иначе.

– Может, если я найду путь назад, они оставят тебя в покое.

– Хана, прекрати. Даже не думай об этом.

– Если я не буду об этом думать, правда от этого не изменится. Меня не волнует то, что они сделают со мной. Они могут лишить меня глаз. Лишить рук. Лишить жизни. Но я никогда не прощу себе, если они доберутся до тебя.

– Оглянись вокруг, Хана. Нам удалось сбежать. Мы свободны.

– Я все еще чувствую их, Кей. Еще слышу их вопли. Они рядом. Я это знаю.

Кейшин перестал грести.

– Иди ко мне, – сказал он, заключая Хану в объятия. Он поцеловал ее в макушку. – Хана...

Когти вырвались из воды и вонзились Кейшину в руку. Он вскрикнул от боли, кровь хлынула из раны. Шиикуин, держась за борт лодки, вцепился в окровавленную руку Кейшина.

– Ты не принадлежишь этому миру, – вопил он.

– Как и ты. – Хана, врезавшись в Шиикуин, выбросилась в воду вместе с ним. Рябь, отражающая тысячи золотых лун, поглотила их целиком, прежде чем Кейшин успел вскрикнуть.

Глава Шестьдесят. Один год спустя

Все любовные истории начинались с одного слова, а заканчивались другим. «Здравствуй» и «Прощай». «Останься» и «Уйди». «Да» и «Нет». Когда на втором курсе колледжа Кейшин познакомился с Джеки, их отношения начались с банального «Пожалуйста» и закончились спустя четыре месяца вежливым «Спасибо».

Через год после исчезновения Ханы из водного резервуара Супер-Камиоканде Кейшин все еще размышлял, какими могли бы быть их слова... Он склонялся к тому, что у них все началось с «Прости». Самый надежный выбор. Они обижали друг друга и просили прощения такое множество раз, что, по статистике, одно из таких извинений имело высокую вероятность оказаться на границе между окончанием их дружбы и чем-то, что куда труднее описать словами. Определить их последнее слово оказалось сложнее. Его последнее воспоминание о Хане полнилось криками.

Кейшин ждал возле лапшичной, глубоко засунув в карманы замерзшие руки. Перед ним дрожали в очереди еще два человека. Он пожалел, что их осталось так мало. Пока он ждал у входа, надежда поддерживала его, покидая, стоило ему только войти в дверь. За год пустых надежд он потерял вкус к рамену, хотя это не помешало ему возвращаться в лапшичную при любой возможности. Однако бывали дни, когда поездка из Гифу в Токио казалась такой же бесполезной, как попытка достать луну с неба.

В такие дни Кейшин задумывался, не остался ли настоящий Кейшин в мире Ханы, и не занял ли его место в этом мире Шиикуин. В поезде сидела его бездушная и холодная пустая оболочка.

Несмотря на то, чему учила Кейшина биология, цель оказалась более важной для поддержания жизни человека, чем кровь в его венах. Потеряв свою, он не уставал удивляться, что все еще дышит. Такова, думал он, одна из странностей человеческого бытия. Даже когда жизнь теряла смысл, всегда оставалась часть тебя, которая отказывалась умирать.

Компания из трех человек вышла из ресторана с набитыми животами и довольными лицами. Бородатый официант пригласил в ресторан следующих троих из очереди. Кейшин с шумом втянул воздух и закрыл глаза. Он шагнул в дверь, страстно твердя ставшую привычной молитву: «Пожалуйста, пожалуйста, будь там».

Перестук мисок и кружек дал Кейшину ответ, которого он не хотел слышать. Он развернулся и выбежал на улицу, извинившись перед впустившим его официантом.

Небо разверзлось и обрушилось на Кейшина, промочив его обувь и носки. Он ожидал этого. Все прогнозы погоды в тот день обещали дождь – именно поэтому он оставил свой зонт в Гифу. Ему хотелось иметь максимальные шансы промокнуть. Закатав рукава, он отправился обратно на поезд самым длинным путем. Возможно, на этот раз он все-таки найдет на запястье татуировку с именем Ханы, получив доказательство того, что встреча с ней не была просто сном. Без нее у Кейшина оставались лишь годовой абонемент на проезд в поезде и чеки об оплате лапши.

