Фрэнсис Кель

Песнь Сорокопута

Серия «Охотники за мирами»

Иллюстрация на переплете Дарьи Дмитриевой (Markass)

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Кристины Деминой

© Кель Ф., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Здравствуйте, дорогой читатель.

Я бы хотела предложить вам перейти на «ты», но не дождусь здесь ответа, а быть невежливой не хочу.

Вы держите в руках обновлённое издание «Песнь Сорокопута» с обложкой Дарьи, она же Markass. Надеюсь, что вам понравится карта Октавии, которую рисовала Екатерина Звонцова. Её вы сможете увидеть по qr-коду. Екатерина не только подарила нам карту, но и стала литературным редактором цикла. В конце книги вас ждёт список отсылок (который я давно обещала, но преступно долго тянула), а ещё дополнительные сцены и главы. Чтобы цикл мог свободно продаваться, нам пришлось совсем чуть-чуть поработать с его текстом, давайте называть это «аккуратными изменениями», как говорит Кира Фролова, мой ведущий редактор. Мы вложили много любви и сил в этот цикл, поэтому надеемся, что вам понравится.

Благодаря всему этому Сорокопут теперь широко расправит крылья и устремится вперёд.

Per aspera ad astra. Через тернии к звёздам.

Пролог

Я кричал, тянулся к нему, но не мог приблизиться ни на дюйм.

На запястьях были наручники; меня приковали к ржавой трубе, по которой ползали мокрицы. Очертания подвала едва удавалось различить в свете тусклой лампочки. Она часто мигала – казалось, вот-вот потухнет, оставив нас троих в темноте.

Джером, прикованный к трубе напротив меня, не кричал, не вырывался – словно смирился с неизбежным. На его лице читалось безграничное отчаяние: брови надломлены, рот испуганно приоткрыт. Он немигающим взглядом смотрел на Скэриэла, как будто боялся, что, если моргнёт, – тот исчезнет.

– Скэриэл! Пожалуйста! – в панике крикнул я, повернул голову к металлической двери и взмолился в пустоту: – Пожалуйста, кто-нибудь! Он умирает! Помогите!

Скэриэл лежал между нами; нож всё ещё торчал из его груди. Кровь медленно окрашивала грязный пол. В тусклом свете она сделалась практически чёрной. Или мне это только казалось.

– Пожалуйста... – прошептал я отчаянно и глухо. – Спасите его...

Слёзы застилали глаза. Запястья саднило там, где серебристый металл натирал кожу.

Я вновь посмотрел на Скэриэла. Он не двигался, не издавал ни звука; его руки были скованы наручниками за спиной. Он лежал как тряпичная кукла посреди грязного подвала. Я не видел его лица, на которое завесой упали тёмные волосы. Мне так хотелось дотянуться до него, заправить прядь за ухо – тем жестом, который он так любил.

– Всё кончено, – вдруг тихо произнёс Джером и впервые за всё время нашего заточения поднял на меня взгляд, полный жалости. – Это конец.

1

– Господин Готье.

Я обернулся. Наша новая горничная – Лора, девушка-полукровка лет семнадцати, – стояла в дверях гостиной, опустив взгляд и сцепив руки в замок. Мимоходом я отметил, что она чудесно выглядит в чёрном форменном платье до колен и белом переднике. Было заметно, что Лора нервничает – кажется, сегодня она впервые обратилась ко мне по имени, хотя жила с нами уже около месяца. Небольшой срок, но комната в домике для прислуги ей досталась хорошая, ведь она приходится племянницей Сильвии, нашей домоправительнице.

– Господин Уильям просит вас в свой кабинет.

Я ничего не ответил. Она кивнула, словно я что-то ей поручил, и тихо ушла, так и не подняв взгляда.

Прежде я не интересовался, кто занимается покупками, оформляет гостиную к праздникам, – принимал как должное, что три этажа нашего дома и участок всегда в идеальном порядке, мои рубашки отглажены и висят в шкафу, дожидаясь своего часа, а в любое время дня и ночи я могу получить свежеиспечённый хлеб, горячий суп или говядину на гриле. Только недавно я осознал, что вещи не сами возвращаются на места после того, как Габриэлла, моя сестрёнка, раскидает их во время игр; что не по мановению волшебной палочки комнаты обретают прежний вид спустя пару часов после того, как наш старший брат Гедеон в гневе разнесёт половину дома (это случалось в последнее время довольно часто, особенно когда отцу приходилось надолго уезжать). Лишь непривычно тихое поведение прислуги всегда подсказывало: произошло что-то из ряда вон выходящее. Я слышал шёпот тут и там, но стоило мне войти в комнату, как все сразу замолкали и выглядели так, словно их поймали на продаже семейного фарфора.

Помню, как-то, лет в десять, я проснулся рано утром из-за кошмара. Пролежал полчаса и, не сумев уснуть, спустился в кухню выпить стакан воды. Там я внезапно столкнулся с Кэтрин и Фанни: они сонно месили тесто для хлеба. Меня это удивило. Почему они не спят? Зачем готовят в такую рань? Мне довелось увидеть изнанку наших будней.

Оказалось, что Сильвия встаёт ни свет ни заря и руководит всеми слугами: несколько женщин ответственны за уборку, Кэтрин и Фанни – за кухню. Миссис Нар – гувернантка Габриэллы. Теперь появилась ещё и Лора – она пока выполняет простые поручения, учится всему, но, возможно, в будущем, лет через двадцать, займёт место тёти. Ещё есть мой водитель Кевин, которого можно назвать везунчиком: обязанностей у него поменьше. Он отвозит меня в лицей утром и забирает после обеда. Больше я никуда не выезжаю.

Теперь, зная, сколько трудится наша прислуга, я стараюсь всегда наводить порядок в своей комнате, следить за чистотой, напоминать восьмилетней Габриэлле, чтобы она убирала игрушки. А их, клянусь богом, так много, словно мы целыми днями только и делаем, что, как безумные, скупаем их по магазинам. Детский хлам всюду: бесконечные куклы с одеждой и домиками, плюшевые медведи, рассыпанные по углам пазлы, которые Габриэлла если и собрала бы в цельную картину, то только к старости. Но самое кошмарное – маленькие и острые детали от «Лего». С виду мягкий, светлый ковёр в комнате сестры больше похож на минное поле. Я бы не решился туда зайти ни за какие деньги. А вот Скэриэлу Лоу, моему лучшему другу, там нравится: он с удовольствием пьёт с Габи чай из детского сервиза в окружении мягких зайцев и слонов, что бывает, к счастью, нечасто.

Уже не раз Габи, наслушавшись отца, с детской непосредственностью обрушивала на Скэриэла град вопросов:

– Скэриэл, а вы полукровка? Как Сильвия и Лора? Мой папа говорит, что в Октавии у полукровок никогда не было таких же прав, как у чистокровных. Все полукровки должны работать на чистокровных. А вы тоже работаете? Вы были в Запретных землях? Это очень плохое место.

Но если успокоить Габриэллу мне под силу, то остановить разгневанного Гедеона я никогда и не пытался: во мне ещё жив инстинкт самосохранения. Гедеон старше меня на четыре года, но судя по нашим отношениям – на все сорок. Всегда сдержанный и тактичный, брат в то же время подобен вулкану, копящему недовольство долгие годы, а затем извергающемуся так мощно, что лучше сразу разбегаться кто куда. Мне всякий раз стыдно за эти его порывы уничтожить всё вокруг. Не знаю, что чувствует брат, но после своих срывов он не покидает комнату несколько дней. А потом снова появляется всеми уважаемый, порядочный Гедеон Хитклиф собственной персоной. И так раз за разом.

Я отложил книгу, которую читал, а если быть честным – то последние десять минут рассеянно водил глазами по тексту. Отвлёкшись на свои мысли, я упустил нить повествования задолго до появления Лоры. Обычно я всё время провожу в своей комнате: читаю, играю в приставку, доставшуюся путём долгих и упорных переговоров с отцом, и учусь. Бывает, я с головой ухожу в придуманный мир, переживаю за персонажей игр, книг или фильмов, забываю о семье, да что уж там – о том, что организму банально необходимо есть и спать, но, к счастью или нет, позволить себе такое я могу только на каникулах.

Отец нечасто приглашал меня в свой кабинет, и теперь я готовился к худшему. Он мог опять начать разговор про Скэриэла. Я люблю отца и уверен, что он отвечает мне тем же, вот только он всегда был против проявлений каких-либо нежных чувств. Мы не разговаривали по душам (возможно, и к лучшему; как только я представляю себе столь конфузную ситуацию – хочется аж на стену лезть), не ходили вместе в кино, в кафе, на стадион, чтобы поболеть за любимую команду по баскетболу или хоккею, – ничего такого. Мы с отцом вообще никогда не обсуждали что-либо дольше десяти минут.

Я поднялся на третий этаж, постучал в дверь и вошёл, оглядывая кабинет – просторный, напоминающий скорее личную библиотеку с широким письменным столом в центре. Посмотрел на высокую, статную фигуру отца. Он был занят документами. Выглядело всё так, будто я без приглашения ворвался к нему в разгар рабочего дня.

– Вы хотели меня видеть? – осторожно нарушил тишину я, но он даже не поднял седой головы.

Взгляд привычно зацепился за три фоторамки на письменном столе. Я знал, что на самом большом фото запечатлена мама: молодая, красивая, она тепло улыбалась в объектив. Эта улыбка могла покорить любого. На другой фотографии, центральной, были Гедеон, Габриэлла и я: сестра восторженно позировала, а мы с братом пытались спрятать кислые мины. Помню эту ужасную семейную фотосессию, после которой я зарёкся участвовать в подобном. Последнее фото стояло горизонтально, и на нём было целых девять хорошо одетых, светловолосых юношей – вроде какие-то друзья детства отца. Глядя на этот снимок, я вспоминал, что когда-то и он был озорным и юным. Когда-то очень давно. Наверное, он уже и позабыл, что значит озорство.

– Присядь, – наконец кивнул отец.

По его тону я уже чувствовал, что разговор выйдет тяжёлым.

– Как твои дела в лицее? – не отрываясь от очередного документа, спросил он.

Прекрасно – разве по моему табелю, который ты сейчас рассматриваешь, не видно? Я молчал. Не знал, что ответить на, казалось бы, такой простой вопрос. Он получал лист с моими оценками в конце каждой недели. Преподаватели докладывали ему обо всех моих успехах и неудачах раньше, чем я возвращался домой. Иногда мне казалось, что я поступил в этот лицей, потому что у отца там повсюду глаза и уши.

Об этом я много думал в первые годы учёбы. Всё время хотелось выкинуть что-нибудь шокирующее – не прямо чтобы довести отца до инфаркта, но чтобы показать: я могу выйти из-под его контроля. В голове крутились тысячи проделок, хотелось доказать хотя бы себе, что я могу пойти наперекор воле отца, ослушаться брата, открыто высказать своё мнение преподавателям, вступить в полемику с одноклассниками – много чего могу. Ведь я был в том возрасте, когда казалось, что море по колено. Однако все мои гениальные планы лопались, как воздушный шарик.

– В следующем году ты поступаешь в академию, готовься усерднее.

Я кивнул. Пока мои опасения не подтверждались. Разговор начинался легко, по крайней мере, сейчас отец выдавал прописные истины. Он отложил табель и посмотрел на меня. К этому оценивающему взгляду я привык. Меня бы больше выбило из колеи, возьми он меня за руку и произнеси что-то трогательное, ну, знаете, в стиле: «Сынок, видел твои оценки, ай да молодец, весь в меня», – вытирая при этом скупую слезу. Я бы рухнул в обморок.

Я сидел, как меня учили: осанка прямая, взгляд открытый. Спокойствие, сосредоточенность, ровный голос, еле заметная улыбка, руки раскрыты – не зажимайся, Готье.

– Ты помнишь про наставников? Тебе нужно будет выбрать наставника из старшекурсников.

Да, наставники. Как я мог забыть, мне ведь напоминали об этом... хм, как минимум двадцать раз в неделю. Постоянно вылетает из головы!

В следующем году, на первом курсе Академии Святых и Великих, ко мне приставят наставника, который будет отвечать за меня. «Симбиоз юных и зрелых умов. Опыт против неискушённости». Так написано в буклете, но на деле всё прозаично до слёз. Старшекурсник поможет мне с адаптацией, поделится советами по поводу учёбы. Я успешно сдам теорию с практикой, а старшекурсник получит баллы за мои старания. И мы с ним, заливисто смеясь и держась за ручки, побежим по зелёному лугу, и радуга будет переливаться над нашими головами.

Меня передёрнуло.

– Не хочешь наставника? – усмехнулся отец. – Ты можешь попросить Оскара.

Оскар Вотермил, однокурсник Гедеона и старший сын папиного лучшего друга. Мистер Вотермил владеет сетью фабрик по производству элитного алкоголя. Король крепких напитков. Мистер десятибалльное похмелье. В детстве Оскар с Гедеоном дружили, но потом из-за чего-то поссорились. Теперь, если Оскар приходит к нам на очередной официальный банкет, Гедеон неизменно обращается с ним как с заклятым врагом, разговаривает сквозь зубы. Клянусь, мне вечно кажется, что вот-вот произойдёт очередное извержение вулкана по имени Гедеон Хитклиф и среди первых погибших непременно будет Оскар. Так что уверен: он станет моим наставником, только если я окончательно рехнусь и захочу сжечь все хрупкие мосты братских чувств. День, когда мы с Оскаром будем заливисто смеяться и бегать по лугу под ручку, станет последним в наших жизнях. Не удивлюсь, если Гедеон пристрелит нас обоих. Двух зайцев разом. Вот удача, да?

– Я подумаю над этим, – выдавил я, понимая, что нужно хоть что-то ответить.

Отец взялся за новую стопку документов и продолжил:

– Или ты можешь попросить брата стать твоим наставником, он как раз будет на последнем курсе. Это оптимальный вариант для вас обоих. Гедеону тоже нужно выбрать первокурсника.

Проще сразу броситься под горячую руку Гедеона, когда он не в духе, чем весь следующий учебный год жить на пороховой бочке. Взорвётся сейчас или через секунду? Успею ли я выпить стакан сока или он запустит в меня своей чашкой раньше? Не помню, когда в последний раз мы с ним полноценно разговаривали. Я мог бы драматично заметить, что забыл, как звучит его голос, но по утрам слышу это сдержанное: «Доброе утро, отец. Вы видели сегодняшние финансовые сводки?» Он учтиво обращается к другим в доме: «Габриэлла, будь так любезна, допей сок», «Сильвия, не приготовите ли вы нам на ужин своё коронное блюдо? Да, то самое, запечённого гуся». При этом он избегает меня, будто любое взаимодействие между нами может привести к ужасающим последствиям.

– Я подумаю.

– Хорошо, – кивнул отец. – Ступай.

Это всё? Неужели он отпустит меня так просто? Наверное, на моём лице отразился весь спектр положительных эмоций, а это редкость. Я так подскочил, что сам себя одёрнул.

На выходе из кабинета отец всё же окликнул меня ещё раз. Прикусив язык, я изобразил ангельское смирение и повернулся к нему.

– Где ты был ночью? Сильвия говорит, что видела кого-то во дворе под твоими окнами, – строго произнёс он, не отвлекаясь от документов.

Почему трудолюбивая и зоркая Сильвия не спит по ночам? Ей вставать рано, а годы-то уже не те. И, кажется, кое-кому, кто слишком шумел, пока добирался до моих окон, стоило оторвать ноги.

– Я спал, отец. – Отчасти это была правда: я спал, пока Скэриэл не заявился среди ночи.

– К тебе по ночам ведь не наведывается тот дружок-полукровка? Будь ты девушкой, я бы уже переживал, не принесёшь ли ты мне бастарда в подоле.

«Дружок» – какое противное слово. Я изобразил оскорблённую невинность. Как он мог такое обо мне подумать?! Будь я девушкой, не подпустил бы Скэриэла и на пушечный выстрел. Но тревогу отца можно понять. Скэр производил впечатление, мягко говоря, сомнительной личности. А если начистоту, то, как сказала Кэтрин, когда я случайно подслушал её разговор с Лорой: «Этот Лоу выглядит так, словно пришёл обчистить дом и насрать под дверью».

Весь разговор по душам с отцом занял от силы пять минут, и я бы даже сказал, что вышел он достаточно многословным. Бывали дни, когда за всю беседу мне удавалось под конец произнести только: «Я всё понял, могу ли я идти?» Но из этих пяти минут я усвоил многое: отец хочет, чтобы я поскорее определился с наставником, и это могут быть только Оскар или Гедеон. Других претендентов отец не рассматривает. Он в очередной раз напомнил, что я должен больше времени посвящать учёбе, потому что поступить в Академию Святых и Великих (Скэр называл её Академией Жалких Грешников) очень сложно. В конце весны я должен сдать все экзамены на двенадцать баллов и подтвердить средний уровень тёмной материи. Это пугает меня больше всего. Я едва ли владею ею на достаточном уровне. И последнее – отец недоволен моей дружбой со Скэриэлом Лоу. И тем более его ночными визитами, что совсем неудивительно.

Я спустился в гостиную и забрал оставленную на журнальном столике книгу. Больше всего на свете хотелось швырнуть её в камин, но сжигать что ни попадя – прерогатива брата. Сколько стоящих вещей погибло в огне, попав под горячую руку Гедеона. Я не питаю нежных чувств к побрякушкам и безделушкам, но, выкинь он мои любимые книги или игры, я бы очень расстроился. А Гедеон с такой злостью расшвыривает фарфоровые статуэтки, расписные вазы, картины известных и не очень художников, диванные подушки – я уже не говорю о таких мелочах, как книги, которые ему подвернулись в гневе, – что становится просто жаль все эти вещи. И точно я не могу простить ему уничтожение ваз или картин, связанных с мамой, – такое тоже бывало.

Нахмурившись, я посмотрел на книгу, в которой не осилил и двухсот страниц: текст представлял собой нудное, излишне детальное перечисление всех исторических событий начиная с шестнадцатого века. Прочитать книгу и написать эссе было домашним заданием по Истории тёмных сил. Если бы я не боялся плохой оценки – или, скорее, реакции отца на плохую оценку, – моё эссе могло бы выглядеть так: «Я героически прочёл первые двести страниц, а из оставшихся трёхсот сложил оригами. Представляю вашему вниманию моих бумажных собачек и лягушек». Но это больше в духе Скэриэла.

Мне нужно было подняться к себе в комнату и сесть за уроки, но я оттягивал этот момент как мог. Резко захотелось перекусить. Или переодеться. А может, сходить в душ. Или покормить рыбок Гедеона. Они давно живут у брата, и у меня в голове не укладывается, как за всё время аквариум ещё ни разу не был перевёрнут. Даже если рыбки умирали, то естественной смертью, а не оттого, что Гедеон, например, великодушно угостил их пудом соли.

Нет, рыбки – это уже на крайний случай. Я мог бы покормить их перед экзаменами. И тогда готовиться к концу учебного года пришлось бы в отделении реанимации и интенсивной терапии. Возможно, лицей сделал бы мне поблажку, так как писать тесты со сломанным позвоночником непросто, скажу я вам. Не то чтобы у меня был подобный опыт, но это точно вошло бы в перечень уважительных причин.

Я остановился на перекусе. Фанни на кухне собиралась приняться за ужин; она с радостью согласилась приготовить сэндвич, когда я сказал, что проголодался. Если честно, я планировал приготовить сам, но мне попросту не дали это сделать. Трапеза заняла не больше десяти минут.

– Господин Готье, что это вы удумали? – Она без церемоний отобрала тарелку. – Идите, я сама помою.

Так зарубили на корню мой благородный порыв помочь прислуге и оттянуть время. Поднимался к себе я как на эшафот, плёлся по ступенькам с лицом мученика, осознавшего, что впереди его ждёт неизбежный ужас в виде домашнего задания. Я отучился в выпускном классе лицея только две недели, но этот год уже можно назвать самым тяжёлым в моей жизни.

– Господи. – Я вошёл в комнату и вздрогнул.

Развалившись на кровати, Скэр читал мой ежедневник. Я мысленно похвалил себя за то, что ничего важного там не писал.

– Можно просто Скэриэл, – хмыкнул он. – У тебя на редкость скучный дневник.

Он лениво отбросил блокнот и посмотрел на меня взглядом «вы не оправдали моих ожиданий, мистер Хитклиф».

– Иди в жопу, – бросил я, усаживаясь рядом. Пришлось столкнуть его ноги; конечно же, он не снял кеды. – Это не личный дневник.

– Да я уже понял. Ожидал увидеть тут исписанные именем Оливии страницы, но здесь только расписание уроков и походов к стоматологу. Кто ведёт запись приёмов к стоматологу, Готи? Чокнутая старушка, которая боится потерять последние зубы?

Я скинул его с кровати и показал средний палец. Растянувшись во весь рост – а он был выше меня на полголовы, – Скэриэл удобно улёгся на полу. Я отложил ежедневник на прикроватный столик.

Я изредка вёл этот дневник только потому, что его подарил мне отец на пятнадцатилетие. Хотя кто в здравом уме дарит такое подростку? С другой стороны... по телевизору как-то советовали завести дневник, если вам хочется высказаться, но некому. Например, я мог расписать там свои отношения с отцом, с братом, написать про маму, но в этом не было абсолютно никакого смысла. Я не хотел, чтобы настоящий, личный дневник, который мог стать бомбой замедленного действия, попал в руки кого-нибудь из семьи. Проще держать всё в голове. Так безопаснее.

– Тяжёлый день? – Иногда Скэриэл вёл себя как мой психолог. Он подложил руку под голову и взглянул на меня.

– Благодаря тебе.

– Да ну? – голос его звучал довольно. – Я пришёл полчаса назад и что-то уже успел натворить?

– Сильвия видела тебя ночью. Мне досталось от отца.

– Эта старая корова сдала меня. – Скэр попытался изобразить недовольство, но вышло очень наигранно. – Что сказал отец?

– Что будь я девушкой, остался бы без наследства, если залечу до свадьбы, – расстроенно и тихо выдал я.

– Не волнуйся, я бы не бросил даму в беде. – ответил Скэриэл в том же тоне.

Мы уставились друг на друга и рассмеялись. Я кинул в него подушкой, и, конечно, он увернулся. В следующую секунду он набросился на меня с той же подушкой и начал душить, при этом смеясь как полоумный.

Мне чертовски не хватало подобных шуток. Как же я устал вечно сдерживать себя, следить за поведением, чтобы не ударить в грязь лицом. Я ведь постоянно на виду у прислуги, одноклассников, преподавателей. Но самое сложное – быть на виду у отца и брата. Они оба возлагают на меня большие надежды. Отец твердит: ты должен быть лучше всех в лицее, должен успешно сдать экзамены, должен поступить в Академию Жалких Грешников – «Боже, Скэриэл!» – ты должен получить высокий уровень тёмной материи, должен то, должен сё. Брат говорит подобное редко, но своим поведением даёт понять: я не должен очернить его репутацию. Гедеон – первый на четвёртом курсе Академии, превосходно владеет тёмной материей и метит в политики. Хочет попасть в Совет старейшин, в круг «действительно достойных и великих». У Скэриэла на этот счёт другое мнение, он называет членов Совета кучкой надменных стариканов, которые возомнили себя пупом земли и не видели жизни дальше своих хором.

За шестнадцать лет я ни разу не дал близким повода усомниться во мне. Не доставлял проблем семье и послушно делал всё, что от меня требовалось. Но с появлением в моей жизни Скэриэла я почувствовал, как скорлупа, которая сдерживала меня все эти годы, треснула. По отцу видно, что он недоволен этим. Он с самого начала воспринимал нашу дружбу как проблему, побочный эффект подросткового возраста; надеялся, что скоро я переболею этим, будто отвратительным вирусом.

Но он ошибается. Со Скэром мне хотя бы не нужно что-то из себя изображать. Он вырос за пределами города, там, где живут только полукровки и низшие, но он общается со мной на равных, не лебезит, не пытается угодить. И он ничего от меня не требует и не ждёт. Он принимает меня таким, какой я есть.

И я этому рад.

2

Вскоре после нашего «душевного разговора» отец улетел во Францию на конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики. Это бывает часто, так что я привык. Скэриэл тоже пропал. Он вообще часто пропадает неделями: уезжает сдавать контрольные и проверочные в школе. Я не знаю, что представляет из себя его домашнее обучение, поэтому не особенно выспрашиваю подробности.

Когда Скэр не заявляется ко мне без приглашения днём или ночью – я и сам долгое время привыкал к его внезапным визитам, – я тоже усиленно учусь. На книги, эссе, тесты по языкам, тренировки по управлению тёмной материей и проекты по истории уходит всё моё время. В такие дни я забываю обо всём прочем. Если бы не Сильвия, вовремя напоминающая о завтраке или ужине, я мог бы сутками сидеть голодным в своей комнате, ни с кем не общаясь.

Гедеон тоже всегда занят с утра и до вечера – чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз встаёт рано, а возвращается, когда я вижу десятый сон. Иногда мне кажется, что он просто не хочет сидеть со мной за одним столом. Так что большую часть времени в доме остаётся лишь прислуга и мы с Габриэллой, увлечённой репетициями.

Любовь к балету у неё от мамы. Та лично сопровождала Габи в балетную школу и после занятий мило беседовала с учителями. Мама не пропускала выступления, даже если Габриэлла выходила на сцену на пару минут – станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Я видел только пять выступлений сестры; иногда болел, иногда был по уши в заданиях, но чаще просто находил поводы избежать похода в балетную школу. Я не разделял маминого восторга от выступлений Габи. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем – двухчасовое мельтешение маленьких девочек в воздушных платьицах. Я засыпал в первые десять минут и постоянно боялся, что упаду в проход. Мама тактично будила меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползал с неудобного сиденья, когда начинал говорить во сне или когда на сцене появлялась сестра. Если удача была не на моей стороне, рядом присаживался Гедеон, и тогда вместо мягкого прикосновения мамы я получал болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку.

Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и девочек из балетной школы, чтобы Габи могла поддерживать дружеские отношения с остальными ученицами.

– Грэйс, какой чудесный вечер, – ворковали другие мамочки.

Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи дочерей и восторгались платьями друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели женской одежды. Пили шампанское из высоких бокалов и громко смеялись. Дом пестрел воздушными шарами, на столе красовались маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли, от которых меня воротило. Стоило маме заговорить об очередной такой вечеринке после выступления, я лихорадочно – и успешно! – подбирал вескую причину улизнуть с этого праздника жизни.

Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готье, Габриэлла. Если бы я не видел проявлений этой любви, не поверил бы ни за что. Но он всегда называл её «дорогая» или «милая»; возвращаясь домой, целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс и дальше сладко спала. Отец не выносил, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался; жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после командировки. «Грэйс, ты с ума сошла! Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась». Он присылал пышные букеты на каждый праздник, даже если этот праздник никак не касался мамы. И он поддерживал все её затеи, вплоть до самых безумных, как, например, эти балетные вакханалии.

Да, отец почти не проявлял тёплых чувств ко мне или Гедеону, зато маме и Габриэлле любви доставалось с лихвой. Он не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб и внимательно слушать её лепет. Мы с Гедеоном, заставая эти телячьи нежности, обычно изображали глухих и слепых, как будто перед нами не происходит что-то из разряда «необъяснимо, но факт». Если сюсюканье отца с Габи выходило из-под контроля (однажды они совсем забыли о нас – отец поднял сестру на руки, и они принялись танцевать под мелодию, которую он фальшиво напевал), Гедеон смущённо кашлял в кулак, как бы давая понять, что хочет исчезнуть. В такие минуты я понимал, что чувствует брат, и в глубине сердца теплилась надежда, что не такие уж мы и разные.

Мама.

Она заболела и умерла, когда Габи было шесть лет, а мне – четырнадцать. За год наша весёлая, энергичная мама угасла, ослабла и замкнулась. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец начал проводить в её спальне всё свободное время. Габриэлла постоянно плакала. Она могла проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли мама. Гедеон тогда учился на втором курсе. До сих пор не могу понять, как он успевал горевать по маме, успокаивать отца и сестру и при этом оставаться первым по успеваемости. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить его стремление попасть в Совет старейшин. Я же просто не мог поверить в происходящее. В тот год я застрял на стадии отрицания, Гедеон, кажется, не сдвинулся со стадии злости, а отец, как всегда, предпочёл торги. Он надеялся, что откупится от беды – искал лучших врачей, тратил все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии. Отец привык решать деньгами все проблемы, но в этот раз не смог.

В день похорон шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэйс Хитклиф. Я сломал два зонта, промок до нитки и затем полмесяца пролежал с температурой. Я ничего не помню, кроме долгой панихиды и ужасной погоды, – будто подсознание пыталось защитить меня и стёрло всё плохое. Я не помню, что говорили священник, гости, отец или Гедеон. Пришёл в себя, только когда выздоровел и понял, что спальня мамы пустует. Её больше не было. Отец оставил всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Мама наполняла наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска.

Я до сих пор жалею о каждой упущенной возможности провести с ней время. Она просила вернуться пораньше из лицея и помочь, но я не хотел и врал, что буду занят (таких случаев могло набраться с десяток). Конечно, ей помогала прислуга, но теперь я понимаю, что мама просто хотела побыть со мной. Она просила прийти на очередное выступление Габриэллы, а я говорил, что у меня полно уроков. Она подарила на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунул в самую бездну шкафа. Я никогда не носил этот подарок, и однажды мама сказала под конец зимы: «Милый, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я мог хоть раз надеть этот шарф при ней! Голова бы не отвалилась, а маме было бы приятно. Но теперь это всё в прошлом. Всё так и останется на моей совести.

Мамы нет с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэлла больше не психует из-за балета, хотя от горя вовсе хотела бросить его. Отец не закрывает на ключ мамину спальню, а Гедеон забрал её рыбок к себе в комнату. Больше нет балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество.

Когда тоска по маме достигла апогея, в наш район переехал Скэриэл Лоу.

Это случилось через полгода после её смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио тогда заговорили о группировке «падальщиков» или «крыс» – так их окрестили журналисты. Группировка, состоявшая из низших «носителей смерти», якобы совершала в Октавии громкие заказные убийства. В репортажах говорили: носители, или переносчики, смерти имеют мощный иммунитет против многих заболеваний и вдобавок сами могут переносить вирусную пыль, заражая других. По словам журналистов, на чёрном рынке это самый дорогой вид убийств. Ведь отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально – как такое убийство раскроешь?

Я не слишком во всё это верил. Когда однажды за ужином я спросил отца о группировке, тот окинул меня хмурым взглядом и посоветовал не забивать себе голову сомнительной информацией. С другой стороны... в Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражаются низшие (в основном в Запретных землях), реже – полукровки. До чистокровных болезни доходят через контакты с заражёнными. Обычно чистокровные семьи живут в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. Низших, которым удаётся пробраться в наши районы, быстро отлавливают и доставляют в полицейские участки, где тем приходится сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. А получить разрешение на проход в центр – для них тот ещё квест: нужно обращаться в Отдел Миграции Полукровок и Низших. Я был уверен, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэл показал, как легко полукровки и низшие обходят подобные ограничения, если это им нужно.

Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков, а репортёры с удовольствием разводили вокруг носителей смерти шумиху. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками.

«Падальщики работают на чистокровные семьи».

«Переносчики смерти – новый способ избавиться от конкурентов!»

«Главный прокурор Ромуса уверяет, что опасность падальщиков преувеличена».

Но ведь моя мама тоже умерла от болезни. Поэтому вскоре журналисты стали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жену крупного финансиста и влиятельного политика, могли убить крысы. Фотографии нашей семьи не сходили с первых полос. Перед домом сутки напролёт кто-нибудь дежурил в надежде урвать фотографию расстроенного отца или плачущей Габи. В основном преследовали отца и Гедеона, так как они чаще выходили на улицу. Отец наказал Кевину никуда меня не отпускать и всегда быть рядом (как будто я вообще куда-то мог уйти один).

Но однажды добрались и до меня.

Я отправился в Музей современного искусства: нужно было сдать эссе о его влиянии на человека. Я и так затянул с этим заданием, потому что никак не мог взяться за учёбу после похорон. Лицей неожиданно пошёл мне навстречу и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевин не стал со мной заходить: «Простите, господин Готье, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» Конечно, я согласился: во-первых, Кевин впервые что-то у меня попросил (я отмечу этот день в календаре), во-вторых, я хотел не спеша в одиночестве пройтись по галерее.

Я вышел из музея затемно, один. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевина зайти за мной. Уже на крыльце на меня налетел невысокий, худой незнакомец. Возможно, он ждал меня с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя.

Очередной журналист. Один из тех, кто поджидал отца или Гедеона у нашего дома.

Он защёлкал фотоаппаратом, и меня ослепили вспышки. Встав на пути, мужчина торопливо заговорил:

– Мистер Хитклиф, как вы думаете, вашу маму могли заразить? – Вспышки всё продолжались. – У вашего отца были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать?

Я прикрыл глаза рукой, как будто это могло меня уберечь (пару снимков моего удивлённого лица он всё же успел сделать), развернулся и вбежал обратно в музей. Слава богу, журналиста не пустила охрана. Он продолжал, стоя у входа, кричать мне вслед: «Мистер Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!»

Ошарашенный, испуганный, я отпрянул. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци.

Успокоился я, только миновав холл, забежав за угол и скрывшись с глаз журналиста. Выхватил телефон и на ходу написал сообщение Кевину: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, обеспокоенно смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось вообще с кем-либо говорить. Общение с Кевином с помощью сообщений казалось подарком небес. Впервые я был рад, что мы не слишком близки и не придётся пересказывать ему все детали столкновения.

Я прошёл музейный коридор и снова завернул за угол. Администратор крикнул вслед: «Мистер Хитклиф, постойте!» – и я вдруг пулей ринулся к чёрному входу. Он располагался с другой стороны здания, и я надеялся, что Кевин знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать его гнусные вопросы. Я и так словно обезумел.

«Мама заболела и умерла. Её никто не заразил», – повторял я про себя, как молитву.

На бегу я чуть было не врезался в железную дверь, в последний момент опомнился и остановился, пытаясь отдышаться. Казалось, за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышал так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки.

Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только изнутри), я очутился на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла наша машина и поджидал тот самый журналист. Я замер в дверном проёме, сомневаясь, выйти или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге.

Я получил сообщение от Кевина: «Подъезжаю» – и медленно пошёл вперёд. Интуиция меня не подвела: я знал, что журналисты не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то скрывался. И он уже спешил ко мне.

– Мистер Хитклиф, меня зовут Фрэдди, я из «Дэйли ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов.

Я опомниться не успел, как он крепко схватил меня за руку. Я закричал и, кажется, стал биться в истерике. Сейчас понимаю, что выглядел, мягко говоря, так, будто у меня припадок. Кажется, крики напугали даже журналиста. Он отпустил меня, но продолжал что-то говорить и вытащил из кармана куртки диктофон.

– Мистер Хитклиф, я...

– А-А-а!

Я правда орал так, словно надеялся, что все сбегутся и спасут меня. Может, кто-нибудь сообразит вызвать полицию. Но произошло другое: внезапно в мужчину кто-то врезался на велосипеде и сбил его на полуслове.

Я ошарашенно заткнулся. Журналист с грохотом рухнул на асфальт; диктофон выпал из его рук. Парень, примерно мой ровесник, затормозил, спрыгнул с велосипеда и со всей силы пнул диктофон в стену. Снова раздался грохот и звон.

– Сукин сын! – рявкнул Фрэдди и подполз к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для него вещь, раз он принялся осторожно собирать обломки.

Парень с велосипедом выглядел виноватым.

– Простите, мистер. Я вас не заметил. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб.

Я даже на секунду поверил ему, но тут он повернулся ко мне:

– Чего встал? Бежим.

Он подтолкнул меня в сторону дороги, и мы понеслись вперёд. Когда мы выбежали из переулка, Кевин на машине резко затормозил прямо перед нами. Я, наверное, никогда не был так ему рад. Он посмотрел на уже успевшего подняться на ноги журналиста, затем на нас и велел:

– Залезайте, живо.

– Мой велосипед... – растерялся парень.

Теперь – по чёрным отросшим волосам – я видел, что это полукровка.

– Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебил его Кевин.

Я первым ринулся в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметил, как мой спаситель мнётся и нерешительно смотрит то на свой велосипед, то на меня.

– Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением уточнил парень.

– Что? – удивился Кевин. – Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спас господина Готье. Ты заслужил по меньшей мере ужин.

Парень ещё раз взглянул на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить его тут, так и подмывало попросить Кевина захлопнуть дверь. Фрэдди тем временем громко ругался и пытался починить диктофон. Наверное, вот-вот кинется на нас. И я решился:

– Сядь, пожалуйста.

Голос предательски дрогнул. Я тут же залился краской и отвернулся. Хотелось верить, что я не выглядел уж слишком жалким.

«Да что ты, Готи! – позже поддразнивал меня Скэр. – Ты был как побитый щенок, которого оставили под дождём на улице. Никто бы не смог устоять.

«Заткнись, – ворчал я. – Просто замолчи».

В машине я немного успокоился. От радости, что мы покинули этот злосчастный музей, до меня не сразу дошло: мы везём кого-то к себе домой. Нет, не кого-то. Полукровку. Впервые полукровка сидел со мной на заднем сиденье машины.

Наконец я осознал это и, не поворачиваясь, тихо произнёс:

– Меня зовут Готье Хитклиф, я чистокровный.

– Скэриэл Лоу. Полукровка. – Он улыбнулся (я увидел боковым зрением) и обратился к Кевину: – А мы точно не в полицию? Я только переехал, и мне неприятности не нужны.

В этот вечер дома почти никого не было – и появление необычного гостя обошлось без скандала. Я ужинал со Скэриэлом в большой столовой, и это оказался самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждый уткнулся в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов.

«Конечно, было неловко. Думал, что наложу кирпичей. Я впервые оказался в доме чистокровных и тем более ел с чистокровкой за одним столом!»

«Чистокровка».

Никто прежде меня так не называл.

Я попросил Кевина ничего не рассказывать отцу. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Тот охотно согласился. Ему тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого он мог лишиться работы.

С того дня мы сдружились – в основном благодаря общительности Скэриэла. Он не боялся завалиться в мою комнату через окно, стоило отцу и брату уйти из дома. Первое время я опасался его, не знал, о чём с ним разговаривать, но вскоре оказалось, что нам здорово вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я понял, что такое радость оттого, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать.

Когда о моём новом друге узнали домочадцы, пришлось сказать, что я познакомился с ним в библиотеке, когда готовился к защите проекта. Скэриэлу эта легенда пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я мог в библиотеке только чистокровок грабить» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые».

К счастью или нет, мои родные вполне адекватные. Услышав нашу со Скэром «легенду», Габриэлла громко рассмеялась, словно я выдал остроумную шутку. Отец выглядел недовольным, когда услышал, что Лоу – полукровка. И, говоря «недовольный», я имею в виду, что он мог в ту же минуту вызвать всю его семейку на допрос с пристрастием. А Гедеон впервые пристально посмотрел на меня. «Да ты рехнулся?» – крупными буквами читалось на его лице.

Скажу только, что я бы не удивился, узнав, что в тот день отец достал своё завещание из сейфа и переписал всё моё наследство на Гедеона и Габриэллу.

3

В последние дни из-за учёбы у меня не оставалось времени на полноценный сон. Вот и сегодня, вернувшись вечером из лицея, я был совершенно вымотан. Меня хватило только на то, чтобы сходить в душ и сразу завалиться спать.

Я даже не услышал, как к дому подъехала машина, хотя мои окна выходят во двор и обычно я узнаю о возвращении отца, брата или сестры до того, как они входят в гостиную. Поэтому, когда в дверь постучала Лора и сказала, что внизу меня ждёт мистер Вотермил, спросонья я даже не сообразил, о чём она. С чего мистеру Вотермилу приезжать, когда отца нет? Я перевернулся на другой бок и погрузился в сон. Не знаю, сколько я так спал и спал ли вообще, прежде чем Лора снова постучала и повторила свои слова.

Поднялся я как в тумане, сонно натянул попавшиеся под руку вещи – с детства не любил пижамы, поэтому спал в нижнем белье, и поначалу Скэриэл ставил меня в неловкое положение, врываясь по ночам, – и спустился в гостиную. Каково было моё удивление, когда я увидел Оскара, приветливо нависшего надо мной. Ещё более высокий, чем Гедеон, он вдобавок напоминал огромного гризли, сумевшего натянуть на себя рубашку.

– Привет, Готье, ты спал? – Это не звучало насмешливо, скорее, он удивился, что кто-то действительно спит в семь часов вечера.

– Эм... – Я неловко почесал шею и стряхнул последние крупицы сна. – Привет. Гедеон не дома и...

– Знаю. Я пришёл к тебе, – перебил Оскар.

Я посмотрел на него – так же озадаченно, как, возможно, смотрел на меня брат, когда я впервые рассказал о Скэриэле.

Оскар рассмеялся.

– Я проголодался, проезжал мимо и решил пригласить тебя в ресторан.

Он произнёс это так просто, как будто мы часто устраивали ресторанные посиделки. Хотя мы даже наедине редко оставались. Наверное, теперь моё лицо выглядело настолько изумлённым, словно он предложил мне бросить лицей и рвануть с ним в Лас-Вегас.

– Ну... ты мне как младший брат. – Теперь неловко стало ему. От моего взгляда он растерял весь запал. – Да ладно! Будет весело.

«Ты мне как младший брат».

Если он хочет стать для меня вторым Гедеоном, то пусть сразу бросает это дело. Ещё одного старшего брата я не переживу и утоплюсь в ближайшем пруду. Возможно, в этом кроется причина, почему отец в своё время отказался от устройства домашнего пруда на заднем дворе. У этой семьи слишком много поводов захотеть посидеть на дне водоёма.

В силу воспитания мне всегда было трудно говорить «нет», особенно когда меня заставали врасплох. Немного помолчав, я кивнул, сказал, что сейчас переоденусь, и поднялся в свою комнату. И опять началось моё любимое растягивание времени: я нехотя надевал брюки и рубашку, причёсывался и долго рассматривал себя в зеркале в надежде, что Оскар передумает и уйдёт. Но, когда я спустился, тот пил чай и флиртовал с пунцовой Лорой. Мне стало её жаль; мысленно я отругал себя за медлительность, из-за которой горничной пришлось слишком долго находиться в подобной компании. Оскар был известным дамским угодником. Что у него действительно хорошо получалось, так это охмурять девушек и выпивать.

Когда вошла Сильвия, Лора облегчённо вздохнула и торопливо покинула комнату. Было видно, что Сильвии не нравился Оскар, но она улыбалась ему, как требовали приличия. Уверен: как только за нами закроется дверь, она помчится докладывать отцу по телефону. Когда ещё к нам наведывался младший Вотермил, да ещё не к Гедеону, а ко мне?

– Готов? – Оскар поставил чашку на журнальный столик и поднялся.

Мне хотелось выть от одной только мысли убить так вечер. Одно дело – проводить время с ним, с Гедеоном и ещё десятком приглашённых: я мог ответить на пару вопросов Оскара и с чувством выполненного долга отойти от гостей, постоять в сторонке, вернуться через полчаса для короткой светской беседы: «Готье, как вам лицей?», «Эм... Замечательное место»; «Когда мы в последний раз виделись, Готье, вы были таким малышом, а теперь выросли красавцем!», «Спасибо, тётушка, вы тоже... хм... хорошо выглядите» – и снова отойти, чтобы перевести дух. Но теперь такое не прокатит.

Оскар сам вёл машину, и я очень этому обрадовался. Ему нужно было сосредоточиться на дороге, поэтому он тоже молчал и выглядел уже не таким уверенным, как полчаса назад. Я сидел рядом, это было в новинку для меня – обычно моё место позади. Кевин никогда не предлагал сесть вперёд, да и я даже не думал о таком. Гедеон меня никуда не возил (возможно, это и к счастью, сколько мы с ним смогли избежать потенциальных автокатастроф), да и с отцом я ездил на привычном месте.

Я практически никуда не выезжал, ничем интересным не занимался, а мои увлечения можно было пересчитать по пальцам одной руки: стараться не попадаться на глаза брату, тянуть с выполнением домашнего задания и молчать. О, в молчании я был силён. Можно сказать, что я мог получить чёрный пояс в этой дисциплине. В доме мне удавалось без стеснения общаться только с Габи. В тоскливые времена я на свой страх и риск приходил в комнату к сестре, усаживался на её кровати и выслушивал целый ворох детских проблем.

– Анна сказала, что на свой день рождения пригласит всех девочек из нашей балетной группы. Я не хочу этого. Там будет Кристин, я с ней не дружу. И она противная. Всегда показывает мне язык, когда мадам Ли не видит. – Габи переодевала своих кукол и расставляла их в только ей одной понятном порядке.

– Так покажи ей в ответ. – Я часто слушал её вполуха.

– А я показала, и меня увидела мадам Ли. – Габи подошла ближе и перешла на шёпот. – Она выгнала меня из класса и сказала, что хорошие девочки так себя не ведут. Но не я первая начала! Я чуть не расплакалась тогда.

Габи шмыгнула носом. Ещё чуть-чуть, и она действительно бы разревелась.

– И почему не расплакалась? – Я сонно зевнул и улёгся на её кровать, попутно стаскивая обувь.

– Потому что не хочу, чтобы Кристин видела, что я плачу. Я с ней не дружу. Когда её нет, Анна и Мариса со мной всё время болтают, но стоит Кристин прийти, и они сразу идут к ней. – Габи вернулась к своим куклам, словно не планировала сейчас разразиться водопадом слёз при воспоминании о том дне.

– Почему? – почти засыпал я, но всё же пытался поддержать беседу.

– Потому что она обещает им первые места на детские постановки. Её мама главная в детском театре. И знаешь, что?

– Мм?

– Ноги моей не будет в театре её мамы. И ты тоже не ходи.

– Куда? – становилось сложнее следить за нитью разговора.

– На постановки её мамы. В детский театр. Я ещё Гедеона попрошу, чтобы он не покупал у неё билеты. – Габи произнесла это с такой хитрой ухмылочкой, как будто задумала по меньшей мере повторно устроить Французскую революцию.

– А ты пообещай Анне и Марисе, ну, я даже не знаю, открыть выгодные вклады в банке отца с высокой процентной ставкой...

– Что?

Оскар тронул меня за плечо и окликнул ещё раз.

– Ты заснул? – Он рассмеялся и продолжил: – Не думал, что я такой скучный.

Мы всё ещё ехали – пересекли почти весь город и приближались к морю. Проверив часы, я понял, что отключился на добрых пятнадцать минут.

– Прости. Я просто очень устал за неделю.

– Неудивительно, я помню, как учился в лицее и практически не спал.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Если Оскар и не спал во время учёбы в лицее, то только потому, что ночи напролёт ходил по вечеринкам и напивался до беспамятства. Я помню большой скандал: как в шестнадцать лет пьяный Оскар, приехав к нашему дому среди ночи (надеюсь, Скэр никогда не додумается до подобного), выкрикивал имя Гедеона. Тогда Оскар так хорошо проспиртовался, что потерял последние крупицы разума: встал не с той стороны дома и, шатаясь, десять минут вопил в мои окна о том, что Гедеон не прав и должен дать ему возможность объясниться. Узнав об этом, мистер Вотермил прислал своих людей забрать невменяемого сына и потом не раз извинялся перед моим отцом. Как-то я застал их за таким разговором.

– Уилл, я правда не знаю, что на него нашло. Никогда он так себя не вёл. Да, бывало, пил, брал бутылочку-другую из моих запасов, но подростки все такие, дай им только добраться до запретного.

– Забудь, это в прошлом. Наши сыновья помирятся и будут дружить, как раньше.

Всё вышло наоборот. Гедеон не только не простил Оскара, но и окончательно перестал с ним общаться. Каждое мероприятие, где собирались друзья нашей семьи, превращалось для Гедеона в сплошную пытку. Я отчётливо видел, как ему нелегко поддерживать беседу с Бернардом Доном, Леоном Кагером и близнецами Брум, Оливером и Оливией, когда на заднем плане маячит Оскар.

К третьему курсу Академии Оскар стал разгильдяем: учился плохо, прогуливал и пил не просыхая. Мистер Вотермил нанял целый штаб людей, которые искали и забирали Оскара с вечеринок: от масштабных и дорогих, устроенных чистокровными, до маленьких сборищ низших в Запретных землях. В перерывах между запоями Оскар выглядел вполне приличным чистокровным: много общался на банкетах и мероприятиях, был дружелюбным. И не оставлял попыток заговорить с Гедеоном.

– Это одно из моих любимых мест, – проговорил Оскар.

К тому времени мы уже вошли в рыбный ресторан у причала. Отсюда открывался потрясающий вид. Волны мерно, почти убаюкивающе бились о берег. Закатное солнце, словно с картин импрессионистов, медленно утопало в воде. Чайки призывно кричали вдалеке, и на какую-то секунду я позабыл о том, что приехал сюда с Оскаром. Мне вспомнилось, как мы с мамой ходили босиком по песку, оставляя позади неровную цепочку следов, а Габриэлла шла, обгоняя всех, со своим маленьким ведёрком и собирала самые красивые камушки и ракушки, которые непременно хотела забрать домой. Мы бросали остатки сэндвичей чайкам, бегали, стараясь поймать волны, брызгались и заливисто смеялись... Я крепко зажмурился, отгоняя наваждение.

Места у окон были уже заняты, и мы с Оскаром ушли далеко в зал, в такую темень, где ничего не стоило подвернуть ногу, упасть, и тебя бы не заметили. Официант спросил, нужно ли зажечь свечи. Всё это выглядело, будто Оскар собирался устроить спиритический сеанс; мне захотелось сию же минуту встать и сбежать, но, слава богу, Оскар просто попросил сделать поярче свет в настенных светильниках.

Я впервые был здесь и затруднялся с выбором блюд, поэтому Оскар помог.

– Гедеон не слишком любезен с тобой, – произнёс он, когда официант, получив заказ, принёс напитки и отошёл.

Я аж поперхнулся водой. Оскар протянул салфетки. Если бы он меньше пил и больше времени уделял учёбе, возможно, он вполне мог бы стать хорошим другом. Или даже братом. Но Гедеон... Гедеон любезен со мной ровно настолько, насколько мясник любезен с телёнком, идущим на убой.

– Ну... – И всё-таки мне вдруг захотелось защитить брата, но я не знал, как это сделать. – Иногда он добр.

Например, на днях он очень разозлился, узнав от Сильвии, что Скэриэл был у меня ночью, но сдержался и даже не разнёс ни одной комнаты. Его гнев вылился в громкий хлопок дверью перед моим носом, когда, проходя мимо, я опрометчиво пожелал ему доброй ночи. Конечно, зря я это. Нужно было просто отсидеться в своей комнате.

– Готье, я бы не спрашивал, не будь мы так близки, – Оскар выглядел нервным, будто сам не верил в свои слова, – но ты уже выбрал себе наставника? Знаю, что ещё очень рано и впереди целый год до поступления...

Вот ради чего всё это представление: Оскар захотел стать моим наставником и с моей помощью заработать баллы! Я испытывал двоякие чувства. С одной стороны, я догадывался, что ему что-то от меня нужно. С другой – я расстроился и не мог объяснить себе, почему, ведь для меня Оскар был просто бывшим другом Гедеона. Мне вдруг захотелось ответить как можно резче, встать и уйти.

– Я... – «скажи, что выбрал брата, скажи, что выбрал брата», – ещё не решил.

Меньше всего мне хотелось терпеть общество Оскара первый год в Академии и тащить на своём горбу его оценки. Но ещё меньше хотелось соврать про Гедеона и потом ощутить на себе его гнев, когда ложь вскроется. Вру я ещё хуже, чем общаюсь с людьми.

– Подумай насчёт меня, договорились, дружище?

На этих словах нам принесли заказ – запечённое филе дорадо с молодым картофелем, которое я выбрал по настоятельной рекомендации Оскара. Оставшееся время мы наслаждались едой. Я даже не сразу понял, как был голоден. Если забыть о предложении Оскара, то остаток беседы – мы действительно поговорили, и это даже было приятно – вышел интересным. Оскар рассказывал смешные истории из детства: как он пытался обдурить гувернёра, когда не хотел делать уроки, и симулировал боли в животе, но гувернёр был не промах, имел медицинское образование и в качестве наказания использовал клизму. Я посмотрел на Оскара другими глазами. Он оказался весёлым, остроумным, хорошо ко мне относился с самого детства, и при других обстоятельствам мы могли стать друзьями. Но Гедеон этого не допустит.

Я вышел в уборную, когда Оскар оплачивал счёт – было неловко позволять ему это делать, но мне не пришло в голову захватить наличные; единственное, что я имел при себе, – мобильный телефон, который держался на добром слове с двадцатью процентами заряда. Чуть раньше я попытался заговорить о раздельном счёте, но Оскар прыснул и добродушно проговорил:

– Не обижай меня так, Готье. Я тебя пригласил, мне и платить.

«Мы с Оскаром в ресторане. Ничего не спрашивай. Расскажу при встрече», – написал я Скэриэлу. Мы много общались по телефону, но уезжая надолго, он редко отвечал и лишь потом оправдывался: «Я там сдаю контрольные, школа выносит мне мозги, времени ни на что нет».

Когда я вернулся, Оскар заканчивал телефонный разговор. Он вдруг сделался очень нервным, поднялся из-за столика. Я не спеша подошёл, и Оскар испуганно взглянул на меня. Казалось, на секунду он вообще забыл, что приехал со мной. Что ему там сообщили, раз это на него так подействовало? Может, кто-то из его близких попал в беду?

– Мне нужно кое-куда заехать, – выпалил Оскар. – Совсем вылетело из головы. – Он театрально ударил себя по лбу. – Не успею тебя подбросить домой.

Я опешил. Он что, решил бросить меня в этом ресторане? Я надеялся, что он позволит вызвать Кевина или даст деньги на такси до дома. Но у Оскара было другое предложение.

– Не хочешь заехать со мной в одно место? Мы быстро. Туда и обратно. Я не хочу, чтобы ты один поехал домой, всё же я взял тебя под свою ответственность.

«Оскар» и «ответственность» звучали вместе так же нелепо, как «Гедеон» и «дружелюбие». Я засомневался.

– Обещаю, это не займёт много времени.

Мне не понравился его напор. Оскар выглядел так, словно уже всё решил вне зависимости от моего ответа. Ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Хотя я уже понимал, что пожалею.

– Нам нужны маски и капюшоны. – Оскар позвал официанта и что-то шепнул ему на ухо.

Официант посмотрел на меня с недоверием, Оскар ещё раз что-то сказал и протянул деньги. Когда официант нас спешно покинул, Оскар повернулся ко мне.

– В том месте, куда мы поедем, лучше спрятать наши лица. И скрыть цвет волос.

Лица и цвет волос? Я нахмурился, но Оскар безмятежно потрепал меня по макушке. Волосы всех чистокровных светлые: от русого и пшеничного оттенка до серебристо-серого. Это внешне отличает нас от полукровок и низших, волосы которых могут быть рыжими, каштановыми, чёрными. Я никогда не думал, что мои светлые волосы могут стать проблемой и мне придётся их скрывать в Октавии. До меня только дошло, что Оскар планирует отправиться в такие места, где наше появление может повлечь неприятности.

Запретные земли!

Если отец или брат узнают об этом, домой можно не возвращаться.

Как быть? Отказаться и вызвать Кевина? Не будет ли это выглядеть как побег? Я не хотел казаться испуганным ребёнком, хотя им и являлся. Пока меня терзали сомнения, официант пригласил нас в другое помещение, намного меньше зала. У меня мурашки пробежали по коже, а, увидев на диване два чёрных плаща с капюшонами и маски: одну в виде волчьей морды, вторую – в виде лисьей, я испугался не на шутку. Оскар заплатил ещё раз. Наш официант аккуратно сложил плащи и маски в бумажный пакет.

Когда я очутился на улице и вдохнул свежий прибрежный воздух, мне полегчало. Происходящее вдруг показалось какой-то неудачной игрой. Я тщательно протёр глаза, надеясь, что последние десять минут мне померещились, но, когда снова увидел плотный бумажный пакет в руках Оскара, осознал неизбежное. Оскар был серьёзен как никогда. И он собрался везти меня в Запретные земли.

4

За окном окончательно стемнело, когда мы пересекли границу Запретных земель – самого южного, самого убогого района за окраиной Ромуса. Пограничники контрольно-пропускного пункта даже не остановили нас, завидев номерные знаки автомобиля и Оскара за рулём.

Застройка здесь состояла из многочисленных низких зданий – обветшалых, на первый взгляд кажущихся заброшенными. Отсутствовала какая-либо развитая инфраструктура; дороги пестрели выбоинами. Я слышал, никто не решается что-то тут строить из-за большой вероятности, что уже за первые дни все стройматериалы разворуют.

Мы долго ехали по главной дороге мимо перекошенных домов, лачуг, узеньких улочек, захламлённых и заросших дворов, сменявшихся мрачными пятиэтажками. И вдруг стало многолюдно; пёстрая и шумная толпа заполонила всё пространство. Прохожие кричали, смеялись, толкались; пьяные сидели и лежали вдоль дорог. Тут и там я видел маски и капюшоны: похоже, чистокровных здесь оказалось больше, чем я мог себе вообразить.

Мы словно очутились в другом мире. Я прилип к окну и не мог оторвать от людей взгляда. Впервые видел столько низших и полукровок в одном месте.

К моему удивлению, многие не выглядели так, как по телевизору. Новостные передачи пугали высоким уровнем преступности за пределами Ромуса, транслировали видео, где низшие, словно зомби, бродили по улицам и нападали друг на друга. Полукровки запугивали детей: «Не будешь учиться – закончишь в Запретных землях!» Да, сам район – бедный, обшарпанный, изрисованный граффити – мало отличался от удручающей картинки из новостей, но вот его жители казались вполне обычными людьми, а некоторые – даже весёлыми и беззаботными.

– Приехали, – проговорил Оскар.

Мы провели в напряжённой тишине последние полчаса. Оскар постоянно следил за мной боковым зрением, как будто боялся, что на светофоре я выскочу из машины. Он припарковался у двухэтажного здания, пестреющего неоновыми вывесками. Оно сияло и мигало, как рождественская ёлка, и сильно выделялось среди неприметных домов. «Клуб «Глубокая яма», – прочитал я на вывеске. Впрочем, такое название меня даже не удивило. Честно говоря, я не горел желанием падать в эту яму вслед за Белым Кроликом.

К клубу стекались вереницы людей, как мотыльки на свет. Вход представлял собой полуподвальные железные двери, охраняемые крупными крепкими полукровками. Я увидел длинную очередь и обомлел. Неужели мы с Оскаром сейчас встанем в конец этой цепочки? На одно только ожидание в ней можно потратить больше часа!

– Надень. – Он протянул мне лисью маску; она была как настоящая, просто мечта таксидермиста. – И накинь это.

Я натянул маску. В ней было сложно дышать, она сужала боковое зрение, и чувствовал я себя, как будто мы приехали грабить банк отца. Я посмотрел в зеркало заднего вида: маска полностью скрыла моё лицо, в глубине тёмных лисьих глазниц ничего не было видно. Радовало только то, что в этой дыре меня никто бы не узнал. Я пригладил волосы и накинул плащ с капюшоном. Самое то на Хеллоуин: «Сладость или гадость?» Впрочем, я никогда не выпрашивал сладости. В наших кругах это не принято. Чаще кто-нибудь устраивает большой бал-маскарад, куда все приходят в разных костюмах – и тогда детям конфет достаётся вдоволь.

Мы вышли из машины и, к моему облегчению, пошли в противоположную от очереди сторону. Оскар в маске выглядел устрашающе. Просто волк-переросток.

– Ты здесь никогда не был, верно?

– Ага.

– Обещаю, что будет весело, если ты запомнишь пару правил: ничего не брать у других, ничего не пить из чужих рук, будь то алкоголь или вода. Понятно?

– Да, – кивнул я, но Оскар на меня не смотрел. Мы обходили клуб с другой стороны. – Что мы будем здесь делать?

– Нужно кое с кем встретиться, но в этом нет ничего незаконного. – Он обернулся ко мне. – Этот человек не любит центр города. Держись рядом со мной и ни с кем не болтай.

– Знаешь, я мог бы посидеть в машине... – Я прикусил язык. Прозвучало трусливо.

– Да, мог бы, но веселее будет пойти со мной. – Оскар рассмеялся и похлопал меня по плечу. Я чуть не выплюнул лёгкие от его удара. – Просто держись рядом, и всё останется под контролем.

По голосу было понятно, что он улыбается, но за волчьей пастью ничего не разглядишь.

Мимо нас блуждали низшие: заросшие патлатые парни в лохмотьях; девушки в короткой одежде, с распущенными волосами и броским макияжем. Я удивлялся: полукровки, работающие в Ромусе, ведь выглядят совсем иначе, для удобства они заплетают косы или делают пучки. А чистокровные девушки из моего окружения вообще любят вычурные причёски, которые не поддаются законам физики. Я не имею ни малейшего представления, как они создаются. Некоторые выглядят просто, но и за этим стоит двухчасовой труд горничных. Я пару раз видел маму и Габи с распущенными волосами, но только дома, а в целом это не принято. Например, моя одноклассница Оливия Брум в обычные дни приходит в школу с простыми и аккуратными причёсками, но по праздникам её волосы украшают ленточки, цветы, заколки в виде птиц и бабочек. Это завораживает. Оливия вообще похожа на нимфу: утончённая и недоступная. Неудивительно, что в неё влюблены многие парни из лицея; не буду утаивать: я тоже. Кажется, я остановился и засмотрелся на низшую (хотя, может, и полукровку?) с длинными тёмными волосами, но Оскар остановился следом и окликнул меня. Он подошёл и торопливо проговорил:

– Не отключайся, Готье. Всегда будь начеку. И самое главное – никому не позволяй стянуть с тебя маску.

– И капюшон?

– Бог с ним, с капюшоном. Надев это, ты уже подтвердил, что не из низших, а значит, у тебя есть деньги. Здесь отдыхает много чистокровных октавианцев. Если спадёт капюшон, просто быстро поправь. Но следи за маской. Какой-нибудь пройдоха-низший или полукровка может сфотографировать твоё лицо и затем шантажировать.

Оскар давал советы, как завсегдатай этого клуба.

– Я понял.

Мы очутились у ещё одной двери. Громила-полукровка подозрительно осмотрел нас. Оскар, не пересчитывая, передал ему деньги. Громила убрал их в карман, затем Оскар протянул руку и получил яркую печать на запястье. Получив свою, я последовал за ним в глубь «Ямы». Проведя пальцами, я смазал эмблему клуба. Яркая краска осталась на руках.

– Печать легко стирается, это чтобы обезопасить нас, – пояснил Оскар.

Мои заблуждения рассеивались с космической скоростью. Я всегда считал, что клубы усиленно следят за соблюдением возрастных ограничений. По крайней мере, в центре я не смог бы попасть в элитные клубы, пока мне не исполнится девятнадцать лет. Но тут, в Запретных землях, было раздолье для малолетних правонарушителей вроде меня.

Ещё на подходе к «Яме» были слышны музыкальные биты. У клуба многие танцевали, музыка гремела так, что земля будто вибрировала в такт. Оказавшись внутри, я чуть не оглох. Лучи света, как лазерные мечи, рассекали тьму. Было душно и шумно. Оскар, шедший впереди, оглянулся и показал большой палец: «Всё в порядке». Нет, ничего не в порядке. Я чувствовал себя в этом лисьем костюме как космонавт в скафандре. Просто Нил Армстронг, ступивший на Луну. Или Готье Хитклиф, впервые очутившийся в клубе.

Когда я думал, что отстоять очередь у входа в «Яму» – то ещё испытание, я просто не видел людей, плотным кольцом окружавших бар. И, конечно, Оскар шёл прямо туда. Его ничто не остановит на пути к алкоголю. Он пробирался сквозь толпу медленно, но упорно, как ледокол.

– Привет, милый! – На моём пути выросла красивая девушка. Она была чуть выше меня. – Не хочешь повеселиться?

Она говорила громко, пытаясь перекричать шум, но остальные слова потонули в грохоте. Я сделал вид, что не расслышал её, что было почти правдой, и последовал за Оскаром. Не хотелось отстать и затеряться в толпе.

Пока мы пробирались к бару, меня успели облапать как минимум десять девушек. Я чувствовал прикосновения везде, куда можно дотянуться. Отвратительно. Я отбивался, когда мог, но большую часть времени просто надеялся на то, что меня не обчистят; в кармане брюк находился телефон – единственное, чем я мог похвастаться сегодня. Полусдохший мобильный поддерживал ощущение, что есть ещё тонкая ниточка, соединяющая меня с привычным миром. Если я потеряю Оскара, нужно будет самостоятельно выбираться из «Ямы» и вызывать Кевина.

«Представляю лицо Скэриэла, когда расскажу ему, где я был сегодня вечером». – Эта мысль заставила меня ухмыльнуться. Хоть что-то я смогу поведать о своих буднях помимо скучных историй о лицее.

Мне было сложно дышать, я не понимал, связано ли это с неудобной маской или с тем, что каждый второй в клубе курил. Густой сигаретный дым обволакивал, словно кокон. Такое чувство, что я мог к нему прикоснуться. От обилия дыма запершило в горле. Я попытался откашляться, но это не помогло.

Когда мы добрались до бара, всё, чего я хотел, это воды.

– Привет, Джеймс, мне сухой мартини и... – Оскар повернулся ко мне, затем снова к бармену и рассмеялся, – и бутылочку воды.

Я приподнял маску и опустошил бутылку в один заход. Мне полегчало. Оскар выпил свой коктейль и вернул пустой бокал с оливками бармену.

– Повтори. – Он заказал ещё один коктейль.

Я с ужасом представил, что Оскар скоро напьётся и станет неуправляемым. Как тогда его остановить?

– Где твой друг? – Хотелось, чтобы он быстрее решил свои вопросы и мы вернулись домой. И я уже планировал вызвать такси, потому что садиться в машину с выпившим Вотермилом за рулём – всё равно что играть в русскую рулетку.

– Где-то здесь. – Оскар жестом обвёл весь клуб. – Смотри, какие девочки!

Он указал на девушек, извивавшихся в танце у шестов. Я не заметил их, когда вошёл в «Яму», но теперь понял, что большая часть посетителей окружала танцполы на возвышении. Пьяные мужчины размахивали купюрами, кто-то умудрился кинуть к ногам одной из девушек кредитную карту.

– Гедеон тебя сюда никогда не приведёт. – Оскар по-братски приобнял меня. – Наслаждайся видом. Если хочешь, могу купить тебе приватный танец.

– Нет, спасибо, – опешил я. Кажется, ситуация выходила из-под контроля.

В этот неловкий момент (неловко было только мне, Оскар последовал своему совету и наслаждался девушками) Вотермилу пришло сообщение. Он быстро прочитал, убрал телефон и повернулся ко мне.

– Посиди здесь, хорошо? Я быстро. Туда и обратно, обещаю. Пей воду или хочешь сок? – Я выбрал второе, и Оскар обратился к бармену: – Дай сок, апельсиновый подойдёт. – Он снова повернулся ко мне: – Ты ведь пьёшь апельсиновый сок?

Я кивнул. Оскар оплатил заказ и протянул мне высокий стакан с ядрёно-жёлтым содержимым.

– Помнишь главное правило? Ни у кого ничего не пей, не бери и не принимай.

Оскар поправил маску и ринулся в толпу. Через пару секунд я потерял его из виду.

– В первый раз тут? – участливо спросил бармен-полукровка. Кажется, его звали Джеймс; он искренне улыбался мне, попутно готовя коктейль.

– Ну да... – Я надеялся, что он не спросит про мой возраст.

Но Джеймс только подмигнул мне и отошёл к другому концу стойки, куда его позвал очередной посетитель. Теперь я окончательно ощутил себя не в своей тарелке. Рядом с Оскаром я не чувствовал себя так паршиво, но стоило ему уйти, как я понял, что чертовски не хочу здесь находиться.

Я отпил пару глотков сока и принялся делать единственное, что мог в этой ситуации, – наблюдать за другими. Первые десять минут я не отлипал взглядом от девушек на танцполе и даже решился попросить у Оскара приватный танец. В последующие двадцать минут я чётко осознал, что он меня бросил. Я даже не записал его номер телефона, чтобы в случае чего позвонить и напомнить о себе, – как беспечно с моей стороны!

А вообще-то следовало ещё из ресторана отправиться домой.

– Привет, красавчик, скучаем? – Та самая брюнетка, что пыталась заговорить со мной в толпе, уселась рядом.

Полукровка или низшая? В Запретных землях различить их очень сложно, другое дело – Центральный район. Туда вход низшим воспрещён.

– Да нет, я просто друга жду. – Я огляделся. Оскара нигде не было видно.

– А где твой друг?

– Скоро придёт.

– Не хочешь угостить девушку? – Она флиртовала, а я сгорал от стыда. У меня ведь не было денег.

– Прости, я забыл кошелёк...

– Ничего, красавчик. Ты не местный?

– Живу в центре, – ответил я и прикусил язык. Вряд ли эту информацию следует тут сообщать.

– А, так ты, возможно, чистокровный. Могу тебя развлечь, если хочешь. – Она наклонилась ниже, и я увидел её глубокое декольте «из первых рядов».

Когда лёгкое головокружение прошло (я ещё никогда не видел столько обнажённого женского тела, как сегодня) и я смог собраться с мыслями, то представил себе, как она расстроится, узнав, что мне всего шестнадцать. Не хотелось бы этого. Маска и капюшон скрывали внешность, а охранник и бармен не спрашивали документы. Пока я обдумывал всё это, моя собеседница успела заказать и получить коктейль, посыпанный кокосовой стружкой. Она подняла свой бокал.

– За встречу, милый.

Я поднял свой стакан с соком. Мы выпили.

– Можно нескромный вопрос?

– Конечно.

– А ты полукровка или?.. – Я не решился продолжить, чем очень её позабавил.

– Или? – Билли рассмеялась, – Да, я определённо «или». – Она кивнула, – Низшая. Не бойся этого слова.

– Низшая, – повторил я, словно пробуя слово на слух.

– Никогда не видел низших? – Хитрая улыбка не сходила с её лица.

Я смущённо промолчал.

Дальше Билли, так звали девушку, болтала о всякой ерунде, при этом нежно гладя меня по коленке. Я не сразу заметил, что с моим организмом что-то происходит. В какой-то момент перед глазами вдруг поплыло. Билли показалась мне такой замечательной и доброй; музыка уже не долбила по ушам, как прежде. Готов был поклясться, что видел, как дрожат стены. Я начал улыбаться, хотя за маской Билли не смогла бы этого разглядеть. Мои движения стали плавными, медленными. Я поднял руку и повертел ею. Она была такой лёгкой, словно не моя. Билли взяла меня за запястье и улыбнулась.

– Пойдём со мной. – Её голос был приятным, так что я сразу последовал за ней. Как крыса на зов гамельнского крысолова.

Кто-то толкнул меня, и я чуть не упал, но Билли подхватила меня. Какая она очаровательная, заботливая, а какая у неё мягкая и тёплая ладонь... Я шёл и восторгался её волосами – тёмными, волной спадающими на плечи. Я дотронулся до них. Подумать только, Билли – низшая, но какая приятная! Всё, что о ней говорят по телевизору, – гнусная ложь! Она вела меня на второй этаж по широкой металлической лестнице. Тут и там целовались парочки; клянусь, я видел искры любви над их головами. Мне захотелось поцеловать Билли. Я отбросил капюшон, в нём было жарко. Когда мы поднялись на второй этаж, я снял маску, которая мне уже порядком осточертела.

– Ого, а ты реально симпатичный, – улыбнулась она.

Впервые в жизни девушка сделала мне комплимент. Самая красивая девушка, даже лучше Оливии.

– Как тебя зовут, милый?

– Меня зовут...

– ГОТЬЕ!

Я услышал знакомый голос и обернулся. Парень выше меня, худой, с копной чёрных волос до плеч, шёл к нам. Его лицо скрывала чёрно-серая маска птицы с заострённым клювом. Выглядела она устрашающе, как маска чумного доктора в Средневековье. Парень набросился на Билли.

– Ты кто такая?!

