Глава 1

Мертвые хранят секреты лучше живых

Это был поистине дорогой раб.

Настоящий дэв Пастыря, поцелованный Солнцем до золотинки на кончиках белых крыльев. В полумраке Юдоли его светлая кожа почти сияла.

Очень невыгодный окрас в Царствии вечной ночи, отметила про себя Мэл, разглядывая диковинного раба. Окажись он здесь не пленником, а заблудившимся путником, едва ли бы выжил. Однако, судя по синякам и ссадинам на теле, дэв имел глупость оказать сопротивление верным Дома Алеанундер. Выходит, может постоять за себя. Или думает, что может.

Дуррад, командир верных, толкнул раба в спину, заставляя пасть на колени перед матриархом и ее детьми. Длинные светлые волосы закрывали изможденное лицо дэва и круглый амулет в виде солнечного диска, покоящийся на голой груди. Побрякушка, белые штаны-шаровары с золотым поясом – вот и все, что было при нем. Выставочный медведь с колокольчиком. Мэл однажды видела чучело этой наземной твари в антикварной лавке – в подгорном царстве темных такие звери не водились. Дэв был крупным и хорошо сложенным, но, в отличие от медведя, куда более гладким, куда более... красивым? Если к врагу применима такая лестная характеристика.

Госпожа-мать чуть подалась вперед, не вставая со своего царственного кресла, и приподняла голову раба рукоятью церемониальной плети – символа своей матриаршьей власти. Однажды этот атрибут появится на ее, Мэл, поясе. Наследовать – привилегия тех, кто рождается первым.

– Символ Пастыря. – Матриарх поморщилась, разглядывая амулет на груди дэва. – Он не только дэв Пастыря, он еще и его паладин.^[1] Какой изысканный и редкий подарок. Наземник явно хочет нам угодить. Что скажешь, Малврае?

– Да, госпожа, – не сразу отозвалась Мэл. Синие глаза пленника, в этот момент глядящие на нее в упор, гипнотизировали, как дневной свет, прорвавшийся сквозь щель в своде пещеры. – Достойный дар.

Матриарх снисходительно усмехнулась.

– В этом вся она, моя старшая дочь. Так немногословна.

– Он такой красивый, госпожа! – защебетала Иллиам, вторая по старшинству, и Мэл бросила в ее сторону недовольный взгляд.

Дерзкая девчонка! В присутствии матриарха можно говорить, лишь когда разрешит сама матриарх. Остальные дети их госпожи-матери благоразумно молчали, изучая лиловыми глазами белокрылого пленника.

– Надеюсь, вас никто не видел? – обратилась матушка к Дурраду – он был среди тех, кому матриарх доверила встретить сей ценный груз и без лишнего шума привести его в особняк Алеанундер.

Командир поклонился.

– Никто, госпожа, с благословения Богини. Шли тайными тропами.

– Что стало с теми, кто сопровождал его до Юдоли?

– Убиты, госпожа.

– Славно. Будем надеяться, наш наземный друг не останется в обиде. Мертвые хранят секреты лучше живых.

Дэв приглушенно взвыл, когда на его лбу вдруг прорезалась магическая руна. Руна вести, узнала Малврае.

– Наземник оставил нам сообщение прямо на его плоти. – Матриарх небрежно отбросила волосы с лица пленника рукоятью все той же плети. – Как предусмотрительно. Пергаменту нынче веры нет. Говори.

Она коснулась руны затянутым в перчатку пальцем, и та вспыхнула красным, словно тлеющий уголек, тронутый порывом ветра. Глаза дэва из синих стали золотыми, и он заговорил неестественным рваным тоном:

– Досточтимая госпожа матриарх славного Дома Алеанундер! Со всем смирением выражаю надежду, что мой скромный дар придется вам по вкусу. Примите мои извинения, о величайшая из темных, за небольшую задержку в нашем с вами деле. Даю слово, что в ближайшее же время первая партия воинов-автоматонов будет доставлена в оговоренное место. В свою очередь надеюсь, что в том же оговоренном месте встречу обещанную мне деву Дома Алеанундер. Со всем смирением, ваш добрый друг.

Когда сообщение закончилось, горящая руна на коже дэва потухла, как и магическое золото его глаз. Он тихо болезненно застонал, роняя голову на грудь.

– Славно, – улыбнулась матриарх, укладывая плеть себе на колени – жест, являющийся у нее выражением крайнего довольства. – Очень хорошо. Дуррад, уведи его в темницы. Распорядись, чтобы дали еды. Разберусь с ним позже.

– Слушаюсь.

Двое верных подхватили дэва под руки и потащили вслед за командиром. Когда за ними захлопнулись двери, в зале остались лишь матриарх и ее родичи. Молчаливые и покорные, они в ожидании смотрели на мать, и она заговорила:

– Скоро мы обретем славу, прежде невиданную для отпрысков нашего Дома. Мне нужны все вы, ваш ум, ваша сила, ваша преданность. Будьте осторожны и бдительны, готовьтесь.

– Да, госпожа, – прозвучал слаженный хор голосов.

– Дозволите задержаться? – решилась Мэл.

Мать смерила ее прищуренным взглядом, а потом махнула рукой, объявляя тем самым окончание семейного совета. Братья и сестры Мэл поспешили к выходу, Иллиам покидала зал последней. Бросив на Малврае насмешливый взгляд, эта хитрая змейка изящно поклонилась матриарху и, прежде чем затворить за собой двери, шепнула сестре:

– Сильно не дуйся, хорошо?

И о чем это она? На что бы Мэл могла дуться? Малврае Алеанундер никогда ни на что не дуется, она предпочитает сразу хвататься за свои изогнутые клинки.

– Гляди-ка, – усмехнулась матушка, потягиваясь в кресле. Расслабиться леди Бризанна позволяла себе исключительно в присутствии старшей дочери. Доверие, которое и не снилось мерзавке Иллиам. – Как расстарался «наш добрый друг» наземник. Не абы какой человечек, а самый настоящий божественный. Еще и дэв Пастыря. Что мы сделаем с ним, Малврае? М-м? – Матушка поднялась и подошла к маленькому столику черного дерева, на котором стояла бутыль ночного нектара в окружении серебряных бокалов. Десять – по количеству самых приближенных членов семьи. Матриарх разлила напиток по двум. – Богине приглянулась бы такая жертва. Окропим его кровью алтарь в ближайшее празднование Дня Баладай. Что скажешь?

Что сказать? У Малврае еще не было рабов, она понятия не имела, что матушке стоит делать с дэвом, да и, Богиня свидетельница, ей было совершенно плевать на все это! Другое дело колдун-наземник и их с матриархом договор...

– Ну давай, дитя мое, – леди Бризанна снова снисходительно усмехнулась, протягивая дочери бокал, – я слушаю. Тебе же так не терпится спросить.

Малврае сжала бокал в руке, темно-зеленое стекло под ее пальцами быстро стало влажным. Она знала, что матушка мечтает захватить власть в Юдоли. Свергнуть слабеющий и презираемый ею Дом Релинар и даровать своему Дому звание Первого. Знала, что она готова ради этого на многое. Устроить заговор. Сговориться с человеческим колдуном. Но отдать ему деву своего рода...

– Я верно поняла послание наземника – он ждет, что за его механических воинов ты отдашь ему кого-то из нас?

Улыбка не сошла с темных губ матриарха. Значит, вопрос дочери ее не разозлил. Это хорошо.

– Верно. Деву Дома Алеанундер... Достойную, сильную деву-жрицу. Видишь ли, – леди Бризанна пригубила, отводя в сторону задумчивый взгляд, – наш человечий друг жаждет изучить природу сил, что дарует нам Баладай. Для этого он готов поклониться нашей Богине, дабы снискать благословение, которое имеем мы, женщины Юдоли, по праву верной службы. Ему нужна духовная наставница и учитель.

– Но... разве Баладай благоволит людям? Она не разгневается на нас? – Посвятить человека, недостойного наземника в таинство служения Немилостивой...

– Богиня благоволит тем, кто готов ради силы и власти пойти на любые меры. Богиня благоволит предприимчивым и целеустремленным, Малврае. Методы ее не волнуют. Да и, право слово, какое божество воспротивится тому, чтобы вера в него росла и ширилась? Если тень ее благодаря нам накроет все больше уголков мира, Богиня нас щедро одарит.

Совет матриархов Юдоли осудил бы леди Бризанну за столь прогрессивный взгляд, но кто такая Мэл, чтобы спорить с главой Дома? Тем более ей хотелось отнюдь не этого.

– Тогда... – Малврае вздохнула, решаясь. – Я прошу вас оказать мне честь, госпожа, и избрать меня на эту роль. Никто из дочерей Алеанундер не сравнится с вашей первеницей по силе и достоинству. Я готова стать жрицей и отправиться на поверхность. Ради блага Дома.

Матушка молча разглядывала ее лицо, пока Мэл говорила, и еще какое-то время глядела в него после того, как Мэл закончила. Удар был скорее унизительным, чем болезненным. Не рукой – зажатыми в ней перчатками. Прямо по щеке, хлестко. Малврае едва подавила желание злобно оскалиться.

– Ты разочаровываешь меня, дитя, – очень спокойно проговорила леди Бризанна, и только в прищуре лиловых глаз выражалось ее глубокое недовольство. – Глупо думать, что я отдам наземнику свою наследницу, как бы сильно ей ни хотелось того бравады ради. Не находишь? Ты уже давно перешла порог совершеннолетия, Малврае. Такая глупость простительна лишь неразумным детям.

Мэл досадливо сжала зубы, удерживаясь от острого желания потереть пострадавшую щеку.

– Матушка, – как бы она ни старалась скрыть свои чувства, голос все равно предательски звенел от злости и обиды, – это... я ведь... во благо Дома!

– Каждое твое глупое слово лишь укрепляет во мне желание повторить наказание, дитя! Замолчи.

Мэл подчинилась. Уставившись в пол, она пыталась унять частое дыхание и расслабить сведенную от злости челюсть, но удавалось только молчать и не глядеть на госпожу-мать. Как унизительно... Она готова была пойти на такую жертву! Всем известно, рожденному в благостной тьме Юдоли любой выход на поверхность – мука, как физическая, так и духовная. От солнечного света страдают привыкшие к полутьме глаза и кожа благородного оттенка, к тому же благословение Богини в мире наземников слабее, чем здесь, под каменными сводами подгорных пещер, усыпанных магическим сиянием самоцветов. Выйти за пределы Юдоли – это жертва, самоотверженная и благородная, особенно когда свершается ради величия Дома.

Матушка шагнула ближе, так, что Мэл ощутила ее запах – землисто-лавандовый, прелый и такой знакомый с самого детства. То был запах и ласки и наказания, и никогда наперед не угадаешь, что именно за ним последует. Леди Бризанна взяла в ладони ее лицо и приподняла, заставляя дочь заглянуть себе в глаза.

– Ты мое избранное дитя, Малврае. Мое блистательное продолжение. Мое благословение. Жертвовать тобой – недальновидно. Расточительно. Небезопасно для Дома. Если погибну я, ты должна занять мое место. Если погибну я, а ты тем временем будешь у наземника, что станет с Домом? Я не могу, не желаю и не имею права тобой жертвовать.

Мэл знала об этом, но как же сильно она хотела быть полезной сейчас, в этот самый момент, а не в призрачном возможном будущем. Это и правда было глупо. Глупо и недостойно наследницы Алеанундер.

– Да... – Она неуверенно кивнула, утыкаясь подбородком в мягкость материнской ладони. Нежность, столь редкая и не принятая в семьях Юдоли вообще и в их Доме в частности, вызывала замешательство. – Я понимаю. Прошу меня простить, госпожа.

Матушка холодно улыбнулась, отпуская ее лицо, и отошла к столику с нектаром, чтобы налить себе еще. Стоя спиной к дочери, она сказала – спокойно и как бы походя:

– К наземнику отправится Иллиам.

Внутри все перевернулось и обдало жаром, словно огнем свечи, слизывающим края тайного послания.

– Иллиам?!

– Моя речь недостаточно разборчива?

– Нет... ваша речь достаточно ясна, госпожа...

«Сильно не дуйся, хорошо?» – так вот что это значило... Мерзавка Иллиам отняла ее славу! Она знала, заранее знала, значит, матушка посвятила ее в детали плана первее всех, первее даже своей наследницы! Зависть жгла ядовитым огнем изнутри. Матриарх, словно ощутив терзания Мэл, повернулась к ней с улыбкой.

– Ну-ну, дитя. Нам сейчас не нужно распрей внутри Дома. – Она задумчиво пригубила нектар. Взгляд ее стал добрее с началом второго бокала. – Знаешь что... Думаю, Богиня не разгневается, если белокрылый дэв достанется не ей. Я дарую мальчишку тебе. Хочешь его?

Малврае охнула от неожиданности. Хочет ли она? Это, бесспорно, приятный дар. Первый личный раб... Это был бы приятный дар, если бы не горький осадок предшествующего ему отказа.

– Я приму его с гордостью, госпожа.

Мэл постаралась изобразить радость, чтобы замаскировать досаду и злость, но лицедействовать лучше всего в их семье умела Иллиам.

– Решено! – Матриарх залпом осушила бокал. – Он – твой. Проведем ритуал клеймения в ближайшую мессу. Ну что за лицо, дитя? Возрадуйся, это ведь твой первый раб!

Улыбка далась Мэл с трудом.

Щелк-щелк, щелк-щелк. Щелк-щелк, щелк-щелк...

Малврае без конца щелкала пальцами, заставляя магическую свечу то вспыхивать, то гаснуть. Бесполезная трата энергии, но так ей проще было думать. Великий поход леди Бризанны вот-вот начнется. Переворот. Падение старого, торжество нового. В семье все были преисполнены веры в победу, и Малврае тоже, но иногда... иногда мысли приходили к ней в голову подобно непрошеным гостям в масках, темных плащах и с кинжалами. Мысли с привкусом горечи.

Что, если им не удастся свергнуть Релинаров? Что, если матушка погибнет в битве? Что, если колдун их подведет?

Темные вели довольно закрытый образ жизни и редко сотрудничали с наземниками. На памяти Мэл это первый раз, когда их Дом сговаривался с человеком, а быть может, то был первый раз, о котором она узнала. Леди Бризанна хитра, иначе бы Дом Алеанундер не выстоял столько лет в пучине интриг Юдоли. Наверняка она посвящала даже самых близких не во все свои дела.

«Полно, Малврае, полно сомневаться», – сказала она себе, водружая свечу обратно на постамент семейного алтаря Богини. Матушка еще ни разу не подводила Дом. Если она решила, что наземник достоин оказанного доверия, значит, так и есть.

Мэл поднялась из молитвенной позы и склонила голову перед миниатюрной статуей Богини – то была высокая женщина, внешне подобная своим темным дочерям. Аспидно^[2]-серая кожа, остроконечные уши, гибкое тело, застывшее в позе изящного танца. В руках по паре чаш – традиционно с ядом и молоком, символизирующих опасную и в то же время материнскую природу Баладай. Танец, что исполняет она в тенях мироздания, всегда точен и выверен, дабы не пролилась ни одна капля. Считается, что чашу с ядом Богиня опорожнит только тогда, когда начнется великая война Подземья и Наземья, а чашу с молоком – когда придет победа Юдоли и время мира для вскармливания нового потомства темных детей. Складки на ее легком одеянии были столь искусно выточены в камне, что казалось, если их потрогать, то ощутишь под пальцами тонкий шифон и переливчатый шелк. В скорлупки глазниц были вставлены аметисты, что под лиловым светом магических свечей становились почти живыми. Вкрадчивая сила. Красота. Коварство. Мягкость материнской руки и острота отравленного кинжала. Образец для каждой темной дочери.

Уподобься же Богине и смири гнев, уговаривала себя Малврае на пути к покоям. Чуткие ко времени черные орхидеи в нишах особняка уже раскрывали свои лепестки, знаменуя приход в Юдоль ночи. Когда бодрствуют орхидеи, темные отправляются спать.

Оказавшись у дверей своих покоев, Мэл поняла, что сон к ней не идет. Тогда ноги сами повели ее в темницу, где томился передаренный раб, еще не ее личный, но уже скоро. Можно ли считать этот дар утешительным призом? Сестре досталась слава и материнское доверие, а ей, Мэл, белокожая птичка. Рабы в Юдоли слыли предметом роскоши, подобно золотому канделябру или гобелену, вышитому паучьим шелком. Если семья могла содержать не только своих отпрысков и слуг, но и лишние рты в лице невольников, то этот Дом считался богатым. У леди Бризанны было больше десятка рабов, которых она использовала в качестве любовников, жертвенных агнцев и по другим, известным лишь ей нуждам. У Первого Дома рабов было пятикратно больше, и Малврае не хотела думать, что со всеми этими невольниками делает семейство Релинар, чей матриарх, поговаривают, давно уже отдала разум Богине.

Теперь у Мэл будет свой раб. На что он годен, кроме как греть постель и красиво стоять рядом на великосветских приемах, увешанный цепями и прочими красочными атрибутами своего положения? Безделушка, и только. Пусть и довольно крупная с виду. Хорош ли он как воин? Сможет ли стать достойным защитником для своей хозяйки? Это нужно проверить. Без практической пользы, возможно, его и правда стоит отдать в жертву Богине. Уж Баладай бы порадовалась такому дару куда больше, чем Малврае. В конце концов, Пастырь, которому служил дэв и чье благословение носил в жилах и на теле, был древним врагом покровительницы Юдоли. Солнце и Луна, ночь и день, свет и тень. Силы, существующие вопреки друг другу. Небесные тела, не способные примириться на одном небе.

Миновав охрану и спустившись в подвал, Мэл внезапно замерла. Голос, что доносился из открытых дверей темницы, вызвал у нее приступ зубного скрежета.

– А ты хорош собой. Будто сшит из золота... Золотая птичка.

Малврае быстро миновала поворот и вышла к открытой клетке, в центре которой прямо на полу сидел скованный по рукам и ногам дэв. Большие белые крылья были сложены и грубо стянуты друг с другом магическим кольцом. А за спиной пленника, подобно дьяволу-соблазнителю, ворковала Иллиам, кокетливо пристроившись локотками на его плече.

– О, Мэл! – радостно воскликнула мерзавка, тут же переходя на заговорщический шепот: – Тоже захотелось его потрогать?

– Будь любезна, – проскрежетала Малврае. – Пойди прочь.

Иллиам шутливо взъерошила волосы дэва, и он отдернулся, недовольно скривив лицо.

– Какой недотрога, – промурлыкала Иллиам и снова посмотрела на сестру. – Ну что ты взъелась? Сколько раз мы по детству таскали матушкины платья и втайне примеряли ее украшения? Мне просто стало интересно поглядеть на ее новую игрушку.

Малврае гордо выпрямилась и отчеканила:

– По воле госпожи-матери теперь он – мой.

Улыбка неестественно застыла на остром личике младшей, подобно маске, за которой прятались истинные эмоции. Мэл усмехнулась. Это замешательство. Иллиам не ожидала такого исхода, и теперь судорожно обдумывает новую тактику. К несчастью, соображала сестрица быстро.

– А-а-а, – протянула она, подбоченившись. – Утешительный приз, так? Матушка кинула зверю кусок мяса, пока тот не разбушевался.

Мэл скрестила руки на груди, привалившись плечом к решетке, и улыбнулась:

– Польщена.

Иллиам шумно выдохнула и скинула наконец улыбчивую маску, обнажив досаду.

– Ну вот. Как всегда, любимая старшая дочь получает самые лучшие подарки. – Она хитро усмехнулась. – Что ж, теперь у меня хотя бы есть шанс показать матушке, чего я стою.

Стерва.

Даже несмотря на то что леди Бризанна доверила ей такое важное дело, успешное его исполнение все равно не сравняет их с Малврае позиции. Хотя она может попытаться... Соперничество среди детей в Великих Домах Юдоли не порицалось, даже поощрялось. Считалось, что Богиня благоволит тем, кто рвется к возвышению, тем, кто готов бороться за свое место под мрачным подземным сводом. Иногда это благородное соперничество заканчивалось чьей-то смертью, а значит – чьей-то победой, чем походило на своеобразную литанию Баладай^[3].

Матушка всегда говорила, что Мэл – избранная, дескать, сама Богиня благословила ее рождение и обрекла первеницу леди Бризанны на путь славы и силы. Вероятно, поэтому Мэл и была любимым дитя матриарха. И именно любовь матери, а также ее семейная политика, направленная на сплоченность, защищали Малврае от покушений родичей, хотя иногда ей хотелось, чтобы кто-то бросил ей вызов. Быть может, поэтому дерзкие попытки Иллиам ее задеть хоть и изрядно раздражали, но все же нравились Мэл. Это раззадоривало и давало призрачное чувство опасности. Полезно быть немного на взводе, когда твоя семья вот-вот вступит в битву за трон. Наверное, поэтому, невзирая на колкие стычки, Мэл все же могла сказать, что по-своему любит сестру.

– Как ты узнала?

– О матушкином сговоре с наземником? – Иллиам дернула плечом. – Однажды она просто позвала меня к себе и сказала, что я должна буду сделать это ради величия Дома. И вот уже год я тайно учусь быть жрицей. Скоро мое обучение подойдет к концу.

Год? Они скрывали это год?! Впрочем... в тенях Юдоли таятся и не такие интриги, и нередко прямо у тебя под носом.

– Нет, – Мэл раздраженно поморщилась, – как ты узнала, что я предложу себя? Ты сказала, чтоб я не дулась, как будто знала...

Сестрица звонко рассмеялась, и этот звук гулко разнесся по коридорам подвала.

– Конечно, я знала! Ты же Малврае. Малврае никогда не упустит возможности выслужиться перед госпожой-матерью.

Да уж, тут она права. Иногда Мэл очень предсказуема.

Иллиам обошла молчавшего все это время дэва и приблизилась к старшей сестре. Смерила ее оценивающим взглядом и спросила:

– Она избрала меня вместо тебя. Это больно?

– Это злит.

– Славно! – Сестрица произнесла это слово точь-в-точь как матушка. Демонова пересмешница... – Злость – это хорошо. Это то, что разгоняет нашу темную кровь.

Мэл мрачно улыбнулась.

– О да.

– Так ты... не в обиде?

– Нет. Так решила матриарх, а мы подчиняемся.

– Да, так было всегда... Однажды все мы будем так же подчиняться тебе. Не грусти, сестрица. Матушка все равно любит тебя больше всех нас.

– Это правда. А теперь – прочь от моего раба!

Иллиам фыркнула, но вместо того, чтобы отойти наконец от ее собственности, наклонилась к нему поближе и задумчиво осмотрела его лицо.

– Ты заметила? Он совсем не говорит. Ни слова не сказал, пока я тут с ним любезничала. – Она выпрямилась. – Что будешь с ним делать? Я слышала, что матриарх Релинаров до того, как повредилась умом, украшала дэвами свои покои. Развешивала по стенам, как гобелены, с распростертыми крыльями, подцепляя за кожу на крюки, а магия не позволяла им умереть от ран, усталости и голода. А еще они, кажется, по приказу хозяйки пели! Говорят, красивые были песни. Ну что, птичка? – Иллиам снова погладила дэва по перьям. – Споешь нам?

Две пары лиловых глаз выжидательно уставились на хмурое лицо пленника. Он и в этот раз промолчал.

Глава 2

Танцующий паук

– Гляди на них, дочь. Как они слабы. И как пытаются скрыть это за пышностью нарядов и блеском перстней.

Они с матушкой сидели в серебряной ложе Великого Собора Гит’Диа, не снимая с лиц праздных улыбок. Как надели при выходе из экипажа, так и оставили при себе, словно выжгли клеймом. Так было принято в высшем обществе Юдоли. Сколько бы яда ни держал на себе спрятанный под юбками кинжал, улыбка должна быть благодушной и всегда на месте. С кресел серебряной ложи открывался отличный вид на черную ложу, отделанную редким обсидианом в виде узоров с платья самой Богини. Дорого, помпезно. Отметая любые сомнения, дает понять, кому принадлежит эта ложа – Первому Дому Релинар.

Матушка права. Слабость их рода была не очевидна с первого взгляда, однако стоило приглядеться и... Сама матриарх Тизория – исхудавшая дама в пышном жабо, которое, вероятно, должно было прибавить ей зрительного объема, – так сдала здоровьем, что последний год перемещается исключительно на носилках. Ее старшая дочь, столь же худая, тонкокостная и невзрачная, как и родительница, при матери была чем-то вроде слуги – стирала с ее лица горячечный пот, приникала ухом к ее рту, дабы не упустить малейшего приказа, целовала перстень на костлявой руке матери чаще, чем того требовал этикет.

Единственной изюминкой Дома Релинар был, как ни странно, один из сыновей матриарха – Келтран, сидящий от матери по левую руку. Благословленный великой Баладай, он носил на лице печать ее любви: три черных паучьих глаза вокруг правого. Поговаривают, что Тизория ритуально возлегла с демоном, дабы родить поцелованного Богиней^[4]. Тот редкий случай, когда мужчине в Юдоли позволено стать жрецом.

Остальные дети Тизории, а также другие ее родичи и вовсе не стоили упоминания.

– Они вырождаются, – сказала матушка, салютуя плетью матриарху Дома Релинар. – Так бывает, когда сестры веками возлегают с братьями, чтобы сохранить чистоту крови. Поэтому я выбрала иной путь.

У матушки Мэл было много любовников, и от многих из них у нее родились дети. Совет матриархов давно негласно осуждал леди Бризанну, считая ее попирательницей устоев. Матушка же считала, что таким образом взрастит куда более сильных детей, чем другие Дома. Что ж, пока выходило, что так оно и есть, ведь все братья и сестры Мэл, включая ее саму, выросли здоровыми и крепкими и ни один не скончался в младенчестве. Иногда совет намекал, что Бризанне стоит хотя бы раз ради приличия возлечь с кем-то из своих братьев, однако матушка не торопилась исполнять волю большинства. «Скоро, – говорила она, – скоро они будут исполнять мою волю, скоро мы перепишем законы, введем новую моду, и Юдоль окрепнет здоровыми дочерями, дабы в нужный час восстать против наземников и понести тьму Богини во все уголки мира».

Но для начала необходимо забрать себе трон.

– Кстати. Тизория хочет предложить тебе своего красавца. – Матушка вежливо поклонилась очередной знакомой леди. – Дескать, давно считает, что нашим семьям стоит укрепить связи. Возможно, чувствует опасность. Хочет подослать шпиона.

Малврае вздрогнула, резче, чем следовало, оборачиваясь к леди Бризанне.

– Келтран?

– Келтран, милая, – промурлыкала матушка, сжимая ее плечо и почтительно кивая кому-то другому в соседней ложе. – Не снимай улыбку, будь добра.

– Простите, госпожа...

Тизория готова была отдать своего божественного сына в гарем Мэл? Дорогой подарок, возможно, куда дороже дэва. Это милость? Или хитрость? Больше походило на хитрость, матушка права.

Малврае вернула на лицо положенное выражение и посмотрела в сторону черной ложи. И снова вздрогнула, встретившись взглядом с паучьими глазами Келтрана. Его нельзя было назвать красавцем в привычном смысле слова. Длинные белые волосы – семейная особенность Релинаров, рубиново-алые радужки с черным зернышком зрачков, тонкие аристократичные черты, серая кожа. Что-то красивое в нем определенно было, но эти паучьи глаза, неподвижные, блестящие, словно инкрустация из полированного обсидиана на безупречной глади лица... Отчего-то Мэл бросало от них в дрожь, хотя по всем правилам ей положено было восторгаться дарами Богини.

Сидящая позади Иллиам тихонько хохотнула, ударив Мэл по плечу сложенным веером.

– Осторожнее с долгими взглядами, сестричка, – шепнула она. Завитая прядка пепельных волос мазнула по обнаженному плечу Малврае. – Некоторые пауки умеют гипнотизировать жертву.

Мэл почтительно кивнула в ответ на легкий поклон Келтрана и медленно заговорила, обращаясь к Иллиам, но не глядя на нее:

– Как только жертва наступает на паутину, пауки-танцоры особой чередой движений создают вибрации. Они воздействуют на разум жертвы, и та впадает в паралич, замешательство и страх. Я все это знаю, сестра, можешь не умничать. К тому же Келтран сейчас даже не двигается. Просто смотрит.

– Какой жрец Богини не знает ее танца?

Танец с чашами. Ритуальный танец, который знает каждая жрица и, очевидно, должен знать каждый жрец. Жрецов у Богини было крайне мало, поэтому Мэл никогда не видела, как мужчина исполняет этот танец. Она вдруг представила Келтрана в шифоновом одеянии, дымчато-алом, под цвет его глаз. В своей пурпурной мантии он казался очень худым, и Мэл поймала себя на мысли, что в исполнении такого изящного тела танец с чашами был бы особенно...

– Малврае, – матушка сжала ее ладонь, – начинается.

Мэл вынырнула из мыслей и устремила взор в центр зала, где жрицы уже вознесли руки к куполу и запели песнь Богине.

Месса длилась долгих два часа, и еще час все присутствующие провели в благостном трансе. Врата Плана Многих Удовольствий – потустороннего обиталища Баладай – раскрылись перед просящими, и подчиняющая, пленительная песнь любви текла из них, заполняя тела и души чувством счастья и вместе с тем толикой опустошения – впрочем, приятного. После таких процедур ощущалась легкость и подъем. Мэл чувствовала, как магия Богини растекается под кожей, расслабляя все мышцы. Полет, нега, дар. Когда острота чувств схлынула, они с матушкой и Иллиам покинули серебряную ложу, неторопливо шествуя за процессией Релинаров, как того требовал этикет: Первый Дом впереди, все прочие – позади.