– Я же советовал тебе захватить зонт. – Рамеш шел рядом с ним, раскрыв над собой большой черный зонт. – Предложил бы тебе укрыться под моим, но меня здесь нет.

Серебристая прядь волос Кейшина, намокшая под дождем, прилипла к его лицу.

– Мне больше нравилось встречаться с тобой в ресторане.

– Ты сам предпочел выбраться из той клетки. И уже не можешь вернуться назад.

– Я предпочел выйти к Хане, – Кейшин глянул на пустое место на мокром запястье, – а ее здесь нет.

– Прости, Кей, – сказал Рамеш, – но эту проблему я не могу помочь решить.

– Я понимаю. – Засунув руки в карманы, Кейшин устало потащился к станции, задерживая дыхание всякий раз, когда вступал в лужу, и упорно стараясь не пропустить ни одной.

Его отец однажды сказал ему, что есть только один показатель того, как хорошо человек проводит свой день. Он зависит от того, сколько времени вы проводите, тоскуя о будущем или сожалея о прошлом. Если судить по такой шкале, у Кейшина, несомненно, сложилась ужасная ситуация. Он прочистил нос, с каждым приступом надрывного кашля сожалея о своем решении утонуть в луже под дождем. Свернувшись под одеялом, он пытался унять дрожь. Стук в дверь отвлек его от мучений.

– Войдите, – произнес он охрипшим от беспрерывного кашля голосом.

– Ужин подан, – Хана внесла в комнату тарелку супа на подносе и поставила ее на прикроватный столик. В прозрачном бульоне плавали кусочки тофу и водорослей. – Как мой пациент?

– Лучше. – Кейшин приподнялся на кровати и сел, прислонившись к изголовью.

– Ты не выглядишь лучше. Давай-ка померяем температуру.

Она подсунула цифровой термометр ему под мышку.

– Спасибо за суп.

– Всегда пожалуйста. Приготовила из-под ножа, – сказала Хана, – открыла пакет и залила кипятком.

Кейшин рассмеялся, но его смех сменился надсадным кашлем.

Его прервал громкий сигнальный писк. Хана взяла термометр, взглянула на экранчик и поднесла его к лицу Кейшина.

– У тебя жар.

– У меня все нормально. – Кейшин отмахнулся от термометра и закашлялся.

– Прими их и постарайся немного поспать. – Хана, закатив глаза, вложила ему в руку две таблетки парацетамола.

– Нет, – Кейшин сжал руку Ханы, бросив таблетки на пол, – не хочу.

– Почему нет? – Она приложила к его лбу влажное полотенце.

– Потому что, когда я проснусь, ты исчезнешь. Я знаю, что ты мне просто снишься. Единственное, что хуже того, чтобы потерять тебя, – это терять тебя снова и снова.

– Я тебе уже снилась?

– Множество раз. В разных снах, но все они заканчиваются одинаково, – Кейшин заплакал, – ты покидаешь меня.

– Может, на сей раз будет по-другому, – сказала она, ложась в кровать рядом с ним, – может, я останусь.

– Больше никакой лжи, помнишь? – Кейшин обнял ее.

– Это не ложь. А желание. Мне хотелось бы стать реальной.

Кейшин попытался вытереть слезы, но они продолжали литься. Он бы попросил их остановиться, но даже во сне они следовали только закону гравитации.

– Знаешь, чего я хотел бы? Я хотел бы горевать о тебе. Скорбь заканчивается. Но я не могу горевать. Ты не умерла. Ты просто... исчезла. И я ни черта не могу с этим поделать.

– Извини. – Хана положила голову ему на грудь.

– Боже, Хана, как же я скучаю по тебе.

– Мне тоже тебя не хватает.

– Можешь рассказать мне сказку? – Кейшин закрыл глаза. – На сон грядущий?