– Я здесь работаю, идиот! – огрызнулась та.

– Готье, это я. – Он сбросил маску. – Узнаёшь меня?

Бледная кожа, тёмные глаза, подведённые чёрным карандашом, высокий прямой нос и сжатые тонкие губы. Он выглядел недовольным.

– Скэр, – улыбнулся я, отпустил Билли и полез к другу обниматься. – Тебя так долго не было...

– Уходим отсюда. – Он закинул мою руку себе на шею. – Что ты успел принять?

– Ты охренел? – Билли не сдавалась. Она толкнула Скэриэла, но тот не обратил внимания. – Отпусти, он со мной! Я сейчас вызову Филла, он тебе жопу надерёт.

– Ты идиотка? Новенькая, что ли? – прошипел Скэриэл.

– Я тут работаю почти месяц! Этот чистокровный мальчишка – мой клиент!

– Зови Филла, он тебя спустит с этой лестницы и даст пинка под зад из клуба!

Я ещё никогда не видел его таким злым. Мне захотелось отойти от него обратно к Билли. Она старалась, работала, а Скэриэл всё испортил. А ещё она низшая, и Скэриэл этого не знает. Он ведь всего лишь полукровка. А вот Билли нет. Я заберу её секрет с собой в могилу.

– Куда собрался, придурок? – спросил он, когда я слабо попытался вывернуться.

– Не ругай её, она не виновата. – Я очень хотел заступиться за эту добрую, дружелюбную девушку.

– Господи, ну что за тупица, – вздохнул Скэр, но тут же улыбнулся и, вместо того чтобы разразиться руганью, потащил меня вниз.

Билли осталась стоять. Разгневанная, она походила на богиню войны. Я печально помахал ей рукой.

– Надень. – Скэриэл натянул на меня свою маску, ещё более неудобную, чем лисья.

– Не хочу. – Я попытался её убрать.

Мне было душно. Я хотел вернуться к Билли и извиниться за поведение Скэриэла.

– Тебя могут узнать, надевай по-хорошему! А то я вернусь и устрою той девушке проблемы.

Он всегда знал, как надавить на меня. Я обиженно надел маску.

– Хочу домой.

– Без проблем.

На улице у «Ямы» Скэриэл остановил такси и усадил меня на заднее сиденье. Я прислонился к окну. Меня захлестнула грусть, словно я покидал рай. За окном проносились трущобы, узенькие улочки и низкие постройки. Скэриэл что-то говорил, но я отмахивался от него. Тело становилось тяжёлым, голова свинцовой. Казалось, вся печаль мира настигла меня. Хотелось спрятаться в какой-нибудь пещере и заснуть навсегда.

* * *

Наверное, я отключился, а проснулся уже в какой-то чужой комнате. На мне не было рубашки и брюк, и я почувствовал себя героем молодёжной комедии. Голова трещала, как будто это я вчера выпил несколько порций мартини, а не... Оскар.

Оскар! Он бросил меня в клубе! Я понятия не имел, где он, да и... где я?

Я через силу огляделся: голова болела от каждого резкого движения. Из открытого окна пробивались первые солнечные лучи. Светало. Комната была пустой, если не считать шкафа и кровати. Повсюду валялись вещи, хозяин точно не отличался чистоплотностью.

Поднявшись, я увидел возле кровати на полу свой телефон – разряженный в ноль бесполезный кусок пластика. Я стянул простыню и накинул её на себя, как древнеримскую тогу. Дом был незнакомым. Я вышел из комнаты и спустился по лестнице. Ни ковров, ни паласов, ни гобеленов. Встретившиеся на пути приоткрытые спальни были пусты, как будто здесь никто не жил.

Я добрался до маленькой кухни, которая соединялась с гостиной. За столом сидел Скэриэл, поджав одну ногу, а вторую опустив на соседний стул. В белой футболке и чёрных спортивных штанах, босой и взлохмаченный, он выглядел так, будто проснулся пять минут назад. Скэриэл пил кофе – я учуял этот запах ещё на лестнице – и увлечённо читал какую-то маленькую книгу. Но больше всего меня поразило другое.

– Не знал, что ты куришь.

Он оглянулся на меня, приподнял бровь и вернулся к книге.

– А я не знал, что ты любитель косплеить римских императоров. – Он затушил недокуренную сигарету; я изобразил гримасу «ха-ха, как смешно». – Не хотел, чтобы кто-то в твоём доме учуял табачный запах от меня.

– С каких пор ты переживаешь из-за такого? – хмыкнул я, прислонившись к стене.

– С тех самых пор, как понял, что все промывают тебе мозги по поводу нашей дружбы, – спокойно отозвался он, не поднимая головы.

Повисло неловкое молчание.

– Мне всё равно.

Скэриэл пожал плечами.

– Что читаешь? – спросил я, чтобы сменить тему.

– «Падение дома Ашеров». Классная вещь. – Скэриэл показал мне обложку книги. Готическое оформление, печальная дама у колодца. Эдгар Аллан По.

Я подумал о том, что, если в скором времени не вернусь домой, у меня точно произойдёт «Падение дома Хитклиф».

– Разве ты не против чистокровных писателей? Мне казалось, что ты поддерживаешь только полукровок и низших. – Я помассировал виски, но голова продолжала трещать. – Как там звали твоего бунтаря? Артур Рембо?

– Артюр Рембо! И он писал шедевры в нашем возрасте. – Скэриэл улыбнулся. – У меня, в отличие от чистокровных, нет предубеждений. А тебе стоит выпить аспирин.

Он поднялся, отложил книгу и достал из холодильника бутылку воды, а из шкафчика лекарство. Я выпил таблетку и поставил стакан на стол, чувствуя себя всё ещё паршиво.

– «Глубокая яма» – подходящее название. Мне это напомнило кроличью нору Алисы.

– Нет, это скорее «Яма» Куприна. – Скэриэл уселся на своё место. – На втором этаже есть ванная, я оставил тебе полотенце и запасную зубную щётку. А ещё закинул твою рубашку в стирку, если ты не против. Она вся провоняла табачным дымом. Брюки в шкафу. Можешь взять мою футболку, если хочешь. Или ходи так. – Он неопределённо указал рукой на мой образ. – Чувствуй себя как дома.

– Спасибо. – Я уже медленно поднимался по лестнице, попутно поправляя импровизированную тогу. – Чувствую себя так, как будто меня переехал асфальтоукладчик...

Разумеется, Скэр тут же рассмеялся мне вслед:

– Ты и выглядишь так же!

На втором этаже я обнаружил ванную, о которой говорил Скэриэл. Она находилась в конце коридора, неприметная дверь сливалась со стеной. Помещение оказалось настолько маленьким, что места хватило только для душевой кабинки да раковины с унитазом. Разница между нашими домами поражала. Одна моя ванная комната была размером со спальню Скэра.

Я с облегчением вспомнил, что сегодня суббота, а значит, я не пропускаю лицей. Просто гора с плеч упала. Прогулы у нас всегда жёстко контролировались. Если бы я не появился на занятиях, отцу уже доложили бы об этом.

Освежившись, я почувствовал себя человеком. Кажется, аспирин начал действовать и прогнал дятла, всё это время нещадно долбившего по моей черепушке. Отражение в зеркале выглядело кошмарно. Так скверно мне было только после смерти мамы, но тогда внешний вид меня абсолютно не волновал. Кажется, те месяцы я прожил на автопилоте.

Возвращаясь в комнату Скэриэла, я скинул простыню и понёс её в руках. Я слышал голос друга из кухни, он с кем-то разговаривал по телефону. Кажется, Эдварда, его дяди, не было дома, а значит, я мог не стесняться посторонних взглядов.

В шкафу я быстро нашёл свои брюки – поразительно, как Скэр аккуратно их сложил, притом что его вещи валялись рядом одной большой кучей. Моя рубашка ещё не высохла, поэтому я вытянул пару футболок и выбрал ту, которая пахла стиральным порошком. Не найдя расчёски, я провёл пятернёй по волосам в надежде, что этого будет достаточно. Шкаф не закрылся с первого раза, что-то мешало на нижних полках. Я нагнулся и вытащил томик поэзии Рембо. Держать книги в шкафу с одеждой – очень в духе Скэра.

Он познакомился с творчеством Рембо в прошлом году и просто достал меня им. Выучил наизусть не меньше десяти его произведений, цитировал по поводу и без. Я не мог понять, делает он это, чтобы продемонстрировать эрудицию, или, может, злит меня, или нагоняет драматизма, особенно когда мне доставалось от брата или отца. Порой все три варианта идеально подходили под ситуацию. Может, проникновенными строчками Рембо Скэриэл хотел разрядить обстановку, но получалось в точности наоборот.

Однажды, когда я был очень раздражён после ссоры с братом, Скэр додумался опять процитировать что-то в духе: «Встревожим вихрь разгневанных огней, и мы, и наши названые братья!»^[1] – так что я со всей силы запустил в него попавшейся под руку книгой. Он не успел увернуться, и тяжёлый корешок ударил его по скуле. Потом три дня он ходил побитой собакой, а мне было жутко стыдно. Но в тот самый момент, когда его скула опухла – а затем налилась синевой, – Скэриэл умудрился обернуть произошедшее в шутку: «Страйк, Хитклиф! Какой бросок!»

Когда мы только познакомились, он мало в чём разбирался, у него были смутные представления о поэзии Серебряного века, как и о поэзии вообще. Он только краем уха слышал о сюжетах классических произведений, почти не интересовался историей и никогда не был в театре. Я дал ему почитать «Убить пересмешника», затем «Повелителя мух», и Скэриэл плотно подсел на литературу. Он был как жаждущий в пустыне, дорвавшийся до оазиса. Скэр приходил ко мне почти каждый день, чтобы читать; иногда я давал ему книги домой, дарил новые издания. Предложил записаться в библиотеку при лицее, но он отказался. Большую часть книг он читал онлайн и прибегал ко мне обсудить. Но, в отличие от него, я был не на домашнем обучении, мне много задавали, и у меня не оставалось времени на обмен впечатлениями.

Скэриэл оказался всеядным в жанрах. Он прочитал все детские книги Габриэллы, вроде «Золотой коллекции октавианских сказок», «Питера Пэна», «Алисы в Стране чудес», «Волшебника страны Оз». Его привёл в восторг сборник мифов Древней Греции. Из моей домашней библиотеки он прочитал всё, и пришлось в срочном порядке обновлять книжные полки, чтобы ему было чем поживиться. На шестнадцатилетие я подарил ему одно из первых изданий «Коллекционера» Джона Фаулза. Скэриэл был так счастлив, что крепко обнял меня.

В отличие от меня, Скэриэл всегда идеализировал исторических личностей: писателей, поэтов, политиков, учёных. Около полугода он не мог говорить ни о ком, кроме Александра Македонского. Бывало, приходил ко мне с утра, усаживался на кровать, включал очередную лекцию и пропадал так на весь день. Я занимался своими делами, мог даже оставить его и уйти на пару часов и больше. Он сидел тихо, полностью растворившись в информации, которую получал, так что я даже забывал о его присутствии и вздрагивал, когда он напоминал о себе.

– Готи, ты знал, что Александра упомянули в Коране? Его там зовут Искандером. И он «наби» – это люди, избранные Богом.

Или:

– Оказывается, Александра не отравили, он не подхватил никакой индийской болезни, а умер от панкреонекроза. А вот Гефестион скончался от брюшного тифа. Но я всё равно считаю, что Гефестиона могли отравить. У него было слишком много врагов.

Скэриэл две недели упрашивал меня нарядиться на Хеллоуин Александром Македонским, а сам планировал стать его верным другом Гефестионом.

– Нам не обязательно заходить к другим домой за сладостями, давай просто прогуляемся в таком виде по улицам. – Скэр ходил за мной по пятам. – Ты вылитый Александр в молодости! Цвет волос, телосложение. Знаешь, что успел сделать Александр в тринадцать лет? Он уже мог принимать иностранных послов, и он укротил Буцефала. Ты помнишь про Буцефала?

– Я знаю историю, Скэр, но отец меня убьёт, если узнает, что мы с тобой расхаживаем в таком виде. А Гедеон ему в этом поможет. Мой отец тоже в курсе истории, и ему точно не понравится, если мы так вырядимся. И ему будет всё равно, захватывал Александр Персию или Индию, как далеко он со своими походами продвинулся в Азии и сколько у него было жён.

Скэриэл унялся, когда я пообещал когда-нибудь в будущем устроить вечер в стиле Древней Македонии: пить вино, есть мясо и обсуждать походы Александра Великого.

Мы много читали, яростно спорили и быстро мирились. Скэриэл полюбил Уайльда, а я его считал переоценённым. Из бит-поколения он выделял только Карра («Как ты не понимаешь, он их всех собрал, объединил!»), а я утверждал, что основная заслуга в становлении творческой революции принадлежит Керуаку, Берроузу и Гинзбергу. Мы могли до утра разводить демагогию по поводу творчества Сэлинджера (ему нравился Холден из «Над пропастью во ржи», а я терпеть не мог этого героя) – и в конце концов прийти к общему выводу, что Сэлинджер был крут, ведь он пережил высадку в Нормандии.

Наши взгляды на живопись тоже разошлись. Я обожал Ван Гога и Моне; Скэриэл считал, что нет никого гениальнее Рембрандта и Рубенса. Мне нравились пейзажи и натюрморты, ему – портреты, исторические полотна, анималистика. Мои вкусы не менялись годами, в то время как Скэриэл прыгал с одной картины на другую, если его, например, спросить о любимых творениях Рубенса. Сегодня он без ума от «Изгнания из рая», завтра – от «Падения мятежных ангелов», а потом он доказывает, что картины Рубенса с Иисусом – это единственное, на что он готов смотреть вечно.

С поэзией дела обстояли получше. В последнее время Скэриэл увлёкся Рембо (я в целом хорошо относился к его творчеству, но мне он не нравился как личность), а до него зачитывался Уолтом Уитменом. Днём и ночью он выкрикивал любимые строчки.

«О капитан! Мой капитан! Рейс трудный завершён, Все бури выдержал корабль, увенчан славой он»^[2].

Он так часто декламировал это стихотворение, что я тоже запомнил его наизусть. Уитмена я уважал, но слушать его круглосуточно было тем ещё испытанием.

Спускаясь к Скэриэлу, я ненадолго остановился вне поля его зрения – не специально, не собирался подслушивать. Почти сразу я с удивлением понял: он разгневан. Скэр стоял спиной, но весь его вид говорил о том, что он готов разнести кухню, если не полдома.

– Повторяю ещё раз, – шипел он в трубку. – Ноэль должен переехать оттуда. – Скэр замолчал, выслушивая ответ, но быстро перебил: – Неделя! Не больше.

Он отшвырнул несчастный смартфон. Я замер. Не хотелось попасться под горячую руку.

Ноэль. Я никогда прежде не слышал этого имени. С кем разговаривал Скэриэл? Я привык к нашим посиделкам в моём доме и постоянному общению по переписке. Редко задумывался о том, что помимо меня у Скэра могут быть ещё друзья.

– Долго ты там будешь стоять? – Он повернулся ко мне. Его голос звучал спокойно. Он снова взял себя в руки или умело скрывал раздражение.

– Я только что подошёл... – Как пойманный на месте преступления, я спустился на кухню.

– Чушь, – беззлобно хмыкнул Скэр. – Твоё дартвейдеровское дыхание тебя выдало.

Увидев меня, он громко рассмеялся. Я осмотрел себя и только сейчас понял, что на футболке (прекрасный вкус, спасибо, друг!) красуется мультяшный единорог.

– Тебе идёт, Готи. – Он пару раз ударил ладонью по столу в приступе хохота.

Я закатил глаза и показал ему средний палец. Дождался, когда Скэриэл успокоится, и, решив, что ничего плохого в простом любопытстве нет, спросил:

– Кто такой Ноэль?

Его улыбку как ветром сдуло. И с ответом он явно не нашёлся. Я удивлённо приподнял брови.

– Скажем так. – Скэр растягивал слова, явно давая себе время на размышления. – Знакомый из детства.

– Ты мне никогда о нём не говорил.

– Мы с ним не близки.

– Но сейчас у него какие-то проблемы?

– Это допрос? – ощетинился Скэриэл.

Я пожал плечами (перенял его привычку) и изобразил равнодушный вид «не хочешь – не говори, не больно-то и хотелось». Скэриэл в знак примирения пододвинул ко мне тарелку с сэндвичем. Сыр и ветчина – моё любимое сочетание. Видимо, успел приготовить, пока я был наверху. Я откусил кусочек. Скэриэл уселся напротив.

– Почему твой дом выглядит так, как будто ты въехал только вчера?

– Я тут бываю нечасто, а из Эдварда плохая домохозяйка.

– Кстати, где он?

– Уехал по делам. – Скэриэл поднялся и налил мне стакан сока. Слава богу, не апельсиновый. Мне его хватило в «Глубокой яме».

Я откусил ещё. Показалось, что Скэриэл разговаривал по телефону с Эдвардом, но я никак не мог взять в толк, какие у них отношения. Иногда он вёл себя так, как будто Эдвард не родной дядя, а наёмный работник или что-то вроде того.

– А теперь поговорим о ваших вчерашних приключениях, молодой человек. – Скэр изобразил тон моего отца, и я скривился.

Чёрт.

– Мне надо позвонить Сильвии или Кевину, предупредить их, что я жив, а не лежу на дне канавы. Только вот батарейка разряжена...

– Позвони с моего. – Он принялся осматриваться, ища выкинутый в порыве гнева смартфон. – У меня есть номер Кевина.

– Чего? – Я удивился не на шутку.

– Чего? – прыснул Скэриэл. – Мы иногда переписываемся, он прикольный. У нас с ним много общего.

– Что, например?

– Ты. – Скэриэл протянул мне найденный смартфон. У него треснул экран от удара.

Я промолчал и поскорее набрал Кевина. Долгие гудки, и вот он – испуганный голос моего водителя. Я сказал, что со мной всё в порядке, продиктовал адрес Скэра (тот быстро написал его на листочке неразборчивым, словно врачебным почерком) и попросил забрать меня через час. Отсоединился. Скэр лениво прислонился к спинке стула.

– Ну? Я жду потрясающую историю об Оскаре и о том, как тебе скормили вис. Он интересным образом действует на чистокровных.

– Я не принимал никаких таблеток! – возмутился я.

– О боже, святая простота. – Он усмехнулся. – Ты пил что-нибудь? Скорее всего, тебе подсыпали, пока ты там глазками хлопал. Как ты умудрился оказаться в Запретных землях? Без меня! Я хотел первым тебя сводить.

– Оскар тебя опередил. – Настала моя очередь смеяться. Скэриэл комично обижался, когда хотел поднять мне настроение.

– Предатель. – Он манерно отвернулся. – А где он сам?

– Без понятия, надеюсь, не на дне сточной канавы. Он меня бросил вчера.

– А ты и мастер верить всяким типам вроде Оскара, я погляжу.

– Иди в жопу, Лоу. Он меня попросил, а я не мог отказать!

Скэриэл хотел добавить что-то колкое, но я остановил его жестом и резко поднялся.

– Просто заткнись. Я понял, что облажался.

Оставив свой завтрак, я направился в гостиную. Он последовал за мной. Я уселся на диван и только тут спохватился.

– Стой. А что ты забыл вчера в клубе? Я думал, ты уехал по учёбе.

– Мгм, – пробурчал он. – Я вернулся в город вчера днём и решил заглянуть в клуб, встретить друга.

– Прекрасно. Вы с Оскаром одну отмазку на двоих используете.

– Эй. – В его голосе послышались недовольные нотки. – Не сравнивай меня с этим придурком. Я полукровка и могу спокойно разгуливать по Запретным землям.

– Если мне не изменяет память, ты вчера был в маске. Спокойно разгуливать в маске?

– Это сложно объяснить. – Он дотянулся до журнального столика, где помимо пульта лежала пачка сигарет и стояла пепельница. – Ты не против, если я закурю?

– Дай мне тоже.

Я никогда прежде не курил, но так и подмывало исправить сейчас этот факт своей биографии.

– Ещё чего! Хватит с тебя клуба и проститутки.

Я вспомнил Билли. Как мой поплывший разум вообще посмел сравнить её с Оливией Брум? Я почувствовал укол совести. Эта низшая ловко меня обработала! Не появись Скэриэл, я бы уже искал деньги, чтобы выкупить у Билли свои интимные фотографии.

Скэр достал из кармана зажигалку и закурил.

– Как тебе действие таблетки?

– Голова уже не так трещит, – неохотно отозвался я. – Аспирин обычно мне быстро помогает.

Скэриэл захихикал.

– Я про вис в клубе. Как тебе?

– Э... не знаю. Я как будто видел искры. Цвета были ярче.

– Тебе подкинули дешёвку, чтобы мозг быстрее отключился. Но это всё такая хрень, так что лучше не лезть в это дерьмо.

– А ты в этом разбираешься? – недоверчиво спросил я.

– Немного. – Скэриэл затянулся и выпустил дым в сторону.

– Непривычно видеть тебя курящим.

– Я не скрывал это, просто ты не спрашивал.

Раздался громкий звонок. Скэриэл удивлённо уставился на меня, как будто впервые узнал о наличии дверного звонка в этом доме.

– Ко мне обычно никто не приходит.

– Может, это Эдвард?

– Нет, его не будет ещё несколько дней. – Скэриэл затушил сигарету. – «Дверь открыл я: никого, Тьма – и больше ничего»^[3].

Прекрасно, на смену Рембо пришёл По. Не знаю, что выражало моё лицо, возможно, мучение, но Скэр тихо рассмеялся. Подозреваю, что ради этой реакции он и заучивал стихотворения.

– Или, может, это Кевин приехал раньше времени, – предположил он.

Я остался на диване, когда Скэриэл вышел в холл. А через полминуты я услышал его странно кроткий голос:

– Здравствуйте...

Я понял – жди беды. Как гром среди ясного неба, в гостиную ворвался Гедеон собственной персоной. Под его острым презрительным взглядом я моментально вскочил.

Гедеон был в плаще, его влажные волосы вились, словно он недавно попал под дождь. Брат шёл прямо в обуви, оставляя на полу грязные разводы. В любой другой ситуации я бы удивился этой неаккуратности, но не сейчас. Было заметно, что в этот момент ему плевать на этикет. Он и так сдерживался, чтобы не наброситься на меня при свидетеле.

На мне была футболка Скэриэла, в гостиной пахло сигаретным дымом, а вечер и ночь я провёл вне дома. Казалось, хуже положения быть не могло.

– Собирайся, – процедил Гедеон, глядя мне в глаза.

Я тут же потупился. Скэриэл стал тише воды ниже травы, и я был ему благодарен за это. Впопыхах я взбежал на второй этаж за вещами, сбросил футболку и быстро натянул ещё влажную рубашку, путаясь в пуговицах. Затем заскочил в комнату Скэра за отключённым телефоном. Когда я спустился, эти двое не сдвинулись с места: Скэр уткнулся взглядом в пол и с большим интересом рассматривал паркет; Гедеон застыл как статуя. Его лицо абсолютно ничего не выражало. С таким видом он мог стоять в очереди за круассанами для Габи. Или ждать экзамена в Академии.

Увидев меня, Гедеон вылетел из дома, словно мы опаздывали на рейс. На улице действительно шёл дождь.

– Стойте, мистер Хитклиф, – вдруг раздалось за спиной, когда я последовал за братом.

Только не это! Клянусь, я придушу его, если он сейчас выкинет что-нибудь дикое. Гедеон остановился у машины и обернулся. Скэр, стоящий на крыльце, тихо сказал:

– Готье не курит. Это я курил!

– Садись в машину, Готье. – Гедеон проигнорировал его.

Я с благодарностью посмотрел на Скэра. Пришлось постараться, чтобы подавить дикий порыв обнять друга. Появилось жуткое чувство, будто это наша последняя встреча.

Я сел на заднее сиденье. Гедеон завёл машину. Посмотрев в окно, я заметил, что Скэриэл продолжал стоять в дверях. Он выглядел встревоженным, словно это его старший брат вёз на семейные разборки.

Гедеон выехал на шоссе. Я немного сдвинулся и мельком взглянул на брата. Он ехал быстро. Когда стрелка на спидометре перевалила за сто, я заволновался. Он сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели от напряжения.

Я хотел что-то сказать в свою защиту, пока мы не окажемся дома: там уже не будет путей к отступлению. Виноват ли я во всём случившемся накануне? Мог ли просто не связываться с Оскаром? Да, конечно мог.

– Гедеон, мне...

«...мне очень жаль, что у тебя такой никчёмный младший брат, который не может никому отказать и влипает в проблемы».

– Молчи, если не хочешь попасть в аварию, – не глядя, велел он.

Если выпрыгнуть из машины на скорости под сто километров в час, какова вероятность, что я не сломаю шею и меня не задавят другие машины? Допустим, мы остановимся на светофоре, успею ли я выскочить? Вот только куда бежать...

Путь до дома занял около пятнадцати минут. Мы со Скэром оказались практически соседями. Вот так дружишь два года и не знаешь, где живёт твой лучший друг.

Дождь уже хлестал как из ведра. Подъезжая к особняку, Гедеон дистанционно открыл железные ворота, и мы въехали на участок. Никого не было видно, ни садовников, ни водителей, – ни одной живой души. Когда Гедеон был в плохом настроении, Сильвия советовала всем работникам переждать в домике для прислуги. Мудрая женщина.

Я отстёгивал ремень безопасности, когда из дома нам навстречу вышел... Оскар.

– Да ладно, – прошептал я.

К счастью, Гедеон уже вышел из машины.

Оскар выглядел таким виноватым и растерянным, что на секунду мне стало его жаль. Одет он был в то же, что и вчера, да и в принципе выглядел помятым, растрёпанным. Под глазами виднелись мешки. Кажется, он был немного пьян.

Чего я не ожидал, так это того, что Гедеон, приблизившись, ударит его в челюсть.

5

Я впервые видел, как чистокровные дерутся, используя кулаки. Застыв, я разинул рот. Оскар и так непрочно стоял на ногах, а от первого же удара Гедеона упал на землю, приложившись головой о мокрый асфальт. Серая подъездная дорожка окрасилась в алый. Оскар застонал, схватившись за рот. Его лицо и рука были в крови. Он попытался подняться, но Гедеон толкнул его ногой, завалив на бок. Я наконец вылез из машины. Всё было как в замедленной съёмке. Гедеон нагнулся над Оскаром, рывком перевернул его на спину и схватил за грудки. Из-за дождя я не слышал, что Гедеон сказал Оскару, приблизившись вплотную, словно хотел поцеловать в лоб.

Я побоялся подойти ближе, но Гедеон расправил плечи, поправил сбившийся плащ и, повернувшись ко мне, велел:

– Поднимайся в свою комнату.

Онемев от ужаса, я продолжал стоять на месте.

– Живо! – повысил голос Гедеон. Он отошёл от Оскара и вытащил мобильный телефон. Когда я проходил мимо, не смея поднять взгляд, он говорил: – ...Парень, двадцать лет, возможно, сломана челюсть. У него кровь идёт. Наш адрес...

Оскар сел, сгорбился, смачно выплюнул скопившуюся во рту кровь и болезненно застонал. Я поспешил прочь, не поднимая глаз.

Я вбежал в дом, как будто за мной кто-то гнался. С кухни раздалось оханье – скорее всего это впечатлительная Фанни – а затем и шёпот: Кэтрин попросила её быть потише.

– Кто-нибудь есть в доме? – крикнул я.

На пороге кухни появились испуганные женщины. Кухонные окна выходили в эту сторону. Значит, Кэтрин с Фанни тоже стали свидетелями драки.

– Господин Готье, что же это делается? – почти плача, прошептала Фанни. – Вас не было всю ночь, а теперь вот господин Гедеон...

– Господин Готье, вы весь мокрый, так и простудиться можно! Скорее бегите наверх и залезайте под горячий душ. Я принесу вам чай и заберу вещи. – Кэтрин была более практичной. Мне нравилась эта её черта.

Я кивнул и поднялся по лестнице. В моей комнате ничего не изменилось с прошлого вечера. Я просил Лору и других заранее предупреждать перед уборкой, поэтому никто не входил ко мне. Рюкзак был закинут под стол, вещи разбросаны, книги валялись и тут и там. На незаправленной кровати небрежно лежал раскрытый ежедневник. Стояла духота, и я первым делом открыл окно.

Скинув мокрую одежду, я оставил её у двери для Кэтрин и направился в свою ванную. После душа стало намного лучше. Я простоял под напором горячей воды дольше, чем планировал, и, когда вышел, принесённый чай уже остыл.

Выглянув в окно, увидел, как от нашего дома отъезжают карета «Скорой помощи» и полицейская машина. Гедеон вызвал врачей, но что тут делала полиция, непонятно. За ответами я спустился на первый этаж.

Сильвия нервно ходила взад и вперёд по гостиной и кусала губы. Такой она бывала, только когда нужно было сообщить моему отцу плохие новости.

– Что случилось?

– Господин Готье, слава богу, что вы дома. Полиция забрала господина Гедеона.

– Что? – растерялся я. – Зачем? Оскар заявил на него?

– Нет-нет, это стандартная процедура, если происходит драка и приезжает «Скорая помощь». Они обязаны вызвать полицию, чтобы разобраться. Господин Гедеон просто должен объяснить ситуацию полицейским, – торопливо проговорила Сильвия. Кажется, она готовила эту речь для отца.

– Надолго он уехал?

– Не могу ответить. – Она достала мобильный телефон. – Мне нужно сообщить господину Уильяму.

* * *

Гедеона не было больше двух часов. Я сидел в своей комнате и безуспешно пытался приняться за домашнее задание. На столе были разложены тетради и раскрыт учебник, но я так и не притронулся к нему. Только сейчас, в одиночестве, у меня появилась возможность обдумать произошедшее.

Чистокровные никогда не прибегают к кулакам, считая драки уделом полукровок и низших. Как высший класс, они решают конфликты с помощью тёмной материи. Когда они сражаются, сгустки этой энергии возникают из их ладоней. Эти контролируемые тёмные облака могут принимать любую форму и быть очень опасными.

Когда люди открыли эту силу и научились использовать, от неё стало зависеть всё социальное деление в мире. Каждый год чистокровные в учебных заведениях сдают экзамены, чтобы подтвердить уровень владения тёмной материей, наращивают его путём тренировок. Чем ты сильнее, тем выше твой шанс на значимую должность, в том числе во власти. Полукровки, в сравнении с нами, владеют тёмной материей на ничтожном уровне, и у них недостаточно средств, чтобы достигнуть хоть какого-то мастерства. Низшие – не владеют вовсе. В школах полукровкам и низшим не преподают ни теорию, ни практику: это считается бессмысленным. Да и в целом тёмная материя – довольно таинственная вещь, полная странностей. Думаю, даже в лицее нам говорят о ней далеко не всё. Ясно только, что шестнадцатый век стал переломным для всего человечества.

С детства я владею этой силой, но никогда не использовал её для защиты или нападения. И если мои одноклассники на уроке могут уверенно направить мощную энергию в установленную учителем цель, то я сбиваюсь и мой сгусток растворяется на полпути. Конечно, меня всегда это расстраивало, ведь от оценки по этому предмету портился табель. Но я надеюсь, что в жизни никогда не воспользуюсь своей силой.

Гедеон не раз устраивал дома погромы с помощью тёмной материи: он очень силён. Одним взмахом руки может отбросить диван и кресла к противоположной стене. У него всегда были высокие оценки за экзамены по управлению силой. Отец считает, что Гедеон может стать искусным офицером. С таким уровнем тёмной материи он с лёгкостью войдёт и в Совет старейшин, когда ему исполнится двадцать восемь лет.

Но сегодня он просто взял и врезал Оскару. Быть может, так Гедеон удостоверился, что не убьёт бывшего друга в драке. Боюсь представить, чем всё могло закончиться, воспользуйся он силой. Или устрой они дуэль.

В окно постучали, и я чуть не упал со стула, увидев перед собой Скэриэла. Он снова умудрился проскочить незамеченным, влезть на дерево и по карнизу добраться до меня.

Я открыл окно, и он ввалился в комнату, попутно испачкав тетради на столе.

– Какого чёрта, Скэр?

– Это ты какого чёрта?! – воскликнул он, негодующе размахивая руками. – Я места себе не находил. Ты уехал от меня три часа назад и пропал. Ни звонка, ни сообщения! Я уже думал, что Гедеон на заднем дворе закапывает твой труп.

– Он меня не тронул.

– Да я вижу, – буркнул Скэр, укладываясь на кровати. – Руки-ноги целы. А я, как дурак, переживал. Думал полицию к тебе вызвать на всякий случай.

– А полиция уже была и забрала Гедеона. – Я закрыл окно и опёрся на стол, держа в руках испорченную тетрадь по геометрии. На странице красовался грязный отпечаток ботинка. Придётся заменить её.

– Что?! – Скэриэл удивлённо приподнялся. – Что я пропустил? Мне нужны подробности.

– Тут был Оскар, и Гедеон его избил. Своими руками.

Скэриэл присвистнул.

– Твой брат сумасшедший, но крутой. Полиция упекла его за драку?

– Пока не знаю. Он уехал давать показания.

– Ну офигеть просто. Я пропустил такое зрелище. А ты мне даже не написал.

– Я понятия не имею, где мой телефон.

Следующие полчаса мы разбирали животрепещущий, по нашему мнению, вопрос: посадят ли Гедеона и по какой статье? Скэр отправился за ответом в интернет, а я полез в справочник по уголовному праву.

В обед вернулась из балетной школы Габриэлла. Она внезапно ворвалась к нам, хотя я был уверен, что закрыл дверь на замок. Мы как раз обсуждали, можно ли трактовать действия Гедеона как совершённые в состоянии аффекта.

– Готье! – Она остановилась в дверях, увидев, что я не один. Поджав губы, уставилась на Скэра: – Гедеон будет злиться, если увидит тебя здесь.

Наверное, отец снова сказал при ней что-то нелестное о моем друге. Но Скэр и ухом не повёл.

– Малышка Биби! – радостно поприветствовал её он, виртуозно сменив тему. – Это что у тебя? Новая игрушка? Покажи.

Габриэлла мигом преобразилась и, подскочив, протянула ему большую божью коровку.

– Это из новой коллекции «Леди Баг».

– Да она здоровенная! Кто тебе это подарил? – Скэр изобразил такой неподдельный восторг, словно всю жизнь был ярым поклонником этой супергероини.

– Гедеон! Он утром приехал и сразу мне подарил. Ещё он привёз конфеты.

– Подожди, Габи, получается, Гедеон не ночевал дома? – спросил я. Габи повернулась ко мне, улыбка сползла, лицо скривилось в недовольной гримасе.

Да, я никогда не умел общаться с противоположным полом, в отличие от Скэриэла. Даже младшая сестра предпочла бы его общество моему.

– Тебя и Гедеона ночью не было дома, и я расскажу об этом папе.

– Биби, а обо мне ты не расскажешь, да? Мы с тобой ещё прошлый сезон «Леди Баг» не досмотрели. – Скэр по-дружески положил ладонь на макушку Габриэллы. Я закатил глаза. Не то чтобы я был против «Леди Баг» или любого другого мультсериала, но в последний раз, когда Лоу ушёл к Габи смотреть мультфильмы, он пропал на весь день.

– А мы досмотрим, да? Когда? Я ничего про тебя не расскажу. Ты придёшь вечером ко мне? У меня есть конфеты, а Фанни обещала испечь пирог. Будем смотреть мультики.

Габриэлле было только восемь лет, но она уже пыталась отбить моего единственного друга.

– Обязательно досмотрим. – Скэриэл лучезарно улыбнулся, затем приблизился к ней и прошептал, как будто они играли в шпионов: – А теперь расскажи, что было утром. Во сколько вернулся Гедеон?

– А почему ты шепчешь? – тоже шёпотом спросила сестра.

«Потому что он придурок», – пронеслось у меня в голове.

– Потому что ты – наша шпионка и должна доложить секретную информацию, – продолжил Скэриэл и подозрительно осмотрелся, как будто мифические враги могли быть в комнате.

Но, к моему большому удивлению, Габи с энтузиазмом влилась в игру.

– Он приехал рано утром, я ещё спала. А потом я проснулась, меня разбудила миссис Нар. Я собиралась на занятия. – Габриэлла отвлеклась и вернулась к обычному голосу. – Миссис Нар купила мне новые пуанты, хотите покажу?

– Покажешь попозже. Когда Гедеон ушёл? – Скэриэл продолжил искусный допрос.

– Он был очень злой утром. Ругался всё время с кем-то по телефону. Потом уехал куда-то. Его долго не было. Мы чуть не опоздали, потому что, когда я садилась в машину, Кевин прибежал и сказал Сильвии, что ты звонил. А Сильвия позвонила брату. А где Гедеон? Ты его видел? – Габи обратилась ко мне.

– Он меня привёз домой.

– Откуда? Где ты был?

– У Скэриэла дома ночевал.

– У тебя дома? – казалось, Габи удивилась тому факту, что Скэру вообще есть где жить. Возможно, она считала, что он тайно поселился у нас, как какая-нибудь несчастная заблудившаяся собачка, которую мы прячем по комнатам от старших.

– Ага, хочешь ко мне в гости?

– Скэр, ты шутишь, да? – всполошился я. – Если Гедеон узнает, он с нас шкуру сдерёт!

– Но он же ничего не узнает, верно, Биби? – спросил Скэриэл, и та закивала, как китайский болванчик.

Позже я попросил Сильвию принести обед в мою комнату. Конечно, ей это не понравилось. Она вскользь пожурила меня за манеры, но я промолчал. Когда Кэтрин и Фанни не было на кухне – они отправились прогуляться и купить продукты к ужину, Фанни планировала приготовить обещанный яблочный пирог по секретному рецепту своей бабушки, – я взял ещё порцию для Скэриэла. Мы сидели за письменным столом, ели куриные ножки, держа их руками, и запивали всё это холодным лимонадом, оставляя на бокалах жирные отпечатки – такого я уж точно не мог позволить себе в обществе отца и брата. Скэриэл при этом не стеснялся облизывать масляные пальцы.

На нём была та самая футболка с мультяшным единорогом, которую я носил утром. Вместо спортивных штанов – узкие армейские брюки. Из тяжёлых чёрных ботинок выглядывали непарные носки: один был чёрный в полоску, второй синий. Скэриэл редко надевал носки, предпочитая носить обувь на босу ногу.

Дождь давно закончился, и на улице вовсю светило солнце.

– Значит, Гедеон тебя с утра везде искал. – Скэр вернулся из ванной и уселся на ковре, прислонившись к кровати. Он взял книгу, которую я ему советовал ещё на прошлой неделе, – роман Тургенева «Отцы и дети».

– Не напоминай... – Я сел за уроки. – Боюсь представить, что будет, когда он вернётся. Останешься сегодня у меня?

– Чтобы побыть твоей жилеткой, когда получишь от брата? Да не вопрос.

Так пронеслось несколько часов. Я тонул в учёбе; Скэр читал Тургенева, периодически меняя позы и локации: вот он улёгся на ковре, затем снова сел, переместился на кровать, предусмотрительно скинув ботинки.

Когда я закончил с геометрией, на часах было уже семь вечера. С облегчением отложив тетрадь, я потянулся, разминая затёкшие мышцы.

– Не хочешь переку... – повернувшись, проговорил я и осёкся. Скэриэл спал на моей кровати, обнимая свёрнутое одеяло. Рядом на подушке покоилась книга. Вместо закладки он подложил линейку. Я достал с верхней полки шкафа ещё одно одеяло и укрыл его. Выглядел он сейчас таким – я задумчиво почесал шею, рассматривая Скэриэла, – умиротворённым, а может, даже милым. Точно! Замерев, я тут же скорчился от собственных мыслей. Что на меня нашло?

С улицы раздался шум мотора. Я подскочил к окну, но не стал высовываться, наоборот, спрятался за плотными шторами. Из такси вышел Гедеон и направился к дому. Он поднял голову, посмотрел в мою сторону. Я отскочил от окна, надеясь, что остался незамеченным. Выглядел он устало, я бы даже сказал, измученно. Волосы завились от влаги, и теперь он походил на поэта Шелли. Полы его плаща развевались при ходьбе, шёл он стремительно. Я с ужасом представил, что это он так несётся ко мне.

К величайшему облегчению, Гедеон не появился у меня спустя минуту и даже спустя полчаса. Я всё это время сидел как на иголках, пытался отвлечь себя книгой с картинами Яна ван Гойена, но мрачные творения ещё больше ввергали в ужас. Я вздрагивал от каждого шороха и всякий раз, когда кто-то проходил мимо моей комнаты, хотел вскочить и разбудить Скэриэла. Тот всё ещё мирно посапывал в обнимку с одеялом.

Между тем почти наступило восемь часов вечера – время, когда вся наша семья обычно собиралась в большой столовой. Мама ввела эту традицию ещё в нашем детстве, и мы должны были принарядиться, словно на званый ужин. Я достал из шкафа чёрную рубашку и брюки в тон. Придётся сидеть с Гедеоном за одним столом, так что я заранее готовился к своим похоронам.

Спустившись, я увидел, что во главе стола – на месте отца – сидит брат. Он выглядел посвежевшим и был одет в новую дизайнерскую сорочку. В отличие от меня, он всегда интересовался модой. Его вообще можно назвать денди: он любит жилеты, перчатки, галстуки, бабочки, пиджаки, плащи, рубашки и сорочки разных фасонов и расцветок. Его безупречный вид неизменно притягивает внимание, но стоит любопытным юношам и кокетливым девицам с ним заговорить, как он сразу отталкивает всех колкими замечаниями. Этот контраст очень удивляет меня в брате: его лицо редко выражает эмоции, он холоден, молчалив, но при этом все отмечают его изысканные манеры.

Рядом с братом сидела Габриэлла в пышном голубом платье – по всей видимости, тоже новом: она никак не могла на себя наглядеться. Габи рассказывала о подругах из балетной школы. Я уселся на противоположной от Гедеона стороне, не потому что горел желанием видеть его лицо во время ужина, а потому что это место уже накрыли для меня. Прислуга ела отдельно, и потому широкий дубовый стол выглядел особенно пустым с тремя наборами посуды.

Гедеон посмотрел на меня с усмешкой. Я отвёл взгляд, уткнувшись в стол. Кэтрин собиралась разлить по глубоким тарелкам суп.

– Сильвия, – негромко позвал брат, – будьте добры, накройте ещё на одного человека.

– Папа приехал? – обрадовалась Габи.

Я в ужасе посмотрел на Гедеона.

– Нет. – Он с мягкой улыбкой повернулся к сестре.

– У нас будет гость? – не унималась та.

Я шумно вздохнул. Сердце стучало как бешеное.

– Готье, ты не мог бы позвать нашего гостя? Он немного задерживается.

Все в столовой уставились на меня. Габриэлла догадалась, о ком речь, и ойкнула, прикрыв рот ладошкой. Сильвия удивлённо цокнула языком, словно я действительно все эти дни скрывал у неё под носом щенка. Кэтрин застыла с тарелкой в руках около меня, как и Фанни, которая держала графин с водой. Все поняли, о ком говорил Гедеон.

– Не понимаю, о чём ты, – проблеял я, не веря самому себе.

– Ты вынуждаешь меня подняться в твою комнату, – с нажимом проговорил Гедеон.

Казалось, время замерло. Даже часы в холле перестали идти. Конечно, это была только моя буйная фантазия. Я как будто прилип к стулу. Ладони вспотели, и я торопливо вытер их о брюки. Он хочет, чтобы я позвал Скэриэла. И что дальше? Мы поужинаем одной большой семьёй? Или он решил сегодня избавиться от всех: Оскара, Скэриэла и меня?

Я медленно отодвинул стул. В тишине предательски громко раздался скрип.

– Фанни, милочка, принеси ещё один набор, – бесцветно проговорила Сильвия.

Когда я поднимался по лестнице, колени подкашивались, и я думал, что рухну и сломаю себе шею. Это было бы неплохим завершением вечера. По крайней мере, я подобающе одет. К этому моменту Скэриэл проснулся и дочитывал «Отцов и детей». Он посмотрел на меня, приподнялся и выжидательно замер. Уверен, я выглядел так, словно увидел привидение.

– Что случилось? Кто-то умер? – Он отложил книгу.

– Гедеон приглашает тебя к столу, – не узнал я свой голос.

– Что? – Он выгнул бровь. – Это шутка?

– Хотел бы я, чтобы это было идиотской шуткой. Он знает, что ты здесь.

– И мне что, правда спуститься? В таком виде?

Мне и в голову не приходило, что Скэриэл сейчас выглядит так, будто пришёл покорять танцполы «Глубокой ямы».

– Может, ты наденешь что-то из моей одежды? – безнадёжно спросил я.

– Да ты же крошечный, я не влезу ни в одну из твоих шмоток.

– Да пошёл ты, – вспылил я. – Ты выше всего сантиметров на пятнадцать.

– Так я всё равно крупнее тебя. Ты видел свои запястья? Прям как у Биби.

– Выметайся из комнаты! – Тут я разозлился не на шутку. – Пойдёшь в таком виде.

– Расчёску хоть дашь? – примирительно спросил Скэриэл, когда мы уже выходили.

– Обойдёшься.

Впервые мы спускались по лестнице вместе: Скэриэл больше любил покидать мой дом через окно. Двигался он спокойно, я бы даже сказал, непринуждённо, а моя походка напоминала движения осуждённого моряка, которого пираты приговорили к прогулке по доске. Конец лестницы представлялся последней точкой, которая неизбежно приведёт меня к главной акуле – к Гедеону.

Подойдя к столу, я выдохнул, как перед прыжком в воду, и поднял взгляд.

Габриэлла приветливо помахала Скэру рукой. Он улыбнулся ей и тут же скис под взглядом Гедеона.

– Добрый вечер, мистер Лоу, – проговорил Гедеон ледяным голосом, – вы так часто бываете у нас дома, что пора вам выделить отдельное место за нашим столом.

* * *

– Очень приятно с вами познакомиться, – радостно выпалил Скэриэл. – Готье много хорошего о вас рассказывал.

Надо было видеть моё лицо в этот момент. У меня опять отвисла челюсть. Врать я не умел, следовательно, поддержать наглую, пусть и во благо, ложь был не способен. Мне показалось, что я слышу закулисный смех, как в ситкомах, когда происходит что-то до ужаса нелепое и комичное. Пока я боролся с яростным желанием хлопнуть себя по лбу и простонать что-то в духе: «Иисусе...» – Скэриэл продолжал, по моему мнению, ухудшать ситуацию.

– У вас чудесная семья. – Он торопливо уселся за стол. – Я всегда хотел иметь старшего брата и младшую сестрёнку.

Он лучезарно, во все тридцать два зуба, улыбнулся Гедеону, а затем повернулся к Габриэлле. Сестра прыснула и поспешно закрыла рот ладонью, продолжая беззвучно смеяться, как будто ей сделали забавный комплимент. Гедеон выглядел так, словно собирал всё самообладание в кулак, чтобы не перевернуть стол.

Я уселся на своё место и под столом, незаметно от всех, больно ударил Скэра ступнёй по голени. Тот даже бровью не повёл. В это время Фанни наполнила наши стаканы водой, а Кэтрин разлила по тарелкам наваристый куриный суп. Сильвия стояла за спиной Гедеона и смотрела на Скэриэла как на самую большую ошибку в мире. Как будто он одним своим присутствием за столом с чистокровными плюнул ей в душу.

– Очень вкусно пахнет. – Скэриэл продолжил пугать всех своим дружелюбием; теперь он взялся за Кэтрин, которая хотела поставить наполненную тарелку рядом с гостем. Её руки дрогнули, когда он внезапно к ней повернулся.

Когда все получили свои порции, Гедеон первым взял ложку, и мы последовали его примеру. Обычно наша семья после смерти мамы ела молча, за столом болтала только Габи, но Скэриэл ничего не знал о наших ужинах, а трещать как сорока – в этом он был мастак. Не знаю, как описать этот ужин, но я точно запомнил его на всю жизнь. Никогда ещё мне не доводилось пережить столько эмоций, как за эти полчаса.

Когда мы только принялись за еду, меня одновременно охватили волнение, отчаяние и страх, казалось, моя спинномозговая жидкость вскипит, как вода в чайнике. Но это было только начало представления под названием «Скэриэл Лоу на ужине у Гедеона Хитклифа».

Габриэлла опять заговорила о балете, подругах и школе. Скэр уцепился за первую тему и поведал о том, как в детстве с мамой ходил на постановку «Щелкунчик и Мышиный король». Это была такая трогательная история, что я даже расслышал, как Фанни – они с Кэтрин, само собой, подслушивали – охнула от умиления. Габи с большим интересом слушала Скэриэла и задавала вопрос за вопросом, отвечая на которые, тот умудрялся ещё красочнее расписывать тот далёкий вечер. Возможно, я бы тоже умилился, если бы не знал, что Скэриэл врёт как дышит. Но делал он это настолько правдоподобно, что уличить его во лжи было бы по меньшей мере бесчеловечно с моей стороны.

Если вначале Гедеон готов был окунуть Скэра в кастрюлю с горячим супом, то сейчас, наблюдая, как Габи смеётся и получает удовольствие от общения с ним, стал чуть снисходительнее, просто сидел, будто воды в рот набрав. Не знаю, специально ли Скэр выбрал тактику игнорировать меня и всё внимание посвятить окружающим, но это работало. С Габи он болтал на любые темы. Затем пару неловких минут восторгался сорочкой Гедеона, а брат при этом выглядел так, будто его сейчас стошнит прямо в тарелку. Следующим номером Скэриэл сообщил растерянной Сильвии, что она похожа на знаменитую актрису, недавно получившую «Оскар». Он раз десять повторил, как божественен суп, и довёл Кэтрин и Фанни до того, что обе вышли к нам в столовую забирать пустые тарелки красные, как спелые помидоры. Когда Фанни наполняла стакан Скэра, он добил её строчками из стихотворения неизвестного мне октавианского поэта.

Гедеон выглядел таким изумлённым, словно до последнего был уверен, что «мистер Лоу» не знает алфавита, а если и умеет считать, то только до десяти.

Я думал, что умру прямо здесь, сидя на стуле, пока Скэр охмуряет всех вокруг.

Когда Фанни подала свой фирменный яблочный пирог, теперь улыбаясь Скэриэлу, как родному сыну, тот рассказывал романтичную историю о том, как познакомились его родители. Шёл дождь, мама, ещё совсем юная, забыла зонт, и отец предложил проводить её до остановки. Так они поделили большой красный зонт тем осенним днём, а через два года стали семьёй. А потом настал тот злосчастный день, когда они попали в автокатастрофу. Казалось, что сейчас Сильвия, Кэтрин, Фанни и Габи утопят нас в слезах, подобно Алисе из Страны чудес.

Ужин подошёл к концу, и я был рад поскорее скрыться в своей комнате, но Скэр вызвался помочь прислуге. Он схватил все стаканы и понёс их на кухню под одобрительный смех Кэтрин и Фанни. Когда он вернулся ко мне, я сидел на кровати всё в том же одеянии.

– «Щелкунчик и Мышиный король»? – скептически спросил я.

– Приврал немного, – с лукавой улыбкой ответил Скэр, заваливаясь рядом. Он выглядел уставшим.

Приврал немного? Скорее, основательно заврался.

– Что по поводу первой встречи родителей?

– Увидел эту сцену в каком-то старом фильме, кажется, шестидесятых годов. Я, по правде, не знаю, как познакомились мои родители.

– Ты болтал без умолку.

– Один из моих непревзойдённых талантов, – гордо объявил Лоу, – я как Демосфен, мастер в ораторском искусстве.

– Скорее, мастерски пускаешь пыль в глаза.

– Этим тоже можно гордиться, – улыбнулся Скэриэл.

У меня не осталось сил спорить. Я просто был чертовски рад, что эта пытка под названием семейный ужин закончилась.

В дверь постучали, когда мы сели играть в Resident Evil. Я услышал голос Сильвии:

– Господин Готье, не могли бы вы заглянуть в кабинет, вас ожидает господин Гедеон?

– Да, хорошо... Спасибо!

Я испуганно переглянулся со Скэриэлом. Тот шутливо уверил:

– Он не будет тебя убивать при таком количестве свидетелей в доме.

Я ударил его локтем в бок, от чего он сгорбился и зашипел.

– Не одному же мне страдать, – пошутил я в ответ.

Покидая комнату, я угрюмо обернулся. Скэриэл сделал вид, что плачет, и помахал мне рукой на прощание. Я показал ему средний палец и хлопнул дверью.

Гедеон сидел в одном из глубоких кресел и при виде меня даже не пошевелился. Я нерешительно встал у двери, на всякий случай готовя пути к отступлению. Но брат незаметным кивком указал мне на второе кресло. Я скованно сел на самый край.

Наступила пронзительная тишина. С прямой спиной, чуть расслабленный, брат сидел, закинув ногу на ногу. Медленно приподнял правую руку. Опёрся на неё головой. Настоящий аристократ в раздумьях. Он смотрел на меня долго, выжидающе, как будто я должен был в чём-то сознаться.

– Ты скорее всего не представляешь, какую кашу заварил, верно? – раздался спокойный голос, в котором я легко различил металлические нотки. Гедеон был зол, но пока контролировал свой гнев.

– Я не хотел...

– Оставь эти оправдания для кого-нибудь другого, – перебил он и потянулся к столу за CD-диском. – Знаешь, что это?

Я помотал головой.

– Видео с камер клуба. Выкупил сегодня у них. – Гедеон надавил на диск и быстрым движением расколол его. – Запросили бешеные деньги за получасовые кадры, где тебя обрабатывают два низших.

Два низших? Билли была не одна? О ком он говорит... Видимо, по моему лицу было ясно, что я ничего не понимаю.

– Девушка отвлекала, а парень за спиной подкинул вис в твой сок. Стандартная схема. К счастью, твой дружок вовремя подоспел.

Я должен увековечить этот день. День, когда Гедеон похвалил Скэриэла.

– Сегодня он может переночевать у нас, Сильвия приготовила ему спальню для гостей. Но я хочу, чтобы он не попадался мне на глаза. Моя благодарность не вечна.

Я кивнул.

– На этом всё, ступай.

В такие минуты Гедеон был точной копией отца. Поднявшись, я направился к выходу, но запнулся на полпути. В голове с космической скоростью проносились вопросы. Что произошло с Оскаром? Где он сейчас? Что было в полицейском участке? Почему Оскар бросил меня в клубе? Гедеон заметил моё замешательство и раздражённо спросил:

– Ну, что ещё?

– А... хм... – Я мялся и не решался задать вопрос. – А что с Оскаром?

Кажется, я опрометчиво вытащил красную тряпку перед разъярённым быком. Гедеон стремительно поднялся, оскалился – и быстрым шагом настиг меня. Испуганный и растерянный, я отскочил назад и спиной ударился о дверь.

– Волнуешься за него? Или ты с радостью ещё раз поскакал бы с ним в «Яму»? – Гедеон исходил ядом.

Он прижал меня к двери, подступил вплотную, наклонился – и я только сейчас заметил блёклые светлые веснушки на его носу и щеках. Почти такие, как у Габи.

– Конечно нет! – возразил я так яростно, словно от этого зависела моя жизнь. Но, кажется, так оно и было.

– Если я ещё раз увижу тебя в компании Оскара, вы оба окажетесь в больнице на соседних койках. – Он проговорил это медленно и чётко, как будто я был несмышлёным ребёнком и не понимал нормальную речь. – Уяснил?

– Да-да, – закивал я.

– А теперь проваливай, – процедил он.

От его презрительного взгляда по телу пошёл холодок. Я никогда не чувствовал себя настолько ничтожным, как сейчас. Гедеон развернулся на пятках и отошёл, всё ещё клокоча от ярости. Я слепо пошарил рукой, дотянулся до ручки, приоткрыл дверь и пулей вылетел из кабинета.

Когда я ввалился в свою комнату, дыхание перехватило. Я был словно загнанный в силки зверёк, еле держался на ногах. Скэриэл подскочил ко мне, глядя во все глаза.

– Что... Что случилось?

Колени подогнулись. Я просто упал на ковёр – и Скэр чудом меня поддержал. Я всегда собой владел, даже не проронил ни слезинки на маминых похоронах, но сегодня всё пошло не по плану. Мне было больно. Из-за Гедеона. Почему он себя так ведёт, почему держится со мной, словно я его злейший враг? Что я ему сделал? В чём провинился? Я не виноват, что родился в этой семье и стал его младшим братом!

Лицо горело. Я пытался скрыть всё от Скэриэла, но прерывистое дыхание, хлюпающий нос и красные глаза, которые я тёр, говорили сами за себя. Я ненавидел себя за свои эмоции. Ненавидел Гедеона за то, что он мой брат. Ненавидел Скэриэла за то, что он стал свидетелем этой ужасной сцены.

– Готи, ну что ты, – почти проскулил он над моим ухом.

Я всё ещё чувствовал его горячую ладонь на своей спине. Он успокаивающе гладил меня, и от этого хотелось разрыдаться ещё сильнее. Но, к счастью, я недолго размазывал сопли. Успокоившись, вытер лицо рукавом рубашки и замолчал. Мне не хотелось говорить. Нужно было просто побыть в тишине со своими мыслями. Скэриэл это знал, и я был ему благодарен. Он сидел рядом – я чувствовал его плечо – и молчал, уткнувшись в книгу. Он не читал, просто смотрел на один и тот же разворот минут двадцать.

Сильвия постучала в дверь, когда мы оба пришли в себя и вернулись к Resident Evil.

– Мистер Лоу, пожалуйста, пройдите за мной, я покажу вам вашу спальню на сегодня.

Скэриэл прыснул, услышав «мистер Лоу» из уст Сильвии.

На часах было около одиннадцати вечера. Я успел умыться, почистить зубы и теперь готовился ко сну. На ходу скинул рубашку и брюки, скомкал их и бросил в сторону.

Сон не шёл. Наверное, я перенервничал и теперь не мог заснуть, как после выматывающей спортивной тренировки. В полночь в дверь тихо постучали. Я поднялся и открыл, уже зная, кто меня там поджидает.

Скэриэл вошёл посвежевший после душа, в пижаме (наверное, Сильвия дала), с подушкой и одеялом. Уверен, ему выдали и тапочки, но он, как обычно, пришёл босой.

– Не могу заснуть, – прошептал он.

– Я тоже.

Мы улеглись на моей кровати, каждый под своим одеялом.

– Спокойной ночи, – вскоре проговорил Скэриэл и зевнул.

– Ага, ночи.

Пока Скэриэл сладко сопел, я битый час не мог заснуть. Меня не отпускали события последних двух дней. Почему Гедеон злится на меня? Я ведь был жертвой. Всё, что мне сейчас хотелось, – это узнать от Оскара, зачем он так поступил. Может, специально отвёз меня в клуб? Чтобы рассорить с братом, ведь тогда я бы мог выбрать его в наставники? Звучало как третьесортная чушь. Но меня правда волновало, было ли это злым планом или неудачным стечением обстоятельств?

– Скэр? – шёпотом позвал я.

Тишина. Он спал ко мне спиной. Я слабо потрепал его по плечу:

– Мгм? – сонно промычал он. – Что?

– Спишь?

– Нет, не видишь, в шахматы рублюсь. – Он снова зевнул. – А ты?

– Не могу заснуть.

– Ну давай вместе... – Он, кажется, снова засыпал.

– Я хочу встретиться и поговорить с Оскаром.

– Что-о-о? – Скэр перевернулся ко мне лицом. – Нехило тебя брат приложил.

– Он меня не бил.

– Что Гедеон сказал? – Скэр потёр глаза, посмотрел на электронные часы на столе. Два часа ночи.

– Чтобы я держался подальше от Вотермила.

– А ты что задумал?

– Э-э... поговорить с ним.

Я не слишком чётко видел лицо Скэриэла в темноте, но догадывался, что он думает о моих умственных способностях.

– Зачем? – жёстко спросил он после небольшой паузы.

– Ну... просто... – Я не знал, как объяснить. – Хочу понять, почему Оскар так поступил.

Скэриэл приподнялся на локте. Его голос зазвучал над моей головой.

– Потому что он мудак.

– Это не объяснение. Я хочу понять его мотивы. Иначе я не успокоюсь.

– Чистокровные все такие ранимые пташки или только ты? – с иронией спросил Скэриэл.

– Да пошёл ты. – Я отвернулся от него.

Скэриэл улёгся и выдохнул, как будто разговор со мной был выше его понимания.

– У меня есть связи в этом клубе, я могу поспрашивать про Оскара, – тихо проговорил он, когда я решил, что он уже дрыхнет без задних ног.

– Получится? – с сомнением спросил я. – Это не опасно?

– Ну... Гедеон мне жопу не надерёт, как тебе. – Я услышал тихий смех за спиной.

– Спасибо. – Я снова повернулся к нему лицом.

– Спасибо будешь Фанни говорить. А мне ты обещал день в македонском стиле.

– Боги, ты всё ещё это помнишь, – простонал я в подушку.

– Да, Искандер, филэ помнит все твои обещания.

– Твою ж мать...

Скэриэл громко рассмеялся. Я шикнул, зажимая ему рот рукой.

– Давай спать, – успокоившись, предложил он. – Я, считай, глаз не сомкнул прошлой ночью.

– Спи.

– А ты представляй Оливию и засыпай, – подленько захихикал он.

Только представлять мне и оставалось.

– Просто заткнись, Скэр. – Я столкнул его с кровати.

Падая, он потянул за собой наши одеяла.

– Не мёрзни там наверху, – сквозь смех услышал я откуда-то с пола. – Ты влюблён в Оливию уже год. И как продвинулись ваши отношения? Она хоть знает о твоём существовании?

– Наши родители дружат, и мы с ней в одном классе. Конечно, она знает обо мне, придурок, – прошипел я, взял подушку, замахнулся и бросил в него.

Он ойкнул от внезапного удара, но издеваться не прекратил:

– Да она даже твоего имени не знает! Помнит, небось, только, что ты сын мистера Хитклифа. Они с братом как приклеенные ходят. Это вообще нормально?

Я вздохнул. Да, действительно, Оливия никому из влюблённых в неё парней не отвечает взаимностью, предпочитая общество брата. Не знаю, кто первым пустил омерзительные слухи, может, очередной отвергнутый поклонник или кто-то из завистливых девчонок, но Оливера и Оливию подозревают даже в инцесте.

– Они близнецы. – Я одёрнул Скэра. – У нас нет близнецов, мы не можем осуждать их связь.

– Оки-доки, правильный ты наш. – Скэриэл залез обратно в кровать. – А теперь спать.

– Поставь будильник на восемь утра. Ты должен успеть перебежать в свою спальню до прихода Сильвии. Завтрак в десять.

– Я помню, – сонно пробубнил Скэриэл. – Не впервые у тебя ночую.

– Зато впервые со своей кроватью.

– Что толку от неё, я всё равно здесь.

– Я тебя не держу, – ухмыльнулся я в ответ и зевнул. Кажется, и меня наконец клонило в сон.

– Ты же знаешь, я не могу заснуть один. – Скэриэл по горло укрылся одеялом и через минуту засопел.

Засыпая, я подумал о том, что мне нужно будет тайно достать номер телефона Оскара и связаться с ним. Я боялся Гедеона как огня, но мне казалось, что от меня что-то скрывают. И впервые в жизни я не захотел прятать голову в песок.

6

В понедельник утром Кевин повёз меня в лицей. Немного сонный, я сидел на заднем сиденье автомобиля и переживал по поводу того, что сегодня в обед отец возвращается из командировки. Он прилетит, когда я буду на занятиях, и вечером мы всей семьёй усядемся ужинать. Я был уверен, что Сильвия и Гедеон доложили ему о последних событиях.

По случаю его приезда Сильвия предложила после обеда встретиться у магазина и подобрать мне новые рубашки – ведь именно она отвечает за мой гардероб. У меня не было никакого желания тратить свободное время в примерочной, а если ей ещё вздумается присмотреть новые брюки, то мы точно застрянем там часа на три. Я вечно оттягиваю эти ненавистные поездки, как могу. А вот Сильвия получает большое удовольствие от того, что руководит консультантами – они кружат возле неё, как рабочие пчёлки вокруг главной матки. Она обожает подбирать костюмы, трогать ткани, уточнять размеры. Она носит с собой сантиметровою ленту и постоянно снимает с меня мерки, словно личный портной, приговаривая: «Господин Готье, вы слишком быстро растёте», продолжая обсуждать с консультантами бренды, тренды, принт, крой и фасон. Пока я торчу в примерочной, механически застёгивая и расстёгивая пуговицы и раздражаясь, почему в моду никак не войдут рубашки на молнии, Сильвия умудряется подружиться со всеми работниками магазинчиков в радиусе ста метров. Возможно, поменяйся мы с ней местами, я бы тоже любил ходить за покупками. Это же здорово – часами сидеть на мягком диванчике, попивать хороший кофе или коктейль и говорить: «Ой, нет, господин Готье, это не ваш цвет», «Эта рубашка вас полнит», «Может, подойдёт на размер поменьше...» или «Давайте взглянем на рубашку пастельного оттенка».

Я тяжко вздохнул, и Кевин улыбнулся мне в зеркале заднего вида. В ответ я натянул вымученную улыбку.

– Господин Готье, у меня всё не было случая с вами поговорить и извиниться, – нерешительно произнёс он. Продолжая думать о ненавистном походе по магазинам, я не сразу понял, о чём он.

– За что? – Если мне не изменяла память, у Кевина не было поводов чувствовать за собой вину, тем более передо мной.

– Вы позвонили тогда утром, и я собирался за вами ехать, но господин Гедеон сказал, что сам вас заберёт.

– Пустяки. – Я искренне улыбнулся ему. – Ты ни в чём не виноват.

Кевин с облегчением посмотрел на меня и вернулся к дороге. А вот я задумался.

Он полукровка, как и все работники в нашем доме. Мне было лет десять, когда Кевин устроился моим водителем. Помню, как в первые дни с интересом разглядывал его рыжие волосы – они так отличались от того, что я привык видеть. В то время я стеснялся с Кевином заговорить (да что там заговорить, стеснялся показаться ему на глаза), поэтому ходил за ним по пятам, сохраняя, как мне казалось, безопасную дистанцию, смотрел исподтишка, с любопытством изучая этого рыжего незнакомца. Однажды он завернул за угол, направляясь в домик, где хранилась всякая всячина, вроде лестниц, старых велосипедов, садовых ножниц, грабель и лопат. Я ринулся за ним. Мне нравилось играть в шпиона и следить за ним, так что я легко упустил тот факт, что Кевин давно заметил меня и бессмысленно наматывал круги вокруг дома, чтобы развлечься. Когда я завернул за угол, водитель внезапно появился перед мной, крикнул: «Бу!» – и рассмеялся, громко, заразительно. От испуга я вскрикнул и упал. Кевин протянул руку и, посмеиваясь, сказал: «Господин Готье, я с удовольствием ещё поиграю, но вам пора на обед».

Вспомнив всё это, я впервые задался вопросом: интересно, а чем занимается Кевин в свободное время? О чём думает, чем живёт? Он возит меня вот уже который год, но, кажется, мы так ни разу нормально и не поговорили. А ведь я знаю, что он общительный, я часто слышу его задорный голос во дворе: он любит поболтать с остальной прислугой. Но я никогда не задавал вопросов, а он не начинал разговор первым. Так и ездим в гробовой тишине.

* * *

Когда прозвенел звонок, в класс вместе с преподавателем вошёл Леон Кагер. Он опустил голову, словно провинившийся мальчишка, и побледнел как полотно. Светлые волосы упали на его лицо, но я даже со своего места видел тёмные круги под глазами. Изящная шея была обвязана медицинским бинтом.

Преподаватель что-то шепнул ему на ухо. Леон, не поднимая головы, прошёл и уселся на своё место рядом со мной. У нас были раздельные парты, но это не мешало иногда от скуки перебрасываться записками. Я слабо улыбнулся в знак приветствия.

Из всех детей папиных друзей Леон всегда был наиболее подходящей кандидатурой на роль моего товарища по шалостям. С виду худой, словно его кормили в последний раз в прошлом месяце, Леон на самом деле выносливый и сильный. Он занимается балетом с пяти лет. Его обманчивая хрупкость не раз играла с ним злую шутку. Раньше Леон часто становился жертвой насмешек, но никогда не жаловался и не подавал виду, что его это как-то задевает. Старшеклассники толкали его в коридоре, пинали рюкзак, а в столовой нелепо изображали балетные па, как только Леон появлялся с подносом. Иногда он отсутствовал на занятиях из-за тренировок, репетиций партий и выступлений. В силу забитого графика и отличной физической формы его освободили от всех спортивных занятий и мероприятий в лицее. В этом я ему очень завидовал.

Впервые я увидел его на сцене, когда мистер Кагер, его дядя, пригласил всех в Императорский театр. Мама с Габриэллой были в таком восторге, что мы приехали аж за час до начала. На первом этаже театра открылась фотовыставка, посвящённая истории балета. Снимки с большим энтузиазмом рассматривала мама, утянув за собой Гедеона. Габи попросилась за кулисы, и я не знал, осуществима ли её прихоть, но когда сестра чего-то хотела, она была очень настойчива. Мы отправились блуждать по зданию.

Прошло полчаса, прежде чем мы увидели артистов. Габи открыла рот от восхищения. Девушки в ярких костюмах – почти все чистокровные – поправляли макияж, щебетали, смеялись, разминались и повторяли движения. Повсюду витал запах духов и лака для волос. Они нас не замечали и были увлечены подготовкой к выступлению. Пришлось приложить максимум усилий, чтобы оттащить Габриэллу оттуда.

Мы прошли дальше, и в одной из комнат внезапно раздался громкий треск, словно что-то вдребезги разбилось. Габриэлла испуганно прижалась ко мне. Полукровки-работники подскочили и ринулись к приоткрытой двери. Мы – следом.

– Мистер Кагер, пожалуйста, успокойтесь.

– Нет, нет, нет. – Леон вырывался из чужих рук. Он был в костюме и сегодня должен был играть сольную партию в постановке. – Мне нечем дышать...

Кажется, он опрокинул большое зеркало. Повсюду валялись осколки.

– Воды! – крикнула девушка, отталкивая нас. – У кого-нибудь есть бумажный пакет?

Я взял Габи за руку, и мы быстро покинули это место. Габриэлла очень переживала за Леона, но, к нашему облегчению, он прекрасно выступил и сиял на сцене. Чуть позже я узнал, что у него просто бывают панические атаки перед выступлениями.

Время на химии мучительно тянулось. Я то и дело смотрел на свои наручные часы, мысленно подгоняя минутную стрелку. Леон завозился сбоку, и, когда преподаватель отвернулся, выписывая очередные непонятные формулы, на мою парту приземлился сложенный лист бумаги.

Я тихо развернул записку. У Леона был аккуратный («девчачий», как сказал бы Скэриэл) почерк.

«Это правда, что Гедеон избил Оскара?»

Я посмотрел на Леона, но тот усердно решал химическое уравнение в тетради.

«Откуда ты узнал?» – зачеркал я в ответ. Мой почерк сильно клонился вправо, буквы как будто тянулись к краю листа.

Я положил лист на его парту. Ответ пришёл молниеносно, я даже не успел переписать с доски ни строчки.

«Бернард растрепал».

Бернард жил по соседству с Оскаром, поэтому всегда был в курсе событий жизни семейства Вотермил. Я не хотел продолжать этот разговор и сменил тему, зная, что Леон не любит обсуждать свои травмы.

«Что с твоей шеей?»

«Ничего серьёзного, плохо растянулся на тренировках».

Как я и думал, Леон не стал углубляться в детали.

* * *

На истории мы работали в парах и обсуждали упадок Франции, революцию и предпосылки к возвышению Наполеона. Леон был непривычно тихим. Мы больше не переписывались, и единственным моим утешением на занятиях оставалась Оливия, сидевшая за первой партой. Сегодня её волосы были заплетены в косу и украшены бирюзовой лентой. Оливер, как обычно, сидел рядом. У них обоих тонкие вздёрнутые носики и большие синие глаза, а ещё Оливер выше сантиметров на десять и немного крупнее. Но, думаю, если переодеть его в женскую форму и накинуть парик, разницу почти не заметишь.