Скрипели носилки леди Тизории, звонко стучали каблуки женщин Алеанундер. Ровные спины, сдавленный кашель, блаженные улыбки, кровь на платке. Иллиам что-то шепнула матушке на ухо, и та тихо посмеялась. У выхода из собора процессия Первого Дома резко остановилась, повинуясь взмаху руки леди Тизории. Один из ее младших сыновей сбежал по ступеням вниз, к экипажу, дабы открыть дверь перед матерью, но матриарх Релинаров снова взмахнула рукой, и мальчик замер на полпути.

– Не ты, – хрипло сказала она, а потом произнесла громче, не оборачиваясь: – Леди Бризанна!

Матушка вскинула голову.

– Я здесь, леди Тизория, – отозвалась она, снова надевая на лицо благожелательную улыбку – одну из самых лучших в своем арсенале.

– Окажите мне честь, леди Бризанна. Придержите дверь.

Иллиам тихо выругалась. Малврае скрипнула зубами, но сдержалась. Завуалированная насмешка. Просьба придержать дверь, что обычно делает слуга или самый младший из сыновей. Унизительный приказ, подвязанный красивой ленточкой с надписью: «Окажите мне честь».

– С превеликим удовольствием, – отозвалась матушка, ни единым звуком не выказав неудовольствия. Она чинно обошла процессию семейства Релинар и спустилась по ступенькам в почти полной тишине – только звуки бодрствующей Юдоли да поскрипывание ногощупалец двух гигантских пауков, которыми был запряжен экипаж. Леди Бризанна чуть склонилась, изображая слугу, и открыла дверцу экипажа. Во взгляде матушки была любезность, в глазах Тизории – превосходство. Все наблюдали за этим действом, как за сложным акробатическим представлением арлеток в цирке, почти затаив дыхание. Матриарх Релинар при помощи своей тщедушной дочери поднялась с носилок и медленно заковыляла к распахнутой двери. Шаг, пауза, шаг, пауза... Все это время их матушка терпеливо ждала.

– Благодарю, дорогая, – улыбнулась Тизория, погружаясь в экипаж. Леди Бризанна закрыла за ней дверцу, и на этом представление было окончено.

– Она хотела показать свою власть? – спросила раскрасневшаяся от злости Иллиам, когда госпожа-мать вернулась к ним.

– Да. Но показала лишь свою слабость. Идем, дитя. – Леди Бризанна взяла Мэл под руку и повела в сторону малой ритуальной залы. – У нас еще есть дела в соборе.

К досаде Иллиам, ей было велено дожидаться старших женщин Алеанундер в экипаже под охраной Дуррада. Услышав приказ матриарха, командир верных едва заметно дернул уголком рта. Со скуки Иллиам любила донимать Дуррада каверзными вопросами и вообще могла болтать без умолку, что действовало на нервы даже такому стойкому солдату.

Малврае удивлялась, как у столь величественной женщины, как ее мать, могла родиться такая беспечная бестолковка, как Иллиам. Интересно, кем был ее отец? Явно не тот же, что и у Мэл, – об этом говорила как разница во внешности, так и в темпераментах. Малврае была темноволоса, а Иллиам унаследовала материнский пепел. Мэл была сдержанна в проявлении эмоций, Иллиам же разбрасывалась ими, как арлетки хлопушками и лентами на День Баладай. Об отцах своих детей матушка предпочитала не распространяться. Поговаривают, что не все они переживали ночь любви с леди Бризанной. Поговаривают, что матушка съедала их после соития, как самка паука, или приносила в жертву. Те же, кто переживал любовь матриарха, оставались с ней навсегда. Кто целиком, кто по частям...

Словом, в матриархальном мире Юдоли не столь важно, кем был твой отец, сколь важно, кто есть твоя мать. А мать Мэл – одна из могущественнейших женщин царствия темных, и это единственное, о чем ей стоит знать и помнить.

– Готова, милая? – Матушка улыбнулась, открывая дверь малой ритуальной залы.

– Конечно.

– Уверена? – Улыбка леди Бризанны стала хитрой. – Твое первое клеймо госпожи... Это довольно болезненная процедура.

Мэл вздернула подбородок.

– Не обижайте меня, госпожа. Я не боюсь боли.

Матриарх тихо засмеялась и легонько поцеловала Мэл в висок.

– В этом вся моя дочь.

В зале уже все было готово для клеймения. Первая жрица, долженствующая петь песнь благословения, вторая, уже заготовившая плетение, – над обеими ее раскрытыми ладонями зависло по магической петле. Одна для Мэл, вторая для дэва. Дэв тоже был здесь, сидел на полу у ног жриц, заключенный в ритуальный круг. Он настороженно переводил взгляд с Мэл на ее мать. Малврае недовольно сощурилась. Ей не нравился этот взгляд. Дерзкий. Невзирая на демонстрируемое смирение и молчание, что тоже можно было принять за покорность, дэв смел смотреть в глаза женщинам Юдоли, словно был им равным. Ну ничего. Не всем с рождения дано послушание. Мэл достался породистый, но своевольный питомец, и его еще предстоит воспитать. И в этом ей тоже нельзя упасть в грязь лицом. Матушка будет наблюдать, сравнивать, делать выводы. Малврае должна показать, что достойна.

– Дитя ночи, – заговорила первая жрица, и вторая протянула Мэл ладонь с хозяйской меткой. – Готова ли ты принять власть над этим созданием?

– Готова.

– Готова ли ты даровать ему свой удар, когда то будет нужно, и свою похвалу, когда он того заслужит?

Только если заслужит, подумала Мэл, строго глядя в синие глаза дерзкого дэва. Что-то подсказывало ей, что ударов им предстоит куда больше, нежели похвалы.

– Готова.

– Тогда прими эту хозяйскую метку, дева Алеанундер.

Мэл взглянула на протянутую ладонь. Узелок магического плетения пульсировал в ней, переливался лиловым свечением – цветом Богини. Ее любимый оттенок ночи, как гласят писания. «Это довольно болезненная процедура», – сказала матушка. «Не медли», – сказала себе Малврае и решительно сжала ладонь жрицы, к собственному удивлению не почувствовав боли. Неужели леди Бризанна просто подшутила над ней?

Первая жрица воздела руки к малому куполу и запела. Вторая жрица закрыла глаза, и паучья метка на внешней стороне ее век вспыхнула сиянием пурпура. Петелька, зажатая меж ладонями, запульсировала чаще, начала жечь и словно бы увеличиваться, прорезаясь в руку Мэл.

Голос первой нарастал, как шум ветра в узких коридорах подгорных пещер. На высокой ноте ладонь второй жрицы сжала руку Мэл крепче, впиваясь в кожу ногтями. На следующей высокой ноте ладонь с заготовленной рабской меткой схватилась за плечо дэва, и он впервые за долгое время издал хоть какой-то звук – болезненно зашипел. Шипение перешло в крик, когда голос первой жрицы достиг оглушающих высот, и тогда Мэл поняла, о чем говорила мать.

Магическая метка разрывала ее плоть, обвивала руку до локтя и выше к плечу, прорастала в грудину, цепляясь за мышцы и жилы. Заныла челюсть – так сильно Малврае сжала зубы, чтобы не вторить крику слабого дэва. Сквозь пелену боли она видела, как плетение прорастает и в него, раскалывая скульптурную гладкость кожи, крепко обвиваясь вокруг покрасневшей от натуги шеи, испещренной дорожками напряженных жил. В руку госпожи прорастала плеть, на шее раба – вечный ошейник. Спустя мгновение все стихло и плетение истаяло, впиталось, словно прячась под кожей. Мэл ощутила, как вдоль ее виска медленно стекает капля пота.

– Была дева, теперь – госпожа, – шепнула матушка, сжав обеими руками ее плечи. – Поздравляю, дорогая.

Синеглазый раб смотрел на нее снизу вверх, щурясь от боли. Этот раздражающе прямой взгляд... Он хочет что-то сказать, внезапно осознала Мэл, все это время он будто бы хочет что-то ей сказать. Но и в этот раз дэв ограничился только взглядом.

Из залы Малврае вышла опустошенной и в то же время преисполненной. Необходимость сдерживать крик боли отняла у нее силы, однако приобретенная власть пьянила. Теперь она лучше понимала матушку и каждую старшую женщину Юдоли, имеющую в своем распоряжении хотя бы одну живую душу. Она в самом деле может делать с ним все, что захочет. Клеймо связало их. Теперь дэв полностью зависел от своей госпожи. Если погибнет она, погибнет и он. Если попытается сбежать, сгорит в лиловом пламени гнева Богини. Если попытается навредить хозяйке, его ждет что-то похуже смерти, как и при попытке навредить самому себе. Власть щекотала ей руку, под кожей которой теперь покоилась метка госпожи. Волнение исходило от кончиков пальцев и бежало вверх, к самому сердцу, вводя в почти мистический трепет.

– Госпожа Малврае? – Мэл дернулась в сторону окликнувшего ее голоса, едва удерживая при себе ругательства. Негоже было скандалить в Великом соборе, но как же некстати говоривший отвлек ее от удивительных новых чувств, почти священного благоговения. Обернулась и замерла, пойманная взглядом пяти внимательных глаз.

Келтран.

– Госпожа Малврае, разрешите обратиться к вам? Разумеется, с позволения матриарха Алеанундер.

Божественный склонил голову перед ее матушкой. Леди Бризанна улыбнулась:

– Почему бы и нет? – Матриарх подмигнула ей и отошла к экипажу.

Они остались наедине. Малврае задумалась – как ей к нему обращаться? Келтран был мужчиной, и это бесспорно шло ему в минус. При этом он был сыном матриарха Первого Дома, да еще и благословленным Богиней. Исключение из правил. По всему выходило, что его положение выше положения Мэл. Однако он все равно низко кланялся ей, не смотрел в глаза и терпеливо молчал в ожидании ее ответа, как вели себя обычные мужчины, не наделенные ни благословением, ни саном. Что ж, займем нейтральную позицию, решила Мэл и произнесла ни холодно, ни слишком уж тепло:

– Слушаю.

– Полагаю, вам известно, что матери обдумывают возможность нашего с вами... союза.

Малврае не сдержалась и удивленно посмотрела в сторону экипажа, за дверью которого только что скрылась ее матушка. Значит, уже обдумывают возможность? Она снова взглянула на своего собеседника.

– Наслышана. – Всего раз и вскользь, но что же теперь...

– Союз между нашими семьями усилит Юдоль, вы так не считаете?

– Возможно...

– Для меня было бы честью стать... вашим. Надеюсь, вы тоже сочтете меня достойным.

Он едва заметно улыбнулся, и это первый раз, когда Мэл увидела улыбку на лице Келтрана. Он и правда желает этого? Или просто разыгрывает желание? «Хочет заслать шпиона», – вспомнила Мэл слова матушки.

– Возможно, – снова сказала она, будто бы не знала иных слов.

– Благодарю за то, что уделили мне время, госпожа. Благословенна ночь.

– Благословенна ночь.

Он ушел, так ни разу и не подняв головы. Мэл вошла в экипаж, где ее ждали скучающая сестрица и матушка с немым вопросом во взгляде.

– Он сказал, что хочет стать моим. И что вы с матриархом Тизорией «обдумывали возможность»... этого.

Леди Бризанна усмехнулась, постучала по крыше экипажа, и тот тронулся в сторону их особняка.

– Не тушуйся, милая. Давай подыграем им. Хочет войти в твой зарождающийся гарем на правах первого возлюбленного? Что ж. Изобрази интерес к его кандидатуре. В конце концов, когда мы свергнем Релинаров, ты и так сможешь забрать его себе.

Иллиам фыркнула, с недовольным видом скрещивая руки на груди.

– Еще один божественный... это уже почти коллекция. Госпожа Малврае.

Мэл усмехнулась.

Завидуй, сестрица. Завидуй громче.

Глава 3

Камень и чувственность

– Я не умею петь, – первое, что сказал Малврае ее новоиспеченный раб.

Дэв сидел на отведенной для него тахте в хозяйской спальне, символически прикованный к кольцу на стене золотой цепью. В ней не было острой нужды, ведь сбежать или навредить своей госпоже раб больше не мог. Всего лишь символ, эстетический атрибут его положения, как плеть – атрибут власти матриарха. С той лишь разницей, что атрибут матриарха все же нередко пускался в дело.

– Тогда какая от тебя польза? – Мэл скрестила руки на груди, возвышаясь над дэвом и всем видом демонстрируя раздражение.

– Я – паладин Пастыря. Тебе... вам, должно быть, известно, что мы не просто священники, но и воины.

Голос у него и правда был весьма приятный. Низкий, но не слишком, и в то же время мелодичный. В книгах о поверхности из библиотеки леди Бризанны говорилось, что дэвами наземники называли божественных Пастыря. Эти белокрылые юноши, всегда только юноши, – его благословенные герольды, чьи голоса должны вдохновлять на священную битву. Они звучат громогласно и «по яркости своей и проницаемости подобны солнечному свету в день самого чистого неба». Малврае никогда не видела неба поверхности, и оттого сравнение это в книге вызвало в ней опасливую дрожь. Словом, трактаты говорили одно, а ее раб – совсем иное. Интересно, могут ли дэвы лгать или за это их карает Пастырь?

– Ты лжешь мне. В книгах о вас говорят другое.

– Зачем мне лгать? Я знаю, чем это грозит. – Он потер плечо, под кожей которого пряталась метка раба. Мэл понимала этот его жест, у нее тоже периодически покалывало в ладони. – Я могу произнести вдохновляющую речь, но едва ли вам это понравится. Для таких, как вы, это может быть довольно... болезненно.

Он обращается к ней уважительно. Это хорошо. Но недостаточно.

– Усвой. – Мэл схватила его за подбородок. – Я – твоя госпожа. Не забывай вставлять это слово в свою речь, когда обращаешься ко мне.

– Я научусь. Госпожа.

Малврае довольно хмыкнула, отпуская лицо дэва. Слушается. Славно. А прямой взгляд... Что ж, это даже может стать его изюминкой.

– Встань, паладин. Хочу тебя рассмотреть.

Раб поднялся с тахты, звякнув своими игрушечными цепями. Пожалуй, для его тела они и правда были игрушечными... Выше своей госпожи больше чем на голову, значительно шире в плечах, крепче в ногах и явно сильнее в руках, при том, что Малврае с самого детства, как только научилась ходить и твердо держать в руках меч, неустанно тренировала искусство битвы на парных клинках. Мэл была крупнее и выше практически всех детей Алеанундер, исключая нескольких старших двоюродных братьев, уже служащих в стане верных под командованием Дуррада. Но этот дэв... Он был поистине гигантом. Возможно, повстречайся ей такой противник в схватке, Мэл даже поостереглась бы бросаться на него первой.

Она протянула руку и коснулась его волос. Мягкие, как у девицы, надо же. Еще эти глаза, сапфирово-синие. Очень редкий цвет для жителей Юдоли, столь редкий, что появляется разве что у полукровок, детей смешения крови темных и крови наземников. Словом, красивый цвет, хоть и цвет врага.

– Назови свое имя, – велела Мэл, опуская руку.

– Алактир. Госпожа.

Алактир... что-то знакомое... могло ли оно встречаться ей в книгах? Едва ли; это хроники древних времен, а дэвы так долго не живут.

– Откуда я могу знать твое имя?

Дэв замялся, отводя взгляд. Не хотел говорить. Но придется, иначе она заставит. Будто услышав ее мысли, он все же сказал:

– Это имя древнего героя Асгеанты – Священного града Пастыря. Меня назвали в его честь.

– Выходит, прочили тебе славную судьбу пастырского героя? – Малврае усмехнулась. – А ты угодил в рабство. Какое, должно быть, разочарование для твоих родителей.

Дэв вскинул голову, снова устремив на госпожу этот свой раздражающе прямой взгляд, но промолчал.

– С кем сношаются людские женщины, чтобы родить дэва? – Мэл взялась за сустав его крыла, попыталась поднять и разогнуть, но оно оказалось слишком тяжелым. – С птицами?

Дэв отдернулся, отступая на шаг. Теперь он смотрел на нее с опаской, как будто боясь удара. Ударить, возможно, и стоило бы, но пока Мэл решила обойтись словами:

– Ты не отходишь от меня без разрешения. Иначе боль, которую ты испытал при клеймении, покажется тебе лаской.

На бледных скулах прорезались желваки, глаза сузились, впервые выказав злость, но ненадолго. Словно бы проглотив ее, дэв произнес, все еще глядя на госпожу исподлобья:

– Я научусь.

– Научишься. А сейчас – иди за мной. – Она сняла с него цепь и оставила ее висеть на кольце. – Хочу посмотреть, на что ты годен как воитель.

В зале для тренировок сегодня упражнялся ее младший брат Хестин. Как и всегда, с лучшим мечником Дома Алеанундер – Дуррадом. Юркий маленький Хестин заметил Мэл сразу, как она вошла. Парировав выпад наставника, он проскользнул под рукой Дуррада и, оказавшись за его спиной, радостно отсалютовал сестре рапирой.

– Мэл! Ты пришла посмотреть на меня?!

За свой хитрый, но неосторожный прием Хестин был награжден атакой со спины, которую у него не хватило сноровки отбить, от чего в итоге мальчишка и оказался на полу.

– Ох...

– Щегольство, недостойное воина, – заметил Дуррад, хмурясь.

– Простите, наставник... – виновато проговорил Хестин, поднимаясь и отряхиваясь, а потом охнул, когда из проема двери, чуть склонив голову, чтобы не биться ею о потолок, вышел дэв. – Ого...

– Госпожа. – Командир верных поприветствовал Малврае скупым кивком, проследив внимательными глазами за дэвом. – Освободить зал?

– Нет. Хочу, чтобы ты испытал его боем на настоящих клинках. Называет себя воином.

Дуррад снова осмотрел ее раба и сухо констатировал:

– Одежда не подходит.

Мэл обернулась, окинула наряд дэва изучающим взглядом. Да, об этом она не подумала... Амулет да белые шаровары. Она так и не переодела своего питомца, оставив все то, во что его «упаковал» даритель-наземник. Подвижности такая одежда не помешает, но Дуррад явно боится не этого. Не хочет попортить красивую шкурку.

– Ничего страшного. – Мэл пожала плечами. – Если ты убьешь его, значит, он паршивый воин, и поделом.

– Слушаюсь. Клинки?

Малврае требовательно взглянула на дэва, тот хмуро кивнул:

– Да... клинки подойдут.

Дуррад взял со стойки настоящие мечи, одним указал дэву в центр площадки, а другим – Хестину в сторону. Мальчишка шустро подбежал к сестре и запрыгнул на перила смотровой площадки, не сводя взгляда с Алактира.

– Гигантская человекоподобная птица! – восхищенно шепнул мальчик. – Можно мне потрогать его крылья?

– Потом, – улыбнулась Мэл, взъерошив его волосы, от природы забавно вьющиеся. – Может быть.

Хестин был ей ближе всех в семье. Непоседливый, но послушный, живой, но не такой раздражающий, как Иллиам. Они с Мэл даже внешне были похожи – оба темноволосые, с кожей серо-лилового оттенка. Разве что глаза у Хестина были столь глубоко пурпурные, почти черные, в отличие от ярко-лиловых глаз Мэл, унаследованных от матери. К слову, почти черные глаза были и у Дуррада, что давало большую почву для слухов о том, что Хестина леди Бризанна родила от командира своих верных. Поговаривали, что она до сих пор ложится с ним в постель, как с самым близким любовником. Обычно такие слухи занимали любопытную Иллиам. Мэл даже подумывала, что сестричка и сама положила глаз на Дуррада, очень уж она любит его общество. На вкус же самой Малврае, командир верных был слишком стар, хотя, как у всякого темного, возраст почти не сказывался на нем внешне. Выдавал только взгляд.

– Илли сказала, что он теперь твой, – затараторил Хестин, беспокойно болтая ногами. – Это правда?

– Правда, – рассеянно кивнула Мэл, наблюдая за тем, как Дуррад совершает один выпад за другим, пока ее дэв предпочитает занимать оборонительную позицию.

– А зачем ему клинки? Для этого же есть верные!

– Раб должен приносить хоть какую-то пользу. Этот, – Мэл указала на дэва, – явно крепкий и сильный. Будет моим личным стражем.

– Но Мэл! – всплеснул руками братишка. – Я ведь для того и учусь, чтобы стать твоим стражем!

Малврае улыбнулась, разглядывая его возмущенную мордашку.

– Ты знаешь, что матушка не даст тебе стать верным.

Хестин мгновенно погрустнел.

– Угу. Проклятый дар...

– Не проклятый! Редкий и ценный. Он возвысит тебя среди прочих мужчин. Если будешь хорошо учиться.

Братишка щелкнул пальцами, создавая на ладони лиловый огонек, принявший форму ночной орхидеи. Она выглядела как настоящая, со всеми прожилками, изгибами стебля и рисунком лепестков, но, когда мальчик коснулся цветка другой рукой, мираж рассеялся.

– Ну вот... никак не могу воссоздать... плотность.

– То, что ты делаешь, – уже больше того, что могу я.

Хестин просиял.

– Выхо-о-одит, – протянул он не без лукавства в голосе, – я в чем-то опережаю тебя?

Мэл поморщилась.

– Не веди себя как Иллиам.

– Ладно. Извини. Смотри! Конец птичке!

Малврае обернулась, но было уже поздно. Самого приема она не увидела, только брызги крови на голой груди Алактира и клинок Дуррада прямо у его горла, заслоняющий, вероятно, страшную рану...

– Достойно, – сухо констатировал наставник, опуская меч и демонстрируя неглубокий порез вдоль ключиц дэва. – Лучше многих. Но знай, в настоящей схватке этот удар вскрыл бы тебе глотку.

Высокая похвала от лучшего мечника Дома! Не хотелось признавать это, но Мэл была восхищена и даже немного взбудоражена. Стоит тоже как-нибудь сойтись с дэвом на клинках, ощутить то, что ощутил Дуррад, испытывая его. И победить. Конечно же победить.

– Хороший воин, – продолжил командир верных, когда Мэл подошла к ним, а следом вприпрыжку и Хестин. – Но тело нужно поддерживать. – Дуррад похлопал дэва по плечу и икрам, указывая на требующие внимания мышцы. – Если госпожа хочет сделать из него воина, а не постельного мальчика, нужно постоянно тренироваться.

– А что хочет сам пернатый герой? – Мэл усмехнулась, уперев руки в бока. – Постельный мальчик или воин?

Раб нахмурился, переводя взгляд с Мэл на Дуррада и обратно.

– У этого вопроса нет правильного ответа, верно? Госпожа.

Смышленый.

– Верно. Потому что решать буду всегда я.

– Мэл! – воскликнул мальчишка за ее спиной. Малврае обернулась, выражая взглядом неудовольствие его вмешательством. Хестин виновато сгорбился. – Прошу прощения, госпожа. Могу ли я потрогать вашего раба?

Стоило запретить. Как минимум за дерзость – брату, как и всем вокруг, стоит начать привыкать к тому, что она теперь госпожа, а не дева, и обращаться к ней нужно соответствующе. Но не менее важно было показать дерзкому дэву, что он принадлежит ей.

Мэл одобрительно кивнула, разрешая Хестину подойти ближе. Алактир смотрел на мальчика настороженно. На почти не скрытом одеждой теле хорошо прослеживалось напряжение – в руках, плечах, торсе, в постановке ног. Словно бы инстинкты гнали его отступить, но разум подсказывал, что за этим последует наказание.

Хестин, явно сдерживая любопытство, осторожно коснулся его перьев, провел рукой вниз, пригладив, и вверх – против роста. Перья распрямлялись с тугим звуком, похожим на звук тетивы, прорезающей воздух. Судя по скривившемуся лицу дэва, процесс не доставлял ему удовольствия.

– Они такие мягкие... и сильные! – восторженно пробормотал Хестин. Он умоляюще посмотрел на сестру: – Можно?..

Малврае усмехнулась и снова одобрительно кивнула, и тогда мальчик резким движением руки выдернул горсть перьев из крыла дэва. Алактир вскрикнул и отшатнулся, крылья задрожали, пара алых капель упала на пол.

Хестин бросил перья вверх, а потом ловко вернул их себе в ладонь с помощью магии.

– Я его изучу! – пообещал мальчик и, спохватившись, поклонился сестре. – И сделаю магические крылья для вас, госпожа Малврае! Благословенна ночь!

Братишка шустро выбежал из зала, Дуррад лишь успел бросить ему вслед недовольный взгляд. Дэв сжимал пострадавшее крыло, словно раненую руку. Мэл подошла ближе, наклонилась, чтобы осмотреть.

– А они чувствительные, да? – Она провела ладонью над подрагивающими перьями, и в этот раз дэв не удержался – отдернулся. Хозяйка смерила его строгим взглядом. – Идем. Пора найти тебе подходящую одежду.

– Он не поет.

– Какая потеря! – Иллиам всплеснула руками. – Он, что, ущербный? Дэв-калека?

Мэл повела плечом, как бы говоря «не знаю». Ее больше занимали предметы, расставленные на столе в покоях сестры. Жреческие святыни для поклонения темной матери. Сложенные в шкатулку лиловые кристаллы, заполненные сгустками магического вещества, добытого из Плана Многих Удовольствий – божественного обиталища Баладай, миниатюрная статуэтка самой Богини, завернутая в блестящий шелк, сотканный зачарованными пауками в подвалах Великого собора Гит’диа, плащаницы из той же материи с магическими рунами. Все эти драгоценности понадобятся Иллиам для создания алтаря в особняке колдуна и обучения его премудростям поклонения Баладай. Как и платье, которое она сейчас примеряла под чутким контролем портного и его подмастерья.

– Прошу вас, дева, – едва слышно проговорил швейный мастер, не решаясь поднять голос, хотя даже Мэл заметила промелькнувшее на его лице раздражение, впрочем, быстро скрытое за маской подобострастия. – Не дергайтесь, мои иглы могут навредить вам.

– Если твои иглы навредят мне, как думаешь... что будет с тобой? – промурлыкала Иллиам, обращая хищное острое личико на портного. Мужчина сглотнул, опустив взгляд, и продолжил работать. Сестра удовлетворенно хмыкнула, однако свои неуемные руки все же опустила. Все-таки этот наряд был нужен ей самой – платье с высоким воротом под самый подбородок, с длинными рукавами, с жреческой юбкой в пол и вуалью. Черное, как ночь Юдоли. Все для того, чтобы сберечь благородное тело от прикосновения солнца.

– Нет, я не понимаю... – снова запричитала Иллиам. Сейчас она походила на странную статую – недвижимое тело, вокруг которого кружат мастера с булавками и мелками, и оживленное лицо, выражающее негодование поровну со скукой. – Какая птичка не умеет петь? Он лжет тебе, сестрица, проучи его, пока он не решил, что может безнаказанно врать своей госпоже.

– Не указывай мне, как обходиться с моим рабом. – Мэл сердито скрестила руки на груди. – Не так уж мне и нужно, чтобы он пел. Для этого есть менестрели.

Иллиам лукаво улыбнулась, стрельнув в нее хитрым взглядом.

– Скажи-ка лучше... – шепнула она, когда портной отошел за инструментами, – ты уже отведала его?

– Отведала? – Малврае вскинула бровь. – Я не питаюсь дэвами.

– Не строй из себя дурочку! Ты воспользовалась его телом?

– А... Кхм. Нет... еще нет.

– Какая ты терпеливая! А я бы уже... Меня забавляют его смешные округлые уши! В них кроется какая-то слабость, беззащитность. Подумай только, Пастырь создал людей такими никчемными! Никакой гармонии линий, изящной остроты, завуалированной опасности. Но что-то есть в их неуклюжей несуразности... что-то новое и притягательное. Согласна?

Мэл снова пожала плечами. Она еще не поняла, испытывает ли к своему дэву что-то помимо раздражения и желания поглумиться. Он скрытен и осторожен, это вызывало подспудное беспокойство и, как следствие, раздражение. Возможно, стоит хорошенько разговорить его, возможно, для этого понадобится плеть.

– Малврае, – сестрица снова изобразила укоризненный тон матушки и ее улыбку – в меру добрую, в меру наставительную. – Чувственность – один из важнейших аспектов Богини.

– Я уже давно раскрыла свою чувственность.

Нашла чем ее задеть! Еще чего. Малврае возлегла с мужчиной в тот же день, когда приняла свое восемнадцатилетие два года тому назад. С тех пор она исправно отдавала дань «своей чувственности» во славу Богини. Вот уж в чем нельзя было укорить наследницу Дома Алеанундер – это в неисполнении своего долга.

– Ах, сестрица... – Иллиам почему-то посмотрела на Мэл с сочувствием. – То, что делаешь ты с мужчинами, это не чувственность. Ты так же далека от страсти, как я от холодности. Неподвижный камень не высекает искру. Богиня – это пламя ночи, Богиня – это горячая кожа и испарина на ней, Богиня – это трение тел, это стоны и вздохи, это поглощение и принятие, Богиня – это открытые врата любви! Мы, как ее верные дочери, должны отражать эту сущность. Вкушать подвластные нам тела, как самый сладостный пир. Открой в себе чувство, открой в себе страсть, и благодать ее снизойдет к тебе из самых темных уголков божественного плана! – Иллиам так разошлась в своей пародии на проповедь, что снова потянула руки вверх подобно тому, как жрицы на мессе тянут их к куполу собора.