– Какую сказку ты хочешь услышать?

– Про рыбака и черепаху, ставшую принцессой, – Кейшин привлек Хану к себе, – но на этот раз не позволяй ему оставить ее в море.

– Хорошо, но только если ты тоже сделаешь кое-что для меня.

– Что угодно.

– Перестань искать меня, Кей. Я живу в твоем прошлом. Ты можешь сколько угодно стоять в очереди у лапшичной, но двери в прошлое не существует.

Глава Шестьдесят один. Последняя порция рамена

Она выглядела точно так же, как первая порция рамена, съеденная им в этом ресторане, но вкус ее изменился. За два года, что Кейшин приходил в лапшичную, находя за дверью лишь переполненный зал, суп испортился. Кейшин подавился, борясь с желанием выплюнуть его.

Женщина с ниткой дешевого фальшивого жемчуга заняла пустое место рядом с ним за стойкой. Пучок, удерживающий на затылке ее серебристые волосы, грозил вот-вот развалиться. Она носила выцветшую рубашку с изображением логотипа небольшой сети цветочных магазинов.

«Люди, – подумалось Кейшину, – очень похожи на нейтрино. Бесчисленные множества проходят мимо, незамеченные и незримые. Нейтрино удается заметить только в том случае, если оно столкнулось с молекулой воды». В случае с серебристо-седой женщиной, Кейшин и не заметил бы ее, если бы розовый бейдж с ее именем не упал с ее рубашки и не шлепнулся на пол около его ноги. Он поднял бейдж и вернул ей.

– Спасибо. – Женщина сунула бейдж в переполненную сумку и улыбнулась. – Вы выглядите очень знакомо. Часто сюда приходите?

– Нет, – он отбросил с лица серебристую прядь волос, – я живу в Гифу.

– В Гифу? Оттуда довольно далеко до этого ресторана. Но я вас понимаю. Здесь лучший рамен в городе. Можно спросить, чем вы занимаетесь в Гифу?

– Я смотрю на звезды из-под горы. – Кейшин отложил палочки.

Женщина подняла брови.

– Разве не легче было бы смотреть на звезды с вершины горы, а не из-под нее?

– Я передам ваше предложение своему боссу. А как насчет вас? Чем вы занимаетесь? Нет. Подождите. Дайте мне угадать. Вы работаете в цветочном магазине.

– Как вы... – Женщина опустила взгляд на рубашку и рассмеялась. – Ах, ясно.

– Вам нравится там работать?

– В общем, да. Я люблю цветы. Люди обычно радуются, покупая цветы. – Женщина, прищурив глаза, пригляделась к Кейшину. – Мы точно не встречались раньше?

– Нет, я так не думаю.

– Когда становишься старше, память начинает обманывать тебя. Или, возможно, я просто размечталась.

– Принимая желаемое за действительное?

– Мой сын сейчас был бы в вашем возрасте. Но... Я... Мы... потеряли связь давным-давно.

– Мне жаль это слышать. Сын не должен бросать мать.

– Он и не бросал. – Женщина уставилась на свои ноги.

– Ох, – тихо произнес Кейшин. – Я понимаю.

– Покинув его, я совершила худшую ошибку в жизни, – заметила женщина рассеянно, словно весь ресторан исчез и она разговаривала сама с собой.

– Почему вы так поступили?

– По той же причине, по какой отказываются от счастья все глупцы. Мы смотрим на наши руки и гадаем, что могло бы упасть в них, если бы они были пусты. – Она поспешно смахнула слезы с глаз. – Простите. Даже не знаю, зачем я рассказываю вам все это. Вы просто кажетесь таким знакомым. Мне кажется, будто я знаю вас. Пожалуйста, простите меня. Пожалуй, я пойду, дам вам спокойно закончить обед.

– Вы когда-нибудь думали о своем сыне?