После того как однажды Мартин, тупой как пробка одноклассник с соседнего ряда, поймал меня за любованием Оливией, я старался меньше на неё пялиться или делать это не так открыто. Моя одержимость этой девушкой иногда казалась такой ненормальной, что, глядя на Оливера, я видел в нём её черты и даже задумывался о том, что он тоже в моём вкусе. В такие минуты я порой сомневался в своей ориентации.

В конце урока учитель, мистер Крон, сообщил, что мы должны объединиться в группы по четыре человека и подготовить проекты. Я вздохнул: ненавижу групповые задания так же, как практические занятия по тёмной материи.

– Давай вместе? – шепнул Леон.

Я повернулся и кивнул. Осталось найти ещё двоих. Я избегал взглядом Мартина, сидевшего с другой от меня стороны. Помимо того что Мартин тупой, он также груб и надоедлив. В общем, последний человек, с которым я бы хотел работать над проектом.

Когда занятия закончились, я вспомнил, что меня поджидает Сильвия, и настроение упало до нуля. Я шёл к выходу с Леоном, по большей части молча, в то время как Кагер, кажется, приободрился, рассказывая о том, как провёл выходные.

– Можно с вами поговорить? – Кто-то тронул меня за плечо и остановил.

Я не смог скрыть удивления: это оказались близнецы. Оливер смущённо улыбался, а за его спиной стояла Оливия.

– Не хотите вместе делать проект? – спросила она.

– Давайте, – первым отозвался Леон. – Мы как раз думали над тем, кого пригласить.

Ага, как же. Он рассказывал о том, что два дня лежал с температурой и умирал, отсюда и бледный вид, и мешки под глазами.

– Хорошо, тогда давайте обменяемся номерами телефонов, чтобы быть на связи и решить, когда начнём. – Голос Оливера звучал, как всегда, мелодично.

Мы записали номера друг друга и неловко замолчали, всё так же стоя посреди холла.

– Мы вам напишем, – сказала наконец Оливия. – Ну... пока?

Она улыбнулась мне (ладно, мне и Леону), и я чуть не растаял. Её голос был нежнее, выше и приятнее, чем у брата. Оливер помахал нам рукой, и близнецы первыми направились к выходу.

– Не думай, что я хочу тебя обидеть или что-то типа того, но ты не мог бы подтереть слюни, а то другие поскользнутся, – посмеиваясь, тихо проговорил Леон.

– Так заметно? – Я огляделся по сторонам.

– Да, – улыбнулся Леон. – Идём.

Мы вышли во двор и направились к главным воротам. За мной должен был заехать Кевин, а за Леоном – его водитель. Не знаю почему, но водители у Кагера стабильно менялись раз в полгода.

Кевин меня удивил: рядом с ним стоял Скэриэл и они увлеченно болтали. Рыжий Кевин давно притягивал взгляды всех чистокровных в лицее, но со временем волна любопытства спала, а вот Скэр со своими чёрными как ночь волосами удивил сегодня многих. Я огляделся. Десятки светловолосых учеников из разных классов украдкой бросали заинтересованные взгляды на эту яркую парочку. Мало того что Скэриэл впервые приехал в мой лицей, так вдобавок громко, без стеснения смеялся.

– Готье! – Скэриэл увидел меня и энергично замахал. Он не стал ждать, а ринулся навстречу. – Чего ты так долго?

– Уроки только закончились, – ответил я, поворачиваясь к Леону. – Это мой одноклассник, Леон Кагер, а это...

– Скэриэл Лоу. – Скэр перебил меня и протянул руку для приветствия.

Леон с ужасом посмотрел сначала на него, затем на протянутую руку – как будто Скэриэл был каким-то прокажённым и мог заразить его смертельным заболеванием.

– Мне... мне пора, приятно было познакомиться, – проговорил он, нервно поправляя лямку рюкзака, и спешно зашагал в другую сторону.

– Что это с ним? – спросил Скэриэл, на что я лишь пожал плечами.

Поведение Леона удивило и меня.

– Я кое-что достал. – Скэр потянул меня за руку. – Идём, в машине покажу. Тут слишком много людей.

Мы уселись на заднее сиденье. Оставшись снаружи, Кевин закурил.

– Я поспрашивал знакомых в клубе, пришлось подёргать за ниточки. Но я узнал, что делает Оскар, помимо того что напивается. – Скэриэл, словно султан, гордо опёрся на кожаную спинку и продолжил: – Он ворует алкоголь отца и поставляет в клуб по заниженной цене.

– Что? Ворует у отца?

– Ага. Зарабатывает так. Мне сказали, что отец лишил его содержания, поэтому он ввязался в такой бизнес.

– А мистер Вотермил знает? – спросил я и сразу понял, что ляпнул глупость.

– Вряд ли. – Скэр достал сложенное вдвое фото и протянул мне. – А вот это тебя разочарует.

Фото выглядело как зернистый кадр с камеры видеонаблюдения. Внизу значились дата и время. Вечер среды. На фотографии Оскар, улыбаясь, протягивал конверт Билли.

– Что это?

– Я думаю, Оскар заказал тебя. Ну, чтобы та девушка тебя обработала. Может, хотел подставить... – неуверенно предположил Скэриэл.

У меня задрожали руки. Я мигом разорвал фотографию и протянул ему обрывки.

– Сожги их. Если Гедеон увидит это фото, то убьёт всех нас.

7

[Днём ранее]

– Не знаю, что ты задумал, Джером, – скептически произнесла Вэл, полная женщина лет сорока пяти, заправлявшая персоналом в «Глубокой Яме». – Но так уж и быть.

Она спрятала купюру в карман и громко проговорила, обращаясь к пробегающей мимо девушке:

– Билли, тебя заказали в тринадцатую комнату!

– Что? Сейчас? Но я брала выходной на сегодня! – возмутилась Билли, остановившись. – Я говорила об этом.

– Клиент сказал, что только на полчаса. – Вэл поправила очки.

Я с интересом наблюдал за их перепалкой, выкуривая очередную сигарету. Вообще Вэл запрещала курить у стойки, но я, как давний знакомый, пользовался некоторыми привилегиями. Вэл даже позволяла мне пить сколько угодно кофе из кофемашины в подсобке, в то время как для всех остальных действовало правило: покусишься на её кофе – вылетишь с работы.

– В тринадцатой комнате не бывает на полчаса, – упиралась Билли. Она подошла ближе, облокотилась на стойку, сложила руки в мольбе. – Вэл, я же предупреждала! Моему сыну сегодня исполняется три года! Я не могу задерживаться. Мне ещё за тортом надо зайти и свечки поискать.

Это было бессмысленно. Вэл никогда не жалела девочек. Она деловито скрестила руки на груди.

– Билли, я всё понимаю, но клиент заплатил двойную цену за тебя и сказал, что ему нужно только полчаса. Мы не можем ему отказать.

Билли раздражённо вздохнула, резко повернулась и направилась к лестнице, прошипев: «Старая сука». Уверен, Вэл услышала это, потому что в следующую секунду бросила мне недовольно:

– Тварь, да? Сын у неё там. – Она кивнула в сторону Билли. – Джером, иди за ней.

Я знал, что никто из девочек «Глубокой ямы» не любит тринадцатую комнату. Потому что она дальше всех, потому что там нет камер и кнопки вызова охраны на случай, если клиент разойдётся. Я понимал возмущение Билли, но работа есть работа.

Я поспешил за Билли. Перед комнатой она достала из сумочки зеркальце и помаду и торопливо подправила макияж, затем оглянулась и бросила на меня безразличный взгляд. Постучала. Вошла. Я шагнул к ней, но дверь закрылась прямо перед моим носом. Секунд через десять, размышляя, правильно ли выполнил все указания, я вошёл следом.

– Привет... Вы здесь? – с опаской спросила Билли в темноте и обернулась ко мне. Недовольно спросила: – Это ты меня заказал?

– Зайди и прикрой дверь, – раздался голос, отчего Билли чуть ли не подпрыгнула.

Я выполнил приказ, и теперь мы остались в кромешной темноте.

– Вы хотите тройничок? – спросила Билли. – Я на это не подписывалась, мальчики.

– Прежде чем я включу свет, – продолжил всё тот же голос, будто не слыша её, – обещай выслушать меня. Я не задержу тебя.

– Хорошо, – с раздражением выдохнула она.

В мягком свете вспыхнувшей прикроватной лампы она увидела сегодняшнего клиента. Сидя в кресле, Скэриэл холодно прошёлся по ней взглядом. Я подпёр спиной дверь, стараясь не привлекать много внимания. Негодованию Билли не было предела.

– Я тебя помню! – выпалила она. – Ты тот маленький ублюдок, что на днях забрал у меня из-под носа чистокровного.

Скэриэл кивнул.

– У меня к тебе одно дело.

– Иди к чёрту! – Билли повернулась, но я встал на её пути. – Что за...

В эту секунду тёмный сгусток энергии ударил её в спину и сильно толкнул к стене. Билли рухнула на пол с глухим стуком. Потрясённая, приподнялась, оглянулась. Скэриэл, не двигаясь с места, лениво наблюдал за ней. Я тоже был напуган. Я знал, что он владеет тёмной материей на уровне куда выше среднего полукровки, но только сегодня сам в этом убедился.

– ЧТО ЭТО, МАТЬ ТВОЮ, БЫЛО?! – взвизгнула Билли.

– Выслушай меня, – устало повторил Скэриэл.

– КАК ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ? Я СЕЙЧАС ЖЕ ДОЛОЖУ О ТЕБЕ В ПОЛИЦИЮ!

Тёмная материя снова вырвалась из его ладоней, потоками устремилась к Билли и молниеносно пригвоздила её к стене. Она не могла двинуть ни ногой, ни рукой, точно скованная тяжёлыми цепями. Я не верил своим глазам. Скэриэл обращался с тёмной материей, словно самый настоящий чистокровный! Я таращился на него, и по коже бежали мурашки. Проделывал ли он подобное с Ноэлем? Обернёт ли когда-нибудь свой гнев против меня?

Скэриэл подошёл ближе и поднёс к лицу Билли фотографию. Сегодня утром он лично доверил мне обработку снимка, чтобы обмануть среднего сына семьи Хитклиф. На фото Билли и чистокровный общались. Чистокровный – кажется, его звали Оскар Вотермил – держал в руках белый конверт и передавал ей. Фикция чистой воды.

– Что это? – прохрипела Билли. Я видел, как ей тяжело дышать, словно что-то сдавливало шею.

– Ты и ещё один парень. Это подделка. – Скэриэл убрал фотографию в карман. – Помнишь чистокровного, которого ты хотела увести? – Он дождался, пока Билли кивнёт. – Если он придёт, а он может прийти за информацией, скажи ему, что этот парень с фотографии дал тебе деньги, чтобы ты его охмурила.

Билли снова едва заметно кивнула. Челюсть её была напряжена, взгляд горел смесью страха и ненависти. Скэриэл взмахнул рукой, и тёмная материя растворилась. Билли упала ему под ноги, сипло скуля. Я не мог отвести взгляда от этой пугающей сцены.

– За свою маленькую ложь ты получишь тысячу данар. – Скэриэл повернулся и отошёл, когда Билли попыталась приподняться. – Купишь хороший подарок сыну. Сколько ему сегодня исполняется? Три года?

Я крикнул: «Стой!» – увидев, как Билли схватила светильник с прикроватной тумбочки и замахнулась на Скэриэла, но тот увернулся и разочарованно проговорил:

– Опрометчиво. Всё, что тебе было нужно, это соврать и взять деньги.

Он поднял руку – тёмный сгусток припечатал Билли к полу. Она не могла сделать ни вдоха, что-то тяжёлое снова давило ей на шею. Скэриэл опустился на одно колено перед ней. Теперь я в ужасе наблюдал за тем, как она задыхается.

– Вот поэтому чистокровные правят. Они умеют слушать и договариваться. Они знают, что такое соглашение, уступки, компромисс. А есть такие, как ты, никчёмные отбросы, которые живут ради удовлетворения прихотей чистокровных, – с досадой произнёс он и вдруг нежно погладил её по волосам, как маленького ребёнка. Билли испуганно смотрела на него снизу вверх. – Но ничего, это недолго будет продолжаться.

Он поднялся, и она смогла вдохнуть, но всё тело было по-прежнему парализовано тёмной материей. Я только сейчас понял, что от страха непроизвольно задержал дыхание.

– Если он придёт, – снова заговорил Скэриэл, – скажешь ему, что этот парень, Оскар, тебя нанял. За своё плохое поведение не получишь ни данара. А если проболтаешься кому-нибудь обо мне, то с твоим сыном может что-то случиться. Но тебе всё равно никто не поверит. Полукровка с тёмной материей? Не смеши меня. Только чистокровные владеют силой. Ведь так?

Он направился ко мне, и я торопливо открыл дверь. Скэриэл довольно улыбнулся, затем повернулся к девушке.

– С днём рождения сына, Билли.

И вышел, аккуратно прикрыв дверь.

8

С большой долей вероятности могу утверждать, что у ада не девять кругов. Ещё один круг точно выглядит как нескончаемый поток одежды, которую надо примерить в магазине, но ничего из имеющегося не подходит. И ты переодеваешься и переодеваешься, натягиваешь очередную неудачную рубашку, путаешься в пуговицах, меняешь на другую и повторяешь эту процедуру бесконечное число раз. Вечный День сурка. Нескончаемый поиск той самой, идеальной рубашки. Но вот в чём загвоздка: её попросту не существует.

Если при одной мысли о походе за покупками с Сильвией моё настроение стремительно портилось, то информация об Оскаре меня потрясла, словно кто-то несправедливо отвесил пощёчину. Но сегодня это даже пошло мне на пользу. Я постоянно крутил в голове то, что сказал Скэриэл, и даже не мог должным образом реагировать на десятки брюк, рубашек и костюмов, которые мне подобрала воодушевлённая Сильвия.

Сегодня она была в ударе, чего нельзя сказать обо мне. Оскар Вотермил остался без денег отца, что совсем неудивительно, учитывая его прошлые заслуги. Но факт, что он воровал у мистера Вотермила под носом, да ещё в таких количествах, приводил меня в ужас. Хотя это дело их семьи и они должны решить это между собой. Если мистер Вотермил об этом узнает, он, может, даже не станет заявлять на родного сына. Я знал много случаев, когда в семьях чистокровных октавианцев происходило что-то в таком духе, но, конечно, всё оставалось за закрытыми дверьми.

Меня больше волновало фото Оскара с Билли. Сомнений не оставалось: он передал ей конверт с деньгами в прошлую среду. Внезапная поездка в клуб случилась в пятницу. Тут и гением быть не надо, чтобы понять, что Оскар – тот ещё подонок.

Я был как в тумане. Стоя в примерочной, машинально переодевался, выходил к Сильвии и её группе поддержки в лице менеджеров магазина, затем возвращался и снова переодевался. Мы не были близки с Оскаром, но я чувствовал себя обманутым. А ещё грязным, словно меня окунули в ведро с помоями. И содрогался от одной мысли, что Скэриэл мог в тот вечер не успеть.

Оскару даже не пришлось стараться, чтобы обвести меня вокруг пальца. Я без раздумий поехал с ним в ресторан, затем в клуб. Всё, что ему нужно было, это заплатить Билли и привести меня в «Яму». А дальше меня ждали сплошные приключения. Не знаю, отделался бы я одним шантажом или у него были на мой счёт более далекоидущие планы.

Когда мы садились в машину, я скорее всего выглядел рассерженным, так что Сильвия принялась оправдываться.

– Ради этих чудесных костюмов стоило немного потерпеть.

– Что? – Занимаясь самоистязанием, я не сразу понял, о чём она; мне не было никакого дела до костюмов.

– Вы злитесь на меня? – в лоб спросила Сильвия.

Она была не в том возрасте, чтобы ходить вокруг да около.

– Нет. – Я удивлённо уставился на неё, потом оглянулся и только после этого понял, что мы уже едем в машине. Кевин за рулём выглядел очень напряжённым.

– Господин Готье, с вами всё в порядке?

– Да, в полном.

– Уверены? Может, нам заехать к мистеру Дону в больницу?

– Нет, всё хорошо, – замотал головой я, но Сильвия продолжала с подозрением меня разглядывать. – Что?

– Ничего. – Она посмотрела в сторону, затем снова на меня. – Просто вы в магазине три раза переодевались в одну и ту же рубашку и даже этого не заметили.

Отец был дома. Все были здесь, кроме мамы. Прошло два года, а я всё ещё надеялся, что она приедет вместе с отцом с вокзала или из аэропорта. Габриэлла носилась по комнатам с новыми игрушками. На кухне вовсю орудовали Кэтрин и Фанни; в воздухе витал чудесный запах абрикосового пирога. Сильвия попросила Лору отнести пакеты в мою комнату, а сама направилась в кабинет, чтобы поприветствовать хозяина дома. Мне следовало поступить так же, но я хотел поскорее принять душ, словно это хоть немного помогло бы очистить голову от дурных мыслей и воспоминаний.

Освежившись и переодевшись в домашнее, я пошёл к отцу. Уже у самой двери я услышал голос Гедеона. Кажется, они успели всё обсудить и он собирался покинуть кабинет. В такой напряжённый день не хотелось усугублять положение и попадаться брату на глаза до ужина. Я отпрянул от двери и пронёсся по коридору. Когда Гедеон скрылся на лестнице, я выбрался из своего укрытия.

– Присаживайся, – недовольно произнёс отец. – Гедеон мне доложил о том, что случилось. Нужно ещё раз извиниться перед Оскаром. Не знаю, как вас троих угораздило отправиться в Запретные земли, но Гедеон будет наказан по всей строгости.

Я чуть не воскликнул резонное «ЧТО?», но вовремя прикусил язык. Не знаю, что там наплёл Гедеон, но если он врёт отцу, то обязан был и меня ввести в курс дела, точнее, в ложную версию произошедшего. Я ещё мог понять извинения Оскару: Гедеон неслабо отпинал его во дворе. Но я не понимал, почему виноватым оказался брат. Разве не Оскар по своей инициативе отвёз меня в клуб, да ещё и бросил там?

– Как ты в моё отсутствие? Есть какие-нибудь новости? – неожиданно участливо спросил отец.

Да вот в клубе в Запретных землях побывал, какой-то вис в сок подбросили. Я словил неплохие, но дешёвые, по мнению Скэриэла, видения. Ещё узнал, где живёт Скэр и что он курит. Поругался с братом, и он довёл меня до истерики. А вот Оскар хотел меня подставить. Да в принципе всё.

– Никаких, – неуверенно ответил я.

– Ясно. – Отец улыбнулся, что делал крайне редко после похорон мамы, и проговорил: – В твоей комнате подарок. Иди посмотри.

Он редко делал мне или Гедеону подарки, другое дело – Габи. На Рождество просто отстёгивал нам по кругленькой сумме, чтобы мы сами выбрали что-то по душе.

Я поблагодарил его, вернулся в комнату – и замер на пороге. На столе возвышалась широкая, высокая птичья клетка – стилизованная под старину, вся в медных узорных завитках. В клетке прыгал жёлтый пернатый комочек, который при виде меня торопливо перелетел с жёрдочки на жёрдочку. Канарейка.

Мама очень любила рыб и канареек – больше, чем собак или кошек, хотя они тоже вызывали у неё умиление. Когда ей ещё не было так плохо, как в последние месяцы болезни, мы могли вместе сидеть в гостиной и беседовать. В основном говорила она, а я внимательно слушал. Мама рассказывала, что, как только выздоровеет, заведёт канарейку, яркую и красивую. Клетка будет стоять прямо в гостиной, иногда мы сможем открывать её, и канарейка будет летать по комнате, чирикая свои нежные серенады.

– И как бы ты её назвала? – спросил я как-то.

– Не знаю, – вздохнула мама, – жить в клетке сложно. Со всех сторон птицу сковывают прутья. Но позволь ей вылететь, и она будет радоваться и любить тебя ещё больше. Я бы назвала канарейку Килли.

– Это от Киллиана?

Она посмотрела на меня долгим грустным взглядом и кивнула. Я подумал, что за этим именем прячется что-то очень печальное. Она прослезилась, а я поспешил за салфетками.

– Спасибо, – поблагодарила она, когда я протянул ей парочку. – Прости. В последнее время я чересчур эмоционально ко всему отношусь.

Через полгода её не стало.

Конечно, я назвал канарейку Килли и даже не стал уточнять, какого птица пола.

После семейного ужина я поднялся к себе в комнату. За столом спиной ко мне сидел Скэриэл и рассматривал птицу в клетке. Та забилась на самую высокую жёрдочку, словно это могло спасти её от любопытного полукровки.

– Она классная, только почему-то не поёт, – тихо произнёс Скэр, обернувшись. Сегодня он был в чёрной водолазке с высоким горлом и тёмных потёртых джинсах.

– Отец её только недавно привёз, наверное, стресс, вот и не поёт. Ей надо дать время, чтобы свыкнуться.

– И как зовут нашего мистера птичку? – Он повернулся обратно к клетке.

Я забрался с ногами на кровать. До моего прихода Скэриэл сидел в темноте, и я тоже не стал включать свет.

– Килли, – ответил я, уставившись на канарейку. – Мама так хотела.

– Поня-ятно, – протянул Скэр, заправив прядь за ухо. – Твой отец что-нибудь сказал про Оскара?

– Гедеон ему соврал, но я не знаю зачем. – Я пожал плечами, но Скэриэл на меня не смотрел. Он наблюдал за птицей.

– Что именно он сказал?

– Без понятия. Останешься сегодня?

– Нет. Эдвард приезжает ночью. Я занёс тебе Тургенева.

На улице стемнело и включились фонари. Тусклый свет из окна падал на клетку и на Скэриэла. Тень от медных прутьев ложилась на его лицо, и казалось будто он тоже за решёткой. Мне не понравилось это видение; я улёгся на кровать и прикрыл глаза. Часы показывали без нескольких минут девять. Сегодня мы задержались с ужином.

– Не думаешь, что жизнь крестьян в восемнадцатом веке похожа на жизнь низших в Октавии сейчас? – Голос Скэриэла прозвучал буднично, но я почувствовал: он долго думал над этим. – Даже в нашей столице ничего не поменялось.

Помедлив, я слабо кивнул, хоть он скорее всего сейчас не смотрел на меня.

– Двадцать первый век на дворе, но Октавия застряла в прошлом. Во многих странах полукровок и низших уже уравняли в правах с чистокровными. Они могут ходить в любую школу или лицей. Поступить в любой университет. Даже низшие могут выучиться и управлять заводами, предприятиями. Чёрт, я уже не говорю о полукровках!

Он повысил голос, словно забыв, что нас могут услышать. Я понял, что он волнуется.

– Скэр, потише...

– Прости, – зашептал он. – Понимаешь... просто... Я не могу смотреть фильмы, где в главных ролях вечно бездарные чистокровные. Хочется запустить пультом в экран, когда я понимаю, что талантливым актёрам-полукровкам приходится играть лишь проходных героев. А низшие? Их никто на работу не берёт! Слышал, что недавно сказал один из чистокровных? Режиссёр известный. Говорит, что работает только с чистокровными, ведь им типа доверия больше. Какое, к чёрту, доверие? Морда у него – как будто кирпичом проехались пару раз. Я бы не доверил ему и в сортире рядом поссать.

– Я знаю, что есть такие снобы-чистокровные. Они ограниченные люди, Скэр.

Он нервозно встал, сделал пару шагов и внезапно ударил кулаком по стене, от чего я чуть не подпрыгнул на месте, во все глаза уставившись на него. Килли испуганно забился в глубь клетки.

– Меня злит вся эта дискриминация родом из прошлых веков. – Ничуть не кривясь от боли, продолжил Скэриэл и взмахнул рукой. – Тебе не понять, Готи, и я не виню. Знаешь Нельсона Манделу? Он двадцать семь лет отсидел за права африканцев, а когда вышел, ты только представь, он простил всех, кто держал его в заточении, так ещё просил африканцев о прощении. – Скэр снова опустился на стул и схватился за голову. – Я бы так не смог.

Я вгляделся в него. Тени от прутьев все ещё плясали на ожесточившемся лице.

– Сказать честно, до знакомства с тобой я тоже был полон предубеждений. Нам с детства твердят, что полукровки – лишь рабочая сила, а низшие – хм... отбросы общества? И в первую встречу с тобой я жутко испугался. – Только сейчас я, наверное, по-настоящему оценил весь абсурд той ситуации. – Помнишь того репортёра? Этот чёртов репортёр – чистокровный, гнусно подловил меня и набросился со своими отвратительными вопросами. Я сначала чуть не получил инфаркт из-за него и потом, в машине – когда понял, что сижу с незнакомым полукровкой. С полукровкой, который меня спас. Так что все эти разделения на статусы и классы – дерьмо собачье.

Скэриэл заливисто рассмеялся.

– Так вот, – продолжил я, стараясь донести свою мысль и надеясь, что она его ободрит, – ты оказался совсем не таким. Ты такой же, как и я, или, не знаю, как Леон? Или Оливер? Они пока не знакомы с тобой лично, поэтому немного боятся. – Я вспомнил реакцию Леона в лицее, – но уверяю, ты им понравишься.

– Спасибо, – с теплом отозвался Скэриэл, – ты тоже совсем не такой, как другие чистокровные.

Наступило молчание. Каждый из нас обдумывал этот разговор. Думаю, мы оба смутились от того, как искренне он закончился. Это было что-то очень личное. Проникновенное. Почти интимное. И в тот момент, когда оба мы ушли в не самые весёлые мысли, вдруг запел Килли – нежно, тихонько, будто впервые в жизни.

Я медленно приподнялся, боясь спугнуть птицу. Скэриэл не сводил с канарейки восторженного взгляда. Так прошла почти минута.

Вскоре – когда наваждение рассеялось и Килли затих – Скэр засобирался.

– Есть что-нибудь из Толстого? Или Диккенса?

– Ты близко к сердцу принял Тургенева, я бы не советовал тебе ещё и Толстого.

– Боишься, что начитаюсь и устрою бунт низших? – захихикал Скэр.

– Будешь много переживать. Сделай перерыв в русской классике. – Я подошёл к книжным полкам.

– Ну и что тогда предлагаешь?

– Подожди, сейчас найду. – Я уже переставлял книги в поиске нужной. – Нашёл. «Трое в лодке, не считая собаки». Английский юмор тебе сейчас самое то.

– Ладно, но потом дашь мне Толстого. – Он взял книгу и направился к окну.

– Подожди. – Я хлопнул себя по лбу; вспомнил, о чём говорил с Леоном днём. – У тебя есть планы на завтра? Леон Кагер вечером выступает в театре. Он дал мне три билета, но Гедеон за ужином сказал, что не сможет. Не хочешь со мной?

– Балет? – недоверчиво уточнил Скэр. – А Гедеон или твой Кагер не будут против?

– А тебе не плевать? – Я заговорщически улыбнулся ему.

– Ой, Готи, я плохо на тебя влияю, – усмехнулся он. – Ты ступил на скользкую дорожку. Сначала билеты в театр, а потом что? Будешь мне книжки из библиотеки выносить? Опасный ты тип.

– Да пошёл ты, – засмеялся я так, что он шикнул и закрыл мне рот ладонью.

– Фу, ты меня лизнул, что ли? Вся рука в твоих слюнях! – Он принялся вытирать об меня ладонь, из-за чего я ещё сильнее рассмеялся и никак не мог остановиться.

– Как ты доберёшься до дома? – спросил я, успокоившись.

– Закажу такси с телефона. Двадцать первый век всё-таки. И пусть у нас в университетах имеют право учиться только чистокровные, зато полукровка всегда найдёт работу водителем.

И снова я почувствовал горечь. До встречи со Скэриэлом я ведь и не задумывался о том, как несправедливо устроена жизнь в Октавии.

– Мне жаль.

Я чувствовал, что одних слов поддержки недостаточно, и это разбивало мне сердце. Знать бы, чем я мог помочь...

– Да брось ты. Это не твоя вина. Как хоть балет называется?

– «Жизель».

– О чём это? – Скэриэл осторожно отодвинул в сторону клетку.

– Я знаю о балете не больше твоего. Вот завтра и посмотрим.

– А я рассчитывал, что ты меня введёшь в курс дела. Приобщишь к прекрасному.

– Леон приобщит. Он помешан на этом.

– Ага, он увидит меня в зале и грохнется со сцены, – с улыбкой произнёс Скэр.

– Я предупрежу его утром.

– Договорились.

Скэр с книгой под мышкой вылез из моего окна и пропал в темноте. Я слышал, как он пробирается по бордюру со стороны окон Габриэллы, чтобы там ловко спуститься по дереву. Я достал телефон и написал сообщение, когда убедился, что Скэр оказался на земле. Не хотелось под утро найти его тело со свёрнутой шеей, только потому что он на ходу отвечал мне.

«Забыл сказать, завтра нужно прийти в смокинге».

«да ты чокнулся, хитклиф!!!»

Я ничего не ответил, и вскоре пришло ещё одно сообщение.

«ты же пошутил, да? где я достану тебе долбаный смокинг???»

Признаюсь, я получал истинное удовольствие от того, как он паниковал.

«Будет тебе смокинг, я устрою. Снов», – ответил я.

«снов тебе и мистеру птичке».

«Его зовут Килли».

«ЕгО зОвУт КиЛлИ».

«иди в жопу».

«ИдИ в ЖоПу».

«Придурок».

«сАм пРиДуРок».

«Ща блокну твой номер». – Обычно эта угроза срабатывала.

«Снов Килли:))))»

9

Леон посмотрел на меня так, словно не верил своим ушам. Как будто я ляпнул что-то, что выходило за рамки дозволенного в светской беседе. Я стушевался. Что, если, забывшись и уйдя в свои мысли, как это часто бывало, я предложил ему что-то запретное?

Но нет, я просто спросил, можно ли Скэру посмотреть его выступление сегодня вечером.

– Тот... полукровка? – промямлил Леон. На его лице читался неописуемый ужас.

– Его зовут Скэриэл Лоу. Гедеон и отец не смогут пойти. Я надеялся, что ты не будешь против, – отчеканил я заранее заготовленную речь.

– Но... – Леон запнулся. Я видел, как он пытается подобрать слова, скорее всего чтобы не обидеть меня. – Но он полукровка... ему это будет интересно?

– Он с удовольствием посмотрит вашу постановку. – Мой голос прозвучал увереннее некуда, но Леон недоверчиво прищурился. Как будто я торжественно заявил, что в театр приду с пони на верёвочке и не потерплю никаких возражений.

– Даже не знаю. – Он нерешительно встал у окна и, помолчав, добавил: – Ну, если ты этого хочешь, то пусть приходит.

Большой перерыв в лицее длился сорок пять минут. Мы закончили обедать и направились на историю. Я долго не решался спросить Леона насчёт Лоу, но тянуть дальше не мог: оставалась последняя лекция, и потом мне предстояло по дороге подобрать Скэриэла и отправиться в магазин за смокингом. Я предупредил Кевина, и в назначенное время он должен ждать меня у лицея.

– Он хочет больше узнать о балете. – Я уселся на широкий подоконник и пристроил рядом рюкзак.

До пары оставалось ещё добрых десять минут. Жестом я предложил сесть и Леону, но он мягко помотал головой. Прислонился к стене, посмотрел в сторону от меня и махнул кому-то из знакомых рукой.

– Почему?

– Он любопытный, – хмыкнул я, садясь полубоком. – Любит историю, литературу, немного интересуется искусством.

В очередной раз Леон уставился на меня так, словно услышанное просто не укладывалось в его голове.

– Знаешь, ты только не обижайся, – замялся он. – Бернард говорил, что у тебя появился ручной полукровка. Я думал, что он так шутит.

Я мигом вспыхнул. Бернард – то ещё трепло. Он мне не нравился, и я был рад, что он не учится в нашем лицее. Не знаю, как бы я выдерживал его постоянное присутствие и болтовню. Иногда, правда, Бернард был ничего, если только не вёл себя как пуп земли.

– Скэриэл мой друг, и если у тебя или у кого-то ещё с этим проблемы, то говори сразу.

Мой серьёзный тон мигом напугал Леона: тот потупился. Я заткнулся, почувствовав себя конченым тупицей. Сорвался без причины, ведь знал же, что Леон неохотно идёт на контакт с полукровками. Одно дело, когда они работают на тебя, там практически нет личного общения. Другое – дружить. Для Леона это было чем-то за гранью.

– Никаких, Готье. – Он посмотрел куда-то за моё плечо, затем вспыхнул и опять опустил голову. Теперь он казался расстроенным.

Я оглянулся и сразу увидел то, что так задело его. На другом конце коридора в окружении друзей с нагловатым видом подпирал стенку парень из параллельного класса. Я не знал, как точно его зовут, может, Клив или Клайв. Он манерно с издёвкой изображал пируэт. Добившись нужной реакции от Леона, он громко засмеялся. Компания подхватила гогот.

– Ты не должен ему позволять так издеваться, – с отвращением сказал я, спрыгивая с подоконника. Но Леон выглядел как человек, давно смирившийся со своей участью.

– Всё нормально. Это же Клив. Я привык.

Я покачал головой и сделал шаг в сторону компании – хотел одёрнуть этого парня.

– Не надо! Стой сейчас же!

Стальная хватка остановила меня; в первую секунду я даже не сообразил, кто так больно сдавил моё запястье. Но тонкие пальцы Леона держали как тиски, да и смотрел он слишком напряжённо, исподлобья. Я даже ойкнул.

– Прости. – Леон спешно отпустил мою руку и попросил тише: – Но лучше не влезай.

Запястье горело, и я подавил желание растереть его. Леон был силён, но обычно не пользовался этим. Надолго ли его хватит?

– Клив доиграется, – ответил я и, недолго думая, показал этому засранцу средний палец. Он рассмеялся ещё громче. – Вот мудак...

– Кажется, ты перенял что-то у своего друга, – после недолгой паузы с лёгкой улыбкой произнёс Леон.

Я пожал плечами в ответ.

– Леон, где твоё пидорское трико?! – крикнул Клив. Со всех сторон раздался злорадный смех.

Я хотел было сказать ему пару ласковых, но Кагер опять молниеносно схватил меня за руку. Теперь казалось, что он сильнее побледнел.

– Пожалуйста, не надо. Не лезь, – прошептал он с мольбой.

Я потерял дар речи. Почему он позволяет так к себе относиться? Он с лёгкостью мог бы разделаться с Кливом при помощи, например, тёмной материи. Леон – один из лучших в этой дисциплине. Его уровень владения телом заметно выше, чем у других, благодаря постоянным тренировкам. Даже если Леон не хочет применять тёмную материю, его дядя остаётся главой полиции Центрального района. Кто в здравом уме станет приставать к детям из полицейских семей? Только такие безмозглые типы, как Клив.

– Если этот убогий ещё раз что-то вякнет, я натравлю на него Скэриэла, – проворчал я.

– Или Гедеона, – шутливо добавил Леон.

– Эй, не будь так жесток! Я хочу поколотить его, а не убивать.

Мы захохотали.

К счастью, Клив и его банда ушли раньше нас. Клив не единственный издевался над Леоном, но делал он это с завидной регулярностью. Я сдерживался из последних сил, чтобы серьёзно не поговорить с ним с глазу на глаз. Сдерживался в первую очередь из-за Леона, который каждый раз меня останавливал. Ещё я опасался бурной реакции отца и брата, если разговор перейдёт во что-то посерьёзнее.

Мы побрели в кабинет, обсуждая сегодняшнюю постановку Леона, как вдруг мимо нас пронеслись близнецы Брум. Они тоже направлялись на лекцию по истории.

– Не хочу! – рыкнул Оливер, отдёрнув руку, когда сестра попыталась схватить его.

Они остановились посреди коридора – такие похожие, что казалось, у меня в глазах двоится.

– Но так надо! – не унималась Оливия.

– Я никому ничего не должен, даже ему! – Оливер грозно сдвинул брови.

Оливия опешила, но замешательство её длилось недолго. Она молча развернулась, её волосы волной взметнулись вверх, как в рекламе шампуня. На этот раз я постарался сильно не залипать на неё, чтобы, как выразился Леон, не залить тут всё слюнями.

– Оливия! – недовольно завопил Оливер, когда она молниеносно скрылась за углом.

Он рванул за ней, не обратив на нас никакого внимания.

– Ух ты, – спустя мгновение проговорил Леон. – А я думал, они никогда не ругаются.

Я завис. Даже споря, близнецы были прекрасны. Кажется, рядом с ними я терял голову и вёл себя как последний придурок.

– Земля вызывает Хитклифа, приём, – лукаво шепнул Леон мне на ухо.

Я помотал головой и, закрывая глаза, простонал:

– Ничего не говори. Идём на историю.

– Конечно-конечно, – миролюбиво выдал Леон.

Моя влюблённость его явно веселила.

– Как думаешь, о ком они говорили? – спросил я.

Мы подходили к нужному кабинету.

– Не знаю, но, видимо, о ком-то, кого Оливер на дух не переносит, – тихо предположил Леон. – А не переносит он почти всех учеников лицея.

* * *

Дверь мне открыл Скэриэл. Он выглядел взволнованным, словно я вломился в неудачное время. Но я же предупреждал, что заеду после лицея... Удивлённо уставившись на него, я замер на крыльце. Он натянуто улыбнулся и всё-таки впустил меня в дом.

– Скэр. – Я вошёл в холл и нервно затараторил: – Леон не против. Я приехал с Кевином. Давай съездим за смокингом?

– Готи. – Скэриэл замялся. – У меня тут... друг.

Он указал в глубь комнаты. Огромный коричневый диван был повёрнут к нам спинкой, но я разглядел торчащую руку и чьи-то ноги в старых потрёпанных ботинках.

– Серьёзно? – Я осторожно шагнул вперёд. Может, это тот самый Ноэль?

– Его зовут Джером, и вчера его уволили с работы, вот он и напился. Ты только не пугайся, но он – низший.

Низший в Центральном районе?

Мы подошли к дивану, и мне в нос ударил сильный запах алкоголя. Парень, по виду крупнее Скэриэла, сопел в подушку.

– Уволили? Сколько ему лет-то? – шёпотом спросил я, переводя взгляд на Скэра.

– Восемнадцать, – тихо ответил он.

Я совсем растерялся. В Октавии возраст совершеннолетия – девятнадцать.

– В Запретных землях работают с ранних лет, чтобы выжить.

Парень на диване поморщился, открыл глаза и, заметив нас, недовольно спросил:

– Чего столпились?

Его неухоженные тёмно-каштановые волосы закрывали пол-лица. Он хмуро посмотрел на меня и пятернёй откинул чёлку в сторону. Это не помогло – патлы опять полезли в глаза. Скэриэл заботливо наклонился ниже.

– Джером, как ты себя чувствуешь? Может, стакан воды? Аспирин нужен?

– Это кто? – спросил он, указывая на меня.

– Привет, меня зовут Готье Хитклиф. – Я постарался быть вежливым.

Низший не оценил мои манеры.

– Хитклиф? Что? Тот самый?! – Кажется, его голос становился всё злее.

– Джером, прекра... – начал было Скэр, но тот его перебил:

– Скэриэл, ты дружишь с человеком, из-за которого мы голодаем в Запретных землях?

Он резко сел, потом поднялся во весь рост. Выше меня как минимум на голову и крупнее, хотя, может, впечатление усиливал свитер, который был ему велик.

– Послушай, Джером, он тут ни при чём. Ты пьян и не думаешь, что говоришь.

Скэриэл встал между нами. Мне пришлось попятиться: низший выглядел так, словно готов был в любую минуту напасть. Если он всё же полезет с кулаками, придётся применить тёмную материю – хотя я владел ею неважно, но отбить удар всё же мог.

Он сделал шаг в мою сторону, а я, синхронно, – шаг от него. Скэриэл упёрся руками Джерому в грудь. Тот гневно указал на меня и снова посмотрел на Скэра.

– Ты хочешь сказать, что не из-за его папочки мы умираем с голоду?! – он повысил голос до крика. – Да его отец директор центрального банка! И входит в Совет! Что, не он придумывает идиотские законы, которые запрещают нам учиться, работать и жить?!

– Что?! – выкрикнул я, снова подступая к нему. – О чём он, Скэр? При чём тут мой отец?

Теперь Скэриэл упёрся одной рукой мне в грудь, пробормотав:

– Да успокойтесь вы оба!

Но Джером не унимался.

– Слушай сюда, маленький сукин сын! – закричал он. – Мой завод закрылся из-за твоего отца. Старейшины хотят истребить низших, как каких-то чумных крыс. Мы не можем окончить школу, потому что у нас нет денег даже на учебники! Школы в Запретных землях закрываются. У нас нет возможности сходить к врачу, потому что за один чёртов приём требуют столько, как будто тебе нужна пересадка органов! У нас нет ни работы, ни денег! Всё, что остаётся, – это жить на улице! Точнее, подыхать!

Последние слова он практически прошипел мне в лицо, несмотря на то что Скэриэл кое-как пытался нас растащить.

– Что?..

Я оцепенел и потому не замечал Скэриэла, пытавшегося меня отвлечь. В голове бился крик: «Всё из-за твоего отца!» Я в панике хватал ртом воздух. Из-за моего отца? Всё верно, он работает в Центральном банке и состоит в Совете, но при чём тут он и закрытие завода, высокие цены на медицину и образование в Запретных землях?! Он что, отвечает за всё это тоже? И... поощряет несправедливость? Нет, нет, это же бред собачий. Мой отец строг, но не жесток. Здесь какая-та ошибка...

От Джерома разило спиртным, как, бывало, от Оскара, его речь была эмоциональной, но низший говорил чисто и связно, словно давно жаждал высказаться. Он оттолкнул Скэриэла, обошёл диван и с шумом плюхнулся на него, продолжая ругаться.

– Идём. – Скэр нарушил наше тяжёлое молчание. – Пусть проспится...

Он потащил меня через гостиную в глубь дома – к неприметной двери, которая вела в полупустую широкую комнату со стеклянными дверями во всю стену. За грязным стеклом находился неухоженный, заросший дворик. Высокий забор отделял дом от соседей. К растущему во дворе огромному дереву был прислонён старый велосипед Скэриэла, тот самый, на котором он сбил репортёра. Мы встали под раскинутыми толстыми ветвями.

– Может, воды?

Я помотал головой.

– Не принимай всё близко к сердцу, – нерешительно начал Скэриэл. – Джером пьян и не знает, что несёт.

– Он, – я мотнул головой в сторону дома, – говорит правду?

Скэриэл нагнулся, сорвал травинку и зажал между губ, не торопясь с ответом.

– Скэр?

– Да, всё это правда, – не глядя на меня, проговорил он.

Я нервно выдохнул.

– Почему ты не говорил? Всё так плохо? В этом замешан мой отец?

– Сложно всё это объяснить, да и зачем? Ты должен увидеть это сам.

Он выкинул травинку и уставился на свои незашнурованные армейские ботинки, надетые на босу ногу. Как он ещё не споткнулся и не свернул себе шею, одному богу известно. Наконец я снова услышал его глухой, усталый голос:

– До того как переехать в центр, я жил в Запретных землях. Долгие годы мои родители бедствовали, ничего не могли себе позволить. Снимали маленькую комнату, туалет и душ были общие на весь этаж. Отец не мог найти работу. Нужно было платить за комнату, есть что-то, тогда ещё мама забеременела мной. Эдвард помогал нам, как мог. Это он потом рассказал, как тяжело было раньше, да и сейчас ничего не изменилось.

– Но... Но почему?

Скэриэл криво усмехнулся.

– Ты даже не представляешь, чего стоит мне или Джерому просто пересечь границу между районами. Чтобы выехать или заехать в центр Ромуса, нужно пройти контрольно-пропускной пункт, предъявить документы, оставить отпечаток пальца, а если умеешь расписываться, то поставить подпись. Тебя проверяют на наличие тёмной материи. И вообще там масса сложностей, чреватых тюрьмой... И тюрьма – это ещё, скажу тебе, не самый плохой вариант.

– Но нас с Оскаром вообще не проверяли на контрольных постах, – вспомнил я.

– Чистокровным это не нужно. – Он указал на мои светлые волосы. – Вас легко идентифицировать. Да и Оскар, наверное, завсегдатай Запретных земель, может, постовые его уже хорошо знают. Я думаю, семью Вотермилов, как и твою, знают все.

У меня заболела голова от воспоминаний о папарацци, днями и ночами пытавшихся выманить меня или Габриэллу из дома. Тогда фотографии нашей семьи часто мелькали на первых полосах газет.

– Я знал, что попасть сюда низшим сложно, но мне казалось, что им и в Запретных землях более-менее нормально живётся. Хотя... – Тут я стыдливо понурился. – Честно говоря, я никогда не задумывался, как там всё происходит на самом деле. По телевизору показывали пугающие ролики, но это казалось таким... далёким от меня. Знаешь, как ужастики. Смотреть страшно, но, выключив телевизор, забываешь. И не думаешь, что в Запретных землях ужасы ни на секунду не заканчиваются. – От моих слов Скэриэл тихо хмыкнул, и я скорее заговорил о другом: – Ты сказал, что Джером – низший. У него есть документы и разрешение?

– А ты быстро схватываешь, – улыбнулся Скэриэл. – У него нет разрешения. Он нелегально тут. Я встретил его недавно в Запретных землях. Он жил на улице и продрог до костей. Удивительно, как ещё не заболел.

– Ух ты, нелегально. – Я изумлённо уточнил: – Ты приютил его?

– У меня не было выбора. Я купил ему поддельные документы для полукровок. Пусть все думают, что он мой двоюродный брат.

Скэриэл опустил голову, и волосы упали ему на лицо, он весь сгорбился и как будто стал меньше. Я по-новому взглянул на него. Знал всегда, что Скэр хороший парень, иначе бы мы не дружили, но сейчас он раскрылся совершенно с другой стороны. И я им в какой-то мере даже гордился. Хватило бы у меня смелости так помочь человеку?

– Это... – я запнулся, – хороший поступок. Ты помог ему.

– Но десятки тысяч таких, как он, остались в Запретных землях. Когда я думаю о том, что скоро наступят холода и по утрам окоченевшие трупы будут свозить к крематорию, у меня кровь стынет в жилах, – тихо, мрачно проговорил Скэриэл.

– Но им всем невозможно подделать документы и перевести к нам...

– Да, это нереально. Во-первых, это будет подозрительно и нас быстро раскроют. Меня, Эдварда и Джерома бросят в тюрьму. Да им места не хватит в центре Ромуса. Во-вторых, – голос его стал твёрже, – нет. Мы не должны бежать с Запретных земель.

Он поджал губы. Его глаза блеснули, и он, наверное, вспомнив наш разговор у клетки, продолжил ещё жёстче:

– Это старейшины должны перестать уничтожать Запретные земли. Должны дать нам права, которых мы заслуживаем. Бесит, что до сих пор Октавия живёт по принципу «низшие – недостойные». – Он помедлил. – А знаешь, почему мы так живём? Потому что во главе у нас всегда только чистокровные, которые не видели жизни за пределами центра. Так зачем им думать о низших?

И правда.

Об этом я тоже прежде не задумывался. В моей системе координат чистокровные всегда состояли на руководящих должностях; это казалось таким же «правильным», как то, что луна сменяет солнце, а весна идёт после зимы. Но если задуматься, в Октавии годами правили только чистокровные, в то время как, например, в соседней Франции президентом недавно стал полукровка. И Скэриэл прав. Зачем чистокровным что-то менять, ведь у них – у нас – всё хорошо.

Мы молчали достаточно долго, прежде чем я серьёзно спросил:

– И что ты предлагаешь? Я поддержу, если это будет разумным решением.

– Пока не знаю. Но я думаю над этим, будь уверен. – Скэриэл улыбнулся мне, и я не смог сдержать ответной улыбки.

– Тогда у меня две просьбы к тебе, – продолжил я.

– Я весь внимание, мистер Хитклиф. Внемлю каждому вашему слову. – Скэр заметно повеселел.

– Я хочу, чтобы ты провёл меня в Запретные земли и показал всё, о чём говорил. Я хочу увидеть это своими глазами.

– Ха! Это как увидеть Париж и умереть. Только в твоём случае «увидеть ещё раз Запретные земли и умереть от руки старшего брата».

– Ох... – Я скривился при упоминании Гедеона. – Забыл о нём.

– Забыл, что термоядерная бомба живёт у тебя за стенкой? – фыркнул Скэриэл, но быстро посерьёзнел. – Слушай, я вот что подумал недавно... Он тебя когда-нибудь бил? Хоть раз ударил? Просто он такой пугающий, что мне страшно даже смотреть на него. Тогда за ужином я думал, инфаркт хватит.

Новая волна его заразительного смеха подняла мне настроение.

– Ты же заливался канарейкой! По твоему виду и не скажешь, что ты мог отдать концы.

– Знаю-знаю, мне нужно было поступать в театральный. – Скэриэл провёл ладонью по волосам, комично изображая диву.

Пару секунд мы смотрели друг на друга, а затем в очередной раз расхохотались. Успокоившись, я оторвал травинку и принялся жевать кончик, как заправский фермер.

– Давно Джером у тебя живёт?

– Может, месяц, может, больше, – расплывчато ответил Скэр.

– А где он был в пятницу, когда я ночевал у тебя?

– С Эдвардом уезжал по делам.

Мы ещё какое-то время помолчали.

– Его уволили... откуда?

Но Скэр покачал головой.

– Я не задавал вопросов, даже не знаю толком, где он работал.

– Значит, мой отец причастен к этому...

– Готи, возможно, твой отец не знал... – неуверенно начал он.

Но в этом я сильно сомневался: отец всегда всё знал.

– Ага, конечно, – ответил я возмущённо. – Он входит в Совет с падения императорской семьи.

– Так долго? Целых шестнадцать лет, – присвистнул Скэриэл.

– Да, наша фамилия даже есть в учебнике по истории. «Одним из первых членов Совета старейшин стал Уильям Хитклиф». На меня сразу весь класс пялится, как будто мы не проходили падение Октавианской империи. Ненавижу учебник истории в лицее.

– Почему? Я думал, ты любишь историю. – Скэриэл непонимающе взглянул на меня.

– Историю да, а посыл, который несёт наш учебник, нет. Как будто императорская семья Бёрко была для Октавии карой господней и заслужила расстрел, а святые старейшины возродили страну из пепла.

Скэриэл уставился на меня долгим нечитаемым взглядом.

– Ладно. – Он потянулся, разминаясь. – Устрою тебе экскурсию по Запретным землям, но нужно это делать, когда ни твоего отца, ни брата не будет дома. Что там ещё за вторая просьба?

Я замер, вспомнив о причине моего внезапного появления в доме Лоу.

– Чёрт! Я и забыл, мы же сегодня идём на «Жизель» Леона. Я хотел поторопить тебя, нам нужно за смокингом. Джером останется у тебя сегодня?

– Наверное. – Скэриэл пожал плечами.

Мы вошли в дом. Джером спал на диване.

– Я могу как-то помочь ему с поиском работы? – шёпотом спросил я, когда мы поднимались по лестнице. Скэру нужно было переодеться, прежде чем ехать за смокингом.

– Не знаю, может, да. Я поговорю с ним. Когда перестанет так беситься. – Он скрылся в своей комнате, и до меня донеслось: – Я быстро!

Я набрал Кевина, предупреждая о том, что через пару минут мы выйдем.

– Готово. – Скэриэл появился в дверном проёме в чёрной водолазке, брюках и кедах. – Так пойдёт?

– Да, вполне, всё равно сейчас будем подбирать новый костюм. – Помедлив, я серьёзно посмотрел на Скэра. – И да. Хочу кое-что сказать насчёт Леона. Но это должно остаться между нами.

– Не томи. – Он прислонился к стене и с любопытством уставился на меня.

– Он не любит прикосновения, не знаю, с чем это связано, просто не прикасайся к нему и слишком близко не подходи, если он первым не приблизится. Я, кстати, иногда сам забываю об этом.

– Это типа нервное? – спросил Скэриэл.

– Не знаю, просто говорю как есть.

– Но разве в балете он не делает все эти поддержки? Там полно прикосновений.

– Я думал об этом, но не спрашивал. Может, он разделяет балет и остальную жизнь, – неуверенно предположил я. – Ещё у него бывают панические атаки.

– Да ему нужен хороший психиатр или психолог, кто там лечит такое?

– Не знаю, – выдохнул я. – Это всё, что я хотел сказать.

– Какой он в лицее? У него там бывают панические атаки? – шёпотом спросил Скэриэл, спускаясь по лестнице.

– Он там тихий как мышь. Держится молодцом, хотя причин для паники на учёбе у него хватает, – ответил я тихо, когда мы уже были в холле.

– Плохо учится?

– Нет. Его достают все кому не лень.

– Серьёзно? Я думал, что чистокровных не трогают, – проговорил Скэриэл. – Разве вы не золотые детки? У вас в принципе не бывает проблем.

Мы вышли и направились к припаркованной у дома машине. Скэриэл радостно помахал Кевину, сидевшему за рулём, и тот ответил широкой улыбкой.

– Я многого не знаю о жизни в Запретных землях, а вот ты не знаешь, какие страсти кипят в жизнях чистокровных октавианцев. – Мы почти подошли к машине, когда я повернулся и сказал ему тихо, чтобы Кевин не услышал: – Да, мы не страдаем от голода и у нас есть деньги и возможности, только это не залог хорошей жизни.

– Это залог жизни в принципе, – съязвил Скэр, – легче страдать с набитым животом и в тёплой постели.

– Не спорю. Просто прошу тебя не судить всех чистокровных только потому, что тебе кажется, будто мы прекрасно живём. Иногда у Леона такой затравленный взгляд, словно в его жизни творится что-то кошмарное. Но он танцор балета, а они ведь артисты. Он хороший актёр.

– И кто же обижает Кагера? – спросил Скэриэл.

– Другие чистокровные.

10

[Незадолго до этого]

Я курил вторую сигарету за последние полчаса. Никак не мог унять дрожь в руках. Вчера видел Ноэля. Если в том, что с ним произошло, виноват Скэриэл, должен ли я остерегаться его?

У меня нет своего дома. Работы. Семьи. До недавней встречи со Скэриэлом я практически жил на улице, впроголодь. Но сейчас сижу в его пустом особняке в центре, нет, вы только поглядите, я умыт, одет, от меня не несёт за сотню миль, и я даже плотно позавтракал. Не знаю, в каких мы отношениях, но ясно одно: я завишу от него.

– Джером. – Скэриэл вошёл на кухню и уселся напротив меня.

В растянутой толстовке и широких спортивных штанах, которые будто вот-вот слетят с худощавых бёдер, он выглядел безобидным. Кто бы мог подумать, какие интриги он плетёт.

Скэриэл потянулся к моей пачке сигарет и достал одну. Я отвернулся, рассматривая сахарницу у окна. Скэриэл в это время глубоко затянулся.

– Поедешь в Запретные земли, – снова заговорил он. – Держи.

Он протянул мне чёрную папку – его рука выглядела слишком тонкой и длинной в этом широком рукаве. Как будто он натянул на себя мешок. Волосы торчали в стороны, да и в целом он был похож на воробья, успевшего подраться за хлебные крошки. Судя по выражению лица, бой этот Скэриэл продул по всем фронтам.

Надпись на первой странице сообщала о покупке дома на имя Эдварда Лоу где-то на отшибе Запретных земель. В такой глуши и я бы побоялся ходить. Там живут отбросы даже по меркам низших.

– Что это?

– Мой новый дом. – Он выпустил облачко сигаретного дыма. – Штаб для полукровок и низших. – На этих словах он улыбнулся. – Займёшься им. Эдвард поможет.

– Твой дом? В документах указано, что он принадлежит Эдварду, – недоверчиво продолжил я.

– Ой, не тупи. – Скэриэл посмотрел на меня как на умалишённого и заёрзал на месте, усаживаясь удобнее: одну ногу вытянул на соседний стул, вторую прижал к груди. – Я несовершеннолетний. Конечно, по документам он принадлежит не мне.

– И что мне, блин, делать там? Наводить порядок, готовить ужин и ждать тебя с работы? – огрызнулся я в ответ.

– Ха, если бы ты всё это умел. – Он повеселел от моей шутки. – Наймёшь людей, человек пять, не больше. Лучше бери полукровок. На первом этаже устроим центр помощи, например, каждый вторник и пятницу – или сам выбери дни, мне не принципиально – будешь кормить детей и подростков с улицы. Горячие обеды и ужины. Готовить будут полукровки, а то своей стряпнёй отравишь полрайона. Чистокровные, конечно, будут тебе благодарны. – Он оскалился. – Деньги передам через Эдварда. Он тоже будет тебя проверять.

– Зачем всё это?

Скэриэл не изверг, но и святошей его назвать язык не поворачивается. Он во всём ищет выгоду, думает на пять ходов вперёд. Но какую цель он поставил сейчас? То, что он придумал, выглядело просто бессмысленной тратой денег, времени и сил. Конечно, отказаться я не мог. Он дал мне еду, крышу над головой и помог с документами, так что я был в долгу.

– Мне нужна будет поддержка низших и полукровок, – объяснил Скэриэл. – Пропаганда лучше всего усваивается детскими умами. Мы их накормим, объясним, как устроен мир, разрешим войти в наши ряды, и они сами не успеют опомниться, как уже будут верить мне.

– Ты готовишь собственную армию? – Я хотел пошутить, но Скэриэл хитро улыбнулся и промолчал, словно я попал в точку.

Он театрально поднял руку и, размахивая ей в такт, громко запел:

Идём, сыны страны Родныя! День славы взрезывает мрак. На нас поднялась тирания, Взнесён окровавленный стяг^[4].

Затянувшись, он продолжил.

Allons enfants de la Patrie, Le jour de gloire est arriv!

– Французская песня. Слышал что-нибудь о якобинцах? – Он уставился на меня.

– Нет, – честно ответил я.

«Якобинцы» звучало как название экзотической породы собак.

– Полезно будет почитать про Французскую революцию, – бросил он, потеряв ко мне всякий интерес.

Я вздохнул. Я знаю Скэриэла с семи лет – моя мама спилась, и мне пришлось переехать в интернат. Ему тогда было лет шесть, и он почти ни с кем не дружил.

Скэриэл жил в этом интернате с рождения. Рассказывали, что его нашли младенцем на городской свалке: собака сторожа услышала плач, несущийся из гор мусора. Таких историй у нас масса. Непутёвые мамаши вечно бросают детей в Запретных землях. Ещё пуповина не зажила, а ребёнка уже можно найти под ближайшим кустом. Денег на воспитание детей, как и на контрацептивы, ни у кого нет.

Никто не помнил, как Скэриэл получил своё имя. Быть может, его так назвала нянечка, которая первой взяла младенца на руки. Фамилии брошенным детям в интернате не давали до выпуска, а Скэриэл сбежал оттуда после меня, поэтому я удивился, когда он показал свои новые документы на фамилию Лоу. Но удивительнее всего было то, что у него водились деньги. Не просто деньги, а суммы, которые я только во сне мог увидеть.

Он подделал документы, купил дом в центре, сдружился с чистокровным, а теперь вот решил открыть вербовочный центр, но для чего, я так и не понял.

– Хорошо. – Я затушил сигарету в пепельнице и произнёс после недолгой паузы: – А что с Ноэлем делать?

Ноэль Джонс... тот парень, который вечно доставал его в интернате: преследовал, бил, обзывал, отбирал еду и вещи. Из-за него Скэриэл постоянно ходил весь в синяках. Так продолжалось год за годом, но потом между Ноэлем и Скэриэлом произошло что-то ещё. Подробностей я уже не знал, потому что сбежал из интерната в двенадцать лет. В этом возрасте у нас многие сбегали. Знал бы я, что на улице совсем не весело, что мне придётся таскать еду, залезать в сумочки и карманы зазевавшихся прохожих, – остался бы. Зимы в Запретных землях беспощадны. Многие мои уличные друзья замерзали по ночам, когда не спасал ни огонь, ни два или три слоя одежды. Утром они уже не просыпались.

– Тебе какая разница? – Скэриэл насторожённо посмотрел на меня.

Любое упоминание Ноэля сбивает с него всю спесь. На эту больную тему он предпочитает ни с кем не говорить.

– Просто любопытно.

– Любопытство сгубило кошку.

Я промолчал.

Сейчас Ноэль жил в маленькой деревне на юге Октавии, между Тритикумом и Ромусом. Всё, что я знал, – что за ним организован постоянный уход, который оплачивает Скэриэл. И ещё – что Ноэль абсолютно беспомощен. Когда он меня видит, то радуется, начинает пританцовывать и тянет руки для объятий. Я в ужасе. Его развитие остановилось на уровне шестилетки, хотя ему идёт шестнадцатый год.

Что с ним случилось, никто не знает. Скэриэл всеми силами даёт понять, что не намерен прояснять что-либо. Но я готов поклясться: когда я видел Ноэля в последний раз в интернате, ему было одиннадцать и он ничем не отличался от остальных детей.

Скэриэл ревностно следит за условиями его проживания: переселяет, если соседские дети начинают обижать Ноэля; приглашает новых сиделок, стоит парню заикнуться, что ему не нравится нынешняя; каждую неделю отправляет в деревню то Эдварда, то меня, чтобы передать деньги. Но сам Скэриэл ни разу не навещал Ноэля. Он как будто боится увидеть его. Зато Ноэль постоянно говорит о Скэриэле. Спрашивает, когда он приедет или когда позвонит, словно считая отцом или старшим братом. «Скэриэл то, Скэриэл сё». Я слышал это сутки напролёт, пока находился рядом. Какой Скэриэл хороший, а когда он приедет? Завтра? Послезавтра? Позвонит сегодня? Да, конечно. Мне было тошно, словно я вру ребёнку.

Ещё мне сразу не понравился чистокровный, Готье Хитклиф, с которым сдружился Скэриэл. Я не могу взять в толк, о чём вообще можно разговаривать с чистокровками. Они помешаны на себе, относятся к нам, как к грязи на подошвах. Но Лоу постоянно ошивается в доме этого Хитклифа, ест там, ночует. Порой я не вижу его неделями. Всё это время я слоняюсь здесь или в Запретных землях без дела, ожидая, когда снова понадоблюсь.

Недавно Скэриэл умудрился привезти чистокровного домой. Тот был в отключке, поэтому нам пришлось вдвоём затаскивать его на второй этаж. Я разозлился, когда Скэриэл уложил его в свою кровать. Эдвард как раз ночевал в доме у Ноэля, и мне пришлось прятаться в его комнате. Скэриэл строго-настрого запретил показываться утром на глаза чистокровному.

– Готи, подними руки.

Скэриэл разговаривал с ним так ласково, что у меня начались рвотные позывы. Хитклиф был под кайфом и безропотно слушался. Я помог стянуть с него рубашку. Eго кожа была мягкой, а руки – нежными и ухоженными, как у девушек. Ему точно не приходилось заниматься тяжёлым трудом. Тогда я впервые задумался о разнице между нами, даже в таких мелочах: мои руки были в мозолях, ногти – грязные, обломанные.

– Зачем ты его раздеваешь? – шёпотом спросил я, поддерживая чистокровного, пока Скэриэл осторожно снимал с него брюки.

– Он не любит спать в одежде.

Какая, к чёрту, разница, как он любит спать?!

Увидев недовольство на моём лице, Скэриэл раздражённо выдохнул и произнёс:

– Выйди.

– Но... – растерялся я.

– Джером. Выйди, – прошипел Скэриэл.

Позже я зашёл ещё раз глянуть на чистокровного. Он действительно спал без одежды. У меня глаза на лоб полезли, когда я понял, что Скэриэл сам сложил его вещи.

Уборкой в доме ведь занимаюсь я: хочу быть полезным в те дни, когда Скэриэл ничего не поручает, но даёт деньги на личные расходы. Я складываю его одежду, мою посуду и полы, протираю пыль. Собираю разбросанные книги. Скэриэл абсолютно не следит за ними, я нахожу их даже в ванной – мокрые, с пожелтевшими страницами. Он не держится за вещи, может отдать любую футболку или рубашку и сам спокойно ходит в чужой одежде. В первое время я стеснялся пользоваться его гардеробом: помнил времена, когда в интернате каждый трясся над своими пожитками и, чуть что, устраивались целые бойни за перчатку или шапку. Но Скэриэл мог без спроса взять что-то из моего скудного гардероба, который я берёг как зеницу ока. Со временем я понял, что в этом доме я могу надеть всё, что захочу, и меня не прогонят метлой за порог.

В то утро я тихо вышел из комнаты Эдварда и прислушался. Из кухни раздавался шум: болтовня, смех. Скэриэл и Хитклиф шутили, хихикали, обменивались непонятными словами – скорее всего трепались о литературе или истории. Это был не тот Скэриэл, которого я знал. Он так легко и непринуждённо вёл беседу с чистокровным, что меня затопила чёрная зависть. А ещё Скэриэл наслаждался разговором. Меня это поразило, ведь в самом начале он уверял, что чистокровный ему нужен для дела. Ничего личного, только планы. Теперь я сомневался в этом. Быть может, Скэриэл попал в собственную ловушку? Хотя мог и просто играть роль лучшего друга этого чистокровки, да так мастерски, что даже я поверил.

Ради этого Хитклифа мне пришлось следить за Билли. И за Вотермилом. Эдвард сделал мне поддельные документы, подтверждающие, что я полукровка, но я всё равно трясся от страха, когда мимо проезжала полицейская машина. Я ненавидел чистокровных, ненавидел центр, ненавидел полицейских и офицеров Отдела Миграции Полукровок и Низших. У них было оружие, и они владели тёмной материей. Никто даже не пикнет, если они убьют меня и вывезут тело в Запретные земли.

На часах было около трёх, когда в дверь позвонили.

– План Б, – подмигнул Скэриэл и пошёл в холл, на ходу приглаживая волосы.

Я достал с верхней полки начатую бутылку виски и хлебнул из горлышка. Терпкий вкус алкоголя взбодрил. Я налил немного на ладонь и щедро взбрызнул лицо. Вернув бутылку на место, я с разбега плюхнулся на диван.

Мне нужно было сыграть пьяного перед Хитклифом.

11

Я наотрез отказался заезжать в магазин, в котором так любила мучить меня Сильвия. Кевин довёз нас до маленького уютного ателье у самой границы Центрального района; здесь работал его двоюродный брат. Портной по имени Томас, как две капли воды похожий на Кевина, только чуть старше, с пышной рыжей бородой и широкой тёплой улыбкой, встретил нас в дверях и закидал вопросами: «С какой целью приобретаете костюм?», «Это для премьеры «Жизель»?», «Какой предпочитаете цвет: чёрный или тёмно-синий?», «Какой формы лацкан?», «Пуговицы или запонки?», «Итальянский или английский стиль?», «Галстук или бабочка?», «Лакированная или кожаная обувь?»

– Э-э-э... – произнёс я, борясь с диким желанием спрятаться за широкой спиной Кевина. Скэриэл выглядел таким же сбитым с толку и поэтому мало чем мог мне помочь.

– Том, полегче, – рассмеялся Кевин, удобно устроившись на высоком стуле у входа. – Им всего лишь нужен костюм на вечер.

– На вечер?! – Том расстроенно посмотрел сначала на брата, затем на нас. – Но костюм шьётся не менее четырёх недель. Три недели, если всё делать в спешке. Мне нужно снять мерки, создать лекала, раскроить ткань, а крою я вручную! Это вам не бездушный автомат. А ещё всё сшить... Не меньше трёх недель.

В конечном счёте мы потратили час на поиски подходящего смокинга для Скэриэла, и большую часть времени Томас мучил нас лекцией по истории костюма. Под конец мы уже могли похвастаться тем, что понимали разницу между пикообразным и прямоугольным лацканом, были осведомлены о том, что белые смокинги лучше для летнего периода, а значит, сейчас уже неактуальны, и если руки растут из жопы, то бабочка-самовяз – это дохлый номер.

Наконец мы с облегчением сели в машину. Теперь, глядя на Скэриэла, любой мог решить, что он истинный ценитель моды. На нём был чёрный смокинг в итальянском стиле с шалевыми лацканами, белоснежная рубашка с запонками, чёрная бабочка-самовяз (потому что у Кевина руки растут из нужного места и он вызвался нам помочь), лакированная обувь без лишних элементов и белый шёлковый платок-паше, показавшийся нам со Скэриэлом абсолютно бессмысленным клочком ткани.

– Моя голова забита всеми этими терминами, но я уверен, к завтрашнему утру не вспомню ничего из того, о чём рассказывал Том, – поделился со мной Скэриэл, и я с ним горячо согласился.

Последние пятнадцать минут в ателье мы спорили, кто оплатит покупки. Я считал, что должен сделать это сам, потому что пригласил Скэриэла на постановку и в ответе за непредвиденные расходы. Смокинг со всеми вытекающими дополнениями обошёлся в кругленькую сумму, ателье, пусть и на границе Центрального района, всё равно оказалось местом дорогим, и я был против того, чтобы Скэриэл взваливал на себя такие траты. Тем более первоначально я думал, что мы закажем смокинг по его меркам, а это как минимум утраивало стоимость покупки. Кто ж знал, что заказывать одежду в ателье нужно заблаговременно. Всем этим обычно занималась Сильвия.

В свою очередь, Скэриэл парировал, что покупки для него, и, следовательно, он должен оплатить их из своего кармана. По мнению Лоу, я и так много на него трачу – что, конечно же, абсурд – и ему неудобно сидеть у меня на шее. От последней фразы я чуть было не оскорбился. Так бы мы и спорили, как два упёртых барана, но Кевину и Томасу, видимо, надоел наш детский спор; они взяли всё в свои руки. Кевин отвлёк Скэриэла разговорами о Запретных землях, а Томас в это время подвёл меня к кассе, где я молниеносно воспользовался банковской карточкой. Конечно, Скэр негодовал, но быстро сменил гнев на милость.

– Спасибо, – тихо проговорил он, когда мы подъезжали к его дому. – Но тебе не нужно было этого делать.

– Это того стоило, – улыбнулся я. – Мы с Габриэллой заедем через час. По дороге купим букет.

На этих словах и попрощались.

* * *

Стоя в главном холле Малого театра, мы, как полагается, оставили верхнюю одежду в гардеробе. Мой тёмно-синий итальянский смокинг с заострёнными лацканами, сшитый на заказ два месяца назад, дополняли классическая шёлковая сорочка с воротником-стойкой и шейный платок. Если бабочка-самовяз казалась жёсткой насмешкой над нашими кривыми руками, то чтобы красиво повязать шейный платок, нужно было по меньшей мере продать душу дьяволу. В нашей семье шейные платки больше всех обожал Гедеон. Он с лёгкостью отличал аскот и пластрон от классического фуляра, виртуозно – словно заклинатель змей! – управлялся с этим аксессуаром и мог за долю секунды сотворить изысканный узел. Но, к счастью, Сильвия тоже владела этим талантом. Боюсь, попроси я помощи у Гедеона, он бы меня удавил.

Габриэлла в пышном белом платье вприпрыжку наматывала возле нас вот уже пятый круг, отчего начинала кружиться голова. Иногда она замирала и вытягивала одну ногу назад, при этом вставая опорной на полупальцах. Я знал, что это называется арабеском: Габриэлла последние два дня беспрерывно говорила о Жизель и пыталась станцевать её партии. Мои познания в балете сводились к трём словам, которые я был ещё в силах выговорить: арабеск, аллегро и адажио. Хотя французский я изучал, но бросаться балетными терминами не решался.

У меня в руках был увесистый букет красных роз, который я планировал послать в гримёрку Леону.

– Что это? – спросил Скэриэл, держа в руках тонкий белый конверт, протянутый мной минуту назад. Он поднёс бумагу к лицу и, уловив цветочные нотки, удивлённо изогнул бровь. – Ты его надушил?

– Это открытка Леону, – ответил я запоздало, пытаясь удержать букет и проверить наши места на билетах. – В цветочном салоне намудрили. Я сказал, что букет нужен для балетной постановки, и забыл уточнить, что дарю его не девушке.

– Можно прочитать? – хитро улыбнулся Скэр.

– Валяй. Там ничего такого, – пожал я плечами. – Надо будет букет с конвертом передать в гримёрку.

– Мы не будем дарить лично? – спросил он, доставая открытку.

«Леон,

мы с радостью насладимся твоим выступлением,

Готье, Габриэлла и Скэриэл

P.S. не знал, какие цветы ты любишь, поэтому решил по классике выбрать розы»

– Я не хочу его тревожить перед выступлением. – Вспоминая панические атаки Леона, я не желал добавлять ему стресса появлением с Лоу. – В зал цветы нельзя проносить. Наилучший вариант – передать через капельдинера.