– Прошу вас! – взмолился портной, падая на колени. – Немного покоя, дева, совсем немного покоя...

Вот бедняга, подумала Мэл, одарив дрожащего мастера снисходительным взглядом. Если он хоть кончиком иглы заденет кожу Иллиам, маленькая злодейка изведет его до кровавых слез. Или, наоборот, поощрит... Сестрица со скуки может быть такой непредсказуемой.

Например, сейчас она вдруг решила разыграть покорность.

– Как скажете, мастер! – сказала тонким голоском. – Как прикажете! Только не делайте мне больно!

– Д-да, дева... – прошептал портной, кажется, напуганный еще больше.

– Оставь его в покое. – Мэл поморщилась. – Не хочу, чтобы он умер раньше, чем сошьет одежду для моего раба.

– Почему бы не оставить его совсем без одежды, м-м-м?

Рука сама собой взметнулась к вспыхнувшей щеке. Мэл попыталась сделать вид, что хотела убрать с лица выбившуюся из косы прядь, но хитрые глазки-иголочки Иллиам, похоже, видели ее насквозь. Мерзавка рассмеялась, громко и открыто, явно наслаждаясь своей маленькой словесной победой. Вот так эта гадюка одним ходом уделала двоих – пристыдила старшую сестру и до смерти перепугала портного. Малврае сердито потерла щеку. Предательское тело и эти его неожиданные реакции...

Отсмеявшись, Иллиам посмотрела на сестру тепло и снисходительно, словно бы это она была старше.

– Ничего, Мэл, настанет день, и ты расцветешь, как бутончик ночной орхидеи. – Она раскрыла темную ладонь, так похожую по оттенку на любимый цветок Богини, и от этого жеста у Малврае снова вспыхнули щеки. – Не ко всем из нас страсть приходит сразу. Кому-то нужно время. Кому-то – особенный мужчина.

Дурацкий разговор прервал внезапно появившийся на пороге комнаты служка.

– Госпожа Малврае! – запыхаясь, протараторил он. – Прошу прощения, вас срочно зовет матриарх!

Глава 4

Особенный мужчина

Сцена первая. Место действия: прихожая особняка Алеанундер. Дело близится к ужину. Действующие лица: рассерженный матриарх, двое угрюмых верных у дверей парадного входа, испуганный Келтран, не смеющий поднять взгляд от пола. И Мэл, запыхавшаяся, пока бежала за слугой. Когда матушка говорит «срочно», это значит, что на месте нужно было быть уже минуту назад.

– Г-госпожа? Вы звали? О-о... – Увидев Келтрана, Мэл почти все поняла. Почти.

– Погляди же... – Ледяной тон леди Бризанны был щедро сдобрен ядом. – Божественный юноша, сын Первого Дома, похоже, не сведущ в правилах хорошего тона. Явился к тебе мало того, что без приглашения, так даже не предупредив загодя. Как, позвольте узнать, молодая госпожа могла успеть должным образом подготовиться к вашему приходу?

– Недоразумение, матриарх, – торопливо заговорил Релинар, выставляя перед собой раскрытую ладонь – символ доверия и добровольной уязвимости. – Гонец должен был прийти вперед меня за час. Вероятно, что-то стряслось по пути... А я поторопился... Прошу прощения, леди Бризанна! Я тотчас же уйду, если вы прикажете. Ужасное недоразумение... Я стыжусь, матриарх.

Леди Бризанна хмыкнула, разглядывая Релинара острым задумчивым взглядом. Еще один бедняга, подумалось Мэл, едва не дрожит. Пускай ты и благословлен Богиней при рождении, но представ пред высокой леди, будь любезен, благоговей и трепещи.

– Идем, – сказала матушка, обращаясь к дочери, а потом снова к Келтрану: – А вы, юноша, постойте здесь. Я вас еще не отпускаю.

– Ваша воля, госпожа.

Леди Бризанна направилась в сторону гостиной, Мэл – следом. Когда обе они оказались внутри, матриарх заперла двери и щелкнула пальцами, запечатывая комнату магией, – теперь никто снаружи не услышит, о чем они говорят.

– Лжет. Пришел шпионить. Без предупреждения. Намеренно. Подозревают... Плохо.

– Мне отвлечь его, госпожа?

Бризанна задумчиво поглядела на дочь.

– Сейчас он здесь совсем не к месту, но... Пускай будет нашим гостем, скоро ужин, пригласи его. Покажи ему дом, но не спускайтесь в подвалы. Нельзя гнать его сейчас, словно бы нам есть что скрывать... И Иллиам! Нужно как-то вывести портного. Тайно. Ему хорошо заплатили, сам он не проболтается, но если Келтран увидит его у нас, то потом его могут схватить и допросить... Да, дитя. Тебе нужно его отвлечь. Любым способом.

– Я возьму Алактира. Дэв может заинтересовать Келтрана.

– Алактир? – Матушка прищурилась. – Какое странное имя ты ему дала.

– Это его имя, – сказала Мэл и тут же пожалела об этом.

Ну что же ты за дура... Кто, как не хозяин, должен подобрать питомцу новое имя?

Малврае почувствовала, как под материнским хмурым взором у нее лиловеют щеки.

– Ладно, – в конце концов махнула рукой леди. – Пускай дэв будет рядом. Он ведь теперь твой личный страж, это будет не странно. Ступай, дитя. Начните с сада.

Тусклый свет самоцветов на высоком горном небе Юдоли погружал сад Дома Алеанундер в вечерний сумрак. По приказу Малврае садовник зажег магические фонари, и взору их предстала редкая в дикой местности подгорья красота – грибы всех форм и размеров, всех цветов от красного до болотно-зеленого. Мхи покрывали статуи из черного мрамора, стелились вдоль прогулочных дорожек, обвивали скамьи. Еще спящие ночные орхидеи густо свисали с декоративных арок, чем напоминали крупные гроздья черных ягод.

– Алая маршанция! – воскликнул Келтран, припадая к уложенной брусчаткой дорожке. Красный мох прорастал в щелях между камней, напоминая собой сеть кровеносных жил. – Какое изобилие... Чувствительное растение, нуждается во влаге. У вас хороший садовник. – Он поднял голову, глядя на Мэл снизу вверх, и мило улыбнулся, щуря глаза. Паучьи щурились тоже. – Ходят легенды, что алую маршанцию нужно кормить кровью. За этим ей якобы и нужны эти чашечки на лепестках. – Келтран деликатно погладил их пальцами. – Но, конечно, это неправда. Чашечки – это просто способ размножения.

Малврае передернуло от отвращения. Эти крошечные «чашечки» напоминали ей глаза насекомого. Всякий раз, когда приходилось выходить в сад и ступать по этой дорожке, хотелось просунуть меж камней каблук и раздавить каждый мерзкий «глазок». Нет, садоводство точно не для нее.

– Зачем вы пришли?

Келтран перестал улыбаться и поднялся.

– Счел необходимым... узнать вас поближе. Матушка одобрила мое решение. Но лакей... Прошу прощения и у вас, госпожа. – Он виновато поклонился. – Я не хотел быть незваным гостем. Желаете, чтобы я покинул вас?

Да, пожалуй, подумала Мэл, но вслух сказала другое:

– Нет, останьтесь. – Она улыбнулась, украдкой бросив взгляд в сторону дэва, который все это время сопровождал их по приказу своей госпожи.

Какой контраст. Келтран в своей пурпурной мантии, невысокий и тонкий, как статуэтка, и Алактир – выше и крепче их обоих и все еще одетый как раб для утех, а не страж. У этих двоих и голоса были разные – низкий и мелодичный у дэва, высокий и негромкий у Релинара. Тихая ночь Юдоли, пронзительный день Асгеанты.

– Позволите вопрос? – прервал тишину Релинар, пока они бесцельно брели по садовой тропинке.

– Да.

– Каково вам в новой роли?

Мэл вопросительно вскинула бровь.

– Я имею в виду в роли госпожи. Вас устраивает ваш раб?

– Вполне. У него хорошие боевые навыки.

Релинар бросил на дэва быстрый оценивающий взгляд.

– Дорогой подарок, – сказал он с оттенком грусти в голосе и, чуть помолчав, спросил: – У вас... есть поклонник?

Хм... праздный интерес, допрос или ревность?

– Нет, он... верные леди Бризанны столкнулись с ним на границах Юдоли. Ошивался у поселения полукровок. Там и схватили.

Алактир благоразумно молчал, заведомо предупрежденный, чем для него может закончиться решение пооткровенничать с представителем другого Дома.

– О... – Келтран снова взглянул на дэва – на этот раз дольше, чем прежде. – Так он необученный. Наслышан, что такие рабы могут доставлять проблемы.

– Никаких проблем.

– Не буду настаивать, – Релинар выставил вперед ладонь в жесте покорности, – но если вы вдруг испытаете трудности во время его воспитания, то у собора есть средства для усмирения особо дерзких рабов. Есть вероятность, что после такой процедуры он, скажем так, перестанет быть собой, но зато...

– Демоническое вселение?

– О, вы наслышаны?

– Немного... – Мэл поморщилась. Того, что она слышала об этом ритуале, вполне хватало, чтобы не иметь желания узнавать подробности, однако Келтран все равно решил рассказать:

– В мозг непокорного вживляется демоническая личинка, особым образом она повреждает ткани, и раб становится совершенно безвольным и послушным. Он перестает быть личностью, что несколько печалит хозяев, желающих иметь в качестве раба не куклу, а компаньона, однако в некоторых случаях процедура просто необходима. Если вы не планируете приспособить дэва ни к чему иному, кроме охраны, я бы рекомендовал рассмотреть этот вариант. – Келтран бросил беглый взгляд на дэва, и Малврае поняла, что это красочное пояснение предназначалось вовсе не ей.

– Благодарю. – Мэл улыбнулась, насмешливо поглядывая на своего испуганного раба. – Я подумаю. Пока что меня забавляет воспитывать его самостоятельно.

Они еще поблуждали по саду в тишине, слушая стук собственных каблуков по брусчатке, наблюдая за тем, как медленно раскрываются бутоны самых ранних орхидей. Мэл лихорадочно перебирала идеи, как бы еще отвлечь некстати нагрянувшего Релинара, и в итоге с досадой констатировала, что для роли праздной болтушки матушка избрала совсем не ту дочь. Иллиам справилась бы куда лучше. О Богиня, даже Хестин нашел бы что сказать!

– Вы напряжены... – тихо заметил Келтран.

Мэл уловила в его взгляде сочувствие, и это неприятно кольнуло ее гордость. Наследница матриарха не нуждается в сочувствии.

– Вам показалось.

Все пять его внимательных глаз медленно провели незримую дорожку с ее нахмуренных бровей к губам, потом ниже, задерживаясь на голой шее, и, быстро лизнув вырез черной рубашки, скромно увели взгляд в сторону – к грибам, орхидеям и разноцветному мху. Мэл ощутила, словно ее потрогали. Очень робко, но с интересом.

Забавно.

– Куда это вы смотрели?

Келтран снова взглянул на нее, уже растерянно.

– Простите, я... – Он помолчал, словно бы подбирая слова. – Я заметил, что вы почти не носите украшений...

Агатово-серые скулы Релинара вдруг окрасились лиловым. Это что же, смущение? Похоже, Мэл ему и правда нравится.

– Не ношу. И?

– Простите, – поспешил оправдаться жрец, – не хотел задеть вас... Однако теперь я в смятении – что же вам дарить?

Вот оно что! Прелестное дитя Богини пытается ухаживать. Это было так очаровательно, что Малврае даже подумала: когда Дом Алеанундер свергнет Релинаров с Паучьего трона и жрец, по великодушию матери, достанется ей в рабы, то стоит быть с ним нежнее.

– Оружие, – подсказала Мэл, машинально огладив пояс на месте, где обычно размещались рукояти двух ее клинков.

– О-о... значит, вы – воинственный аспект Баладай? Мне стоило догадаться... по тому, как вы одеваетесь. – Теперь его быстрый паучий взор пробежался по ее фигуре и снова спрятался в спасительных зарослях орхидей.

Малврае носила платья на мессы в соборе, на светские приемы и выезды. То были черные, лиловые и алые тона – любимые цвета Богини, то был бархат, шелк, шифон и ажур – все то, что ласково льнет к телу, создавая ложное впечатление о мягкой женственности. Ложь в каждом символе, двойное дно в каждой улыбке. Под шелком может скрываться тонкая спица, маленький отравленный нож. За улыбкой – навостренное ядовитое жало. Мэл иногда недоставало этого изящества, она предпочитала более весомое оружие – клинок, что тяжелит руку, давая ощущение силы. Поэтому и дома она любила носить не платья, а рубашку и штаны – удобно, ничто не сковывает движения, особенно на тренировках. Матушка относилась к увлечению дочери тяжелым оружием вместо изящных кинжалов, ядов и хитрости со снисхождением, надеясь, что в какой-то момент наследнице это надоест. Высокой женщине Юдоли не пристало рубиться, как одной из верных. Что ж... Мэл же надеялась, что снисхождение матушки к ее увлечению продлится как можно дольше.

Впрочем, сейчас не хотелось об этом думать. Куда интереснее было наблюдать за смущенным Келтраном.

– Вам нравится, как я выгляжу? – вкрадчиво спросила она.

– Я... да, если позволите признаться. В вас чувствуется сила.

– Значит, вам нравятся воительницы? – Они медленно огибали сад, отдаляясь от особняка. Малврае чувствовала себя хищной змеей, осторожно крадущейся по камню за маленьким паучком. Любопытное новое чувство.

– Воинственный аспект Баладай, – торопливо заговорил Релинар, все еще стараясь не сталкиваться с ней взглядами. Паучьи глаза он и вовсе прикрыл тонкими серыми веками. – Самая редкая из ее личин. В сказаниях о Богине много историй о том, как она очаровывала, врала, травила и убивала, будучи скользящей тенью. И лишь пара пыльных притч, в которых она выступала как свирепая воительница.

Паучок замер у черной статуи какой-то давно забытой героини Юдоли, ища глазами тропинку и не находя. Не удивительно, ведь тропинка кончилась тупиком с плотоядной грибницей, и та, почуяв полнокровную дичь, потянулась к ним слизистыми пульсирующими отростками. Малврае обошла свою жертву так, чтобы за его спиной была статуя, с одного бока – грибница, с другого – путь к спасению, а спереди – она сама, воинственный аспект Баладай.

– Это ваши любимые притчи? – усмехнулась Мэл, подходя почти вплотную к жрецу и перекрывая путь к отступлению как бы невзначай вытянутой рукой. Красные и черные глаза Келтрана застыли на ее губах. Где-то за их спинами хмыкнул дэв, но Малврае так увлеклась игрой, что не придала тому значения.

– Я... – проблеял паучок, и в этот момент Мэл заметила в окне особняка силуэт леди Бризанны, настойчиво указывающий ей куда-то вниз и делая знаки рукой. Второй этаж, столовая, догадалась Малврае и не без сожаления шагнула назад.

– Нам пора. Скоро подадут ужин.

– Так рано? Ох... простите, у каждого Дома свои порядки. Конечно, идемте.

Направляясь обратно, Мэл краем глаза поймала недовольный взгляд дэва и выразительно усмехнулась. Что такое, птичка, вопрошала ее усмешка, ревнуешь хозяйку?

В столовой еще даже не начались первые приготовления. Не суетились слуги, не бегала за ними строгая распорядительница Глетта. Значит, уловка. Матушке нужно было, чтобы Келтран покинул сад и не увидел того, что не предназначалось для его глаз.

– Кажется, я поторопилась, – сказала Мэл, изображая досаду.

– Ничего страшного, – вежливо улыбнулся Келтран, замирая у амфоры со спящими орхидеями. – Мне приятно находиться в вашем особняке.

Дэв разместился в углу комнаты, опершись плечом о край серванта с серебряной посудой. Несмотря на свои размеры в совокупности с крыльями, Алактир мог быть незаметным – Мэл всю дорогу казалось, что они с паучком одни. Это полезное качество для личного охранника. И все же крылья довольно приметная черта... можно ли их как-то замаскировать?

Впрочем, не о том божественном ей стоит сейчас думать. Нужно снова как-то отвлечь Келтрана. Как быстро ему надоест любоваться цветами?

– Вы интересовались моими любимыми притчами... – вдруг заговорил он, поглаживая тонкими пальцами, похожими на осторожные паучьи лапки, спящие бутоны. – Вы знаете легенду о том, как орхидеи появились в Юдоли?

– Одна из древних цариц Юдоли принесла их в дар Богине. – Малврае сложила руки за спиной, подходя ближе. – Если не ошибаюсь.

Келтран улыбнулся снова. Она впервые увидела на его лице такую улыбку – лукавую, до ямочек на щеках.

– Вы не слишком усердно сидели за книгами, верно?

Ах, посмотрите-ка, ты можешь дерзить...

– Верно. Я больше люблю клинки, как вы, должно быть, помните.

Щеки Релинара снова окрасились лиловым. Он быстро облизнул тонкие губы, тоже спрятал руки за спиной, преображаясь в учителя, и заговорил:

– Было несколько иначе, если верить старинным манускриптам... Богиня любила цветы и очень печалилась, ведь никакие цветы не приживались в Юдоли. На заре своей юности она не раз пыталась прирастить наземные растения на скупой почве подгорья, но даже магия не могла превратить наши земли в цветущие сады, сколь бы ни изводила ростков и черенков Великая Баладай. – Келтран подошел к столу, провел пальцами по дымчатому черно-белому мрамору. – Однажды она узнала, что в чертоге Пастыря, ее главнейшего врага, растут божественные цветы – белые орхидеи. Ей так захотелось увидеть их, что она сама явилась к Солнечному богу под покровом ночи и соблазнила его. – Стоящий в углу дэв тихонько фыркнул. – А после, когда упоенный любовью ее тела Пастырь спал глубоким сном, она пришла в его сад.

Келтран обошел стол, медленно приближаясь к Мэл.

– Орхидеи нежны по своей природе. В естественной среде обитания, в людских землях, они гнездятся на деревьях или скалах, прячутся под кронами от солнечных лучей, дабы не обжечь свои чувствительные лепестки. Орхидеи в чертогах Пастыря вились по золотым аркам, белым колоннам, они тянулись к свету без страха сгореть... Это восхитило Баладай. Богиня выкрала из солнечного сада несколько образцов и вернулась в свои владения. С помощью темных сил она изменила их суть. Ее орхидеи стали черными, как вечная ночь Юдоли, они не нуждались в солнце и охотно стелились по безжизненным горным породам, прорастая везде... везде, куда не попадал свет с поверхности. Эти цветы – аллегория, госпожа Малврае. – Релинар подошел почти вплотную. Его рука медленно поднялась, замерла вблизи ее лица. – Аллегория на нас, детей ночи. Прорастаем в горы, но чутки к солнцу. Красивы, но хрупки за пределами дома... Печальная аллегория.

Келтран стоял так близко, что Мэл чувствовала тепло его тела открытыми участками кожи. Он пах книжной пылью и чем-то приторно-сладким, кружащим голову. Томно сощурив все свои глаза, Релинар осматривал ее лицо, словно хотел запомнить каждую черточку. Малврае поняла, что не дышит уже целую минуту. Она шагнула еще ближе, заставляя Келтрана прижаться спиной к столу. Ее руки легли ему на грудь и торопливо заскользили, пытаясь найти брешь в этой его жреческой броне.

Как много одежд, как много на нем лишних одежд... Это то, о чем говорила сестра? Особенный мужчина, который вызовет в тебе страсть...

Губы пересохли, их срочно требовалось увлажнить. Мэл потянулась к Релинару за поцелуем, но жрец вдруг отстранился, глядя ей за спину.

– Ваш... раб... Простите, госпожа... не привык, когда... смотрят.

Малврае бросила на дэва строгий взгляд, на мгновение выплывая из дурмана. Алактир смотрел на них с откровенным недовольством.

– Выйди, – хрипло приказа она.

– Вы велели мне сопровождать вас везде. – Дэв скривил губы. – Госпожа.

– Я сказала – выйди!

– Похоже, – пробормотал Келтран, – вам все же стоит задуматься об усмирении...

Малврае обожгла жреца злым взглядом, и тот потупился.

– Не учите меня, как обращаться с рабом! – прорычала она, чувствуя, как в груди закипает злость и одновременно с этим – стыд. Проклятый дэв смеет дерзить ей при посторонних. Мелкий паук учит, как обходиться с рабом при самом рабе. Немыслимо! Их бы обоих высечь! – Стойте здесь, – велела она Келтрану, – я сейчас вернусь.

Малврае схватила Алактира за его золотой амулет и потянула в коридор. Когда они вышли из столовой, она заперла дверь и с силой толкнула дэва к стене, упираясь рукой ему в грудь.

– Когда я приказываю – ты слушаешься! Ты выполняешь все, что я скажу, если не хочешь быть прилюдно выпорот! Тебе ясно?!

Синие глаза недобро сощурились.

– Этот альв прав, я не обучен рабству. Что делать, когда один приказ противоречит другому?

– Госпожа! – рыкнула Мэл.

– Госпожа, – сквозь зубы прошептал дэв.

– Слушаться нового приказа, очевидно! Что здесь непонятного?!

– Слушаюсь. Остаюсь здесь. Госпожа.

С минуту они сверлили друг друга острыми взглядами. Мэл задавалась вопросом – почему и правда не высекла его при Келтране? Стоило высечь. До крови. До слез и мольбы о пощаде. Как же хотелось сделать ему больно! Малврае снова рыкнула, натыкаясь взглядом на солнечный амулет дэва, который почему-то все еще оставался на нем... И правда, почему? Птичке пора забыть о воле и о своем прошлом. У птички теперь другая жизнь. Мэл резко сдернула амулет с его шеи. Цепь лопнула, рассыпая звенья по полу, следом полетела и сама побрякушка.

– Нет! – вскрикнул дэв, но было поздно. Малврае с хрустом раздавила его драгоценность каблуком своего высокого сапога. Тонкий золотистый металл погнулся, солнечный камень выскочил из оправы и укатился прочь, пропадая в тени коридора. – Нет...

Алактир дернулся было за ним, но Мэл сильнее надавила рукой ему на грудь.

– Забудь. Ты больше не паладин. Ты – раб. Мой безвольный слуга. Ты больше никогда не ослушаешься меня. Иначе следующее, что я раздавлю...

Мысль, быстрая и колкая, как острие ритуального ножа, ковырнула разум. Матушка велела не спускать с Келтрана глаз!

Когда Малврае ворвалась в гостиную, комната была пуста. Сердце замерло на пороге удара. Она заметалась по гостиной, пока не заметила, наконец, открытую дверь террасы и тонкую фигуру жреца за шифоновой шторкой.

– Вы... здесь.

Келтран удивленно обернулся, когда Мэл поспешно вышла к нему.

– Да. Вы не против? Мне потребовалось немного свежего воздуха...

Малврае метнула быстрый взгляд в сторону ворот. Портной уже отбыл? Едва ли матушка выводила бы его через главный вход, но все же... Келтран поймал ее беспокойный взгляд и виновато потупился.

– Вы все-таки кого-то ждете... – прошептал он, печально вздыхая. – Извините. Мне стоило дождаться возвращения лакея... Ваша госпожа-мать права, я очень грубо обошелся с правилами приличия. Признаюсь, я поторопился намеренно... Но у меня есть оправдание. Я очень хотел увидеться с вами.

Малврае глубоко вздохнула, чтобы заставить себя успокоиться, и облокотилась на перила. Приятно холодные. Очень захотелось прижаться к ним горячим лбом, но Мэл сдержалась. Она едва не оплошала перед матерью из-за паршивца дэва... Остается надеяться, что Келтран не увидел ничего лишнего. Нет, не должен был.

– Если бы ваш приход доставил серьезные неудобства, матриарх выпроводила бы вас сразу.

– Что ж, тогда я спокоен.

Они помолчали, слушая свист подгорного ветра, задувающего в пещеры, и разглядывая магические фонари неспящей Юдоли. Потом жрец вдруг спросил:

– Вы бы хотели, чтобы я стал вашим?

Вопрос был неожиданно прямым и обескураживающим. Как ответить? Правду? Полуправду? Уклончиво?

– Это будут решать матриархи, – сказала Мэл, выбрав сдержанность.

Келтран порывисто обернулся к ней, сжав пальцами кованые перила, словно бы тем самым удерживая себя от чего-то необдуманного.

– Это так. Но мне важно, что думаете вы. Я не хочу быть... нежеланным.

Мэл растерянно смотрела на жреца, не зная, что сказать. Откровенно говоря, она еще ни разу не задумывалась о гареме мужей... Слишком много нового. Первый раб, первое сватовство, матушкины великие планы... Нужно держать лицо.

– Я вас понял. – Релинар мягко улыбнулся, по-своему истолковав ее молчание. – Не будем торопиться. Быть может... нам стоит видеться чаще. Чтобы я стал для вас... чтобы я мог понравиться вам...

– М-м... Возможно... да... – О Богиня, все ли мужчины такие? С ними никогда не знаешь, что сказать.

Келтран спрятал руки за спиной.

– Что ж. Благодарю вас за вечер, госпожа Малврае. Если позволите, я откланяюсь.

– Не останетесь на ужин?

– Не стану так обременять вас.

– Леди Бризанна будет в гневе.

– Кажется, она уже в гневе. Гневом больше, гневом меньше...

Мэл неожиданно для себя улыбнулась.

– А вы смелы...

Релинар изящно поклонился, паучьи глаза лукаво сощурились:

– Я буду еще смелее... если вам это нравится.

Матушка сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Она нетерпеливо покусывала кончик указательного пальца, глядя перед собой и о чем-то размышляя. Мэл стояла перед ней, сама не своя от тревоги. Все ли она сделала правильно? Чем сейчас недовольна ее госпожа-мать? Своей наследницей или чем-то иным?

– Значит, отказался от ужина... занятно, – наконец пробормотала леди Бризанна. – Что ж, ладно. Мы что-нибудь с этим сделаем.

Малврае облизнула пересохшие губы, не до конца понимая, что именно хочет сделать матриарх. Один вопрос бился в ее голове летучей мышкой, пойманной в силок, но Мэл сдерживалась, как могла.

Я все сделала правильно, матушка? Глупый детский вопрос!

– Скажи мне, – негромко заговорила матриарх, – все прошло хорошо? Как ты оценишь?

– Хм... Келтран был явно увлечен мной. Не заметила, чтобы ему хотелось исследовать дом. И он не задавал никаких подозрительных вопросов.

Леди Бризанна сощурилась.

– Он не отлучался от тебя? Не пропадал из виду?

Холодок лизнул ладони. Мэл нервно сжала пальцы, машинально бросив взгляд себе за спину – в ту сторону, где весь вечер маячил ее раб. К счастью, дэва с ними не было. Единственного свидетеля того, что разок она все же отвлеклась от гостя, поддавшись приступу злости.

– Дитя?

– Нет, госпожа, – встрепенулась Мэл.

Говорить не обязательно. Ничего дурного не произошло. Было, впрочем, очень даже неплохо... Пожалуй, предложение Келтрана о том, чтобы видеться чаще, стоит рассмотреть детальнее. Малврае улыбнулась своим мыслям, матушка тоже улыбнулась – вероятно, своим.

– Что ж. Все случится скоро. Твоя сестра отправится к наземнику, мы получим железное войско... Готовься, дитя. И готовь своего дэва. Белокрылый глашатай Пастыря станет вестником нашей войны. Иронично, не находишь?

Глава 5

В ее власти

Алактир небрежно покрутил в руке длинный меч, расставил ноги и легко закинул лезвие на полусогнутую руку. Клинок уютно разместился в колыбели его локтей, а острие устремилось к лицу Мэл, опасно поблескивая в лиловом свете фонарей тренировочного зала. Взгляд синих глаз был решительным и непреклонным.

Значит, агрессивная защита. Вот же упрямый белокрылый демон...

Малврае медленно обходила его по полукругу, поигрывая двумя короткими клинками. Острие хищно следовало за ней, как готовая к атаке змея. Мэл оскалилась змее в ответ.

– Стойка «ключ». Крайняя точка – в уколе, – прокомментировал Дуррад.

Наставник предостерегал ее от того, чтобы выдавать дэву полуторный клинок. Первый тренировочный бой показал, что это его основной вид оружия. Старая асгеантская школа длинного меча как раз основывалась на работе с тяжелыми клинками, и Алактир, по словам Дуррада, владел этой школой в высокой мере. Вручить дэву полуторник значило обеспечить ему преимущество в бою и усложнить задачу себе. К счастью, Мэл любила задачки посложней, когда дело касалось боя. Как с двумя короткими клинками подступиться к этому длиннорукому рыцарю смерти? Хитрость. Остается лишь хитрость.

– Ты – трус, – бросила она, презрительно кривя губы. – Только трус или глупец мог угодить в рабство, обладая твоими навыками.

Дэв молчал, неотрывно наблюдая за каждым ее движением. Казалось, острие полуторника стало его третьим глазом, продолжением тела. Корпус статичен, двигаются лишь ноги, шагая легко и пружинисто особой поступью, похожей на солдатский танец.

– Асгеантский квадрат, – снова прокомментировал Дуррад.

Мэл бросила быстрый недовольный взгляд на наставника, стоящего за пределами тренировочной площадки, заложив руки за спину. Командир верных с особым интересом наблюдал за движениями ее раба. Впрочем, лучшего мечника Дома можно понять – не часто темным в рабство попадается такой филигранный образчик совершенно иной военной школы.

Нужно выбить его из равновесия.