– Постоянно. Я все представляю, как мы проходим мимо друг друга на улице или сидим рядом в таком ресторанчике. Порой мне удается убедить себя, что я увидела его в уличной толпе, хотя я даже не знаю, на кого он стал похож. Одиночество и раскаяние умеют заставить тебя видеть то, чего нет.

Кейшин задумчиво посмотрел на свой рамен. Он планировал, что сегодняшняя порция в этой лапшичной станет последней. Двух лет более чем достаточно для выстаивания в очередях за миской, полной разочарования. Он говорил себе, что если не найдет Хану сегодня, то отпустит ее, надеясь на то, что у него не будет ран глубже, чем от когтей Шиикуин. Он коснулся едва заметного шрама на щеке.

– Да, это они умеют.

– Извините, – сказала женщина. – Кажется, ваша лапша совсем остыла.

– Все в порядке, – ответил Кейшин, – мне все равно.

– Жаль, что на ваше несчастье вам выпало сидеть рядом с глупой женщиной, которой больше не с кем поговорить. Мой начальник ругает меня, если я слишком долго болтаю с клиентами. Он посоветовал мне купить кошку, чтобы мне было с кем поболтать дома. Вы очень терпеливый человек, раз уж сумели вытерпеть мои сетования. – Она улыбнулась ему. – Любая мать была бы счастлива иметь такого сына, как вы.

– Даже вы?

– Конечно. Очень счастлива. Какая мать не порадовалась бы тому, что воспитала тактичного и доброго даже к незнакомым людям сына. Увы, от такого счастья я отказалась сама и поэтому благодарна за те редкие моменты, когда случайно сталкиваюсь с таким пониманием.

– Простите, – Кейшин посмотрел на часы и встал, – мне пора уходить. Нужно успеть на поезд. Но, пожалуйста, позвольте мне заплатить и за ваш обед.

– Нет. Я не собиралась вам навязываться, – она покачала головой.

– Я настаиваю. Моя мать отругала бы меня, если бы я этого не сделал.

– Спасибо. – Женщина улыбнулась. – Счастливого вам пути.

– И вам, Такеда-сан, хорошего дня, – поклонившись, сказал Кейшин, повторив имя, прочитанное им на бейдже. Он ожидал, что имя его матери будет иметь горький привкус, но это оказалось не так. Возможно, со временем, подумалось ему, оно может даже стать сладким. – Надеюсь, однажды мы встретимся снова.

Глава Шестьдесят два. Пять лет спустя

Колледж. Брак. Дети. Такие серьезные решения люди считали важными. Они ошибались, конечно. На самом деле ход их жизни определял выбор, который они совершали неосознанно и ежесекундно. Изменения были небольшими, буквально минутными, но каждый из выборов, даже самый незначительный, влиял на то, что должно произойти дальше.

Что касается Кейшина, то все, что должно было определить его жизнь, было решено в тот момент, когда он перевел взгляд с острой свиной лапши на куриную, а затем вернул к первому блюду. Он взял ярко-красную упаковку и бросил ее в зеленую пластиковую корзину. Не время сейчас экспериментировать с новыми вкусами: завтра в шесть утра ему предстоит дальний перелет в Щвейцарию, и последнее, что ему нужно, – расстройство желудка. Меньше чем через двадцать четыре часа ему предстояло выступать перед аудиторией, заполненной учеными и прессой, объявляя о величайшем научном открытии последних пяти десятилетий. Он мысленно повторял свой доклад, когда его мысли прервал звонок телефона.

– Окаа-сан? – ответил он.

– Кейшин, постарайся не есть ничего острого перед полетом, – сказала Такеда Изуми с другого конца телефонной линии, – ты же не хочешь произносить речь с болью в желудке.

– Не волнуйтесь, – Кейшин улыбнулся, – не буду.

– Ох, по-моему, я нервничаю больше тебя.

– Как человек, обладающий определенным авторитетом в этом вопросе, могу сказать вам, что это невозможно с научной точки зрения.

– Я так горжусь тобой, Кейшин. Я люблю тебя.

– Я тоже вас люблю. Увидимся, когда вернусь, – Кейшин сунул свой телефон в карман.