– А капельдинер это?.. – прищурился Скэриэл.

– Работник в театре, билеты проверяет и за порядком следит.

– А меня точно пропустят? – остановившись, взволнованно проговорила Габриэлла.

– О чём это она? – удивился Скэриэл.

– На вечерние спектакли не допускаются дети до десяти лет, – ответил я, взглянув на наручные часы. До начала оставалось ещё полчаса.

– Биби, но тебе ведь восемь! Идёшь против закона? Ай-ай-ай, – принялся дразнить её Скэр.

– Готье! – Габриэлла театрально захныкала.

– У нас места в ложе, успокойтесь. Я думаю, Леон предупредил.

– Прям как в «Анне Карениной»? – радостно спросил Скэриэл.

– Ага, – кивнул я и направился в сторону лестниц. – Только предупреждаю, это не прямо лучшие места. Пойдёмте.

– Буду представлять себя офицером русской кавалерии, – восторженно продолжил Скэриэл.

– Да хоть светской дамой, – усмехнулся я.

– А когда начнётся «Жизель»? – спросила Габриэлла, перепрыгивая через ступеньки.

– Биби, ты не знала? – Скэр изобразил такое глубокое удивление, что даже я обернулся. – Кевин сейчас заберёт тебя домой. Тебе же нет десяти лет.

Я выдохнул и продолжил свой путь наверх.

– Не-е-е-ет, – проныла Габриэлла за моей спиной.

– Габи, не слушай его, идём, – проворчал я. – Тебя впустят. Скэр просто дурачится.

После того как Габриэлла победно уселась на своё место и показала Скэриэлу язык, я обратился к капельдинеру с просьбой передать букет Леону. Но не прошло и десяти минут, как он сам тихо, незаметно вошёл к нам.

– Привет. – Он скромно улыбнулся мне, но при виде Скэра сделал шаг назад. – Рад, что вы пришли. Спасибо за цветы.

Он предстал перед нами в белом трико, рубашке с пышными рукавами и балетных туфлях, стилизованных под охотничьи сапоги из диснеевских мультфильмов. Светлые пряди были уложены назад, а лицо светилось белизной от пудры. Голубые глаза он аккуратно подвёл плотным чёрным карандашом. Я готов был поклясться, что даже его губы сейчас ярко-алого цвета. Он выглядел так, словно решил нарядиться вампиром на вечеринку по случаю Хеллоуина.

– Это такой яркий макияж, просто на сцене всё равно плохо будет видно, – принялся оправдываться Леон из-за того, что мы долго и неловко рассматривали его.

Габи подбежала, обняла его и восторженно проговорила:

– Ты похож на принца!

– А ты будешь моей принцессой? – радостно спросил он, поднимая её на руки.

Мне вдруг захотелось растащить их по углам. Я впервые столкнулся с ревностью старшего брата. Габриэлле было только восемь, но я уже предвидел, как буду, словно разъярённый бульдог, отгонять от неё всех кавалеров.

– Привет, Леон. – Скэр первым влез в их сказочную идиллию. – Отлично выглядишь. Значит, ты у нас граф Альберт?

– А? – Леон посмотрел на него в замешательстве, как будто не ожидал, что полукровка умеет разговаривать. – Да, верно...

Он растерянно отпустил Габи, всё не отрывая от Скэра внимательного взгляда. Было видно, что его сильно впечатлил полукровка в смокинге.

– Я посмотрел постановку на «Ютьюбе» и теперь в предвкушении. – Скэриэл, явно стараясь быть вежливым, даже руки убрал за спину.

– Надеюсь, не разочарую, – смущённо проговорил Леон.

– Не принижай себя! – возмутился я. – Ты прекрасно танцуешь.

– Спасибо, – улыбнулся он, – и за цветы ещё раз спасибо. Я люблю розы.

– А кто твой любимый танцор? – Кажется, Скэриэл упорно хотел пообщаться с Леоном. – Нижинский, Ле Риш, Нуреев, Барышников или Полунин?

Совру, если не скажу, что в ошеломлении уставился на него. Я уверял Леона, что Скэриэл ничего не знает о балете, а он умудрялся завести разговор о танцорах.

– Вацлав Нижинский, – тихо ответил Леон и с недоумением посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Это шутка такая?»

– Он прекрасный танцовщик, жаль, что с ним не сохранились видеозаписи, которые показали бы его талант в полной мере.

– Да, верно, – невпопад согласился Леон. – Дягилев запрещал съёмки.

– Потому что считал, что балет – слишком сложное искусство, чтобы смотреть с экрана, – ответил Скэриэл с такой интонацией, что я почувствовал себя лишним на этом празднике жизни.

Внизу партер уже был полон. Я подумал о том, что Леону пора уходить, ведь скоро начало представления. И вообще: ещё чуть-чуть – и Леон найдёт в Скэриэле родственную душу, что, конечно же, будет самой большой бессмыслицей в мире. Да у ворона с письменным столом больше общего, чем у Скэриэла с Леоном!

– Кажется, тебе нужно идти, – сказал я, привлекая их внимание.

Леон как будто очнулся ото сна и огляделся по сторонам. Габриэлла держала его за руку и пританцовывала, представляя себя Жизель.

– Да, точно, – неловко пробормотал он, осторожно выпутываясь из цепких рук. – Был рад с вами повидаться. Пожалуйста, не ждите меня после окончания. За мной приедет дядя.

– Мистер Кагер? – спросил я, разглядывая огромный зал. – Он здесь?

– Обещал скоро приехать. До встречи. – Леон помахал рукой и испарился, так же неожиданно, как и появился.

Нахмурившись, я посмотрел на Скэриэла.

– Что? – произнёс он, кося под дурачка, как будто это я сейчас чуть не довёл Леона до экстаза парой фраз о танцорах.

– Ты не говорил, что разбираешься в балете.

– Ночью немного подготовился, – пожал он плечами.

Мы уселись на свои места. Музыканты в полном составе ждали дирижёра: с левой стороны оркестровой ямы – группа первых скрипок, с правой – вторых, в середине – виолончели и альты.

– Есть какие-нибудь негласные правила, которые я могу здесь не знать? – шёпотом спросил Скэр.

– Не хлопать до конца второго действия, – тихо ответил я, а про себя подумал, что уже не уверен в познаниях Скэриэла. Быть может, он больше моего разбирается в театральном этикете и только водит меня за нос.

Вскоре на сцене появился Леон – граф Альберт. Он танцевал, притягивая восхищённые взгляды. Следом появилась хрупкая Жизель, и Габриэлла восторженно выдохнула. Леон парил по сцене, заигрывая с партнёршей. Он лучезарно улыбался, отвлекал её от попыток уйти домой, и вскоре они слились в танце. К концу первого действия произошло непоправимое: Жизель умерла, не в силах вынести предательства графа Альберта.

Когда начался антракт, мы спустились в буфет за водой. Скэриэл убедился, что Габриэлла отошла на достаточное расстояние, и, взяв меня под руку, отвёл в сторону.

– Это... Это было потрясно! – выпалил он. – Как у него это выходит? Он плюнул на все законы физики.

– Леон учился с детства. – Я сделал пару глотков воды. – Это всё годы тренировок.

– Ты был прав, он хороший актёр, – чуть тише добавил Скэриэл. – И это меня немного беспокоит.

– Ты о чём? – непонимающе спросил я.

– Панические атаки, боязнь прикосновений, то, что его травят в лицее, так ещё и Нижинский.

– А что не так с Нижинским?

– Он сказал, что его любимый танцор Вацлав Нижинский. Если ты не знал, полукровка Нижинский всю жизнь страдал от гнёта своего чистокровного импресарио, Дягилева. Он не мог пойти против человека со связями и влиянием.

– Где тут связь? Я не понимаю, о чём ты? – недовольно спросил я, мельком взглянув на Габриэллу. Сестра рассматривала выставку фотографий в холле.

– Это только мои мысли, но присмотрись повнимательнее к Кагеру. Вдруг у него где-то есть свой Дягилев, который доводит его, – мрачно прошептал Скэриэл.

– Это как-то всё притянуто за уши. – Я скептически посмотрел на него. Поискал ехидство или шутливость в голосе и мимике, но Скэр только тревожно смотрел в ответ.

Я задумался. Когда на занятиях нам разрешали выбрать любую тему, Леон часто брал рефераты, эссе и проекты про искусство и балет. Из его выступлений я помнил, что у Нижинского была неустойчивая психика, ему поставили диагноз «шизофрения».

Скэриэл был сейчас сама серьёзность. Его нахмуренные брови и сжатые губы говорили сами за себя. Мне не нравилось, в какое русло свернула наша беседа, я отказывался воспринимать эти домыслы всерьёз. Да, у Леона целый ворох проблем, но он не жалуется, хотя у него с самого детства довольно непростая судьба.

Его родители погибли во время падения Октавианской империи. Тогда нашу страну вообще охватил хаос, никому нельзя было верить, и никто не знал, что будет завтра. Первым скончался император Лукиан Бёрко – неожиданно, ведь он был довольно молод. Его сын Паскаль был несовершеннолетним, а трон передавался только по мужской линии. Советники и министры не знали, что делать, волнения нарастали. А вскоре низшие, внезапно взбунтовавшись, напали на императорскую семью и убили всех оставшихся членов династии: императрицу Северину, её старшую дочь Паулину и Паскаля. Ходили, правда, слухи, что выжил ещё один принц, новорождённый, но в них мало кто верил. Так или иначе, после всех потрясений главы чистокровных семей, приближённых к императору, объединились и создали Совет старейшин – чтобы восстановить хоть какой-то мир в стране. Под их властью мы и прожили шестнадцать спокойных лет.

Прозвенел звонок, предупреждающий о скором начале второго действия.

– Мы можем встретить мистера Кагера. Это его родной дядя, он начальник полиции в Центральном районе Ромуса, – прошептал я Скэриэлу, спустившись на пару ступенек, и подошёл к Габриэлле. – Габи, идём. Скоро начало.

Я протянул ей руку, но сестра не отреагировала.

– Смотри. – Она указала на фотографию. – Это Леон.

Я пригляделся; Леон в образе комичной перчаточной куклы стоял на носочках, высоко подняв руки в нелепых чёрных рукавицах. Чёрно-белое фото выглядело устрашающим. Леон олицетворял собой жалкую и слабую игрушку, чувства которой безжалостно растоптали. Надпись гласила: «Леон Кагер, шестнадцать лет. Балет «Петрушка» Вацлава Нижинского. Композитор: И.Ф. Стравинский».

Я взял Габи за руку, и мы вернулись на свои места, но теперь мне трудно было сосредоточиться на сюжете «Жизели». Там, на сцене, Леон страдал, оплакивая любимую, метался, упрашивал виллис^[5] пощадить его, но был уже обречён. А я обдумывал слова Скэриэла: они всё-таки зародили во мне сомнения. А вдруг... вдруг Скэр прав? Может, что-то печальное происходит с Леоном в жизни, поэтому ему так легко удаются трагические, замученные персонажи? Он, как Винсент Ван Гог, мастерски переносил свою боль в искусство. Неужели я был слеп? Только взглянув на Леона, Скэриэл уже что-то заподозрил, в то время как я, учась с ним бок о бок четыре года, не видел ничего дальше своего носа. Я что же, настолько плохой друг?

– Ты в порядке? – шёпотом спросил Скэриэл, от которого не укрылись мои внутренние терзания.

– Да.

Не мог же я сейчас сознаться в том, за что себя казню.

– Хочешь выйти? – не унимался он. – Прогуляемся в холле.

Я кивнул; повернувшись, шепнул Габриэлле, что нам нужно в уборную – коллективный поход в туалет ещё никогда не был таким мучительным для меня, – и попросил её не уходить без нас. Но увлечённая балетом Габи даже не расслышала мои слова.

В холле было прохладно, пусто и тихо. Я уверенно прошёл вдоль коридора в сторону больших окон, Скэриэл в полном молчании последовал за мной. У окна я остановился, осмотрелся и юркнул за плотные шторы.

– Что ты делаешь? – Скэр отодвинул тёмную ткань и вопросительно посмотрел на меня.

– Хочу от всех скрыться.

– Мы можем просто уйти.

– Хм... прости, – выдохнул я после недолгой паузы. – Не знаю, что на меня нашло. Иди досмотри постановку, я здесь немного посижу и вернусь.

– Шутишь? – обиженно бросил он и юркнул за штору следом. – Если совершать глупые поступки, то вместе.

Мы замолчали. Скэриэл задумчиво смотрел в окно, на вечерние улицы. Какое-то время я просто вглядывался в него – волосы, зачёсанные назад, открывали скуластое лицо; чёрный смокинг, казалось, делал плечи ещё шире, ноги – длиннее, а талию – тоньше. Затем, вздохнув, я уставился на свои ботинки и после паузы тихо проговорил:

– Возможно, ты прав насчёт Леона.

– С чего ты взял? У меня богатая фантазия, не стоит верить моим словам, – судя по весёлому тону, Скэриэл очень старался разрядить гнетущую атмосферу.

– Я уже не знаю, чему верить. – Я устало присел на широкий подоконник.

– Послушай, Готи. – Скэриэл повернулся ко мне и наклонился. – Ты не должен ни в чём себя винить.

– Я не... – я хотел было оправдаться, но Скэр меня перебил.

– Последние полчаса ты только и делал, что испуганно смотрел на Леона, словно он обвинил тебя во всех смертных грехах. Хватит, Готи. Если твоему другу правда нужна помощь, давай ему поможем.

– А если ничего такого с Леоном не происходит и мы просто накрутили себя? – Мой голос дрогнул.

– Тогда это будет наилучшим исходом для всех нас. – Скэриэл улыбнулся и присел рядом. – Я бы хотел, чтобы всё плохое, что я замечаю, оставалось только плодом моего больного воображения.

12

– Что, если они догадаются? – шёпотом спросил я у Эдварда, сидящего за рулём.

Каждый раз, пересекая границу Центрального района, я испытывал такой ужас, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Мы застряли в небольшой пробке на узкой дороге. Впереди маячили чистокровные в чёрных кителях – пограничники контрольно-пропускного поста. Чистокровные в униформе болотного цвета стояли с собаками – их обязанностью было проверять машины на наличие запрещённого груза.

– Если будешь так трястись, то даже слепой заподозрит, – спокойно ответил Эдвард, постукивая по рулю длинными пальцами. В зеркале я видел его сосредоточенный взгляд и чуть вьющиеся каштановые волосы. Вряд ли он совсем не волновался, но хорошо это скрывал, как и всегда.

Мы проехали ещё пару метров и встали. Впереди пограничник жестом потребовал водителя выйти из машины. Я с ужасом ждал проверки на наличие тёмной материи.

– Что, если в этот раз не получится? – не унимался я. – Что мне делать?

– Мы тренировались более чем достаточно. – Он устало потёр щетину на подбородке. – Просто следуй плану.

Полукровка-водитель предъявил документы. Пограничник мельком взглянул на них, грубо вернул и потребовал продемонстрировать сгусток тёмной материи. Полукровка приподнял руку ладонью вверх. Ни тёмного огонька, ни искринки, абсолютное беспросветное ничего. Пошли решающие секунды. Чистокровный протянул руку к пистолету в кобуре на поясе. Полукровка запаниковал, сжал руку в кулак и снова раскрыл. Ничего. Пограничник уже направил на него пистолет. Все вокруг насторожились. Собаки оживились, с любопытством следя за происходящим.

Полукровка в панике принялся размахивать руками, закричал. Я оглянулся и увидел, как люди в автомобиле за нами растерянно начали переглядываться.

– Я не низший! Клянусь вам!

Двое чистокровных в форме заломили ему руки. Арестованный всё кричал, вырывался. Пограничник ударил его рукоятью пистолета в висок – и вырубил. Чистокровные дотащили тело до ближайшего здания и скрылись в дверях. Другой пограничник быстро сел в машину и отъехал в сторону, пропуская следующих на проверку.

– Приготовься, – тихо проговорил Эдвард, подъезжая.

– Добрый день, – мимоходом бросил тот самый пограничник. – Статус, имя, фамилия, цель выезда?

– Добрый день, уважаемый, – спокойно ответил Эдвард. – Полукровка, Эдвард Лоу, едем отдохнуть.

– По какой причине находились в Центральном районе?

– Живём здесь.

– Оба выйдите из машины с документами.

Эдвард повернулся ко мне, прошептал: «Не нервничай» – и вышел. У меня руки тряслись, когда я пытался открыть дверь. Ко мне направился ещё один пограничник, помоложе.

– Предъявите документы. Статус, имя, фамилия, цель выезда?

Я неуверенно протянул документы. Пограничник через пару секунд вернул паспорт и раздражённо повторил: «Статус, имя, фамилия, цель выезда?»

– Полу... Полукровка. Джером Батлер, едем на отдых.

Я посмотрел на Эдварда – тот держался, как всегда, непринуждённо. Расправил плечи, приподнял руку, и на его ладони появился небольшой сгусток чёрного дыма.

– Продемонстрируйте тёмную материю, – рявкнул пограничник мне в ухо.

Эдварда отпустили, он повернулся в мою сторону и улыбнулся. Я протянул дрожащую ладонь и сконцентрировался, как будто от этого действительно что-то зависело. Прошло секунд десять – материя не появлялась. Чистокровный потянулся к кобуре. По моему виску скатилась капля пота. Эдвард прищурился, не двигаясь с места.

Наконец маленькая тёмная искра возникла на ладони.

– Проезжайте, – бросил чистокровный, отходя.

Мы торопливо сели в машину. Я смог облегчённо выдохнуть, только когда контрольно-пропускной пост остался далеко позади.

– Скэриэл – чёртов гений! – выпалил я, уставившись на свои руки. Я с самого начала не верил, что этот трюк сработает.

– Что есть, то есть, – довольно ответил Эдвард.

Мы днями и ночами тренировались в Запретных землях. Скэриэл утверждал, что всё получится, если долго концентрироваться. Эдвард должен был научиться извлекать тёмную материю, хотя бы самые маленькие сгустки или искры, не из своих рук, а на расстоянии.

– Это нереально, – выдохнул как-то Эдвард в сотый раз.

– Продолжай, – требовал Скэриэл. – Представь, как твоя материя появляется из рук Джерома, напряги мозг, вообрази это, собери всю энергию.

– Да не выйдет, – буркнул я.

– Замолчите оба и старайтесь! Это сработает.

Не знаю, как это вышло, но Скэриэл оказался прав. Однажды, когда Эдвард стоял в противоположном углу двора и смотрел на мою вытянутую руку, у него получилось материализовать маленькую тёмную искру, согревшую мне ладонь. Я тогда так испугался, что чуть не вскрикнул.

– Ещё раз! – оживился Скэриэл, наблюдавший за нашими тренировками.

Вскоре Эдвард смог извлечь тёмный сгусток из моей ладони. Это работало, только если он внимательно смотрел на меня.

Я оглянулся. Мы покидали территорию ненавистного мне Центрального района.

– Да не бойся ты так! – Эдвард бодро потрепал меня по плечу.

Он вырулил на грунтовую дорогу, асфальт сменился гравием и машину немного затрясло.

– Тебе проще, ты полукровка, – обиженно проговорил я, уставившись в окно.

Запретные земли были мрачными и опасными по сравнению с улицами Центрального района, но здесь я чувствовал себя спокойнее. По крайней мере, я был своим среди своих. Отбросом общества среди себе подобных.

– Ну слушай, я не виноват, что родился полукровкой, как и ты не виноват, что являешься низшим, – философски начал Эдвард, – Мы с тобой в одной лодке. Надо уметь вертеться и работать с тем, что есть.

– Не понимаю. – Я помотал головой.

– Чего именно?

– Тебя не понимаю. – Я снова повернулся к нему. – Ты полукровка, так ещё с мозгами. Почему связался со Скэриэлом?

Эдвард усмехнулся.

– Это долгая история. А ты почему? Тоже долгая история?

Я насупился. Пожал плечами. И наконец тихо признался, отведя глаза:

– Просто мне больше некуда было пойти.

Скэриэл взял меня под своё крыло. И я хотел доказать, что он во мне не ошибся.

* * *

К новому дому мы добрались только в обед. Сегодня Эдварду предстояло принять около десяти человек и провести собеседование, чтобы выбрать пять подходящих. Изначально эту работу доверили мне, но Эдвард вызвался помочь, а я был только рад избавиться от необходимости общаться непонятно с кем. Мне ещё нужно было убраться на верхнем этаже и купить краску для стен.

Старый дом состоял из восьми комнат и кухни на первом этаже и девяти комнат на втором. В центре огромного двора был маленький засохший пруд, весь поросший камышом. Из окна верхнего этажа он больше походил на болото. По брошенным тут и там мятым документам и порванным плакатам можно было сделать вывод, что лет шестнадцать назад, во времена императора Бёрко, здесь располагался Дом творчества.

К вечеру, когда всех людей приняли и я успел закупиться краской – как оказалось, выбрав не тот оттенок, – к дому подъехало такси.

– Супер, – радостно проговорил Скэриэл, обходя комнаты. – Здесь будут кинозалы! А тут библиотека. В этой комнате сделаем учебный класс. Она самая большая, поместится много людей. – Он повернулся к Эдварду, шедшему за ним. – Ты отобрал работников?

– Да, вот самые подходящие. – Он кивнул на папки, которые держал в руках.

– Хорошо, я посмотрю позже. – Скэриэл остановился и взглянул на меня. – Эдвард, будь добр, оставь нас, хочу поговорить с Джеромом.

Иногда меня удивляло, как вежливо в целом Скэриэл с ним держится. Такого удостаивались далеко не все. Ещё больше меня удивляло, что Эдвард дал ему свою фамилию и, не споря, играет отведённую роль. Я не понимал, что их связывает. И порой гадал, как далеко они могут зайти в своих таинственных делах.

– Ты уверен? – тихо, каким-то странным тоном спросил Эдвард и тоже кинул на меня пристальный взгляд.

– Ага, – кивнул Скэриэл. Я не мог прочитать, что отражается в его глазах.

Когда мы остались наедине, он указал мне на старую потрёпанную кушетку. Я послушно опустился на неё, он сел рядом и повернулся в мою сторону, так что наши колени почти соприкасались. Я был уверен, что он сделал это намеренно. У него вообще была странная привычка прикасаться к другим – как будто ему легче общаться, если он физически ощущает человека рядом.

– Джером, грядут большие перемены. Ты уже понял, что у меня есть план, но я держал детали в тайне. Сегодня я многое расскажу тебе, но... – Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался увидеть сомнение на моём лице. – Но мне надо быть уверенным, что ты на моей стороне. Я доверяю тебе. Даже не зная всего, что я задумал, ты уже многое сделал для меня. И я очень это ценю. Ты ведь мне как брат. А ставки сейчас как никогда высоки.

Он потянулся навстречу и осторожно накрыл тёплой ладонью мою холодную руку; мне захотелось одновременно отпрянуть и крепче ухватиться за него. Он подался чуть ближе и вкрадчиво спросил:

– Вопрос только в том, доверяешь ли ты мне?

– Да, дове... – нерешительно начал я и запнулся. – Доверяю...

– Я счастлив. – Его лицо озарила самая тёплая улыбка, которую мне только доводилось видеть. – Джером, я хочу защитить тебя. Защитить остальных низших и полукровок. Сделать нашу жизнь лучше. Но я не справлюсь один. – Тут он горько покачал головой. – Мы с тобой стали почти семьёй. Мы прошли через один интернат, оба жили на улице, мы держимся вместе, и поэтому нам ничего не страшно.

Я улыбнулся в ответ. В груди потеплело. Мне давно не приходилось слышать, что я кому-то нужен, и это было чертовски приятно. Поколебавшись, я крепче сжал его ладонь. Скэриэл придвинулся ещё немного, не сводя с меня глаз.

– Я верю в тебя, Джером. Веришь ли и ты в меня?

– Да, верю, – поспешно ответил я, хотя и не понимал пока, к чему он клонит.

– Я так боюсь, что меня предадут, – грустно сказал он. – Ты ведь знаешь, мать бросила меня. Меня предали с самого рождения. Я никому не доверяю, кроме тебя. Ты здесь единственный, кто знает про моё детство.

По коже пробежали мурашки. Я был тронут этим признанием.

– Я не предам, клянусь, – горячо пообещал я. Он улыбнулся... и вдруг обнял меня. Меня не обнимали с самого детства, как же я тосковал по прикосновениям! От него пахло табачным дымом, мятой и приятным парфюмом, чей запах я прочно ассоциировал только с ним. Скэриэл всё шептал на ухо, не разжимая рук:

– Брат... Единственный брат в моей жизни. Пойдёшь ли ты за мной?

– Да, – прошептал я и тоже сжал Скэриэла в объятиях.

– До конца?

– Да.

Он всё держал меня. Моё сердце бешено билось. Казалось, в этот момент я мог даже отправиться под суд и взять вину на себя, если бы он попросил. А потом я услышал:

– Дашь ли ты клятву на крови, что не предашь меня на этом пути?

Клятва на крови! Я испуганно вынырнул из кольца его рук и посмотрел в глаза.

– Разве это не запрещённый ритуал? Тебя казнят, если узнают.

Мне просто не верилось, что он о таком просит. Рассказывали, что эта клятва олицетворяет слияние двух любящих душ. Но со временем действие её усиливается и ты можешь погибнуть. Около трёхсот лет назад этот ритуал запретили из-за того, что многие использовали её во вред. Клятва на крови предназначалась для низших; чистокровные и полукровки давали похожую на тёмной материи. Человек, не сдержавший клятву, со временем сходил с ума от одолевавших его кошмаров и дурных мыслей; спастись можно было, лишь если другой искренне простит предательство. Сложность клятвы заключалась в том, что давалась она лишь добровольно.

– Да, знаю, но я готов пойти на этот риск. Я готов на всё, лишь бы не быть преданным.

– Но я никогда не предам тебя!

Он уже вынул из кармана складной нож, и острый клинок вынырнул из рукояти.

– Так докажи, Джером...

Скэриэл медленно разрезал свою левую ладонь и протянул мне нож клинком к себе. В окровавленном лезвии отражалось моё испуганное лицо. Из неглубокого пореза стекали и падали на пол крупные багровые капли. Металлический запах ударил мне в нос.

Я принял нож и застыл в нерешительности. Другой рукой Скэриэл взял меня за левую ладонь и раскрыл её, направляя.

– Я могу тебе доверять, брат? – шепнул он, не сводя с меня глаз.

В ту минут я думал об одном: а могу ли я доверять ему? Обратного пути не будет. Да, я не хотел его разочаровывать. Не мог. Но я так боялся ошибиться, ведь вся моя прежняя жизнь состояла из череды ошибок. На миг я зажмурился. В голове стало пусто. Если подумать... что я теряю? У меня никого нет, кроме Скэриэла. А кто есть у него? Эдвард и Хитклиф? Я мог выделиться, заслужить его доверие, если соглашусь на клятву.

– Да, – ответил я, быстрым движением оставляя порез на ладони.

– Джером Батлер, ты даёшь клятву, что не предашь меня? – спросил он твёрдо.

– Да.

– Повтори мои слова.

– Я, Джером Батлер, даю клятву, что не предам тебя.

– Ты не выдашь меня ни полиции, ни властям – никому, пока я сам не разрешу тебе.

– Я не выдам тебя ни полиции, ни властям – никому, пока ты не разрешишь мне.

– Я, Скэриэл Лоу, даю клятву, что не оставлю тебя, буду всегда рядом.

Скэриэл приподнял окровавленную ладонь так, чтобы кровь стекала на мой порез, затем опустил руку и крепко переплёл наши пальцы. Наша кровь перемешалась. Порез болезненно запульсировал, и я почувствовал, что левая рука будто нагрелась.

– Я, Скэриэл Лоу, добровольно даю клятву на крови.

– Я, Джером Батлер, добровольно даю клятву на крови.

Мы медленно разъединили перепачканные ладони. Между ними протянулись кровавые нити, которые мигом исчезли, вновь слившись с нашими ранами.

– Всё, – довольно проговорил Скэриэл и поднялся. – Я позову Эдварда, пусть достанет нам полотенца или салфетки.

Он вышел из комнаты лёгким шагом, даже не оборачиваясь, – словно мы не клятву друг другу дали, а сыграли в крестики-нолики. Я сидел без движения, смотря в пустоту. Порез заживал, а я медленно обдумывал случившееся. Почему-то теперь, когда Скэриэл ушёл и наваждение его слов развеялось, я чувствовал себя обманутым. И напуганным.

Клятва на крови, подумать только! Как я вообще согласился? Если предам Скэриэла, то сойду с ума. Я добровольно подписал себе смертный приговор. Теперь мы связаны кровью. Сдай я его, он сразу же узнает об этом, почувствует моё предательство.

Я нервно жевал губу, когда в комнату вернулся Скэриэл.

– Не думай над этим слишком много, – весело проговорил он, протягивая салфетки. – Эдвард тоже дал клятву. Теперь я повязан с вами обоими, а вы – со мной.

– Когда вы успели? – удивлённо спросил я, вытирая руку.

– До твоего появления. Он мне был должен. – Скэриэл подмигнул и вальяжно уселся на кушетку. – Но Эдвард верит в мой план, и он согласился на клятву именно поэтому.

– Ты обещал всё рассказать и ответить на вопросы, – обиженно напомнил я.

То, что Эдварда и Скэриэла тоже связывает этот тёмный ритуал, никак меня не успокоило. Наоборот, я почувствовал себя ещё более обманутым, ведь я считал, что Скэриэл принёс клятву верности только мне. В итоге я оказался вторым.

– Да запросто. Мой план заключается в том, что я взойду на престол.

– Что? – Я изумлённо уставился на него. Он сказал это так буднично, будто собрался всего-то съездить в супермаркет за кукурузными хлопьями.

– Звучит нереально, но всё получится. Вспомни наш трюк с тёмной материей. Вы с Эдвардом тоже сначала не верили.

– Допустим... – с сомнением кивнул я. – Но как ты это сделаешь?

– Сначала я поступлю в Академию Святых и Великих...

Я скорчил недовольную гримасу. Господи, что он несёт...

– Ха-ха. – Скэриэл рассмеялся. – Вижу, ты считаешь, что я рехнулся, но обещаю, что поступлю в следующем году вместе с Готье.

– Хитклиф, – гневно прошипел я. – Опять он?

– Не ревнуй, – продолжал хохотать он.

Я встал и направился к двери. Я ошибся. Вновь. Так и знал, что этот чистокровный опередит меня и не исчезнет с горизонта просто так. Так ещё и Эдвард. Тот, от кого я совсем не ожидал. Сейчас я ненавидел этих двоих больше всего на свете. Неужели, что бы я ни сделал, я так всегда и буду на вторых ролях?

– Стой, – бросил он. – Вернись. Я всё расскажу. – Скэриэл дождался, пока я вновь сяду, и продолжил: – Готье Хитклиф нужен мне для поступления и для дальнейшего плана. Он – одно из ключевых лиц.

– Что именно он должен сделать?

– Просто дружить со мной и поддерживать. – Скэриэл поднялся и продолжил уже серьёзно: – Знаешь, почему полукровкам и низшим не дают равных с чистокровными знаний? Почему нам запрещено учиться в академиях, университетах, почему наш предел – это школа?

Я помотал головой, и Скэриэл наклонился так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– Потому что образованный полукровка или низший, знающий свои права, – враг для чистокровного. – Он положил руки мне на плечи и сжал их. – Все уверены, что поступить в Академию Святых и Великих могут только чистокровные, но я знаю правила, которые не оглашают. Полукровка может поступить, если сдаст вступительный экзамен на уровень тёмной материи, если заплатит за обучение и если трое чистокровных, не связанных с ним родственными узами, напишут рекомендательное письмо. Готье Хитклиф, Леон Кагер и кто-нибудь из близнецов Брум подойдут для этой роли.

Я потрясённо молчал. Трое чистокровных, тёмная материя. Как он всего этого добьётся?

– Ты на достаточном для поступления уровне владеешь тёмной материей? Не думаешь же, что наш трюк с Эдвардом поможет тебе? – проговорил я, собравшись с мыслями.

А потом вспомнил, как он бросил в стену Билли.

– Владею, Джером, – медленно кивнул он. – Я сдам экзамен, заплачу за обучение и получу рекомендации.

– А что потом?

– Академия готовит будущих политиков. Я выучусь на факультете политологии, освою тёмную материю на высоком уровне, заручусь поддержкой других чистокровных, с которыми буду учиться, и совершу революцию в стране.

Я хотел что-то добавить, но Скэриэл перебил:

– Я хочу основать студенческое братство, тайный союз в стенах Академии. Такие союзы есть в известных университетах, например в Кэмбридже или Оксфорде. Толкин, учась в школе, основал ЧКБО^[6], это был полусекретный кружок.

– Зачем всё это?

– Тайные организации помогают выстроить прочные отношения. Когда начнётся революция, мне нужна будет широкая поддержка, всенародная. Полукровок и низших много – и мы начнём сплачивать их прямо здесь. – Он обвёл взглядом дом. – Но мне нужны и чистокровные тоже, у них власть и знания.

– Как ты всё это провернёшь? – Я перешёл на шёпот.

– Оглянись вокруг. – Он выпрямился и раскинул руки. – Учиться в Академии пять лет. За эти пять лет вы с Эдвардом поможете мне заручиться поддержкой в Запретных землях. Ты мои глаза и уши, Джером.

– Если чистокровные узнают...

– Тогда я бы предпочёл гильотину, – усмехнулся Скэриэл. – Как казнили революционера Робеспьера.

– Мы сгниём заживо в тюрьме или нас расстреляют, – выдохнул я.

Скэриэл нагнулся и снова с силой вцепился в мои плечи.

– Ты дал клятву, Джером. Ты не предашь меня, слышишь? – тихо, но твёрдо проговорил он. – Ты хочешь умереть на улице, как тысячи других низших? Или ты хочешь жить, как чистокровный?

Я молчал. Он напирал:

– Тебе нравится проходить эти унизительные проверки на границе? Чистокровное отродье решает, как нам жить, кем работать. Они отняли у нас право выбора, они изгоняют нас сюда! Они пугают нами своих детей. Ты хочешь жить и умереть как проклятый низший? Или жить ради революции и, если потребуется, погибнуть героем на глазах у чистокровных? – Его глаза разгорались. – Они должны знать: мы можем дать им отпор. Ты со мной, Джером. Мы уничтожим старейшин. И будем править новой империей.

– Ты и я? – повторил я шёпотом.

Моё лицо пылало. Скэриэл стоял так близко, смотрел так пристально и решительно. Он верил в свою победу. И в тот миг я тоже захотел поверить.

– Да, Джером, – тихо произнёс он, садясь рядом, снова обнимая меня. – Ты и я. Не бойся.

Мы замерли. А вместе с нами замерло и время.

В эту минуту я решил, что пойду за ним до конца. Через пять лет Скэриэл Лоу, возможно, взойдёт на престол и изменит Октавию. Да, его уничтожат чистокровные, если поймают... Но я буду с ним. Я буду с ним сейчас, и я буду с ним через пять, десять или двадцать лет, если судьба позволит мне избежать смерти.

Хотелось верить, что он сейчас со мной искренен, что я ему небезразличен. Я ревновал его всё это время и теперь честно признавался прежде всего себе: он мне дорог. Он моя единственная опора. Долгие годы я был один и теперь жаждал обрести того, кого мог назвать своей семьёй. Даже если Скэриэл использовал меня, я был согласен и на это. Я просто хотел ему верить. Скэриэл умел очаровывать и привязывать к себе.

Он был опасен, и всё же я не мог покинуть его.

13

Прошло чуть больше недели с нашего похода на «Жизель». Я каждый день видел Леона в лицее, но дальше привычных шуток и разговоров об уроках не заходило. Не мог же я в лоб сказать: «Знаешь, Леон, мы со Скэриэлом, конечно, не любители покопаться в чужом грязном белье, но ты, случайно, не скрываешь что-то трагичное? Если да, то ты это, звякни нам – поможем».

Я мысленно давал себе затрещину каждый раз, когда болтал с Кагером и в голове всплывали подобные сцены. Кроме того что Скэр заразил меня паранойей, ничего не поменялось за это время. Клив всё так же донимал Леона, а тот продолжал его игнорировать. Три дня назад Кагер пришёл в школу с забинтованной рукой, но отшутился, что грации у него не больше, чем у слона в посудной лавке, вот и ударился на репетиции. Я неохотно проглотил эту ложь. Теперь мне казалось, что Леон слишком часто приходит или невыспавшимся, или измученным, или с синяками.

В дверь постучали, и раздался тихий голос Лоры.

– Господин Готье, мистер Кагер прибыл.

– Спасибо, сейчас спущусь.

Я ещё раз оглядел комнату – удостоверился, что нигде нет вещей, способных смутить меня. Например, несвежих носков, разбросанных под кроватью, или нижнего белья, торчащего из приоткрытого шкафа. Сегодня был день икс, ради которого человечество существовало около трёх миллионов лет. День, когда Оливия Брум сделает маленький шажок в мою комнату, но большой шаг в моё сердце. В общем, сегодня Оливия, Оливер и Леон приедут ко мне обсуждать проект по Французской революции.

Сказать, что я волновался, – значит ничего не сказать. Боялся, что мои ватные ноги предадут меня, я запнусь о ковёр и буквально паду к ногам Оливии. Боялся, что не смогу нормально соображать и буду выглядеть как последний олух, который двух слов связать не в силах.

В гостиной Леон неловко переминался с ноги на ногу у камина, не зная, куда деть руки – то ли запихнуть в карманы лёгкого, застёгнутого на все пуговицы пиджака, то ли взять оставленную на столике книгу, чтобы хоть чем-то скрасить ожидание.

– Привет, – негромко проговорил я. – Не хочешь сока или чая?

Похоже, я его напугал, но через секунду он уже улыбнулся:

– Привет! Нет, спасибо.

– Сейчас приедут близнецы.

И я присоединился к нему в неловкой позе, мало чем отличающейся от его собственной. Стояли мы как два истукана, ещё не хватало начать обсуждать погоду или последний футбольный матч в этом сезоне. Нам было привычнее общаться в стенах лицея.

– У тебя появилась канарейка? – Леон успешно нашёл тему для разговора, и я выдохнул.

Он указал на клетку, стоящую у дальней стены. Обычно птица жила в моей комнате, но сегодня я решил временно переселить её в гостиную, чтобы мы не отвлекались от проекта.

– Ага, отец подарил. Его зовут Килли.

– Красивая, – ответил Леон, подойдя ближе к прутьям.

Раздался звонок, от которого мы вздрогнули, словно никого не ждали. Лора торопливо прошла мимо нас в холл. Я набрал в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду.

– Не нервничай, – тихо поддержал меня Леон.

Через долгие минуты, показавшиеся вечностью, в гостиной появились близнецы Брум. Оливер шёл первым, радостно улыбаясь нам. На нём тоже был пиджак, но нараспашку, волосы выбились из укладки. Оливер выглядел так, словно его только что известили о необходимости здесь присутствовать.

– Привет! Простите за опоздание! – Он заправил светлую прядь за ухо.

– Ничего, – ответил я, но замолчал, увидев Оливию.

Она была в зелёном платье до колен, распущенные волосы украшали аккуратно вплетённые зелёные ленты. Ну просто лесная нимфа...

– Всем добрый день, – кивнула Оливия.

Леон незаметно толкнул меня в бок.

– Добрый, – кивнул я, откашлялся и спешно предложил: – Чай, кофе, может, сок?

Лора стояла поодаль в ожидании указаний.

– Нет, спасибо, – ответил Оливер.

– Если можно, стакан воды. – Оливия повернулась к Лоре, отчего та смутилась и уставилась в пол.

Мы поднялись в мою комнату в неловкой тишине. Из меня вышел ужасный хозяин дома – я не знал, как развлечь гостей и о чём с ними говорить. Чувствовал себя полным профаном. Обычно в таких делах всем заправляла мама: она могла разговорить любого, искренне улыбалась и живо отвечала даже на самые скучные вопросы, словно весь вечер только и ждала их. Гедеон тоже держался свободно и, если ему нравился собеседник, вёл себя очень дружелюбно. Впрочем, такое бывало редко. Я вообще мало что знал о личной жизни Гедеона. Была ли у него когда-нибудь девушка? Нравился ли ему кто-нибудь? Брат не реагировал ни на чей флирт. Всё, что я понял, наблюдая за ним на многочисленных банкетах, – что ему больше нравится общаться с влиятельными друзьями отца. Брат с уважением относился ко всем, но мог уйти от разговора и первым покинуть собеседника, если тот переходил некую черту. Я часто видел, как он жёстко отвечал одногодкам, если те начинали обсуждать Совет старейшин или политику. Свои политические взгляды он всегда отстаивал слишком яростно. Из ровесников иногда к нему подходил Бернард Дон, держа в руках стакан с соком. Чаще всего они обсуждали Академию – пока не влезал Оскар с его упорными попытками вернуться в список друзей моего брата. Ну а что касается меня, на званых ужинах я всегда прятался за чужими спинами. Разговоры я поддерживал неумело – так, будто меня впервые вывели в свет.

– Чувствуйте себя как дома, – проговорил я, пропуская одноклассников в комнату.

– Тут мило, – отозвался Леон, с интересом рассматривая книжные полки. – Смотрю, ты больше по русской классике.

– По классике в принципе, – пожал плечами я.

– Могу я присесть? – спросила Оливия, указывая на мой стул у письменного стола.

– Конечно, присаживайтесь, где вам удобно.

В дополнение к привычной обстановке в виде шкафов, кровати, телевизора – который я использовал только для игр на PlayStation – и письменного стола у окна я позаимствовал из соседних комнат круглый стол и ещё три стула с расписными спинками.

Первые пять минут мы потратили на неловкое блуждание по комнате: рассматривали стеллажи, причём Леон оценил книги по искусству, Оливия – английскую классику, а Оливер присвистнул при виде Толкина. Потом в дверь постучали, и вошла Лора с подносом, на котором стоял высокий стакан воды и лежали салфетки. Она подошла к столу, осторожно обходя Оливера, но тот, к моему удивлению, скорчил недовольную гримасу и отступил на пару шагов, словно само присутствие Лоры оскорбляло его. Я оглянулся на Леона – тот выглядит не менее растерянным, чем я. Оливия, ничего не заметив, потянулась за стаканом и вежливо поблагодарила Лору.

Усевшись, каждый взял по листу бумаги и ручке, и мы устроили мозговой штурм.

– Как насчёт того, чтобы рассказать о Людовике XVI? – спросил Леон без малейшего интереса.

– Он скучный, – ответил Оливер.

– Почему? – Леон принялся рисовать цветы на листе.

– Ну, как тебе сказать... Мне не нравится Людовик XVI, он трус, который сначала не мог усмирить своих приближённых, а когда запахло жареным, попытался сбежать от народа.

– То, что он тебе не нравится как личность, не значит, что он скучный, – вставил я.

Леон улыбнулся мне в знак благодарности.

– Я рассчитывал, что мы возьмём кого-нибудь поинтереснее: Марата или Робеспьера.

– Как тебе Мария-Антуанетта? – ехидно спросила Оливия у брата.

– Пожалуйста, никаких королев, Ви.

Я бросил быстрый взгляд на близнецов и уткнулся в свой лист бумаги. Впервые я услышал, чтобы Оливер так называл сестру. Наверное, это семейное прозвище, так же как, например, я называл Габриэллу Габи, а Скэриэл звал её Биби.

– Может, сделать проект о Дантоне? – нерешительно предложил я.

– Дантон? – Оливер задумчиво уставился на меня. – «Разве можно унести Родину на подошвах своих башмаков?» Давайте про Дантона, он интересный.

– Дантон так Дантон. Мне не принципиально, – откликнулся Леон. – Я не очень люблю политику.

– Я не против, – согласилась Оливия. – Всё равно они все закончили одинаково – на эшафоте.

– Если умирать, то с достоинством. – Оливер повернулся к сестре и улыбнулся. – Дантон показал хороший пример.

– Но было бы лучше не умирать и продолжить революцию! – парировала Оливия. – Его все предупреждали о кознях за спиной. Что на это говорил Тибодо? «Он позволил себя арестовать, как ребёнка, и зарезать, как барана».

– Одни живут ярко и умирают рано, другие долго живут серой массой, а в историю входят те, кто больше всего успел за жизнь. Я думаю, лучше оставить след в истории, чем всю жизнь прожить в тени других. Дантон многое сделал для революции, его любили, уважали и боялись. Смерть – это только смерть. Вспомни Ахиллеса. Одиссей ему сказал, что есть выбор: доживать свои дни в углу, и после смерти люди спросят: «А кто это умер?» – или увековечить своё имя в истории. Выбор очевиден.

– Честолюбие, не более, – отозвалась она.

– Каждый герой в душе честолюбивый мальчишка, – довольно проговорил Оливер, – да и не только герой. Так что я бы предпочёл добиться чего-то и умереть молодым, чем всю жизнь прозябать на задних рядах.

И мы принялись обсуждать героев, исторических личностей, говорить обо всём и ни о чём. Я вспомнил Александра Македонского, чьи честолюбие и гордость заставили его превзойти сначала отца, а затем и Геракла. Оливер напомнил про комплексы Гитлера, несостоявшегося художника, но тщеславного диктатора – о нём часто говорят на истории, приводят в пример как опасного политика-полукровку, дорвавшегося до власти. Леон поделился историей про Нуреева – низшего, который после побега из СССР выступал по всей Европе. Кстати, по всей, кроме Октавии, потому что никто здесь не принял бы низшего, даже гениального, на сцене Императорского театра.

– Давайте вернёмся к проекту, – спустя час предложил Леон. – О!

Он изумлённо посмотрел в сторону открытого окна. Я уже догадывался, что могло его удивить, точнее кто. Так и есть: довольный Скэриэл наблюдал за нами.

– Мисс, позволите войти? – вежливо спросил он у Оливии, сидевшей ближе к окну.

Она испуганно пискнула и отскочила к брату. Скэр, не смущаясь, влез в комнату в напряжённой тишине. Мои одноклассники ошарашенно переглядывались.

– Скэриэл не жалует двери, – проговорил я, когда тот предстал перед нами во всей красе.

– Всем привет, у вас тут собрание юных чистокровных? Привет, Леон, – кивнул он Кагеру, и тот кивнул в ответ, заливаясь румянцем.

– Это Скэриэл Лоу, мой друг, – начал я и, повернувшись к нему, добавил: – Прости, я забыл тебе сказать, что сегодня работаю над проектом.

– Привет, я Оливер Брум, а это моя сестра Оливия. – Не растерявшись, Оливер подошёл и протянул руку. Скэриэл с довольным видом ответил на пожатие.

– Очень приятно.

– Взаимно, – ответила Оливия. Она довольно быстро пришла в себя.

– А как ты сюда забрался? – спросил Оливер.

– Хочешь, покажу?

– Давай. – Они со Скэриэлом подошли ближе к окну.

– Оливер иногда ведёт себя как маленький ребёнок, – тепло улыбнулась Оливия, наблюдая за тем, как её брат и Скэр выглядывают из окна, при этом Скэр активно жестикулировал, объясняя весь процесс таинственного попадания в мою комнату.

– Кто из вас старше? – спросил Леон, стоя рядом.

– Я, на восемь минут.

В это время Скэриэл вылез из окна, и, к нашему удивлению, Оливер последовал за ним.

– Ты куда? – встревожилась Оливия.

– Он говорит, что это безопасно, хочу проверить. Давай с нами?

– Я в платье, – нерешительно возразила она.

– Тогда в другой раз. Готье, ты уже так поднимался?

– Не было необходимости. К себе домой я могу попасть и через дверь.

– Но так веселее, – парировал Оливер. – Леон, ты с нами?

– Нет, спасибо, мне и тут хорошо, – улыбнулся Кагер.

– Мы вернёмся минут через пять! – крикнул он и скрылся из виду. – Ви, жди меня!

Мы втроём бросились к окну и стали наблюдать за тем, как Скэриэл проворно спускается, по пути объясняя Оливеру, куда ставить ногу и за что цепляться рукой.

– Сумасшедшие, – вздохнула Оливия. – Ему лишь бы довести меня до нервного срыва.

– Тут не так высоко, не волнуйся, – мягко успокоил её я. – Скэриэл следит за тем, чтобы он не упал.

Она посмотрела на меня, и моё сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Оливия была слишком близко; её духи – смесь чего-то сладкого и весеннего с тонким ароматом цитрусовых – окутали меня нежным облаком. Глаза её сияли, а волосы слабо колыхались от лёгкого дуновения ветерка.

– Вы так дружны? – спросила она.

Я попытался сосредоточиться на её словах.

– Прости, что?

– Я про Скэриэла. С виду вы очень близки.

– Да, он мой друг.

Тем временем Оливер очутился на земле, вскинул голову и победоносно улыбнулся нам. Оливия помахала ему рукой. Леон показал большой палец.

Когда Скэриэл и Оливер взбирались обратно на второй этаж, подъехал автомобиль Кевина. Сегодня я планировал весь день пробыть дома, и Кевин вызвался отвезти Сильвию за покупками. Теперь она в спешке выбиралась из салона, не сводя с нас глаз.

– Мистер Брум! Что происходит? – испуганно крикнула она.

Уверен, ей открылась прекрасная картина: любимый сын мистера Брума на пару с полукровкой, от которого Сильвия, мягко говоря, не в восторге, покоряют мои окна.

– Всё в порядке! – крикнул я, когда Оливер влез в комнату. – Всё под контролем!

Растерянная Сильвия не сдвинулась с места и даже не потрудилась закрыть дверцу автомобиля. Кевин стоял позади и сдержанно улыбался.

Очутившись в комнате, Оливер расхохотался. Скэриэл тоже довольно посмеивался – словно оба по меньшей мере покорили Эверест. Им оставалось только победоносно поразмахивать флагом, а затем водрузить его на моей кровати.

– Давайте обсудим проект, – предложила Оливия, когда мы все уселись на свои места. Скэриэл отошёл к книжным полкам.

– Что ты ищешь? – спросил я.

– Не знаю, может, возьму «Финансиста». – Он вытянул книгу и пролистал её.

– Ты читаешь? – недоверчиво спросил Оливер. – Каких писателей предпочитаешь?

– Толстой, Достоевский, – не оборачиваясь, ответил Скэриэл, – Гюго.

– Значит, Дантон. Предлагаю выступить с его речью и обыграть казнь, – начал Леон. – Оливия, не хочешь мне помочь подготовить эскизы костюмов?

– Конечно, – улыбнулась та. – Готье, сможешь сыграть Дантона?

– Я? Не знаю! – Я смутился. Почему Оливия предложила главную роль мне?

– Я сыграю палача. – Оливер поднял руку. – И могу сыграть Робеспьера.

– У вас Французская революция? – У Скэриэла загорелись глаза.

– Знаешь что-нибудь об этом? – спросил Оливер.

– Обожаю «Марсельезу». Очень вдохновляет. Готов только ради неё учить французский, – оживлённо отозвался Скэр.

– Читаешь классику, знаешь историю, – с сомнением протянул Оливер, заинтересованно рассматривая его. – Может, и в античной культуре разбираешься?

– Немного... Мне нравится Македонская империя.

– И что же думаешь об индийских походах Александра? – Оливер не унимался. Казалось, он хочет подловить Скэра на лжи или загнать в угол.

– Оливер, остынь, – проговорила Оливия.

Тот поднял руки на уровне груди, показывая, что ничего плохого не замышляет.

– Я просто спросил.

Скэриэла, впрочем, не смутил этот внезапный экзамен.

– Я думаю, что основной причиной неудачи Македонского было то, что он не знал особенностей ландшафта страны. Да и индусы храбро бились. Одни слоны чего стоили. Неосведомлённость рушит даже самые героические планы. Иногда нельзя лезть напролом, – отчеканил он.

Оливер понизил голос:

– Ты считаешь, что после покорения персов Александру жизненно необходимо было тащить всю армию в Индию?

– Достаточно, – отрезал я. Меня начинало это раздражать.

– Всё нормально, Готи, – с улыбкой ответил Скэриэл.

Услышав это обращение, близнецы Брум удивлённо уставились на меня. Скэр снова повернулся к Оливеру.

– Он покорил персов, но индийская сатрапия входила в Персидскую державу. Ему нужно было укрепиться на индийских землях как завоевателю Персии. Поэтому, конечно, он должен был идти в Индию.

– О'кей, – примирительно ответил Оливер, хотя секунду назад выглядел так, словно готов прыгнуть на Лоу и растерзать его, – вопросов больше нет. Что там по Дантону?

Весь следующий час мы наконец разбирались с проектом. Скэриэл уселся на кровать и с увлечением читал Драйзера, но я знал, что он ловит каждое наше слово.

Вежливо отказавшись от предложения остаться на ужин, одноклассники начали не спеша собираться домой.

– Простите, но меня ждёт дядя, – виновато произнёс Леон.

– У нас сегодня семейный ужин с родителями, – вздохнула Оливия.

Я проводил их до входной двери. За Леоном приехал новый водитель, на этот раз женщина-полукровка. Оливия помахала мне, и они с братом уселись в автомобиль. Я поднялся в свою комнату, когда машины покинули двор. Скэр вскинул на меня взгляд.

– Прости за Оливера, – начал было я. – Он не такой заносчивый, как могло показаться.

– Да всё путём, не парься... – Он торопливо заправил прядь за ухо.

– Останешься сегодня?

– Нет. – Скэриэл приподнялся на кровати. – Я завтра утром уезжаю, нужно отметиться в школе.

– Ясно, – неловко бросил я.

– Кстати... я хотел тебе кое-что дать. – Он протянул мне руку, зажимая что-то в кулаке. – Ключ от моего дома.

Я удивлённо уставился на Скэриэла.

– Зачем?

– Я с лёгкостью попадаю к тебе. Теперь у тебя будет возможность приходить, когда захочешь. Я предупредил Джерома и Эдварда. Вы можете собираться у меня и работать над своим проектом.

– Это как-то слишком, – тихо проговорил я, разглядывая ключ.

– Да брось. Так будет справедливо. Давно хотел сделать тебе дубликат.

Я крепко сжал ключ в руке.

Вечером, когда мы играли в Resident of Evil, пришло сообщение от Оливии. Сердце забилось как бешеное: я представил, как она приглашает меня погулять, возможно, мы сходим в картинную галерею, слышал, там сейчас интересная выставка. Или можно посетить Музей современного искусства. На худой конец просто сходить в кино. Фантазия разыгралась не на шутку, но мечтам не суждено было сбыться:

«Привет. Хотела извиниться за Оливера. Он не всегда такой придурок и не хотел обидеть Скэриэла. Оливер любит вступать в дискуссии, если ему нравится собеседник. Так что сегодняшняя их перепалка – это Оливер показывает свою заинтересованность. Пожалуйста, не говори ему, что я тебе писала. Спасибо».

14

Занятия по управлению тёмной материей просто убивали меня. Я бы написал пять эссе и сделал не один проект, если бы это позволяло избежать практики. Она – мой злейший враг.

Вообще первый экзамен на владение тёмной материей – по-другому его называют Церемонией огня – чистокровные сдают в одиннадцать лет. В этом возрасте мы уже способны извлекать большие тёмные сгустки. Но их важно не только извлечь, но и направить. Вначале тёмная материя – это неконтролируемый клуб дыма. Он быстро испаряется и не может причинить вред. Но в школах и лицеях уже учат контролировать материю, делать её густой и плотной, а в высших учебных заведениях можно научиться преобразовывать её в твёрдую субстанцию. С виду она так и остаётся сгустком тёмного дыма, но её разрушительная сила возрастает во много раз.

Чего греха таить, мой первый экзамен был кошмарным посмешищем. В то время я абсолютно не умел управлять своей силой. Не то чтобы сейчас я справлялся с лёгкостью, но в первый раз я чуть не спалил кабинет. Вспоминать стыдно, а забыть сложно. Хотел бы стереть позор из своей памяти, но одноклассники из числа тех, с кем я не дружу, любят напоминать о том дне.

– Ребята, Хитклиф идёт! У кого огнетушитель?

– Хитклиф, не переживай, в этом кабинете есть пожарные датчики.

– Внимание! Уберите с дороги всё, что легко воспламеняется!

Прошло пять лет, но я помню всё, как будто это было вчера. На экзамен я шёл восемнадцатым, и меня трясло от страха. От меня требовалось всего лишь погасить три свечи на старинном канделябре. Справилась бы даже Габриэлла, но в тот день, готов поклясться, я мог упасть в обморок просто при виде канделябра. Дети передо мной быстро справлялись, и, к моему ужасу, очередь таяла с колоссальной скоростью.

Я встал напротив канделябра, метрах в пяти от него. Всё, что было нужно – сконцентрироваться, извлечь тёмную материю и направить сгусток на чёрное пламя. Это не обычный огонь, иначе всё было бы значительно проще. Чёрное пламя олицетворяет переход во взрослый мир, где чистокровные учатся усмирять тёмную материю. Затушить такое пламя невозможно, если не сосредоточиться на цели.

Я так перенервничал, что направил сгусток ниже и сбил канделябр. Тот отлетел на добрые два метра в сторону и попал на стол мистера Авреля, нашего преподавателя. Удивительно, но даже в этот момент чёрное пламя не потухло, так что, могу вас заверить, даже сбив канделябр с подставки, технически я не сдал экзамен. Зато на столе находились табели, журнал посещения – одним словом, бумага. Финал ясен: всё это загорелось. Я оцепенел. Дети завизжали, бросились к выходу. Мистер Аврель громко призывал к спокойствию, но мы его уже не слышали. Были и те, кто с восторгом наблюдал за чёрным огнём: «Вот это да! Вау!» – Я слышал, как кто-то за спиной истерично рассмеялся. Огонь стремительно сжирал бумагу и уже занялся деревянным столом. Я стоял как заворожённый, не в силах что-либо сделать. Не каждый день видишь, как возгорается церемониальный огонь. Особенно если это твоих рук дело. Тем временем большинство детей всё-таки разбежались. Мистер Аврель извлёк материю и накрыл огонь плотным тёмным сгустком. Едкий запах гари проник в каждую щель. Я закашлялся и позорно выскочил из кабинета. Стоит ли говорить, что потребовалась не одна неделя для восстановления документов. Пересдавал экзамен я через месяц вместе с теми, кто пропустил ранее назначенную дату. Наученный горьким опытом, мистер Аврель поставил канделябр посреди кабинета, и в радиусе пяти метров не было ни одного клочка бумаги.

Практические занятия проходили два раза в неделю по три часа. Я был в числе отстающих, среди таких, как Мартин Кидж. От этого факта моя самооценка то и дело пробивала дно Марианской впадины. Наверное, будь я единственным отстающим в классе, переживал бы не так сильно.

Однажды он попытался заговорить с Оливером, что уже звучало как самая провальная затея года. Больше очарованный Оливией, я не всегда обращал внимание на поведение её брата, хотя они повсюду ходили вместе. Оливия была доброжелательна со всеми, отчасти из-за этого многие юноши верили, что она заинтересована в ком-то из них. Но Оливер держался иначе: почти ни с кем не разговаривал, намеренно игнорировал попытки одноклассников с ним подружиться. Я не раз замечал его скучающую мину, когда Оливия снова оказывалась в центре внимания. Помимо того что про близнецов ходили грязные слухи, добрая половина девушек в лицее не оставляла попыток покорить сердце Оливера.

– Вот мы опять с тобой здесь, – глумливо проговорил Мартин, тыча в меня острым локтем.

Что за ужасная привычка?

– Ага. – Я пребывал в унынии.

В кои-то веки Мартин оказался хоть в чём-то прав. Мы оба снова завалили практику по тёмной материи. Занятие близилось к концу. Леон, сидевший за первой партой, повернулся и смущённо улыбнулся мне, словно то, что я сидел в конце класса, было его виной. Я улыбнулся в ответ, но, сдаётся мне, мой оскал ещё больше расстроил Леона. Близнецы тоже справились с заданием, но Леон превзошёл их. А вот мне оставалось позорно делить последнее место с Мартином. В такие моменты я жалел, что близнецы Брум учатся в моём классе. Думается мне, я бы не так переживал за эти унизительные минуты, не будь Оливии в кабинете.

– На сегодня всё! – объявил мистер Аврель. – Пожалуйста, тренируйтесь на территории лицея, но не дома! Это небезопасно. Мой кабинет всегда открыт для дополнительных занятий. Все свободны.

Одноклассники принялись шумно собираться. Практика по тёмной материи была последним уроком. Я не спеша закинул в рюкзак учебники, помахал Леону, на что он показал мне большой палец вверх и прошептал: «У тебя всё получится».

Я кивнул на прощание Оливеру и улыбнулся Оливии. Оливер, к моему удивлению, выходя, подмигнул мне; Оливия одарила тёплой улыбкой, от которой меня бросило в жар.

Вскоре кабинет опустел, и я осмелился подойти к мистеру Аврелю, чтобы в который раз попробовать сдать практику. Мне был жизненно необходим зачёт. Я знал: в Академии Святых и Великих занятия по тёмной материи считаются одними из важнейших.

– О, мистер Хитклиф, – довольно проговорил он, увидев мою одинокую фигуру. – Хотите испытать удачу?

– Да, если можно, – ответил я неловко.

– Отчего же нет, я рад, что вы стараетесь. – Он дописал что-то в журнале, поднялся и установил напротив меня два металлических кольца, которые успел убрать в конце занятия.

Я выдохнул, вскинул руки и пристально посмотрел на кольца. Извлечь материю, сформировать лук и стрелу, а затем направить её – вот что мне предстояло сделать. Задание будет зачтено, если стрела не потеряет форму и пройдёт сквозь кольца.

Извлечь материю было самым лёгким этапом. Я долго не мог сотворить лук, чего уж там говорить о стреле. У других на это уходило секунд двадцать, Леон творил дымные фигуры моментально – в такие минуты у меня бежали мурашки по коже. Мне требовалось минимум тридцать секунд, что считалось довольно слабым показателем.

– Мистер Хитклиф, вы слишком напряжены, думайте только о том, как выглядят стрела и лук, – подсказывал мистер Аврель сзади.

Я вовремя прикусил губу, иначе мог ляпнуть что-то не очень лестное. Я не хотел обижать преподавателя: он всегда давал мне второй шанс.

Если то, что получилось, и можно было назвать стрелой, то только с натяжкой. Скорее это нечто походило на бревно. Но других вариантов у меня не было. Стараясь не нервничать – да кого я обманываю, – я произвёл захват и медленно натянул сотворённую тетиву, застыл, прицелился и выпустил толстое подобие стрелы. Тёмная материя миновала одно кольцо и растворилась в воздухе, не долетев до второго.

– Это лучше, чем было на уроке, – одобрил преподаватель.

Стоя к нему спиной, я скорчил рожицу, словно проглотил лимон. На уроке моя «стрела» даже не долетела до первого кольца. Хуже меня был только Мартин: он не смог натянуть тетиву, тёмная материя растворилась в его руках. Но Мартин из тех, кто не считает неудачу большой проблемой. В то время как я готов был провалиться сквозь землю, он только рассмеялся вместе с остальными.

Возвращался домой я в отвратительном настроении. По моему лицу было понятно, что я не в духе, и поэтому сообразительный Кевин молча вёл машину. В последнее время мы в дороге часто перебрасывались парой дружеских фраз, да и в целом наши отношения улучшились. Но сегодня я был рад и привычной гробовой тишине. Когда мы подъехали к дому, я торопливо покинул машину и направился к крыльцу. В холле меня встретила встревоженная Сильвия.

Я сразу понял: сегодня произошло очередное извержение вулкана по имени Гедеон Хитклиф. Повсюду валялись разбитые вазы, картины, два шкафа были разворочены в щепки – и это только начало хаоса. По гостиной словно пронёсся ураган. Перевёрнутый диван оказался в дальнем углу, но не это меня поразило. Диваном Гедеону уже никого не удивить. Моя челюсть готова была встретиться с паркетом, когда я осознал, что брат вышвырнул кресло в окно. Такое было впервые. Да что же его так разозлило?

В полной тишине Кэтрин подметала осколки, Фанни и Лора в дальнем углу собирали книги. Я огляделся, ища глазами диванный столик. Его остатки покоились в камине. Тут и там валялись осколки маминых фарфоровых фигурок. Я поднял маленькую белую голову – кажется, это был скворец. Прежде чем сердце защемило, я отбросил осколок и огляделся. Какой же кошмар. И как хорошо, что вчера я перенёс Килли наверх.

– Я позову Кевина, пусть он поможет с креслом, – выдавил я.

– Благодарю вас, господин Готье, но лучше вам подняться к себе. Мы его сами позовём, – ответила занятая Сильвия с тряпкой в руках.

Дверь в комнату Гедеона оказалась приоткрыта. Я подошёл ближе и долго не решался заглянуть, боясь столкнуться с ним. В комнате было тихо, я уже подумал, что Гедеона нет, но тут кто-то тяжело вздохнул. Уже не пытаясь обуздать тревогу, я сделал ещё шаг и заглянул в проём.

Гедеон лежал на кровати – без рубашки, со взлохмаченными волосами, спиной ко мне. Он выглядел обессиленным и одиноким: худой, сплошные острые углы, бледная кожа. Гедеон, всегда следивший за своей внешностью, предстал сейчас в ужасном виде.

Его комната тоже пережила погром. Весь пол был усыпан осколками, щепками; в порыве гнева Гедеон перевернул стул. Возможно, загляни я дальше, смог бы увидеть перевёрнутый или сломанный письменный стол. Я хотел проверить, целы ли рыбки, но не решался.

Кажется, Гедеон услышал меня: в следующую секунду, не поворачиваясь, он взмахнул рукой. Вихрь тёмной материи молниеносно захлопнул дверь, которая больно стукнула меня по лбу. Хорошо, что я не догадался придержать створку, а то остался бы без пальцев.

Потирая ушибленное место, я закинул рюкзак в свою комнату, убедился, что с Килли всё в порядке, и спустился на первый этаж. Нужно было улучить момент и у кого-нибудь выяснить, что именно произошло с братом в моё отсутствие.

Лора выносила пакеты с мусором. Я вышел вместе с ней во двор и дождался, когда она будет возвращаться. У двери я жестом остановил её.

– Не могла бы ты задержаться на пару минут?

– Я? Хорошо, господин Готье, – тихо ответила она, не поднимая глаз. – Вам что-то принести?

– Расскажи, что случилось с Гедеоном?

– Не уверена, что имею право на это. Вам лучше спросить у старших.

Я вздохнул. Лора была хорошо воспитана и знала, что, будучи младшей из прислуги, может тактично уйти от ответа. Даже сейчас Лора защищала личную жизнь одного из хозяев. Только Сильвия могла докладывать всё моему отцу.

– Я знаю, что ты не можешь рассказывать, но пойми, он мой брат, – горячо начал я, хотя сам не ожидал от себя такого порыва. – Я хочу ему помочь.

– Вам лучше спросить у старших, – повторила она, обращаясь больше к асфальту, чем ко мне.

– Гедеон к тебе хорошо относится, – не сдавался я. – Он бы помог тебе, поэтому сейчас ты должна помочь ему. Расскажи хоть что-то. Я был у него, и он так опечален. Молчит, – прошептал я упавшим голосом, надеясь её разжалобить, – и мучается в своей комнате.

Как один из хозяев дома, я мог не просить, а требовать рассказать мне всё, но тогда произошли бы две вещи, которых я избегал всеми силами: я бы потерял уважение Лоры и, что хуже, перестал бы уважать себя. Лора ничем не отличалась от меня, а я предпочитал относиться к людям так, как хотел бы, чтобы они относились ко мне. В других чистокровных семьях прислугу из числа полукровок могли оскорблять и бить, но это считалось в высшем свете признаком плохого тона.

Лора сцепила руки в замок и закусила губу; я чувствовал, что её выдержка трещит по швам.

– Я не хочу, чтобы господин Гедеон страдал, – произнесла она и впервые посмотрела на меня.

Мы никогда не общались так близко, лицом к лицу. Она тут же испуганно опустила глаза.

– Лора. – Я впервые назвал её по имени. – Пожалуйста, расскажи, что произошло.

И она наконец решилась, быстро заговорила, теребя подол передника:

– Днём приезжал молодой человек, незнакомец, чистокровный. Попросил позвать господина Гедеона и сказал, что он его друг детства.

– Гедеон был дома?

– Да, он сразу спустился к гостю. И был очень удивлён. Я бы сказала, шокирован. Потребовал, чтобы вся прислуга ушла из дома.

– Долго они общались?

– Около получаса. Гость уехал на машине. И господин Гедеон впал в отчаяние.

– Ты помнишь, как звали гостя?

– Я не уверена, он произнёс имя быстро.

– Попробуй вспомнить, – настаивал я.

Лора замешкалась, посмотрела на меня и произнесла полушёпотом:

– Кажется, его звали Люмьер.

Поблагодарив, я отпустил её и попросил никому не рассказывать о нашем разговоре.

Люмьер. Это имя ничего мне не говорило. Я надеялся, что, узнав, как звали таинственного гостя, пойму, почему Гедеон опять чуть не разрушил дом. Но нет, мои надежды не оправдались.

Брат не выходил из комнаты несколько часов. Я занимался уроками, которых опять задали катастрофически много. Голова разрывалась. В этом году я записался на факультатив по латыни: помимо того что я давно горел желанием изучать этот мёртвый язык, он вполне мог помочь мне набрать недостающие баллы для поступления в Академию Святых и Великих.

Гедеон с первого курса учил французский и латынь, на третьем можно было взять ещё один язык, и он выбрал арабский. Брат справлялся играючи; мне же приходилось усердно заучивать грамматику и лексику, чтобы сказать хоть что-то путное на занятии. Сейчас, сидя с двумя текстами по латыни, я боролся с посещавшими голову уже не такими радужными мыслями. Быть может, я слишком много на себя взял? Потяну ли я это?

Пока я находился в этом полуобморочном состоянии, мне пришло сообщение, от которого сознание прояснилось, а волосы на голове зашевелились.

«Пожалуйста, давай встретимся и поговорим. Оскар В.»

15

Продолжая работать над проектом по Французской революции, мы переместились в дом Скэриэла. Там было просторно, а главное, не было ни моего отца, ни брата, ни слуг. Леон воспринял эту весть с тревогой, словно я предложил не сменить обстановку, а полуголыми устроить ночной шабаш в лесу. Близнецам же не терпелось побывать у Лоу. Начитавшись книг, они ожидали увидеть маленькое непримечательное жилище на отшибе района, что-то в духе русских крестьянских изб до отмены крепостного права. Вид обычного двухэтажного дома явно не оправдал их ожиданий.

В первый визит мы столкнулись только с Джеромом. Хозяин из него оказался никудышный: встретил он нас угрюмо, проворчал что-то себе под нос и поднялся на второй этаж. Больше мы его не видели и не слышали. Леон при виде Джерома заметно занервничал, зато Оливер ещё долго донимал меня расспросами. Пришлось его разочаровать, ведь я дружил только со Скэриэлом. Джером меня, мягко говоря, недолюбливал. Уверен, будь у него возможность закинуть меня в бочку, поджечь и скатить с обрыва, он, не раздумывая, воспользовался бы ею. Учитывая обстоятельства нашего знакомства, я не ожидал другого. Я держался с ним мирно. Если бы Джером предпринял хоть малейшую попытку сблизиться, я бы тут же ответил взаимностью. Но он меня сторонился, поэтому и я к нему не лез.

Сегодня мы собирались у Скэриэла во второй раз. Дома были Джером – снова ускакал на второй этаж, как только мы переступили порог, – и мистер Лоу, тот самый Эдвард, с которым до этого я ни разу не общался. Он оказался худым, крепким, среднего роста мужчиной лет тридцати пяти, с приятными чертами лица, и встретил нас радушно: предложил напитки, угостил сэндвичами. Мы обосновались, как и прежде, в гостиной, чтобы никого не беспокоить. Вскоре мистер Лоу покинул нас, уехав по делам.

Стоя в центре гостиной, я декламировал речь Дантона. Оливер уселся на диван и с лицом главного театрального критика тут и там вставлял «Не верю!» тоном Станиславского. Оливия и Леон изображали остальных участников якобинского клуба. После долгих раздумий мы выбрали речь Дантона 1791 года про бегство Людовика XVI. Она была актуальной и для Октавии, где после падения императора Бёрко многое изменилось к лучшему (хотя после истории с Джеромом я в этом усомнился). А ещё речь была короткой – этот факт радовал меня больше всего, так как запоминание больших текстов не входило в список моих талантов.