– Ты и сейчас трусишь, – фыркнула она, делая обманный выпад. Дэв не повелся, так и не вышел из своего асгеантского квадрата. Какая выдержка... – Боишься уколоть госпожу, потому что потом тебя ждет наказание.

– Это называется «здравый смысл», – отчеканил Алактир, твердея лицом. – Госпожа.

– Ты же понимаешь, что рано или поздно я заставлю тебя биться по-настоящему? Ты – моя собственность. Я могу приказать тебе двигаться, и ты задвигаешься, хочешь того или нет. Мы ведь еще не пробовали так... – Она приподняла руку с меткой госпожи – лиловые всполохи магической вязи пробежались по ней от ладони, сжимающей клинок, до локтя и выше, щекоча плечо под закатанным рукавом рубашки. – Может быть, самое время?

Дэв скрипнул зубами, выказывая, наконец, настоящие эмоции. С того момента, как она вдребезги разбила его драгоценный амулет, раб был холодно-зол и как будто едва удерживался от того, чтобы не сказать что-то колкое и тем самым не нарваться на наказание. Малврае откровенно забавлялась, прощупывая грани его терпения.

– Ах нет, ты не трус... ты все-таки глупец. Как колдун заманил тебя в ловушку, птичка? Хитростью? Что-то пообещал, и ты повелся?

Птичка вдруг рыкнула, молниеносным движением занося клинок над головой и готовясь обрушить его на голову противнице. Мэл ускорилась, кинулась вперед, метя клинками ему в живот, но проклятый дэв снова ушел в защиту. Сталь лязгнула о сталь, отдача толкнула Малврае назад, и она едва удержалась на ногах.

Дуррад всегда говорил, что бой – это подвижные шахматы, в которых побеждает не самый могучий ум, а самый быстрый. Не забывай о технике и стратегии, и в то же время будь стремителен, действуй быстро, думай смело. Алактир, невзирая на крупное тело и крылья, был весьма быстрым, легко обращаясь с тяжелым клинком.

Пришлось отступать, снова занимать дистанцию. Мэл кружила вокруг дэва, как быстрая змейка в ожидании момента для укуса. С шипением она отскакивала назад всякий раз, когда вроде бы появившаяся брешь в защите закрывалась вовремя подставленным лезвием. Лязг!

Недостаточно.

В какой-то момент бесконечного кружения Мэл пошатнулась и отступила. Забегалась. Устала. Ноги подкашивались. Дыхание, частое и изможденное, заставляло грудь вздыматься неровными толчками. Она отошла к краю арены, нащупала рукой ограждение и оперлась на него. Дэв не торопился приближаться, снова замер в защитной стойке, настороженно наблюдая за противницей. Дуррад не торопился объявлять конец боя, также пристально следя за ней.

– Кстати... хотела спросить, – устало пробормотала Малврае, криво усмехаясь. – Видела, как ты ползал на полу в коридоре... Так и не нашел осколки своей побрякушки?

Алактир стиснул зубы. Желваки на скулах бугрились, обозначая предел терпения. Теперь нужно было его перешагнуть.

– Не грусти. – Мэл навалилась локтями на перила ограждения, как бы невзначай упираясь в порог ногой. – Я прикажу мастеру изготовить тебе кое-что другое... ошейник, например? Золотой, с аметистами и гравировкой моего имени. Тебе пойдет. Птичка.

Есть!

Рев Алактира, неожиданно грубый, звериный, заставил задрожать стеклянный купол и едва не лишил Мэл с трудом добытого преимущества. Когда этот дурак рванул к ней, намереваясь насадить на острие клинка, Малврае подобралась, оттолкнулась опорной ногой и выбросила вперед руку, рассыпая в лицо дэва сноп лиловых искр. Он замешкался, и тогда она ловко нырнула ему за спину, полоснув клинком прямо по чувствительным крыльям. Дэв снова взревел, в этот раз – от боли. Срезанные золотистые кончики осыпались им под ноги вместе с густыми каплями крови божественного.

Алактир круто развернулся, но Мэл не позволила ему атаковать, нанося удар за ударом, бросок за броском. Усталости не было. Азарт, игра, боевой раж! Клинки легко крутились в воздухе, порхая, как два диковинных крыла. Пока два настоящих вдруг не сомкнулись на ней, подобно гигантским ладоням. Хлоп!

Мэл отшатнулась, оглушенная и ошарашенная, мельком увидела лицо самого дэва – не менее удивленное, чем ее. Он снова взмахнул крыльями, будто желая взлететь, и почти сделал это, если бы в последний момент Малврае не зацепилась за пояс его новеньких штанов. Ткань лопнула под пальцами, и Мэл рухнула на пол, тут же перекатываясь. К счастью, этого маневра хватило, чтобы сбить хитрой птичке траекторию – вместо того чтобы взмыть к куполу, дэв мазнул одним крылом пол, вторым неудачно зацепился за висящие под потолком фонари и в конце концов рухнул в центр зала, словно подбитый нетопырь^[5].

Сейчас!

Мэл сорвалась с места, в два прыжка оказываясь рядом, – быстрее, чем дэв смог бы дотянуться до вылетевшего из рук меча, и с третьим прыжком оседлала своего раба, придавливая к полу. Два ее скрещенных клинка вонзились остриями в пол по обе стороны от беззащитного птичьего горлышка, взяв его в «ножницы».

Малврае склонилась к лицу дэва и не без удовольствия в рычащем от азарта голосе констатировала:

– Мер-р-ртв.

Она почти слышала, как колотится сердце Алактира, чувствовала под собой, как его тело вздрагивает от частых неровных вздохов. Птичка поймана. В ее власти. Ощущая себя хищным зверем, Малврае Алеанундер наклонилась еще, чтобы принюхаться.

Наверняка он пахнет кровью и страхом, как и любая дичь...

– Мертв, – отрезал Дуррад. Стук его приближающихся каблуков вывел ее из животного транса.

Все-таки победа опьяняет. Мэл помотала головой, сбрасывая наваждение, приняла руку наставника и встала с поверженного дэва. Усмехнулась, глядя на него сверху вниз.

– Приведи себя в порядок, мертвец.

Пока Малврае, довольная собой, стояла в стороне, вытирая вспотевшую шею и грудь платком, а дэв исполнял ее приказ в другом конце зала, к ней снова подош ел Дуррад.

– Госпожа. – Он поклонился. – Позволите высказаться?

Госпожа качнула головой, позволяя.

– Дэв хороший воин. Но из него не выйдет защитник.

– Почему? – Малврае нахмурилась. – Ты сам хвалишь его навыки. Да и я готова признать...

– Положение раба оскорбляет его. Наземники живут по иным порядкам. В них нет смирения. У них другая вера. Любой укол в сторону его положения может вывести его из себя. Вы сами вскрыли это сегодня. Выведенный из себя боец – мертвый боец.

Непреложная истина. Дуррад учил этому и Мэл – не воспринимать насмешки в бою. Ограждаться от них. По ее разрешению наставник применял самые подлые маневры, дабы закалить ее в поединке. Но дэв... Малврае была так захвачена азартом боя, что не заметила главного – она легко вывела его из себя, надавив лишь на самые очевидные слабости и болевые точки. Схлестнись он с кем-то из темных, с тем же Келтраном, который тоже видел его слабость... Мэл задумчиво повертела в руках платок, потом бросила его на скамью.

Дуррад прав. Пока ее раб не научится смирению, из него не выйдет достойного защитника. Такого, каким был сам Дуррад для ее матери, – холодного, как сталь его же клинка.

Прежде чем переодеться и пойти исполнять наказ матушки, полученный на утренней молитве, Мэл лично отвела дэва в хозяйские покои и усадила на его рабскую тахту, всем своим серьезным видом показывая, что сейчас случится очень важный разговор. Алактир настороженно и в то же время выжидательно смотрел на нее.

– Ты дерзкий и непокорный, – начала она строго. – Если ты не смиришься со своим положением, то не сможешь быть мне защитником. Любой сколь-нибудь умелый враг воспользуется твоей слабостью, и ты сорвешься. Выйдешь из себя. Чтобы стать верным, ты должен смириться. Выжечь слабости. Закалить дух. Ты понимаешь меня?

Дэв недовольно поджал губы, шумно выдохнул через нос.

– Ты... вы не думаете, что я не хочу быть вам верным? Ни верным, ни рабом, ни игрушкой. Очевидно, что я не подхожу на эту роль.

Мэл удивленно хмыкнула, скрещивая руки на груди. Какая глупость! Настолько возмутительная, что почти смешная.

– А у тебя есть выбор? Упрямый идиот. Если не станешь моим верным, то у тебя только два пути – смерть на жертвенном ложе или хозяйская постель.

Дэв помрачнел и уставился куда-то сквозь нее, сжав лежащие на коленях руки в кулаки.

– Ты не привлекаешь меня как постельная игрушка. – Мэл поддела пальцами прядь его золотистых волос. – Хотя ты довольно красив...

Алактир дернулся, оскорбленно уставившись на нее. Опять этот дерзкий взгляд! Стиснув зубы, Малврае схватила его за волосы и больно дернула, заставляя запрокинуть голову. Пусть смотрит прямо ей в глаза, раз так хочет, но на ее условиях.

– Но и убивать тебя было бы расточительно. Ты хороший боец, хоть и тупица. Потому... если хочешь выжить и не облизывать мне ноги всю оставшуюся жизнь, смирись со своим положением. Стань закаленным клинком подле меня. Стань верным. Я даю тебе исключительное право – выбрать свою участь. Редкий раб может похвастаться таким. Ты должен благодарить меня, а не скалиться. – Мэл больно сдавила его подбородок, наклоняясь ближе, лицом к лицу, а потом добавила, тише и тверже: – У тебя есть время до вечера. Обдумай хорошенько свой ответ.

Уходя, Мэл проявила еще большее милосердие – не стала заковывать его в эти игрушечные цепи. Возможно, матушка не одобрила бы этого... но Малврае вдруг представила, что бы испытала сама, будь столь же сильно унижена и зла. Едва ли бы она смогла проявить благоразумие, если бы к прочим унижениям добавили еще и цепи. Клятва хозяина гласила: наказывать и поощрять. Пускай же ее акт милосердия станет поощрением за хороший поединок.

– Мэл! То есть госпожа Малврае... – Хестин вскочил из позы для медитации, когда она вошла в зал для магических тренировок. – Что-то случилось?

Смешной мальчишка. Когда его заберут в Академию, Мэл будет очень скучать по этой прыткой темноглазой ящерке.

– Нет. Матриарх приказала мне позаниматься с тобой вместо нее.

Хестин открыл было рот, явно желая спросить, чем же занята матушка, но вовремя сдержался. Умный мальчик. Мэл все равно не сказала бы, а за излишнее любопытство пришлось бы наказать, чего не хотелось. Только не Хестина. Будь на его месте Иллиам... Но нет. Сейчас ее младшая сестричка вместе с матушкой обсуждают детали ее будущей миссии, конечно же, не посвящая в них никого другого, даже Мэл. Важный элемент секретности.

– Госпожа?.. – Хестин осторожно подошел к ней, пряча руки за спиной и неловко покусывая губы. – Могу ли я... – Он сделал паузу, а потом громко вздохнул и протараторил: – Можно обращаться к вам, как раньше, когда мы наедине?

Ох уж этот невинный взгляд новорожденной химеры...

– Хорошо. – Хестин радостно хлопнул в ладоши. – Но не говори госпоже-матери. И сдерживай себя при всех. Иначе мне придется наказать тебя. При всех.

– Да! Ура! Да! То есть... не хочу быть наказанным... Я буду сдерживаться!

– Надеюсь. А теперь займемся делом.

Магия Хестина была мощной, но хаотичной, следовательно, требовала контроля – внутреннего, а иногда и внешнего. Леди Бризанна говорила, что эта черта досталась ему от прапрабабки, как и тяга к изобретательству. На фоне остальных детей матушки он был воистину одаренным юношей. Даже Мэл, первеница и наследница, не обладала таким выдающимся магическим талантом. Но для женщин Юдоли талант в магии был не столь важен, а вот мужчинам обладание сильным и развитым даром могло дать в обществе вес.

– Концентрируйся! – командовала она, напряженно наблюдая за тем, как Хестин творит один энергетический импульс за другим.

Во все стороны в пределах защитного барьера стреляли лиловые искры, поток внутреннего источника магии бился в хрупком мальчике, как бьется только-только вскрытый подземный родник, норовя раскроить породу в других, более слабых местах. Ее брату нельзя быть слабым, иначе магия, его собственная сила, разорвет его изнутри.

– Еще немного... Ты должен продержаться...

Лицо мальчика покрылось испариной. Он закрыл глаза, изо всех сил сдерживая между докрасна раскаленных ладоней сотворенный им магический шар. Сгусток энергии прямиком из божественного плана был похож на шарик из хрупкого стекла, в котором яростно бились разозленные искры-пчелы. Тренировка на выдержку. Хестин должен был сдержать их усилием воли. Не позволить пчелам разбить шар и разлететься по округе. А Мэл должна была питать защитный купол на случай, если мальчику все же не удастся. Увы, чаще всего ему не удавалось, однако...

– Дурацкая... глупая... магия! – Хестин зарычал и внезапно развел ладони... чтобы спустя вздох с силой сжать ими сгусток. Шар вспыхнул изнутри, поджигая всех «пчел», и рассыпался магической пылью.

Малврае удивленно присвистнула:

– Очень хорошо!

Мальчик утер вспотевшее лицо рукавом рубашки и изящно поклонился.

После тренировки они ушли поглубже в сад, в укромный уголок, которого было не видно из многочисленных окон особняка. Хестин ел стащенные с кухни засахаренные орхидеи, Малврае делала вид, что ничего не замечает.

– Скоро я буду готов. – Мальчик грустно вздохнул, закидывая в рот очередной лепесток. – Матушка говорит, что первые ступени я уже почтио освоил. Значит, в следующий сезон смогу попробовать поступить в Академию... Не хочу. Хочу, как Дуррад. Учиться мечу, защищать тебя и матушку.

Хестин нахохлился и подтянул колени к груди, обхватывая их худыми руками. Маленькая ложь маленького мальчика. Мэл обняла его за плечи.

– Нет. Ты просто не хочешь покидать дом. – Хестин еще больше сжался под ее рукой. – Слишком сильно привязался к семье. Так нельзя. Тебе нужно окрепнуть. Слишком сильная любовь – это слабость. Кто-то может воспользоваться твоей слабостью. Особенно в Академии.

– Знаю... – тихо пробормотал он.

– Мы были слишком добры к тебе. Я и матушка. Это наша вина.

– Нет! Я справлюсь. Правда! У меня нет слабостей! То есть... – мальчик грустно посмотрел на последний засахаренный лепесток в своей ладони, – не будет.

Малврае не удержалась от улыбки. Нет, все-таки ей будет очень его не хватать.

– А еще... Я кое-что сделал для тебя. – Хестин вытащил из внутреннего кармана своего черного камзольчика серебряную шкатулку размером с детскую ладошку. – Вышло совсем не то, что я хотел... но хотя бы красиво.

Он смущенно передал шкатулку Мэл. Она повертела ее в руках в поисках замочка, но нашла только иголку на задней стороне.

– Это брошь, – пояснил мальчик. – Прикрепи ее к себе, приложи руку и произнеси в уме руну призыва.

Малврае прицепила шкатулку на рубашку в области сердца, прижалась к ней пальцами и вообразила необходимую руну. Брошка раскрылась, обнажая маленький черный камушек, из которого потоком хлынула магическая волна. Волна легла ей на плечи, заструилась по спине, щекоча сквозь одежду, ударилась о землю у ног и превратилась в длинный плащ из черных перьев. Перышки мерцали, как самоцветы на каменном небе Юдоли.

– Крылья дэва материальные и не материальные одновременно. Он может убирать их в межпланарный карман, когда хочет. Я сделал много копий из его пера, осквернил их и соединил с той стороной. Плащ может появляться и исчезать по твоему желанию. А еще у него есть капюшон! Смотри!

Хестин начертил в воздухе овал, щелкнул пальцами, и на месте рисунка появилось зеркало. Иллюзорное, но достаточно осязаемое, чтобы Мэл могла разглядеть свое отражение. Она подцепила пальцами капюшон и накинула его на голову.

Глубокий, с длинным козырьком, похожим на клюв наземной птицы. Перья росли от козырька к основанию, чуть топорщились кончиками, будто иглами. Хищно, опасно. Ей нравилось.

– Очень красиво... – Мэл провела пальцами по тугим перышкам, ощутив легкое покалывание от присутствия магии.

Хестин грустно хмыкнул.

– Да... красиво... но бесполезно. Я хотел сделать тебе черные крылья по образцу крыльев дэва, но вышло вот...

Малврае с улыбкой щелкнула брата по носу.

– Вышел прекрасный плащ. Плащ древнего героя. Такой бы с гордостью носила сама Баладай.

Хестин уткнулся лицом в колени, пряча смущенную улыбку, и пробубнил:

– Тебе правда нравится?

– Да. Очень. Я выйду в нем на матушкину коронацию.

Мальчик поднял голову и указал пальцем на камень в броши.

– Видишь его? Это был сильный артефакт. Но я что-то сделал с ним, и теперь он другой, не такой мощный, но зато больше не светлый. Это камень из амулета твоего дэва. Я подобрал его, когда ты... вы... ну...

Ага, вот почему Алактиру так и не удалось найти осколки своей побрякушки! Хестин нашел их раньше. И теперь это ее амулет. Малврае хмыкнула, покрутив брошь в пальцах, а потом захлопнула ее, и плащ исчез.

– Он точно безвреден? Игрушки светлых могут быть опасны для нас.

– Точно. – Хестин твердо кивнул. – Я очистил его в матушкиной жреческой купели. Только... не говори ей.

Спустя час матриарх созвала к себе всех старших детей и родичей, чтобы сообщить, что приготовления закончены и в ближайшее время Иллиам отправится на свою наземную миссию, а Дом Алеанундер получит преимущество в битве против Релинаров. Пора готовиться к перевороту. Раздавая поручения всем присутствующим, матушка лишь вскользь добавила, что «для Малврае у нее будет особо задание».

– Госпожа. К чему мне готовиться? – спросила Мэл, когда все разошлись.

Леди Бризанна улыбнулась.

– Повелевать, дитя мое.

– Но...

– Нет, Малврае. Я не отправлю тебя на передовую. И даже в замыкающий отряд. Такие особы, как мы с тобой, наблюдают за поединками как боги – с высот своих божественных чертогов.

Дуррад учил ее искусству битвы с малых лет. Она могла показать себя как на передовой, так и в арьергарде, она могла встать во главе одного из отрядов... Что ж. Глупо было полагать, что матушка позволит ей рисковать собой, особенно после ее неудачной попытки предложить себя на роль наставницы для колдуна. Это удручало. Она чувствовала, что способна на куда большее, чем стоять по правую руку матери и наблюдать за тем, как рушится Дом Релинаров. Мэл могла быть той, кто своими руками принес бы победу для их семьи. Она ведь, в конце концов, избранная! Но идти против воли матриарха – подписать себе смертный приговор, будь ты хоть трижды избранной и любимейшей дочерью.

Поэтому Малврае поджала губы и сказала то, что от нее ждали:

– Как прикажет госпожа.

Матушка улыбнулась и царственно прикрыла веки, выражая этим жестом и благосклонность, и намек на то, что Мэл пора идти. Мэл ушла, наперевес с досадой и предвкушением. Да, она и не услышала от леди Бризанны долгожданных слов: «Ты возглавишь мое войско», но время их триумфа близилось. Время величия и перемен. Это не могло не вызывать трепет в груди, пусть и окрашенный оттенками горечи.

Когда она вошла к себе, ее раб стоял у разогретого камина. Заметив госпожу, дэв оторвался от наблюдения за магическим огнем и шагнул к ней. Большим пальцем левой руки он массировал правую ладонь, удерживая взгляд где-то на кончиках остроносых сапог Мэл.

Хорошее начало.

– Ждал хозяйку?

– Кхм... да... я... обдумал, как вы и... – Подняв взгляд, Алактир вдруг замолк, уставившись на ее грудь.

– Что? – Мэл проследила глазами за его взглядом и усмехнулась. – Ах, это... узнаешь узор?

– Это... это...

– Брошь. Хестин сделал. Из твоего пера и осколков амулета. Хочешь взглянуть, что внутри?

Она активировала шкатулку руной призыва, и плащ из черных перьев снова накрыл ее плечи.

– Ну как тебе? – Мэл усмехнулась, перебирая пальцами мерцающие перышки.

Дэв выглядел ошеломленным. Он разглядывал ее, беззвучно открыв рот, а потом вдруг отшатнулся.

– Омерзительное извращение... – выдохнул он. – Как и все в твоем проклятом мире!

Пальцы Мэл вздрогнули.

– Что ты сказал?

Красивое лицо дэва исказилось гневом, пронзительно-синие глаза залило золотым светом, крылья за его спиной дрожали.

– Ты слышала! – прорычал он, и Мэл почувствовала, как горит ладонь, отмеченная хозяйской печатью. Кожу покалывало, как в момент ритуала.

– Видимо, ты ничего не усвоил из нашего разговора.

Во взгляде гневных золотых глаз на мгновение мелькнуло что-то похожее на страх, но тут же испарилось.

– Я хотя бы не оскорбляю твою веру!

Горячая волна злости прилила к лицу и шее, ладонь горела так, что боль становилась почти невыносимой. Мэл чувствовала, как метка просачивается сквозь кожу раскаленной иглой. Огонь шел от сердца, извиваясь по плечу, обжигая локоть, запястье, прожигал кисть. Нечто осязаемое и теплое легло ей в ладонь, Малврае сжала пальцы, ощущая в них приятную тяжесть. Она взглянула на руку и увидела в ней рукоять, из которой вился черный искрящийся лиловым хвост. Магическая плеть. Ярость госпожи, что обрела плоть. Ведь метка не только символ ее клятвы. Это и ее орудие.

– Что ж... – Мэл подняла на своего раба колючий взгляд. – Клятва обязует меня – поощрять и карать. Похоже, настало время кары.

Глава 6

Пуфик для ног

В ее комнату постучали. Мэл нехотя поднялась с диванчика, на котором уютно разместилась мгновение назад, прошлась босыми ногами по холодному полу к двери и открыла.

– Я не вовремя? – Иллиам окинула удивленным взглядом ее черное шелковое неглиже.

– Нет, проходи.

Малврае села обратно на диванчик, закинув ноги на свой новый светлокожий пуфик. Сестра не обделила вниманием эту свежую деталь ее интерьера.

– О, как изысканно... Гляжу, ты все-таки нашла применение своему рабу.

Мэл довольно усмехнулась, взяла яблоко из стеклянной вазы, стоящей на столике подле нее, и откусила. Дэв сидел на коленях перед диванчиком, изображая живую подставку для ног. Крылья сложены и туго перетянуты веревками, руки связаны за спиной до самых локтей, на шее широкий золотой обруч – цепь, уже совсем не игрушечная, тянется от колечка до ножки дивана и закреплена так, чтобы голова дэва всегда была опущена. Белая статуя, застывшая в поклоне госпоже. Мэл поерзала пятками на его плече, принуждая сгорбиться сильнее, чтобы ей было удобнее.

Сложив руки за спиной, Иллиам наклонилась, чтобы заглянуть дэву в лицо:

– О, бедняжка... – протянула она с деланым сочувствием, разглядывая красные полосы от плети на его спине, руках и даже лице, – что же ты такого натворил?

– Не пытайся. – Малврае обглодала яблоко до сердцевины и бросила огрызок в раба, тот ударился ему в макушку и отскочил на пол. – Ему запрещено говорить без моего приказа.

Иллиам прижала ладонь к груди в жесте глубочайшего восхищения.

– Восторгаюсь вашей жестокостью, госпожа!

Мэл хмыкнула, задумчиво глядя сестру. Неспроста она здесь. Давно прошли те времена, когда они девчонками бегали друг к другу, тайком выбираясь из своих покоев ночью. Сейчас сестра выглядела строгой леди, а не шкодливой девчонкой. Пепельные волосы убраны в высокий хвост, домашнее черное платье застегнуто до самого горла. Обычно Иллиам предпочитала носить что-то более яркое и куда менее строгое.

– Ты уезжаешь сейчас, – констатировала Мэл, кивая собственной догадке.

Сестра удивленно захлопала глазами. Актриска...

– Это так очевидно?

– Да. – Малврае поморщилась, протягивая руку за бокалом ночного нектара. – Светишься, будто вот-вот примешь матриаршество или возьмешь в мужья заморского принца.

– Боюсь, Джавад Муаввиз не согласится на брачные условия Юдоли. Хотя партия была бы очень выгодная – и нам в том числе.

Джавад Муаввиз? Кто это? Когда Мэл произнесла свой вопрос вслух, плечо дэва под ее ногами вздрогнуло. Звякнула цепь, что соединяла ножку дивана с его горлом. Кажется, он хотел что-то сказать, но, послушный приказу хозяйки, молчал.

– Колдун, чьей наставницей я стану. Матушка велела не особо распространяться о деталях... но тебе я доверяю, сестра.

Иллиам прошлась по ее покоям, будто по галерее собора. Наверняка воображает себя хозяйкой в новом доме. Она принесет их семье славу, пока Мэл будет стоять подле матери, как красивая бесполезная статуэтка, наблюдать за штурмом особняка Релинаров и попивать из красивых бокалов. Отчего-то стало тошно, и она отставила кубок с нектаром на столик. Единственное, что радовало во всем этом, – когда Первый Дом падет, Келтран станет ее рабом. Отличное пополнение для интерьера... хм, еще один пуфик для ног? Или, быть может, столик?

– Он родом с далекого юга, – продолжила Иллиам. – Матушка говорит, он богат. Живет в уединенной башне на южных границах Священных земель. Ты знаешь, что такое автоматоны?

– В общих чертах. – Не то чтобы она особо интересовалась.

– Механические големы. Груда шестеренок, проволоки и металла, собранная в особом порядке и оживленная магией. Как думаешь, если я выкраду чертежи для Юдоли, матушка пересмотрит свое решение о наследовании?

Что?!

Малврае толкнула дэва в плечо, скидывая ноги на пол, и хотела уже встать, чтобы хорошенько наподдать этой наглой мерзавке, но Иллиам вдруг рассмеялась, мягко толкнув ее в макушку и заставляя упасть обратно.

– Я шучу! Зачем мне твой скучный Паучий трон? Никакой свободы, сплошные приемы, бюрократия и политические игры.

Мэл скрестила руки на груди и недовольно поежилась, будто в покоях стало холодно. Она бросила быстрый взгляд на дэва. Все его тело мелко подрагивало от напряжения из-за неудобной позы, но он не издавал ни звука. Ничего, еще немного, и он точно взмолится. Сейчас Малваре очень хотелось, чтобы кто-то взмолился.

– Не наделай дел, – буркнула она сестре. – Матушка доверяет тебе важную миссию. Если напортачишь, она пересмотрит вопрос о признании тебя своей дочерью.

Иллиам засмеялась, мелодично и беззлобно, а потом поклонилась.

– Не беспокойтесь, госпожа. Матушка не пожалеет, что выбрала меня.

Вот же стерва...

– Что ж... – Сестра выпрямилась, снова заводя руки за спину. – Мне пора, пожалуй. Проводишь меня?

Мэл неохотно поднялась и прошла с сестрой к двери. Внутри вдруг кольнуло так же, как когда она думала о расставании с Хестином. Неужели она и по ней будет скучать?

– Забыла! – Иллиам внезапно обернулась на пороге. – Последний вопрос, госпожа, если позволите.

Мэл кивнула, поежившись снова. В этот раз виной тому и впрямь был сквозняк, лизнувший холодным языком ее голые лодыжки.

– Так каков он на вкус, твой дэв?

Опять она об этом! Г-р-р...

– Я... хм... еще не...

Сестра тихонько засмеялась, так и не дав ей договорить.

– Ох, Мэл... ты совершенно безнадежна.

Нет, думала Малврае, закипая под удаляющийся стук ее каблуков, по Иллиам она точно скучать не будет.

Почему она все еще не воспользовалась своим рабом? Что-то не так с ней? Или с ним? Мэл размышляла об этом уже второй день. За утренней молитвой и за завтраком. Во время обеда и после. Однажды на тренировке она так глубоко задумалась, что едва не угодила под меч Дуррада. Слова Иллиам о ее безнадежности ранили самолюбие, сводили мысли к тому, что дело в ней. Но что в ней может быть не так? Малврае совершенное дитя своего Дома, так говорила госпожа-мать. Лучшее дитя. Избранное и обреченное на путь славы с самого рождения.

И не с кем об этом поговорить. Иллиам давно на пути к колдуну, да даже если бы она все еще и была дома, то скорее подшутила бы над «совершенно безнадежной». Матушка? Нет, она точно разочаруется в старшей дочери после таких разговоров. Младшие сестры слишком малы и не слишком ей близки. Духовные дела – ответственность духовников... Быть может, ей исповедаться в соборе? Тайна, произнесенная в исповедальне, остается тайной – таков закон, один из постулатов, на котором зиждется порядок Юдоли. Храм – место мира, где враждующие Дома могут встретиться без страха получить нож в спину. Эти законы многие столетия назад превратили дикие вечно воюющие племена темных в цивилизованное общество. Мэл нечего опасаться там. Но стоит ли говорить леди Бризанне о своем решении обратиться к жрицам? Она могла бы принять это за недоверие или даже трусость... Труслива и безнадежна. Нет, такого унижения Малврае Алеанундер уже точно не вынесет.