Отступив от полки с лапшой, он сразу почувствовал под толстым каблуком ботинка нечто слишком мягкое для кафельного пола магазина. Резкий вскрик уничтожил любую надежду на то, что под его каблук попала упавшая выпечка, а не чья-то нога. Он развернулся с извинениями, мгновенно слетевшими с его языка.

– О боже. Мне очень жаль, простите.

– Все в порядке. – Женщина с личиком-сердечком и волосами, убранными в высокий хвост, улыбнулась. – Я к этому привыкла.

– Хана... – Кейшин выронил корзинку. Заключив Хану в объятья и подняв в воздух, он расплакался.

– Извини, что я так задержалась, – пробормотала Хана, всхлипывая у него на плече.

Кейшин опустил ее на пол, стараясь не моргать и не закрывать глаза даже на миг, опасаясь, что она может исчезнуть.

– Я множество раз возвращался в лапшичную, но ломбард так и не появился. Я уже начал думать, что все происходившее в вашем мире оказалось просто сном.

– Ты не смог попасть в ломбард, потому что я его уничтожила.

– Что? Почему?

– Мой мир разбился вдребезги, и кто-то должен был его склеить. Дети в тоннелях заставили меня осознать, что нам никогда не был нужен выбор, который мы приобретали в ломбарде. Мы так долго обманывали себя, что сделали ложь реальностью. Мы загнали себя в ловушку мифа, который сами же и создали. Научиться жить со свободой почти так же сложно, как и без нее. Но начало положено. Впереди долгий путь, но многие уже сейчас прокладывают для себя новые дороги. Я им больше не нужна.

– Означает ли это...

– Я остаюсь, – закончила Хана, – с тобой.

Кейшин заключил ее в объятия.

– Я не могу поверить, что ты здесь. Если ты уничтожила ломбард, то как же попала сюда?

– Собирать дождевую воду – всегда хорошая идея. Никогда не знаешь, когда она может понадобиться. – Хана вытащила из своей сумки янтарную бутылочку. – Маленький шаг в долгий путь. – Она закинула ее обратно в сумку и протянула руку Кейшину.

– Привет. Меня зовут Хана. А тебя?

Кейшин приподнял бровь.

– Что ты делаешь?

– Начинаю все сначала. Ты не думаешь, что будет интересно получше узнать друг друга, раз уж теперь нам не надо спасать свои жизни, бегая между мирами?

Кейшин рассмеялся, осознавая, что все еще плачет. И тяжесть, сдавливавшая его грудь все это время, становилась легче, словно утекая со слезами. «Просто поразительно, – подумал он, – как много могут весить слезы».

– Начнем все сначала, безо всякой лжи. – Кейшин, улыбаясь сквозь слезы, пожал ее руку. – Меня зовут Кейшин. Я бесполезный доктор.

– Приятно познакомиться...

– Хана, погоди. По зрелом размышлении, по-моему, мы можем оставить за собой право иногда и соврать.

– О?

– Ну, что-то вроде безобидной лжи, понимаешь, для тех случаев, когда ты спросишь меня, не полнит ли тебя новый наряд, или я спрошу, что ты думаешь о моих кулинарных способностях.

Хана рассмеялась и сцепила руки на затылке Кейшина.

– Итак... – она улыбнулась ему, – тебе уже удалось изменить мир?

– Пока нет, но все впереди. – Кейшин глянул на часы. – Примерно через двадцать четыре часа мир наконец-то узнает, для чего на самом деле нужны сумки. И мне не хочется больше ни секунды попусту тратить в этом магазине.

– На улице дождь.

– Надо же, какая новость, – Кейшин вывел Хану на улицу и выбежал прямо под ливень, – просто погода говорит, что мы не принадлежим этому миру.

– Или, может, все это время она пыталась сказать нам что-то другое, – Хана подняла к нему свое омытое дождем лицо.

– Что? – Кейшин потянулся к ее губам.

– Что мы принадлежим друг другу.