Оливер подготовил сценарий, и каждый из нас репетировал свою роль. Оливия поднялась и задала вопрос: «Что будет делать Национальное собрание, если вернётся король?» Леон поднялся следом и торопливо изрёк: «Король всегда остаётся королём. Он неприкосновенен!» Оливер с лицом истинного знатока французской истории одобрительно кивнул. Я расправил плечи и громко, уверенно проговорил: «Человек, носящий звание французского короля, поклялся охранять конституцию – и после этого бежал! И я с удивлением здесь слышу, что он до сих пор не лишён короны»^[7].

– Нет, Готье, больше гнева! – крикнул Оливер, вставая. – «...и после этого бежал!» Разозлись. Ты должен быть в бешенстве от самой мысли, что кто-то ещё поддерживает короля.

– Хватит, Оливер. – Оливия опустилась на стул, потирая виски. Даже она не скрывала, что придирки брата её страшно раздражают.

– Из вас троих хорошо играет только Леон. Не зря он на сцене выступает, – вынес вердикт Оливер.

Я был уже на взводе. Мы репетировали полчаса и дальше этих строчек не заходили, потому что наш новоиспечённый критик вечно был недоволен.

– Благодарите бога, что мы не ставим «Илиаду» Гомера, – устало проговорила Оливия. – Уверена, мы бы все тут даже предварительный кастинг не прошли.

Леон рассмеялся, немного разрядив напряжение. Я сел рядом с Оливером и выдохнул, стараясь вернуть самообладание, чтобы не ляпнуть что-то резкое.

– Просто я хочу хорошо выступить, – проворчал Брум.

– Смею тебя заверить, что это общее желание. – Леон улыбнулся, разминаясь. – Я читал «Илиаду» в детстве, уже не помню всех деталей.

Он был одет в лёгкую бежевую сорочку и тёмные брюки. Повернувшись, Леон поднял руки, и лёгкая ткань приподнялась, открывая полоску бледной кожи.

– Только не это, – внезапно выдала Оливия, поворачиваясь к близнецу. Казалось, упомянуть «Илиаду» и «читать» в одном предложении при брате было всё равно что бросить вызов богам Олимпа.

– Это легко исправить. Давайте перечитаем Гомера и обсудим его? – дружелюбно предложил Оливер, меняясь на глазах. – Я готов говорить об Ахиллесе сутки напролёт.

– Кажется, я открыл ящик Пандоры, – добродушно выдал Леон, наблюдая за ликующим Оливером.

– Прости за сравнение, но ты один в один Скэр, когда дело доходит до Александра Македонского, – усмехнулся я.

– Это неудивительно. Ахиллес и Александр. Да мы со Скэриэлом почти братья! – Оливер поднялся, активно жестикулируя.

– Не вижу связи, – возразил Леон. – Насколько я помню, они даже жили в разное время.

– О, мой дорогой друг, позволь мне приоткрыть завесу тайны, – театрально продолжил Оливер. – Мать Александра Македонского, Олимпиада, была из славного рода Ахиллеса...

– Пожалуй, я оставлю вас. Я слышала эти истории уже сотню раз. – Оливия поднялась и поправила юбку.

Она подмигнула мне, покидая комнату. Оливер закатил глаза. К нашему с Леоном удивлению, прежде чем скрыться, Оливия повернулась и показала брату язык.

– Женщины, – хмыкнул Оливер. – При всей моей любви к сестре, от девчонок так много проблем.

Леон бросил на меня удивлённый взгляд так, чтобы Брум не заметил. Я решил не лезть с расспросами. Меньше всего хотелось сейчас обсуждать чьи-то предрассудки.

– Так вот, Леон. – Оливер поставил стул напротив Кагера и по-хозяйски уселся. – Александр Македонский был родственником Ахиллеса. В шесть лет его воспитателем назначили Лисимаха. Так себе воспитатель, но он знал наизусть «Илиаду». Это было его главным достоинством. – Оливер понизил голос, побуждая нас слушать внимательнее. – Лисимах называл Александра молодым Ахиллом. Когда Александр вырос, его самой любимой книгой была «Илиада», а любимым героем – Ахиллес.

– А Гефестион стал его Патроклом, – дополнил я.

– О, так ты в курсе! – радостно воскликнул Оливер.

– Скэриэл постоянно об этом болтает.

– Это всё довольно занятно, – с улыбкой ответил Леон, – но давайте закончим. – Он посмотрел на свои наручные часы и добавил: – У меня скоро репетиция.

После упоминания «Илиады» Оливер стал более сговорчивым, репетиции прошли мирно, и главное, мы закончили с речью Дантона. Оливия пребывала в хорошем расположении духа: радовалась, что мы наконец осилили сценарий. Собираясь, Оливер процитировал Гомера:

«Радуйся, милый Патрокл, хотя бы в жилищах Аида!

Делаю всё для тебя, что раньше тебе обещал я!»^[8]

Леон то и дело лез в свой телефон. Обычно он так не делал, но сегодня не проходило и десяти минут без проверки уведомлений. Один раз я поймал Леона за тем, что он со смущённой улыбкой с кем-то переписывался.

– Когда Скэриэл вернётся? – внезапно спросил Оливер, накидывая пиджак.

– Не знаю, обычно он уезжает на неделю, – пожал плечами я. – Должен через пару дней появиться.

– Я бы с ним обсудил македонского царя, – проговорил он, пропуская сестру вперёд.

Выходя из дома, Оливия обернулась и добавила, смутив близнеца:

– Он часто говорит о Скэриэле, а ещё... – Оливер торопливо зажал ей рот. Она со смехом пробубнила что-то через ладонь.

– Оливия, врать нехорошо, – наставительно добавил Оливер, мягко подталкивая её вперёд.

Поставив брата в неловкое положение, она хитро заулыбалась. Близнецы сели в машину, подъехавшую пару минут назад. Оливия помахала нам с Леоном из окна.

– Кажется, Оливеру понравился Скэриэл, – довольно произнёс Леон рядом.

Машина выехала со двора и медленно покинула улицу.

– Ещё бы, там такая связь, – усмехнулся я, очерчивая рукой в воздухе мнимые образы двух героев. – Ахиллес и Александр.

Леон повернулся ко мне.

– Как продвигается твой латинский?

– Не особо. А ты почему не записался? Близнецы тоже ходят на латынь. Оливер ждёт не дождётся текстов по античной культуре.

– Репетиции занимают много времени. – Он посмотрел вдаль в ожидании машины, которая должна была появиться с минуты на минуту. – Готовим «Щелкунчика» на Рождество. Приглашу вас всех на премьеру.

– Спасибо, – улыбнулся я.

Леон потянулся за телефоном, и при виде нового сообщения на его лице появилось глупое выражение. Наверное, так я выглядел со стороны рядом с Оливией. Встретившись со мной взглядом, Леон тут же смутился.

– Прости, я просто, – он неловко указал на телефон, – рассказываю Скэриэлу про балет.

Так всё это время он переписывался со Скэриэлом? Который с самого утра ничего мне не писал? Появилось такое чувство, будто меня предали, но тут же я мысленно дал себе оплеуху. Что за драму я тут устраиваю? Они оба мои друзья, и их общение должно меня радовать. Но в итоге всё, что приходило на ум, это: «Когда они обменялись номерами?» и «Когда они успели так спеться?»

Вечером я планировал съездить в музей, на выставку Рубенса. Мы уже посмотрели её со Скэриэлом, поэтому сегодня целью моего посещения в первую очередь была встреча с Оскаром. Я решил, что музей – самый безопасный вариант для нас обоих. Никто ничего не заподозрит. Я часто посещаю музеи, картинные галереи и библиотеки, а Кевин предпочитает в это время ждать меня снаружи.

О том, что два года назад на меня у музея напал журналист, я больше не вспоминал. Первое время Кевин всюду меня сопровождал, боясь, как бы это не повторилось, но всё было тихо и мирно. В итоге, к нашему общему облегчению – Кевин не мог по достоинству оценить искусство, а я уставал от его постоянного нахождения за спиной, – я попросил снова встречать меня у здания. Мы заранее договаривались, во сколько он за мной заезжает, так у Кевина появлялось несколько свободных часов.

Скэриэлу я про свои планы ничего не рассказал. Я давно уже заметил, что он плохо относится к Оскару, да и пару недель назад Скэр ясно дал понять, что считает абсурдным само желание с ним общаться после случившегося в клубе.

Мы условились встретиться на скамейке напротив картины «Охота на львов» в малом зале. Обычно там немного людей, потому что не все доходят до дальних помещений. В назначенное время я приехал к зданию. Через полтора часа выставка закрывалась, поэтому посетителей было ещё меньше, чем я предполагал.

Оскар ждал меня на скамейке. Он сгорбился и спрятал лицо в ладонях, как будто его мучила мигрень. Я остановился шагах в десяти, не смея подойти ближе. Оскар был в помятом костюме, на голове – ни следа укладки. Он словно только что проснулся после знатной попойки.

– Оскар, – тихо позвал я.

Он вскочил на ноги, как будто я протрубил в рог за его спиной.

– Привет, Готье, – неловко сказал он. – Как ты?

На эту дежурную фразу я даже не успел ответить, потому что следом он добавил:

– Гедеон всё ещё злится на меня?

Злится? Я не знал, что сказать. Для начала он мог бы извиниться за то, что бросил меня в тот вечер в клубе. Я был в бешенстве. За долю секунды Оскар сумел разозлить меня.

– Да, – всё, что я смог вымолвить.

– Жаль. – Он уселся на скамейку и жестом предложил сесть рядом.

Пришлось так и сделать вопреки дикому желанию развернуться и оставить его здесь. Повисла напряжённая тишина, разбавляемая шумом редких посетителей.

– Как ты после... – Я не знал, как закончить фразу.

«После того как мой брат вмазал тебе»?

– Нормально, пришлось полежать в больнице. До сих пор не могу есть твёрдую пищу, – с усмешкой проговорил он. – У Гедеона хорошо поставлен удар. Я был удивлён.

– За что он тебя так?

– За тебя. – Оскар посмотрел на меня всё с той же усмешкой, как будто мы тут обменивались шутками. – Я бы тоже врезал другу, если бы он без разрешения забрал моего младшего брата в клуб.

Ты забыл добавить «и бросил его там». Но это детали.

– Тогда зачем ты позвал меня в «Яму»? – спросил я то, что мучило меня всё это время.

– Готье, видит бог, я не замышлял ничего плохого, – ответил Оскар теперь серьёзно. – Я хотел провести с тобой время, и мне показалось, что мы классно посидели в ресторане. Но в тот день у меня появилось неотложное дело. Я не хотел заканчивать с тобой вечер, ведь правда было здорово. Гедеон в этом плане зануда. Он не любит Запретные земли и никогда бы не повёл туда младшего брата. Мне просто хотелось развлечь тебя. Ведь в начале было весело, правда?

– Ну да, – нерешительно ответил я.

– Но потом меня задержали, и, когда я вернулся, тебя уже и след простыл. Я был в панике. Искал тебя повсюду. Где ты был?

– У друга.

У друга, спасшего меня от Билли. Столько вопросов вертелось на языке. Почему ты так со мной поступил? Почему хотел подставить? Но я молчал. Что меня сдерживало? Возможно, страх получить честные ответы.

– Понятно, – кивнул он и продолжил: – Ну а дальше ты всё видел. Я в крови, «Скорая». Не самое моё приятное утро.

– Гедеон запретил к тебе приближаться.

– Он имеет полное право требовать такое. Но вот ты здесь, – проговорил он, указывая на меня. – Знаешь, все считают тебя послушным сыном и примером для подражания, но ты дружишь с полукровкой, слышал, он приходит к тебе по ночам. И ты уже был в клубе в Запретных землях.

О таком я не думал. Мне вдруг представилась возможность взглянуть на себя со стороны. Я всегда считал, что хорошо справляюсь с ролью послушного сына, правильного брата, примерного ученика. К слову, много чего Оскар не знал: я не сдавал Джерома, который находился в Ромусе незаконно. И я планировал ещё раз отправиться в Запретные земли со Скэриэлом. Не самые достойные поступки для внесения в личное дело.

Был ещё один вопрос, который не давал мне покоя, но который я уже не боялся озвучить.

– Прости, но почему вы поссорились с Гедеоном?

– Хотел бы и я знать, в чём виноват.

– Это как? – удивился я.

– Мы напились. – Оскар рассмеялся, заметив, как я опешил. – Да, твой брат не такой уж святой, каким хочет казаться. Напились сильно, настолько, что я ничего не помню, что говорил и творил. А вот Гедеон помнил. После той попойки он и смотрит на меня как на врага. И даже не даёт возможности объясниться!

Последнее Оскар произнёс так громко, что привлёк внимание посетителей.

– Это странно, – только и мог я сказать.

– Не то слово. Поэтому... – Оскар наклонился ко мне чуть ближе и понизил голос, – я хотел бы попросить тебя помирить нас.

– Не думаю, что это в моих силах, – неуверенно ответил я, отстраняясь. – В последнее время он ходит мрачнее тучи.

– Что случилось? – нахмурился Оскар.

Удивительно. Секунду назад он выглядел так, словно готов броситься на колени и просить о помощи, но, услышав, что у Гедеона, возможно, проблемы, мигом превратился в грозное оружие, способное преодолеть все преграды и защитить моего брата.

Тут меня осенила идея. Оскар и Гедеон – друзья детства. Возможно, Оскар знает Люмьера?

– С этим как-то связан его друг детства – Люмьер.

Теперь растерялся Оскар.

– Уолдин? Люмьер Уолдин в городе?

– Наверное... Я знаю только это имя. Он был у нас в гостях.

Оскар резко поднялся.

– Мне нужно поговорить с Гедеоном, – произнёс он и зашагал к выходу.

– Что? – После секундного промедления я бросился за ним. – Зачем?

Оскар повернулся ко мне так быстро, что я чуть не врезался в него.

– Где сейчас Гедеон?

– Не знаю, – недовольно выдал я.

Хотелось ещё бросить: «Какого чёрта ты решил, что он докладывает о своём местонахождении?»

– Иди домой, Готье. – Оскар положил тяжёлые ладони мне на плечи. – Спасибо, что пришёл. – Сказав это, он развернулся и торопливо направился к выходу.

Я медленно вернулся к скамейке, сел и посмотрел на висящую на стене картину. Рабочий день музея подходил к концу. Я остался один в малом зале. Только я и большая картина Рубенса. Не хотелось домой, в сердце нарастало беспокойство: вдруг упоминание Люмьера было лишним и повлечёт ещё больше проблем?

Кевину я так и не написал. Молча вышел из здания музея и побрёл по улице. Бесцельно бродить, как полукровка – когда ещё удастся такое провернуть. Я шёл, не разбирая дороги. Прошло несколько минут или полчаса, я не знал. В голове настойчиво билась единственная мысль: «Я всё испортил».

Какой-то высокий парень вдруг перегородил мне дорогу. Не поднимая головы, я попытался обойти его, но незнакомец, словно играя, снова встал на пути.

– Младший брат Гедеона Хитклифа, верно? – спросил он.

На нём было лёгкое тёмное пальто, больше похожее на военный мундир.

– Возможно, ты уже слышал обо мне. Я – Люмьер Уолдин, – произнёс он дружелюбно и протянул руку для пожатия.

16

– Давай зайдём в ресторан, я бы не прочь выпить, – предложил Люмьер и, увидев моё озадаченное лицо, поспешно добавил: – И поговорим.

Я нерешительно кивнул. Можно было отказать, но любопытство взяло верх. За один вечер повстречавшись с Оскаром и Люмьером, теперь я боялся представить, какое наказание ждёт меня от Гедеона. Впрочем, в последние недели я вообще как-то забыл о здравомыслии.

Люмьер шёл быстро, я еле поспевал за ним. Он был высокий, крепкий, с короткой стрижкой, а его пальто действительно оказалось тёмным военным мундиром. По-приятельски улыбнувшись мне, он остановился напротив яркой вывески какого-то дорогого ресторана и пропустил меня вперёд.

В помещении было накурено. Чистокровные сидели за столиками, на которых стояло по несколько бутылок крепкого алкоголя, шампанское в ведёрке со льдом и закуски – что-нибудь вроде сырного ассорти. Похоже, в это заведение целенаправленно ходили напиваться. Мы расположились у одного из столиков, и к нам поспешил метрдотель. Он выглядел нервным, то и дело кидал на меня недовольные взгляды. Думаю, его смущал мой возраст. Да мне и самому было неуютно.

– Добрый вечер, мистер Уолдин, мы рады, что вы снова заглянули к нам, – вежливо поклонился он. – Но могу ли я узнать, сколько лет вашему спутнику?

– Он несовершеннолетний, но смею вас заверить, что он не притронется к алкоголю. – Люмьер проговорил это, глядя на меня в упор, отчего я смутился. – Даю слово.

– Да, но в нашем ресторане запрещено находиться гражданам младше девятнадцати лет, – продолжил метрдотель с озабоченным видом, попутно передавая Уолдину меню и винную карту. В его голосе поубавилось решительности после ответа Люмьера.

– Вы собираетесь выгнать моего друга? – беззлобно, как будто даже шутливо спросил тот.

– Нет, что вы, мистер Уолдин, – пролепетал метрдотель, – только...

– Вот и закончим на этом, – отрезал он тоном, не терпящим возражений, и повторил: – Закончим.

– Да, конечно, – сдался метрдотель.

Он пару секунд потоптался возле нас, кивнул и ушёл прочь.

– Всегда сюда прихожу, когда бываю в Ромусе, – добродушно произнёс Люмьер.

– Откуда вы?

– Родился здесь, но, когда мне было пять лет, переехал на север, в Септентрион. – Он расстегнул две верхние пуговицы на мундире. – Потом поступил в Пажеский корпус, но решил вернуться.

Пажеский корпус. Я во все глаза уставился на Люмьера. Так он кадет элитного военного учебного заведения – главного соперника Академии Святых и Великих. Я знал, что в Пажеский корпус принимают только детей из чистокровных семей, приближённых к императору; на сегодняшний день – к Совету старейшин. Это место также славилось очень сложными вступительными экзаменами; уровень тёмной материи должен был быть значительно выше среднего. Учёба в корпусе, постоянное проживание в пансионе – всё это было доступно только тем, кто прошёл строгий отбор.

Подошёл официант, и Люмьер заказал вино. Мне он предложил морс; на вопрос о еде я ответил отказом. На этом Люмьер отпустил официанта и, когда мы остались наедине, с интересом посмотрел на меня.

– Что-нибудь слышал о Пажеском корпусе?

– Мне нравится ваш девиз: «Чист как золото, твёрд как сталь», – выпалил я.

Он залился приятным звучным смехом.

– Вы дружили с моим братом в детстве? – перешёл я в наступление.

Официант принёс бутылку вина, бокал и высокий стакан с морсом. Быстро и аккуратно наполнив бокал, он без слов покинул нас.

– Пожалуйста, давай на «ты». Я старше тебя всего на четыре года. – Люмьер потянулся к внутреннему карману и вскоре передал мне сложенную вдвое фотографию. – Вот, взгляни. Моё любимое фото.

На снимке два маленьких смеющихся мальчика сражались на игрушечных мечах. У одного – просто копии Габриэллы! – было миловидное лицо и светлые волнистые волосы; в руках он держал ещё и щит.

– Гедеон всегда любил перестраховаться, – усмехнулся Люмьер, делая первый глоток.

– Он мне никогда о вас... – Я быстро исправился: – О тебе не говорил.

– Не виню его за это. После падения Октавианской империи мы потеряли связь друг с другом. Мой отец погиб в то время, и родственники забрали меня в Септентрион.

– Ты недавно был у нас дома... – начал я.

В горле пересохло, и пришлось сделать большой глоток ягодного морса.

– Да, обрадовал Гедеона тем, что перехожу в этом месяце в Академию Святых и Великих. – Хитрая ухмылка появилась на его лице. – Он был просто счастлив.

Я чуть не разинул рот от удивления. Счастлив? Если под счастьем Люмьер имел в виду, что брат разнёс гостиную, а потом ещё долго лежал в чёрной меланхолии, то да, обрадовался он неимоверно. Я не мог понять, издевается надо мной Люмьер или нет.

– Почему ты переходишь на последнем курсе? – удивился я.

– Мой опекун был против, чтобы я возвращался в Ромус, но этим летом он скоропостижно скончался. – Люмьер подался вперёд; хоть тема была печальной, говорил он без капли скорби. – Я давно рвался сюда. Это мой дом. Ещё вопросы?

Я замотал головой. Уже было понятно: Люмьер Уолдин – та ещё тёмная лошадка и с ним нужно общаться как можно осторожнее. Вопросы в голове так и роились, но я не решался их озвучить.

– Я давно наблюдал за тобой. – Люмьер придвинулся ближе. – Прости, если это прозвучит немного странно или я лезу не в своё дело, но тот полукровка, который крутится возле тебя, – откуда он так хорошо владеет тёмной материей?

– Что? – Я уставился на него во все глаза.

– Ясно, что он скрывает это, но...

– Скэриэл? Тёмная материя? – перебил я. Я ни черта не понимал. О чём он?

– Пусть тогда это останется вашей тайной, но передай ему, чтобы был осторожнее, – тихо произнёс Люмьер. – Вообще, я с тобой решил встретиться из-за другого дела.

Я ждал. Люмьер подался ещё немного вперёд, наклонился и вкрадчиво спросил:

– Ты слышал об императорском сыне, который выжил?

Я всё ещё думал о Скэре, а потому равнодушно спросил:

– Разве это не городская легенда?

Всё ясно, Люмьер – последователь семьи Бёрко. Только они искренне верят, что где-то скрывается истинный наследник последнего императора.

– Нет, – невозмутимо произнёс Люмьер. – Этот ребёнок жив. И когда ему исполнится девятнадцать, он должен будет взойти на престол.

Я лихорадочно соображал, что ответить. Есть такой тип фанатиков, которые верят в свою правду и закрывают глаза на всё, что её опровергает. А вот нам с детства говорили, что император Бёрко был слабым правителем, да и вся его династия – скорее беда Октавии, чем благо. Совет старейшин, как утверждают его представители, вот уже шестнадцать лет пытается возродить всё то, что император погубил.

– А как же старейшины? – Я озадаченно посмотрел на Люмьера.

– Эта свора шакалов первая сгинет после появления наследника. – Он нахмурил брови.

Захотелось резко осадить его: «Мой отец тоже в этой своре!» Но, сжав кулаки, я сдержался и сказал другое:

– Гедеон планирует войти в Совет.

– Гедеон опять пытается перестраховаться, но, когда наследник объявится, не будет уже никаких старейшин.

– Мой брат знает о наследнике? – снова растерялся я.

– Да. – Люмьер допил вино и отодвинул пустой бокал. – Мой отец погиб при перевороте. Он отдал жизнь за Бёрко. Если потребуется, то я тоже отдам жизнь за наследника. Гедеону давно стоило ввести тебя в курс дела, но он считает тебя слишком маленьким для всего этого. Готье, я приехал в Ромус, чтобы защищать наследника.

– Он тоже в городе? – Я просто не верил своим ушам.

– Да, – с довольным видом отозвался Люмьер.

– И кто это?

Люмьер лишь улыбнулся:

– Узнаешь.

17

Эдвард не выходил из комнаты Скэриэла уже больше часа. Всё это время я стоял под дверью, подпирая спиной холодную стену. Когда Эдвард спешно позвал меня наверх, я бросил сборку мебели, которой занимался на первом этаже. Ещё подумал, что разговор не терпит отлагательств, но время шло, а никто так и не выходил, словно они оба забыли обо мне.

Я знал, что Скэриэл в убитом состоянии вернулся вчера ночью в Запретные земли. Его шатало, он еле держался на ногах. Сегодня перед завтраком он упал в обморок. Эдвард поставил ему капельницу, и весь день Скэриэл провёл в отключке.

Дом потихоньку принимал надлежащий вид. Мы везде убрались, освежили стены, заменили сантехнику, оставалось разобраться с мебелью. На первом этаже предстояло ещё много работы с кухней. Большую часть времени мы с Эдвардом проводили в этом доме. Раз в неделю Скэриэл приезжал проверить, как идут дела, и привозил наличные. В Ромусе я пугался каждой тени и звука. В Запретных землях мне было куда спокойнее.

Дверь отворилась, и появился уставший Эдвард.

– Скэриэл ждёт тебя. Но не больше пятнадцати минут. Ему нужен покой.

– Как он? – шёпотом спросил я.

– Лучше, – лаконично отозвался он и направился к лестнице.

Я нерешительно вошёл, хотя до этого сходил с ума от тревоги и мечтал поскорее увидеть Скэриэла. Он лежал на кровати, бледный, измученный: на лбу выступили капельки пота, волосы разметались по белоснежной подушке.

Скэриэл слабо улыбнулся и приподнял руку. Я бросился к нему, бережно взял тёплую ладонь. Его пальцы подрагивали. Я огляделся. На столе лежали перчатки, шприцы, антисептик и стерильные салфетки. Схватив одну салфетку, я осторожно провёл по его лицу.

С другой стороны кровати на штативе была закреплена бутыль с лекарственным средством, по трубкам бесцветный раствор через иглу попадал в его тело. По сравнению с утром выглядел Скэриэл гораздо лучше.

– Как ты себя чувствуешь? – Я уселся на табурет рядом с кроватью.

– Почти здоров, – вяло произнёс он, не переставая улыбаться.

Ну, раз шутит, значит, всё плохое позади. Я покрепче сжал его ладонь.

– Что с тобой?

– Ты знаешь. – Скэриэл болезненно поморщился.

Я догадывался, хотя и не был уверен в своих предположениях. Скэриэл ведь не просто так сорил деньгами, пытаясь привести наш будущий штаб в божеский вид. Откуда у него, сироты, такие суммы? Это долгое время оставалось для меня загадкой.

Раз за разом повторялось одно и то же: Скэриэл пропадал на пять-шесть дней, возвращался в ужасном состоянии и ещё некоторое время болел, балансируя на грани жизни и смерти. Зато после такого он всегда получал колоссальные суммы. Я боялся связывать два этих факта. Вот и теперь я молчал, уткнувшись взглядом в пол.

– По тебе видно, что ты давно догадался. – Он отпустил мою ладонь и, помедлив, добавил: – Я носитель смерти.

Падальщик.

Крыса.

Я резко встал, из-за чего стул с грохотом перевернулся. Скэриэл смотрел на меня с вызовом. Вряд ли ему доставило удовольствие это признание, но он не стыдился своего заработка.

– Но как? – Быстро взяв себя в руки, я вернул стул на место и уселся.

– Не волнуйся, на мне нет вирусной пыли. Я не прихожу с заразой в свой дом, – произнёс он со сталью в голосе.

– Нет, нет! – зачастил я, пытаясь снова взять его за руку, но Скэриэл отдёрнул её. – Я не хотел тебя обидеть. Просто удивился. Мне всё равно, что ты переносчик.

Скэриэл свёл брови, уголки его губ опустились. Он тяжело выдохнул и отвернулся. Я подался вперёд. Хотелось, чтобы он снова посмотрел на меня.

– Ты недавно заразил кого-то? – спросил я.

Он кивнул, не поворачиваясь, а меня вдруг пронзила догадка. Быть может, вот она – причина его одержимости тем чистокровным?

– Это ты заразил мать Хитклифа?

Я слышал, что она умерла от неизвестного заболевания, об этом говорили на каждом шагу. Жена главного банкира Октавии скончалась в день рождения сына.

– Нет. Я не заражаю женщин и детей. – Скэриэл повернулся ко мне. – Но я знаю, кто был заказчиком. Сперва этот заказ достался мне, но я отказался.

Я осторожно дотронулся до его ладони, на этот раз он не сопротивлялся.

– Кто это был?

– Неважно, скоро он умрёт, – мрачно произнёс Скэриэл. – Два дня назад я заразил его.

– Тебе его заказали?

– Нет.

Мы помолчали. Я с волнением вглядывался в бледное лицо Скэриэла.

– Как твой организм это выдерживает?

Он приподнял руку с воткнутой в вену иглой и хмыкнул.

– Как видишь, не всё так гладко, как говорят газетчики.

– И всё равно это поразительно. Немногие могут переносить серьёзные заболевания, тем более смертельные вирусы... и так быстро вставать на ноги.

– Мой иммунитет кормит нас, – самодовольно кивнул он.

– Что ещё тебя отличает от других?

Скэриэл задумался.

– На мне быстро заживают синяки и царапины. Меня не берёт ни алкоголь, ни сигареты.

Я вспомнил, как Ноэль в детстве вечно его лупил, на смену старым синякам приходили новые. Тело Скэриэла просто не успевало излечиваться. Но он никогда ничем не болел, в то время как остальные дети простужались по два-три раза в год.

– А Эдвард всё знает?

– Да, – кивнул Скэриэл. – На деньги от второго заказа я вытащил его из долговой ямы. Он много задолжал Джеку.

– Джек?

– Из игорного дома.

Я вспомнил, что Джек, один из местных больных на голову полукровок, пропал несколько лет назад. Он владел игорным клубом и планировал открыть ещё один ближе к центральным улицам Запретных земель. Об этом много говорили среди карманников, одним из которых недолгое время был и я.

– На кого ты работаешь?

– На тех, кто заплатит больше, – отрезал Скэриэл.

– А Хитклиф знает?

Скэриэл больно сжал мою руку, отчего я чуть не вскрикнул.

– Ты ни слова ему не скажешь, понял?

Он отпустил меня.

– К... конечно, – поспешно ответил я, разминая пульсирующую ладонь. Скэриэл выглядел так, словно был при смерти, но его стальная хватка не ослабла.

– После поступления в Академию я покончу с заказными убийствами, – нахмурился он и добавил: – Ненавижу эту работу.

Я понимающе кивнул. Помолчав, Скэриэл попросил:

– До прихода Эдварда почитай мне.

Он протянул мне маленькую потрёпанную книгу, которая всё это время лежала у него под боком. «Проклятые поэты», – значилось на обложке.

– Тут нет закладки, – замешкался я.

– Читай любое стихотворение, они все классные.

Он закрыл глаза и улёгся поудобнее.

– Шарль Кро.

Через несколько минут Эдвард приоткрыл дверь и позвал меня, напомнив, что Скэриэлу нужен покой.

– Мы можем назваться «Союзом проклятых», – сонно проговорил Скэриэл, когда я поднялся. – Полукровки и низшие, жители Запретных земель – все мы с рождения состоим в «Союзе проклятых».

18

Прошло два дня, но я всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке. Идя на встречу с Оскаром, я надеялся услышать неопровержимые доказательства того, что он невиновен. И вот он заявил, что вся наша эпопея в Запретных землях – не более чем неудачное стечение обстоятельств. Я бы с радостью поверил ему, не будь фотографии с Билли; да ещё тот злополучный конверт... Как бы я ни пытался его оправдать, придётся принять тот факт, что Скэриэл был прав: Оскар Вотермил хотел меня подставить.

Оставалось лишь гадать, чем я не угодил Оскару, да так, что он решил воспользоваться услугами Билли. Я всё больше склонялся к мысли, что мне нужно попасть в «Глубокую яму» и поговорить с этой девушкой. Быть может, она хоть немного прояснит ситуацию.

А эта непонятная ссора Оскара с Гедеоном? Отдельная тема для разговора. Мне всегда казалось, что брат не из тех, кто обижается по пустякам – особенно учитывая, что он дружил с Оскаром долгие годы. Да, Гедеон и Оскар абсолютно разные по характеру, интересам и целям. Но что же такого сделал или сказал пьяный Оскар, что разрушило их дружбу до основания? В голову не приходило ни одной адекватной причины.

Я отбросил карандаш. Геометрия вгоняла в тоску. Дуэт Гедеона с Оскаром вгонял в уныние. Я решил, что Оскар для меня – пройденный этап. Как требовал брат, я больше не буду к нему приближаться. Другое дело – Люмьер Уолдин. Я не планировал с ним встречаться, более того, не знал, как он выглядит, – ни малейшей зацепки. Поэтому наша неожиданная встреча показалась мне просто подарком богов. Он тоже давний друг Гедеона, вернулся из северной столицы Октавии и теперь будет учиться в Академии. Казалось бы, друзья детства снова вместе, но почему Гедеон так тяжело отреагировал?

Странности всему происходящему добавляло то, что Люмьер поддерживает наследника Бёрко. Я всегда считал этого мистического юношу провальной попыткой возродить монархию, хотя бы на словах. А ведь мой отец тоже был приближённым покойного Лукиана Модеста Бёрко, но ни о каких его тайных детях ничего не говорил.

О событиях шестнадцатилетней давности мы знали немногое: шестнадцать лет назад, зимой, Лукиан Модест Бёрко скончался, оставив жену и детей. Принцу Паскалю было всего десять лет. Целую неделю октавианцы не представляли, кто же займёт престол.

А тем временем в крупных городах – Ромусе, Септентрионе, Тритикуме и Монсуме – начались разбойные нападения, мятежи на границах, погромы. Погибали как чистокровные, так и полукровки, многие люди будто сорвались с цепи, возможно, от страха неопределённости. Начальник военной полиции и близкий друг Лукиана Бёрко, Маркус Уолдин, объявил в стране чрезвычайное положение и ввёл комендантский час. Он пытался навести порядок с помощью национальной гвардии, но безуспешно: большая часть гвардии состояла из полукровок, которые воспользовались смутой и отреклись от династии. Казалось, страна разваливается. Ходили даже слухи, что всему виной наши европейские и заокеанские соседи, которые давно хотят сменить режим в Октавии и поработить её. Поговаривали, будто смерть Лукиана Модеста Бёрко – их рук дело и весь этот переворот был им определённо выгоден. Как бы там ни было, вскоре озлобленная толпа низших и полукровок взяла штурмом восточный дворец, где жила императрица с детьми. Дальше учебники описывают ситуацию кратко: с падением династии Бёрко пала и монархия в целом. Октавия стала республикой, и её возглавил Совет старейшин. Ни слова о том, что Северина Бёрко родила ещё одного сына. Ни одного упоминания того, что этот ребёнок выжил. Всё это осталось на уровне домыслов и теорий.

Но Люмьер считал существование наследника таким же неоспоримым фактом, как и то, что Земля крутится вокруг Солнца. Возможно, потому что его отец отдал жизнь за Лукиана Бёрко? Ведь если принц ещё ходит по земле, значит, жертва была не напрасна.

Я не знал, какую сторону принять. Мой отец входил в Совет старейшин, и центр процветал, как никогда. А Скэриэл тем временем рассказывал о том, что Запретные земли – настоящие трущобы, где люди часто гибнут. Рай и ад в одной стране. Я не сомневался в правдивости рассказов Скэра, но мне нужно было увидеть это своими глазами. Рассмотреть более пристально, чем когда меня возил туда Оскар.

Люмьер тоже упомянул Скэриэла. Наверное, мне стоило включить скепсис, ещё когда он заявил, будто Скэр владеет тёмной материей. Да, возможно, владеет, но на уровне полукровки. И что дальше? Может, Люмьер ещё заявит, что Скэриэл и есть тот самый потерянный наследник империи, который скрывается, притворяясь полукровкой?

Я встал, разминая затёкшее тело. С утра меня беспокоила лёгкая головная боль, но я считал, что виной тому постоянные размышления об Оскаре и Люмьере. За последние пару часов я так и не приступил к заданию по геометрии. Скэриэл задерживался уже на день, написав, что приболел и возвращение откладывается. Мне было жизненно необходимо поделиться с ним последними новостями. Я уже предвидел его недовольство по поводу встречи с Вотермилом, но готовился это пережить.

В дверь постучали.

– Господин Готье. – Голос Лоры вывел меня из размышлений. – Господин Уильям просит вас подняться к нему в кабинет.

– Хорошо, – ответил я, нахмурив брови, затем поспешно добавил: – Спасибо, Лора!

Я с облегчением отодвинул пустую тетрадь. Геометрии придётся ещё подождать. Внимательно оглядев своё отражение и убедившись, что отец не сможет упрекнуть меня в неподобающем внешнем виде, я вышел из комнаты.

Поднимался на третий этаж я медленно. Головная боль дала о себе знать на лестнице: я болезненно скривился, опёрся на стену, подождал, пока стук в висках поутихнет. Когда я кое-как, потихоньку добрался до верхнего этажа, боль отступила. Стоило поскорее выпить таблетку, иначе выполнение домашнего задания превратится в сущий ад.

Перед дверью отца я набрал в лёгкие побольше воздуха, как будто это могло мне как-то помочь. Пятернёй попытался пригладить и без того нормально лежащие волосы – я ведь только что видел своё отражение! – но безрезультатно. Смахнув с одежды невидимую пылинку и поняв, что просто тяну время, я постучался и вошёл. К моему удивлению, в кабинете уже были Сильвия и Кевин – оба растерянные.

Отец сидел за письменным столом недовольный и уставший. Перед ним, как обычно, лежала кипа документов.

– Готье, будь добр, войди и прикрой за собой дверь.

Я опомнился и сделал так, как он велел, затем подошёл к Кевину и Сильвии. Теперь мы стояли втроём, словно провинившиеся ученики перед строгим директором.

– Сильвия случайно обмолвилась сейчас, что Оливер Брум вместе с твоим другом лазали в окно, это правда?

Меня бросило в жар. Я бы не удивился, узнав, что моё лицо стало красным, как спелый помидор. Так вот почему отец раньше не заикался об этом, Сильвия просто не докладывала. Отнекиваться было глупо.

– Да, отец.

– Господин Уильям, простите нас, Сильвия не виновата, – вмешался Кевин. – Это я попросил её не рассказывать вам. Мальчики играли, никто не пострадал...

– Кевин. – Отец не повышал голоса, но водитель осёкся. – Ваша работа заключается в том, чтобы сопровождать моего сына, а не в том, чтобы решать, что мне докладывать, а что нет.

– Да, господин Уильям, – кивнул Кевин.

– Сильвия, вы давно служите в этом доме, и я очень ценю вас. До сегодняшнего дня в ваш адрес не было никаких нареканий, я бы хотел, чтобы впредь вы так и продолжали. – Он говорил спокойно, но металлический холодок от его слов я мог почувствовать за милю. – Это ваше первое и последнее предупреждение. В этом доме вы работаете на меня, а не на водителя или кухарку, вам ясно?

– Да, – кивнула Сильвия, не поднимая глаз. В эту секунду она была так похожа на Лору.

– Отец, это моя вина! – громко вмешался я.

Я не мог молча смотреть, как их отчитывают. В чём вина Сильвии и Кевина, если это из моей комнаты устроили импровизированный форт Боярд? Я позволил этому случиться.

– Готье, – ровно произнёс отец. – Подожди, пока я договорю. – Он взглянул на Кевина. – Кевин, спасибо за годы, проведённые здесь. Сегодня вы получите расчёт, и я попрошу освободить отведённую вам комнату в ближайшее время.

– Но отец! – крикнул я. – Кевин ни при чём, пожалуйста!

– Хорошо, господин Уильям, – спокойно проговорил водитель, но мне показалось, что его глаза заблестели. – Спасибо вам за всё. Для меня было честью работать в доме Хитклифов. Прошу прощения за моё поведение.

– Вы оба свободны, – кивнул отец и обратился ко мне: – Присядь.

Когда они выходили, я услышал, как Сильвия тихо всхлипнула, а Кевин произнёс: «Всё хорошо, не переживай». За ними закрылась дверь. Я моментально подскочил к столу ближе. Во мне бурлило столько эмоций, что я не мог оставаться на месте.

– Папа, это нечестно! – Я редко называл его папой, но сейчас был не в состоянии уследить за своими словами. – Ты не можешь его уволить!

Я был настолько взволнован, что перешёл на «ты».

– Готье, – строго произнёс отец. – Я никогда не ругал тебя перед прислугой или подчинёнными. Запомни это правило. Не повышай голос при других, не выставляй ссоры на всеобщее обозрение, не давай повода судачить о себе.

Стоило огромных усилий не скривиться от этого ханжества. Судачить? Да половина жителей Ромуса обсуждает нас, потому что ты – глава Центрального банка и член Совета, а вторая – потому что я дружу со Скэриэлом. Наша семья всегда была на слуху. О нас говорят, сплетничают, судачат, да какая, к чёрту, разница?!

– Отец, прошу вас. – Я сел на стул перед ним и подался вперёд. – Не увольняйте Кевина. Он не виноват.

– Он указывает моей прислуге, как себя вести и что докладывать, а что нет. Ты думаешь, я позволю такое в своём доме?

– Он не хотел, чтобы у меня были проблемы. Мы просто дурачились.

– Ты не ребёнок, Готье. – Отец встал и посмотрел на меня свысока. – Ты не должен так себя вести.

– Хорошо, я понял, простите меня, но прошу, не увольняйте Кевина! – торопливо повторил я. – Вина в этой ситуации лежит на мне.

– Твоя вина заключается не только в этом.

Я молчал, ожидая, что ещё он предъявит.

– Твоё окружение – достойнейшие люди, первые чистокровные семьи, а ты дружишь с полукровкой. Да ещё знакомишь его с другими чистокровными. Что ты в нём нашёл? Почему позволяешь ему приходить?

Мои губы задрожали. Столько гневных слов могло сорваться с них в эту минуту!

– Почему вы его так ненавидите? Он ничего вам не сделал, – сдерживаясь, тихо пробормотал я.

– Он полукровка, Готье, – отчеканил отец. – Его собратья убили жену императора Бёрко. Они не оставили в живых и детей.

Я ошеломлённо уставился на отца. Как он умудрился связать убийц со Скэриэлом? Это чистой воды абсурд!

– Но в нашем доме работают полукровки.

– Вот именно, Готье, работают, прислуживают, они знают своё место, а задача чистокровных – постоянно держать их в узде. – Отец практически выплюнул эти слова.

– Вы не правы, – почти шёпотом возразил я.

– Повтори!

Я молчал и был так зол, что даже головная боль отступила.

– Ты ещё слишком юн, чтобы понимать то, что происходит в мире. Полукровки созданы, чтобы работать на нас, а не дружить с нами, и уж тем более не для того, чтобы водить их по театрам. Я пригласил тебя сюда, чтобы ты стал свидетелем того, как нужно разговаривать с полукровками в своём доме.

Чокнутый мир. Чокнутые правила. Кто их придумал? Династия Бёрко? Сейчас я ненавидел всех чистокровных и это классовое разделение. Почему чистокровные ставят себя выше других? Чем мы заслужили все эти блага? Тем, что удачно родились в нужной семье? Как Скэриэл, Кевин или Джером могут быть людьми второго или третьего сорта только потому, что так решили чистокровные? В чём их вина – что они родились полукровками и низшими? Разве это был их выбор?

– Иди в свою комнату, – устало заключил отец. Видимо, ему тоже не доставляло удовольствия ругать меня. – И подумай над тем, что я тебе сказал.

Я встал со стула, пребывая словно в тумане. Меня трясло. Такое ощущение, что я шёл до двери не меньше часа. Ватные ноги отказывались слушаться. Я был как будто во сне, где не мог бежать, постоянно проваливался и спотыкался.

– Готье, – голос отца остановил мои жалкие попытки открыть дверь, – я хочу, чтобы ты больше не общался с тем полукровкой. Я запрещаю тебе с ним видеться. Это для твоего же блага.

Я не знаю, как добрался до своей комнаты, как рухнул на кровать, захлёбываясь слезами. Было так стыдно перед Кевином, что я даже не мог собраться с силами и сходить к нему. Впервые в жизни я боялся посмотреть своему водителю в глаза.

К вечеру моё тело предало меня. Я весь дрожал от озноба, два одеяла не помогали. Испуганная Сильвия напоила меня тёплой водой, измерила температуру и вынесла вердикт о простуде. Приняв лекарства, я погрузился в тревожный сон. Во сне я видел плачущего Кевина, который отказывался со мной разговаривать; Сильвию, просящую Оливера Брума спуститься и принести мне градусник, и Скэриэла – тот сообщал, что уезжает и мы больше никогда не увидимся.

Я проснулся посреди ночи. В комнате было душно и темно. Я сонно скинул одеяла.

– Ты решил болеть вместе со мной? – ехидно раздалось в темноте.

– Скэр? – выдохнул я. Как же я был ему рад.

– Нет, Папа Римский, – хихикнул он где-то рядом. – Заболел?

– Ты мне снишься? Не могу понять...

Его ладонь легла мне на лоб. Я облегчённо вздохнул.

– Да ты весь горишь, – обеспокоенно произнёс он. – На тебе можно яичницу жарить.

Я рассмеялся, хоть это удалось с трудом.

– Принести тебе что-нибудь?

– Нет, просто посиди со мной, пока не вырублюсь. Когда ты вернулся?

– Час назад. – Скэриэл уселся полубоком на полу, облокотившись на кровать.

Лунный свет из окна падал сейчас на письменный стол и немного – на длинные ноги Скэриэла. Он был в порванных на коленках джинсах и разных носках. Я почти наверняка знал, что его обувь в моей ванной: теперь он старался лишний раз не оставлять грязные разводы в комнате, особенно после того, как испортил тетради, наступив на них.

– Сильвия рассказала отцу про тебя и Оливера, – хрипло выдохнул я, всматриваясь в его силуэт.

– Что именно? – непринуждённо спросил он.

– О том, как вы вместе покоряли моё окно.

В темноте раздался тихий смех.

– Он, наверное, рвал и метал? – весело предположил Скэр.

– Не то слово. – Пересилив себя, я добавил: – Выгнал Кевина...

– А Кевина за что?! – тон его резко изменился.

– Тише ты, – шикнул я. – Он, оказывается, пытался нас прикрыть.

Какое-то время Скэриэл молчал, потом спросил:

– Ты... серьёзно?

– Полагаю, что да.

– Это нечестно.

– Ещё он... – Я не знал, как закончить фразу. – Был зол и на тебя...

– Сказал, чтобы ты больше со мной не общался? – легко угадал Скэр.

– Ну... да.

– Я знал, что со временем его терпению придёт конец. И что ты решил?

– Ещё ничего.

Скэриэл вздохнул, но не произнёс ни слова. Наше молчание давило на мозги, всё ещё плавящиеся от жара. Не дождавшись ответа, я тихо спросил:

– Что ты думаешь насчёт этого?

Он ответил без колебания.

– Всё будет так, как ты скажешь. Если послушаешься отца, то я больше не буду к тебе приходить, звонить, писать, – все это он перечислил обыденным тоном, как будто список покупок зачитывал. Меня это разозлило.

– Я не хочу этого, – твёрдо произнёс я.

– Тогда другой вариант. Будем скрывать дружбу.

– Так я тоже не хочу! – вспылил я. – Я не стыжусь того, что дружу с тобой.

Я нечётко видел лицо Скэриэла, но мне показалось, что он улыбается.

– Готье. – Он мягко положил руку рядом с моей так, что я чувствовал тепло его тела. – Всё будет так, как ты решишь. Ты мне очень важен. Но только тебе решать.

Он не хотел для меня проблем, а я не хотел его терять. Безнадёжная ситуация, мы будто клялись не предавать друг друга, и всё это напоминало диалог из какой-то трагедии. Но снова думать об огромной несправедливости, которую отец считал «моим благом», было невыносимо. И, прикрыв глаза, я проговорил:

– Я засыпаю. Останешься?

– Да, но уйду через... – Скэр вытащил из кармана джинсов телефон и проверил время; его лицо озарила яркая вспышка света. Он выглядел уставшим, осунувшимся. – Через четыре часа. Поставлю будильник.

– Не заразишься от меня? – спросил я, отодвигаясь.

– Вы, чистокровные, от любой мелочи болеете, – фыркнул он, снимая футболку, затем стянул джинсы. – Я уже успел в дороге подхватить заразу, но быстро оклемался.

– Как твоя поездка в школу?

– Как всегда, всё о'кей. – Он лёг на кровать и потянулся к одеялам, которые я скинул и скомкал ногами.

– Не надо. – Я слабо остановил его попытки закутать меня поплотнее. – Слишком жарко.

– Надо всё равно укрыть тебя чем-нибудь. – Он поднялся, подошёл к шкафам и принялся по-хозяйски рыться в них. – А то не выздоровеешь. Ты прям как печка. – Он вытянул что-то и воскликнул: – Нашёл!

Через секунду я уже был укрыт лёгкой простынёй.

– Так-то лучше, – довольно проговорил он, укладываясь рядом.

– Спасибо, – зевнул я и спохватился: – Хотел рассказать, что произошло, пока тебя не было...

Но язык у меня уже заплетался. Усталость брала своё.

– Спи, – тихо сказал Скэриэл. – Завтра расскажешь.

Я закрыл глаза и моментально отключился.

19

Эдвард достал очередную репродукцию – орёл, расправивший крылья, устремил взгляд вверх; рисунок сделан чёрным мелом – и показал Скэриэлу, сидевшему напротив. Тот довольно произнёс:

– Это точно Питер Пауль Рубенс. Кажется, «Капитолийский орёл»... Дай-ка подумать. – Он закусил губу, напряжённо рассматривая картину, затем неуверенно добавил: – Могу ошибаться, но, кажется, тысяча шестисотый год, он тогда ещё в Италию переехал. Помню, что Рубенс много упражнялся в графике.

Одобрительно кивнув и заглянув в раскрытую энциклопедию по истории искусства, Эдвард прочитал:

– Тысяча шестьсот первый – шестьсот второй. Почти верно.

– Нет. – Скэриэл раздражённо нахмурился. – Мне нужно ещё раз повторить. Ни черта не могу запомнить даты.

– Не будь так строг к себе. – Эдвард взял следующую репродукцию: корабль, тёмное море, огромные волны.

Скэриэл отмахнулся.

– Так, это сто процентов Рембрандт Харменс Ван Рейн.

– Почему? – наконец подал голос я.

Я наблюдал за тем, как Эдвард помогает Скэриэлу заучивать названия картин, вот уже целый час. А ещё час до этого слушал, как Скэриэл пытается выучить наизусть первую песнь «Илиады» Гомера. Они повернулись ко мне. Скэриэл с улыбкой объяснил:

– Просто это единственный пейзаж с морем у Рембрандта. А ещё эта картина была украдена в тысяча девятьсот девяностом году, и до сих пор неизвестно, где она находится.

– Не отвлекайся, – с шутливой суровостью одёрнул его Эдвард. – Как называется картина? Когда была написана?

– Дай мне секунду. – Скэриэл пристально вгляделся в репродукцию. – Вроде «Христос во время шторма на каком-то там море».

– Вспоминай название моря.

– Да я пытаюсь, – пробурчал Скэриэл, недовольно глянув на него исподлобья.

– Ты сам просил быть строже, – хмыкнул Эдвард. Похоже, он откровенно веселился.

– Всё, что я помню, это то, что сейчас это не море, а озеро в Израиле!

– Это не ответ, – улыбнулся Эдвард, снова заглядывая в энциклопедию. – Могу дать подсказку.

– Никаких подсказок, – проворчал Скэриэл. – Я сам.

Он терпеть не мог, когда ему помогали. Эдвард считал, что у Скэриэла в самом разгаре кризис «я сам» – по-другому это называется кризисом трёх лет. Он учился как одержимый, с остервенением брался за новый материал. Пытался семимильными шагами догнать чистокровных, узнать всё о литературе, поэзии, искусстве, истории. Но в то время, как отпрыскам чистокровных с детства прививали тягу к прекрасному – им были доступны музеи, театры, галереи, репетиторы, лучшие школы и лицеи, – Скэриэл мог рассчитывать только на своё упорство. И он не позволял себе даже усомниться в успехе.

– Может, Галилейское? – предположил Скэриэл.

– Верно! – отозвался Эдвард.

– Картина «Христос во время шторма на Галилейском море» Рембрандта. А когда написана... – Скэриэл обречённо вздохнул и устало потёр виски. – Ни малейшего понятия.

– Тысяча шестьсот тридцать третий год, – закончил за него Эдвард и сочувственно предложил: – Может, сделаем перерыв?

– Да, – кивнул он. – Мне нужно, чтобы ты заехал в книжный. У Готье этих книг нет.

– Подготовил список? – спросил Эдвард, вставая из-за стола.

Скэриэл порылся в кармане и протянул помятый лист, вырванный из блокнота.

– «Самоучитель по латинскому языку»? – Эдвард вопросительно изогнул бровь.

– Бери всё, что будет в магазине. Готье и близнецы записались на латынь, я тоже за неё возьмусь, чтобы к поступлению в Академию не отставать по уровню.

– Понял. – Эдвард продолжил читать список. – «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Грозовой перевал» Эмили Бронте, «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте. Почему так много?

– Оливия любит сестёр Бронте. Мне нужно с ней подружиться. – Скэриэл поднялся. – А то мы с ней даже толком не разговаривали. – Он направился на кухню, на ходу обратившись ко мне: – Хочу кофе. Джером, будешь?

– Нет. – Я поднялся, желая только одного – закурить.

– Не уходи далеко, – бросил мне Скэриэл. – Пока Эдварда не будет, проверишь, как я выучил начало «Илиады».

– Ладно, – уныло согласился я.

– Скэриэл, – начал Эдвард, обеспокоенно всматриваясь в его лицо, – сколько ты спал ночью? Четыре или пять часов – это не сон. Ты только вчера вылез из-под капельницы.

– Да я в полном порядке, – лучезарно улыбнулся Скэриэл. – Кофе взбодрит.

Эдвард покачал головой и направился к выходу. Он всегда был недоволен, когда Скэриэл пренебрегал сном и отдыхом. Да, он не заболевал, но уставал и изматывал свой организм.

– У Рембо есть прекрасные строчки на эту тему – называется «Спящий в ложбине», – хитро добавил Скэриэл. – Хотите послушать?

– Ну, давай, – согласился Эдвард, накинув пальто и снова развернувшись к нам.

Я его интереса не разделял. Всё, что так любил Скэриэл, было для меня абсолютно непонятным. Каждый раз, когда он заводил разговор о художниках или древнегреческих мифах, уходил в исторические дебри, предавался философским размышлениям, цитировал поэтов, я чувствовал себя самым ничтожным тупицей во всём мире; в такие минуты в моей пустой голове ветер одиноко гонял перекати-поле. Мои познания в поэзии были равны нулю, и я не стремился это как-то исправить.

Зато мне нравилось смотреть, с каким удовольствием Скэриэл выступает.

Спит молодой солдат, открыв по-детски рот И в клевер окунув мальчишеский затылок, Спит, бледный, тихо спит, пока заря встаёт, Пронзив листву насквозь, до голубых прожилок^[10].

Эдвард слушал, стоя в холле, и не сводил со Скэриэла внимательного взгляда. На его лице заиграла улыбка, как будто он действительно был родным дядей, наблюдающим за тем, как племянник декламирует стихотворение из школьной программы.

Согрей его, земля, в своих горячих травах! А ты, цветочный дух, ноздрей его не тронь: Он спит. И на груди его ладонь – Там, с правой стороны, где два пятна кровавых.

– Скэриэл! – поморщился Эдвард.

Тот заливисто рассмеялся, по достоинству оценив реакцию.

– Это правда стихотворение о сне, – попытавшись унять смех, проговорил он. – О нескончаемом спокойном сне, к которому мы все когда-нибудь придём.

– Джером, не слушай его, – мрачно посоветовал мне Эдвард, выходя из дома.

– У Рембо есть другое стихотворение, ещё лучше этого, называется «Срам»! – крикнул ему вдогонку Скэриэл. – Тебе точно понравится! «Покуда не взрежет нож тот череп, в котором мозгов...»^[11]

– Упаси боже, я не буду это слушать! – Эдвард захлопнул дверь, оставив нас.

Довольный Скэриэл лёгкой походкой вернулся на кухню. Поставил турку на минимальный огонь и потянулся к верхнему шкафчику за кофейными зёрнами.

– Давай по чашке кофе? Это настоящий кофе, а не тот, что в пакетиках, который ты привык пить, – дружелюбно предложил он.

– Хорошо. – Его весёлое настроение передалось и мне. – Какие планы на завтра?

– О, – Скэриэл обернулся; его улыбка на мгновение померкла, и лицо стало озадаченным. – Забыл тебе сказать. Завтра ребята придут к нам готовить проект по Французской революции.

– Ясно. – Настроение моментально упало.

– Не хандри, – повернувшись к плите, произнёс он. – Можешь побыть с нами, если хочешь.

– Я буду с Эдвардом на втором этаже.

– Он сегодня вечером уедет к Ноэлю. – Скэриэл на секунду замер, упоминание Ноэля далось ему с большим трудом.

Я промолчал. Скэриэл больше не пытался со мной заговорить.

* * *

– Я сейчас рехнусь! Ещё раз. – Закрыв книгу, Скэриэл процитировал по памяти первые строчки:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал...^[12]

Он сбился ближе к середине первой песни «Язва. Гнев».

Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий:

«Царь, облечённый бесстыдством, коварный душою мздолюбец!»

– Мздолюбец, – недовольно повторил Скэриэл, затем добавил сам себе: – Почему нельзя просто сказать «взяточник»... Наверное, это как-то испортит рифму или стиль...

Я ничего не ответил.

Иногда он ворчал, если материал отказывался задерживаться в голове дольше, чем на десять минут. Скэриэл быстро всё схватывал, но и у него были неудачные дни, когда мозг не воспринимал заученное. В такие моменты Скэриэл становился зверски раздражительным, и я предпочитал не попадаться под горячую руку.

– Нет, я не могу так. Надо закурить.

Он поднялся с дивана, пятернёй зачесав волосы назад, и направился к столу. Без особого интереса я взял «Илиаду» и стал листать. Я не мог понять и половины слов, тем более уловить ритм повествования. Скэриэл вернулся с сигаретами и выбил мне одну из пачки.

– Ты в последнее время тихий. – Он уселся на диван, поджав под себя ноги, и закурил. – Что-то случилось?

– Нет. – Я отложил книгу в сторону.

– Тебя что-то беспокоит? – Скэриэл всё так же внимательно разглядывал мой профиль, отчего я смутился и опустил голову, пряча глаза за длинной чёлкой.

– Просто... – Я неловко почесал шею; под этим пристальным взглядом было неуютно, как будто Скэриэл читал меня как открытую книгу. – Ты мне ничего не рассказываешь о своих делах, как продвигается общение с чистокровными, как... – Я поднял глаза, поймал взгляд Скэриэла и сбился с мысли. – Ну, и как всё остальное тоже.

Он усмехнулся, выпустил сигаретный дым и придвинулся ближе.

– Я ничего не скрываю, Джером. Ты можешь задавать любые вопросы. Дела под контролем, с чистокровными тоже всё в порядке, мы на этапе активного сближения, и Готье мне очень в этом помог.

Я нахмурился при упоминании Хитклифа. Ничего не мог с собой поделать. Из всех знакомых чистокровных его я ненавидел больше всего. Скэриэл незаметно придвинулся ещё ближе и почти прошептал мне на ухо:

– Смотри, что я заметил. – Он прикоснулся ладонью к моему плечу. – Реагируешь, как преданный пёсик, – закончил он, а затем захихикал: – Даже я этого не ожидал.

– Что? – удивлённо спросил я, тут же отпрянув.

– Это побочные эффекты от клятвы на крови. – Он выпустил дым в сторону. – Раньше клятвой связывали людей. Так появлялись союзники, не способные на предательство.

Я ссутулился, попытался отодвинуться, сгорая со стыда.

– Заметил недавно, но убедился, когда ты держал меня за руку. – Скэриэл вернулся на своё место. – Когда я под капельницей лежал.

– Ты тоже это чувствуешь? – совладав с голосом, вымолвил я.

– Да, – кивнул он. – Этого эффекта могло и не быть. Насколько я помню, в одной книге говорилось, что если люди до ритуала не испытывают привязанности друг к другу, то она не возникнет и после. Я, конечно, не стал бы на сто процентов верить книге, потому что там много всякого бреда написано, но мне было интересно, какая будет реакция у тебя.

Он рассуждал о чувствах, как учёный рассуждает о формуле. Я, испуганный тем, что мог как-то выдать себя, до последнего скрывал правду: в этой жизни у меня нет никого дороже Скэриэла. Моя привязанность к нему, моя готовность ему помогать и идти за ним, куда бы он ни позвал, действительно граничили с самой настоящей собачьей преданностью. А он спокойно говорил об этом, словно мы обсуждали прогноз погоды.

– Ты догадывался о том, насколько ты мне дорог, до клятвы? – собравшись с силами, напрямую спросил я.

Сигарета тлела в руках. Я затянулся только один раз.

– Да, – беззаботно ответил Скэриэл, затушив свою. – Но я не изверг, Джером. – Он серьёзно посмотрел на меня. – Я не играю с твоими чувствами, или что ты там мог себе надумать.

– Я ещё ничего не думал, – тихо проговорил я в ответ, тоже затушив сигарету.

Скэриэл настолько хороший актёр, что сложно усомниться в его искренности. Если он врал, то делал это так виртуозно, что его словам невольно верилось. Я никогда не понимал его до конца, даже если он честно отвечал на самые каверзные вопросы. Он был манипулятором, прекрасно игравшим на чужих чувствах. Но я не раз задавался вопросом, кто из нас более мерзок? Он, который дурит людей, пользуясь ими, или я, знающий о его способностях, но всё равно следующий за ним?

– Вот и хорошо, потому что мы связаны клятвой, чувствами и долгом. Ты моя правая рука, я без тебя не смогу в Запретных землях.

– Почему именно я?

– А почему нет? – с довольной усмешкой парировал он.

– И всё же... ответь.

Он задумчиво убрал упавшую прядь за ухо, потом всмотрелся мне в глаза.

– Ты ответственный, выполняешь все поручения, несмотря на то что ненавидишь центр и боишься постовых. Я могу тебе доверять, и это не из-за клятвы. Ты преданный. У тебя была сотня возможностей уйти до того, как мы совершили ритуал, но ты всегда оставался.

– И теперь я никуда не уйду, – мрачно закончил я, рассматривая свои руки.

Клятва на крови не позволит мне покинуть Скэриэла.

– Тебе и не нужно уходить. Твой дом здесь.

«Теперь мой дом там, где ты», – хотелось мне добавить, но я промолчал.

– Иди сюда, – проговорил Скэриэл, протягивая ко мне руки.

Я неловко застыл, затем всё-таки подался навстречу. Мы обнялись.

– Получше? – шепнул он мне на ухо.

– Да.

– Так что тебя беспокоит? – повторил он недавний вопрос, глуше и настойчивее.

– Ничего.

– Но я же вижу, что это не так, – мягко отозвался Скэриэл.

Он мастерски вил из меня верёвки.

– Я злюсь... – собравшись, произнёс я, – когда ты уходишь к чистокровному. Ты проводишь с ним слишком много времени.

– Джером, ты должен понимать, что Готье нужен нам, – устало выдохнул он, как будто объяснял прописные истины.

Скорее нужен тебе. Я закусил губу.

– Ты и ему предложишь клятву на крови?

– Пока не знаю. Не в ближайшее время. Сейчас очень сложно сказать, что будет дальше. Его отец запретил нам дружить.

– Разве это проблема для тебя? Ты можешь заразить его, – проговорил я, сам толком не понимая, что несу.

Скэриэл отпрянул, крепко сжав мои плечи. Его брови сдвинулись.

– Ты думаешь, это так легко – убить кого-то? – выдохнул он. – Смерть Уильяма Хитклифа только ухудшит ситуацию. Если Готье потеряет отца, то его и Габриэллу, как несовершеннолетних, отдадут под опеку родственникам. Гедеон не сможет один их вытянуть. Есть большая вероятность, что Готье придётся переехать, и тогда весь мой план пойдёт насмарку.

– Прости, я не подумал об этом...

Но Скэриэл уже мрачно отсаживался от меня.

– Я знаю, что тебе не нравится Готье, но не наделай глупостей, – оборвал он. – Вся семья Хитклиф важна для того, чтобы мой план сработал.

– Кто-то... – неуверенно начал я. – Кто-то уже пытался заказать его отца?

Скэриэл кивнул и медленно улёгся, устроив голову у меня на коленях. Я нерешительно дотронулся до его волос, отчего он зажмурился, как довольный кот.

– И что ты сделал?

– Соврал, что выполнил задание. Заказчик думает, что Уильям Хитклиф умрёт через год или полтора.

– Но что будет, когда обман раскроется?

– К этому времени сам заказчик умрёт, – улыбнулся Скэриэл.

Мы сидели на диване, никуда не спеша. Этот момент казался мне очень уютным, тёплым, личным. Словно мы стали ещё ближе.

– Ты не боишься, что кто-нибудь узнает о том, что ты не выполнил задание?

– Если узнают, то убьют меня. Пуля в лоб или нож по горлу, – сонно проговорил Скэриэл. – Я не бессмертный. Но мне, как падальщику, не страшно умирать. И на моей могиле можно будет написать: «Прекрасный лицом, гнусный душою», как Карамзин писал про Фёдора Басманова, – зевнул он и добавил: – Это приближённый Ивана Грозного.

Я в очередной раз не понял, о ком он говорил, но вряд ли он собирался читать мне лекции. Кажется, отсутствие полноценного отдыха давало о себе знать, и Скэриэл проваливался в сон.

– Лицо у тебя правда красивое, как у Басманова, – с лёгкой завистью проговорил я.

– И душа у меня правда гнусная, – усмехнулся он, не открывая глаз.

20

– Господин Готье, Кевин сейчас собирается уезжать, – приоткрыв дверь, тихо сообщила Сильвия. – Быть может, вы хотите попрощаться с ним?

Я притворился спящим, потому что не знал, как реагировать на это известие. Она постояла в дверях ещё секунд десять, раздумывая, разбудить меня или оставить всё как есть. Мысленно я молил, чтобы она поскорее покинула комнату. Наконец Сильвия вздохнула и прикрыла дверь, оставив меня один на один с тяжёлыми мыслями. То и дело бросало в дрожь, и я не мог понять, что этому виной – температура или стыд. Ведь увольнение Кевина оставалось на моей совести.

Часовая стрелка приближалась к девяти. Сегодня я прогулял лицей. В другие дни я и помыслить не мог, что пропущу занятия, даже если бы лежал на смертном одре, но вчерашний несправедливый поступок отца выбил меня из колеи. Я чувствовал себя раздавленным. И всё же я хотел увидеться с Кевином. Ни за что не прощу себе, если он оставит дом, не выслушав мои никчёмные извинения, которые, как мы оба понимали, ничего не изменят.

Я поднялся с чугунной головой. Ослабшее тело предательски дрогнуло, но я вылез из тёплой постели, натянул свитер и брюки, удачно попавшиеся под руку, и выглянул в окно. Кевин был у ворот – разговаривал с Сильвией, Кэтрин и Фанни. Рядом с ним стоял небольшой потрёпанный чемодан.

Я выбежал из комнаты настолько быстро, насколько позволяло состояние. К тому моменту, как я оказался на улице, прошло, по моим ощущениям, не меньше часа, но, конечно, это было лишь моё воображение. Кевин выглядел поникшим, но героически пытался выдавить жалкое подобие улыбки; женщины открыто лили слёзы. Подойдя ближе, я заметил, что у Кевина глаза тоже на мокром месте.

– Господин Готье, – тихо ахнула Сильвия, как будто для неё моё появление было сравнимо с явлением Христа народу.

– Вы не дадите нам поговорить? – с надеждой спросил Кевин.

Женщины понимающе кивнули и удалились. Теперь я понял, что не знаю, с чего начать. Пока собирался с мыслями в комнате, мне хотелось многое сказать Кевину, но, оставшись наедине, я стоял и, как рыба, нелепо ловил ртом воздух.

– Господин Готье, – мягко окликнул меня Кевин.

– Пожалуйста, просто Готье, – поправил я его.

Технически он больше не работал на мою семью и мог обращаться ко мне свободно.

Он улыбнулся и продолжил:

– Спасибо, что вышел со мной попрощаться. Я до последнего надеялся, что увижу тебя перед тем, как уеду.

Я с силой закусил губу и торопливо проговорил:

– Мне очень жаль, что так вышло. Это только моя вина. – Я уставился себе под ноги; поднять глаза было стыдно. – Я один виноват в том, что позволил Скэру и Оливеру вылезти в окно. В том, что отец тебя отчитал. И в том, что тебя уволили.

– Может, возьмёшь на себя ещё и Великий пожар в Лондоне? – с теплом усмехнулся Кевин. – Постой, не ты ли тот сноб-профессор, который не пропустил Гитлера в художественную академию и подвигнул его взяться за политику?

Я в недоумении уставился на Кевина. Он рассмеялся и потрепал меня по волосам.

– Ты хороший парень, Готье, и я был очень рад работать с тобой, – произнёс он и, немного помолчав, добавил: – Ты должен перестать брать на себя вину за ошибки других. Это так, на будущее. Ты ещё слишком юн и можешь всё понимать буквально, винить себя или чувствовать, что происходит несправедливость. Это нормально. Но в нашей ситуации нет одного виноватого. Это просто неудачное стечение обстоятельств. Не злись на отца, он делает то, что считает правильным. Нельзя научить старую собаку новым трюкам.

– Но... ты ни в чём не виноват.

– Готье, ну что ты заладил, – шутливо пожурил меня Кевин. – Если тебя это успокоит, то я виноват больше, чем ты. Я закрыл глаза на ваши игры, уговорил Сильвию молчать. Ты ещё такой ребёнок, хоть и пытаешься вести себя как наследник семьи Хитклиф. Между нами говоря, я бы хотел, чтобы ты вёл беззаботную жизнь.

– Я бы тоже, – выдохнул я.

– Я столько раз прикрывал ночные визиты этого твоего Скэриэла, – произнёс Кевин, отчего я покраснел.

Такси подъехало к воротам, и Кевин подхватил свой чемодан.

– Мне пора, – нехотя сказал он, направляясь к машине. – Не грусти, Готье, и, ради бога, не вини себя.

– Куда ты сейчас? – Я последовал за ним.

– Помнишь моего двоюродного брата Тома? Поживу у него недельку-другую. Забегай к нам, если будет время.

– Обязательно! – горячо заверил я. – Навещу вас.

Кевин отдал чемодан водителю, чтобы тот положил его в багажник. Сам он сел позади водительского места и опустил стекло. Смотреть на Кевина-пассажира было очень непривычно. Я обошёл машину и наклонился к открытому окну.

– Готье, беги в дом, а то опять поднимется температура. До скорой встречи, приятель.

– До скорой, – кивнул я, и такси тронулось с места.

Домой я вернулся в ещё более унылом настроении, чем раньше. Сильвия с Лорой протирали пыль в гостиной. Обе выглядели поникшими. Лора с заплаканными глазами и красным носом то и дело тыльной стороной запястья утирала слёзы. Обычно во время готовки с кухни раздавались весёлые голоса Кэтрин и Фанни, но сейчас женщины в тишине чистили овощи. В этом эпицентре тоски и печали я ещё острее ощутил свою вину. Я понимал, что все погружены в тяжёлые мысли о расставании с Кевином, и оттого чувствовал себя настоящей сволочью. Как всё исправить? Как вернуть Кевина домой? Отец не слушал меня вчера и не послушает сегодня. Кевин прав, нельзя научить старую собаку новым трюкам. Отец всю жизнь имел чёткое предубеждение против полукровок и низших, и я не могу изменить его за один день.

Вернувшись в комнату, я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Что теперь делать? Как я могу нежиться в постели, когда Кевин потерял работу? Как могу не винить себя? Гнев, переполнивший меня при мысли об отце, мог бы посоперничать с яростью Гедеона. Но я не стал крушить спальню. Эта одежда, вещи, книги, кровать – всё куплено на деньги отца. Будет низко проклинать его и продолжать пользоваться всем этим. В комнате не было ничего заработанного мной, а следовательно, я мог уйти налегке.

Такое решение я и принял. Отец не может выгнать меня, значит, я уйду сам в знак протеста. Сбежать – значит отказаться от правил отца. Ради собственных принципов.

Сейчас или никогда.

Отца и Гедеона не было дома, они вместе уехали час назад. Я слышал их голоса, лёжа в кровати, притворившись спящим, лишь бы не видеться ни с кем утром. Будь моя воля, я бы с удовольствием избежал не только завтрака, но и обеда с ужином в этом доме.