Она решила отправиться вечером, не сообщая о деталях матушке. «Чувствую, что должна воздать Богине» – так она сказала ей, отпрашиваясь в поездку.

– Воздать Богине, – рассеянно повторила матриарх, утопая в докладах. – Почему бы не сделать это дома? Можешь воспользоваться моим алтарем.

Мэл закусила губу.

– Если позволите, госпожа... Я думаю, нам не стоит выглядеть затворниками. Накануне столь большого дела.

Леди Бризанна оторвала взор от бумаг и внимательно посмотрела на дочь.

– Какая мудрая мысль, дитя... Хорошо. Будь осторожна. И оденься как подобает.

По такому случаю Мэл решила надеть платье цвета темного пурпура. Лиф, тесно обнимающий грудь, ажурные вставки корсета, изображающие паутину, сквозь которую виднелись островки обнаженной кожи, струящаяся юбка в пол с разрезами от бедра и высокие сапоги. Подарок Хестина пришелся к этому наряду очень кстати. Разглядывая себя в зеркале, Мэл думала о Келтране. Что бы он сказал, увидев воинственный аспект Богини в таком наряде? Бедный паучок, наверное, не нашел бы слов от смущения.

Уже ступая по мраморным коридорам собора, Малврае мяла в руках ажурные перчатки, осознавая, что не знает, с чего начать. Она впервые посещала исповедальню, но правила знала назубок – дать каплю своей крови ритуальной чаше, испить нектара, коротко помолиться и войти в покой видящей жрицы, дабы изложить ей все свои чаяния. И вот здесь начиналась главная беда, ведь Мэл понятия не имела, в чем ее проблема.

Ритуальные покои видящей были маленькими и тесными, как комнатка для слуг в особняке Алеанундер, а сама видящая оказалась незрячей. Вместо глаз на вошедшую глядели широко распахнутые пустые глазницы, обведенные рисунком переплетающихся черных щупалец. Широкий лоб был инкрустирован рубиновым кабошоном под цвет ритуальной мантии жрицы. Сама она сидела на полу, подобрав под себя ноги. Темные провалы глазниц смотрели прямо на Мэл.

– Ты впервые на исповеди, дитя ночи?

Видящая, хоть и без глаз.

– Да. – Мэл сильнее смяла в пальцах перчатки.

– Ты знаешь правила? Никакая тайна не покинет этих стен, никто не зайдет сюда, пока я читаю твою душу. Ты доверяешь мне?

– Да.

– Сядь и откройся мне.

Малврае опустилась коленями на мягкую подушку напротив жрицы и, немного помедлив, вложила ладони в ее раскрытые руки. Магия видящей проникла в нее теплом и утешительной лаской. Легкость, доверие, чистота. Жрица нахмурила лоб, и рубин сверкнул под неровным светом свечей. Свечей здесь было много. Много толстых столбиков, насаженных тут и там, скрепленных меж собой густыми подтеками воска. Пахло горящими фитильками и согретым цветочным маслом.

– Чувствую смятение, – звонко заговорила жрица, водя носом. – Чувствую горечь, страх и ожидание. Чувствую зависть. – Видящая отпустила ее руки, а свои сложила на коленях. – Прекрасные эмоции. Те, что толкают нас на свершения, за которыми следуют либо великие достижения, либо смерть. Богиня благоволит свершениям. В чем твой вопрос, дитя ночи?

Вопрос, вопрос, вопрос... Тебе нужно было подготовиться, Малврае!

– Хм... – Мэл нервно покусывала нижнюю губу в попытке подобрать слова. Если бы все было так просто, то ей бы и не понадобилась исповедь... – Мой вопрос касается... чувственного аспекта Богини.

– Так.

Ох, нет, ты только все усложнила, слишком издалека...

Мэл зажмурилась, злая на себя и все вокруг. Хотелось встать, пнуть подушку и снести одним ударом оставленного дома клинка треклятые свечи. Казалось, жрица смотрит на нее сквозь их рыжие язычки, и все видит, все знает, но молчит, ждет, когда Малврае произнесет это вслух.

– Откройся мне, дитя, – мягко повторила видящая, коснувшись кончиками изрисованных рунами пальцев ее колена. – Я приму твою тайну на язык, распробую, дам тебе ответ и поглощу ее в бездны своего разума, где она растворится, подобно яду в крови верного.

Ее магическое прикосновение снова отозвалось теплом и покоем.

– Я знаю, что рабы нужны для удовольствия, – решилась Мэл. – Но... не до конца понимаю... как его... получить.

Жрица кивнула.

– Все так. Рабы – это всегда удовольствие. Но что есть удовольствие? Сладость десерта? Поцелуй любимого? Долгожданная победа? Свершившаяся месть? Удар плети? Все из этого, дитя. Удовольствие может быть разным. Не зря обитель Великой Баладай зовется Планом Многих Удовольствий. Их множество. Не существует единого удовольствия для всех. Что кому-то сладость, для кого-то горечь.

– Как понять, что есть удовольствие... для меня?

Жрица кивнула снова.

– Пробуй, дитя. Слушай себя и свои желания. Один из путей к единению с Богиней – путь познания себя. Он не всегда бывает простым.

Как туманно... Иногда иносказательные речи жрецов ее ужасно раздражали.

– Что, если раб... – Мэл вспомнила разгневанное лицо дэва: как он дерзко смотрел ей в глаза и вздергивал подбородок, – не разделяет удовольствий хозяйки? Что, если он сопротивляется своей роли? Должна ли госпожа... применять силу? И поможет ли это?

– Воспитание раба – баланс ласки и боли, гармония чувственности и строгости. Не все можно решить насилием. – Черные губы видящей растянулись в улыбке. – Богиня дарует не только метку, как ты, я вижу, уже знаешь. Богиня дарует инструмент. Инструмент наказания и поощрения. Боли и удовольствия. Если госпожа захочет, раб будет страдать и кричать. Если госпожа захочет, раб будет изнемогать от страсти и просить. Истинная связь хозяйки и раба сильнее словесных клятв, дитя. – Жрица наклонилась ближе и произнесла едва слышно: – Его удовольствие – в твоих руках.

Покидала покой видящей Малврае в еще большем смятении. Смятение поселилось у нее в груди, ворочалось там горячим клубком, пока Мэл пересекала главный зал собора, торопясь к выходу.

Удовольствие, чувственность... Какая сложная наука. Ей проще было оттачивать навыки боя или изучать обширную матушкину библиотеку. К слову о книгах! В библиотеке матриарха не было книг о познании чувственности, а быть может, Мэл просто никогда ранее не интересовалась ими. Стоит порыться там. Да! Стоит поискать.

– Госпожа! – вдруг окликнул ее знакомый голос. Мэл обвела зал торопливым взглядом, но никого не увидела, кроме неподвижных статуй Богини – шесть фигур по каждому из па в ее танце с чашами. – Я думал, мне померещилось, но это в самом деле вы.

Из-за статуи, изображающей эпизод изливания чаши с ядом, отделилась тень. Шаг, второй, звонкие каблуки по испещренному трещинами мрамору, и Мэл увидела сначала красные глаза, а потом и три черных паучьих. Распахнутых в выражении то ли удивления, то ли восхищения.

– Я очень рад вас видеть. – Келтран замер в паре шагов от нее, робко пряча подрагивающие руки в широких рукавах мантии. Он трепетал пред ней. Какое приятное чувство... чувство, чувствительность, чувственность... – Как вы прекрасны в этом платье! Я... не нахожу слов, простите...

Релинар покорно опустил взгляд в пол. Какой бы чудесный из него вышел раб. Ручной, послушный. Его томный вид как будто обещал те самые недоступные пониманию Мэл удовольствия. Она могла бы заставить его дать ей это удовольствие прямо сейчас. Могла бы? Да, он жрец божественной Баладай и принадлежит другому Дому, но он все еще мужчина. Мужчины подчиняются женщинам, таков уклад Юдоли.

Малврае шагнула ближе, поддаваясь импульсу. Хотелось сократить дистанцию, взять на острие клинка. Хотелось прикоснуться кожей к его коже, хотелось заявить права на этого паучка прямо на мраморном полу собора. Много желаний в ней пробудилось в это мгновение, но матушка просила быть осторожной. Мэл была новичком в вопросах страсти и чувственности, но чутье подсказывало, что едва ли это будет разумно – поддаться чувствам здесь, сейчас и с ним.

– Мне пора, – хрипло проговорила она. – Надеюсь... мы скоро увидимся снова.

– О, я в этом уверен, госпожа, – вдохновленно прошептал ее прелестный мучитель.

В экипаже было так душно, что Мэл всю дорогу проехала с открытыми окнами. Кожа отдавала жаром, как при лихорадке, сердце неспокойно заходило в груди, будто пытаясь вырваться. Такой азарт она испытывала только в бою.

Был вечер, она опаздывала на ужин и влетела в трапезную залу, когда леди Бризанна уже сидела за столом с крайне недовольным выражением лица. Они всегда ужинали с матушкой наедине, таков был порядок в Доме Алеанундер.

– Молитвы захватили тебя, дитя? – холодно спросила матриарх, крутя в руке серебряную вилку.

Мэл застыла на пороге, низко опустив голову.

– Прошу прощения, госпожа. Я... увлеклась...

– Религиозный раж? Как не похоже на тебя, Малврае. Ты встретила сынка Тизории?

Мэл вздрогнула. Будто по голой спине кто-то провел холодными пальцами.

– Да... мы виделись... мельком.

– И что он?

– Он был в восторге от моего платья.

– Ха! Похоже, он всерьез очарован. Или хорошо это разыгрывает. Не поддавайся его игре, дитя. Релинары коварны, иначе бы не просидели так долго на Паучьем троне.

Ох, матушка, а если всерьез очарована я? Как все непросто...

– Садись. Поешь.

Мэл сорвалась с места, послушная приказу, и села напротив госпожи-матери. Распорядительница Глетта, строгая безмолвная тень, задвинула ее стул ближе к столу и молча встала за спиной. На ужин были грибы в соусе из чернил каракатицы, что водилась в пещерных оазисах Юдоли, и мясо наземного кролика. Малврае видела этих зверей в клетках. Они бурно плодились, давали много жирного мяса, из-за них в части подвала, отведенной под кухонные нужды, пахло сеном, зерном и испражнениями. Как-то Хестин выкрал одного детеныша для своих экспериментов, но что с ним стало потом, Мэл не знала. Ей было интереснее их есть.

– Ты что-то скрываешь от меня.

Снова холодок по спине. Приборы звякнули в руках. Есть перехотелось.

– Нет. Как я могу?

– Вот и я задаюсь этим вопросом. Как ты можешь? – Матушка аккуратно подцепила кусочек гриба с соусом и вложила его в рот.

– Я... я...

– Мне не нравится, когда ты блеешь, – отрезала леди Бризанна, и Мэл замолчала. Кусок в горло не лез. Злая матушка – это плохо. Иногда больно.

Приборы застучали громче, резче. Нож, вилка. Бокал ночного нектара звонко ударился донышком о стол.

– В час, когда наш Дом переживает перемены. Когда мы готовимся к великому походу. Когда все должно быть под контролем. Ты, моя первая, лучшая дочь, моя наследница, решила что-то скрыть от меня. – Каждое слово било по чувствительным местам, словно плеть по открытым участкам кожи. – Это неприемлемо, Малврае. Ты должна быть открыта для меня. Всегда. В любой момент, когда я обращу на тебя взор. Я должна видеть тебя насквозь. Что же я вижу сейчас? – Матриарх взмахнула вилкой. – Непроницаемую стену. Ширму. Лживое подобострастие. Оправдания. Чем я заслужила это, дитя?

Вилка выпала из дрожащей руки. Мэл прижала ладони к столу, пытаясь унять тремор, и собрала все силы, чтобы ее следующие слова звучали твердо, как правда:

– Я в смятении, госпожа. Я не хотела докучать вам своим смятением.

Лиловые глаза матушки, подернутые пленкой пережитых лет, пристально рассматривали ее лицо. Под таким взглядом Мэл оставалось быть только честной. Насколько это возможно из соображений безопасности.

– Все, что происходит с тобой, принадлежит мне, – медленно проговорила леди Бризанна. – От горя до радости. От ясности до смятения. Я должна знать, что творится у тебя в голове и сердце.

Рука перестала дрожать. Мэл взяла вилку, прикоснулась зубьями к еде.

– Это всего лишь смятение, – сказала она, глядя в тарелку. – Вы верно сказали – Дом на пороге перемен. Я трепещу. Я хочу быть достойной, но боюсь, что...

Приборы в руках матриарха снова застучали мерно. Спокойно. Мэл уловила краем глаза, как матушка подала знак Глетте обновить бокал.

– Я решаю, достойна ты или нет. Я давно это решила и не склонна менять своих решений, как тебе известно. Если дело лишь в смятении... – Леди Бризанна снова посмотрела на нее, и хоть Мэл видела перед собой лишь тарелку, она отчетливо ощущала взгляд матери. Матриарх повторила с нажимом: – Если дело лишь в смятении. То перебори его, Малврае. Отсеки своими клинками, отрежь садовыми ножницами, вытрави ядом, сплюнь в огонь. Сделай с этим чувством что хочешь, хоть снова высеки своего раба так, чтобы слышал весь особняк. Но в тебе не должно быть смятения, когда мы сделаем шаг к величию. Это ясно?

Мэл моргнула.

– Предельно. Госпожа.

Она влетела в свои покои уже ближе к ночи, голодная и опустошенная. Слишком много эмоций, слишком много всего, разрывающего на части. Внутри все так бурлило, что она не сразу обратила внимание на дрожащего дэва у своих ног. Уже второй день она истязает его, используя как мебель, давая передохнуть лишь в ночные часы, дабы его стоны не мешали ей спать. И вот сейчас она снова оставила его в таком положении на весь день. Бедолага сидел, уткнувшись лбом в собственные колени. Он пытался приподняться, но выходило плохо. Плечи дрожали, кожа блестела от пота.

Жалкое создание. Как поломанная птичка, по глупости залетевшая в темные пещеры Юдоли и не нашедшая выхода.

Мэл медленно опустилась на колени рядом с ним. Коснулась плеча, на котором еще багровели следы ее ярости. Теплый, даже горячий. Руки сами потянулись к цепи, которая не давала ему принять удобную позу. Щелчок, цепь отстегнулась от колечка на ошейнике, упала на пол. Дэв со свистом вздохнул, попытался поднять голову, но Мэл не позволила, потянувшись к веревкам, которые связывали его руки. Медленно развязала их. От веревок тоже остались красные следы. Какая чувствительная кожа... Малврае пробежалась по ней холодными пальцами, и дэв вздрогнул.

Это она сделала с ним. Заставила страдать. Жрица говорила, что боль может быть удовольствием. Доставляет ли ей удовольствие смотреть на его боль? Нравится ли ему испытывать боль ради нее?

Мэл распутала последний узел и положила веревку на диванчик, на котором еще утром царски возлежала, попирая ногой своего дерзкого раба. А сейчас что-то колючее трогало ее изнутри. Это жалость? Необычное чувство.

Она потерла ладони друг о друга, чтобы согреть их, а потом погладила плечи и предплечья дэва, пригоняя к затекшим мышцам кровь. Он со стоном разогнул руки, вытягивая их вперед. Дрожащие, скрюченные, потерявшие чувствительность пальцы. Он смотрел на свои ладони, опустив голову, волосы сальными жгутами свисали вниз. Бедная птичка. Он заслужил? Конечно, заслужил, но все же...

Малврае аккуратно растерла каждую его ладонь, а потом сжала их в своих и сказала:

– Ты можешь говорить.

Дрожащий вздох сорвался с его губ, и дэв тихо произнес, не поднимая головы:

– Я ненавижу тебя...

Мэл тоже вздохнула. Он допустил столько ошибок в слове «госпожа»... Но почему-то сейчас ее это не злило.

– Возможно... мне стоило быть мягче.

Каково это – «быть мягче»?

Она осторожно взяла в ладони его лицо и приподняла. В синих глазах не было злости и прежнего праведного пыла, только усталость и какая-то грусть. Безысходность. Такая ясная и чистая, что Мэл вдруг ощутила ее на себе. В себе. Своей.

Метка госпожи вспыхнула под кожей ее ладони мягким теплым светом, освещая блестящее от пота лицо дэва. Он закрыл глаза и снова вздохнул, но теперь словно бы облегченно. Его дыхание нарастало по мере пульсации в ее руке, и Мэл ощутила, как ее сердце сопряжено с этим мерным сиянием. Светлее, тускнее, снова ярче и снова тускло... Она медленно провела кончиками светящихся пальцев по его шее. Алактир вдруг издал тихий стон и распахнул глаза, будто сам был удивлен своей реакции.

«Его удовольствие – в твоих руках», – тихо сказала жрица. В ее руках. Буквально. Кара и ласка, наказание и поощрение.

– Ч-что... это... – бормотал он. – Почему...

– Тебе нравится?

– Я... м-м... Пастырь-отец, я...

Мэл подалась вперед и прильнула к его приоткрытому рту, зарываясь пальцами в волосы. Его губы были солоноватые от пота, горячие и мягкие. Податливые. Ее первый поцелуй. Она никогда не целовала мужчин, с которыми ритуально возлегала каждый месяц. Не было желания. Но сейчас... вот оно – распирает грудь, сбивает дыхание.

Мэл схватила дэва за затылок, язык сам собой протиснулся в его рот. Ее вело что-то изнутри, и это был не разум. Чувство. Чувственность. Так вот что такое чувственность! Она ощущала ее, как бегущую под кожей кровь. Только горячее крови. Волнение. Трепет. Целовать Алактира было приятно. Целовать Алактира хотелось. Им хотелось обладать.

Внезапно дэв перестал быть податливым и стал настойчивым. Его рука легла ей на спину и порывисто притянула ближе, телом к телу. Мэл протестующе замычала ему в губы – она совсем не ожидала такой напористости от этой жалкой птички. Вторая его ладонь опустилась ниже, обхватывая почти пол ее талии. Ну и ручища! Как странно ощущать себя столь маленькой...

Укол страха. Беззащитность. Малврае никогда не чувствовала себя беззащитной, разве что пред взором матриарха. Но то матриарх, а это – ее раб. Нужно показать рабу его место. Раб не должен быть настойчив. Раб должен быть покорен.

Мэл прервала поцелуй, подцепила пальцем колечко ошейника и дернула, заставляя дэва оторвать взгляд от ее губ и посмотреть в глаза.

– Не делай так, – строго сказала она, но голос почему-то звучал хрипло и неровно. – Ты не смеешь...

Он не послушался. Стоило Мэл заговорить, как дэв снова поймал губами ее губы, словно в них был источник его счастья. Настойчивость обескураживала. Обезоруживала. Если бы он сделал так в том поединке, то победил бы. Мгновенно. Как жаль было осознавать свою слабость, но почему-то сам поцелуй был приятным. Малврае поддалась, хотя никогда не поддавалась никому, кроме матриарха и иногда Хестина. Но если тогда это было ее решение, то сейчас никаких решений не было. Никаких мыслей. Только чувства, похожие на животную жажду, на острую нехватку воздуха, воды, чего-то, что необходимо для жизни.

А потом из-за двери ее покоев раздался чудовищный грохот.

Глава 7

Шаг к величию

Пол вздрогнул под ними, словно кто-то снизу ударил по нему молотом, и Мэл отпрянула от дэва. Руки беспорядочно забегали в поисках опоры. Еще один толчок отбросил ее и Алактира в разные стороны, вздыбив меж ними паркет. Деревянные доски подпрыгнули на месте и сложились обратно, словно чья-то невидимая рука сыграла по ним стремительное глиссандо.

Толчки затихли, а шум за дверью, напротив, стал громче – крики, приказы, топот, характерный хлопок сработавшей магической ловушки. Мэл быстро поднялась, держась за столбик балдахина, в страхе, что пол собственной спальни снова может ее подвести.

Дэв тоже встал, опасливо прижавшись к стене. Они переглянулись, будто ожидали увидеть в глазах друг друга ответ на вопрос – что происходит? Мэл отмерла, когда за дверью снова раздался чей-то крик – женский.

Немилостивая Баладай...

Малврае подбежала к камину, схватила со стойки свои клинки и повернулась к дэву:

– Будь здесь.

– Я с тобой.

– Нет.

Алактир упрямо шагнул к ней. Дрожи в руках и ногах после дня бдения в неудобной позе почти не было, как будто разом схлынула. Ласка метки удовольствия придала ему сил?

– Клятва обязует защищать тебя, так?

Мэл оскалилась и прошипела:

– Клятва обязует тебя слушаться приказов!

Дэв гневно раздул ноздри, но ничего не ответил. Отвернувшись, Малврае подошла к двери, совершенно не уверенная в том, что хочет открывать. Осторожно толкнула ее вперед, заглядывая в щель. Никого. Шум с первого этажа стал громче, хлопки чаще. Лиловые всполохи остаточной магии ловушки лизали стены коридора, впереди рядом с разбитой вазой с рассыпавшимися по полу орхидеями лежало скрюченное тело. Малврае подбежала к нему, не без труда переворачивая. Судя по комплекции – мужчина. Почти целиком затянутый в черную броню, лицо скрывает маска. Никаких опознавательных знаков, даже на двух кинжалах, что он по-прежнему сжимал в сведенных посмертной судорогой пальцах. Мэл стянула с мертвеца маску. Темный. Чужак. Пустые глазницы обуглены – ловушка выжгла ему мозг и глаза. Малврае подняла голову и огляделась, стараясь дышать ровно, как учил Дуррад. Значит, нападение. Но кто?

Из комнаты Хестина послышался шум и приглушенная ругань. Мэл инстинктивно рванула к двери и распахнула ее. Копия мертвеца в коридоре насела на брыкающегося в простынях Хестина, пытаясь связать. Тело среагировало быстрее, чем разум. Шаг, бросок, и один из ее клинков входит в незащищенную шею противника. Упор ногой в каркас кровати, вытянуть лезвие, шаг назад, стряхнуть кровь. Мэл моргнула, и только после начала дышать. Это был ее первый мертвец.

Хестин что-то промычал, придавленный телом, и Малврае бросилась к нему, стаскивая мертвеца в сторону.

– Что случилось?! – зачем-то спросила она, развязывая мальчика и вытаскивая у него изо рта кляп из его собственной рубашки.

– Не знаю! Я спал! Проснулся, а на мне этот! Я хотел его сжечь, во имя Богини, сжечь, сжечь! – Мальчик рычал и плакал одновременно, зло колотя руками и ногами по телу врага, пока то с глухим стуком не упало с кровати. – Не могу! Не могу! Ууу... почему все такое... серое...

Мэл положила ладонь брату на грудь и осторожно прижала его к постели, заставляя уняться. Пригляделась к обручу у него на шее. Тонкий, непроницаемо черный.

– Не шевелись.

Мальчик замер.

– Что там? Что такое, Мэл?!

Малврае медленно потянулась пальцем к обручу, но стоило прикоснуться к нему, как все цвета в комнате померкли. Что было лиловым – стало серым, что было ярким – стало тусклым.

– Обруч блокирует магию. – Мэл отдернула руку, возвращая всему вокруг цвет. – Я не смогу снять, нужен ритуал. Матушка проведет, когда... – Малврае осеклась. Когда что?

– Когда что? – испуганно повторил мальчик ее мысли.

– Вставай. – Она соскочила с кровати и бросила брату его одежду. – Быстро одевайся и возьми клинок. Выйдешь через потайной ход. Спрячься и жди, пока кто-то из нас не придет за тобой. Понял?

– Но я... я...

– Живо!

Хестин торопливо спрыгнул с высокой перины, стал одеваться. Мэл напряженно ждала, прислушиваясь к звукам снизу, и они ей не нравились.

– Я готов.

Малврае нарисовала в уме руну призыва, и на стене напротив рассеялась иллюзия бархатной драпировки, обнажая маленькую дверцу. Когда Хестину было всего пять, он считал, что это дверь в волшебный домик, где есть только игры и никаких уроков. Когда он повзрослел достаточно, госпожа-мать открыла дверцу, и Мэл впервые увидела со стороны, как рушатся детские мечты. Никаких игр, шутих и арлеток в разноцветных лоскутных костюмчиках – только увитая паутиной кишка пыльных коридоров, ведущих под землю, а оттуда в недра гор – к безопасному месту.

– Иди, – велела Малврае, открывая дверцу. – Торопись.

Мальчик часто задышал, будто собираясь с силами для рывка, и вдруг развернулся к ней, весь исполненный решимости.

– Я пойду с тобой! Я не брошу Дом!

Ну почему ее никто не слушает?!

– Ты бесполезен! – сердито рыкнула Мэл. Брат отшатнулся, будто она ударила его по лицу. Малврае добавила мягче: – Без своей магии ты не помощник, Хестин. Беги. Пожалуйста.

– Но... Дуррад учил меня...

– Этого недостаточно.

Мальчик виновато опустил глаза в пол и неуверенно отвернулся к потайному ходу. Из темного провала веяло пещерной сыростью и холодом. Сквозняк подобрался к коже через разрез платья. Платье... Стоило переодеться, но времени уже не было.

– Мэл... – тихо позвал Хестин, мазнув грустным взглядом по полу, будто не решался посмотреть в глаза сестре. – Я буду ждать.

Малврае затворила за ним дверь, возвращая иллюзию. Медлить нельзя. Враг в черном повсюду. Нужно найти матриарха. Мэл велела себе превратиться в тень. Как учил Дуррад – движения плавные, скользящие, выверенные. Все углы этого дома изучены. Все закоулки, все ниши, где может скрываться враг, знакомы, как линии на собственных ладонях.

Она выскользнула из комнаты брата и направилась в сторону лестницы, ведущей вниз. Оттуда доносилось больше всего шума, значит, там и должен быть матриарх, давать отпор, командовать верными... Но по пути Малврае все же поддалась малодушному страху и заглянула в материнские покои – не застал ли ее тайный убийца врасплох, не лишил ли жизни во сне? Комната была пуста, и Мэл увереннее двинулась в сторону шума.

Тело служанки, которая подавала им за утренней трапезой, так аккуратно примостилось на одной из ступенек, будто девушка просто прилегла поспать. Малврае перешагнула через нее. Один из верных отдавал последние вздохи Богине, лежа среди груды тел в черном. Он проводил Мэл тлеющим взором, зажимая на животе рану намного больше его ладони.

У дверей в столовую она нашла Глетту. Серое платье служанки было все в крови, но, похоже, не ее. Распорядительница дрожала, привалившись к стене, и, заметив движение сбоку, вскочила, наставив на Мэл окровавленный столовый нож, но тут же опустила.

– Госпожа!

– Где матриарх?

Глетта указала дрожащим ножом на двери в столовую, и Мэл без раздумий бросилась туда.

Шкафы перевернуты, скорлупки хрусталя раскиданы по полу вперемешку с серебряной посудой, и только мраморный монолит стола на своем месте в россыпи кровавых брызг. Матушка сидела на коленях в окружении разложенных веером черных тел. Их выжженные глазницы еще тлели магией, как и сведенные судорогой пальцы леди Бризанны, которыми она сосредоточенно ковырялась в груди одного из убитых – створки ребер, точно дверцы, были аккуратно разведены в стороны. Докопавшись до сердца, матушка вырвала его из гнезда кровеносных жил. Зажмурившись, прижала к губам. Мороки, призванные из божественного плана колдовством леди, просачивались в реальность, как шаловливые пальцы сквозь прорези одежды.

– Ничейные, – заключила матриарх, спустя мгновение открывая глаза. – Наемники. Много, но слабые. Кто-то хотел нас унизить. Или отвлечь.

Горящие лиловые глаза заметили Малврае. Леди Бризанна дергано, по-птичьи склонила голову набок, моргнула и поднялась на ноги, бросая сердце на пол.

– Дитя.

– Госпожа... кто они?

– Тени... – пробормотала леди Бризанна, окидывая рассеянным взглядом свой прихотливый рисунок из тел. Сама она при этом едва заметно покачивалась их стороны в сторону, будто стояла по пояс в бурной реке. Магический транс. Когда матушка взывала к могучим силам, что дарованы матриархам Богиней, то становилась несколько... отчужденной от реальности.

– Надо увести детей, – неожиданно четко сказала она. – Где Хестин?

– Спасся. Вышел через потайной ход.

– Тьма! – Леди Бризанна невротично дернула окровавленной рукой. – Твари лезут к нам из них... Первые отряды вышли из подвалов, их удерживает Дуррад.

Мэл перестала дышать, имя просвистело на выдохе:

– Хес...

Матушка замахала рукой, отгоняя мороков, будто дым от курилен. Колдовство вокруг нее густело, как молоко на огне, и переливалось цветами иных миров.

– Благостью Богини Хестин сильный мальчик, справится. У него есть магия.

Магия!

От внезапной дурноты свело желудок. Мэл резко согнулась, хватаясь за скользкий от крови стол. Желчь обожгла ей горло, выплескиваясь наружу с остатками скудного ужина.

– Ну что за слабость, Малврае? – В голосе матушки слышались презрительные нотки. Она похлопала Мэл по плечу. – Приди в себя, окажи любезность. У Дома Алеанундер нет времени на твои... неизящные извержения.

– Слушаюсь, госпожа... – Мэл вытерла рот, подавляя новый приступ, и не без труда выпрямилась.

Перед глазами все плыло то ли от дурноты, то ли от витающих всюду мороков, преломляющих свет реальности. В полубреду лицо матушки виделось ей ликом Богини с древних фресок: три паучьих глаза за пологом эбеновых век, три рта и каждому из них по слогу священного слова: «б-ла-дай».

– Собери детей, – велела матриарх разом тремя ртами и тремя голосами, – выведи их из дома, защищай. Шкафчик в моем кабинете. – Леди вложила в ее руку маленький серебряный ключ, и морок, превративший лицо матери в чудовищно-священный лик Богини, развеялся. – Там склянки... Если я не справлюсь, если за вами придут враги... лучше умереть, чем стать рабами.

– Лучше умереть, – повторила Мэл, чтобы не забыть. – А ты... куда?

Матушка улыбнулась темно-красными от крови врагов губами. Махнула рукой на веер мертвых тел – как-то застенчиво, будто показывала незаконченный рисунок.

– Проведу один скромный ритуал... в надежде, что Богиня все еще благоволит мне.

Взгляд леди Бризанны стал печальным, она оглядела столовую, словно прощаясь. Мэл боялась оставлять ее здесь одну. Матушка была слишком не в себе. Мороки витали вокруг нее тревожным кольцом, кольцом смерти. Смерти для нее? Для врагов? Для всех них? Когда в дело вступает высокое колдовство, никогда не знаешь наперед.

– Тебе пора идти. – Матриарх игриво подмигнула дочери, пряча руки за спиной.

Мэл серьезно кивнула, принимая этот странно-мягкий приказ, а когда она толкнула дверь, делая шаг за порог, госпожа-мать окликнула привычно строго:

– Малврае! Месть – это спящий аспид на свинцовом блюде, заставленный цветами и фруктами. Аспид совершает бросок...

– ... когда просыпаются орхидеи. – Мэл кивнула снова и закрыла дверь.

Пришло время действовать, время спасать самое важное в этом доме – детей, носителей крови Алеанундер, продолжателей дел семьи.

«Великая Баладай, – мысленно шептала Малврае, взбегая по лестнице в кабинет матери, за склянками, – не бросай дочерей своих, не бросай верных тебе, дай матриарху благословение спасти нас всех! И Хестина, молю, сбереги Хестина...»

Братьев и сестер Мэл нашла в покоях Кирина – одного из самых старших, среди младших. Он и его близнец Трида, обоим минуло по десять лет в прошлый день Баладай, догадались собрать все потомство матриарха в одной комнате и защищали ее, как крепость, едва не обрушив на влетевшую к ним Малврае магические заряды, снятые с ловушек.

– Мы не пошли в тоннели, – тихо пояснила Трида. – Оттуда кто-то ломился, но мы не стали открывать...

Выходит, магический замок удержался хоть где-то. Значит ли это, что Богиня на их стороне?

Ох, Хестин... прости меня...

– За мной, – приказала Мэл, раздавая детям склянки с ядом. – Кирин, Трида – замыкайте, я поведу. Спускаемся в сад, без слов, в тишине. Идем через ход для слуг.

– Да, госпожа... – ответил ей разноголосый хор детских голосов. Предназначение склянок ни у кого из них не вызвало вопросов.

Пол вздрагивал под ногами, словно что-то толкалось к ним из-под земли. Разбуженные матушкой мороки ползали по стенам тенями, пугая детей. Что уж говорить, даже Мэл брал холодок от их присутствия. Хуже было только видеть искалеченные тела слуг, раскиданные по кухне, как поломанные игрушки злого ребенка. Всхлипнул Глевин, и его тут же шепотом отругала Астирта:

– Не хнычь! Ты дитя Великого Дома!

– Не шумите, – отчитала их Трида, так же шепотом. – Нас слышат не только мороки...

Когда у самого выхода с кухни внезапно распахнулась дверь кладовой и на Мэл бросился наемник в черном, младшие шустро попрятались под столы, а близнецы кинулись помогать. Магия их была куда слабее, чем у Хестина, но ее хватило, чтобы ошеломить врага искрами и вспышками. Мэл пронзила его одним из своих клинков. Платье на ней было безнадежно испорчено кровью.

Они вместе бросили тело наемника в лаз в полу кладовой, откуда он и вышел, захлопнули тяжелый люк и заставили его бочками – сколько смогли сдвинуть. Дом содрогнулся вновь, но источник в этот раз угадывался откуда-то сверху.

Матушкин ритуал... Надо поторопиться.

Мэл выбежала в сад последней, подгоняя младших. Шустрые Трида и Кирин уводили остальных в заросли, пока Малврае всматривалась в окна первого этажа. Бой кипел, фигуры воинов суетились за стеклом, стремительно набрасываясь друг на друга, как актеры в театре теней. Лязгали клинки. Откуда-то из недр особняка раздавались короткие, зычные приказы Дуррада. Если командир верных еще жив, то у них есть шанс отбиться.

Мэл шагнула в сторону сада, и вдруг земля вздрогнула прямо под ней. От неожиданности она замерла, уставившись себе под ноги. Удар, еще удар, дорожка из камней стала осыпаться куда-то вниз, обнажая паутинку красной маршанции, похожую на корни старого сухого древа. Малврае успела отскочить, когда земля под ней вдруг разверзлась, выплевывая куски породы и камни. Один из них прилетел ей в голову, и Мэл ослепила вспышка боли, а потом снова удар – теперь плечом о землю. Где-то на периферии слуха раздался стон – похоже, ее собственный. Почти ничего не видно из-за пыли, поднявшейся вместе с каменным взрывом, и слез боли. Малврае зашлась кашлем, потянулась к садовой ограде, чтобы опереться и встать, но пыль вдруг осела от чьего-то мощного выдоха, и она увидела это. Гигантская кольчатая пасть высотой с ее рост ревела гулким пещерными ревом, исторгая каменную крошку, песок и вонь. Подземный червь, осознала Мэл, в ужасе вжимаясь в ограду. Она читала о них в книгах матери, но никогда не видела вживую.

Гигантская голова твари мотнулась в ее сторону, шире распахивая жуткую пасть. Это походило на приглашение войти, но Мэл предпочла бы не соглашаться. Она вспомнила вдруг: «... есть у Богини три ручных паука и три ручных подземных червя, и когда черви ее открывали пасти, из них лилась сладчайшая мелодия, рожденная небесными струнами Плана Многих Удовольствий. И на музыку эту шли, танцуя, жертвенные души и питали собой стены незримых храмов и становились священной частью великого замысла». Червь, что дышал на нее сейчас, заставляя задыхаться от пыли, был явно не божественным, но устрашал не меньше.

– Нельзя! – раздался вдруг откуда-то позади червя звонкий властный голос.

В глазах плыло от боли, но Малврае все-таки узнала говорившего, если он, конечно, был на самом деле, а не виделся ей в морочном бреду. Он шел к ней поступью героя из легенд. Полы пурпурной мантии колыхались от каждого уверенного шага, от каждого дуновения потустороннего ветра, что разгоняли мороки, чьи тени множились и росли, кружа вокруг особняка, подобно шестерне чудовищного механизма. Мэл уставилась на покрытые пылью бархатные туфли Келтрана, не к месту подумав о том, как странно он смотрится здесь, будто сошедший на бал посреди войны.

– Моя госпожа... – Релинар наклонился к ней, касаясь теплой ладонью лба. – Я ведь обещал, что мы скоро увидимся.

Жрец опустил руку на ее веки, и Мэл перестала видеть.

Прохладная сухая ладонь прижалась ко лбу, снимая жар. Легче. Но голова еще тяжелая. Хочется открыть глаза, но...

– Не торопись, – прошептали ей. Что-то гладкое и влажное ткнулось в губы. – Пей.

Вода смочила пересушенное горло, глоток за глотком возвращая жизнь. Мэл с трудом оторвалась от источника, чтобы вздохнуть. Сухая рука снова провела по лицу, стряхивая паутину, которая пахла как ее волосы и щекотала веки.

С трудом открыв веки, Малврае увидела над собой бледное лицо Алактира. Мозаика мыслей медленно выстроилась в голове, и сердце забилось неровными толчками, как кровь из кинжальной раны.

Дом. Нападение. Матриарх. Ритуал. Червь...

– Где... что... мы?.. – прохрипела она и задергалась на месте, пытаясь оттолкнуть руки дэва. Под спиной что-то твердое и холодное, как камень... Не похоже на нутро червя, хотя откуда ей знать?

– Не торопись! Да стой же ты!.. – Алактир схватил Мэл за руки и прижал их к ее животу, не давая вырваться. Но она уже и сама перестала дергаться, лихорадочно осматривая низкие каменные своды, испещренные тонкими жилами руд. Такие в обилии водились в пещерах, опоясывающих Юдоль.

– Пещеры, – подтвердил уже ставшее очевидным дэв. – Недалеко от особняка. Я не успел увести нас дальше, ты начала приходить в себя... Лучше здесь не задерживаться.

Алактир с тревогой посмотрел себе за спину, а Мэл хорошенько посмотрела на него. Простые штаны и рубашка, что она заказала ему у портного. Слишком короткий для него плащ, явно снятый с плеча темного. Притом, что Мэл точно помнила – и руками помнила особенно, – что оставила его в комнате почти голого. И крылья куда-то делись. Спрятал? Умно. С его ростом и крыльями в довеске было бы тяжело сбегать по узким горным пещерам. Мэл опустила взгляд ниже и заметила рукоять меча на его поясе. И остро ощутила себя безоружной. Тревожная мысль застучала в голове, Малврае поползла назад, но быстро уперлась спиной в каменную стену.

– Ты... ты с ними в сговоре... ты!

– Что? – Алактир удивленно моргнул, недоумевая. – С кем?

– С врагом! – прорычала Мэл, но звук вышел слабый и дрожащий.

– С нападавшими? Пастырь мой... Конечно, нет.

– Нет? – Она оскалилась, лихорадочно нащупывая рядом с собой камень или хоть что-то, чем могла бы защититься, совсем позабыв, что ее собственный раб не мог быть ей врагом, пока их связывает метка. – Тогда откуда меч? Плащ и вода? Как ты выбрался?!

Алактир вздохнул, устало и хмуро.

– Я объясню, – и снова бросил быстрый взгляд себе за спину, – но лучше не здесь. Лучше нам уйти подальше отсюда, пока...

– Нет! Говори! Сейчас!

Ее голос прозвучал сильно и громко, и дэв без промедления заговорил:

– Когда ты ушла, я оделся и попытался выйти из комнаты, но не смог. Видимо, из-за приказа. Потом что-то случилось и магия приказа ослабла. Я вышел. Нашел оружие и плащ у мертвого альва. Потом я почувствовал, что нужен тебе.

Мэл помотала головой, отрицая.

– Я не звала тебя.

– Я знаю. Это был не зов... не настоящий зов. Просто ощущение. Ощущение, которое сложно... перебороть и объяснить логически.

Магия. Точно. Когда она потеряла сознание, магия приказа ослабла. А клеймо обязует раба защищать госпожу. Вот как. Он просто почувствовал, что ей грозит опасность. Все сходится.

– Я нашел тебя в саду, без сознания, – продолжил дэв. – Альвы носились вокруг дома, как с ума сошли. И еще колдовство... много вашего проклятого колдовства. А потом магический взрыв. Такой силы, что снесло пол-особняка. Я очень вовремя тебя нашел. И очень вовремя обнаружил эти пещеры.

Магический взрыв... ритуал матриарха? Немилостивая Баладай, хоть кто-то внутри выжил?..

– Малврае, нельзя тут оставаться. Мы уходили в переполох, без слежки, но они точно скоро будут искать тебя...

... Дуррад был внутри, матушка тоже, только дети, детей она вывела, но не успела спрятать...

– Хестин!

– Что?

Мэл тяжело поднялась, опершись на руку дэва.

– Хестин, – повторила она, больше сама себе, снова осматривая пещеры, – он мог выжить. Он мог сбежать. Он... где-то здесь.

Алактир огляделся.

– Я никого не видел по пути, кроме мертвых... эй! Куда ты?! Это дорога обратно!

Малврае знала, куда бежать. Она знала эти пещеры почти так же хорошо, как собственный дом и его потайные ходы. Ведь именно эти ходы выводили в цепь пещер – на случай нападения, чтобы Алеанундер могли уйти. Сложные метки с указателями заставляли петлять по ходам и ложным тупикам, осколки обезвреженных ловушек, кровь и несколько тел тех, кто все же в них попался, подтверждали слова матушки – нападавшие и правда начали рейд отсюда.

Хестин, Хестин, Хестин – имя брата билось в мыслях, как пульс. Она не простит себе. Не простит себе, если...

Метки вывели ее к открытой каменной террасе – условленное место сбора семьи на случай беды, на этот самый случай. Площадка была пуста. Следы борьбы на земле. Свежая кровь на камне.

Хес...

– Он был здесь... – с отчаянием в голосе пробормотала Мэл, стирая пальцами красные капли, осторожно, ласково, словно бы с лица самого Хестина.

Быстрые шаги за спиной, тяжелое дыхание, голос дэва:

– Ты с ума сошла?! Мы здесь как на трибуне! Нужно уходить!

Малврае поднялась с земли. Юдоль и правда хорошо просматривалась с этой естественной террасы. Вот она, мрачно-лиловая, серебристо-черная, раскинулась на широком подгорном плато, словно на груди самой Баладай – в тиши, покое, сладком сне. Вдали сверкают серебром шпили Собора, тут и там горят ночные огни улиц, но ярче всего горит Дом Алеанундер, охваченный буйством мороков.

Услышала ли тебя Богиня, матушка, или решила погубить?..

– Я должна вернуться. – Голос был пуст, но тверд.

– Что? Нет!

– Я вернусь.

Алактир вырос перед ней, заслонив собой Юдоль.

– Ты погибнешь. Возвращаться нельзя.

Мэл толкнула его в грудь кулаком, дрожа от злости и едва сдерживая слезы – они уже копились с той стороны и обжигали веки.

– Тебе-то что?!

– Я умру вместе с тобой, если ты не забыла.

– Плевать... – Она опустила голову, давая постыдной соленой влаге стечь на землю. – Думаешь, мне есть до тебя дело?

Он сжал ее плечи своими большущими руками.

– Ты в отчаянии. Я понимаю. Но не сходи с ума. Ты еще можешь...

– Я вернусь к семье! – прорычала Мэл, вскидывая голову.

– Я не пущу.

Она снова толкнула дэва в грудь, но он не отпускал.

Проклятое изваяние из камня!

– Я не спрашивала разрешения у своего раба! Ты пойдешь со мной и погибнешь за госпожу!

– Подумай! Погибнув сейчас, ты не отомстишь, ты просто умрешь!

– Умру! Вместе с семьей! Так должно!

Дэв крепко тряхнул ее за плечи, будто куклу. Голова закружилась, Мэл пошатнулась, заморгала. Слова Алактира прозвучали тихо, увещевательно, как молитва:

– А если они еще живы? Твои родные? Если их просто взяли в плен? Тогда ты погибнешь зря и потеряешь шанс однажды их спасти.

Колкие слова просились наружу, но Мэл вдруг осеклась, задумавшись. Сколь велик шанс, что дэв прав?.. Темные нередко брали в рабство себе подобных, особенно полезных... если леди Бризанна выжила, то она, как матриарх, жрица... Хестин – талантливый маг... шанс есть... шанс есть... Где-то там, на пути к южным границам людских земель, Иллиам...

Слезы заново наполнили веки, размывая взор, потекли теплыми струйками по холодным щекам. Кто-то заботливо стер их с ее лица.

– Тогда... я не знаю... не знаю... – Слабый голос испуганного и потерянного ребенка, доносился из ее рта.

– Сейчас нам нужно как можно быстрее покинуть Юдоль, – мягко увещевал дэв. – За тобой наверняка будут охотиться.

– Покинуть... куда?.. Я...

– Ты знаешь выходы отсюда? Безопасные?

Мэл качнула головой. Мысли плохо складывались в голове. Пустота и марево отчаяния. Даже жить было трудно, что уж говорить о том, чтобы думать.

– Малврае?

– Я... да... – Вдох-выдох, выровнять дыхание, как учил Дуррад. – Безопаснее всего – через поселение полукровок, на границе.

Горное нутро, обнимавшее Юдоль со всех сторон, испещрено змеистыми ходами. Без карт можно легко заплутать. Без хорошего военного сопровождения можно легко попасться на корм работорговцам, преступникам, карателям, безумным колдунам, охотникам за плотью, что уж говорить о стаях гигантских ящериц, одичалых пауков, нетопырей и прочих чудовищах.

Дэв снял с себя плащ и накрыл им Мэл. Он снова задержал руки на ее плечах, низко опуская голову и заглядывая в глаза:

– Я знаю, что ты устала. Но сейчас не до отдыха. Поэтому найди в себе силы, чтобы привести нас к выходу, хорошо?

Мэл вяло кивнула, только сейчас, совсем не вовремя, осознавая, что и правда сильно устала. Дорога будет долгой.

Она последний раз оглянулась на убаюканный ночью город. И на горящую крышу родового особняка посреди этого покоя в материнском лоне горы. Гибнут династии, рушатся великие Дома, сиротеют дети, но есть что-то, что всегда остается вечным.

Юдоль спит, пока бодрствуют орхидеи.

Глава 8

Испуганная собака

Плато, на котором стояло поселение полукровок, было меньше плато Юдоли, но ближе к поверхности – солнечные лучи прошивали каменный купол над городом, вонзаясь в примитивные постройки и заставляя Мэл щуриться от одного только взгляда на это место. Но тяжелее всего было смотреть в противоположный конец плато, где пещера и вовсе обрывалась, срезанная стеной выжигающего взор света, как широким мясницким ножом.

Малврае дрожала, уставшая, голодная и замерзшая. В пещеру, где они укрылись, со всех сторон задувал ветер, выстужая до самых костей. Не спасало ни платье, созданное скорее затем, чтобы согревать взор смотрящего, нежели того, кто его носит, ни даже украденный дэвом плащ. Сам дэв при том был удивительно бодр. Он сосредоточенно изучал город, осторожно выглядывая из-за пещерной стены, и о чем-то размышлял, изредка бормоча мысли вслух. В конце концов он повернулся к ней и сказал:

– Я пойду на разведку. Поищу безопасный выход отсюда. Раздобуду еды и другой одежды, – он задержал взгляд на ее платье с темными следами засохшей крови, – тебе.

Малврае пару раз вяло моргнула, с трудом стряхивая с себя сонливость.

– Пойдешь туда? Один?

– Да. – В его потемневших в полумраке пещеры глазах Мэл заметила сочувствие. Унизительно. – Ты сейчас не в состоянии куда-либо идти. Отдохни немного здесь. Я вернусь и решим, что будет дальше.

Малврае сильно потерла лицо руками, пытаясь вернуть себе немного бодрости.

– Нет... это глупо. Тебя поймают, как только ты войдешь в город.

– Почему это? – Судя по выражению лица, он был даже немного оскорблен ее утверждением.

– Ты... – она нахмурилась, окидывая его выразительным взглядом с ног до головы, – приметный!

– Да? – Алактир тоже осмотрел себя, вытянув руки. – Без крыльев я ничем не отличаюсь от любого другого человека. Альвы-полукровки ведут дела с людьми довольно часто, ведь так? Это ведь ваша единственная связь с наземным миром.

Мэл раздраженно помотала головой.

– Я не о крыльях, тупица. Ты... гигантский!

Алактир удивленно вскинул брови, хмыкнул, потом еще раз. И вдруг улыбнулся как будто даже снисходительно, такая улыбка иногда бывала у леди Бризанны – с прищуром, изломами морщинок у глаз. Мысль о госпоже-матери сейчас добавила в и без того мутную воду ее сознания каплю горечи.

– Ты никогда не была за пределами Юдоли? Даже здесь, на границе?

Малврае на это только фыркнула, не желая подтверждать очевидное. Что она, наследница матриарха одного из Великих Домов, позабыла на окраине мира?

Алактир поджал губы:

– Понятно. Что ж... впереди тебя ждет много открытий, – и снова выглянул из пещеры на город.

– И на что ты купишь нам припасов, умник?

Дэв сунул руку в поясную сумку, позвенел в ней чем-то, и вдруг вытянул кончик золотой цепи, словно пьяную от охотничьего яда ящерку за хвост. Мэл удивленно моргнула. Это цепь! Та самая игрушечная цепь, которой она сковывала его в своих покоях.

– Ты... взял ее с собой?

Алактир повернулся к ней, пряча золотую ящерку обратно.

– Я не первый год выживаю на улицах. Если есть вещи, которые можно продать по дороге, лучше прихватить их с собой.

– Ты рассчитывал на побег?

– Конечно. Кто бы не рассчитывал? Не при таких обстоятельствах, возможно, но...

Мэл обняла себя за плечи, тщетно пытаясь согреть руки под плащом.

– Если бы не эти обстоятельства, у тебя бы ничего не вышло, – проворчала она.

– Угу... Мне придется забрать у тебя плащ. Чтобы скрыть это. – Алактир указал на свой золотой ошейник. Потом он опустил презрительный взгляд на вырез ее платья. – Твоя... ересь еще работает?

Мэл вскинула руку к груди и нащупала что-то твердое и круглое. Брошь-шкатулка! Подарок Хестина.

– Да, – рассеянно пробормотала, – должно...

Она сняла плащ, передала его дэву и, вообразив руну призыва, раскрыла брошь. Магия окутала плечи теплой тяжестью, запахом обожженной кожи и карамели. Хестин любил засахаренные орхидеи. Его пальцы вечно были липкие от сладости. Он вечно обжигал их о собственное колдовство... Мэл пришлось на мгновение задержать дыхание, чтобы не дать волю слезам.

Волшебный плащ казался больше, чем в прошлый раз, она утопала в нем, могла завернуться целиком. Внутри зрело это желание – завернуться целиком, лечь и уснуть. Хотя бы на пару часов. А лучше – на вечность.

– Я вижу, ты устала и хочешь спать, – дэв надел плащ, забросив один край на противоположное плечо и как платком замотав шею, – но сейчас нельзя. Спрячься, дождись меня. Будь начеку, за нами уже могли послать погоню. Неизвестно, как надолго их задержит магическое извержение, которое устроила твоя мать...

– Стой! – вдруг крикнула Мэл.

Алактир, уже шагнувший к спуску, вопросительно глянул на госпожу. Малврае прикусила губу. Зачем она окликнула его? Что хотела сказать? «Что мне делать, если ты не вернешься?» Как глупо... Дэв истолковал ее неловкое молчание по-своему.

– Я не сбегу, – хмуро сказал он, похлопав себя по плечу в том месте, где Богиня оставила метку, нарекая дэва слугой своей госпожи. И ушел в объятия города, быстро затерявшись светловолосой точкой среди убогих хижин полукровок, насаженных тут и там, как дикие грибы. Ухоженные сады Юдоли против безумного хаоса колоний вечно голодного мицелия^[6]. Мэл вздрогнула и зашла поглубже в пещеры.

Там она присмотрела себе маленькую нишу между камней, куда села, завернувшись в магический плащ брата. Не стоило думать о Хестине сейчас. О матушке. Младших братьях и сестрах. О наставнике. О... Глаза защипало снова, и Мэл зло потерла их рукавом подранного платья. Невыносимо было ощущать себя такой слабой и никчемной. Бесполезной. Она могла остаться, героически пасть за честь Дома, но проклятый дэв уговорил ее уйти. Месть. Мысль о мести могла бы ее согреть, если бы не злостный ветер, музыкант смерти, без устали задувающий в свирели пещер.

– Как же здесь холодно, – прошептала она, стиснув в ладонях брошь, будто та могла согреть ей руки. – Ох, Хес, как же холодно...

Надеюсь, там, где ты сейчас, тепло и сыто, что бы это ни было, что бы это ни было...

...Малврае очнулась внезапно. Кто-то поглаживал ее по волосам. Мгновение назад это была мать, сейчас же – Алактир. Он качал головой, нависая над ней.

– Я же говорил, не спать.

Уснула? Как странно... Пригрелась. Даже сейчас в плаще было очень тепло, уютно, как в колыбели. Дэв бросил ей в руки связку какого-то тряпья, пахнущего пылью.

– Это тебе. Переоденься и пойдем. Я нашел место, где нам помогут.

Мэл нехотя спрятала свою черную колыбель обратно в магическую шкатулку, поднялась. Алактир отвернулся. Надевать это платье ей помогали служанки, самой же выбираться из него будет сложнее. Если делать это аккуратно. Мэл взялась обеими руками за ворот, напрягла руки и потянула в разные стороны, прямо на себе разрывая тонкую ткань. С долей сожаления, смешанного с облегчением, бросила его на землю.

Вещи, что раздобыл для нее дэв, были отвратительны. Грубо сшитая рубашка с мужского плеча (судя по размеру, с мальчишечьего), узковатые в бедрах штаны, поношенные сапоги, расхлябанные в голенищах так, что Мэл пришлось подвязать их сорванными с платья бархатными лентами. Дорожный плащ волочился по земле и пах плесенью. Алактир чуть повернул голову в ее сторону.

– Подошло?

«Нет! Это худшее, что когда-либо касалось моей кожи», – хотелось выкрикнуть Мэл. Ее домашняя одежда, над которой всегда потешалась Иллиам и от вида которой морщила нос леди Бризанна, была в сравнении с этой верхом изящества и красоты. Платье валялось на камнях, напоминая сброшенную змеиную шкурку. Перерождение. Из наследницы матриарха – в нищенку. История, которой лучше не появляться в анналах Юдоли.

– Видишь повязку? Это для лица.

Мэл подняла с камней последнюю деталь своего нового образа – кусок серой ткани, лишенный каких-либо украшений, вышивки, даже не перехваченный по краям тесьмой. Для лица. Скрыть лицо ей и правда стоит. Было бы глупо щеголять благородными чертами темных в городе полукровок. В конце концов, если ее увидят или запомнят, то могут навести на след.

– Готова?

– Угум... – буркнула Мэл, замотав лицо тканью.

– Тогда пойдем.

Укутанные в плащи, они скользнули в узкие проулки города полукровок. Сколь величественна была Юдоль в сравнении с этими халупами! Тонкие башенки родовых особняков-замков, серебряные шпили, кованые лозы оград, хищные сады, купол цирка арлеток, монументальный собор, почти целиком сложенный из мрамора... Приграничный город утопал в нищете, разрухе и смраде. Низенькие дома без окон, с хлипкими плоскими крышами. Вонючие загоны с животными, каких Мэл видела разве что мертвыми на кухонных столах в особняке.

Некоторые дома выросли на руинах древних построек ее народа – возможно, то были защитные башни, возведенные во времена, когда темные только осваивали дарованные Богиней земли. Домишки полукровок были насажены тут и там, иногда перекрывая дорогу, иногда делая улицы такими узкими, что пройти можно было только боком.

К счастью, без крыльев дэв был куда стремительнее и ловчее. Сбросив свою изящную, но непрактичную в бегах змеиную шкурку, Мэл не отставала. Свет в дальней части пещеры тускнел. У наземников грядет время сна? Судя по пустующим дорогам города, и у полукровок тоже.

Они шли быстро, но долго задерживались в укрытиях. Алактир намеренно избегал любых столкновений с местными, что все еще шатались по улицам в поздний час. Стоило им услышать голоса, как дэв сворачивал в обход, увлекая за собой Мэл. Хижина, в которую Алактир в конце концов постучался, ничем не отличалась от остальных – хлипкая, с виду – дунь разок, и осыпется. Так себе укрытие. Дэв постучался еще, и им открыли, запуская в темноту. Темнота рассеялась под тусклым светом обычных, не магических свечей. Воняло чем-то горелым и кислым, даже в затхлых подвалах особняка ароматы были куда сноснее. Мэл закашляла в тряпку и зажала пальцами нос.

– Благодарю, Горин, – сказал кому-то Алактир. – Спасибо.

Малврае чуть вынырнула из-под капюшона, чтобы разглядеть этого Горина. Мужчина, высокий, как ее дэв, седой и разноглазый – первый признак разбавленной крови. Один его глаз был черным, а другой – голубым, кожа больше склонялась к желтоватому, особенно под светом свечного огня, нежели благородно-серому, да и возраст на лице полукровки был куда заметнее. Темные даже в глубокой старости сохраняли юность тел и лиц.

Мэл поморщилась, отводя взгляд. Омерзительное создание. Одно дело брать человека в постель в качестве игрушки, другое дело – заводить с ним потомство.

Полукровка кивнул на нее.

– Спутница?

– Да, мы сбежали вместе. Не прими за оскорбление ее молчание. Госпожа истязала ее сильнее прочих – отрезала язык и изуродовала лицо.

Полукровка что-то понимающе промычал, видимо, удовлетворившись таким ответом. Мэл облегченно выдохнула. Даже мысль о необходимости разговаривать с этим отвратительным гомункулом вызывала у нее тошноту. Насмешка над благородными чертами ее народа. Будто бы кто-то снял кожу с темного и натянул на человека, грубо сшив по краям. Очень хотелось сплюнуть, но очень не хотелось привлекать к себе внимание этого чудовища.

– Подготовил вам внизу.

– Спасибо. Мы не задержимся надолго. Пара часов сна, и уйдем. – Алактир достал из поясной сумки свои цепи. – Вторую часть получишь, когда покажешь нам дорогу отсюда. Идет?

Полукровка снова что-то промычал, пряча звенящее богатство за пазуху, а потом открыл им хлипкую дверь в подвал. Оттуда веяло каменной прохладой, плесенью и сыростью. Мэл закашлялась снова. Дэв придержал ее за руку, помогая спуститься. Внизу горели свечи, налепленные прямо на полки со свертком засоленной рыбы и глиняным кувшином, от которого пряно пахло грибами. На полу расстелена солома с наброшенным сверху старым одеялом. Вероятно, это сооружение имитировало постель.