Надев кеды и спустившись, я накинул лёгкую куртку и вышел во двор. Меня никто не остановил. На пару купюр, найденных во внутреннем кармане куртки – я почти не пользовался наличными, – удалось поймать такси. Ехал я недолго, бессмысленно наблюдая за мелькающими за окном домами. Не хотелось думать о последствиях. Я не взял с собой ни телефона, ни кредитки, с наличными было туго: последние деньги уйдут водителю, – и всё же я чувствовал себя свободным.

Подъехав к знакомому дому, я с трудом вылез – тело было вялым, тяжёлым. По-хорошему, будь я послушным мальчиком, выпил бы таблетки, поел и забылся тревожным сном, но вместо этого стою у дома Скэриэла. Дверь мне открыл Джером. Он устало выдохнул, впустил меня внутрь, ни слова не сказав, и поднялся на второй этаж. Один из его радушных приёмов. Я стянул кеды, повесил куртку на крючок и прошёл в гостиную.

– Разве тебе не прописали постельный режим? – спросил Скэриэл, полулёжа на диване с книгой.

– Я ушёл из дома, – выпалил я и уселся рядом.

Он протянул руку и озадаченно потрогал мой лоб.

– Температуры нет, уже хорошо, но, кажется, у тебя поехала крыша...

– Кевин уехал, и я решил уйти следом, – сухо пояснил я. – Не могу больше находиться в этом доме.

– Не лучшая твоя идея. – Скэриэл сел прямо и внимательно посмотрел на меня. – Ты болеешь, но, вместо того чтобы отлежаться, решил назло всем устроить бунт?

В его взгляде не читалось и тени понимания. Я недовольно его одёрнул:

– О чём ты? Отец уволил Кевина! Из-за меня. Поэтому я больше не вернусь домой.

– Голоден? – внезапно перевёл разговор Скэриэл.

Я помотал головой. Он продолжил уже мягче, заботливее:

– Болит что-нибудь? Может, дать аспирин?

– Я в порядке.

– Тогда отдохни, можешь оставаться сколько захочешь, но сначала ты предупредишь своих, что находишься здесь.

– Какого чёрта, Скэр? – грубо бросил я. – Ты оглох или что? Ты сам говорил, что отец обошёлся с Кевином несправедливо...

Он вздохнул.

– И ты решил наказать отца? Ведь знаешь, что он тебя любит, поэтому так поступил.

Я чуть не задохнулся от негодования. Да что со Скэриэлом? Я думал, он будет рад тому, что я ушёл из дома, ведь теперь мы могли бы проводить вместе больше времени.

Скэриэл закурил и выпустил дым в сторону.

– Послушай меня, Готи, – спустя минуту начал он. – Если бы отец тебя выгнал – это одно. Я бы сам тебя забрал к себе. Но вот это – самая глупая выходка в твоей жизни, вечером ты уже будешь жалеть о ней. Ты – прихотливый цветок, который с любовью растили в ухоженном саду, и сейчас хочешь перебраться в заброшенный парк к сорнякам. Я тебе этого не позволю.

– Но...

Он не дал мне продолжить.

– Ты только усложнишь отношения с отцом и братом. Тебя вернут силой, по закону ты не можешь жить как тебе заблагорассудится, вернут – и это вопрос времени. После такого дом покажется тюрьмой. Посмотри на меня. – Скэриэл выдохнул новую порцию дыма и повернулся ко мне. – Можешь считать меня предателем, раз я тебя не поддерживаю, но я твой друг и прошу тебя – не теряй семью, пока она есть.

– Скэр, – с трудом выдавил я.

Не это я ожидал услышать от него.

– Готи, не ставь обиды выше её.

Я замолчал.

– Вспомни, – чуть тише продолжил он, – Гефестион прекрасно понимал, что Александр жил меж двух огней: с одной стороны – его отец, Филипп, с другой – Олимпиада. И Гефестион до последнего не выступал против его родителей, не лез в их отношения, понимая, что семья важна.

– Опять ты про Александра Македонского, – недовольно проговорил я, поднявшись. Казалось, меня, словно маленького щенка, ткнули носом в оставленную лужу.

– Я веду к тому, что не позволю никому разрушить твою семью, даже тебе самому.

Я стыдливо потупился.

– Не знаю, что и делать теперь. Я думал, ты...

Скэриэл затушил сигарету и тоже встал. Он приблизился, положил руки на мои плечи и, слегка наклонившись, проговорил:

– Ты думаешь, мне легко даются эти слова? Конечно, я тебе сочувствую, я хотел бы тебя приютить, и я очень рад, что ты приехал именно ко мне. – Он серьёзно посмотрел на меня. – Но я не хочу, чтобы ты совершал необдуманные поступки, причём на следующий день после того, как тебя всю ночь знобило и колотило от температуры. – Он улыбнулся. – Тебе нужно перекусить и поспать. Оставайся у меня, но, хочешь ты того или нет, я сообщу Сильвии, что ты здесь. Садовникам необходимо знать, где находится их цветок.

– Мне больше нравилось, когда ты сравнивал меня с Македонским, – проворчал я. – Он, кстати, тоже сбегал от отца.

Скэриэл рассмеялся, направляясь на кухню.

– Ну ты, конечно, сравнил. Одно дело, когда Филипп при всех соглашается, что Александр не его сын, тем самым оскорбляя его и Олимпиаду, а другое дело, когда ты впервые получил взбучку от отца за мелкие дурачества.

Было обидно, но я промолчал. В глубине души я понимал, что Скэриэл говорит правильные вещи, но злость не отступала.

Мы перекусили тостами с джемом, и Скэриэл настоял на повторном измерении температуры, хотя чувствовал я себя лучше.

– Мне так будет спокойнее, – добавил он, когда я в итоге согласился.

Джером спустился через час и застал нас на диване. Я засыпал, а Скэриэл вслух читал «Илиаду», но умолк, когда низший подошёл ближе.

– Что с ним? – шёпотом спросил Джером.

Я притворился спящим.

– Немного простудился, – тихо ответил Скэр.

– Останется здесь?

– Если захочет, то да.

Джером замолчал, повернулся и поднялся обратно в свою комнату. Я не заметил, как заснул.

Меня разбудило тёплое прикосновение к плечу. Тихий голос Скэриэла раздался сверху.

– Просыпайся, Готи. – Он потрепал меня по волосам, и мне с трудом удалось разлепить тяжёлые веки. – Я предупредил Сильвию, она разрешила привезти тебя вечером.

Я нехотя поднялся. К моему удивлению, диван здесь показался намного удобнее, чем собственная кровать. Оглядевшись, я заметил, что за окном уже темнеет.

– Который час?

– Около шести. Ты проспал почти весь день. Как себя чувствуешь?

– Хм. – Я потянулся. – Отлично.

– Круто, – радостно отозвался Скэриэл.

Я протёр глаза и ещё раз посмотрел на него. Сначала я решил, что спросонья мне показалось, но теперь убедился: Скэр надел белую рубашку, выглаженные брюки и начищенные туфли. Умылся, причесался – просто модель с обложки глянцевого журнала.

– Ты куда так вырядился? У тебя свидание?

Он громко рассмеялся и сквозь смех подтвердил:

– Ага! С твоим отцом!

Я уставился на него. Казалось, мне снится бредовый сон, я совершенно не понимал, что происходит. Видимо, выглядел я потерянным, потому что Скэриэл сжалился надо мной:

– Мы с Эдвардом отвезём тебя домой, и я хочу уже познакомиться с мистером Хитклифом.

– Что?!

– Пора мне официально представиться твоему отцу, – полушутя проговорил Скэриэл, заправляя прядь за ухо. В его глазах прыгали лукавые искорки.

– Перестань шутить и скажи нормально, – недовольно бросил я.

– Да не злись, – добродушно произнёс он. – Я понял, что тебе важно, как твой отец относится к полукровкам, поэтому хочу лично приехать и представиться ему. Он был против нашей дружбы, а я заслужу его доверие. Это намного лучше, чем убегать из дома и окончательно портить ваши отношения.

Звучало как утопия. И вряд ли могло привести к чему-то хорошему.

– Я не готов, – буркнул я.

– Чего? – Брови Скэриэла взметнулись вверх. – Что, прости?

– Мне нужно морально подготовиться. Кажется, сейчас не то время, чтобы... – Я попытался подобрать слова. – Чтобы делать всё официальным.

Теперь Скэриэл таращился на меня как на сумасшедшего.

– Да я тебе сейчас в глаз дам! – возмутился он. – Я тут, блин, два часа морально готовился к встрече с твоим отцом, пока ты дрых. А тебе чего готовиться? Это с меня твой отец хочет шкуру содрать!

– Ладно, – с улыбкой произнёс я, заваливаясь обратно. – Ну, если ты уже всё решил, то сам и съезди, поговори с ним, буду ждать тебя здесь с новостями.

Скэриэл набросился на меня с подушкой.

– Да я тебя сейчас придушу! Совсем уже крыша поехала!

Я истерично засмеялся, пытаясь отбиться. Он навалился на меня так, что я уже сожалел о его безупречном внешнем виде. Мы толкались, щипали друг друга, щекотали, в какой-то момент он придавил меня, и я не мог пошевелить руками. Мы были словно участники в греко-римской борьбе.

– Хорошо, сдаюсь! – хрипло проговорил я, продолжая хихикать.

Скэриэл тяжело дышал, как после бега. Он поднялся, и я смог перевернуться и посмотреть на него: взлохмаченные волосы, красные щёки, помятая рубашка.

– Ну вот, теперь ты выглядишь как обычно, – порадовался я. – А то вырядился, мне аж неловко стало.

– Доволен? А как твой отец будет доволен... – Скэриэл попытался поправить волосы.

– Я не хочу, чтобы ты играл перед ним роль. – Я поднялся, чтобы привести в порядок одежду. – Если ты не понравишься ему таким, какой есть, что ж, это будет его упущение. Ты никому ничего не должен.

Скэриэл уставился на меня, как будто впервые увидел.

– Что? – не понял я.

– Да вот думаю, как в этой голове одновременно умещаются такие умные мысли и детские, не поддающиеся никакой логики, выходки. – Скэриэл хитро прищурился, как бы прицениваясь ко мне.

– Иди знаешь куда? – весело предложил я.

– Не знаю, просвети, – игриво ответил он.

– В жопу иди со своими выводами. – Я толкнул его, да так, что он отшатнулся, а затем бросился бегом на второй этаж, смеясь, как полоумный.

– Ах ты засранец, погоди! – Скэриэл кинулся за мной вдогонку.

Я не хотел ехать домой и пытался растянуть нашу игру, как мог.

21

По дороге домой Эдвард рассказывал забавные истории из детства Скэриэла, а тот бурно возмущался, пытаясь его в шутку придушить. Я не вслушивался, но был благодарен за то, что они пытались таким способом меня отвлечь. Ехали мы недолго, и я сильно занервничал, как только увидел свой дом. Видимо, я нервозно отбивал ритм ногой и понял это, когда Скэр опустил ладонь мне на колено и ободряюще улыбнулся.

Подъезжая, он обратился к дяде:

– Тебе опять нужно уезжать, верно?

Тот кивнул.

– Вы должны зайти к нам, Сильвия ждёт нас к ужину, – поспешно пригласил я.

– Простите, но у меня правда есть ещё дела, – тепло отозвался Эдвард.

Мы вышли из машины. Дул холодный осенний ветер, всё сильнее чувствовалось приближение зимы. На первом этаже во всех комнатах горел свет. Я увидел в окне кухни, как Кэтрин торопливо готовится подавать к столу горячее.

– Ты как? – спросил Скэриэл, помахав Эдварду на прощание, и снова пригладил волосы. На нём было чёрное классическое пальто, совсем новое, прежде я его не видел.

– Стрёмно немного, – честно ответил я.

Дома находились отец с Гедеоном, зуб даю, они оба злились на меня за утренний побег. Габриэлла, судя по всему, ещё занималась хореографией.

– Ничего, уверен, твои всё поймут. Я с тобой, – заверил Скэриэл. Изо рта у него валил пар. Чуть погодя он предложил: – Пойдём, а то опять заболеешь.

Мы подошли к дому, но не успел я нажать на дверной звонок, как в проёме появился отец и мрачно навис над нами. Он был зол как тысяча чертей. Видно, что он до последнего сдерживал гнев, чтобы сполна излить его на меня.

– Отец...

Хотелось чем-нибудь заполнить давящую тишину.

– Войди в дом, Готье, – металлическим голосом приказал он, пропуская меня вперёд.

– Добрый вечер, мистер Хитклиф, мне очень жаль, что так... – виновато начал Скэриэл, но отец оборвал его:

– Кто ты такой, чтобы я выслушивал тебя?

– Простите? – опешил Скэриэл.

Я ошеломлённо уставился на отца, перекрывшего Скэриэлу дорогу в дом.

– Ничтожный полукровка, ты забыл своё место?

– Отец, постойте. – Я хотел встать между ними, но он не глядя оттолкнул меня.

– Готье, – раздалось сбоку.

Я оглянулся. Гедеон хмуро следил за происходящим.

– Поднимайся в свою комнату, – торопливо приказал брат.

– Нет! – крикнул я и снова попытался пролезть мимо отца. – Пожалуйста, выслушай меня! Скэриэл не сделал ничего плохого!

– Ты думаешь, я сяду за одним столом с полукровкой с Запретных земель? – вопросил отец; непонятно было, к кому именно он обращается.

Скэриэл миролюбиво поднял раскрытые ладони на уровне груди.

– Мистер Хитклиф, позвольте вам всё объяснить. Я не причиню вреда вашему сы...

– Ты больше никогда сюда не заявишься, слышишь? Не появляйся в моём доме, иначе, гарантирую, у тебя будут проблемы. – Отец угрожающе вскинул руку. Над ладонью возник мерцающий, пульсирующий шар из тёмной материи. – И ты больше не будешь общаться с моим сыном!

Скэриэл испуганно посмотрел на шар, который стремительно увеличивался.

– Нет! Отец! – Я ухватил его за руку и дёрнул вниз, сбивая концентрацию.

Сгусток тёмной материи растворился в воздухе. Отец оттолкнул меня сильнее, чем я мог себе представить. Я почти завалился на бок, но кто-то подхватил меня.

– Цел? – обеспокоенно спросил Гедеон.

– Ага, – буркнул я, поднимаясь и высвобождаясь из его крепкой хватки.

– Мистер Хитклиф, я клянусь вам, что... – осторожно заговорил Скэриэл. Он медленно приближался и не сводил с меня взволнованного взгляда.

– Замолчи! – взревел отец.

Я не узнавал его – он словно вообще потерял человеческое лицо. Красные пятна на бледной коже, пылающий, полный ярости, взгляд, на шее вздулись жилы. Мне на ум пришла ужасающая картина Франсиско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына». Отец замахнулся и отвесил Скэриэлу звонкую пощёчину, такую, что голова мотнулась вбок. Мы все застыли в оцепенении. Скэриэл сжал кулаки – он сдерживался. Прежде чем произошло бы что-то ещё, Гедеон бросился к отцу и, коснувшись его плеча, отчеканил:

– Достаточно!

Отец пренебрежительно вынул из кармана белоснежный платок, вытер им руку, которой дал пощёчину, и бросил платок Скэриэлу в ноги. Тот медленно поднял голову – губа у него была разбита, несколько алых капель осталось на подбородке. Он небрежно провёл тыльной стороной ладони по лицу, стирая кровь. Его взгляд горел – как у хищника, готового наброситься в любую минуту.

– Скэр, – тихо выдавил я.

– Всё нормально, – ответил он, глядя прямо на моего отца. – Я в порядке. Рука чистокровного слишком нежна, чтобы давать пощёчины. Тёмная материя действеннее.

Он улыбнулся, но это больше походило на оскал. Его зубы были в крови. Он демонстративно собрал во рту слюну и смачно плюнул в сторону.

– Я подвезу тебя, – внезапно предложил Гедеон.

– Не смей! – снова взревел отец.

– Он ребёнок, – холодно парировал брат.

– Он полукровка, – отрезал отец.

Скэриэл молча развернулся и пошёл к воротам. Я ринулся за ним, надеясь проскочить, пока отец с братом прожигали друг друга взглядами, но кто-то вцепился в мою куртку.

– Вернись, кому сказано! – Отец остановил меня.

– Нет, нет, нет! – Я забился, впервые в жизни позволяя себе отталкивать его и орать во весь голос: – Иди к чёрту! Отпусти меня!

Удаляющаяся спина Скэриэла действовала, как красная тряпка на быка. Но отец уже силой затащил меня в дом, грубо бросил в ближайший угол и захлопнул дверь. Я не мог успокоиться и выровнять дыхание. В голове гудело, словно сотни молоточков били по черепной коробке. Отец что-то говорил, то указывая на дверь, то тыча в меня пальцем, но я не улавливал слов. Я понимал одно: отец ударил Скэриэла и выставил вон. От злости я даже не сразу сообразил, что у меня двоится в глазах. Я проморгался, но ничего не изменилось. Безумно хотелось, чтобы отец замолчал. Я слышал его разъярённый голос, но не мог понять ни слова. Чувствовал, как всё вокруг расплывается, словно я отключаюсь.

– Прошу, хватит, – прошептал я, не в силах выносить шум в ушах. – У меня сейчас голова взорвётся.

Я закрыл глаза, но шум остался.

– Замолчите, – произнёс громче.

Сквозь нарастающий гул мне удалось различить крик отца:

«Ты говоришь мне замолчать?! Ты этого понабрался от него?!»

Раздался ещё один голос, но он обращался не ко мне:

«Ему, кажется, плохо... Отец, прекратите кричать!»

Я вновь зажмурился и попытался зажать уши, но это мало помогло. Шум раздавался и внутри головы.

– Замолчите! – крикнул я что было сил и взмахнул руками. Резко бросило в жар.

Шум голосов прекратился, зато раздался оглушительный грохот. Потом повисла полная тишина. Я открыл глаза и увидел отца на другом конце холла. Он, видимо, сшиб пару полок, на полу лежали осколки вазы. Отец медленно поднялся, держась за грудь, и удивлённо посмотрел на меня.

– Что случилось? – спросил я.

Гедеон подбежал, схватил меня за руки и поднял их.

– Что ты сделал? – строго спросил он.

– Что? – прошептал я.

– Ты воспользовался тёмной материей против отца, – холодно объяснил Гедеон.

Испуганно уставившись на брата, я медленно помотал головой и выдавил:

– Я не... Я не мог.

– Поднимайся в свою комнату, Готье, – словно не слыша, велел брат. – Я сейчас отпущу тебя, и ты спокойно поднимешься в свою комнату, понял?

– Да.

– Больше никакой тёмной материи, ясно?

Я кивнул. Он плавно отпустил мои руки, готовый в любой момент схватить их вновь. Я поднялся и, не глядя на отца, прошёл в сторону лестницы.

В комнате я первым делом полез в душ. У меня не осталось сил разбираться с вещами, поэтому недолго думая я скинул всю одежду на стул. Вскоре в дверь постучали.

– Войдите, – произнёс я, надевая домашние штаны.

Сильвия появилась с подносом в руках. Точно, я и забыл о еде. Идеальный ужин в кругу семьи был испорчен. Все старания Кэтрин и Фанни насмарку.

– Я не голоден.

– Когда вы ели? – поинтересовалась Сильвия, переставляя тарелки с подноса на мой письменный стол.

– Я не голоден, Сильвия, – твёрдо повторил я, не отводя взгляда. Она вспыхнула, но смолчала. Впервые я разговаривал с ней в таком тоне.

Она убрала тарелки обратно, обиженно закусив губу. Некоторое время мы молча таращились друг на друга – наверное, Сильвия надеялась, что я извинюсь. Она уже было собиралась уходить, когда я остановил её.

– Как отец?

– У господина Уильяма болит бок и грудь, но он отказался от визита врача, – невозмутимо бросила она.

– Как это произошло? Вы видели?

Сильвия помедлила с ответом.

– Да.

– Это сделал я?

Она непонимающе посмотрела на меня, затем неуверенно кивнула. Я не мог её винить. Возможно, Сильвия не знала, что мои успехи с тёмной материей в лицее по шкале от одного до десяти стабильно держались у единицы.

– Принесите, пожалуйста, термометр. – Я устало потёр виски.

– Сейчас, – засуетилась она. – Вы плохо себя чувствуете?

– Сильвия, пожалуйста, дайте чёртов термометр и оставьте меня в покое.

Она быстро покинула комнату. Я чувствовал себя грубияном, но сейчас мне было плевать.

У меня поднялась температура, но я никому не сообщил об этом: не хотелось, чтобы Сильвия и Лора, как куры-наседки, принялись суетиться вокруг. Я просто лёг на кровать и потянулся к смартфону. Последние десять процентов давали шанс успеть попросить прощения у Скэриэла.

«Мне очень жаль».

«поэтому я не хотел домой».

«отец сегодня выглядел как безумный».

«я впервые видел, чтобы он кого-то ударил».

«ты уже дома?»

«мне правда жаль».

«не знаю, что теперь делать».

«лучше бы я остался у тебя».

Когда я дописывал последнее сообщение, в дверь постучали.

– Войдите, – произнёс я, думая, что это опять Сильвия.

К моему удивлению, в комнату вошёл Гедеон. Он выглядел уставшим; взъерошенные волосы и нахмуренные брови не сулили ничего хорошего. От Гедеона в принципе ничего хорошего ждать не приходилось.

– Это будет первый и последний раз, когда ты воспользовался тёмной материей против семьи, понятно? – сурово начал брат прямо с порога.

– Да.

– Если ты злишься, разгроми комнату, но никого не трогай.

Я промолчал. Мысли хаотично проносились в голове. Мне было что вспомнить.

– Значит, громить дом – это твой способ справиться с гневом?

– Не самый действенный, но для меня работает. – Он прошёл чуть вперёд и остановился у книжного стеллажа. – Лучше сломать вещь, чем человека.

Гедеон не использовал материю против Оскара, предпочитая бить кулаками.

– Почему ты так часто злишься? – Я наконец набрался храбрости спросить.

Он заинтересованно посмотрел на меня, но промолчал. Отвёл глаза, пробежался по книжным полкам взглядом.

– По тем же причинам, что и ты, – ответил он, доставая старое издание «Скотного двора» Оруэлла. – «Все животные равны, но некоторые более равны, чем другие».

Он лениво полистал книгу, а после убрал на место и тихо, безнадёжно бросил:

– Отец не всегда бывает прав. Но, наверное, это вечный конфликт поколений.

– Он ударил Скэриэла...

– Помню, Готье, – огрызнулся Гедеон, – проблем с памятью не имею.

Я замолчал. Он выдохнул и произнёс спустя время:

– Что сделано, то сделано. Отец всегда показывал своё плохое отношение к твоему другу. Но вы оба сами его спровоцировали.

– Мы ничего не делали, – недовольно возразил я.

– Ты уверен, что не виноват? Прекрасно, Готье, – съязвил Гедеон. – Продолжай в том же духе.

И он вышел из комнаты.

Я проверил сообщения. Ничего. Скэр не ответил. Поставив телефон на зарядку, я выключил свет и улёгся в кровать.

Мы впервые так долго говорили с Гедеоном. Сегодня он даже не игнорировал меня. В глубине души я всегда хотел нормальных, тёплых братских отношений, но Гедеон выстроил между нами высокую прочную стену. Я долго пытался не обращать на это внимания, но мне было больно от осознания, что он не хочет со мной общаться.

За всеми этими происшествиями я позабыл, что на следующий день нам с Леоном, Оливером и Оливией нужно сдавать проект по Французской революции. Сейчас эта групповая работа казалась бесполезной тратой времени. Будь это индивидуальное задание, прогулял бы завтра лицей, но я не мог подставить ребят.

В темноте я пошарил рукой в поисках смартфона. Вспомнив, что оставил его на столе, потянулся за ним и ругнулся, когда яркий свет экрана резанул глаза. Ни одного сообщения. Спать было ещё рано, но делать ничего не хотелось. Я лежал в темноте, размышляя обо всём, что случилось.

Вдруг пришла мысль, что, будь мама жива, ей бы понравился Скэриэл. Мама точно бы разрешила с ним общаться и объяснила бы всё отцу. Она с уважением относилась к полукровкам. Сильвия была для неё хорошей подругой. Она любила Кэтрин и Фанни. Она любила Кевина.

Я обещал, что навещу его, может, даже возьму Скэриэла с собой. Но теперь я боялся, что Скэр вообще не захочет больше со мной дружить. Может, поэтому он не отвечал?

Во двор въехала машина: Габриэлла вернулась с занятий по хореографии. Я продолжал лежать в темноте и прислушиваться. Представлял, как Габи шустро выпрыгивает из машины и бежит к дому. Гувернантка, миссис Нар, поспешно шагает за ней. В доме раздаётся радостный крик сестры: «Я дома!» – и первым делом она, как всегда, бежит к отцу, чтобы чмокнуть его в щёку и рассказать, как прошёл её день. Но сегодня отец плохо себя чувствует, и Сильвия скорее всего попросит Габи подняться в свою комнату, чтобы переодеться к ужину.

«Больше ничего не будет как раньше», – пронеслось в голове.

Спустя пару часов метаний по кровати я начал засыпать. Сквозь сон услышал вибрацию от входящего сообщения. Наконец Скэриэл ответил!

Я протянул руку и ухватился за смартфон. К моему удивлению, это был Оливер.

«Готьеее, пррриивет».

«Ты дома?»

«Дома?»

«Я щас приеду».

Я уставился на эти сообщения в полном недоумении. Несколько минут обдумывал, как бы повежливее переспросить, но в конце концов сдался и написал прямо:

«Да, дома. Ты пьян?»

К счастью, ответа не последовало. Я попялился в смартфон ещё пару минут и вернул на место. В любом случае встречусь с Оливером завтра в лицее и поговорю насчёт этих сообщений. Спал я тревожно. Снилось, что Скэриэл прислал мне сообщения, но я по ошибке их удалил.

22

Скэриэл вошёл в дом. Его губы кровоточили, щека припухла, а волосы находились в полном беспорядке. Внешний вид в целом оставлял желать лучшего, зато ослепительная улыбка говорила о том, что вечер прошёл на ура.

Он уехал с Хитклифом и Эдвардом около часа назад. Я привык, что меня не посвящают ни в какие дела, пока Скэриэлу не понадобится моя помощь. Тем более выглядеть назойливым при чистокровном я не хотел. Пока они шумно собирались, бегали, толкались и смеялись, я отсиживался в комнате. Не мог со спокойной душой наблюдать за этой парочкой: один только вид довольного Скэриэла рядом с этим выскочкой выводил меня из себя. Я предпочитал избегать конфликтов, поэтому приходилось исчезать всякий раз, когда появлялся Хитклиф. Его светлые ухоженные волосы, бледная кожа, образование, статус, даже то, как он завязывал шнурки, – всё доводило меня до белого каления.

Эдвард, после того как подвёз их до дома, вернулся в отличном настроении и предложил сыграть в картишки, а чтобы игра не вышла пустой тратой времени, играли мы на деньги. Проиграв всю наличку – Эдвард вернул деньги, посоветовав в будущем быть внимательнее и скрывать от противника эмоции, – я опять затосковал. От нечего делать я убрался на втором этаже, привёл в порядок кухню и теперь бесцельно слонялся по дому в ожидании Скэриэла. В отличие от него, я в свободное время не читал, не учил латынь, не интересовался лекциями и онлайн-уроками. Иногда становилось стыдно, что я не стремился к самообразованию, как он; я честно пытался взяться хоть за что-то, чтобы иметь хобби, ведь вряд ли можно назвать увлечением уборку по дому. Все мои попытки с треском провалились. Мне не хватало усидчивости, чтобы закончить хоть одну книгу или досмотреть лекцию. В своё время я взялся за чтение второсортного детектива – книга принадлежала Эдварду, – но начал клевать носом на третьей странице, а потом просто заглянул в конец.

Когда Скэриэл занимался латынью, я с интересом наблюдал за тем, как он выписывает слова, разбирается с грамматикой или читает вслух. Всё это мотивировало присоединиться к нему, но стоило мне открыть первый урок в учебнике, как весь интерес сходил на нет. Как сквозь дебри, я пробирался через правила, а моё произношение казалось на редкость чудовищным. И я приходил к выводу, что не все созданы для учёбы.

Меня раздражало, с какой лёгкостью чистокровные учатся, но я восхищался тем, что Скэриэл не уступал им в этом. Может, поэтому меня так тянуло к нему. Он вдохновлял меня на большее, в то время как я сам себя вгонял в апатию. В доме без него становилось уныло, я не находил себе места, слонялся тут и там, раздражая своими вздохами даже спокойного Эдварда. Но стоило Скэриэлу засесть за книгу или уроки, как я мигом усаживался рядом или чуть поодаль, чтобы просто наблюдать за ним.

– Гляжу, вечер удался? – осторожно заметил Эдвард с дивана.

– Не то слово, – довольно изрёк Скэриэл, лёгкой походкой направившись к нам.

Я привстал, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Эдвард присвистнул.

– А по виду и не скажешь, – отметил я.

Скэриэл плюхнулся между нами прямо в пальто: руки в карманах, одна нога закинута на другую, улыбка до ушей. Я бросил беглый взгляд на Эдварда, тот фыркнул и перевёл глаза обратно на Скэриэла. Мы в нетерпении наблюдали за тем, как он облизнул разбитую губу, вытащил руку из кармана и кончиками пальцев осторожно дотронулся до опухшей щеки. И остался доволен, как будто получить по лицу было тем ещё наслаждением.

– Всё прошло даже лучше, чем я рассчитывал, – наконец сказал Скэриэл.

– Предположу, что рассчитывал ты на не самый тёплый приём, – усмехнулся Эдвард, поднимаясь.

– Я рассчитывал на то, что Уильям Хитклиф побурчит в мою сторону и просидит с кислой миной весь ужин, как это сделал Гедеон. Но...

– Но он, видимо, запустил в тебя тарелкой за столом? – громко предположил Эдвард с кухни.

Я услышал, как он с шумом открыл морозильник.

– Лучше! – просиял Скэриэл. – Он не пустил меня и на порог. Встал, как упрямый баран, угрожал мне, и всё это на глазах у Готье. Кульминацией стала пощёчина.

При этих словах он повернулся ко мне и указал рукой на щёку, которая начала приобретать тёмно-красный оттенок. Я нахмурился, окончательно запутавшись в ситуации. Мистер Хитклиф вмазал Скэриэлу, а тот, вместо того чтобы возмущаться и сыпать проклятиями, с радостной физиономией рассказывает о произошедшем.

– На, держи. – Вернувшись с кухни, Эдвард протянул Скэриэлу замороженный горошек в яркой упаковке. – Приложи, чтобы снять припухлость. Не хватало тебе ещё ходить с синяками.

– Нет, спасибо, обойдусь, – отмахнулся Скэриэл. – Наоборот, хочу, чтобы синяки подольше оставались на лице. Готье долго будет приходить в себя, пусть чаще смотрит на последствия встречи с его отцом.

– Расскажешь, что задумал, или мы и дальше будем ходить вокруг да около? – нетерпеливо спросил Эдвард. Горошек так и остался у него в руках.

– Ты тоже не в курсе? – подал голос я.

– Нет конечно, – хмыкнул Эдвард. – Предпочитаю следовать поговорке: «Меньше знаешь – крепче спишь». Но он сидит с таким самодовольным видом, что мне теперь тоже любопытно. Так что произошло?

– Ты же их подвозил, – заметил я.

– Ну да, он сказал только подвезти и под любым предлогом уезжать.

– Вы закончили трепаться или мне подождать? – с улыбкой поинтересовался Скэриэл.

Эдвард хмыкнул, небрежно бросил упаковку на стол и уселся поудобнее.

– Мистер Уильям Хитклиф сегодня предстал во всей красе. Он был зол как собака, не мог держать себя в руках и выплеснул весь накопившийся гнев на меня, – принялся вдохновенно повествовать Скэриэл, наслаждаясь всеобщим интересом.

– А ты? – нетерпеливо спросил я.

Скэриэл отряхнул невидимую пылинку со своего плеча.

– Я был очень вежлив, миролюбив и тактичен. Пытался успокоить мистера Хитклифа и всё ему объяснить. Готье знатно перетрусил.

– К чему была эта сцена? – спросил Эдвард.

– На первый взгляд просто глава семейства накричал на соседского мальчишку. Но для Готье, – Скэриэл потянулся, разминаясь, – это настоящая трагедия. Уважаемый и любимый отец, чистокровный в десятом поколении, пример для подражания, предстал в образе безумного, вспыльчивого, жестокого тирана. А соседский мальчишка, – он указал на себя, – полукровка, друг по играм, повёл себя прямо противоположным образом. Готье давно пора было открыть глаза на отца. Чистокровные – это обычное, ничем не отличающееся от полукровок и низших сословие.

– И что, по-твоему, он поведётся? – нахмурился я.

– Уже повёлся. Его вся эта ситуация очень впечатлила.

– Он реально тупой?

– Попридержи коней, Джером. – Скэриэл грубо оборвал меня. – У меня не было отца, но даже я знаю, что отец очень важен для любого ребёнка. Особенно если он моральный ориентир. Уильяма Хитклифа уважают в семье и на работе. Из-за этого я не мог полноценно влиять на Готье. Если бы у него были хорошие отношения с Гедеоном, то для меня это тоже стало бы проблемой. Но, к счастью, Готье и Гедеон почти не общаются. С отцом он тоже не в близких отношениях, но я вижу, как он относится к нему.

– А теперь Готье уже не может уважать отца, как прежде, потому что тот несправедливо поступил с тобой, – догадался Эдвард.

– Да, – подтвердил Скэриэл. – У Готье ведь бзик на несправедливости. Он может терпеть её по отношению к себе, но ему становится дурно, если что-то подобное происходит с другими.

Эдвард с интересом посмотрел на него.

– Но что бы ты сделал, если бы Уильям Хитклиф держал себя в руках весь вечер? Гедеону в прошлый раз это удалось.

– Я просчитался тогда. Гедеон стойко терпел мою болтовню за ужином. А я рассчитывал, что своим дружелюбием доведу его. Но он держался ради Готье.

– Я думал, что он почти не общается с младшим братом... – задумчиво произнёс Эдвард. – Ну, знаешь, мне казалось, по твоим рассказам, что Гедеону плевать на Готье.

– Это точно. Их разговоры за неделю можно по пальцам одной руки пересчитать. Но... – Скэриэл загадочно помолчал. – Но всё сложнее. Гедеон очень любит Готье, оберегает его, чуть ли не пылинки сдувает. Вот с ним надо быть начеку.

– Что? Как это может быть? Как ты это понял? – выпалил я.

Скэриэл поднялся, не спеша снял пальто и бросил на спинку дивана. Небрежно провёл рукой по волосам, ещё раз облизнул разбитую губу. Кажется, это войдёт в список его дурных привычек.

– Помните тот случай, когда этот придурок, Оскар, повёл Готье в клуб? Гедеон чуть не разнёс здание в щепки, выбивая из менеджера видеозаписи. Угрожал собственноручно закопать на заднем дворе любого, кто ещё посмеет прикоснуться к его младшему брату. – Скэриэл начал медленно наматывать круги по гостиной. Он сейчас напоминал опытного детектива, собирающего кусочки пазла в единую картину. – Он лично забрал Готье отсюда, хотя мог отправить Кевина. Избил Оскара и провёл в полиции ещё несколько часов, скрывая причину драки. В тот же вечер пригласил меня к столу, терпел болтовню и даже разрешил переночевать в его доме. Это была благодарность за то, что я вытащил Готье. Сегодня он хотел меня подвезти, но Уильям Хитклиф запретил.

– И Готье не понимает, что старший брат о нём заботится?

– Да, Эдвард. Иногда мы бревна в глазу не замечаем. Готье вбил себе в голову, что брат его в лучшем случае игнорирует, а в худшем – ненавидит.

– Это тупо, – не сдержался я.

С каждым словом Скэриэла я всё больше убеждался, что Хитклиф идиот. Но Скэриэл покачал головой.

– Это сейчас всё становится понятным, когда я на блюдечке преподнёс все факты. Но если не анализировать каждый поступок, а просто смотреть на то, как Гедеон мастерски изображает безразличие, то да, будешь уверен, что тебя не любят.

– Почему Гедеон так себя ведёт? – спросил Эдвард.

– А вот это хороший вопрос, над которым я бьюсь уже долгое время, – пожал плечами Скэриэл. – Может быть, это его стиль общения.

Эдвард напомнил о своём недавнем вопросе:

– Так всё-таки что бы ты делал, если бы мистер Хитклиф сдержался?

– Ах да. И тут мы с вами переходим к раскрытию моей очень важной пешки. – Скэриэл взмахнул рукой, как волшебник на выступлении. – Она всегда оставалась за кадром, но держала меня в курсе происходящего в доме и безропотно выполняла всё, о чём я её просил... – Он сделал театральную паузу. – Моя тихая Лора!

– Кто это? – удивлённо спросил я.

– Понятия не имею, – хмыкнул Эдвард.

– В этом и есть её прелесть. Она всегда в центре событий, но незаметна. Она племянница Сильвии, домоправительницы. Милая, наивная девочка...

– Как ты добился того, чтобы она помогала? – осведомился Эдвард. Впрочем, судя по выражению лица, догадки у него уже были.

– Проще простого, – махнул рукой Скэриэл. – Она влюблена в меня. Пара комплиментов, глупых обещаний и скромных поцелуев – и вот она уже верит любому моему слову. Уверена, что ради неё я прихожу по ночам. Сама себе напридумывала, а я только поддерживаю эту мысль.

Эдвард скучающе подпёр щёку рукой.

– Всё ясно, ты охмурил прислугу. И что она для тебя успела сделать?

– Много чего, всего не перечислишь. Вот сегодня в её задачу входило любой ценой разозлить Уильяма Хитклифа: она пролила на него кофе утром, вытащила из его папок парочку важных договоров и сожгла в камине. Мистеру Хитклифу пришлось срочно возвращаться домой, ведь он думал, что оставил договоры в кабинете. Так он узнал, что Готье сбежал. К этому времени я позвонил Сильвии и предупредил её о произошедшем. Сильвия доложила Уильяму Хитклифу. Он разорался, но время поджимало, и он помчался на работу без договоров. Я заплатил полукровке, который работает на территории банка, ухаживает за газоном, так вот, он порезал шины автомобиля. После работы мистеру Хитклифу пришлось ждать, пока водитель разберётся с запаской, но не дождавшись, он вызвал такси. Дома его ждала Биби, которая потеряла свои любимые пуанты и очень из-за этого расстроилась. Лора их спрятала. Такими темпами к вечеру мистер Хитклиф был... сильно не в настроении. А тут мы как нельзя кстати. Сбежавший сын и его дружок-полукровка. Идеальный кандидат для того, чтобы выплеснуть всё, что накопилось за день.

– Это... жестоко, – выдохнул Эдвард.

– И это сработало, – удовлетворённо подытожил Скэриэл.

На его телефон пришло несколько сообщений; он бегло просмотрел их и с ухмылкой убрал мобильный обратно в карман. Вид у него был такой, будто он выиграл в лотерею.

– Готье строчит мне.

Я поёрзал на месте и раздражённо выдохнул. Скэриэл лениво направился к лестнице, чуть ли не насвистывая на ходу. Я прожигал его спину взглядом, пока он не скрылся.

– Сыграем ещё партию? – предложил Эдвард.

Я замотал головой. Эдвард вздохнул и стал убирать карты в коробку.

– Знаешь, не хочу лезть в ваши дела, – вдруг неловко начал он, – но лучше тебе не строить иллюзий.

– Что? – переспросил я, хотя прекрасно всё понял.

– Джером, ты нормальный парень и мы уже давно знакомы, но... – Эдвард настороженно посмотрел на лестницу, убедился, что Скэриэл вне зоны слышимости, и продолжил, чуть понизив голос: – Но Скэр из кого угодно совьёт верёвки – это его талант. Он находит больное место у каждого и давит на него. Лучше, если ты будешь держать свою симпатию под контролем.

– Я всё держу под контролем, – огрызнулся я и замолк.

– Без проблем, – примирительно проговорил Эдвард.

Он поднялся, захватив пачку с горошком, и направился на кухню.

У меня испортилось настроение, поэтому я не придумал ничего лучше, чем подняться к себе в комнату. Я хотел поскорее скрыться с глаз Эдварда, как будто одно его присутствие вгоняло в краску. Конечно, он видел меня насквозь. Я мечтал, чтобы Скэриэл видел во мне равного и смотрел так, как на Хитклифа. Гнев и обида пожирали меня изнутри. Я еле терпел Хитклифа, но, когда узнал о том, что есть ещё и некая Лора, стало ещё сложнее держать себя в руках.

Я торопливо прошёл мимо комнаты Скэриэла, но он окликнул меня. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я вошёл.

– Ты не знаешь, где моя серая футболка? – добродушно спросил он.

– Футболка с котом?

– Нет, однотонная. – Скэриэл снял рубашку и бросил её на кровать.

– В стирке, – я сглотнул, отвернувшись.

– Жаль, – раздалось за моей спиной, намного ближе, чем я мог предположить. – Ты обиделся?

– Нет.

– Хорошо. Я уж было подумал, а не обиделся ли ты из-за Лоры. – Он дотронулся до моего локтя.

– Мне всё равно.

– Правда? – переспросил Скэриэл. – Что-то не похоже.

Не найдясь с ответом, я попытался хотя бы отпрянуть, но не вышло: Скэриэл крепко сжал моё плечо. Я чуть не вскрикнул.

– Прости, – без капли сожаления произнёс он, когда я повернулся к нему.

Скэриэл сел на кровать и с интересом посмотрел в мою сторону. Я спешно полез в шкаф, как будто не существовало занятия более интересного, чем поиск футболки.

– Завтра утром тебе нужно будет поехать с Эдвардом и навестить Ноэля.

– Не хочешь к нам присоединиться? – ляпнул я, не подумав, и тут же почувствовал спиной, как Скэриэл напрягся. – Прости. Я ступил.

– Да, ступил, – хмуро бросил он.

Я молча вынул серую футболку с котами и протянул Скэриэлу. Он не взял её, и пришлось подойти ближе, чтобы положить футболку на кровать. К моему облегчению, Скэриэл не смотрел на меня. Он хмуро уставился вперёд и в целом выглядел очень недовольным. Сам не знаю зачем, но я осторожно начал:

– Ноэль в детстве был той ещё занозой в заднице...

Тема Ноэля всегда была опасной в этом доме. Я ожидал, что сейчас Скэриэл обозлится и выставит меня из комнаты, но он внезапно устало вздохнул и выдал:

– Не то слово. Как же я его ненавидел.

В голосе не чувствовалось ни капли гнева. Скэриэл просто вспоминал прошлое.

– Я помню, что однажды он столкнул тебя с лестницы. Сколько тебе было?

– Не помню. – Скэриэл надел футболку и, сгорбившись, спрятал лицо в ладонях.

Мы замолчали. Он выглядел сейчас уязвимым, измученным, даже потерянным. Я не знал, что делать.

– Не могу спокойно на него смотреть, – тихо произнёс Скэриэл. – Ну, в общем... пожалуйста, проверьте завтра, как он, не нужно ли ему чего-то, заботливая ли сиделка, не обижают ли его соседские мальчишки.

Я решился и задал ему прямой вопрос:

– Почему ты так добр к нему?

Скэриэл молчал, шумно дыша, как будто пытался успокоиться. Ему понадобилось время, но наконец он, явно пересилив себя, начал:

– Я как-то забрёл слишком далеко в Запретные земли. Это была незнакомая улица, я даже сейчас не вспомню, где она точно находилась. Там было полно бродяг и беспризорников. Ничего нового. В переулке я заметил какую-то возню. Кого-то избивали, а этот кто-то просто плакал и умолял остановиться. Голос показался мне знакомым...

Я встал на колени перед ним – так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с моим. Он закрылся руками. Его голос задрожал, а плечи поникли. Я почти боялся нашего разговора. Ведь, задавая вопросы, я на самом деле не ожидал, что Скэриэл может так разоткровенничаться.

– Это был Ноэль? – тихо предположил я.

– Да. У него были сломаны нога и пара рёбер. Он не мог ходить. Плакал, как ребёнок. Ты видел его. Он ведёт себя как пятилетка в теле подростка.

– Так ты его спас от них? – снова догадался я. – Не знаю, что с Ноэлем произошло, но он правда всегда ждёт тебя.

Но Скэриэл горько покачал головой.

– Ты не понимаешь. Я во всём и виноват.

Я действительно ничего не понимал, картинка у меня в голове не складывалась.

– Но не ты избивал его в переулке...

Меня оборвал его внезапный сдавленный всхлип.

– Но я стал соучастником.

Я запаниковал.

– О чём ты?

Скэриэл снова ответил после тяжёлой, давящей паузы:

– Ты сбежал к тому времени из интерната. Ноэль не давал мне житья, я уже с ума сходил! И вот однажды... он поймал меня во дворе, замахнулся камнем, и я впервые прибегнул к тёмной материи.

Я потрясённо замер. Мне снова вспомнилось, как он мучил Билли.

– Я сам не понимал, что творю, – сбивчиво продолжил Скэриэл. – Резкая чёрная вспышка отбросила Ноэля на другой конец двора, и он ударился головой. Мне кажется, что-то в тот день произошло с ним. С его разумом.

И снова я не знал, что сказать. Пролепетал лишь:

– Ты не виноват. Он давно тебя простил, ведь ты делаешь всё для него сейчас.

– Но я себя не простил. – Скэриэл поднялся, вытер слёзы тыльной стороной ладони и ощетинился. – Я обрёл эту силу, когда Ноэль чуть не проломил мне голову. – Он вытянул руку ладонью вверх. На ней появился маленький тёмный огонёк, который рос с каждым словом. – В ответ я сломал ему жизнь.

Я поднялся и отступил, с опаской наблюдая за тем, как чёрное пламя разгорается.

– Сколько бы я ни бился, у меня не получается обуздать свою силу. Я чувствую гнев каждый раз, когда использую её. Иногда я боюсь, что окончательно сойду с ума.

Он стиснул руку в кулак, и пламя исчезло.

– Нас всегда учили, что низшие не могут владеть тёмной материей, а полукровки должны довольствоваться малым, – произнёс он, глядя на свои руки. – Что, если это не совсем так, но при использовании тёмная материя сводит нас с ума? Что, если, используя силу, я рехнусь?

Это звучало страшно. Страшнее только то, что я не мог ему помочь.

– Я не знаю, Скэриэл.

– И я, – кивнул он. – Но я уверен, что нам врут. В каждом из нас есть эта способность. А я словно меж двух огней. С одной стороны, я не могу простить себя за то, что совершил с Ноэлем. Это всегда будет на моей совести. С другой стороны, эта сила... Быть может, это должно было произойти? Что, если я получил силу в обмен на жизнь Ноэля? Я обрёл её, когда защищался. И Ноэль стал жертвой. Иногда мне кажется, что я схожу с ума, просто думая об этом. Голова часто раскалывается, но я делаю вид, что всё в порядке. Даже когда я с Готье или с вами.

– Скэриэл...

Он жестом оборвал меня:

– Завтра я буду жалеть о том, что признался. Мне не нужна твоя жалость. Я могу о себе позаботиться...

Я подошёл и всё-таки обнял его. Он попытался отстраниться, но вскоре затих. Спустя несколько долгих секунд обнял меня в ответ, сначала робко, но вскоре прильнул всем телом, прижался лбом к моему плечу. Я успокаивающе погладил по спине.

Мне хотелось хотя бы забрать его тревогу. Он всегда изображал уверенного в себе человека, но глубоко в душе оставался испуганным и одиноким ребёнком. Скэриэл привык казаться сильным – и наверное, сам не ожидал, что может позволить себе расклеиться.

Он с успехом искал болевые точки у других, хотя сам был сплошной болью.

23

С отцом я так и не поговорил. Это тревожило, ведь вчера я причинил ему вред – как ещё назвать то, что из-за моей гневной вспышки его отбросило на другой конец холла? Одна моя половина призывала ползти к отцу и молить о прощении. Другая напоминала о том, что он накричал на Скэриэла и ударил его. Стыд за родителя затмил мой разум. Скэр пытался вернуть меня в семью, руководствовался здравым смыслом, но к чему это привело? Может, лучше было вовсе не возвращаться?

Я встал ни свет ни заря, оделся, собрался и спустился на первый этаж. В столовой Кэтрин сервировала стол. Она озадаченно посмотрела мне вслед, когда я молча прошёл мимо по направлению к входной двери.

– Господин Готье, вы сегодня рано, – произнесла она, застыв с салфетками. – Куда вы? А позавтракать?

– Не голоден, – буркнул я, хлопнув дверью.

Это было лишним. Кэтрин ни в чём не виновата, а я проявил грубость, как и с Сильвией вчера. Я остановился, кривясь от хлопка. Вышло громче, чем ожидал. Мой гнев был направлен на отца, но доставалось всем, кто попадался на пути. Мучила ли меня совесть? Ещё как. И всё же после вчерашнего мне не хотелось сидеть за одним столом с отцом и Гедеоном, поэтому я и решил уехать пораньше.

Я с такой решимостью собрался и вышел из дома, что только сейчас вспомнил: у меня нет личного водителя. Кевина уволили.

– Господи, – пробормотал я, потирая переносицу. – Вот же идиот.

Вызвав такси, я направился к воротам. Было очевидно: отца скоро известят о моём уходе. Приложение обещало, что машина подъедет быстро. Я плотнее закутался в пальто. Погода портилась с каждым днём, и утро выдалось на редкость холодным. Со вчерашнего вечера Скэриэл не отвечал, и это вгоняло в уныние. Рюкзак оттягивал плечо, норовя сползти. Раз за разом я поглядывал на дом – как будто ожидая, что отец бросится за мной. Но гордость ему этого не позволит. Хотя... уже не точно. Это до вчерашнего происшествия я был уверен, что отец всегда держит себя в руках, особенно при посторонних.

Не прошло и двух минут, как в дверях показался Гедеон и смерил меня долгим сердитым взглядом. Я сделал вид, что не замечаю его, уткнувшись в телефон. Гедеон подошёл к гаражу, где был припаркован его автомобиль. Я ещё раз проверил приложение: водитель задерживался. Хотелось провалиться сквозь землю. Пиком унижения стал тот момент, когда Гедеон проехал мимо с отрешённым видом, как будто мы случайные незнакомцы. Он скрылся за поворотом, так и не взглянув на меня. Я посмотрел на часы. Так вот во сколько выезжает брат, чтобы избежать совместных завтраков.

При мысли о еде желудок предательски заурчал. Я мог соврать всем, что не голоден, но обмануть тело было сложнее. Оставалось лишь надеяться, что, когда приеду в лицей, кафетерий уже будет работать. Я мог сейчас и слона проглотить.

Когда желудок пропел очередную серенаду, к воротам подъехал жёлтый автомобиль. Дорога до лицея не занимала много времени, но мне нужно было повторить материал по проекту. Как только машина тронулась, я взялся за распечатки, но очень быстро меня затошнило – то ли потому, что я не завтракал, то ли потому, что в салоне ужасно пахло. Ощущение было кошмарное. Я прикрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Особенно жутко меня мутило на поворотах, и я мечтал поскорее оказаться в лицее.

Паршивое состояние не удалось скрыть от водителя, и он участливо осведомился:

– Мистер, вы в порядке?

– Можете... здесь... остановиться? – вставил я между паузами.

Катастрофически не хватало свежего воздуха.

Лицей никогда не был для меня отдушиной, но, показавшись вдалеке, знакомое здание мигом подняло мне настроение. Казалось, ещё немного, и я точно познакомлю содержимое своего желудка с грязным салоном. Таксист свернул к обочине. Резко открыв дверь, я чудом не вывалился на асфальт – в последний момент успел совладать со своим вестибулярным аппаратом и ухватиться за край сиденья. Водитель смерил меня ещё одним встревоженным взглядом:

– Выглядите неважно.

– Я в порядке, – прохрипел я, тяжело вылезая из салона.

На улице полегчало, но всё равно я еле стоял, облокотившись на скрипучую дверь. Как же паршиво... И я сейчас не о своём душевном состоянии, хотя и оно оставляло желать лучшего. Быть может, вчерашний всплеск тёмной материи, которая до этого проявлялась в слабом виде, нешуточно ударил по моему состоянию. То, что раньше было не больше чем ручейком, сейчас показалось мне огромной волной, прорывающей плотины.

– Не забудьте свои вещи, – подсказал водитель.

– Точно, – опомнился я. – Спасибо. Дальше я пойду пешком.

– Хорошего вам дня, мистер, – дружелюбно попрощался он.

– И вам, – вяло ответил я, закрывая дверь.

Назвать это хорошим началом дня язык не поворачивался. Я впопыхах запихнул распечатки в рюкзак и отошёл в сторону от людского потока. Казалось бы, день только начинался, но многие полукровки спешили на работу. Чистокровные всегда предпочитали пользоваться личным транспортом.

На территории лицея было пусто. Я ещё раз проверил календарь: складывалось ощущение, что, опьянев от гнева, я всё перепутал и явился на учёбу в субботу. Нет, всё верно, сегодня будний день.

Я вошёл в здание – охранники проводили меня равнодушными взглядами – и направился прямиком в кафетерий. Здесь делали терпимый кофе, а значит, у меня была ещё одна причина находиться в этом месте. К моему удивлению, в кафетерии сидели ученики. Сонные, они завтракали, читали учебники, некоторые собрались в шумные группы и готовились к защите проектов. Я никогда не приезжал так рано, но теперь понял, что собираться до занятий – не такая уж и плохая идея.

Вскоре, забившись в дальний угол, я уже с наслаждением пил кофе. Да, не такой крепкий и ароматный, как делает дома Фанни, но тоже сойдёт. Из большого ассортимента еды я выбрал круассан. Никогда прежде не завтракал здесь в одиночестве, поэтому казалось, что чуть ли не все глазеют на меня.

Сегодня был один из тех важных дней, когда решается оценка по предмету. Я готовился к выступлению несколько недель, но, чёрт возьми, чувствовал себя сейчас настолько отрешённым от остального мира, что проще было встать и уйти. Я уже представлял, как буду с равнодушным лицом выдавать заученные реплики перед классом, а после Оливер в качестве наказания сварит меня в котле.

– Соберись, Готье, – вслух обратился я к себе.

Текст на листе прыгал перед глазами, как я ни пытался сосредоточиться. В подтверждение того, что утро выдалось на редкость паршивым, неловким движением локтя я пролил недопитый кофе на ближайший стул. Почему каждое моё движение оборачивается полным провалом? Схватив салфетки, я первым делом протёр стул, затем полез под стол, чтобы избавиться от последствий своей неповоротливости. Салфетки мигом намокли. Вдобавок ко всему я обнаружил тёмные капли на рубашке.

– Слышали, что Кагер получил главную роль в «Щелкунчике»? – вдруг раздалось чуть поодаль.

Подслушивать точно не входило в мои планы, но я невольно замер.

– Этот педик? Брат говорит, что все танцоры балета... – ответил ему знакомый голос. Клив? Тот придурок, что вечно донимает Леона?

Я не слышал, что он дальше говорил, но явно отпустил очередную сальную шуточку, каких у него полно в запасе. В ответ раздался смех.

– Да на него ни одна девка не глянет. Кожа да кости, – продолжал Клив. – Я как-то видел его в душе после физкультуры.

– Ты чё, его сталкеришь? – засмеялся второй парень.

– Охренел? По зубам хочешь?

– Да шучу.

Господи, зачем ты создаёшь вот таких никчёмных чистокровных? Глядя на Клива и ему подобных, я всё больше убеждался, что разделение на сословия – не более чем чушь. К чему давать одним родословную и власть, если они только и делают, что обсуждают чужую личную жизнь? Если Бог хотел показать, что чистокровные – высшая ступень развития человечества, то Клив тому явное опровержение.

– В Запретных землях есть клуб «Яма». Слышал о таком? – спросил Клив.

– В интернете читал, пишут, что крутое место.

– Не то слово. Брат туда часто ездит. Сказал вчера, что когда мне исполнится девятнадцать, то он отвезёт меня и всё покажет.

– Офигеть! Хрен кто меня повезёт. Крутой у тебя старший брат.

– Он говорит, там за деньги много чего сделают.

– Мне нужны все грязные подробности, – выдал ещё кто-то, на что Клив громко рассмеялся.

Может, просто подняться и сесть как ни в чём не бывало? Нет, Клив с компанией явно трепались не так далеко, они точно обратят на меня внимание.

– Кагер, наверное, только там за деньги девиц снимал бы. Никакая нормальная чистокровная ему не даст. – сказал кто-то.

– Бери выше, он там, небось, сам подрабатывает. Работёнка в самый раз для него.

Новый взрыв смеха. Уверен, остальные ученики в кафетерии недовольно оглядывались на них. Я поморщился. Бог тоже допускает ошибки, иначе как объяснить появление на свет Клива? Я сдерживал злость из последних сил. Хотелось выскочить из-под стола и дать Кливу в зубы, в лучших традициях Гедеона. Леон виноват только в том, что терпит травлю. Он выше этого, а что в результате? Его имя смешивают с грязью изо дня в день! Никчёмный, неотёсанный чистокровный унижает Леона, а он в силу характера, воспитания, бог знает чего ещё, молчит. Несправедливо, что такие, как Клив, ходят по центру Ромуса, пользуются всеми благами своего происхождения, в то время как законопослушные полукровки или низшие должны бороться за место под солнцем.

Сейчас я не в силах помочь полукровкам, как это делает Скэриэл, но я хоть могу дать в глаз чистокровным, которые этого заслуживают.

Они ушли так же быстро, как и появились. Я выбросил грязные салфетки в ближайшую урну и помыл руки, прежде чем вернуться на своё место. Впопыхах собрав распечатки, я запихнул их в рюкзак и вылетел вслед за Кливом. Ещё не знал, что скажу ему, но не хотел так просто это оставлять. Это был один из тех импульсивных поступков, от последствий которых я обычно долго мучаюсь. Но если закрою на это глаза, то буду корить себя ещё больше.

На первом этаже Клив расстался с друзьями и направился к лестнице. Я последовал за ним. Клив миновал второй, третий и четвёртый этажи. На пятом находились кабинеты физики, химии и лабораторные комнаты, в которых часто сидели помощники учителей и студенты-практиканты. Но ранним утром здесь обычно было пусто.

Клив направлялся в сторону дальнего мужского туалета. Идеально, чтобы серьёзно поговорить с ним. На редкость удачно – даже странно для сегодняшнего утра.

Он скрылся в уборной; я ускорил шаг и вошёл в помещение следом. В тот же миг на меня обрушился неслабый удар сбоку.

– И кто это за мной слежку устроил? – довольно произнёс Клив, когда я повалился на бок. – Хитклиф? Чего тебе надо?

Я поднялся, стараясь не показывать, что мне больно. Удар у него что надо.

– Поговорить хотел.

– Со мной? О чём же?

– Прекрати лезть к Леону.

– А ты кто? Его папочка? – Клив от души потешался.

– Ещё раз тронешь его...

– И что ты мне сделаешь? – повысил голос он. – Я тебя не трогал, потому что твой папаня главный банкир, да ещё твой брат в Академии учится с моим, но если будешь выпендриваться, то получишь, ясно?

– Всё сказал? – рявкнул я.

Клив снова замахнулся, но я умудрился увернуться от удара.

Меня не учили драться: это приходит либо с опытом, либо с подготовкой. Ни того ни другого у меня не было, а значит, оставалось нападать, пока есть возможность. Я сжал кулаки и правым ударил Клива в челюсть. Он отскочил с воплем, слишком громким для того, кто привык всё решать кулаками. Я мог бы выйти победителем, но правая рука адски пульсировала и дрожала. Было настолько больно, что я чуть не вскрикнул.

– Да ты офигел! – Клив резко выставил вперёд руку.

Теперь отступил я: всё шло не по плану, которого у меня практически и не было, но я успешно импровизировал на ходу. Клив призвал тёмную материю. Моя импровизация летела в тартарары.

– В лицее запрещено пользоваться тёмной материей! – крикнул я, еле успевая увернуться. Я понимал: взывать к здравому смыслу Клива и напоминать о правилах – всё равно что просить боевого быка быть гуманнее с матадором. Чёрное облако глухо ударило в стену в полуметре от меня.

– Я тебя сейчас в порошок сотру, сукин ты сын! – прорычал Клив.

Мне некуда было бежать. Он заблокировал дверь, да и я не успел бы её открыть. С одной стороны писсуары, с другой – раковины. Прекрасное место для смерти, если это то, чего Клив добивался.

Подняв руку ладонью вверх, я сделал вид, что тоже собираю тёмную материю. Возможно, до него не дошли слухи, что я владею ею на уровне полукровок, но это вряд ли. Мой блеф он распознал сразу.

– Да ты же ни фига не умеешь, – засмеялся он. Действительно, Клив, наверное, единственный из всех признал это вслух.

На руке появился тёмный огонёк, словно я собираюсь дать ему прикурить. Клив не спешил, наслаждаясь моим ничтожным видом. «Знаешь, самое время появиться, как это вышло вчера», – мысленно обратился я к своей силе. Докатился. Клив всё насмехался:

– Ты там к дуэли готовишься или дрочить собрался?

– Дуэли, к слову, тоже запрещены до девятнадцати лет!

– Да пофиг. – Клив сделал выпад рукой, и чёрное, словно живое, облако стремительно полетело на меня.

Надо отдать ему должное, он дал мне время подготовиться.

– Давай! – крикнул я себе, но ничего не произошло.

Моя материя растворилась в воздухе, а удар Клива сбил с ног. Я почувствовал сильнейшую боль по всему телу. В глазах потемнело.

– Хитклиф? – нерешительно произнёс Клив сверху.

Он подошёл ближе и теперь стоял надо мной, шумно дыша. Я представил, как в его пустой голове, скрипя изо всех сил, двигаются шестерёнки. Не лучшая для него ситуация. За использование тёмной материи вне практических занятий ученик отстраняется от уроков на месяц. За дуэль нас отчислят в считаные минуты. Но, конечно, он об этом не подумал. Клив точно не думает, прежде чем делать. Впрочем, я от него недалеко ушёл.

Носком ботинка он дотронулся до моего бедра, скорее, чтобы просто убедиться, что я жив. Удар вышел не такой сильный, чтобы убить, но покалечить – вполне. Я поднял ослабшую руку в сторону Клива – и в следующую секунду раздался крик. Его отбросило к двери, он глухо об неё ударился и без сознания повалился на каменный пол.

– Один – один. – Я умудрялся ещё и шутить, хотя было больно даже двигать губами.

Голова трещала, а кости, кажется, сломались все до единой. Такое чувство, словно я побывал грушей для битья у парочки профессиональных боксёров. Но вскоре я даже почти смог сесть, устроился под раковиной и оглядел себя. Рубашка была разодрана. На груди и животе багровели порезы. Клив целился прямо в меня, чёртов идиот. Я мог умереть тут на месте, в мужском туалете. Жалкая смерть.

– Клив? – позвал я. Хотя он тот ещё подонок, но и ему я не желал подобной смерти.

Тишина. Клив лежал у двери и не шевелился.

– Ответь, придурок.

Я был настолько истощён, что не мог даже подойти и проверить, дышит ли он. Осторожно сняв испорченный пиджак, негнущимися пальцами попытался избавиться от остатков рубашки. Я понимал: нужно встать, стереть кровь и разобраться, что вообще произошло. Клив всего лишь дотронулся до меня, но отлетел, словно я смог отбить его удар. Это не укладывалось в голове. Есть ли сила, позволяющая копить тёмную материю и перенаправлять её? Был ли этот всплеск той силой? Или я окончательно схожу с ума?

Когда из динамиков заиграла мелодия, оповещая о начале первого урока, я наконец смог подняться. Выглядел я не то чтобы паршиво, если не смотреть на грудь в порезах, но точно походил на тех низших, которых показывали по телевидению, пугая чистокровных. Потребовалось ещё время, чтобы смыть кровь и доковылять до Клива.

Выглядел он хуже меня и вдобавок всё не приходил в сознание. Я только присел, чтобы проверить его пульс, как открылась дверь.

– Готье? – Оливер чуть не споткнулся о Клива.

Не знаю, что он подумал, увидев меня с перепачканными в крови руками. Догадываюсь, что ничего хорошего. Но попыток заорать или сбежать он не предпринял. Оливер лишь ошеломлённо уставился на бездыханного Клива у своих ног, скривился и спустя пару секунд нервно произнёс:

– Не знаю, должен ли я задать закономерный вопрос в данной ситуации...

Я решил, что Оливер хороший парень, но у него явно не всё в порядке с головой, когда после моего молчания он уточнил:

– Тебе надо вызвать «Скорую» или избавиться от тела? Думай быстрее, у нас не так много времени.

24

– Не могу понять, жив ли он, – выпалил я.

– Сейчас. – Оливер опустился на колено и взял Клива за запястье.

– Умеешь проверять пульс? – с надеждой уточнил я.

– Клятву Гиппократа не давал, но тут всё просто: надавливаем на артерию. – Он поместил три пальца на запястье, помолчал и удовлетворённо заключил: – Жив.

– Слава богу, – выдохнул я.

Как камень с души.

– Нужно привести его в чувство, – осматривая раны Клива, заявил Оливер. – Есть у меня тут одна идея... Как ты помнишь, врач из меня никудышный.

Он замахнулся и дал Кливу смачную пощёчину. От громкого удара даже я вздрогнул.

– А? Что? – разлепив веки, простонал Клив.

Его левая щека покраснела. Зуб даю, я мог со своего места разглядеть очертания ладони Брума на его коже.

– Батюшки, да мне прямая дорога в медицинский, – победно произнёс Оливер. Он присел на корточки и пощёлкал пальцами перед лицом Клива. – Эй, приятель. Ты как? Что-нибудь помнишь?

– Готье, – невпопад сказал Клив, еле шевеля губами. – Удар... больно...

– Он в норме, – поднимаясь, вынес вердикт Оливер.

– Чего? – непонимающе переспросил я.

Если, по мнению Оливера, полуживой Клив в порядке, то я, видимо, ничего не понимаю в этой жизни.

– Отвечает он как обычно, в своей манере, – хмыкнул Оливер, которого вся эта ситуация явно начала забавлять.

– Твою мать... всё болит, – раздалось снизу.

– Видишь, он уже использует нецензурную лексику, точно в порядке, – с улыбкой произнёс Брум, махнув рукой на Клива. А затем, снова опустившись на корточки, вдруг накрыл ладонью его шею и отчеканил: – А теперь слушай сюда. Ещё одно бранное слово в моём присутствии, и я лично познакомлю твой рот с мылом.

Я стоял, ошарашенно уставившись на него. Оливер и намёка не давал, что может быть жестоким по отношению к кому-либо и встревать в школьные разборки. Но теперь он ещё крепче сомкнул пальцы на шее Клива и сжал, отчего тот прошипел:

– Иди в жопу, сукин сын.

– Оливер, стой. – Я схватил его за руку, но Оливер к этому времени разжал пальцы, позволив Кливу вдохнуть.

– Готье, ты классный парень, но прости, я не выношу таких, как он. – Поднявшись, Оливер презрительно посмотрел на Клива и перешагнул через него. – Раз его не учили манерам в семье, то я готов лично помыть ему рот.

– Ты его чуть не задушил! – возмутился я.

– Да ладно тебе, – миролюбиво проговорил Оливер, подставив ладонь под сенсорный дозатор с жидким мылом. – Всё было под контролем. Что вы тут вообще устроили? Дуэль?

– Не то чтобы. Я хотел поговорить с ним насчёт Леона. Он его постоянно оскорбляет.

– Я смотрю, разговор удался, – развеселился Оливер и снова повернулся к Кливу, тщетно пытающемуся подняться. – Эй, не трогай больше Леона, ладно?

– Да пошёл ты, ублюдок! – огрызнулся тот.

– Я так и думал, – задумчиво кивнул Оливер. – Я готов вынести многое, но не терплю невежества и хамства. – Он подошёл к Кливу и показал ему ладонь с жидким мылом: – Ещё одно слово, и это окажется у тебя во рту.

– Да ты чокнулся, сукин сын, – огрызнулся тот.

– Я предупреждал.

Оливер свободной рукой схватил его за волосы и силой приподнял голову. Клив взвыл от боли. Брум моментально запихнул ему в рот мыло и сжал челюсти.

– Будешь хорошим мальчиком?.. – пропел он.

Клив забился, пытаясь выплюнуть пахучую белую пену, но Оливер крепко держал его. По губам Клива потекли мыльные слюни. Выглядел он жалко.

– Ты больше не тронешь Леона, договорились? – доброжелательно продолжал Оливер.

– Достаточно! – крикнул я, заметив, что Клив сейчас сглотнёт.

Оливер отпустил его и поднялся, поправляя форму. Клив закашлялся, сплёвывая на кафель. У него не было сил ни встать, ни даже снова разразиться бранью.

Оливер прислонился к стене и, глядя в сторону, начал говорить. Казалось, он обращается к нам обоим или ни к кому конкретно.

– Леон мог бы воспользоваться тёмной материей и разделаться с тобой в два счёта. Мог бы нажаловаться своему дяде-полицейскому. Но у Леона есть слабость. У каждого из нас они есть. Леон слишком добрый, чтобы защищать себя. Он не хочет проблем даже для негодяев. Эй, мразь, – он носком ботинка грубо толкнул Клива в бок, – если дядя Леона узнает, что ты обижаешь его племянника, он может сломать тебе жизнь. Хотел бы я дожить до этого момента, но Леон продолжает строить из себя добряка. Поэтому, – Оливер снова опустился на корточки перед Кливом, – если ты ещё раз тронешь Леона, то у твоего старшего братца, – Оливер нагнулся и по-дружески поправил волосы Клива; у меня холодок по спине пробежал от этого движения, – в Академии будут большие проблемы. Ты ещё помнишь, что мой отец – её директор? Или все мозги отбило?

– Помню, – выплюнул Клив с ненавистью.

– Так вот, твоего братца вышвырнут, не успеешь до одного досчитать.

Оливер не спеша встал, подошёл к раковине и открыл кран. Произнёс:

– Такие, как он, недостойны жизни. – Намыливая руки, он наблюдал за мной через зеркало. – Готье, ты нам с Оливией нравишься. Но не связывайся с этим отбросом. С такими разговоры бесполезно вести. – Он закрыл кран, оторвал бумажное полотенце и деловито проговорил: – Я уже порядком с вами задержался. Преподаватель думает, что я ушёл в уборную, теперь нужно поскорее вернуться на урок.

– А нам что делать? – спросил я, указывая на Клива.

Тот сидел, подпирая спиной стену.

– Я напишу Оливии. – Оливер достал телефон. – Кратко обрисую ситуацию, она может соврать, что у неё заболел живот или начались месячные. Отпросится в медкабинет и украдёт бинты. Надо вам перевязать грудь и сделать это как можно быстрее, а потом найти новые рубашки. Ты как там, Клив, приятель, жив? – с улыбкой спросил он, словно не угрожал ему только что.

– В порядке, – буркнул Клив.

Я удивлённо глянул на него. Неужели такие могут переучиться? Оливер, как будто прочитав мои мысли, помотал головой.

– Оливия точно сможет украсть бинты? – спросил я, прежде чем Оливер вышел из туалета.

– Не дай ей себя обмануть. Если ей что-то нужно, она из-под земли это достанет, – хмыкнул Оливер и махнул рукой на прощание.

Когда за Оливером закрылась дверь, мы вновь остались с Кливом наедине.

– Он псих, – произнёс Клив, осторожно вставая.

Я ничего не ответил.

Да, Оливер предстал в новом, пугающем, свете. Если бы кто-то сказал мне, что он жестокий, властный, не терпит хамства и с лёгкостью выбьет дерьмо из любого, я бы покрутил пальцем у виска. Но сейчас я убедился, что слишком мало знаю о близнецах Брум. Впрочем, то, что Оливер говорил про Леона, казалось истинной правдой. Я почти ничего не знал про его дядю, но, вспоминая высокого уверенного мужчину средних лет, с резкими чертами лица и низким голосом, мог понять, что переходить ему дорогу опасно.

Тихий стук в дверь спустя десять минут вернул меня в реальность. Мы с Кливом с опаской покосились на вход. Ни я, ни он не горели желанием попасться в таком виде преподавателям.