Не думай, Малврае. Только не думай. Это не навсегда. Это не навсегда...

Чуть позже полукровка спустился к ним с двумя плошками дымящегося варева, поставил на бочку и без слов ушел обратно, закрыв за собой дверь. Алактир приступил к еде сразу же, едва скинув плащ. Мэл смотрела на свою порцию с опаской, одновременно борясь с тошнотой и урчанием в животе.

– Нет времени принюхиваться, принцесса, – сказал дэв, хлебая прямо через край. – Ешь, нам нужны силы.

Ешь... разве это можно есть, если ты не животное?

Спустя недолгое время Малврае сидела на полу, держа в руках пустую плошку. Она не помнила вкуса, только обжигающую густоту, но теперь ощущала приятное тепло внутри. Было... хорошо. Как если бы окунули в смолу, но так и не подожгли. Или пока не подожгли.

Мэл откинулась назад, привалившись затылком к бочке, и отставила плошку подальше, желая забыть, что вообще к ней прикасалась. Дэв совершенно неэстетично вылизывал свою, напоминая сейчас больше голодного пса, чем прекрасного богоподобного юношу. Малврае понаблюдала за ним со смесью настороженности и отвращения, потом окинула взглядом их временное убежище и покачала головой.

– Полукровка выдаст нас, как только темные зайдут в это жалкое поселение. Они наши рабы, хоть и без кандалов.

Дэв отложил посуду, вытер губы.

– Он этого не сделает.

– Почему ты так уверен?

Алактир вздохнул, пересчитал взглядом бочки, потом снова посмотрел на нее.

– Я дэв, как ты знаешь, герольд Пастыря. У меня есть... особые способности. В том числе – находить путь к сердцам людей.

Мэл посмотрела на него удивленно и опасливо. Он говорит о чарах?

– Внушение?

– Нечто... – дэв поджал губы, – похожее...

Значит, он мог и ее?..

– Нет, – отрезал Алактир, словно бы прочел беспокойство по ее лицу. – Тебя заколдовать я не смог. С некоторых пор мои способности куда слабее и действуют лишь на простых людей. Со слабой волей. О тебе много дурного можно сказать, но слабовольной не назовешь. Как и большинство альвов в твоем доме, увы...

Он отвел взгляд, но Мэл успела уловить в нем досаду. Она ощутила, как внутри все холодеет и закипает одновременно. Не смог. А значит, пытался.

– Ты пытался.

– Что?

– Воздействовать на меня.

Дэв посмотрел ей в глаза, прямо и твердо.

– Да, я буквально это и сказал.

– Высечь бы тебя сейчас... – шумно выдохнула она.

– А ты бы на моем месте не попыталась?

Мэл фыркнула.

– Не альву судить меня, – процедил дэв, – с вашей чудовищной моралью...

– Не называй меня этим мерзким людским словом. Звучит так, будто я... животное.

Алактир вскинул голову, внезапно переменившись в лице – из оскорбленного сделавшись виноватым.

– Не хотел, чтобы это звучало так. Прости... – Он задумался на мгновение, потом снова произнес уже тверже: – Но и госпожой я тебя звать тоже не хочу.

– Напрасно. – Мэл завернулась в плащ. – Я по-прежнему твоя госпожа. И по-прежнему могу наказать тебя.

Дэв кольнул ее острым взглядом, но ничего не сказал. Не спорит, еще помнит свое место. Хорошо. Но кое-что оставалось неясным.

– Если ты можешь внушать, то зачем отдавал ему золото? Почему просто не заставил слушаться?

Алактир болезненно поморщился, как было, когда она хлестала его плетью.

– Потому что я не хочу поступать как мерзавец. Я заплатил ему за помощь. И... немного воздействовал силами, чтобы убедить помочь нам и не выдавать. Просто... на всякий случай.

Мэл осклабилась. Матушка была права, людская мораль и правда забавна.

– Мы уйдем. И, возможно, спасемся. Но если кто-то узнает, что он покрывал нас, его выпотрошат на живую и оставят умирать на камнях в назидание остальным. – Она склонила голову набок. – Что об этом говорят благородные постулаты твоего Пастыря?

Алактир гневно сощурился, скрещивая руки на груди, и оттого стал выглядеть еще больше и злее.

– Вижу, ты полна идей, как нам правильнее выживать? Очень внимательно слушаю.

Мэл хмыкнула и отвернулась. Здесь он прав. Идей у нее не было. Но признавать этого не хотелось. Оставалось только подчиниться его смешной морали. В конце концов, пока что она неплохо работала. Они все еще живы, не съедены дикими пещерными пауками, не забиты камнями на главной площади полукровок, не вернулись обратно в Юдоль на казнь... Казнь. Это ждало Мэл дома, если бы Алактир не утащил ее в пещеры? Смерть? Рабство?

Спокойная, хоть и далекая от привычного уюта, обстановка их провонявшего грибами и рыбой убежища настраивала на размышления. Малврае мысленно вернулась в события недавнего прошлого, за минуты до того, как впала в беспамятство. Ей в голову прилетело камнем. Мороки туманили разум. Но там был... Келтран. Паук, повелитель червей. Он был похож на видение. Мог ли Релинар ей померещиться?

– Ты сказал, что нашел меня у сада. Я была одна?

Дэв сел на солому спиной к ней и, сгорбившись, снял ботинки.

– Да. Ты лежала у ограды. Земля вокруг была будто... вспахана каким-то грубым орудием. Все аль... темные убежали в дом. Я не слышал, о чем они говорили.

– Ты не видел среди них... жреца в пурпурном?

Алактир полуобернулся к ней, с ботинком в руках.

– Я больше следил за тем, чтобы меня не заметили... А что?

– Не знаю... я, кажется, видела кое-кого. Перед тем, как потеряла сознание. Возможно, он стоял за нападением...

Нет. Они были осторожны. Матушка была осторожна. Она не могла так... сплоховать. Или могла? Или сплоховал кто-то другой? Мэл? Иллиам?

– Жрец в пурпурной мантии... – Дэв лег на «постель», сгребая под голову побольше соломы. – Это тот, что набивался тебе в любовники?

– Да.

Алактир сцепил руки на животе, пошевелил пальцами, задумчиво помолчал.

– Вполне возможно. Я подозревал, что с ним что-то не так.

Малврае повернулась к нему всем телом.

– Хм?

– Он приходил ко мне в вашем храме. Перед тем, как нас клеймили.

Мэл ощутила, как под кожей будто зашевелились змеи и волоски на руках встали дыбом.

– Зачем?

– Не знаю. Он осмотрел меня. Довольно... детально. Особенно лоб. Потом я отключился. Пришел в себя, его уже не было, и почти сразу зашла ты с матерью.

– Он трогал твой лоб? Зачем?!

– Говорю же – не знаю. – Дэв вскинул руки. – Я думал, это часть вашего мерзкого ритуала.

Нет... нет-нет-нет... Его не должно было быть там! Это священное таинство, никто не должен был вмешиваться! Никаких осмотров. Только жрицы, только подготовка. Зачем он трогал его лоб? Мэл бегала глазами из стороны в сторону, от бочки к бочке, от свечки к свечке, будто в этом затхлом подвале, где-то прямо на пыльных полках, мог находиться ответ. Она машинально коснулась похолодевшей ладонью теплого лба дэва, кожа под ее пальцами тут же собралась складками. Алактир нахмурился.

Догадка заставила змей под ее кожей внезапно остановиться. Весть. На его лбу была руна вести. Сообщение от колдуна с юга. Немилостивая... если Келтран нашел послание, то все сходится... Но как он узнал? Как он понял, где искать?

«Не поддавайся его игре, дитя. Релинары коварны, иначе бы не просидели так долго на Паучьем троне», – вспомнились вдруг слова госпожи-матери. Релинары коварны. Мог ли он обхитрить леди Бризанну? Могла ли она что-то упустить? Что, если Мэл не сказала ей чего-то важного?

Жар прошелся по телу, лишая покоя. Мэл вскочила с соломенной постели, прошлась туда-сюда. Ударила кулаком о каменную стену и еще раз – больно, до крови.

– Что такое?

– Ничего... – шикнула она, слизнув кровь, а потом вдруг повернулась к нему, как стрела в поисках цели. Любой цели, куда можно воткнуть свою злость. – Почему ты не рассказал мне раньше?! Если бы ты сказал... я бы могла предупредить матриарха! Этого бы не случилось!

Дэв приподнялся на локтях, устало глянув на нее.

– А ты бы мне поверила?

Мэл застыла на месте, тяжело дыша. Вся переполненная злостью, горечью и отчаянием. Поверила бы она? Нет, она бы даже не стала слушать. Слушать раба? Еще чего. Какая же она дура... Матушка отметила ее. Матушка считала ее лучшей, избранной, достойной.

Снова удар. И еще. Сильнее! Чтобы было больно!

– Ну, это надо прекратить. – На четвертом замахе Алактир поймал Мэл за локоть и потянул за собой, заставляя отойти от стены с отпечатками ее крови. – Повредишь рабочую руку, да еще и здесь следы оставишь. Лучше поспи, пока есть время. Неизвестно, когда случится отдохнуть в следующий раз.

Мэл вся сжалась изнутри и снаружи, сцепила зубы до дрожи в челюсти и проскрежетала, сдавленно, тихо, жалко:

– Я ненавижу себя.

– Можешь ненавидеть себя. – Дэв протер ее кровавые костяшки краем плаща, – но лучше все же поспи.

Она уснула быстро, несмотря на то, как сильно не хотелось давать себе отдыха. Как хотелось наказать себя усталостью. Глупое, лишенное какого-либо смысла желание, которое ничего не исправит и никому не поможет. Но злиться на себя было лучше, чем жалеть и впадать в отчаяние.

Мэл проснулась в темноте, от того, что кто-то тряс ее за плечо. Вяло взбрыкнула, отталкивая чужую руку. Хестин, опять Хестин, опять будит ее, заспавшуюся к утренней молитве. И лишь голос, старческий, хрипловатый помог ей осознать, что она не дома.

– Идут. Господа. Вставать надо, уходить. Надо.

Дэв уже одевался, когда сонная Мэл нашла его глазами в полутьме.

– Поторопимся, – коротко шепнул он.

Они быстро собрались и бесшумно выскользнули из дома полукровки, только дверь предательски скрипнула, когда ее открыли и тут же закрыли. Было темно, даже в щелях, откуда днем в поселение пробивались лучи солнца, а теперь тускло лился холодный свет луны. Только огни факелов мелькали вдали у пещер, откуда они сами спускались в город несколько часов назад. Город испуганно оживал посреди ночи, переполошенный внезапным приходом господ-темных, как собака, которую пнул ботинком жестокий хозяин. Они пришли за ней. Пришли, чтобы забрать ее, как забрали Хестина. Все внутри горело. Рвалось наружу. Пока они бежали по узким спящим улицам, которых еще не пробудил рассвет факелов, пока шли по обходным пещерам, ведущим в чуждый мир поверхности, Мэл едва удерживала себя от отчаянного желания развернуться и побежать навстречу мечам, принять бой как должно. Не сдаться живой, так сдаться мертвой, но по пути к смерти забрать как можно больше темных душ, посмевших низвергнуть Великий Дом Алеанундер. Всем естеством она жаждала мести. Однако...

«Месть, – вспомнились последние слова матери, – это спящий аспид на свинцовом блюде, заставленный цветами и фруктами».

Месть должна быть неожиданной, как укус спрятанного в цветах аспида. Месть должна быть точной и выверенной, как его бросок. И никак иначе.

Глава 9

И Тьма сказала

Девчонка сказала, что если он снова вздумает посмеяться над ней, то сначала она вырвет ему язык, а потом убьет. Он благоразумно промолчал, но подумал: «Если убьешь меня, кто же будет ловить для тебя этих чудесных рыб?»

Ноги подмерзали в безымянной лесной речке, кандалами обнявшей щиколотки, а стопы утопали в ласковом иле, сглаживая это неприятное впечатление. В иле же притаилась его цель. Жирная золотушка, вторая за сегодня – хватит для их романтического обеда на двоих. После полудня рыба вялая, сонная, отдыхает в тени корней прибрежных ив или зарываясь в дно на мелководье, где вода теплее, прогретая солнцем поздней весны.

Нужно только найти ее, разглядеть силуэт в песке или желтоватый блик чешуи, а там дело за малым. Легонько взбаламутить воду по течению, прицелиться, напасть, придавить ко дну, схватить за голову и за хвост, свернуть подковой, протиснуть палец под жабры, вынуть под очи Пастыря и бросить на берег, где золотушка потрепыхается недолго, немо шевеля маленьким круглым ртом, и издохнет.

Рыбачить голыми руками его научила Кади. Кади сначала сказала: «Ты, что ли, принц, что не умеешь? Дай покажу!» Потом, когда он научился, Кади смеялась: «Гля, мужик с крыльями ловит рыбу! Ты, что ли, чайка?» Так он и стал «Алаком Чайкой» благодаря Кади. Вот такой она была, эта Кади. Даст Пастырь, до сих пор есть.

Взбаламутить воду, придавить ко дну, свернуть подковой, палец в жабры и на берег – легкой дороги. Когда вторая – и последняя на сегодня – золотушка была поймана, Алактир вышел из воды, с радостью подставляя чуть окоченевшие стопы солнцу. Солнцу он радовался как ребенок, когда они наконец покинули богомерзкие пещеры альвов. Его спутница радовалась тому куда меньше.

Стоило им переступить порог, разделяющий мир подземный от мира наземного, стоило чистому горному воздуху ворваться в легкие, выгнать оттуда затхлость и сырость пещер, он, право слово, даже малость опьянел. Потерялся. А потом его «госпожа» так закричала, что хмель свободы мигом выветрило. Альвийка подпрыгнула на месте, потом припала к земле, как маленький зверь, когда на него надвигается большой, а потом бросилась назад, врезавшись ему, Алаку, в грудь. Она кричала, что небо сейчас упадет на них и раздавит, что оно приближается: «...вот-вот, сейчас, а-а-а!»

Конечно, он засмеялся. Как было не засмеяться эдакой глупости? Небеса не падают на людей, это люди падают в небеса, когда страшно и много грешат. Иногда с небес, будто клопы со старой перины, сыплются чудовища, если верить легендам. Если верить Кади, все чудовища уже давно высыпались на землю и теперь их называют людьми.

Они шли по приграничным землям уже несколько суток, останавливаясь на отдых и сон днем в каких-нибудь темных пещерах, заброшенных хижинах, иногда даже в холмах-могильниках, а ночью выдвигаясь в путь. И все это время альвийка так смешно и трогательно боялась солнца и говорила такие глупости, что он не мог иногда не посмеиваться. Деревья, дескать, слишком высокие и шумные, не такие, как описывали их альвийские книги. Она вздрагивала от каждого движения ветра, беличьего шороха под кронами самых высоких сосен. Однажды они залегли под козырьком скалы, на краю которой свили гнездо аисты, и девчонка так переполошилась, когда сверху вдруг громко хлестнуло гигантское крыло самца, вылетевшего с рассветом на охоту. А свежий наземный воздух сперва вгонял альвийку в такую густую сонливость, что проспать она могла и весь светлый день.

Алактир вытер ноги о траву, сунул их в сапоги, сложил улов в плащ и пошел к их дневному убежищу. Двадцать шагов к северу, поворот и еще тридцать на юг, там будет бурелом, его обойти, чуть спуститься по склону, и вот пещерка, как лицо волосами, обрамленная корнями мертвого дуба. Очень давно это была чья-то берлога. Свет солнца сюда не попадал даже в самый пик – и, с учетом необходимости пересыпать днем, это было спасением не только для чувствительной к свету «госпожи». Альвийка, насупленная и укутанная в свой мерзкий плащ из его извращенной плоти, сверкала розовыми камушками глаз из тени пещеры. Недовольно – как всегда.

– Голодны, госпожа? – уточнил Алактир, стараясь скрыть иронию за серьезным взглядом. – Дозволите развести костер? Если не хотите есть ее сырой.

Он вывалил перед госпожой свой улов – два слитка потускневшего золота в траве. Кади рассказывала, что как-то раз одна такая рыбка исполнила ее желание, но не сказала какое. Кади была та еще сказочница.

– Только быстро, – раздалось из глубины пещеры.

– Позволите уточнить? – Алактир приосанился, пряча руки за спиной и изображая слугу. – Насколько быстро? Со скоростью падения камня или лепестка?

Прошипела зло:

– Что я сказала насчет насмешек?!

Алактир усмехнулся, виновато наклонил голову:

– Прости. Больше не буду, – и сел напротив, складывая хворост для костра.

Как было не смеяться над ней? Сидела там в темноте, пыхтела злобно. Как кошачеглазый тролль из песенки, которую пели друг другу дети, чтобы напугать. Он тихонько запел ее, состругивая чешую с рыбы о лезвие меча и надеясь, что девчонка не узнает мотива. Неизвестно, впрочем, поют ли альвы своим детям песни или убаюкивают их криками рабов и уханьем пыточных механизмов. Об альвах ходили самые разные слухи – от просто странных до откровенно диких. И что они уродливы, как ведьмы-карги, и что едят мужчин каждую неделю в пастырский день, и что прелюбодействуют с пауками, потому что их мужчины рождаются слабыми и годными лишь на корм. Не все из этого оказалось правдой, как он мог судить по своему скудному – слава Пастырю! – опыту. Внешность этих серокожих бестий была непривычна глазу, но уж точно не уродливой и, к несчастью, даже не отталкивающей. У них были семьи – с детьми и матерями, по-своему любящими отпрысков. Они способны радоваться, злиться и испытывать совершенно человеческую боль потери. Есть альвы коварные, вероломные, сладкоречивые и обманчиво ласковые, а есть, как его хозяйка, упертые, гневливые, непримиримые, злобные, стервозные... Как же ему повезло.

– Тебе нужно привыкать к свету, – сказал Алактир, держа рыбу над огнем. – Днем мы сможем пройти больше.

Погоня все еще не нагнала их, если она вообще была, эта погоня. Как знать, может, не так уж и нужна им была эта Малврае Алеанундер. Сбежала, мол, и ладно, не сожжет солнце, так склюют «наземники-дикари».

Его хозяйка не принимала активного участия в выборе направления их побега. Пару раз он пытался заговорить с ней о том, что им делать дальше, но альвийка молчала, как будто глубоко ушла в себя, или же шикала на него, словно он посмел разболтаться посреди богослужения. Такое странное отрешение он уже встречал среди детей, потерявших родителей, и родителей, потерявших детей. Кто-то замыкается в себе, кто-то – в насущных делах, кто-то ненадолго вылезает из себя, чтобы заняться насущным, а потом забирается обратно, как моллюск в раковину. Так и девчонка – то вплывала, чтобы перекинуться с ним колкостями, то уплывала далеко в себя, за самые буйки.

Говоря по правде, все это играло ему на руку. Пока Малврае сидит в себе, кутаясь в плащ, как испуганный ребенок – в любимое одеяло, Алактир мог вести их своим путем, на ходу раздумывая над этим и всяким. Например, как убедить госпожу, когда та придет в себя, что выбранный им путь – единственный и самый верный? Куда им еще идти, дэву и альвийке, чуждой этим землям, как Пастырю чужда их темная Баладай? Возвращаться в Юдоль было не с чем и незачем. По-честному, он не верил, что девчонке удастся отомстить. Лучше ей вообще забыть о Юдоли. Ее Дом пал, и такое, как говорят, нередко случается в альвийской клоаке. Интриги, политические рокировки... они, как пауки или змеи, вьются в своем клубке насилия и междоусобных схваток, отрешенные от прочего мира. В общем, возвращаться ей нельзя, погибнет. Без войска уж точно, а кто даст чужачке войско?

Алактир поднял взгляд от огня, заглядывая в пещеру. Костер играл тенями на пепельной коже альвийки, подсвечивал корни и землистые стены. Малврае смотрела в сторону от ярких язычков пламени так, будто была не здесь, не в собственном теле. Может, она задается теми же вопросами, что и он, и тоже не находит ответа? Трудно даже предположить, что может твориться в ее голове.

Запахло подгоревшей чешуей – рыба подала знак, что готова. Он уложил ее на широкий лист кувшинки, вспорол отросшим ногтем и раскрыл. Такая красивая снаружи, золотушка была совершенно обычной внутри – белая мякоть, брюхо без потрохов пустое и вялое, как сума транжиры. У второй попался ястык^[7], туго заполненный крупной желтой икрой. «Пиратский клад!» – обрадовался Алактир. Так ястык называла Кади и обычно ела его сырым, не боясь никаких болезней. Кади шутила, что способность переваривать гвозди – это часть ее благословения. Алактир же считал, что скорее – последствие долгой и тяжелой жизни дикарем. Кади, как и он, была божественной, то есть благословленной богом, только другим – лесным покровителем Оленем. У Кади были рога, как у косули, и она любила шутить, что протяни, мол, меж ними веревочку и можно сушить панталоны. А еще Алактир помнил большие оленьи глаза в желтую крапинку и несуразную улыбку со слишком крупными для маленького рта зубами. На нежного олененка Кади не походила, скорее на хитрую рыжую куницу с гибким длинным телом и танцующими, будто бескостными, руками.

И да, он скучал. Эта бесноватая девчонка научила его всему, что он знает в вопросах выживания в дикой природе, и кое-чему еще. Все вокруг, кроме, пожалуй, ее затворника отца, считали, что они поженятся. Но Алак Чайка был паладином Пастыря, а паладины Пастыря «не ведают жен и вин». Паладинам и жрецам не положено и возлегать с женщиной, но этим правилом он давно пренебрег, да простит светлый бог... Алактир никогда не хотел быть жрецом, хоть и верил Пастырю всем сердцем. Нельзя не верить богу, который наградил тебя тобой. Нельзя не любить бога, который на четверть тебе отец.

Алактир поел сам, подготовил вторую рыбу и передал «госпоже». Подумав, отдал ей и поджарившийся внутри золотушки ястык – девчонке нужны силы, чтобы переварить трагедию. Плохое настроение? Поешь. Предал друг? Снова поешь. Если кто-то умер... поешь вкусно. Этому его тоже научила Кади.

– Попробуй, – предложил Алактир, заметив, что альвийка не торопится, с недоумением разглядывая мешочек рыбьего золота. – Это пиратский клад.

Девчонка перевела хмурый взгляд на него. Алактир улыбнулся.

– Не думай. Просто ешь.

Госпожа подчинилась.

Когда с едой было покончено, он потушил костер и вынес подальше рыбью требуху – ниже по склону от их стоянки Алак еще утром заметил чаячье гнездо на зарастающем болоте. Не то чтобы он любил «всех тварей земных», как велит Закон Солнца, но с чайками – вот диво! – чувствовал с некоторых пор какое-никакое родство.

Разве что, в отличие от них, ему еще не приходилось питаться падалью. «Да только не зарекайся, – всегда говорил он себе. – Несколько лет назад ты знать не думал, что будешь бродить по миру, как неприкаянный отщепенец, отвергнутый отцом и родиной. Несколько лет назад ты не подозревал, что угодишь в рабство к этой вот...»

Когда Алак вернулся, девчонка уже спала. Он тоже зевнул, внезапно осознав усталость. Они шли целую ночь, уже засветло отыскали эту пещеру в глубокой тени густых крон и корней, потом был недолгий отдых и рыбалка. Пора бы на боковую, как бы ярко ни сиял «пентакль Пастыря на небесном холсте». Алактир постелил себе плащ рядом с пещерой, не решаясь тревожить покой альвийки. Годы скитаний приучили его к холодной земле, к тесноте и подчас жизненной необходимости прижаться к кому-то спиной или грудью, чтобы сохранить тепло. Он давно уже не брезговал вынужденной близостью с не самыми чистыми и благоухающими телами. Но дева Алеанундер (да проклянет Пастырь сей витиеватый пережиток старого наречия альвов, да восславит древний, как столпы мира, пакт, обязавший их народы говорить на одном языке еще многие столетия назад!) явно привыкла к удобствам и уединению, как и все высокие аристократы. В этом альвийские дворяне мало чем отличались от асгеантской знати.

Он проснулся от дребезжания собственных зубов. Холодно. Под плотный купол листвы пробрался ветер. Он притянул с севера густые тучи, по цвету похожие на свежий синяк, а это значит – быть дождю. Алактир приподнялся, глядя в черный провал пещерки.

«Что ж, – подумал он, – даст Пастырь, госпожа простит».

Алактир перебрался под бок к Малврае, осторожно прислонился к ее укрытой пернатым плащом спине, успел лишь подумать: «Греет, как костер!» – и тут же провалился в сон. Чтобы проснуться позже, в темноте, от невозможности вдохнуть.

– Кх-х-х! – хрипел он, объятый ожившей тьмой.

Чья-то рука или лапа сдавила горло, другая держала руки, третья – ноги, четвертая – давила на живот, прижимая к земле. Алак забрыкался, как и положено каждому, кто хочет выжить.

Если это альвы, то им с госпожой конец. Как бы он ни пытался замести следы, как бы ни был в этом хорош, по своему же скромному разумению... Мазнули в полутьме розовым испуганные глаза, и руки отпустили его, позволяя вдохнуть воздуха. Что Алактир и сделал – жадно, хрипя и посвистывая.

Когда глаза привыкли к темноте, он осмотрелся и не увидел никого, кроме растрепанной со сна альвийки. Ее изуверский плащ, показавшийся в полусне таким теплым и почти уютным, почему-то лежал на нем.

Алак Чайка не был человеком великого ума, как любил говорить отец Кади, но и он смог сложить простые цифры, потому с обидой воззрился на альвийку.

– За что? – Или лучше – откуда у тебя столько рук?

– Это не я! – испуганно шепнула Малврае, беззащитно вскидывая ладони к груди.

– Кто же? Плащ?!

Розовые глаза вдруг потухли, будто она опустила веки.

– Да...

Алак издал звук, похожий на хриплый смешок, а потом скинул с себя проклятую тряпку, как липкую паучью сеть.

– Ересь!

– Ты тронул меня во сне! – снова вспыхнули розовые камушки. – Я... не ожидала... И плащ... магия... не знаю, как это...

– Не важно, – буркнул он, вылезая из пещеры. Отряхиваясь от комьев сухой земли, сказал: – Уже достаточно темно, пора выдвигаться.

Они быстро собрались. Алак закопал остатки костра в пещере, расчистил полянку еловой метелкой, закидал листьями так, словно никого здесь не было. Сухо. Хорошо бы тут прошелся ливень, но ночью дождя так и не случилось. Небо умеет обманывать.

Теми сумерками они прошли мимо приграничной заставы, удачно миновав сонные патрули, а значит, до Велшира оставались всего сутки пути – или двое, если они продолжат идти только по темноте. В Велшире можно было поживиться новостями, пищей, оружием и прочим необходимым – несколько лет назад, когда он был в этом городе последний раз, к божественным и иным народам здесь относились терпимо. Не только к таким, как он, но и к таким, как Кади. Ведь если его родители денно и нощно молились Пастырю, чтобы тот благословил их второго сына, то Кади и ее отец родились такими сами по себе, по воле природы. Таких, как Кади, в Священных землях считали мутантами, отродьем еретиков, поклоняющихся низшим богам. А таких, как Алактир, – истинно божественными. Раньше он, как и все, считал это справедливым. Так было до паломничества, а в паломничество он ушел в шестнадцать, и с тех пор прошло не меньше восьми лет. В Велшире многое могло измениться с тех пор.

– Выходит, плащ тебя слушается? – осторожно спросил Алак, пока они шли по окраине леса.

В этой глуши водились разве что дикие звери, но скоро им случится выйти на тракт, и уж там-то хищников станет поболе – с кинжалами, арбалетами, веревками и голодом, способным посоперничать силой разве что с их же жаждой наживы. Глаза Алака уже почти привыкли к полутьме еще за время пребывания в Юдоли, потому и сейчас он почти не испытывал неудобств от необходимости идти ночью, но вскоре им придется что-то с этим делать – днем на трактах куда безопаснее.

Малврае встрепенулась, черные перья воротника задрожали. Испуганный воробушек. Вот же удача, подумал он, что эта гордячка сейчас не видит себя со стороны.

– Выходит...

– Хм. Интересно, что еще он может.

Альвийка промолчала. Молча они миновали лес, потом долго пересекали огромные поля ячменя – еще совсем молодого и свежего, недавно высаженного. Алактир сглотнул, вспоминая – в Велшире из него варили отменное пиво.

Когда прямо перед ними из-за холмов начал проклевываться рассвет, Алак привычно замотал головой в поисках очередной норы на ночлег. Потемнее, чтобы госпожа не ворчала, да лучше поближе к месту, где можно было поохотиться, чтобы госпожа не долго сидела голодной. Он поболтал бурдюком – хорошо бы набрать еще воды.

– Вон там, – вдруг сказала альвийка, указывая на полуразвалившийся амбар на окраине поля – чуть дальше от него начинались свежие постройки, а чуть дальше от них курился дымок – деревня при поле просыпается засветло. – Оно... не похоже на жилое.

Издали казалось, что кто-то взял и откусил кусок от амбара лет эдак сто назад, да так и не доел. Все равно опасно, люди слишком близко, могут обнаружить их.

– Не похоже, – согласился Алак, отнимая ладонь-козырек ото лба. – Но люди близко. – Он указал на дым. – Хочешь познакомиться?

Малврае опасливо покосилась в сторону рассвета.

– Идем.

– Ты уверена? Мы можем поискать еще места...