– Привет, ждали? – улыбнулась Оливия. – Я вам бинты принесла.

Я смущённо попытался спрятать раны, но вышло нелепо. Клив слабо помахал ей рукой, и только сейчас до меня дошло, что, возможно, и он в неё влюблён. Оливия легко прошла мимо Клива прямиком ко мне – её светлые локоны плавно подпрыгивали при каждом шаге. Она была в женской форме: белая блузка, плотная жилетка и юбка ниже колен с двумя карманами. Из одного кармана торчала упаковка с бинтом.

– Мальчики, что же это вы устроили? – качая головой, нежно проронила она.

Я не знал, чему верить. После Оливера не мог воспринимать Оливию как прежде.

– У меня тут платок, бинты и маникюрные ножницы, – как маленькому, объясняла она. – Оливер торопил меня, пришлось выкручиваться. Не смогла найти антисептик. Надеюсь, будет достаточно промыть рану водой с мылом.

Она быстро намочила платок и приложила пару раз к моей груди. Я чуть не задохнулся от смущения, но Оливия вела себя как первоклассная медсестра. Не хватало ещё упасть в обморок от её прикосновений.

– Мне тоже нужна помощь, – напомнил о себе Клив.

– Помню, – не оборачиваясь, произнесла она равнодушно. – Жди своей очереди. У меня только две руки.

– Я могу сам, – заявил я.

– Если ты не против, я хотела бы сделать всё сама и знать наверняка, что ты в порядке. – Оливия улыбнулась мне. – Сейчас будет немного щипать, я добавлю мыло. Нужно убедиться, что раны хорошо промыты.

Я наблюдал за ней, забыв о своих увечьях, – просто млел от каждого касания её тонких пальцев. Я опомнился, лишь когда она вскрыла бинт.

– Пожалуйста, подними руки.

– Что?

– Хочу забинтовать тебя. – Она указала на бинт.

Я нерешительно поднял руки, и Оливия юркнула ко мне почти в объятия. Я чуть было не обнял её в ответ. Она перебинтовывала мой торс с осторожностью, стараясь не прижиматься слишком сильно, но я всё равно чувствовал её духи, тепло её тела. У меня закружилась голова.

– Готово, – удовлетворённо произнесла Оливия, маникюрными ножницами отрезав лишнее и завязав концы бинта в маленький бантик.

– Спасибо, – выдохнул я.

Она поднялась, постирала платок в раковине и подошла к Кливу.

– У тебя ран больше, – оценивающе проговорила Оливия, присаживаясь рядом.

– Не знаю, как это произошло, – буркнул Клив.

Пока Оливия занималась Кливом, я скомкал остатки испорченной рубашки и запихнул в рюкзак. Пиджак выглядел терпимо, если не приглядываться. В любом случае стоило купить новый комплект униформы. Штаны тоже были безнадёжно испорчены.

– Нам нужны рубашки, – нерешительно произнёс я.

– Оливер сказал, что займётся этим. – Оливия уже промывала грудь Клива мыльным раствором. Ему от вида мыла, кажется, сделалось хуже.

– Он уже на уроке?

– Да. Иначе преподаватель заметил бы долгое отсутствие. А я сказала, что мне нужно в медпункт. Если меня хватятся, скажу, что стало хуже и я просидела пол-урока в женском туалете.

– Как у вас складно с Оливером получается... – начал я и осёкся.

– Врать? – рассмеялась она. – Ты это хотел сказать? Да, нам часто дома приходилось врать, вот и приноровились.

– Спасибо. – Я кашлянул и повторил: – Хотел бы вас обоих поблагодарить.

– Ещё успеешь, – подмигнула она и ровно велела Кливу: – Руки подними.

Оливия закончила, как раз когда прозвенел звонок на перемену. В помещение, испугав нас троих, ворвался Оливер.

– Я чуть с ума не сошёл, пока пытался объяснить преподавателю, почему мне срочно надо уйти пораньше. Я дал указание Патрику, это мой водитель, – уточнил он, – гнать до первого магазина и купить рубашки. Не знаю, подойдут ли размеры. Так вот, я сказал мистеру Эвансу, что переживаю за сестру, уж больно долго её нет, не померла ли по дороге из медпункта, – торопливо закончил Оливер, передавая купленные рубашки.

– Да ты просто хотел поскорее слинять с урока, – хихикнула Оливия и улыбнулась мне. – Оливер не любит быть один без меня.

– Ой, шла бы ты лесом, а? – отчеканил покрасневший Оливер.

– Сам иди. Я вообще-то делом занималась, посмотри, как хорошо их обработала.

– Тут большого ума не надо, – парировал брат.

Мы с Кливом молча одевались, периодически поглядывая друг на друга, пока эти двое цапались в своё удовольствие.

– Я всё, – закинув рюкзак на плечо, произнёс я.

Тело ныло, и я еле держался, чтобы не согнуться от боли.

– Рубашка немного узкая, – мрачно пробубнил Клив.

Думаю, что и он держался из последних сил.

– Я твоего размера не знал, так что простите великодушно, – съязвил Оливер, затем повернулся к сестре: – Иди покажись мистеру Эвансу, скажи, что я пошёл в кафетерий тебе за водой. Нечего тебе в мужском туалете отсиживаться на перемене, в любой момент кто-то может зайти.

Он выглянул из-за двери, оценил обстановку и произнёс:

– Выходи скорее.

Оливия игриво шлёпнула брата по плечу и вышла из туалета.

– Хочу попросить каждого из вас ничего не говорить Леону, – твёрдо произнёс я. – Не нужна ему лишняя нервотрёпка.

– Поддерживаю, – поднял руку Оливер и покосился на Клива. – А что насчёт тебя? Будешь сотрудничать или придётся снова применить угрозы?

– Да мне пофиг, – буркнул тот, но под острым взглядом Оливера добавил: – Хорошо.

– Договорились, – кивнул я.

– Оливия тоже ничего не скажет, – улыбнулся Оливер.

– Клив, как себя чувствуешь? – спросил я.

Не хотелось, чтобы он рухнул на лестнице.

– Тело ломит, как будто я весь день занимался силовыми. Отпрошусь, поеду домой, – ответил он вяло и вышел.

– А ты не хочешь пойти домой? – спросил Оливер, когда за Кливом закрылась дверь.

– Нет. У нас защита проекта.

– Боже, Готье. Это сейчас совсем не важно. Ты еле ходишь.

– Не хочу никого подводить. Мы долго готовились.

– Чувствую, переубедить тебя не смогу. Давай тогда сходим купим воды Оливии.

Оставив за спиной злополучный туалет, я наконец осознал, как мне повезло, что именно Оливер увидел нас с Кливом. Поколебавшись, я поделился этой мыслью:

– Это чёртово везение, что именно ты пришёл на помощь.

– Не сказал бы, что это везение. Я искал тебя.

– Меня? – переспросил я удивлённо.

– Хотел до урока повторить материалы по проекту, но ты пропал. Я расспросил других, и мне сказали, что видели, как ты поднимался по лестнице. Я обошёл четвёртый и пятый этажи, а потом наткнулся на вас.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я.

– Да ладно, – отмахнулся Оливер. – Слушай, ты прогулял первый урок. Что скажешь преподу?

– Что мне стало плохо?

– Внезапно и тебе, и Оливии, и Кливу стало плохо. Попахивает массовым отравлением, – усмехнулся он. – Можно сказать, что у тебя кровь из носа пошла и ты пол-урока пытался её остановить. И в туалете стало ещё хуже.

– Думаешь, поверят? – скептически спросил я.

– Да, если ты проколешь палец и немного испортишь рубашку кровью. У тебя сейчас бледный вид, поэтому будет выглядеть правдоподобно.

– Да ты прям гуру лжи.

Оливер рассмеялся.

– Не считаю ложь чем-то низким, ведь она бывает разная. Если ложь нужна для достижения цели, то я только за. Даже героям приходится лгать. Если вспомнить Ахиллеса, то ему пришлось скрываться на острове Скирос в образе девушки и врать всем, чтобы избежать отправки на Троянскую войну.

– Одиссей быстро разоблачил его, – с улыбкой напомнил я.

– Одиссей – достойный человек. Хитёр, умён, ему не стыдно сознаться во лжи, – серьёзно произнёс Оливер.

– Кстати, – остановился я. – Ты мне странные сообщения писал пару дней назад.

– О, – отмахнулся Оливер, – забудь. Я был пьян и расстроен.

Пьяный Оливер – это укладывалось в голове не лучше, чем суровый Оливер.

– Что-то случилось?

– Всё в по-о-олном порядке, – фальшиво пропел он.

– А если не врать?

– Ты не Одиссей, чтобы я во всём сознался, – проговорил Оливер уже более напряженно.

– А ты не Ахиллес.

Оливер промолчал, развернулся и бросил через плечо:

– Будь добр, купи Оливии воду сам. Встретимся в кабинете.

25

Мягко обхватив пальцами подбородок Скэриэла, Эдвард поворачивал его то в одну, то в другую сторону – осматривал ссадины на лице. Сидя в стороне, я пил газировку из банки и наблюдал за ними. Скэриэл с самого утра был не в духе: огрызался и препирался по поводу и без. Наверное, помнил, как накануне слишком разоткровенничался со мной.

– Нехило он тебя, – только и присвистнул Эдвард. – Губа не зажила. Да и синяк на щеке ещё держится. Тяжёлая рука у мистера Хитклифа.

Скэриэл только поморщился. С недавнего заказа он и так вернулся полумёртвым и долго восстанавливался, а тут ещё и это.

– Ещё дня два точно будешь ходить в таком виде, – вынес вердикт Эдвард с невеселой усмешкой. – Всем нам на радость.

– Знаю. – Скэриэл демонстративно отдёрнул подбородок: – Нравится?

В голосе сквозила колкая злость, но Эдвард лишь дружелюбно хмыкнул и заправил ему за ухо упавшую прядь волос:

– Давно тебя не видел таким. Уже забываю, с чего мы начинали.

Я навострил уши. Эти двое редко придавались каким-то общим воспоминаниям.

– С чего начинали... – проворчал Скэриэл, поднимаясь, а затем, задумавшись, с улыбкой спросил: – Например, с налёта на казино?

Его настроение мигом изменилось. Не знаю, что там был за налёт, но звучало как первоклассное развлечение.

– Да, такое точно не забудешь, – хмыкнул Эдвард, потирая ладонью недельную щетину, и, к моему удивлению, выдал: – Это было ужасно.

– А что тогда случилось? – подал я голос.

– На нас живого места не осталось. – Эдвард кивнул на Скэриэла.

Я с интересом посмотрел на него в ожидании подробностей.

– Говори за себя. – Скэриэл прошёл к дивану и с шумом уселся. – Это не я лежал в больнице две недели.

Он потянулся к кофейному столику, выбил сигарету из пачки и закурил.

– Не будь ты переносчиком, лежал бы на соседней койке.

– Думаю, тебе бы это понравилось, – хихикнул Скэриэл, выпуская табачный дым. – Ты был так зол в тот день.

Эдвард ровно возразил:

– Мне ничего из того дня не понравилось. И зол я был из-за твоего безалаберного отношения к делу, если помнишь.

Скэриэл повернулся к Эдварду и шутливо повысил голос:

– Не понравилось?! Ха! А как же тот момент, когда ты хорошенько врезал Джеку по яйцам и забрал свои документы?

Эдвард ответил не сразу, и голос его звучал кисло.

– Ну, может, я бы и сейчас двинул ему по яйцам, да уже не выйдет.

– Почему? – добив газировку, встрял в их перепалку я.

Повисла напряжённая тишина, и я на мгновение пожалел о своём вопросе.

– Скэриэл убил Джека. – Эдвард снова помедлил с ответом. – Столкнул его с крыши.

Я изумлённо открыл рот.

– Это правда?

Скэриэл лишь махнул рукой, мол, всё в прошлом и не имеет сейчас никакого значения.

– Джек стрелял в меня. – Он то ли оправдывался, то ли констатировал факт. – Что мне ещё оставалось?

– Ты угрожал ему, – как бы между делом вставил Эдвард. Впрочем, в его голосе я не уловил ни капли упрёка.

– А он угрожал тебе. Повторюсь, что мне ещё оставалось?

Я подошёл к Скэриэлу, чтобы поближе рассмотреть последствия его стычки с чистокровным. Синяк на щеке и правда выглядел довольно пугающим. Конечно, на нём всё заживало, как на собаке, но, судя по тому, с какой осторожностью он сейчас прикасался к повреждённой губе, ему было очень больно. Да и в целом он выглядел скверно, будто и не отдыхал.

– Это чем? На ладонь не больно-то и похоже, – спросил я, указав на щеку.

– Кажется, у мистера Хитклифа было кольцо на пальце, – неохотно пояснил Скэриэл. – А может, и два. Представляешь, он угрожал мне тёмной материей.

– Ты прилично так разозлил его. Спасибо Лоре и тому полукровке у банка.

– Они ни при чём. Скорее я злю его одним своим существованием.

Скрестив руки на груди, Эдвард присел на край стола и вздохнул:

– Подозреваю, что ты остался жив только благодаря Готье. Спасибо и на этом.

Скэриэл выпустил табачный дым и, не докурив, затушил сигарету в пепельнице.

– Возможно. Не думаю, что мистер Хитклиф хотел реально меня убить на глазах у любимого сына.

– Всё может быть, – пробормотал Эдвард.

– Не доверяю я этим чистокровным, – поддержал его я.

– Знаешь, Джером, лучше вообще никому не доверять, – отозвался Эдвард. – Целее будешь.

Скэриэл уселся по-турецки на диване и зарылся пальцами в волосы, массируя голову.

– Может, тебе поспать? – спросил Эдвард, чуть склоняясь к нему.

– А? – Скэриэл вынырнул из своих мыслей и недоумённо уставился на него.

Взъерошенные волосы, тёмные круги под глазами, острые плечи, разбитая губа, синяк на щеке – сейчас Скэриэл мало походил на того, кто задумал свергнуть власть в Октавии. Эдвард указал на его лицо:

– Выглядишь, говорю, паршиво. Иди поспи.

Скэриэл растерянно дотронулся пальцами до разбитой губы, облизнул ранку и поморщился от боли.

– Само пройдёт, – отмахнулся он. – Есть дела поважнее, на сегодня у меня большие планы. Я в душ.

Когда он скрылся на втором этаже, я сел на диван, напротив Эдварда, и спросил:

– Что за налёт на казино? Это было ваше первое дело?

– Тебе действительно интересно? – скептически спросил Эдвард.

Я неловко пожал плечами, но промолчал, продолжая заинтересованно поглядывать на него. Эдвард нахмурился, выбил из полупустой пачки сигарету и, поколебавшись, проговорил:

– Я ведь не всегда этим занимался. – Он бросил беглый взгляд на наш дом.

«Этим». Подделкой документов? Несанкционированными въездами на территорию Центрального района? Проживанием под носом у ОМПН?^[13] Убийством людей? Подготовкой к свержению режима? Я был благодарен Эдварду за то, что он не уточнял, что подразумевал под «этим».

– Я тоже, – слабо кивнул я. – До того, как попал в интернат, у меня была семья.

Так странно оказалось говорить о родителях вслух. Словно моё детство было лишь отголосками чужих воспоминаний: вот мама готовит леденцы из расплавленного сахара, а вот отец учит меня кататься на велосипеде. Иногда казалось, что их вовсе никогда не существовало. Я их выдумал в детстве, чтобы не сойти с ума.

Взгляд Эдварда потеплел, и мягкая улыбка теперь не сходила с губ.

– У меня тоже. Мои родители были хорошими людьми. Хотели дать мне всё лучшее, чтобы я выбился в люди. – Он закурил и размашистым движением затушил спичку. Помедлив, тихо напомнил: – А вот у Скэриэла никого не было, ты знаешь. Это отличает нас с тобой от него. Мы хоть немного помним, что такое семья.

Я молчал. Эдвард затянулся и задумчиво произнёс:

– Может, будь у Скэриэла детство, всё могло бы быть иначе.

Обсуждать эту тему мне хотелось в последнюю очередь. Я решил вновь напомнить:

– Так что там с казино?

Эдвард лениво пересел на стул и закинул ногу на ногу. Опять потёр щетину, будто раздумывая, бриться или нет. Сделал ещё затяжку и проговорил:

– Ну, раз так хочешь узнать, то слушай. Наверное, ты не в курсе, но я окончил училище по специальности «Финансы». Думал, что что-то в этом шарю, раз был одним из лучших в потоке.

Ни про какое училище я не слышал. Эдвард был для меня закрытой книгой. Я не знал его, да и скажу честно, не особо пытался узнать, слишком зацикливался на тайнах Скэриэла. Он продолжил:

– Я был молод и наивен, хотел открыть свой бизнес в Центральном районе, действовал по закону, считал, что если всё сделать правильно, то никто не докопается до меня. – он выпустил струю табачного дыма в сторону. – но чистокровные перекрыли дорогу своими бессмысленными штрафами и непомерными налогами. Я для них был выскочкой, которого проще потопить.

– Чего-то подобного стоило ожидать, – отозвался я.

– Сейчас-то я это понимаю. А вот тогда... Да что говорить. В итоге я задолжал большие деньги одной группировке на востоке Запретных земель. Хотел встать на ноги, а упал на самое дно. Пытался поправить дела через азартные игры, но это до добра не доводит. В итоге я попал в долговую яму на грани рабства. Джек со своей бандой хотел, чтобы я разрабатывал для него схемы финансовых махинаций. У него было что-то типа маленького казино, скорее небольшой игорный дом. – Эдвард скривился. – Мы его все называли казино, потому что так нравилось Джеку. Он хотел большего. И требовал от меня беспрекословного подчинения. А потом появился Скэриэл.

– И что? – не удержавшись, спросил я.

Эдвард нахмурился, словно уходя в воспоминания глубже.

– Он появился как чёрт из табакерки. Просто из ниоткуда. Как призрак.

– И ты сразу согласился работать с ним? – удивился я. Мне казалось, Эдвард для этого слишком разумен.

– Чёрта с два, – рассмеялся он. – Передо мной стоял какой-то сопляк. Ведь это было года три назад. Он ещё тогда был ниже, очень тощий, не тело, а одни кости. Как я мог поверить ему? Наверное, встреться мы сейчас, я бы тоже сперва его послал.

– Но ты всё-таки поверил, раз здесь.

– Он пришёл во второй раз и кое-что сказал. Наверное, это всё изменило...

Эдвард неспешно почесал шею, раздумывая, продолжать или нет. Ему явно непросто было вспоминать эту историю. Черты его лица ожесточились, глаза сузились, улыбка испарилась. Теперь он хмуро смотрел куда-то сквозь меня.

– Меня тогда в очередной раз избили. Джек, этот сукин сын, бил больше всех. А потом они оставили меня за зданием казино, знаешь, ну там, где обычно стоят мусорные баки. Шёл дождь. Я был весь в крови, так ещё лежал в луже. Скэриэл подошёл с зонтом. Стоял и долго смотрел на меня, держа зонт так, чтобы и на моё лицо не капало. Собравшись с силами, я его послал, да так, что у меня кровь изо рта брызнула. Жалкое, наверное, было зрелище. Но Скэриэл продолжал стоять, смотрел сверху вниз с этим чёрным здоровенным зонтом над головой. А потом он сказал, знаешь, ещё так равнодушно, как будто банкир счёт выписывает: «Хочешь, я избавлюсь от него?»

У меня мурашки пошли по коже. Эдвард глубоко затянулся, округлил губы и выпустил кольца дыма, после чего прочистил горло и сказал:

– Он не называл имён, но мы оба знали, что речь про Джека. Ну а я был чертовски зол и в отчаянии. Этот выродок избил меня до полусмерти, он и раньше меня бил, но в тот раз разошёлся не на шутку. Напомнил, чтобы я знал своё место. И я ответил...

– «Хочу», – договорил я шёпотом.

Эдвард кивнул.

– Чёрт, конечно, я хотел, чтобы хоть кто-то от него избавился.

– Скэриэл уже в те годы был опасен... – начал было я. – И ты поверил, что он справится? Вот этот самый сопляк, по твоим словам.

Эдвард снова криво, недобро улыбнулся.

– Не должен был, но я в тот момент желал смерти Джека больше всего на свете. Молился, чтобы кто-нибудь с ним разобрался. Я был в какой-то мере рад, что Скэриэл... просто появился и спросил. Мне правда стало легче. Может, на долю секунды, но стало. И плевать, что такое предложил какой-то ребёнок. – Эдвард помедлил. – Но, знаешь...

Я с любопытством уставился на него.

– Слова – это одно, но вот взгляд...

– Взгляд?

– С виду Скэриэл был обычным щенком, таких много в Запретных землях, но... У него был взгляд человека, который знает, что этот мир ничего хорошего ему не даст. Взгляд человека, который готов на всё, чтобы выбить себе место под солнцем. Он смотрел... – Эдвард запнулся, подбирая слова.

– Как? – выдохнул я.

– Безжалостно.

Мы оба замолчали. Я задумчиво уставился на него, пытаясь понять, как относиться к услышанному. Я примкнул к Скэриэлу, потому что не видел другого выхода для себя и потому что хотел обрести семью, брата. А Эдвард? У него наверняка была возможность пойти другой дорогой, но он тоже предпочёл остаться со Скэриэлом. Связал себя с ним клятвой. Да, Эдвард верил в революцию и считал план выполнимым – в отличие от меня. Но неужели эта вера настолько сильна?

– Ты никогда не жалел о том, что пошёл работать на Скэриэла?

– Сожаления – это не про меня, Джером, – отрезал Эдвард. – Я рад, что не сдох тем вечером у мусорных баков. Скэриэл выполнил свою часть договора: избавился от Джека, выплатил мои долги, и банда от меня отстала. Поэтому я здесь. От меня требовалось немного: дать ему свою фамилию, притворяться, что он мой племянник, помогать в несложных делах. Например, вот разбирался с бюрократическими монстрами. По сути, этим я мог заниматься и у Джека, вот только Скэриэл не дубасил меня каждый день, если у меня что-то не получалось с первого раза.

– Несладко тебе пришлось, – мрачно кивнул я.

– Да тут всем несладко пришлось. Тебе тоже в своё время досталось.

– Тебя не мучили угрызения совести за смерть Джека? – после долгого молчания наконец спросил я.

Эдвард затушил сигарету в пепельнице, откинулся на спинку стула. Лицо его разгладилось, и он, явно не кривя душой, признался:

– Ни капли. Наверное, я ничем не лучше Скэриэла. После всего, что мы с ним совершили и на что готовы пойти ради его плана, нам только одна дорога – в ад.

– И я там буду, – с горечью выдохнул я.

Эдвард поднялся и мягко похлопал меня по плечу.

– О, думаю, что нет, – хмыкнул он. – Ты всё ещё страдаешь от угрызений совести. Ты другой, Джером. Тебе жаль Билли и её ребёнка, тебе не нравится шантажировать и обманывать. И я в какой-то мере жалею, что он втянул тебя во всё это...

Он не успел закончить. Скэриэл спустился по лестнице в накинутом на влажное тело халате, приблизился к нему и нахально опёрся на плечо.

– О чём болтаете? – спросил он.

Эдвард рассмеялся, кидая на него взгляд.

– О том, что мы с тобой попадём в ад.

Скэриэл только пожал плечами.

– Ну, там явно веселее, чем в раю. Почему бы и нет?

26

Математика началась вполне обычно, если не думать о том, что у меня болело всё тело. Я пытался сидеть ровно, но то и дело кривился от болезненных спазмов. На следующем уроке сдавать проект, а в голове было пусто.

Иногда я поглядывал на Оливера – кажется, он серьёзно воспринял мои слова. Нам не довелось и парой фраз перекинуться после того, как наши пути разошлись у кафетерия. Он забежал в класс перед приходом преподавателя – мистера Корели, пожилого мужчины с самыми пышными усами, какие мне только доводилось видеть в своей жизни, – и торопливо уселся под внимательным взглядом сестры.

Он сказал, что был пьян и расстроен, таким будничным тоном, словно пил и пребывал в удручённом состоянии довольно часто. Я ни разу не видел Оливера таким, поэтому представить эту картину было довольно сложно. Пьяный и расстроенный Оливер написал мне. С чего бы это? Наши отношения точно не подходили под определение близкой дружбы.

Уныние одолевало меня первые десять минут урока. Я мог и дальше заниматься самокопанием, но выбрал оптимальный путь, к которому рано или поздно приходят все парни моего возраста – оставить всё как есть и плыть по течению. Мне вовсе не хотелось ссориться с Оливером, но если он, как капризный принц, будет обижаться каждый раз, стоит мне хоть немного задеть его самолюбие – подумать только, я сообщил ему, что он не Ахиллес! – то лучше я буду держаться в стороне.

Оливия же находилась в приподнятом настроении. Она улыбнулась мне в начале урока – той самой хитрой улыбкой, означающей, что у нас есть общая тайна. Хотел бы я, чтобы этой тайной было что-то более романтичное, чем неудачная во всех смыслах дуэль в мужском туалете.

Я мог и дальше любоваться Оливией, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, но рядом сидел Мартин, а я не хотел в очередной раз стать предметом его глупых шуток. Он не набивался ко мне во враги, но и дружелюбным соседом по парте его назвать язык не поворачивался. Из-за проблем с тёмной материей он видел во мне собрата по несчастью. Оказаться с Мартином в одной лодке – такое себе достижение. Он не проявлял агрессии физически: не бил никого, не толкал, не ставил подножек, но любил унизить, высмеять, дать обидную приставучую кличку. Оливер игнорировал таких, как Мартин или Клив; Оливия была дружелюбна, а я просто соблюдал нейтралитет.

Леон внимательно слушал преподавателя и конспектировал. Я глянул на свой пустой лист и принялся торопливо записывать то, что ещё не успели стереть с белой доски. В этот момент в дверь кабинета постучали.

Меньше всего я ожидал увидеть Гедеона. Как только он показался, я решил было, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Может, что-то с отцом или Габриэллой, Академия сгорела или наш дом ураганом унесло в страну Оз? Я никогда прежде не видел его в стенах лицея.

Мистер Корели с улыбкой пропустил Гедеона в кабинет – я смутно начал припоминать, знакомы ли они. Возможно, да, судя по тому, с каким видом он представил брата. Мистер Корели аж светился, казалось, его усы увеличились в два раза – так горделиво он задрал нос. Прокашлявшись, он напыщенно объявил:

– Прослушайте, пожалуйста, обращение студентов Академии Святых и Великих.

Гедеон уверенно вошёл и встал в центре аудитории. Копна светлых, слегка вьющихся на концах волос, резкие, но изящные черты лица, бледная кожа, высокий рост вкупе с широкими плечами и тонкой талией – истинный облик чистокровного. Он был в чёрном форменном костюме Академии Святых и Великих: поверх белой классической сорочки тёмный однотонный жилет, на шее узкий шёлковый галстук; прямые брюки и начищенные туфли-оксфорды – бьюсь об заклад, я мог бы разглядеть в них своё отражение. На сгибе левой руки он держал пиджак, в правой – кожаную сумку.

За ним вошёл ещё один старшекурсник Академии: их всегда легко узнать по форме. Он был чуть ниже моего брата, со светло-русыми волосами, спадающими на плечи.

– Доброе утро, меня зовут Гедеон Хитклиф, – начал брат, обращаясь ко всем.

Как только он представился, добрая половина класса с удивлением посмотрела на меня. Лишь близнецы и Леон не придали этому особого значения. По сравнению с Гедеоном мой сегодняшний вид казался крайне нелепым. В стычке с Кливом я испортил пиджак, потрепал брюки, а на мешковатой рубашке успел поставить пару-тройку кровавых капель – доказывая, что не просто так прогулял первый урок. Пришлось воспользоваться советом Оливера. Не оставалось времени выдумывать убедительные оправдания.

– Твой брат? – громко шепнул Мартин, переводя взгляд с меня на Гедеона.

Я сам не заметил, как сполз ниже, стараясь спрятаться под чужими взглядами.

– Я и мой сокурсник, Николас Шейл, представляем факультет политологии в Академии Святых и Великих. Программа обеспечивает практико-ориентированное обучение. Многие выпускники нашего факультета работают в органах законодательной и исполнительной власти.

– Мы приглашаем вас на День открытых дверей, который пройдёт на следующей неделе, – торжественно произнёс Николас, попутно раздавая рекламные флаеры.

Вся эта маркетинговая вакханалия заняла от силы пять минут, но мне показалось, что за окном солнце успело сесть и взойти снова. Я даже не взглянул на рекламный лист, доставшийся мне от Николаса, пока Гедеон любезно и, я бы даже сказал, обаятельно расписывал достоинства своего факультета. По его словам выходило, что учёба в Академии Святых и Великих – рай на земле, а факультет политологии – по меньшей мере оазис в пустыне. Не знай я Гедеона и того, с каким рвением он учился – решил бы, что он врёт. Но брат действительно любил Академию. По крайней мере, так мне всегда казалось. Поэтому неудивительно, что именно он пришёл агитировать к нам. Гедеон был на предпоследнем курсе и занимал высокие позиции в рейтинге успеваемости. Кого, если не его, отправлять вербовать неопытных подростков? Тем более что у выпускников Академии сейчас практика и им точно не до нас.

Я ничего не знал про этого Николаса, но он вёл себя с братом раскованно, а тот ему это позволял, так что я пришёл к выводу, что они друзья в Академии. Может, недостаточно близкие, чтобы Гедеон приглашал Николаса на семейные мероприятия, но достаточно, чтобы брат не сбросил руку, которую однокурсник приятельски положил на его плечо.

Отвлёкшись, я не уследил за тем, как посыпались реплики личного характера. Большинство девушек – кроме Оливии – принялись задавать бестактные вопросы. Оливер раздражённо выдохнул. Ещё немного, и он мог буквально пробить лицо рукой, демонстрируя своё отношение к поведению не на шутку разошедшихся одноклассниц.

– На вашем факультете все такие красивые?

– У вас есть девушка?

– А вы можете стать моим наставником в следующем году?

Гедеон всех игнорировал, а Николас успешно отшучивался. Мартин вдруг тоже поднял руку, и меня чуть не хватил инфаркт. Давайте начистоту, вид Мартина с поднятой рукой – явление редкое, и поэтому я невольно забеспокоился.

– Готье Хитклиф ваш брат? – Мартин бесцеремонно указал на меня пальцем.

– Да, – спокойно ответил Гедеон.

Я покраснел как рак. Меня удивило, что брат даже не задумался над ответом. Он мог пропустить мимо ушей и этот вопрос. С другой стороны, это была чистая правда, и лгать в этой ситуации бессмысленно.

– Серьёзно? – удивлённо влез Николас, рассматривая меня.

Покидали они кабинет с большим фурором – словно приглашённые звёзды. Девушки размахивали листовками, как импровизированными флажками; парни шумели, призывая одноклассниц успокоиться. Пара уверенных девиц на ходу попыталась всучить нашим гостям номера телефонов. Мистер Корели предпринял несколько неудачных попыток успокоить класс. Ребят можно было понять: они впервые видели учеников легендарной Академии, поступление в которую считали выигрышным билетом. Да, чистокровные всегда владели внушительным состоянием, но проблема в том, что деньги имеют неприятную склонность заканчиваться. Из карманов малообразованных чистокровных они улетают по щелчку пальцев.

Спустя пару минут мистер Корели наконец утихомирил всех и вернул в рабочий режим. Но, переписывая уравнение с доски, я то и дело слышал шёпот за спиной – одноклассники продолжали обсуждать Гедеона и Николаса.

Телефон завибрировал в рюкзаке, и я обрадовался: может, это Скэриэл наконец ответил на мои сообщения? Проверив мобильный, я удивился. Номер был незнакомым.

«Почему рубашка в крови? Ты подрался?»

«Кто это?» – быстро напечатал я в ответ.

«Гедеон».

Я удивлённо уставился на экран телефона. Мы никогда с братом не переписывались. Я даже номера его не знал, но, видимо, Гедеон хранил мой на всякий случай.

«На первом уроке кровь из носа пошла».

«Смотрю, кто-то помог тебе с рубашкой».

Я не знал, какого ответа ждал Гедеон, поэтому не придумал ничего умнее, чем сохранить его номер и убрать телефон в рюкзак.

На перемене все разбежались по группам, готовясь к защите проекта. Леон улыбнулся мне и направился к близнецам. Я же последовал за ним в не самом лучшем расположении духа.

– Готовы? – возбуждённо спросил Оливер.

Я нерешительно кивнул. Кажется, Оливер за время урока снова взбодрился.

– Немного волнуюсь, – чуть погодя признался Леон.

– Вот кому-кому, а тебе не стоит переживать, – со знанием дела отчеканил Оливер.

Понятия не имею, как мы умудрились выступить – казалось, текст напрочь вылетел из моей головы. Я ничего не соображал, но, возможно, стресс мобилизовал мой мозг, раз я сумел идеально продекламировать речь Дантона. Даже Оливер впечатлился моими актёрскими способностями и мигом приписал эту заслугу себе. «Я писал сценарий и руководил творческим процессом», – не забывал время от времени напоминать он.

В начале выступления меня пробил холодный пот. Ноги едва не подкашивались, и я уже морально готовился к провалу – боялся, что у меня отнимется язык или я начну нести полнейшую ахинею. Но заученные фразы, которые, казалось, канули в Лету, уверенно вылетали из моего рта. Костюмы, созданные Оливией и Леоном, произвели впечатление даже на учителя. Они не поскупились и достали карманьолу – длинную куртку якобинцев; на шеи повязали платки; мне достались фрак и широкий белый шейный платок, над которым пришлось попотеть: мы всей группой пытались красиво его повязать. Воодушевившись успехом с платком, близнецы хотели натянуть на меня панталоны, чтобы я полностью соответствовал моде времён Французской революции, но получили жёсткий отказ.

Я пришёл в себя, только когда мы сели на места. Учитель сдержанно похвалил постановку и поставил высокую оценку. Леон сообщил, что глаза у меня сверкали недобрым огоньком во время выступления, и я сразу перевёл это как «ты выглядел как полоумный». На перемене я окончательно очнулся. Теперь мне было море по колено. Выдохнув, я осознавал, что мы сдали групповой проект, над которым долго и упорно бились. Чуть позже, проверив телефон, я наткнулся на короткое сообщение от Скэриэла.

«Всё в порядке. Удачи с защитой проекта!»

Он написал до урока, но я увидел только сейчас.

«Спасибо! Мы сдали. Как ты?» – сев на своё место, напечатал я в ответ.

– Скэриэл сказал тебе? – спросил Оливер, нависнув надо мной. Я с недоумением уставился на него. – Он хочет устроить вечеринку в честь того, что мы защитились.

– Вечеринка?

– Значит, ещё не сказал.

– Очевидно, нет. – Я нахмурил брови.

– В духе Македонского. Или Аристотеля. Будем восхвалять Диониса. – Оливер не обратил внимания на мой тон.

– Да ты шутишь, – буркнул я.

– Он сам нас позвал. Сказал, что ты в курсе.

– Нас – это кого именно? – насторожился я.

– Меня, Оливию, Леона, ну и тебя, – как маленькому, объяснял Оливер. – Так ты правда не знал? Странно.

– Мы ещё не списывались, я был занят подготовкой.

Кажется, врал я неубедительно. Оливер в сомнении поджал губы.

– Ладно. – Он потоптался ещё немного у моей парты. – Ну, тогда сегодня после уроков едем к Скэриэлу. Про культ Диониса я не шутил. Нас ждёт вакханалия.

– Мы серьёзно будем пить? – шёпотом уточнил я.

Если Мартин услышит, то мигом растрезвонит всем.

– Мы не просто будем пить, а наденем хитоны, возляжем и будем передавать чашу с вином по кругу, – с энтузиазмом сообщил Оливер, не понижая голоса.

– Это уже получается симпосий, – удивлённо выдал я. – Откуда вообще хитоны?

– Вряд ли у Скэриэла настоящие хитоны валяются где-нибудь на чердаке. Я думаю, он просто даст нам куски ткани. Но вино привезу я. У отца есть неплохая коллекция в мини-баре...

На следующей перемене Скэриэл всё же удосужился сообщить мне о вечеринке. Мы созвонились, и он сбивчиво поведал, что не планировал ничего, но, разговаривая с Оливером о диалогах Платона, заразился идеей устроить античную вечеринку.

Леон долго не решался дать окончательный ответ, присоединится к нам или нет. Мы стояли у парковки и наблюдали за тем, как он мнётся.

– Позвони дяде и скажи, что погуляешь с нами, – наставлял Оливер.

– Мне нужно репетировать... Скоро премьера «Щелкунчика».

– Один вечер с нами. – К брату присоединилась Оливия. – Будет весело.

– Если недолго... – неуверенно произнёс Леон, ища поддержки в моём лице.

– Да, мы недолго посидим у Скэриэла, – сказал я то, что Леон так хотел услышать.

Сам я не представлял, сколько продлится вечеринка и к чему может привести. Я всё ещё не помирился с отцом, прогулял первый урок и встретил Гедеона в лицее. Мне уже было достаточно впечатлений на сегодняшний день. Но теперь нам предстояло напиться. Не знаю, как буду возвращаться домой, если вообще вернусь. Жутко хотелось остаться с ночёвкой у Скэриэла.

За Леоном приехал водитель, и он сообщил, что позвонит дяде из машины. Близнецы поинтересовались, когда приедут за мной, и мне пришлось придумать на ходу, что Кевин заболел, а новый водитель опаздывает, но будет с минуты на минуту.

– Если у тебя какие-то проблемы, то мы можем тебя подвезти, – участливо предложила Оливия, а я готов был удавиться. Меньше всего хотелось выглядеть жалким и брошенным на парковке.

– Всё в порядке, поезжайте, – криво улыбнулся я. – За мной скоро приедут.

Оливия помахала рукой и направилась к машине. Оливер задержался рядом, смерив меня оценивающим взглядом.

– Если ты думаешь, что Оливия проглотила твою ложь, то ошибаешься. Просто она не хочет ставить тебя в неловкое положение.

– А ты, значит, хочешь?

– А я просто не трясусь над твоим ментальным здоровьем.

– Оливия волнуется за меня? – недоверчиво переспросил я.

Оливер посмотрел на меня так, будто я сделал в корне неверные выводы.

– Оливия никогда ни за кого не волнуется, кроме себя, любимой. Так тебя подвезти точно не нужно?

– Я вызову такси.

– Хорошо, – кивнул он. – Встретимся на месте.

– Стой! – Я схватил его за локоть. – Утром ты сказал Кливу, что можешь устроить неприятности его старшему брату в Академии. Это правда?

– Переживаешь, что я могу повлиять и на Гедеона? – насмешливо спросил он.

– Нет, я просто хотел узнать. Это правда?

Оливер саркастично усмехнулся.

– Нет, я солгал. Отцу плевать на мои проблемы. Даже если я пожалуюсь на кого-нибудь из студентов Академии, он просто скажет: «Решай свои проблемы сам, сынок».

Я не знал, как реагировать на эту искреннюю тираду. Решившись, я осторожно спросил:

– Расстроен ты тоже был из-за него?

– Что?

– Когда вечером слал сообщения, ты сказал, что был пьян и расстроен.

Оливер рассмеялся, словно я выдал первосортную шутку.

– Ты оказался на редкость любопытным, – довольно произнёс он, успокоившись. – Тебе бы в следователи. Как так выходит, что ты заводишь непринуждённую беседу, отвлекаешь внимание, а потом бьёшь в лоб прямыми вопросами?

– Я ничего такого не делал... – мигом стушевался я.

Ничего подобного у меня и в мыслях не было.

– Я доверился кое-кому, а мной воспользовались, – жёстко произнёс Оливер. – Достаточно информации? Или выдать все явки, пароли?

– Прости, – опешил я.

– Оливер! – крикнула Оливия вдалеке, указывая на машину. – Мы едем?

– Она знает? – спросил, глядя на неё.

– Боюсь представить, чего только она не знает, – грустно сказал Оливер. Повернувшись к сестре, натянуто улыбнулся и помахал ей рукой: – Сейчас поедем!

27

Я вызвал такси до дома Скэриэла, но никак не ожидал, что приеду первым. Оливер с сестрой планировали заехать домой за алкоголем, но Леон уехал раньше, следовательно, уже должен был торчать у порога. Я осмотрелся, но машины Кагера нигде не было видно. Он хотел вместе со мной зайти в дом, объясняя это тем, что ему неловко оставаться со Скэром наедине.

Выйдя из такси, я немного потоптался на месте, не в силах сделать и шага. Меня мучила совесть: я всё ещё чувствовал стыд за скандал с отцом. Предложение Леона казалось мне как никогда удачным. Я тоже не готов был оставаться сейчас наедине со Скэриэлом.

На улице холодало. Ещё недавно мы гуляли только в униформе лицея, но теперь приходилось кутаться в шарф и пальто. Я и не заметил, как пришла зима.

Дверь отворилась, и на пороге показался довольный Скэриэл. Его нижняя губа была разбита и опухла, но в целом выглядел он неплохо.

– Долго ещё будешь стоять? – насмешливо спросил он.

На нём были серые домашние штаны с растянутыми коленками и однотонная чёрная футболка. Как обычно, он вышел босым. Я всё раздумывал над тем, чтобы подарить ему тапочки. Он не любил носки, а если и надевал их, то – специально или случайно, я так и не разобрался – выбирал непарные. Как-то я подарил ему две пары дизайнерских носков с принтами «Звездной ночи» и «Подсолнухов» Ван Гога. На следующий день он явился в разных носках, но они каким-то магическим образом сочетались.

– Как ты узнал? – Я торопливо направился к нему, но в глаза смотреть пока не решался. Синяк на губе болезненно напоминал мне о том, что Скэриэл пострадал.

– Я вас ждал, да и шум подъезжающей машины услышал. А ты хотел сбежать?

Кажется, у него было игривое настроение. Я помотал головой.

В холле, скинув рюкзак, я повесил пальто и разулся. Скэриэл, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, пристально наблюдал за мной. Мы оба молчали.

– Что? – Я посмотрел куда-то в сторону. Эта тишина напрягала меня.

– Это ты мне скажи что? – мягко произнёс Скэр. – Ты избегаешь меня?

– Нет, это не... – Растерявшись, я застыл как истукан.

Что такого сказать, чтобы сменить тему?

– Что с твоей рубашкой? – Скэриэл указал на алые капли.

– На уроке кровь пошла из носа.

Он подошёл ближе, на расстояние вытянутой руки. Деваться было некуда, пришлось посмотреть ему в лицо. Скэриэл хмурился, словно решал задачку по тригонометрии.

– Что случилось? – серьёзно спросил он.

– Да ничего, – вяло ответил я. – Просто...

– Готи, говори уже. – Скэриэл положил правую руку мне на плечо. Я почувствовал тяжесть его ладони и понял, что избежать разговора не удастся.

– Ты не злишься на меня? – наконец выдал я, когда он слегка сжал пальцы.

Теперь настала очередь Скэриэла удивляться. Его брови поползли вверх. Мне захотелось вывернуться, броситься из дома прочь, но вместо этого я молча уставился на свои ступни.

– Почему я должен злиться? – в недоумении спросил он. – Ты это из-за отца?

Я молчал. Не дождавшись ответа, он положил вторую руку на другое моё плечо и сжал ещё сильнее. Казалось, он сейчас меня встряхнёт. Я был словно в тисках – не сбежать, не скрыться. Скэр сделал навстречу ещё шаг.

– Готи, я не зол на тебя, у меня и в мыслях такого не было, – заверил он, а в следующий миг легонько обнял меня и пробормотал на ухо: – Что ж вы такие ранимые... – Он помедлил. – Скажу больше: я и на твоего отца не злюсь.

Я устало опустил голову ему на плечо, уткнувшись куда-то в шею. Вся тяжесть последних дней разом навалилась на меня, но сейчас я мог с кем-то поделиться этим.

– Бедный маленький Готи, небось всю ночь не спал, переживал, – фальшиво ласковым голоском протянул Скэриэл, гладя меня по голове.

Я почувствовал, как он сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос, и оттолкнул его, моментально краснея. Он правда улыбался так, будто ничего и не произошло! Его глаза задорно сверкали.

– Отвали, – буркнул я, направляясь в гостиную.

Он прыснул от смеха за моей спиной и проворковал:

– Ну что ты, иди ко мне на ручки!

Я устало завалился на диван и спросил:

– Леон ещё не приезжал?

На шуточки я старался больше не реагировать. Дай волю Скэриэлу, он будет глумиться ещё час.

– Не-а. – Он направился на кухню. Я услышал, как он открывает дверцу холодильника. – Ты голоден?

– Нет, только пить хочу. – Повернувшись, я облокотился на спинку дивана. – Есть сок или газировка?

– Есть томатный сок. – Он достал упаковку и показал мне. – Редкая гадость, но Джерому нравится.

– Не переношу его, – скривился я.

– Джерома или томатный сок? – Скэриэл открыл упаковку и понюхал содержимое, затем поморщился.

– Очень смешно, – закатил я глаза.

– Так когда появятся остальные? – спросил он, доставая газировку.

– Я думал, что Леон приедет первым. Близнецы заехали домой за вином. – Я принял от Скэриэла стакан с газировкой. – Слушай, я сегодня утром рано ушёл из дома и вообще не хочу возвращаться. И с отцом так и не поговорил после вчерашнего...

– Ты можешь остаться у меня. – Скэриэл отпил из стакана и задумчиво добавил: – Но сам понимаешь. Рано или поздно тебе придётся объясниться с отцом.

В дверь позвонили; не надо было быть ясновидящим, чтобы понять, кто приехал – кажется, звонкий голос Оливера, спорящего с сестрой, разносился на всю улицу.

«Леон, где тебя носило?» – спросил Оливер снаружи.

«Оливер, осторожнее, разобьёшь!» – вторила ему Оливия.

Скэриэл поспешил впустить шумных гостей. В холле раздался весёлый гам. Я со стаканом в руке поплёлся ребятам навстречу.

– Готье, ты здесь? – радостно поприветствовала меня Оливия. – Мы немного задержались.

Они с братом успели переодеться. Оливия надела изумрудный свитер крупной вязки и клетчатую юбку. Её светлые волосы были заплетены в косу и украшены зелёной лентой. Я как идиот уставился на неё, не в силах отвести взгляд. Язык прилип к нёбу, так что, задай мне кто элементарные вопросы, я бы и тут налажал.

– Кто-нибудь, возьмите, – простонал Оливер, протягивая нам две бутылки. Одет он был в белый свитер крупной вязки и брюки в клетку, явно из одной коллекции с юбкой сестры. – Я чуть не попался, когда пытался пронести их мимо прислуги.

– Они бы всё равно тебе ничего не сделали, – произнесла Оливия, разуваясь.

– Но могли донести отцу, – раздражённо бросил он.

Наблюдать за тем, как близнецы спорят, было интересно. В лицее они вели себя словно недосягаемые идолы, немногословные и мало заинтересованные в окружающих. Но сейчас это были два обычных подростка, которым приходится жить под одной крышей.

Оливер поприветствовал Скэриэла и передал бутылки ему.

– Я достал эксклюзив! Сегодня мы будем пить вино из Греции и Франции. Элитное греческое вино «Кормилица», золотая коллекция, греки выращивают виноград на горе Афон! – торжественно поведал Оливер. – Это жемчужина алкогольной продукции в Греческой Македонии. Специально для наших посиделок в македонском стиле.

– Откуда ты всё это знаешь? – удивлённо спросил Леон, разуваясь последним.

– Я умею читать, – со смехом отозвался Оливер. – На этикетке написано.

– А второе вино? – поинтересовался я, чувствуя, что Оливер ждёт не дождётся, когда кто-то об этом спросит. Я изобразил любопытство, хотя не горел желанием пить, да и тема алкоголя мало меня волновала.

– Дё Монтий Сёр-Фрер, Шабли Гран Крю «Ле През», – произнёс он с видом опытного сомелье; кажется, уровень его французского только и позволял, что пафосно читать этикетки на бутылках с дорогим алкоголем. – Белое сухое вино из Бургундии, Шабли.

– Здорово, – произнёс Леон без особого энтузиазма.

Кажется, мы оба не разделяли восхищения Оливера.

Повесив твидовое пальто, он прошёл в гостиную следом за сестрой. Мы с Леоном переглянулись, как два трезвенника, по ошибке забредшие на вечеринку.

– Любезнейший, где наши хитоны? – Оливер обратился к Скэриэлу, и все поняли, что македонский пир негласно начался.

Скэриэл, улыбаясь, достал из-за дивана крупный бумажный пакет, который прежде я не заметил, и вывалил содержимое на пол.

– Добрейший Оливер, прими мои дары и выбери любую ткань по своему усмотрению.

От мысли, что со стороны они выглядели как два павлина, готовых состязаться в искусстве красноречия, я чуть не прыснул со смеха.

– Нет, я точно не буду так разговаривать, – прошептал за спиной Леон.

Прикрыв язвительную улыбку ладонью, я наблюдал за тем, как Оливер поднял белую ткань и накинул на себя.

– А дальше как? – хихикая, спросила Оливия.

Кажется, её тоже забавляла эта сцена.

– Накинуть ткань, завязать на плечах, можно ремнём на талии закрепить, – авторитетно объяснил Оливер, словно каждый день разгуливал в хитоне.

– Я купил тебе сорочку, она плотная и похожа на то, что носили девушки в Древней Греции. – Скэриэл протянул Оливии свёрток.

Оливия изумлённо посмотрела на него и с благодарностью приняла подарок. Мы с Леоном чуть рты не разинули от удивления. Мне бы точно такое и в голову не пришло.

– С вашего позволения, я переоденусь на втором этаже, – произнесла она, направляясь к лестнице.

– Ну всё, можешь из неё верёвки вить. – Оливер, не стесняясь, скинул свитер. – Она ценит внимание к деталям.

Скэриэл снял футболку и бросил её на диван. Я неторопливо принялся за рубашку, но мигом остановился, вспомнив, что грудь перевязана бинтами: что, если Леон спросит об этом? Я в панике посмотрел на Оливера. Не знаю, понял ли он мою мольбу, но даже Скэриэл с беспокойством оглянулся.

– Леон, ты будешь переодеваться? – на помощь как нельзя кстати пришёл сообразительный Оливер.

– Это обязательно? – спросил Леон, кусая губу. Он с опаской смотрел то на нас, то на ткань у ног.

– Если стесняешься, то можешь переодеться на втором этаже! – Скэриэл накинул ткань.

– Ладно, давайте так, – подумав, кивнул Леон.

Он подобрал ткань и нерешительно направился к лестнице вслед за Оливией.

– Ванная на втором этаже в конце коридора! – крикнул Скэриэл. – Или можешь зайти в любую свободную комнату!

Как только Леон скрылся, Скэриэл требовательно посмотрел на меня.

– Он знает? – тихо спросил Оливер.

Даже если бы я хотел скрыть стычку с Кливом, Оливер мигом раскрыл бы наш секрет. Я мысленно сделал себе пометку поменьше трепаться при нём.

– Что знаю? – невозмутимо уточнил Скэриэл.

Отнекиваться не было смысла. Я планировал всё рассказать раньше, но это начисто вылетело из головы.

– Просто хотел поговорить с одним парнем, он вечно пристаёт к Леону, но... – начал было я.

– Но их обоих размазало по кафелю, – рассмеялся Оливер, неумело завязывая ткань на левом плече.

– Не понял. – Скэриэл требовательно посмотрел на Оливера.

Он стоял с обнажённой грудью, руки на бёдрах, – словно готов был в любую минуту броситься в драку с неким парнем, посмевшим нас обидеть.

– Ну, в общем... вот. – Я расстегнул рубашку.

Скэриэл с тревогой уставился на меня. Да, согласен, выглядел я немного пугающе: на бинтах появились небольшие кровавые пятна, но уже ничего не болело.

– Кто это сделал? – грозно спросил он.

Я скинул рубашку и быстро набросил ткань, игнорируя вопрос.

– Дай помогу. – Оливер подошёл ближе. – Здесь нужно по-другому завязать.

– Вы ещё не переоделись? – раздалось сзади.

Оливия появилась в длинной сорочке; в руках она несла аккуратно сложенные вещи.

– Где Леон? – опасливо спросил я.

– Наверху.

– Ты тоже в курсе? – недовольно спросил Скэриэл у неё.

Кажется, его раздражало то, что один он не знал о наших злоключениях. Я видел, как с каждой минутой неловкого разговора его терпение иссякает.

– Я бинтовала его.

– Потом поговорим, – решил Скэриэл чуть погодя, наблюдая за тем, как Оливер неумело моделирует мой импровизированный хитон.

– Не о чем говорить, – буркнул я с нарастающим раздражением.

За спиной Скэриэла показался Леон. Он, как и Оли-вия, аккуратно сложил свои вещи и теперь стоял в самодельном хитоне – при этом сумев правильно его надеть, вышло намного лучше, чем у Оливера. Мой наряд прикрыл грудь, но я всё боялся, что в складках ткани он разглядит бинты.

– Всё в порядке? – осторожно спросил Леон.

– Да, да, – выговорил я с трудом.

Оливер растерянно кивнул, сделав шаг назад. Скэриэл молча натягивал ткань. Оливия указала Леону, куда лучше убрать вещи, и принялась заботливо складывать брошенный свитер брата. Я посмотрел на мятую футболку Скэра и поборол внезапный порыв сложить её.

Повисло долгое мучительное молчание. Казалось, из-за бестактности Оливера на этом мы и закончим нашу вакханалию. Но наконец Скэр разрядил атмосферу, за что мы все были ему очень благодарны. Он предложил:

– Давайте раскидаем одеяла и подушки на полу, чтобы всем уместиться?

Мы мигом загорелись этой идеей, словно ничего более интересного не существовало и в помине. Скэриэл и Оливер отодвинули диван, а я, Леон и Оливия поднялись на второй этаж за одеялами.

– Чья это комната? – мимоходом спросила Оливия.

– Кажется, Джерома, – ответил я.

– А где он? – спросил Леон, на что я пожал плечами.

После того как мы обустроили место для возлежания, новой проблемой стало открыть вино без штопора. На помощь пришли жалкие познания Скэриэла и могучий интернет.

– Я думал, что раз ты пьёшь, то умеешь открывать, – чуть позже шепнул я Оливеру из чистого ехидства.

– Я пью из открытых бутылок... У отца много начатых, а я потихоньку допиваю, – оправдываясь, недовольно прошептал он.

Мы расселись по кругу: Скэриэл и я рядом, Оливер и Оливия справа от меня, Леон по левую сторону от Скэриэла. В центре уместились две бутылки из коллекции мистера Брума, виноград, сырная нарезка, ранее купленная Скэриэлом, и глубокая миска для кукурузных хлопьев. Ей и предстояло сегодня быть нашей «чашей». Оливер торжественно наполнил её вином до краёв и, чуть не пролив, поднял двумя руками.

– Пир объявляется открытым! – торжественно произнёс он. Скэриэл первым захлопал, и мы присоединились к нему. – Первый тост за Французскую революцию, которая нас всех тут и объединила!

Он сделал большой глоток и передал вино Оливии. Она отпила немного, сморщила носик и передала чашу Леону. Тот осторожно принял её и с сомнением взглянул на содержимое.

– Давай, пей, – весело подначил Оливер, взмахнув рукой.

– Совсем чуть-чуть можешь, я тоже много не пью, – заботливо добавила Оливия.

Леон пригубил вино – скорее даже сделал вид, что пьёт. Никто не стал требовать повторения. К Леону все с самого начала относились как к младшему брату, и неважно, что близнецов он старше на год. Мы деликатно и незаметно следили за Леоном, оберегая и развлекая на свой лад. Недавно Скэриэл сказал, что чистокровные – как тепличные цветы, и если так, то Леон – белая роза. У них слабый иммунитет к паразитам, необходима грамотная обрезка, они легко засыхают, и им нужен период покоя.

Забавно поморщившись, Леон передал чашу Скэриэлу. Тот не стал тянуть и сделал большой глоток, на радость Оливеру, затем передал напиток мне. Я никогда не интересовался алкоголем, но французское вино мне понравилось. Оливер издал победоносный крик, рассмешив всех.

Мы расселись, скрестив ноги, болтая и поедая виноград с сыром. То и дело Оливер провозглашал очередной тост, заставляя каждого пригубить вино. Так за разговором мы не заметили, как прикончили одну бутылку. Больше всех выпили Оливер и Скэриэл. Их речь стала немного бессвязной, движения размашистыми, а реакция замедленной.

– Раз мы уже опустошили одну, то предлагаю кое-что интересное, – произнёс Оливер, вертя в руках пустую бутылку.

– Что? – спросил Леон.

– Сыграем в бутылочку? – игриво предложил он.

28

– Бутылочку? – переспросил Леон и ошарашенно уставился на меня, будто я был единственным здравомыслящим здесь человеком и мог остановить происходящее.

Я отвернулся, чтобы скрыть смятение от Оливии. От одной мысли о том, что благодаря этой игре я смогу её поцеловать, меня бросало то в холод, то в жар. Даже ладони вспотели; я чуть было не уронил чашу с вином.

Скэриэл прыснул, закидывая руку на моё плечо, – словно был уверен, что эта затея мне точно понравилась. Оливер заулыбался, демонстративно опустил бутылку и раскрутил. Под смешки Скэриэла бутылка повернулась к Оливии.

– Не на поцелуи, верно? – уточнила она, не глядя на брата.

Её щеки тоже покрылись румянцем, но, как мне казалось, не от смущения, скорее под воздействием вина. По её лицу было понятно, что предложение брата ей не по нраву.

– А вы против? – Оливер хихикнул и чуть завалился на Оливию.

Она недовольно ткнула его локтем в бок.

– Мы ещё недостаточно пьяны, чтобы соглашаться на такое, – заметил Скэр. Он развалился на своём месте; его слегка качало, так что иногда он приваливался к моему плечу. – Нужно сначала выпить это. – Он указал на греческое вино, к которому мы ещё не притронулись. – А потом хоть жертвоприношения предлагай. Наутро никто ничего не вспомнит.

Мне было непонятно, шутит он или на самом деле считает так. Перспектива целовать Оливию при всех мне не нравилась. Я никогда прежде не целовался и точно не собирался делать это впервые в нетрезвом виде. В фантазиях я оставался с Оливией наедине, может, в каком-нибудь ботаническом саду в окружении распустившихся цветов или на худой конец на последнем ряду за просмотром чёрно-белого французского фильма в маленьком кинотеатре. И никакого алкоголя, никаких пьяных друзей под боком.

– Как насчёт... – Оливия выдержала паузу. – «Правда или действие»?

– Классная идея! – встрепенулся Оливер, который явно очень хотел затянуть нас в игру хоть как-то. – Я кручу первым!

Видя, с каким азартом он принялся крутить бутылку, никто не стал спорить. Сделав круг, горлышко указало на Скэриэла. Я выдохнул, словно на кону была моя жизнь.

– Правда или действие?

– Правда. – Улыбаясь, Скэриэл пожал плечами и скрестил ноги.

Он в предвкушении ждал вопроса.

– Что с твоей губой? Никаких отговорок типа упал с велосипеда, давай полную историю, – потребовал Оливер, театрально взмахнув рукой, словно заранее был готов к вранью.

Я закусил губу, хорошо хоть не опрокинул чашу: за время обсуждения она по кругу перекочевала ко мне. Греческое вино понравилось мне в разы меньше. Все уставились на Скэра так, будто весь день ломали голову, что могло произойти с ним. Я заёрзал. Оливер, прищурившись, посмотрел на меня. Не знаю, что он там себе навыдумывал, но, кажется, его воображение уже сделало всю работу за Скэриэла.

– Не знаю, могу ли рассказывать, – вяло начал тот, заправляя прядь за ухо, – эта история связана не только со мной.

Надо было видеть лицо Оливера. Он готов был станцевать вокруг бутылки от предвкушения пикантных подробностей. Ещё чуть-чуть, и он бы завопил: «Готье точно тебя ударил!» Меня это разозлило, да так, что я решительно проговорил:

– Расскажи им.

Теперь все с интересом уставились на меня.

– Я так и знал! – победоносно пропел Оливер. – Вы, наверное...

– Мистер Хитклиф дал мне пощёчину, – холодно перебил его Скэриэл.

Оливер замолк, сбитый с толку.

– Это правда? – спросил Леон у меня.

Я нехотя кивнул.

– Ну и дела, – протянул Оливер, глядя то на меня, то на Скэриэла, как будто прежде никогда нас не встречал. Я чувствовал, что у него язык чешется задать уйму вопросов, но он не решался.

Какое-то время никто не произносил ни слова. Пустая чаша и бутылка вина находились рядом с Оливией, которая без особого интереса разглядывала их. Я не выдержал этой бессмысленной напряжённой атмосферы – все вдруг словно воды в рот набрали, – и сам рассказал вкратце о том, что произошло.

– Получается, всё началось из-за меня, – чуть подумав, виновато произнёс Оливер. – Если бы я не полез в окно, то Кевина бы не уволили, а ты не сбежал бы из дома и мистер Хитклиф не сделал бы то, что сделал.

– Ну... – замялся я. – Всё давно к этому шло, так что ты тут ни при чём. Отцу с самого начала не нравился Скэриэл.

– Да всё нормально, он даже не сильно меня ударил, – улыбнулся Скэриэл. Все снова уставились на его губу. – Да ладно вам! Тоже мне, проблема века. Я и похуже получал.

– От кого?

– Неважно, – отрезал он. – В Запретных землях драки – обычное явление. Там все дела решаются кулаками. Однажды, например, Джерома избили за то, что он по пьяни накинул чужую куртку в клубе.

– Ого! – воскликнула Оливия. – И это нормально? Среди полукровок?

– Вполне. Разговоры – для чистокровных, – усмехнулся Скэриэл. – Проще сразу полезть в драку и показать силу.

– Ты про физическую силу? – переспросил Оливер. – Не тёмная материя?

– Нет конечно. Откуда она у полукровок и низших? – пожал плечами Скэриэл и потянулся за бутылкой. – Я ответил на вопрос, моя очередь крутить.

Бутылка указала на Оливию. Чуть помедлив, она выбрала «правду». Скэриэл хищно посмотрел на близнецов, словно они глупые мышки, попавшие в мышеловку.

– Раз мы с Готи рассказали о наших приключениях, то теперь ваша очередь. Оливия, будь добра, расскажи какую-нибудь интересную историю про брата.

Оливия вмиг оживилась, а Оливер испуганно посмотрел на неё и возмутился:

– Разве так можно? Ты должен был спросить Оливию только про неё!

– Если предлагаешь игру, будь готов, что что-то пойдёт не по твоим правилам, – поддразнил его Скэриэл.

– Есть одна история из детства, – неуверенно начала Оливия, глядя на брата. – Наш отец всегда хотел дочерей. Когда мама была беременна, отец ждал двух девочек...

Судя по лицу, Оливеру выбор не понравился и он уже готовился её убить. Оливия снова посмотрела на нас.

– Они с мамой закупались девчачьей одеждой, ну знаете, рюшечки, всё в розовом цвете. Купили туфли, юбки, платья. К нашему рождению у нас был подготовлен весь гардероб от нуля до трёх лет...

– Оливия, tace atque abi!^[14] – грубо толкнул её в бок Оливер, потеряв терпение.

Я решил было, что Оливия уступит и сменит тему, но вместо этого она толкнула его в ответ и продолжила:

– Futue te ipsum^[15]. В итоге Оливер до трёх лет носил девчачью одежду и длинные волосы. Мама потакала отцу. Оливер был свято уверен, что он – девочка. И все вокруг над ним издевались из-за этого.

Я представил всё это и ужаснулся. Получается, до трёх лет Оливеру морочили голову, надевая на него платья в угоду странным прихотям их отца? Тем временем, забыв про игру и про всех нас, близнецы перебрасывались – скорее ругались – фразами на латинском, но я ни слова не понимал. Возможно, это были выражения, которых мы официально не проходили. Я неловко кашлянул. Наконец Оливер повернулся к нам и торопливо произнёс:

– Хотите ещё историю? А точнее, продолжение? Когда нам было по три года, ночью я проснулся, а она, – он указал на сестру, – стоит у моей кровати с ножницами. Она отрезала мне волосы!

Мы переглянулись, не зная, как реагировать.

– Я сделала то, что должны были сделать родители, – холодно произнесла Оливия.

У меня мороз пробежал по спине. Я смотрел на них обоих во все глаза. Оливия не успела ничего добавить: Оливер вдруг вскочил.

– Да ты просто злилась, что отец любил меня так же, как и тебя, хоть я и мальчик!

Наша мирная атмосфера лопнула вмиг. Я с ужасом наблюдал за тем, как Оливер кричит и размахивает руками, нависая над всеми нами. Казалось, ему не хватает слов, чтобы высказать все обиды, они лились потоком:

– А теперь ты довольна? Ему плевать на меня, он постоянно печётся только о тебе. – Оливер изобразил, будто курит сигару, и заговорил притворно сладким тоном: – Где Оливия? Дорогая, как у тебя дела в лицее? Всё ли в порядке? Ты ничем не обеспокоена? – закончил он уже своим голосом. – Я устал от этого!

Он покраснел, в глазах показались слёзы. В голосе сквозило такое отчаяние, что даже мне стало больно смотреть на него. Скэриэл решительно поднялся следом и подошёл к нему.

– Успокойтесь оба. – Он, загородив собой Оливию, схватил Оливера за руки.

Я переглянулся с Леоном. Тот опасливо отодвинулся от близнецов.

– Ты!.. – Оливия встала и принялась размахивать руками. Кажется, это у них семейное. – Ты просто... Stultus stultorum rex!^[16] Я хотела, чтобы отец любил тебя, несмотря на то что ты не девочка, о которой он так мечтал!

Я последовал их примеру: тоже встал, боясь драки. Попытался мягко увести Оливию в сторону, но она вырвалась, не сводя с брата пылающего взгляда. Скэриэл, видимо, устав выслушивать ругань, грубо потянул Оливера за собой в сторону лестницы.

– Отведу его в ванную, – бросил он.

Оливер не унимался, продолжал кричать сестре:

– Отец всегда считал моё рождение ошибкой! Уверен, ты тоже с ним согласна!

Он яростно рвался из рук Скэриэла. Последнее, что мне удалось увидеть, – как они скрылись на втором этаже. Мы остались втроём. Я ожидал, что Оливия разревётся – как делала Габриэлла, стоило той услышать грубости. Но нет, к моему удивлению, Оливия только схватила протянутые салфетки и принялась нервно рвать на маленькие кусочки, приговаривая: «Какой он идиот». Леон принёс ей воды, она с благодарностью приняла стакан и, отпив маленький глоток, вернула.

– Простите, – выдавила Оливия; её руки слегка тряслись. – Некрасиво вышло. Не знаю, зачем рассказала эту историю на людях. Наверное, давно надо было поговорить с Оливером. Я и не думала, что он так всё воспримет. Хотела как лучше, но только всё испортила.

Спустя какое-то время Оливер затих, мы больше не слышали разгневанных криков со второго этажа.

– Мы просто напились, и это вылилось в ссору, – участливо произнёс Леон.

– Развязались языки, – покачала головой она.

– In vino veritas^[17], – добавил Леон.

Эту фразу я знал, но мозг работал слишком медленно, чтобы я сумел тоже блеснуть афоризмом на латыни. Я хотел подойти и обнять Оливию, но не решался. К моему удивлению, Леон приобнял её и, успокаивая, дружески похлопал по плечу. Момент был упущен. Я жалел о том, что не набрался храбрости и не сделал этого первым.

Прошло ещё десять минут, прежде чем Скэриэл и Оливер вернулись. Оба молчали, смотрели в пол, словно между ними наверху что-то произошло.

– Мне так жаль. – Оливия медленно подошла к брату и протянула руку.

Он нерешительно принял её, затем обнял сестру.

– Прости меня тоже, – пробубнил он ей куда-то в макушку. – Я наговорил лишнего.

– И я, – прошептала она ему в шею.

Мы все снова неловко уселись. Близнецы держались за руки, словно извиняясь друг перед другом. Кажется, эта перепалка всех отрезвила.

– Я не хочу больше пить, – устало вздохнул Оливер. – Хочу быстрее прочистить голову, а то уже успел наделать глупостей.

Выглядел он паршиво. Импровизированный хитон развязался, и теперь Оливер просто накинул ткань на голые плечи. Волосы были влажными. Наверное, Скэр облил его из душа.

– Вам обоим нужно ещё раз поговорить, но уже на свежую голову, – посоветовал Скэриэл, поднимаясь.

– Ты куда? – спросил я.

– Раз нужно протрезветь, то приготовлю кофе. И может, закажем пиццу?

– Отличная идея, – поддержала Оливия и нежно положила голову на плечо брата.

– Согласен, – добавил Леон. Я кивнул Скэриэлу.

За кофе и двумя большими пиццами мы мигом приободрились. Смеясь, решили, что лучше выбирать только «действие», и после Оливии бутылка указала на Леона.

– Сколько ты сможешь сделать вращений на одном месте после того, как выпил бутылку вина? – спросила Оливия.

– Пируэты? Не знаю, – улыбнулся Леон, встал и направился к центру помещения. – Давайте посчитаем.

Скэриэл и я бросились отодвигать мебель, которая могла ему помешать. Мы передвинули диван, Скэр закинул одеяла в угол. Под командованием Оливера Оливия убрала бутылку и чашу. Леон немного размялся, но движения выходили не такими чёткими – всё же сказывался алкоголь. Он немного помешкал, но в итоге, стесняясь, снял ткань-тогу и натянул рубашку. Я подумал о том, что, будь он трезв, первым делом ушёл бы переодеваться в ванную, но сейчас ему хотелось поскорее показать вращения. Леон с азартом взялся за дело.

Мы все с интересом наблюдали за тем, как он осматривается, разминает ступни и прикидывает свои дальнейшие действия. Подготовившись, он встал прямо, вытянул руки в стороны и уверенно посмотрел вперёд – а аккуратный носок правой ноги отвёл вбок. Он слегка присел, взмахнул руками и начал вращение на месте.

– Один! Два! Три! Четыре! Пять! – хором считали мы.

– Вперёд, Леон! – крикнул Скэриэл, словно мы были на футбольном матче.

На седьмом повороте Леон рассмеялся и упал. Я подошёл к нему и протянул руку.

– Я думал, что смогу больше, – посетовал Леон.

– Ты классно крутился! – тоже рассмеялся я.

– Спасибо.

Через час водитель заехал за близнецами, и Леон попросил его подвезти. Шумно прощаясь, Оливер обнял меня и долго, горячо извинялся за сцену с сестрой. Я его заверял, что ничего страшного не произошло. Оливер закивал, а в конце доверительно произнёс, что отныне мы друзья навек. Кажется, он так и не протрезвел. Оливия тепло обняла меня и похлопала по плечу. Я кивал ей, как китайский болванчик, не в силах разобрать, что она мне говорила. Я просто завис, глядя на её губы. Они плавно двигались, пока Оливия произносила моё имя, но дальше я уже ничего не понимал. Кажется, алкоголь добрался и до меня. Оливер быстро пожал руку Скэриэлу и, не глядя на него, буркнул слова благодарности. Оливия сначала хотела тоже пожать ему руку и уже было протянула ладошку, но передумала и, улыбнувшись, к удивлению Скэриэла, тоже крепко обняла его. Леон смущённо помахал нам рукой. Вскоре мы остались наедине.

– Я думал, Оливер никогда не уйдёт, – усмехнулся я, садясь на диван. – Он всё стоял в дверях и говорил так, как будто переезжает на другой континент.

– Развезло его от вина, – улыбнулся Скэриэл, присаживаясь рядом. Он осмотрелся по сторонам и присвистнул. – Ну и хаос мы устроили.

– Ты сам отказался от их помощи в уборке.

– Да, помню. Леон последние полчаса нервничал и часто смотрел на часы, поэтому я хотел быстрее их спровадить. Близнецы обещали его подвезти. Странно, что Леон не вызвал своего водителя.

Скэриэл помолчал и с многозначительной улыбкой добавил:

– Я вот о чём с тобой хотел поговорить. Кажется, мы с Оливером стали дружнее.

Я удивлённо посмотрел на него, брови сами поползли вверх.

– С чего ты решил?

– Ну-у, – Скэриэл зачесал волосы назад. – Знаешь, о чём мы говорили там наверху?

– Неужто вы с Оливером обсудили связь Александра Македонского и Ахиллеса? – поддразнил я, и он тут же скорчил возмущённую мину. – Или поспорили кто из них круче?

– Я тебе что, идиот, спорить с Оливером об Ахиллесе? Я ещё жить хочу. – Он, изображая оскорблённую невинность, всплеснул руками. Я пихнул его. Он рассмеялся, но тут же посерьёзнел. – И вообще я не про это. Ему было плохо, настоящая истерика, даже пришлось полить его из душа. – Скэр вздохнул. – Оливия действительно больно его задела этими своими откровениями. Мне пришлось долго с ним говорить в надежде, что он успокоится. Я уж думал, что он вообще разревётся и не выйдет из ванной. – Даже смешок вышел невесёлым. – Бедные вы мои тепличные цветы...

Я фыркнул и снова почувствовал смутную досаду, – как когда Скэр только начал сближаться с моими одноклассниками.

Скэриэл снова обвёл взглядом хаос в комнате и немного перевёл тему:

– А вообще такие вечера очень сближают, в этом Платон был прав. – Его глаза опять лукаво блеснули. – Вот возьму – и очарую всех твоих друзей...

– Боже, прекрати так играть бровями, – буркнул я, нахмурившись. Иногда его самодовольство просто поражало меня. С другой стороны... Оливер всегда держался так холодно, что я с трудом представлял его рыдающим в чьих-то объятиях. Тем более в объятиях Скэра. Наверное, сегодняшний вечер действительно сблизил их.

– А ты смог очаровать Оливию, пока мы были в ванной? – спросил Скэриэл и мечтательно пропел, словно прочтя мои мысли. – Такая возможность была. Мог бы её даже поцеловать.

– Больно надо, – спешно отмахнулся я и тут же прикусил язык. Кому я вру, Скэриэл прекрасно знает, что я влюблён в неё.

– И ты никогда не целовался с девушками, – продолжал издеваться он.

– Тебя забыл известить, – процедил я.

– Могу помочь.

– С чем?

– С поцелуями. Найду тебе симпатичную полукровку для тренировок. Представь, как Оливия разочаруется, если ваш первый поцелуй выйдет ужасным. – Хихикнул он.

– Иди к чёрту, Скэриэл! – взревел я и кинул в него подушкой.

Он не успел увернуться, и она шмякнула его по лицу. Он тут же кинулся на меня в отместку, опрокинул, и мы оба скатились с дивана. Я больно ударился копчиком, а Скэриэл острой коленкой чуть не заехал мне в пах.

– Куда мне идти? – веселился Скэриэл.

– Слезь с меня!

– Так куда ты меня посылаешь? – не сдавался он.

Раздался звук входящего сообщения на моём телефоне, о существовании которого я забыл. Скэриэл медленно поднялся и протянул мне руку, но я раздражённо её отбросил. Пока я, пыхтя, как старик, пытался подняться, он протянул мне рюкзак. Я достал телефон из кармана, посмотрел на сообщение и похолодел.

– Что там? – спросил Скэриэл, сбрасывая тогу.

– Гедеон написал, что мне срочно нужно домой.

29

Эдвард в свитере с закатанными рукавами стоял у открытого капота, в который раз проверяя уровень масла и тормозную жидкость. Я поджал губы и, вылезая из салона машины, хлопнул дверцей. Эдвард поднял голову и грозно посмотрел на меня.

– Прости, – пробурчал я, пряча руки в карманы. – Ну и холодрыга.

Прислонившись к машине, я лениво разглядывал соседний дом – симпатичный, невысокий, с ухоженным газоном. В окнах мелькали силуэты – кажется, обитатели садились ужинать. Полчаса назад садовник-полукровка проведал нас, интересуясь ситуацией. Не каждый день рядом с их участком застревает незнакомая машина.

На улице быстро темнело, так ещё и ветер не щадил. Вот уже несколько часов мы стояли в двухстах метрах от дома Скэриэла и ждали, когда разойдутся гости.

Возвращаясь от Ноэля, мы заехали в магазин в надежде поскорее закупиться и поужинать дома. Пока выбирали между пиццей и лазаньей, Скэриэл прислал сообщение, в котором попросил не приезжать, пока Леон Кагер и близнецы Брум не уйдут. Оставалось ждать его звонка. Первые полчаса Эдвард был уверен, что ждать придётся недолго – мы наматывали круги по району, но вскоре ему надоело впустую тратить бензин. Он припарковался на нашей улице, не слишком близко, чтобы нас не заметили, но и не далеко, чтобы доехать до дома как можно скорее. Так мы сидели минут двадцать в салоне, а потом из соседнего дома на нас начали с подозрением посматривать чистокровные. Тогда Эдварду пришла гениальная мысль изобразить поломку.

Багажник и заднее сиденье были забиты продуктами на неделю вперёд. Повернувшись, я с жадностью посмотрел на французский багет, соблазнительно выглядывавший из бумажного пакета, и сглотнул слюну. Вместо того чтобы сесть и плотно поужинать дома, мы торчали тут, изображая двух потерпевших крушение. Эдвард органично вошёл в роль: он оставил куртку в салоне, испачкал руки в масле, нервно прошёлся вокруг машины раз десять и выкурил уже три сигареты. Представление начиналось, когда какой-нибудь добросердечный водитель останавливался и предлагал помочь. Эдварду приходилось заверять, что всё под контролем и он ждёт дорожную техпомощь или эвакуатор. Иногда он путался в показаниях; всё же в искусстве вранья нам обоим было далеко до Скэриэла. Видимо, Эдвард действительно выглядел как хороший человек, попавший в беду, раз водители останавливались с завидной регулярностью. Или дело было в том, что мы находились в центре. Остановись мы в Запретных землях, нас бы мигом ограбили, ещё и колёса, фары или зеркала снять не побрезговали бы.

Чаще всего останавливались полукровки, давно живущие здесь. В ответ на заверения Эдварда они повторяли, что им несложно, они могут посмотреть, подбросить нас или отбуксировать машину на тросе до техсервиса.

Я не оставлял попыток уговорить Эдварда заехать куда-нибудь перекусить. Он недовольно указывал на продукты в салоне и повторял: «Подожди, скоро я приготовлю нормальный ужин». Живот громко урчал. Нужно было чем-то себя занять, прежде чем я окончательно окоченею. От долгого сидения в салоне ныла спина. Несколько часов мы добирались до Ноэля и ещё дольше – обратно из-за пробок.

Я открыл дверцу и потянулся к оставленной у ручника пачке сигарет. Выбив одну из упаковки, я уже собирался закурить, но меня одёрнул Эдвард.

– Не надо, – шикнул он.

– Почему, блин?

– Мы на улице, дурень. Ты для всех мой племянник, а как я могу позволить племяннику курить?

– Твою ж... – проныл я, убирая сигарету за ухо.

– В пачку, – не глядя на меня, велел Эдвард, снова прячась за капотом.

Я со злости ударил первое, что попалось под ногу, – небольшой камень отлетел в кусты. Пришлось закинуть сигарету в пачку. Раз нельзя курить, то имею полное право на перекус. Я отломил ломоть от багета и с наслаждением откусил.

– А что делать, если Скэриэл так и не позвонит? Не будем же мы всю ночь тут стоять? – жуя, спросил я и снова прислонился к машине. – Вон чистокровные скоро опять начнут на нас посматривать.

Я указал на ближайший дом, но Эдвард не смотрел на меня.

– Снимем номер в отеле, – как ни в чём не бывало произнёс он.

Складывалось впечатление, что у него за плечами опыт решения всех жизненных ситуаций. Его нисколько не смущало, что мы не можем заехать домой.

– Со всеми этими пакетами? – засомневался я.

– А ты хочешь ночевать в машине? – усмехнулся Эдвард, вытирая грязным платком испачканные руки.

Ломоть хлеба мало что мне дал, вдобавок я очень хотел курить. Казалось, что хуже ситуации уже не придумаешь – только если кто-то из нас захочет в туалет. Я уселся обратно в салон, но не стал закрывать дверцу, развлекая себя тем, что болтал ногами и считал, сколько машин синего цвета проедет мимо.

Вдруг знакомый автомобиль припарковался чуть поодаль от нас. Полноватый низенький мужчина с залысинами вышел из салона и торопливо зашагал к нам.

– Мистер Лоу, – озабоченно произнёс он.

Это оказался наш сосед, мистер Гроссо. Он был чистокровным, но при этом обходился без работников-полукровок в своём доме. Смыслом своей жизни сосед считал разведение шумных пуделей. Я с ним часто здоровался, а однажды, когда он захворал, мне пришлось выгуливать четырёх его псин. Не самое лёгкое, как оказалось, занятие. И не самое приятное, ведь тогда я четырежды за прогулку собирал в пакет дерьмо. Думаю, это заметно сблизило меня с мистером Гроссо.

– У вас что-то с машиной?

– Да вот движок заглох, – отозвался Эдвард, пожимая ему руку.

Мистер Гроссо, кажется, был единственным знакомым мне чистокровным, относившимся к нам как к равным. Первое время меня поражало то, что он пожимает нам руки при встрече, дружелюбен, да ещё просит о помощи (как это было с выгулом), а не отдаёт приказы. Но больше всего меня удивило то, что спустя неделю, выздоровев, мистер Гроссо пришёл к нам в гости со сливовым пирогом собственного приготовления. Скэриэл тогда был сама любезность, а я не находил себе места, понимая, что чистокровный искренне благодарит меня за помощь.

– Уровень бензина проверяли? – участливо спросил мистер Гроссо и помахал мне рукой. – Привет, Джером.

– Добрый вечер, – кивнул я, смущённо улыбаясь.

– Обижаете! Конечно проверял. – Эдвард улыбнулся в ответ.

– Указатели часто выходят из строя, у меня так было, – авторитетно добавил сосед, залезая под капот.

– Мистер Гроссо, вам незачем этим заниматься, я уже вызвал эвакуатор.

– Если проблема с аккумулятором, то я всё быстро исправлю.

Я видел, как Эдвард занервничал. Мистер Гроссо проявлял настойчивую заботу, свойственную отзывчивым людям.

– Клемма не слетела, – перечислял он, осматриваясь. – Всё соединено. – Пыхтя, он сел на корточки, опустился ниже и заглянул под днище машины. – Луж нет, значит, проблема не в вытекающем масле.

– А вы разбираетесь в машинах? – Эдвард присел с ним рядом.

Я подошёл ближе, чтобы послушать, как Эдвард будет выкручиваться. Конечно, он знал всё о наших соседях. Я слышал, как он периодически отчитывался по чистокровным Скэриэлу: имена, возраст, профессии, родственники, адреса – всё, что можно было найти. Скэриэл требовал подробные досье не только на чистокровных, но и на полукровок, что работали и жили рядом. Зуб даю, у него есть досье и на меня.

– У меня автомобилестроительная компания, – со смехом поделился мистер Гроссо. – Но я отошёл от дел, теперь сын всем управляет, а я занимаюсь тем, чем всегда мечтал.

– Собаки? – уточнил я.

– Верно, – кивнул он мне. – Они по тебе скучают. Особенно Марта.

Эдвард рассмеялся, а я выдавил очередную глупую улыбку. Мистер Гроссо не спеша осматривал нашу машину, как вдруг телефон Эдварда издал сигнал входящего сообщения. Я надеялся, что это Скэриэл вспомнил о нашем существовании.

– Машина с виду, кажется, в норме, но мы можем по бортовому компьютеру считать код ошибки и найти причину, – вещал сосед. – У меня однажды так оборвался ремень ГРМ, а без него машина не заводится.

– Давайте я ещё раз попробую завести, – с улыбкой произнёс Эдвард за его спиной и кивнул мне. Точно написал Скэриэл.

– У вас есть бортовой компьютер? Когда вы вызвали эвакуатор? – не унимался мистер Гроссо.

Эдвард устроился на водительском сиденье и с первой попытки завёл машину, чем вызвал удивлённый возглас мистера Гроссо. Я тихо прыснул.

– Получилось! – победоносно крикнул Эдвард.

– Чудеса, – изумлённо покачал головой сосед. – Но советую вам первым делом заехать в автосервис.

– Спасибо, – сказал я, проскальзывая в салон.

– Позвоните и отмените эвакуатор, – напутствовал нас мистер Гроссо.

– Обязательно! Спасибо, мы поехали. – Эдвард вырулил на дорогу и набрал скорость. В зеркале заднего вида я наблюдал за соседом, который, уперев руки в бока, озадаченно смотрел нам вслед.

Как только мы отъехали на приличное расстояние, Эдвард недовольно бросил:

– Мы как два идиота сейчас выглядели. Он, наверное, решил, что мы совсем тупые.

Я не отвечал, желая поскорее оказаться дома. Мы в принципе выглядели как два придурка на этой дороге. Я это понимал и до мистера Гроссо.

Припарковавшись, мы забрали пакеты и понесли к входной двери. По дороге один из пакетов в моих руках порвался, и яблоки, помидоры и консервы покатились по дорожке, а я стоял как истукан и думал, что да, ещё хуже может быть. День не заладился с самого утра, начиная с раннего подъёма и заканчивая тем, что я, уставший, голодный, так ещё не выкуривший ни одной сигареты за последние три часа, горько вздыхал и просто пялился на укатившиеся, заляпанные грязью помидоры.

Эдвард нажал на дверной звонок, оглянулся и, нахмурившись, произнёс:

– Занеси сначала то, что у тебя в руках. Потом заберём остальное.

Дверь никто не открывал. Возможно, Скэриэл был в душе. Эдвард смачно выругался и, стараясь удержать все пакеты в одной руке, вставил ключ в замочную скважину. Ни с первой, ни со второй попытки ему не удалось открыть дверь. Кажется, он тоже устал и был раздражён не меньше меня.

– Давай я? – Подойдя ближе, я потянулся за ключом.

– Секунду, – пропыхтел он, и дверь отворилась.

Эдвард пропустил меня вперёд, и я с облегчением внёс порванный пакет на кухню. Повсюду были разбросаны вещи, в раковине – грязная посуда. Уборкой в доме занимался я, и именно мне предстояло разбираться с последствиями чужой вечеринки.

– Скэриэл?! – позвал я у лестницы.

С дивана поднялась рука и помахала мне в ответ. Проходя мимо, я не заметил его, а он всё это время просто лежал здесь.

– Что с ним? – мимоходом спросил Эдвард, бросил ключи на стол и добавил: – Схожу за тем, что выпало, а ты проверь его. Не помер ли там случайно.

– Такие не мрут, – буркнул я в ответ.

Я подошёл к Скэриэлу. Он лежал лицом вниз, свесив с дивана левую руку и ногу. Он был без футболки, и от него за километр разило алкоголем. Оглядевшись, я наткнулся на две пустые бутылки.

– Ты там живой? – спросил я, нагнувшись. Он что-то промычал в ответ и махнул рукой. – Принести воды?

– Угу, – неразборчиво донеслось в ответ.

Эдвард ещё был во дворе, когда я вернулся к Скэриэлу. Он медленно сел, шумно дыша.

– Вот вода. – Я поднёс стакан ближе.

Скэриэл нетвёрдо принял его и чуть было не разлил всё на себя. Наконец двумя большими глотками он осушил стакан, вернул мне и схватился за голову.

– Кажется, я перепил, помоги мне подняться в свою комнату.

Когда он чуть привстал, я сжал его локоть. Скэриэл обхватил меня за шею, качнулся, и я сгрёб его в охапку (со стаканом в одной руке это было затруднительно), боясь, что он упадёт.

– Что с ним? – удивился Эдвард, заходя в дом.

– Говорит, что перепил, ему плохо.

Эдвард закатил глаза и удалился на кухню.

– Кончай представление, Скэриэл, – бросил он уже оттуда, открывая холодильник. – Джером, напоминаю: он переносчик, его не берёт алкоголь.

Прежде чем я осмыслил бы эти слова, Скэриэл выпутался из моих рук и разразился хохотом, падая обратно на диван.

– Ты бы видел своё лицо! – сквозь смех произнёс он.

– Придурок, – прорычал я, злясь скорее на себя, чем на него.

– Джером, помоги, – обратился ко мне Эдвард, игнорируя дурачества Скэриэла.

– Я два часа изображал пьяного, – продолжал смеяться тот. – Они ничего не заподозрили.

– Какой ты молодец, – равнодушно отозвался Эдвард, распаковывая пакеты с продуктами.

– Вообще не смешно, – буркнул я.

– Да ладно вам. – Скэриэл уселся и положил локти на стол. – Как съездили?

– Ноэль в порядке. Купили ему продукты, развивающие игрушки. – Эдвард открыл бутылку пива и сделал глоток. – В магазине сказали, что эти игрушки делают ребёнка умнее, так что мы купили пять разных. Они какие-то мудрёные, я сам одну так и не смог осилить. Ещё Ноэль полюбил рисование, так что купили краски и бумагу.

Я открыл своё пиво и отпил из горлышка. Эти игрушки были слишком запутанными. Я не смог разобраться с тремя, однако Ноэль пришёл в восторг. Он был в том состоянии, когда его радовало абсолютно всё. Глядя на него, трудно было поверить, что раньше он мог хоть кого-то обидеть.

– Спрашивал о тебе, я сказал, что ты учишься, очень занят, – добавил я, потянувшись к сигаретам. Скэриэл протянул руку следом.

Мы оба закурили. Наконец сбылась моя мечта.

– Ясно, ну, круто. Рад, что с ним всё в порядке. – Скэриэл выдохнул табачный дым. – Что на ужин?

– Купили лазанью, сейчас закину её в духовку. – Эдвард оставил бутылку и повернулся к плите. – Нужно быстро салат сделать. А вы как посидели?

– Классно, – отозвался Скэриэл, снова затягиваясь. – И весьма полезно. Близнецы повздорили, и теперь я знаю, что у них в семье не такие близкие отношения, как все думают. Мистер Брум не любит Оливера.

– Это как? Сына своего не любит? – удивлённо обернулся Эдвард.

– Да я сам удивился. Но у всех есть скелеты в шкафу. – Скэриэл потянулся к моей бутылке и сделал большой глоток. – Я вот что думаю... Сначала мне казалось, что лучшим вариантом для моего плана будет подвергнуть Оливера опасности и спасти. Боюсь, что деканат Академии не примет меня, даже если я сдам экзамены, заплачу и три чистокровных напишут рекомендательное письмо. – Он немного помолчал и снова заговорил, уже серьёзно: – Мне нужно понравиться мистеру Бруму, что нереально. Тогда надо сделать так, чтобы он был у меня в долгу. Раз он больше любит дочь, то придётся выбрать Оливию. Она тот ещё фрукт. С её братом всё было бы проще.

– Подвергнуть опасности? – насторожился Эдвард. – Что именно ты имеешь в виду?

– Да что угодно. Нападение низших, ограбление, изнасилование, главное, чтобы я оказался рядом и спас её. Тогда мистер Брум точно допустит меня до обучения. Да у него не будет другого выхода.

– Звучит слишком легко, – прокомментировал я, отбирая своё пиво у Скэриэла. – Думаешь, это сработает?

– А зачем усложнять? – хмыкнул он. – Обводим всех вокруг пальца, и дело в шляпе. – Он торжествующе взмахнул руками. – Это будет хорошей перестраховкой.

– Надеть футболку не хочешь? – сменил тему Эдвард, нарезая помидоры.

Скэриэл помотал головой, забрал один из помидоров и впился в него зубами.

– Мы сидели в хитонах, пили вино и разговаривали о Французской революции, о Дантоне и о Древней Греции, – мечтательно протянул он с набитым ртом.

– Очень интересно, – улыбнулся Эдвард.

Он смыслил в этом не многим больше, чем я, но, кажется, правда радовался, что Скэриэл хорошо провёл время и вдобавок обзавёлся ценной информацией. Его-то не снедали обида и ревность.

Спустя час после ужина я занялся уборкой. Пришлось вымыть всю посуду и полы на первом этаже. Я даже не заметил, как быстро заполнилась корзина с грязным бельём. У Скэриэла была странная привычка не надевать одну вещь несколько раз подряд, если она не постирана. Он мог весь день проходить в футболке и к вечеру бросить её в стирку. Он был чистюлей ровно настолько, чтобы не надевать одежду два дня подряд, но не настолько, чтобы складывать вещи и убирать в шкаф. Он продолжал разбрасывать свои шмотки, терять футболки и путать наши свитера.

Я рассортировал и закинул грязное бельё в стирку. Эдвард ушёл в свою комнату, а Скэриэл читал на диване внизу. После душа я спустился к нему, но он с кем-то ворковал по телефону. Я застыл как вкопанный.

– И я тебя, – мило проговорил Скэриэл. – Очень сильно.

Меня поразило не то, что он с кем-то флиртовал – хотя, само собой, я насторожился, – а то, с каким равнодушным лицом он произносил слова. Скэриэл полулежал на диване и разглядывал свою руку; иногда от скуки грыз ноготь на большом пальце, хотя всегда старался избавиться от этой привычки.

– Сегодня не смогу, но на днях обещаю, – закатил глаза он. – Конечно, любимая. Ага. Да. И я тебя. Доброй ночи. Целую.

Он отключил телефон и виновато посмотрел на меня.

– Она меня бесит.

– Кто?

– Лора. Та полукровка, что работает у Готье. – Скэриэл потянулся и зевнул. – Не хочу при вас с ней разговаривать. Она любит все эти милые фразочки, а меня от них тошнит. Обычно мы болтаем только ночью, она тоже не хочет попасться тёте.

– И как там у неё дела? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Сказала, что у Хитклифов завтра важные гости и её отошлют отдыхать пораньше, чтобы не мешалась.

– Что за гости? – Я сел рядом, и Скэриэл тут же опустил голову на моё плечо.

Снова они – прикосновения, напоминающие: «Ты никуда от меня не денешься». Я не стал отстраняться и постарался не вспоминать слова Эдварда об иллюзиях и больных местах.

Да, Скэриэл – манипулятор. Не просто манипулятор, он тонко чувствует эмоции других. Он знает, что сказать – как подобрать не только слова, но и интонацию. Знает, что сделать – в какой момент взять кого-то за руки, погладить по спине. Скэриэл не упустит из вида ни одно чужое движение, ни одно брошенное слово не пропустит мимо ушей.

– Оскар Вотермил и Люмьер Уолдин. Гедеон – мутный тип, так ещё в этой компании. С удовольствием бы взглянул на всех троих вместе. Наверное, они устроят апокалипсис и разнесут весь дом, – усмехнулся он и добавил: – У Гедеона большие проблемы с контролем гнева.

Он всё говорил и говорил о своих планах. За окном сгущалась ночь. Если это нельзя назвать идеальным окончанием дня, то я уже не знаю, что ещё подходит под это определение. Мне было достаточно вот так сидеть рядом и слушать тихий голос.

Я был уверен, что дело не только в клятве на крови. Несмотря на все выходки и шутки Скэриэла, я всё сильнее к нему привязываюсь. Как последний глупец, прощаю ему ложь, резкость, близость с чистокровными – и игру с чужими чувствами. Я не Эдвард, мне нет дела до его политики. Но, наверное, я правда точно так же сделаю для Скэриэла всё и даже больше. Если он попросит – даже нападу на эту девчонку из семьи Брум.

Лишь бы Скэриэл был мной доволен.

30

Добираясь до дома на такси, я не знал, чего ожидать. Что могло так взбудоражить Гедеона, раз он потребовал немедленного возвращения?

В холле меня встретила удивлённая Сильвия:

– Господин Готье, вы в порядке?

– А? – Я торопливо сбросил обувь.

– Что с вашей рубашкой? – Она округлила глаза.

Я растерянно глянул на пару засохших кровавых капель и отмахнулся:

– Порезался.

– Порезались? – Сильвия ринулась ко мне, словно я истекал кровью. – Но как?

Я вытянул руки, останавливая домоправительницу, и задал встречный вопрос:

– Где Гедеон?

– Должно быть, в своей комнате. Может, вам переодеться? А я пока разберусь вот с этим. – Она брезгливо указала на красные разводы на белоснежной ткани.

Я охотно кивнул.

– Не хотите посетить мистера Дона? – Сильвия никак не унималась. – Вдруг порез серьёзный... Думаю, он сможет сейчас вас принять.

– Нет, нет, – я уже направлялся к лестнице, – там сущая ерунда.

Это был мой шанс: скорее принять душ, переодеться и предстать перед братом в привычном виде – тогда, может, удастся избежать лишних вопросов.

На ходу расстегнув пуговицы, я оставил рубашку у двери в свою комнату – не сомневался, что Сильвия или Лора обязательно зайдут за ней. Я оказался прав: выйдя из душа, рубашки не обнаружил.

Гедеон всё не приходил. На ужине его – как и отца – не было. Габриэлла составила мне компанию за столом, и, если бы не её милая болтовня обо всём и ни о чём, боюсь, я погряз бы в тревожных мыслях.

Уже перед сном, когда я собирался раздеться и лечь, в дверь постучали. Оставшись в домашних брюках, я торопливо натянул свитер, благо он был под рукой. Дверь отворилась, прежде чем я ответил. На пороге возник Гедеон.

Я чуть не вскрикнул: ожидал Сильвию, Лору, хоть Габи, но не его. Видеть Гедеона здесь было странно, и ни к чему хорошему это привести не могло. Воцарилась зловещая, по моему мнению, тишина.

Он подошёл и властно – я даже пискнуть не успел, – притянул меня к себе. Без слов схватил край моего свитера и дёрнул вверх так, что я поморщился от боли в подживающих порезах. Мне только и оставалось, что ошарашенно уставиться на него и бездумно поднять руки. По коже пошли мурашки, и меня начало знобить – больше от страха, чем от холода. Оказавшись перед Гедеоном в одних домашних штанах, я почувствовал себя абсолютно обнажённым.

Он не спешил с расспросами – лишь хмуро рассматривал полосы царапин и синяки, кляксами растянувшиеся по моей груди.

– Кто-то тебя избил, и ты не хочешь в этом признаваться, – мрачно вынес он вердикт.

Как же точно брат бил в цель... Но признаваться я не собирался. Это, чёрт возьми, не было избиением!

– Это не так.

Технически это не было даже полноценной дракой. По сути, я ведь отделал Клива сильнее, чем он меня. Мы в каком-то смысле квиты. И на минуточку, зачинщиком был именно я, но это знать брату необязательно.

– Кто это сделал? – рявкнул Гедеон.

Выглядел он безумным. Неужели его так разозлила эта несчастная рубашка?!

Я прикрыл глаза и выдал подготовленную отговорку:

– Я на перемене упал в спортивном зале. Там новые снаряды и...

Это была самая нелепая ложь, какую мне только приходилось придумывать.

– Готье, – низко проговорил он, склоняясь ко мне.

Я сжал кулаки, и, чуть дрожа, как заведённый продолжал:

– Я просто упал.

Он схватил меня за подбородок и сжал так, что у меня чуть искры из глаз не посыпались.

– Кто? – Гедеон придвинулся ещё ближе, нависнув надо мной.

Для человека, который хочет получить ответ на вопрос, он слишком плотно сжимал мою челюсть, не давая и слова вымолвить. Впрочем, я и так уже всё решил. Подставлять Клива я не спешил, он заслуживал взбучки, но не смерти. Учитывая, каким Гедеон порой бывал агрессивным, стоило помалкивать. Так что я собрался с силами и сбросил руку брата – если он сейчас не прибьёт меня за этот акт произвола, я буду с гордостью вспоминать, как смело дал ему отпор. И как при этом у меня подкашивались ноги от страха.

– Я упал, Гедеон, – отчеканил я по слогам.

Казалось, сейчас на меня обрушится его всепоглощающий гнев, но нет. Он только поджал тонкие губы, с негодованием посмотрел на меня и брезгливо спросил:

– Это был твой полукровка?

«Твой полукровка»? Скэриэл меня и пальцем не тронул, в отличие от некоторых. Челюсть всё ещё ныла после крепкого захвата.

– Нет! – Кажется, мой возмущённый возглас убедил брата в том, что Скэриэл действительно к этому не причастен. – Я. Просто. Упал.

Он смотрел всё так же пристально, словно пытался по моему лицу вычислить, вру я или нет. А до меня только сейчас дошло, что я всё ещё стою перед ним полуголый. Меня потряхивало – боже мой – я сдерживался, чтобы не прикрыться рукой, как смущённая девушка. Стоять так перед Гедеоном было неловко. Хотелось сквозь землю провалиться. Я не ощущал подобного при Скэриэле, хотя он часто лицезрел меня в одном белье.

Гедеон неторопливо взял с кровати свитер, который сам недавно отбросил. Я надеялся, что он просто отдаст его и на этом мы закончим, но нет, брат решил всё сделать по-своему.

– Подними руки. – Судя по тону, он всё ещё был зол.

Я нерешительно помялся. Было бы лучше, если бы он просто оставил меня в покое.

– Руки, – повторил Гедеон, стискивая злополучный свитер.

Я послушался, и он помог мне одеться. В ту минуту меня вдруг накрыло мимолётное воспоминание, образ из детства.

...Мне лет пять или шесть, и я пытаюсь натянуть водолазку, но её горловина настолько узкая, что моя голова с трудом пролезает. Гедеон, помогая мне, смеётся, и я присоединяюсь к нему. После того как мы совместными усилиями одеваемся, брат берёт расчёску, бережно проводит по моим взлохмаченным волосам и говорит:

– А ты знал, что беркуты настолько сильны, что могут утащить в гнездо телёнка?

Это было на самом деле? Я очнулся. Гедеон смотрел на меня встревоженно.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Правда, что беркуты очень сильны? – внезапно сорвалось с моих губ.

– Что? – На лице Гедеона отразилось безграничное удивление, я бы даже назвал это растерянностью.

– Ничего.

Помотав головой, я попытался прогнать образы прочь. Какие ещё беркуты...

– Я собрался лечь спать. – Так я намекнул на то, что брату пора уходить.

Светить нижним бельём при Гедеоне я бы точно не стал. Пусть хоть силой штаны с меня стаскивает.

Он нахмурился, видимо, о чём-то задумавшись, и наконец пообещал:

– Я узнаю, кто тебя избил.

Прозвучало довольно зловеще. Да, врагам Гедеона не позавидуешь.

– Это не было избиением, – настойчиво повторил я.

– Тогда что это было? – издевательски уточнил он.

– Я могу за себя постоять.

– Это была дуэль? – Он прищурился. Подтекст от него не ускользнул.

– Ну, не совсем.

– С кем? – допытывался он.

Я устало выдохнул.

– Не могу тебе сказать.

– Не можешь или не хочешь?

Я потупился и с увлечением принялся рассматривать однотонный ковёр под ногами. Кстати, неплохой такой ковёр. Гедеон молчал – очень долго, и я уже было решил, что на этом наш странный диалог завершился. Но тут он снова нарушил тишину:

– Хорошо бы тебе лучше себя защищать. Иначе придётся поговорить с отцом о телохранителе.

– Что? – удивился я.

О, нет, нет, нет. Я больше не смогу встречаться со Скэриэлом, если у меня за спиной будет вечно кто-то маячить. Да вообще ничего не смогу! Я сбился с мысли: Гедеон вдруг придвинулся ещё ближе, как будто хотел поделиться чем-то сокровенным.

– Если тебя кто-то... – Он осёкся, не договорив.

Обижает? Достаёт? Мучает?

– Кто-то? – Я озадаченно посмотрел на него.

Гедеон нахмурился, сжал зубы. Он, видимо, сомневался, продолжать или нет.

– Доброй ночи, Готье.

Не успел я что-либо ответить, как он развернулся на носках и покинул комнату.

– Доброй, Гедеон, – тихо ответил я в пустоту.

31

Вернувшись на следующий день из лицея и заглянув в столовую, я услышал знакомый голос и замер. Люмьер Уолдин с наполненным бокалом в руке стоял у обеденного стола и декламировал строчки из «Одно лето в аду». Насколько я помню, это любимое произведение Скэриэла.

– «А на заре, вооружённые пылким терпением, мы войдём в города, сверкающие великолепием»^[18], – произнёс Люмьер.

– Артюр Рембо. – Гедеон отпил из бокала и бесшумно поставил его на стол.

А ведь мы со Скэриэлом могли бы точно так же цитировать поэтов; всё совпало вплоть до поз: я бы сидел за столом, лениво откинувшись на спинку стула, а Лоу ходил бы напротив, вдохновенно перебирая значимые строчки. Из этой картины выбивался лишь недовольный Оскар Вотермил – он сейчас сидел рядом с братом и то и дело бросал на Люмьера презрительные взгляды.

– Бинго! – воскликнул Люмьер; в отличие от скучающего Гедеона и сердитого Оскара, он выглядел вполне довольным. – Я не сомневался в тебе.

– Только не поэзия, – поморщился Оскар, делая глоток. Затем решительно отодвинул пустой бокал в сторону и повернулся к брату. – Гедеон, мы можем поговорить? – следом раздалось чуть тише: – Пожалуйста.

Я ничего не понимал. Всё это мало походило на дружеский ужин: на столе не было ничего, кроме открытой бутылки шампанского, трёх бокалов да мятых салфеток; в доме висела тишина. Я не слышал звонкого голоса Габриэллы, перешёптываний Кэтрин и Фанни на кухне или тихих шагов Лоры. Казалось, дома нет даже отца. Лишь Сильвию я встретил у дверей, да и та, поздоровавшись, умчалась в домик для прислуги.

– Посвящаю следующие строки Оскару, – проговорил Люмьер громче прежнего, практически требуя всеобщего внимания: «От моих галльских предков я унаследовал светлые голубые глаза, ограниченный мозг и отсутствие ловкости в драке».

– Какого чёрта ты меня оскорбляешь? – Оскар приподнялся, а затем снова обратился к Гедеону, недовольно указав на Уолдина. – Что он себе позволяет?

Вотермил весь пылал от гнева. Было очевидно: он не переваривает Люмьера, и это взаимно. Гедеон мрачно потёр переносицу и одёрнул друга детства:

– Люмьер, оставь творчество Рембо в покое. Он в гробу переворачивается от твоих постоянных упоминаний.

Кажется, они уже долго сидели вот так. Брат выглядел уставшим, словно Оскар и Люмьер – энергетические вампиры, которые выжали из него все соки и теперь с удвоенной силой взялись друг за друга. Люмьер пропустил просьбу Гедеона мимо ушей и продолжил увлечённо издеваться над Оскаром.

– Я посвящаю тебе строчки из шедевров, тупица. Как я могу тебя оскорбить? – Он возвёл руки вверх, словно обращался к Господу Богу. – Никакого уважения к великим поэтам.

В голосе так и звенела ирония. Стоя всё в той же картинной позе, Люмьер продолжил:

– «От них у меня идолопоклонство и любовь к святотатству – о, все пороки, гнев, сладострастье – великолепно оно, сладострастье! – и особенно лень и лживость»!

– Ещё хоть слово – и я тебя... – Оскар угрожающе направил на Уолдина палец.

– А ты всё о себе да о себе, – разочарованно протянул тот, усевшись на стул. – Я цитирую Рембо. Может, слышал о нём?

– Иди на хрен. – Оскар поднялся из-за стола.

– На хрен ты сейчас отсюда из окна полетишь. – Люмьер встал напротив него. – Давно рожу в грязь не макали?

Оскар быстро обошёл стол, направляясь к Люмьеру. Тот словно только и ждал этого, наблюдая за ним с гаденькой ухмылочкой. Казалось, между ними вот-вот вспыхнет драка, но вмешался Гедеон: точным внезапным броском швырнул бокал между своими гостями. Раздался громкий звон бьющегося стекла: бокал ударился о стену.

– Вы совсем рехнулись? – следом Гедеон повысил голос. – Сядьте или уходите!

Наступила звенящая тишина. Удивительно, но и Люмьер, и Оскар растерялись, притихли. За всей этой перепалкой с выяснением отношений они в упор не замечали меня. Я всё переминался в дверях столовой. Наконец Люмьер повернулся и окликнул меня:

– О, вот и наш младшенький! Рад с тобой познакомиться. Меня зовут Люмьер Уолдин! – Он снова наполнил свой бокал. – Как ваше выступление по Французской революции? Из твоего брата информацию клещами не вытащишь.

– Хорошо... – Я удивлённо уставился на него; мы уже были знакомы, но он решил скрыть это. – Добрый вечер всем.

– Привет, Готье, – дружелюбно произнёс Оскар, но под тяжёлым взглядом Гедеона стушевался.

Вероятно, брат не простил Оскара за тот случай в клубе. Просто удивительно, что, даже получив в челюсть, тот продолжал обивать порог нашего дома.

– Мы вот маленький кружок по интересам открыли. – Люмьер улыбнулся, обведя всех рукой. – Обсуждаем Вагнера, Брамса, Рембо, Гёте. Оскар не стремится поддержать разговор, небось не хочет смущать нас своими глубочайшими познаниями... Гёте что-то схожее писал. Помнится, это были слова Мефистофеля: «И пусть ещё в траве сидел бы он уютно. Так нет же, прямо в грязь он лезет поминутно».

– Чёрт возьми, что ты, сукин сын, ко мне прицепился?! – взревел Оскар.

За время короткого перемирия они разошлись в разные стороны, словно боксёры на ринге, но теперь Вотермил вновь шагнул к Уолдину. Люмьер засиял, как начищенный пятак, поднялся и устремился навстречу. Казалось, перепалка с Оскаром доставляет ему колоссальное удовольствие. Они вцепились друг в друга.

– Люмьер! – зарычал Гедеон. – Оскар!

Брат попытался разнять их, но силы были не равны: двое парней, готовых растерзать друг друга, против одного измученного брата.

– Дуэль? – бодро предложил Люмьер.

– Прямо сейчас, – бросил Оскар. – Решим это дело в Запретных землях.

Оскар чуть возвышался над Люмьером и превосходил его в габаритах. Они встали друг напротив друга, и на их фоне Гедеон явно проигрывал в росте.

– Да я с радостью. Посмотрим, на что ты способен, а то совсем из формы вышел.

– Ты долго ещё будешь молоть языком?

Гедеон окончательно взорвался и проговорил сквозь зубы:

– Проваливайте оба, и чтобы я вас больше никогда в своём доме не видел.

Он подошёл к бутылке шампанского и... отпил прямо из горлышка. Я не знал, что меня шокировало больше: то, что Люмьер с Оскаром решили устроить дуэль, или то, что Гедеон вытворил вопреки этикету. Такое поведение брата просто не укладывалось у меня в голове. И, кажется, не только у меня.

– Что?! – взревел Гедеон под нашими растерянными взглядами.

– Ничего, – первым пришёл в себя Люмьер и, отходя, шикнул Оскару: – Потом продолжим.

– Жду не дождусь, – бросил в ответ Вотермил.

– Закончили выяснять отношения?! – крикнул Гедеон. Кажется, теперь пришло время успокаивать его. – Как вы меня достали...

– Готье, если ты голоден, то перехвати что-нибудь на кухне и можешь идти в свою комнату. Мы потом поговорим, – миролюбиво произнёс Люмьер.

Я нерешительно кивнул, но тут встрял Гедеон:

– Чёрта с два ты с ним поговоришь, – отрезал он. – Ни ты, – он указал на Оскара, – ни ты, – пришёл черёд Люмьера, – не заговорите с ним без моего письменного разрешения и личного присутствия.

Они переглянулись.

– Нотариально заверять письменное разрешение нужно? – хмыкнул Люмьер.

– Присутствие троих свидетелей при разговоре? Или можно обойтись камерами слежения и диктофоном? – поддержал шутку Оскар.

– Вы сейчас оба доиграетесь, – недовольно произнёс Гедеон.

Люмьер с Оскаром всё же замолчали. Они могли цапаться сколько угодно, но было очевидно, что их объединяла дружба с Гедеоном.

Я оставил их в столовой, желая поскорее оказаться в своей комнате. Мне пришла гениальная идея перелезть через подоконник, как Скэриэл, и спуститься во двор, чтобы подслушать их разговор через приоткрытое окно. Когда ещё представится случай застать всех троих в нашем доме? Может, они обсудят, почему Гедеон и Оскар в ссоре? Или Гедеон расскажет, как замял ту драку перед полицией и отцом... В любом случае нельзя терять время. Проще было бы выйти через дверь, но меня могли услышать и увидеть: двери столовой выходили прямо в холл.

Но сказать – не значит сделать. Я никогда прежде не спускался со своего этажа. Наблюдая, с какой лёгкостью Скэр осуществляет ночные вылазки, я был уверен, что это проще простого, но, перекинув ногу через оконную раму, чуть было не выпал. Сначала я пару раз едва не навернулся, а затем мой свитер зацепился за торчащий гвоздик. Я уже думал, что отброшу коньки прямо там, высунувшись из окна. Пожалуй, выглядел я как застрявшее пугало; мной можно было пугать ворон и прохожих.

Наконец очутившись под приоткрытым окном столовой, я замер и вслушался. Я надеялся, что потерял не так много времени. Вдруг, пока я боролся с гравитацией и открывал в себе навыки скалолазания, самая важная часть разговора кончилась?

Гедеон спорил с Люмьером о домашнем задании – я слышал лишь обрывки фраз. Что-то пытался вставить Оскар, но Гедеон постоянно его обрывал.

«Бесполезно», – пронеслось в голове.

До меня доходило только процентов сорок от их разговора. Раздражал тот факт, что все усилия пошли коту под хвост. Я просидел ещё двадцать минут, замерзая, пытаясь услышать хоть что-то, но окончательно запутался в теме беседы. Они обсуждали то Академию, то домашнее задание, пару раз я услышал имя «Николас», а затем – только какой-то бубнёж. Они то взрывались в споре, повышая голоса, то снова переходили на шёпот, а то, как мне казалось, и вовсе замолкали. В такие минуты я думал о том, не уличили ли они меня в шпионаже. И понял, что пора закругляться, когда в носу стало сыро. Не хватало ещё заболеть. В отличие от Гедеона, даже комнату постоянно проветривавшего, но никогда не заболевавшего, я ненавидел холод.

Я собирался поскорее вернуться к себе и залезть под горячий душ, как вдруг входная дверь отворилась и на улице показался Оскар. Я юркнул под небольшой куст, уж точно не походивший на качественное прикрытие. Оскар топтался на месте, было видно, что он не хочет покидать дом. Гедеон стоял на пороге со скрещёнными на груди руками; я не видел его лица, но моё воображение рисовало холодный взгляд, нахмуренные брови, поджатые губы. Неприступная крепость, не иначе.

– Иди домой, Оскар.

– Люмьеру ты позволяешь остаться...

– Собрался с нами заниматься арабским? Мы с тобой в разных группах.

– Но... Можно с тобой поговорить завтра? Наедине?

– Не о чем говорить.

– Я уже тысячу раз извинился за Готье. Ты должен меня простить.

– Дело не только в этом.

– Ты бы мог мне хотя бы объяснить, что я сделал не так? Это нечестно – держать меня в неведении.

Гедеон устало прикрыл глаза, словно этот разговор происходил не в первый раз, и холодно произнёс:

– Доброй ночи, Оскар.

Дверь закрылась. На секунду мне даже стало жаль Вотермила: он выглядел таким поникшим и потерянным, что даже его внушительный рост уже не производил былого впечатления. Он ещё немного постоял, тяжело выдохнул и направился к машине.

Возвращение в комнату далось легче, чем я думал. Примерно представляя, куда поставить ногу и за что зацепиться рукой, я за пять минут взобрался к себе. Скэр был прав: проникнуть в наш дом довольно просто. Что, если... что, если маму правда заразил переносчик, прямо здесь?

Я запретил себе сейчас об этом думать. Скинув свитер и брюки, я первым делом встал под душ. Раны на груди заболели при соприкосновении с водой; весь процесс порядком затянулся: приходилось то и дело с осторожностью управлять горячей струёй.

После душа я решил спуститься и перекусить. Возможно, брат с Люмьером ещё были в столовой, а значит, я мог снова их подслушать. Идя по лестнице, я ожидал услышать голоса, но в доме опять висела тишина. Столовая пустовала.

Я прихватил с кухни пирожное и пошёл обратно. Жуя, я задумался о том, что брат с Люмьером могли затеять. На столе в столовой остались пустая бутылка и бокалы. Вдруг Гедеон ушёл в кладовую за спиртным, а Люмьер отправился с ним за компанию? Раздались шаги, они приближались. Я не придумал ничего умнее, кроме как спрятаться под столом, за длинной скатертью, явно постеленной к приходу гостей.

Эта выходка казалась просто идиотской. Я был уверен, что меня сейчас заметят и в лучшем случае покрутят у виска, мол, ну совсем Готье с ума сошёл, а в худшем... Гедеон мог накричать на меня, а Люмьер – поднять на смех.

– ...Уверяю, ты не прав по поводу арабской весны, – раздался сверху голос Люмьера; я увидел его приближающиеся ноги и отполз к центру стола. – Запад тут ни при чём. Ты же знаешь, экономический рост замедлился, диктаторство и клановость сильно на это повлияли, так ещё безработная молодёжь.

– Опять решил со мной поспорить? Так же как с индо-пакистанским конфликтом? – Гедеон подошёл ближе, обогнул стол и уселся на своё место. Нога на ногу в полуметре от меня. Я чуть не выронил пирожное.

– Здесь согласен, ты был прав. Но арабская весна...

– Ты собираешься сесть за перевод текста или хочешь опять потратить время на дискуссии? Нам бы ещё палестино-израильский конфликт обсудить, чтобы мы точно поругались.

– Этот перевод меня убивает. Почему мистер Усман задаёт такие скучные статьи?

– Чтобы тебя позлить.

Они засели за перевод, но большую часть выполнял Гедеон. Люмьер отвлекал его личными вопросами, да и в целом ему больше хотелось поговорить, чем тратить время на домашнее задание. Я страшно жалел, что не взял с собой телефон. Не зная, что ещё сделать, я прилёг на полу: не выскакивать же, шокируя их? Придётся подождать. Под монотонное бормотание над головой я даже начал задрёмывать. Но очередной вопрос Люмьера мигом вернул меня в реальность:

– Почему Готье при тебе аж дышать боится?

– Вымуштровал.

– Себя или его? Помнится, ты таким не был.

Говоря, Люмьер широко расставил ноги и, наверное, привалился к спинке стула. Я отодвинулся, боясь, как бы он меня не задел. Будет сложно объяснить, чем я тут занимаюсь. Гедеон с меня шкуру сдерёт.

– Нам было по пять лет, за это время много чего изменилось, – сухо бросил брат и принялся зачитывать вслух текст на арабском.

Я ни слова не понимал. Арабский казался мне пугающим языком.

– Нет, серьёзно. Я помню, что ты однажды расплакался, когда я нечаянно сел на божью коровку... – поддразнил его Люмьер.

– По-моему, ты выдумываешь. – Гедеон продолжил громче читать текст.

– «Люмье-е-ер, ты се-е-ел на бо-о-ожью коровку... ты уби-и-ил её», – жалобно произнёс Уолдин и рассмеялся.

Я почти представил, как у брата пар идёт из ушей. Неужели Гедеон был таким в детстве?

– Сейчас ты вылетишь следом за Оскаром. Будешь сам дома переводить текст.

– Да что он к тебе, чёрт возьми, пристал? Как будто ты шотландский виски десятилетней выдержки.

Люмьер положил ногу на ногу вслед за братом. Он вообще не мог усидеть на месте. Энергия из него так и била ключом. Я боялся, что с таким успехом он из чистого любопытства может задрать скатерть и поймать меня на месте преступления.

– Это ты меня сейчас виртуозно унизил или комплиментом одарил? – Гедеон отодвинул стул.

– Тебе решать. А ты с темы не соскакивай. Что он от тебя хочет? – Люмьер придвинулся ближе, словно полицейский на допросе.

– Да ничего.

– Значит ты отказываешься обсуждать его маниакальное стремление с тобой поговорить?

– Лучше бы ты с таким маниакальным стремлением взялся за учёбу.

Брат внезапно поднялся, и я чуть не вскрикнул. Послышался звон стаканов – кажется, Гедеон принёс графин и наполнил стакан водой. Мне вдруг очень захотелось пить.

– На оценки не жалуюсь. Так что с Оскаром? Вы ведь были лучшими друзьями. – Теперь поднялся и Люмьер.

– Да, друзьями. И я не понимаю, почему все наши разговоры сводятся к Оскару.

– Ладно... – Люмьер помедлил и добавил резче: – Просто у меня в голове не укладывается. Он же предатель! И его отец тот ещё сукин сын.

– Я не хочу обсуждать Оскара за его спиной, – отрезал Гедеон.

– Без проблем. Сейчас я выскажу ему всё, что о нём думаю.

То ли в шутку, то ли серьёзно, но Люмьер направился к выходу из столовой.

– Прекрати.

Он развернулся.

– Зайду с другой стороны. Оскар знает, что принц жив?

Продолжая слушать, я подумал о том, что мне, пожалуй, всё-таки повезло спрятаться под столом. Надо было с самого начала до этого додуматься, тогда бы не пришлось замерзать на улице.

– ...Да, – выдохнул Гедеон.

– Ты ему сказал?

– Нет! Это мистер Вотермил ему рассказал.

В тоне Люмьера зазвенело напряжение.

– И ты терпел Оскара в своём окружении... Как ты мог с ним дружить? Он опасен.

– Я знаю... Я просто думал, что он не такой, как его отец.

Люмьер подошёл ближе к Гедеону. Вновь послышался звон стаканов.

– Говоришь, что изменился, но остался таким же наивным.

– Я надеялся на то, что Оскар не знает всей правды.

– Надежда в нашем положении бессмысленна. Когда ты планируешь рассказать принцу правду?

Помедлив, Гедеон проговорил:

– А нужна ли ему эта правда? Он живёт обычной жизнью подростка.

– Но он не обычный подросток.

Я зажал рот рукой, боясь, что выдыхаю слишком громко. Неужели я узнаю о том, кто этот принц? Не то чтобы я верил в эти слухи... но похоже, не только Люмьер, но и Гедеон относился к ним серьёзно.

– Я просто хочу его защитить, – выдохнул брат.

Люмьер снова заговорил мягко, прежде я не слышал у него такого тона:

– Гедеон, он тебе не родной. Он наш принц. Наши семьи несколько веков защищают императорскую семью. У тебя нет права врать ему, прикрываясь братскими чувствами.

– Может, мы ошибаемся? Вдруг последнего принца Бёрко не спасли? Или прячут где-то ещё?

– Не неси чепухи. Я понимаю, что за все эти годы ты свыкся с мыслью, что вы семья... Но ты должен принять этот факт. Готье – не твой брат.

32

Я сидел не шелохнувшись. В какой-то момент я осознал, что не дышу, словно время остановилось. Казалось, вот-вот Гедеон поднимет длинный край скатерти, холодно посмотрит на меня и насмешливо спросит: «Ну что, поверил?» Как же я желал этого. Пусть он издевается, пусть язвит, ведь я, наивный, принял за чистую монету их небольшой спектакль. Нет, я бы даже не обиделся. Уж лучше так, чем продолжать сидеть под столом, борясь с жестокой реальностью.

Я очутился в каком-то эмоциональном коконе – так уже было, когда хоронили маму. Оглушённый и ошарашенный, я упустил пару следующих фраз Люмьера. Гедеон упорно молчал. Хотелось подняться, перевернуть стол и обвинить брата в том, что он легко поддался на провокации Люмьера. Впервые я видел и чувствовал: Гедеон потерял опору. Это было совсем не в его стиле, брат всегда казался твёрдым как скала. Почему он так себя ведёт? Неужели всё сказанное – правда?..

Время шло. Гедеон и Люмьер вернулись к обсуждению домашнего задания, и стало очевидно: никто из них точно не обернёт слова о принце в шутку. А я, как глупец, продолжал надеяться, что вот сейчас раздастся смех и кто-то выкрикнет: «Это розыгрыш, скрытая камера, вас снимают». Господи, да что угодно, лишь бы в ушах перестала отстукивать страшная фраза: «Готье – не твой брат».

Гедеон – не мой старший брат. Габриэлла мне не сестра. Отец неродной. Мама...

Я зажмурился, подобрал колени и уткнулся в них носом.

«Дыши, успокойся!» – вновь и вновь повторял я себе, но успокоения не находил. Меньше всего хотелось всхлипнуть и раскрыть себя. Если раньше я боялся рассерженного Гедеона, то теперь не хотел смотреть ему в глаза. По коже бежали мурашки. Меня охватило ни с чем не сравнимое чувство тревоги.

Я – последний принц Бёрко. Звучало нелепо, я отказывался в это верить. Может, они сами не знают всей правды? Что, если Люмьер ошибается? Последователи Бёрко ведь всегда славились упрямством и фанатизмом. Они могли выдумать что угодно, могли что-то перепутать, могли...

Мысль оборвалась. Я вдруг осознал, что очень зол на них. Нет, не просто зол, я в гневе! Ведь если слова о принце правда, то вся моя прежняя жизнь – ложь? Это несправедливо. Я точно всего этого не заслуживал. Я не заслуживал смерти матери, холодного отношения брата, завышенных требований отца и уж точно не заслуживал шестнадцати лет обмана. Да, я отказывался верить в слова Люмьера, но мысль об убитой семье, как чёрный прожорливый червь, уже поселилась в голове. Зарони в человеке сомнение, и при подходящих условиях оно будет расти в геометрической прогрессии. Я боялся дать своим сомнениям возможность взять надо мной верх.

Люмьер положил ногу на ногу, но я был так ошеломлён и встревожен, что даже не сразу обратил на это внимание. Прямо над головой внезапно зазвонил смартфон. Гедеон поднялся, потянулся к телефону и выключил звук.

– Дай угадаю, опять Оскар? – усмехнулся Люмьер.

Гедеон тяжело вздохнул.

– Ты ясно дал понять, что не хочешь общения. Чего он продолжает?

– Говорит, не успокоится, пока я не объясню причину разрыва, – с раздражением бросил брат.

– А чего там объяснять? Он из семьи Вотермил, по ним тюрьма плачет.

– Я знаю, что ты его не жалуешь, но, повторюсь, я не люблю оскорблять людей, тем более за их спинами.

– Гедеон, я не оскорбляю. – Люмьер отодвинулся. – Я говорю чистую правду. Не строй из себя обиженную даму, тебе не идёт. В глубине души ты со мной согласен. Ну и почему вы поссорились?

– Я не буду с тобой этим делиться.

– Ладно, так уж и быть, я не воспользуюсь этой информацией против него.

– Тоже мне одолжение, – хмыкнул брат. – Нет.

– Там что-то очень личное?

– Нет.

– Он признался в том, что хочет стать наставником Готье? – Люмьер барабанил пальцами по столу.

Это начало раздражать даже меня, боюсь представить, как это бесило Гедеона.

– Иди к чёрту.

– Уже им стал?!

– У тебя нет ни капли инстинкта самосохранения, верно?

– Ага. Иначе я бы преспокойно доучивался в Пажеском корпусе. Давай я тебе историю, а ты мне.

– Мы не на рынке, не торгуйся.

– У меня очень интересная история.

Затем он процитировал незнакомые мне строчки:

«Что хочешь делай; лишь сумей Меня занять повеселей»^[19].

– Мне не интересно.

– История касается Готье.

Да оставьте вы меня в покое! Я чуть было не ударил Люмьера по ноге.

– Врёшь, – равнодушно произнёс Гедеон. – Ты его совсем не знаешь.

Теперь мне хотелось ударить брата: «Это ты ничего обо мне не знаешь!»

– Хочешь проверить? Знаю кое-что очень любопытное.

Как хотелось их обоих пристрелить на месте!

– Чёрта с два. Ты лжёшь.

– Повтори ещё раз, – вдруг резко процедил Люмьер.

– Ты. Лжёшь. Люмьер. Уолдин, – практически по слогам проговорил Гедеон.

Люмьер вскочил, а в следующую секунду опрокинул брата на пол. Гедеон гневно вскрикнул. Люмьер прижимал его к паркету; за спиной Уолдина я не видел захвата, но брат не мог шевельнуться. Но хуже всего было то, что, если кто-то из них приглядится, точно заметит меня под столом. Люмьер рассмеялся:

– Столько лет прошло, а тебя всё равно легко уложить на лопатки.

– Ты чокнулся?! Встань!

– Не встану, пока не расскажешь про вашу ссору с Оскаром.

– А не пойти ли тебе на хрен? – дёрнулся Гедеон.

– Нравится лежать в такой позе? Ты же помнишь, я мог тебя так и час удерживать, когда нам было по пять лет, а сейчас хоть всю ночь.

– Это не смешно, идиот. Слезай.

– Это ведь ты первый начал.

– Я? – невинно выдал Гедеон.

– Когда обозвал меня лжецом. – Люмьер надавил на Гедеона, и тот зашипел от боли. – Ты думал, что я забуду?

Меньше всего я ожидал, что Гедеон ответит:

– А разве нет?

Я был уверен, что он улыбается на этих словах – такое ни с чем не перепутаешь. Люмьер молчал, склоняясь к нему, а я испуганно наблюдал за ними: боялся, что в любую минуту Гедеона охватит ярость и он разнесёт столовую. Вряд ли кому-то другому брат позволил бы так с собой обращаться.

– Ты меня постоянно провоцируешь, – наконец тихо произнёс Люмьер. Вставать он не собирался. – Зачем?

Я с трудом расслышал его слова.

– С кем же мне ещё играть? – ответил Гедеон. – Как хорошо было в детстве, ты не находишь? Главной нашей заботой было развлекать друг друга.

– Ты меня постоянно разыгрывал. Знаешь, иногда было совсем не весело, – в голосе послышалась лёгкая обида.

– А ты меня вечно на лопатки опрокидывал. Вообще-то было очень больно. Да и сейчас тоже, – парировал Гедеон.

Они помолчали, не двигаясь. Я нахмурился, стараясь уловить каждое их слово.

– Так что с Оскаром? – Люмьер медленно отпустил руки Гедеона. К моему удивлению, брат пошёл на уступки.

– Мы с ним как-то пили, – устало начал он. – Ты его не знаешь, но у него никогда не было чувства меры.

– Ага, ни с девушками, ни с алкоголем.

– Откуда?..

– Да кто об этом не знает? Вы выпивали и что дальше?

– Он напился до умопомрачения и начал изливать душу.

– Признался, что ему снятся влажные сны? – хихикнул Люмьер.

Гедеон насмешливо посмотрел на него снизу вверх.

– Прости, приятель, но ты сейчас том положении, чтобы шутить так.

Люмьер продолжил хихикать, поднимаясь. Он протянул руку Гедеону, и тот, воспользовавшись помощью, поднялся следом.

– Что там в его душе скрывалось?

– Никакой похабщины, ничего, что сполна хранится в твоей душонке.

– Ох, я оскорблён. Вы сомневаетесь в моей чести? Будем стреляться.

– Я слышал о твоих дуэлях на севере. – Гедеон уселся на своё место, попутно поправляя рубашку.

– Молва идёт впереди меня, – послышался звон стаканов, звук льющейся воды. – Так что там в его душе скрывалось?

– Благодарность.

– Что? – Люмьер опешил.

– Благодарность за то, что я замечательный друг, – торопливо продолжил Гедеон, словно хотел быстрее закрыть эту тему. – А ещё признание.

– Не томи. Что за признание?

– Оскар признался, что когда ему было десять, – тихо начал Гедеон, – мистер Вотермил наказал ему стать мне лучшим другом, чтобы находиться ближе к Готье. Требовал, чтобы Оскар приложил все силы ради этого и, если потребуется, применял лесть, а также лицемерил, врал, лишь бы войти в мой близкий круг. Именно тогда мистер Вотермил рассказал ему, что Готье – последний принц Бёрко.

– Вот же мразь. – Голос Люмьера звучал низко.

– Я тоже поначалу злился. Он воспользовался мною, чтобы подружиться с Готье.

– А что сейчас? Уже не злишься?

– Он начал со мной дружить в корыстных целях, это очень ударило по моей самооценке...

– Да она у тебя из стали, – усмехнулся Люмьер.

– Со стороны легко судить.

– И что же? У него получилось сдружиться с Готье через тебя?

– Я думаю, нет. Готье избегал его, как огня. Возможно, в этом и моя заслуга, чему я очень рад.

– И поэтому ты не рассказываешь Оскару о причине разрыва вашей дружбы?

– А что я ему скажу? «Ты со мной всё это время общался из-за своего папочки». Он сразу передаст это мистеру Вотермилу, и тогда я боюсь представить, что учудит этот человек. Да и зачем ему Готье?

– Зачем ему наследник империи Бёрко? Дай-ка подумать... Тебе в алфавитном порядке?

– Это был риторический вопрос, – холодно проговорил Гедеон. – У Готье нет шансов взойти на престол до девятнадцати лет. Пока правит Совет старейшин, он не позволит наследнику Лукиана вернуться и встать во главе страны.

– В лучшем случае мистер Вотермил может всем заявить, что принц жив, и устроить переполох в стране. В худшем – убить его. Папаша Оскара тоже член Совета, да?

– Да, но он руководит маленькой партией.

– Каждый голос может стать решающим.

– В любом случае я не знаю, что на самом деле замышляет отец Оскара.

– Но ты продолжаешь общаться с ним.

– Я знаю... Называй это как хочешь, но я не могу оборвать наше общение на корню. Тогда, будучи пьяным, он признался, что я его лучший друг и пусть он ненавидит отца, но дружба со мной – единственное, чем он обязан мистеру Вотермилу.

– Я сейчас расплачусь.

– Я и не ожидал от тебя понимания.

– Ты его отталкиваешь, затем позволяешь приблизиться, и так по кругу. Это ли не жестокость?

– Возможно. Кто говорил, что будет легко?

Люмьер подошёл к Гедеону, оступился и пролил воду на рубашку брата. Гедеон чертыхнулся.

– Да что ты как слон в посудной лавке! – недовольно проворчал брат, поднимаясь. – Где салфетки?

– Прости! Сейчас дам. – Люмьер засуетился, обошёл стол и вернулся к Гедеону.

– Лучше переоденусь, – процедил брат.

– Тебе помочь? – участливо предложил Люмьер.

– Ты уже помог, – буркнул Гедеон, поднимаясь.

Он вышел из столовой и направился к лестнице.

Я потерял его из вида, как только брат завернул за угол. Неловкая вышла сцена. Я и не знал, что думать об Оскаре. Получается, всё это время он знал о моём происхождении и поэтому набивался в наставники?

– И долго мы будем там сидеть? – внезапно проговорил Люмьер.

Я было решил, что он обращается к Гедеону, но в столовой, помимо нас двоих, больше никого не было. Я испуганно замер. Люмьер приподнял край скатерти и с интересом посмотрел на меня.

– Готье? Или лучше к вам обращаться «ваше императорское высочество, Киллиан Парис Бёрко»?

– Что? – тихо пискнул я.

– Вы с Гедеоном хоть и не родные, но оба любите вести себя так, словно ни при чём. Всё услышал? Про себя и про Оскара?

– Я... – и что мне было ему ответить? Да, я подло подслушивал вас, но вы подло врали мне все эти годы? – Да.

Люмьер усмехнулся. Удивительно, но он выглядел довольным.

– Вот и умница. Урок первый: держи ухо востро и рот на замке. Тебе пригодится. Когда я дам сигнал, тихо уходи в свою комнату. Гедеон придёт в ярость, если узнает, что ты подслушивал. И тогда нас не спасёт даже твоё происхождение.

Он опустил край скатерти и принялся с увлечением перелистывать учебник.

Что?.. Как он меня назвал? Киллиан Парис Бёрко. Неужели он это серьёзно...

Паулина, Паскаль, Парис.

Гедеон спустился в тот самый момент, когда в дверь позвонили. Я услышал усталый отцовский голос из холла.

– Ключи не взял, думал, Сильвия или Лора откроют. Где они?

– Я отослал всю прислугу, у нас в гостях Люмьер, – отозвался Гедеон.

Люмьер вскочил и направился к отцу. Я отполз под дальний край стола.

– Добрый вечер, мистер Хитклиф.

– Люмьер, как ты поживаешь? Заглядывай к нам почаще. Уже поздно, оставайся. Сильвия приготовит для тебя комнату.

Голоса стали ближе.

– Не стоит. Мы сами справимся, – вмешался Гедеон. – Отец, вы ужинали? Может, чай?

– Нет, я не голоден. Поднимусь к себе, нужно принять душ и лечь. Устал очень. А где малышка?

– Габриэлла на пижамной вечеринке у Марисы.

– Мариса, да, помню, она из хорошей семьи... А Готье?

Внезапно у меня начался приступ икоты. Это была словно насмешка свыше, как будто кто-то хотел ухудшить мою ситуацию и посмотреть, что из этого выйдет.

– В своей комнате.

– Мне нужно с ним поговорить.

Я икнул громче прежнего и зажал рот рукой. Только не это.

– Отец, у него был тяжёлый день в лицее. Я думаю, ему лучше лечь пораньше, как и тебе.

– Почему тяжёлый день? Что-то случилось? Сегодня, кажется, была защита проекта...

– Всё в порядке, мистер Хитклиф. Защита была вчера, – вмешался Люмьер. – Просто он очень перенервничал перед выступлением и переутомился.

– Хорошо, тогда завтра поговорю с ним. Гедеон, ты не забыл покормить рыбок?

– Конечно нет.

– А канарейку?

– Само собой. Готье вечно о ней забывает.

Я покраснел до кончиков ушей. Они были правы. За всеми этими происшествиями я напрочь забыл ухаживать за Килли. Получается, всё это время отец и брат следили за состоянием моей птицы. Какой из меня никчёмный хозяин... И этого человека хотят однажды посадить управлять страной. О боже.

Отец медленно поднялся по лестнице. Гедеон и Люмьер уселись на свои места.

– Выглядит он паршиво, – шёпотом проговорил Люмьер.

– Да, в последнее время у него много работы.

– Проблемы у Совета старейшин?

– Даже если они и есть, отец мне не докладывает. Нам тоже пора закругляться. Мне нужно перед сном проверить Готье. Думаю, он вчера влез в дуэль, но не хочет об этом говорить.

– Дуэль?

– Да. Скорее всего на территории лицея.

– Этот парень нас всех ещё удивит.

– Надеюсь, что нет, – проворчал Гедеон, на что Люмьер прыснул.

– Удивит, даю зуб. И если бы не Оскар, который бросился на твой автомобиль, как на амбразуру, то мы бы уже давно проверили Готье.

– Что значит «мы»? Я не позволю тебе смотреть на него без рубашки.

– Когда-нибудь ты начнёшь относиться к Готье как к принцу, а не как к своей собственности.

– Не в этой жизни. Он мой брат, нравится тебе это или нет.

– Он брат тебе только на бумаге.

Люмьер внезапно опустил руку под стол и тихо похлопал себя по бедру, привлекая моё внимание, и резко сменил тему:

– Хочу чего-нибудь горячего. Как насчёт выпить по чашке чая?

– Неплохая идея. – Гедеон устало поднялся.

– Я помогу тебе, – проговорил Люмьер.

– Я способен заварить чай.

– Вот же ты колючка, что раньше, что сейчас. Ненавидишь любую помощь. Я просто постою рядом и займу тебя своей болтовнёй.

– Лучше просто помолчи, сделай мне приятно.

Они направились на кухню. Люмьер задержался в дверях и ещё раз похлопал себя по бедру. Я выглянул из-под стола. Он стоял ко мне полубоком и незаметно от Гедеона указывал на лестницу.

Я бесшумно вылез и быстро пересёк расстояние до ступенек, благодаря всех богов за Люмьера. Как мне осточертел этот стол и всё, что с ним связано.

Киллиан Парис Бёрко.

Неужели это правда?

Слово автора

Вот вы и дочитали! Поздравляю!

Спасибо, что добрались до этой страницы. Давайте теперь немного о названии и обложке.

Почему такое название?

Серый сорокопут – это маленькая, неприметная с виду птичка, не уступающая по габаритам воробью, но на деле это безжалостный и дерзкий охотник, который терзает своих жертв – насекомых, ящериц, грызунов, птиц – и накалывает на острые шипы или сучья, после чего рвёт тельце острым клювом.

Этот миниатюрный хищник не боится нападать даже на млекопитающих, которые по размеру больше его самого. А ещё сорокопуты – певчие птицы. Да – да, певчая хищная птица. Редкое сочетание. Так что их также могут называть сладкоголосыми потрошителями. С латинского Lanius, сорокопут, переводится как «мясник», «палач», «приносящий жертву». Названия, скажу я вам, впечатляющие.

Сорокопуты любят дразнить крупных птиц, таких как ястребы и соколы. Да, птицы они очень самоуверенные.

Так кто из героев цикла воплощает в себе образ серого сорокопута?

Думаю, вы уже и сами догадались. Конечно, это Скэриэл Лоу.

Почему такая обложка?

На обложке представлен Скэриэл с маской в руках. Он постоянно меняет маски, поэтому куда же нам без неё. На первой сторонке вы можете увидеть серебристого сорокопута, а на четвёртой он же терзает мышку. И окружают Скэриэла терновые заросли и колючие ветви.

Спасибо Markass за обложку!

«Пусть Cорокопут примет вас в свою семью». Почему такая цитата?

Процитирую статьи: насколько дружны сорокопуты внутри семьи, настолько же они враждебны и агрессивны по отношению ко всем остальным существам. Независимо от своих жестоких методов охоты сорокопут – верный и любящий семьянин.

Если книга пришлась вам по душе, то считайте, что вы уже в семье. Сорокопут вас принял!

Буду держать кулачки, чтобы вам всё понравилось так, как нравится нам.

Спасибо фандому «Сорокопута». Вы лучшие. Это всё ради вас!

С любовью, Фрэнсис

11 апреля, 2023 г.

Список отсылок

Литература:

«Падение дома Ашеров», «Ворон» Эдгар Аллан По

«Яма» Александр Куприн

«Убить пересмешника» Харпер Ли

«Повелитель мух» Уильям Голдинг

«Питер Пэн» Джеймс Барри

«Алиса в стране чудес» Льюис Кэрролл

«Волшебник страны Оз» Лаймен Фрэнк Баум

«Коллекционер» Джон Фаулз

«Над пропастью во ржи» Джером Дэвид Сэлинджер

«Отцы и дети» Иван Тургенев

«Трое в лодке, не считая собаки» Джером Клапка Джером

«Финансист» Теодор Драйзер

«Анна Каренина» Лев Толстой

«Илиада» Гомер

Сборник «Проклятые поэты»

«Lento» Шарль Кро

«Джейн Эйр» Шарлотта Бронте

«Грозовой перевал» Эмили Бронте

«Агнес Грей» Энн Бронте

«Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте

«Скотный двор» Джордж Оруэлл

«Фауст» Иоганн Вольфганг фон Гёте

«О капитан! Мой капитан!» Уолт Уитмен

«Спящий в ложбине» Артюр Рембо

«Срам» Артюр Рембо

«Одно лето в аду» Артюр Рембо

Балетные постановки:

«Щелкунчик и Мышиный король»

«Жизель»

«Петрушка»

Произведения искусства:

«Изгнания из рая» Питер Пауль Рубенс

«Падения мятежных ангелов» Питер Пауль Рубенс

«Охота на львов» Питер Пауль Рубенс

«Капитолийский орёл» Питер Пауль Рубенс

«Христос во время шторма на море Галилейском» Рембрандт

«Звёздная ночь», «Подсолнухи» Винсент Ван Гог

«Сатурн, пожирающий своего сына» Франсиско Гойя

Музыка:

«Марсельеза» Клод Жозеф Руже де Лиль

Ещё немного от автора

Если вы долистали до этой страницы, значит, вам интересно узнать больше о «Сорокопуте». Давайте я составлю список тем и людей, которые в своё время вдохновили меня на эту историю:

Расовая сегрегация в США

• Мартин Лютер Кинг

• Руби Нелл Бриджес Холл

• Роза Луиза Паркс

Апартеид

• Нельсон Мандела

• «Бесцветный» Тревор Ноа

Геноцид уйгуров в Китае

Кастовая система в Индии

• Неприкасаемые

Если у вас всё ещё не дёргается глаз от упоминания Александра Македонского, то вот вам мой список для ознакомления:

«Александр Македонский, или Роман о боге» Морис Дрюон

Трилогия Мэри Рено

• «Небесное пламя»

• «Персидский мальчик»

• «Погребальные игры»

«Александр Македонский» Фриц Шахермайр

«О судьбе и доблести. Александр Македонский»

Фильм Оливера Стоуна «Александр» 2004 года