– Идем!

Малврае решительно зашагала в сторону амбара, Алактир последовал за ней – последнее слово звучало как приказ, и он, скрипя зубами, подчинился. Странно. Иногда ее слова были просто словами, иногда – непреодолимым толчком к действию. Будто альвийка сама не до конца понимала, как работает богомерзкая магия их паучьей королевы, или не всегда ее применяла. И что ей взбрело залечь прямо под бок к людям? Совсем обезумела? Может, это все «пиратский клад»? Кто знает, Кади его любила и всегда была чуточку не в себе.

Когда они подошли к амбару с провалившимся внутрь боком, первые лучи солнца начали выстреливать из-за холмов. Альвийка нервно дернула рукой, указывая на косую дверь.

– Иди проверь. Быстро.

Лучше бы ты еще поплавала за буйками...

Не заперто, значит, там уже не хранили ничего важного. Две балки, поддерживающие потолок, обрушились, еще две держались, основательно вошедшие в землю. Пахло старым гнилым сеном и нужником. Из живого здесь был только клубок спящих мышат в маленьком гнезде из соломы и овечьего пуха в дальнем углу амбара, прямо под обвалившейся крышей. Лучше Малврае о нем не говорить – кто знает, как альвийские леди относится к мышам, еще велит казнить каждую во славу их проклятой Баладай. Алактир осторожно прикрыл гнездо ветошью, потом несильно подергал держащие крышу балки. Прочно, не шатается, значит, велика вероятность, что за один день амбар не обвалится им на головы. Свет просачивался сюда сквозь дырки в завале и стенах, но было все еще достаточно темно, чтобы чувствительные глазки госпожи не обожглись о пламя пастырского гнева.

Алактир выглянул из-за двери:

– Никого.

Малврае торопливо протиснулась в щель, даже не дав ему отойти.

Трусиха.

Они просидели на подгнивших тюках сена с четверть часа. Альвийка вся ушла под плащ, не подавая признаков жизни, даже ноги подтянула вверх. Алактир скучающе осматривался, слушая урчание в животе. Не выдержав, он сказал:

– Может... схожу в деревню? – Если там есть кузнец – он снимет с него золотой ошейник, за него можно много выручить в этих бедных на монеты землях. Если нет, то у альвийки были при себе перстни.

– Нет, – прозвучало гулкое из-под плаща.

– Нам надо что-то есть...

– Замолкни.

Алактир хлопнул себя по коленям: «Прекрасно! Замолкни и сдохни с голоду. Отличный план, моя госпожа». Спустя еще четверть часа он решился снова:

– Деревня недалеко. Там молоко, хлеб. Крольчатина, солонина. Если есть кузнец – значит, можно купить оружие. Какое-никакое.

– Да. А еще ты можешь сдать меня деревенщине.

Вот за кого она его держит? За жестокосердного? Или конченого тупицу? Впрочем, даже если бы его не держала метка, Алак Чайка, как говорила Кади, был слишком сердобольным малым. Альвийка обходилась с ним скверно, но Алактир не был бы герольдом Пастыря, если бы поддался злобе и забыл о прощении. Жестокими людей делает жизнь, а не природа, – в это он верил всей душой несмотря на то, что законы Священных земель говорили обратное. Природа не определяет тебя. Носишь ты рога, хвост, перепончатые крылья или мышечный бурдюк вместо сострадательного сердца, это еще не делает тебя достойным суда или смерти. В это верил Алак. Возможно, однажды эта вера его и убьет.

В любом случае доводы гуманности едва ли убедят альвийку.

– Я, конечно, ненавижу тебя всем сердцем, – начал он, – но не настолько, чтобы рисковать собственной жизнью. Мы все еще связаны. Что случится со мной, если деревенщины решать тебя сжечь?

– Ты умрешь страшной смертью! – поспешно выпалила девчонка.

Алак усмехнулся:

– Вот именно. А я бы пожил еще.

– Ты мешаешь мне своей болтовней!

– Мешаю... чему?

– Решиться...

– Решиться?

Из-под капюшона вдруг раздался короткий рык, Малврае вскочила с сена и метнулась к двери.

– Эй! Ты куда?!

Алак бросился за сумасшедшей. Не то он имел в виду, говоря, что ей нужно привыкать к свету! Не так же резко! Он не успел. Девчонка открыла дверь и выскочила наружу, прямо в объятья новорожденного солнца, прижимая ладонь к своей волшебной броши и лихорадочно бормоча:

– Защити меня. Защити, защити, защити меня, защити... Богиня, Хестин, Баладай...

Золотистый свет обильно лился из-за холмов, заполняя поле, от него некуда было скрыться, как и от взора Пастыря. Свет должен был жечь ей глаза, Алак уже готовился схватить сумасшедшую и затащить обратно в амбар... но тени вдруг загустели вокруг маленькой фигуры Малврае, неестественные, будто магические вихри над особняком Алеанундер в тот злополучно-счастливый день.

– Защити, защити меня, – продолжала бормотать она, – защити мой взор...

Тени обвили ее в бесплотный кокон, пробрались под капюшон, как пальцы в открытый рот, и вдруг испарились. Когда альвийка обернулась к нему, Алактир ахнул и отпрянул.

Солнце все еще светило, все еще жадно заливало собой поле. Но под капюшоном клубилась сама Тьма, и два розовых глаза щурились в ней, как прорези в потусторонний мир. И Тьма сказала...

Глава 10

Странный человек

– Что?! Нет! Малврае! Нет!

Мэл нахмурилась. Совсем не такой реакции она ожидала.

– Ты смеешь говорить мне «нет»? – Вопрос прозвучал скорее удивленно, нежели грозно.

Дэв пару раз вздохнул, пробежался взглядом по амбару, словно бы подходящие для извинения слова валялись где-то под гнилой соломой.

– Послушай, – начал он, беспокойно потирая ладони. – Это очень плохая идея. Худшая из возможных.

Мэл растерялась. Не знала, из-за чего ей злиться – из-за того, что он назвал ее идею плохой, или из-за того, что разговаривает с ней, будто с больной на разум. Конечно, она немного поблуждала в недрах себя, но теперь вернулась и была готова на свершения!

– Я очень хочу отстегать тебя плетью, – твердо сказала она, стиснув зубы от злости.

– Хорошо. Но сначала дай объяснить, почему нам не стоит идти к – будь он проклят! – колдуну.

Им стоит идти к колдуну, считала Мэл, она уже все обдумала. Она не знала, где именно должна была произойти встреча для обмена Иллиам на отряд автоматонов, а людские земли слишком велики, чтобы пытаться найти это место вслепую. Тем более к тому моменту, как Мэл, если Богиня ниспошлет ей удачу, найдет это место, обмен, вероятно, давно уже будет свершен. Значит, Иллиам отправилась в башню колдуна, а верные с механическим войском – обратно в Юдоль. Проклятый Келтран прослушал сообщение колдуна, запечатленное на лбу ее раба, а значит, наемники и бойцы Релинаров будут готовы к приходу воинов Алеанундер с автоматонами, в то время как последние будут полагать, что все еще действуют втайне. Эффект неожиданности вкупе с как минимум одним подземным червем Келтрана... Бессмысленно бежать обратно, чтобы предупредить их. Остается только идти за Иллиам. Сестра должна узнать, что случилось. Они должны объединиться и решить, как быть дальше. Вероятно, им понадобится войско. Большое войско. И вероятно, Мэл придется влезть к наземнику в долги. В большие долги.

Однако Дэв смотрел на нее с такой тревогой, что она все-таки сказала:

– Говори. Ладно.

– Я давно знаю Джавада, он может казаться хорошим человеком, но это не так. Он лжец. Он!.. – Алактир вдруг скривился и застонал: – О-о-о...

– Что такое? – обеспокоенно спросила Мэл.

Он постоял минуту в молчании, потирая виски, а потом с облегчением выдохнул и продолжил:

– В общем, я хотел сказать... Я однажды тоже обратился к нему за помощью. И вот что из этого вышло! – Алактир широко развел руками. Мэл недоуменно проследила взглядом за его жестом.

Амбар? И что?

– Я попал в рабство к вам! – пояснил дэв.

– Не худшая из участей. Был бы ты умнее, счел бы свое положение честью.

– Ну конечно, – пробормотал Алактир, беспокойно вышагивая по притоптанному ковру из сена. – Счастья своего не понимал, как же...

Мэл задумчиво прищурилась.

– Ты пришел к нему за помощью и попал в рабство?

– Да! Он... обманул меня.

– Обманул тебя? – Вот так неожиданность! – Да это же легче легкого! Справится и ребенок.

Дэв гневно сощурился, губы сжались в тонкую линию.

– И от кого я это слышу? – проговорил он едко. – От той, кого обдурил смазливый мальчишка с тремя лишними глазами?

Опережая мысль, Мэл шагнула к нему, опуская руку на пояс, где ладонь обычно встречалась с рукоятью клинка. Алактир примирительно вскинул руки, когда она замешкалась, не найдя своего оружия. Проклятая привычка...

– Я лишь хочу сказать, что это плохая идея. Очень плохая. Хорошо подумай прежде.

Пока что ей очень хотелось отрубить этому дерзкому говнюку голову и насладиться медленным стекленением его небесных глаз. Но... Мэл опустила воображаемый меч обратно в ножны и отвернулась, сделав пару шагов вперед, словно бы движение помогало успокоиться. Но он ей нужен. Пока она пребывала в мире дум, то выживала только благодаря дэву. Она не испытывала благодарности, все очевидно – его жизнь полностью зависит от ее. Если жива она – жив и он. Это просто расчет, разумный притом расчет, на месте Алактира она поступила бы так же.

– У меня... – снова заговорил дэв, – меня и моих друзей есть убежище у западных границ. Я надеюсь, что они все еще там. Там нас примут. Там рады таким, как мы.

Таким, как мы? Что это значит?

– Таким, как мы? – Мэл обернулась.

– Другим... не людям. И не совсем людям.

– Не людям? – Он хочет запутать ее еще больше? Обмануть? Обхитрить?

– Так вышло, что вы, альвы...

– Темные, – упрямо поправила Мэл.

Когда же он уже запомнит?!

– В общем, мы не такие уж и разные – темные и люди. У вас одна богиня, и признаете вы только себе подобных, даже собственных полукровок презираете. У нас тоже один бог – Пастырь. Все иные боги считаются низшими, их настоящие имена давно забыты, поклонение им запрещено, а божественные с чертами этих богов считаются отродьями еретиков. Мутантами. Дескать, слишком много поклонялись запрещенным богам, и вот, нарожали скверны... Но мы с моими друзьями верим, что это не проклятье и не скверна, а дар. Такой же, как у меня. Мы принимаем всех отринутых. – Он поджал губы, виновато сощурив глаза. – Темные к нам, конечно, еще не попадали... но это не будет проблемой, я уверен. Понимаешь... Наше убежище – единственное место в Священных землях, где тебя не попытаются убить, как только ты опустишь капюшон.

Мэл моргнула. И еще раз.

– То есть ты... хочешь привести меня в лагерь отщепенцев? К тем, кого отверг собственный народ?

– В место, где тебя примут, – поправил дэв мягким голосом. – Где дадут шанс на новую жизнь.

Шанс на новую жизнь... где ее примут... где ее не убьют и не сдадут... место для таких же, как она... Мэл долго молчала, но потом выпрямилась и расправила плечи.

– Мы уходим.

– На запад?

Малврае замерла на пороге амбара, ровно на границе света и тени. Хоть завеса спасительной тьмы капюшона защищала ее взор, подспудный, глубинный страх перед солнцем все еще щекотал где-то под грудиной. Перешагнуть – значит проявить смелость. Нырнуть в чужие воды. Разъедающую плоть кислоту. Рискнуть.

О, Великая Баладай, надеюсь, в сей час ты смотришь на меня.

– Ты поведешь меня к колдуну. – Мэл глянула через плечо на поникшего дэва. – Раз ты уже бывал у него, значит, знаешь дорогу. И если мне придется каждую минуту, каждый шаг заставлять тебя приказом, я буду это делать. Я буду бить тебя до крови, если придется, я буду выщипывать твои крылья по перышку, я заставлю тебя слушаться так или иначе. И если хоть на миг ты задумаешься над тем, как бы меня обмануть... то ты быстро станешь мне без надобности. – Она снова посмотрела на солнце. – Знаешь, что обычно делают с ненужными вещами, Алактир?

В древних манускриптах Юдоли Пастыря называли не иначе как «Враг-в-золоте», а солнце – его небесным воплощением. Солнце ужасало. Когда Мэл смотрела на него сквозь завесу тьмы, сотканную магией плаща, колени против воли дрожали. Солнце казалось гигантским огненным глазом, и стоит ей вынуть руку на его свет, как та вмиг сгорит. И как люди ходят под ним, не боясь превратиться в угли?

На фоне благородно-пепельных и пыльно-лиловых оттенков ее сородичей кожа дэва выделялась золотистостью, но сейчас, на солнце, она по-настоящему светилась, прямо как золото рабского обруча у него на шее. Красиво. И тепло. Когда Мэл в порыве любопытства тронула руку Алактира, то ощутила тепло. Солнце грело его, не сжигало. Еще один порыв подтолкнул ее поднести широкое запястье дэва к носу и вдохнуть запах.

Алактир был так удивлен, что даже не сопротивлялся.

– Ты что делаешь?

Хм... как необычно... не с чем сравнить... это запах солнца?

Мэл отпустила его руку, и та зависла в воздухе, словно заколдованная. Спустя мгновение дэв спрятал ее за спину.

– Я делаю, что хочу, – бросила Малврае, отворачиваясь.

Объяснять рабу свои желания? Еще чего.

После разговора в амбаре дэв был с ней подчеркнуто холоден и неразговорчив. Малврае это устраивало. Его радостная болтовня и глупые шутки в то время, когда она пребывала в раздумьях, порядком приелись за все недолгое время их пути по наземью. Тишина и послушание стали благостью там, где поселилось отчаяние и глухая ярость.

Падение Дома. Хестин. Дети. Матушка. Мороки. Побег.

Возможно, Баладай хочет испытать ее? Легендарная первая леди Юдоли Галатия, с благословения Богини основавшая их подгорное царство, прежде чем обрела могущество, потеряла всю семью, попала в рабство, но выстояла, освободилась, а потом снова поднялась с самого дна прямо на Паучий трон. Говорят, Релинары вели свой род от Галатии.

Келтран. Жрец с паучьими глазами, красивый послушный мальчик. Один лишь взмах его ресниц открывал врата в План Многих Удовольствий, одна лишь улыбка обещала потустороннее блаженство. Келтран оказался коварной тварью. Если бы Мэл успела влюбиться, то уже оплакивала бы свое сердце. От одной лишь мысли об этом пробирал холодный ужас – как близка она была к полному падению, к смерти! Любовь страшна. То, что едва не случилось с ней, доказывает, какое это мощное оружие в руках хитрецов. Хороший урок, который стоит запомнить и телом и умом.

Возможно, Келтран тоже был частью испытания. Прошла ли она его? Или провалила? Ближе ко второму, чем к первому, но уже неважно. Остается только следовать своему пути. Следовать пути спящего до поры аспида. Пути мести. Даже если он поведет ее наземными тропами, даже если путь этот будет долог. Как и у любого темного, у Малврае в запасе не меньше двух сотен лет жизни. Главное, не угодить под отравленный кинжал. Главное, чтобы дождались выжившие родичи. Главное, чтобы выжившие вообще были... Дурные мысли. Дурные мысли лучше не думать. Лучше смотреть вперед и под ноги, учиться смотреть в лицо Врага-в-золоте без страха и дрожи. Нужно пройти это испытание достойно, дабы Богиня ею гордилась.

Дэв иногда возвращал ее из мира высоких дум вопросами о насущном.

– Раз ты пришла в себя, теперь нужно спать по очереди. Так безопаснее.

– Может, мне просто приказать тебе не спать? – буркнула Мэл.

Алактир взглянул на нее так мрачно и холодно, что захотелось посильнее укутаться в плащ да попросить его стать теплее.

– Тогда просто прикажи мне умереть.

Мэл фыркнула, нахохлившись. Что ж, спать по очереди – это было разумно. В первую ночь она не сдержалась и заснула, как только встала на дозор. Во вторую ее разбудил дэв. В третью она, наконец, приучилась сама. Почти ничего сложного. Нужно было только не позволять мыслям утекать своим ходом – это убаюкивало сильнее всякой магии. Лучше сосредоточиться на чем-то материальном, вещественном. Поначалу она пыталась разгадать загадку плаща, но хитрая магия Хестина не раскрывалась ей, что и говорить – мальчишка и сам не всегда понимал собственные творения. Потом она брала клинок, который дэв прихватил с собой из Юдоли, и тренировалась с ним, чтобы не потерять навык. Вертя в руке меч верного, Мэл ощущала почти физическую тоску по двум своим клинкам. И злость на дэва, который не додумался взять благородное орудие госпожи вместе с ее обморочным телом.

Она так разозлилась от этой мысли, что последний выпад из связки сделала в сторону свернувшегося на земле Алактира, нацелив острие ему прямо в шею. Во сне он извернулся, почти изящно, как задремавшая на камне мантикора, выставив беззащитный кадык. Рука запрокинута под голову, из-под задранного рукава выглядывает бугор напряженных от неудобного положения мышц.

Мэл засмотрелась, сама того не желая. На то, как вздымается его грудь, натягивая ткань рубашки, как он едва заметно шевелит губами во сне, будто с кем-то говорит. Почему-то вспомнила, как целовала его, а потом вспомнила, что случилось после, и отвернулась. Как порой жестока бывает жизнь – дает сладость, а следом горечь. Матушка хвалит, а потом наказывает. Сегодня Мэл с Иллиам дружат, а завтра – опять в ссоре. Хорошее и плохое. Одно следует за другим или даже заменяет другое. Возможно, в этом и состоит смысл жизни. Смена хорошего на плохое.

К плохому стоит подготовиться.

– Мне нужно оружие, – сказала Мэл, когда они остановились на привал у реки. Вверх по течению в пол-лиге от места их стоянки виднелась странная постройка с лопастями, которую Алактир назвал «водяной мельницей».

Так она и сказала ни с того ни с сего, разглядывая красную покатую черепицу вдали и кутаясь голым телом в плащ, пока дэв полоскал в реке ее рубашку. За неделю в дороге вещи так пропитались потом, что Малврае стало дурно от самой себя.

Дэв вышел из воды, прошлепал босыми ногами по береговому песку до дерева, на котором уже висел его верх и ее низ. Вода капала с его мокрых штанов, которые он предусмотрительно закатал до колен, но все равно умудрился замочить.

– Впереди будет город, – сказал он, развешивая ее рубашку. Один рукав на одной ветке, другой – на противоположной. Как будто кто-то растянул на дереве невидимого человека. Похоже на древнюю казнь темных, когда провинившегося растягивали веревками на камне и магией проращивали в его тело плотоядные грибы. Грибы медленно пожирали несчастного, слизывая мясо с мослов, как голодный пещерный дикарь, пока не оставалась только одежда и чистенькие кости. Не смотреть было нельзя, поэтому маленькая Мэл представляла на месте скелета каркас кукольного тела, который однажды увидела в закулисье Юдольского цирка. Без пестрого тряпичного наряда и набивки из мантикорьего пуха кукла была просто набором пружинок и палочек из полированного дерева. Без одежды и плоти все они как пустые куклы.

– Я говорю, город будет впереди.

Мэл моргнула, выныривая из воспоминания.

– Ты говорил еще, что меня в любом городе захотят убить.

– Велшир торгует с вашими полукровками. Столица закрывает на это глаза, пока есть выгода и действует холодный мир. Когда я был там последний раз, к... иным там относились с терпением. Есть таверны, где не задаются вопросами. Если что, я смогу повлиять на них. – И пояснил, когда Мэл подозрительно прищурилась: – Даром.

Ах да, даром внушения. Не сидят ли там его дружки? Не хочет ли он ее обмануть?

– Ладно. Но если обманешь...

Дэв не дал ей договорить, бросив гневно:

– Я помню, что делают с ненужными вещами.

Он отвернулся от нее и сердито зашагал к реке, на ходу снимая штаны. Скользнув взглядом по его бледному заду, Мэл снова уставилась на мельницу.

И все-таки кое-что ей было непонятно. Дэвы – благословлены Пастырем. Их почитают в этой людской стране. Его, Алактира, почитают. Он мог выхаживать по наземью, как важная птица, щеголяя крыльями и открывая двери толчком ноги. Получать все, что захочет. Но вместо этого он водится с какими-то отщепенцами, мутантами, еретиками и их убежищами.

Мэл спросила, почему так, когда они шли вдоль реки навстречу городу. Дэв смерил ее долгим недоверчивым взглядом, будто не был уверен, что ее вопрос – не издевка. Но все же сказал:

– Я учился в корпусе паладинов. В шестнадцать, как положено, отправился в Паломничество, которое должно было, – он криво усмехнулся, – «укрепить меня в вере». Вместо этого я увидел несправедливость. Божественных иных богов подвергали гонению. А я не видел разницы между ними и собой. Поэтому и ушел.

– И тебя отпустили?

– Не отпустили. Я сбежал. Меня преследовали, даже ранили. Знаешь, кто приютил меня раненого?

Мэл поморщилась.

– Мутанты.

– Божественные! – поправил дэв. – Спасли одного из тех, кто должен был их карать. Очень похоже на чудовищ, не правда ли?

Вот же дурак, подумала Мэл, но вслух только хмыкнула. Его одарили благами, а он все бросил, чтобы защищать слабых и обиженных. Эти глупые люди не понимают, что помогать слабым – значит пестовать слабость. Сила в доброте... Какая чушь. Сила в силе. Убить слабого – оказать услугу миру. Спасти слабого – дать ему шанс на размножение. Чем больше они размножаются, тем больше их становится. Слабость – это вырождение. Раз эти мутанты так слабы, что не могут за себя постоять, то не достойны жизни. Но едва ли глупый мягкосердный дэв поймет эту простую истину, даже если она попытается объяснить.

– Кто твой отец? – вместо этого спросила Мэл.

Алактир взглянул на нее опасливо и быстро ответил:

– Человек, верно служащий Законам Солнца.

– Где он сейчас?

– В столице, на своем посту. Здравствует... надеюсь.

– А твоя мать?

– Умерла родами.

– Умерла, рожая тебя?

Дэв кивнул.

– Ага, – кивнула и Мэл. – Ваш бог взял ее жертву и дал божественного сына.

– Что?! Нет... нет, конечно. Это случайность. Женщины нередко умирают родами. Возможно... она не вынесла дара Пастыря, но это совершенно точно не была жертва. Пастырь не требует кровавых жертв. В отличие от вашей Баладай.

– Зато Великая Баладай хранит матерей. Женщина Юдоли скорее умрет от ножа в спине или отравы в подушке, чем родами.

Алактир пожал плечами, глядя вперед.

– Женщины в здешних глухих деревнях втайне делают подношения Рыси, кошачьей богини материнства. Говорят, это помогает понести и легко разродиться.

– Выходит... у вас есть богиня, которая помогает женщинам рожать, не умирая, но вам запрещено ей поклоняться?

– Да, – печальным тоном признал дэв.

– Какая глупость.

– «Тот, кто долго смотрит на солнце, рискует ослепнуть» – одна из первых строк в Законе Солнца. Некоторые жрецы об этом забывают.

Все страннее и страннее.

– Если ты отвернулся от бога, то почему поминаешь его при каждом слове?

– Я не отворачивался от бога. Бог не виноват в том, как его постулаты трактуют люди. Люди могут ошибаться. Ты ведь знаешь, что у каждого бога есть два аспекта – воинственный и созидающий? Некоторые поклоняются лишь одному, и я думаю, это неправильно.

– Значит, ты правильно трактуешь Пастыря, а другие – нет?

Алактир нахмурился.

– Я не берусь трактовать Пастыря. Я просто делаю то, что считаю правильным, вот и все. Если бог за это отвернется от меня... Что ж, так тому и быть.

Мэл громко фыркнула. Странный дэв. Так спокойно говорит о том, чтобы потерять божье благословение. Если бы Богиня отвернулась от нее... Ох, страшно даже думать об этом. Невообразимо. Лучше уж сразу умереть.

– Кроме того... – пробормотал Алактир, задумчиво шевеля губами. – Сейчас меня беспокоит другое.

– Хм?

– Мы вышли на тракт сколько? Два дня назад. Ни одного торговца. Да что там... ни одного лихого человека. Потом, – он указал им за спину, – мы прошли мельницу. Видишь рощу чуть западнее? В послеобеденный час там не смолкают топоры. Ты что-то слышишь? Кроме реки и птиц? Я – нет.

Малврае огляделась. И правда, только птицы перекрикивают друг друга в листве и шумит река, ударяясь телом о резкие пороги. Тревожное молчание. Дальше они шли в этом молчании, как в тумане, пока впереди не показались деревянные стены, примитивная постройка, напоминавшая дозорную башню, и ворота. Настежь открытые.

– Какое гостеприимство, – хмыкнула Мэл, а дэв напряженно выдохнул:

– Нехорошо, – и, сжав ладонь на клинке, пошел вперед неторопливо и осторожно, весь напружинился, готовый к атаке.

Безоружная Малврае пристроилась позади Алактира, как за щитом. В руке закололо от зарождающегося колдовства – магический фокус, на случай нападения даст им преимущество и отвлечет врага. С Дуррадом они не раз практиковали эту парную связку, выгодную при боевых действиях в узких горных пещерах, – атакующий и вспомогательный. Судя по тому, как подобрался и сгруппировался дэв, связка была ему знакома. Это давало приятное чувство спокойствия и уверенности. Хорошо, когда тела товарищей в бою говорят на одном языке, пусть даже один из них и жалкий раб.

Они приближались к городу осторожно, как к спящему дракону, и с каждым шагом ощущение, что чудовище уже мертво, становилось все отчетливей. Тишина. Следы ног, копыт, брошенная телега, сломанная и лежащая на боку, с красным дном из-за лопнувшей в ней винной бочки. Ни души, ни тела, ни морока.

– Карантин, – сказал дэв, когда они приблизились к деревянным воротам и увидели выжженное на них круглое клеймо, размером с капустную головку. Переплетенные меж собой ветви с торчащими в разные стороны иглами.

Мэл тут же прижала ко рту полу плаща.

– Болезнь?

– Нет. – Алактир окинул ворота мрачным взглядом. – Ересь.

Внутри «мертвого дракона» было очень пусто. Дома стояли, но в них не было жизни. Всюду следы бегства. Мертвая собака, заколотая в шею, чья-то примятая тележным колесом шляпа. Мэл попыталась прикинуть в уме, сколько всего могли оставить здесь беглецы. Оружие? Пищу? Монеты? Стоит задержаться внутри этого мертвеца и основательно порыскать по пустующим халупам. В своих рейдах на другие Дома темные не оставляли ничего, что могло быть полезным. Дом полностью поглощал Дом, и если наземники называли это мародерством, то темные – заслуженным обогащением. Главное, не думать о том, как сейчас поглощается и разбирается на кусочки особняк Алеанундер. Главное, это не представлять.

Алактир шел вперед, словно знал – куда, словно знал, что увидит, и, похоже, потому не сильно-то переменился в лице, когда они вышли на главную площадь. Виселица все еще пахла свежей древесиной. Грубо, но добротно сколоченная, прямо надстройкой на городских подмостках, где в иные дни наверняка устраивались праздничные ярмарки. До сих пор висели разноцветные флажки и ленты, прямо между аккуратно развешенных тел. Мэл насчитала десять, и это только в первом ряду. Очень ровно. За дело явно брался любитель порядка.

– А знаешь, – Малврае округлила рот, разглядывая виселицу, – люди начинают меня восхищать. Такая... симметрия.

Дэв рассматривал тела так, словно искал друга в толпе. Помимо обычных людей, которых Мэл изредка видела в клетках для животных на рабских рынках Юдоли, здесь висели и другие – с рогами, шерстью на теле, с копытами вместо ног, недоразвитыми крыльями и безжизненно висящими хвостами наподобие хвостов животных. Малврае, пожалуй, даже понимала тех, кто решил их вздернуть. Чудовища, как они есть, немногим пригляднее мантикор и нетопырей в диких пещерах темных.

– Еретики, мутанты и те, кто их покрывал, – прочел Алактир мертвенным тоном, сорвав листовку с одного из тел.

Мэл заглянула в нее тоже: «... Именем Пастыря и Помазанника Его, рукой Золотого терна, я, Верховный искоренитель, Гилтормо Готал, объявляю сию землю очищенной от ереси и накладываю печать карантина сроком, установленным стандартами церкви. Да очистятся души еретиков и их порченого потомства в горниле Пастыря, да испросят они прощения в чертогах Его, да получат прощение и переродятся очищенными».

– Готал. – Лист вдруг вспыхнул в кулаке Алактира и сгорел до самого пепла, а дэв даже не поморщился. – Показательная казнь. Мог бы сжечь, но развесил, как колбасу в лавке.

Мэл опасливо заглянула в его зазолотившиеся глаза.

– Ты его знаешь?

– Глава ордена искоренителей. Это охотники за ересью. – Алактир осмотрел ровные ряды виселицы, стряхивая пепел с ладони. – Их нужно похоронить.

– Вот еще! У нас нет на это времени. Соберем все, что осталось из полезного, и тут же уйдем.

Золотые глаза вонзились в нее так стремительно, что Малврае невольно отшатнулась. А когда дэв медленно шагнул к ней, даже попятилась. Он выглядел больше, чем раньше, страшнее и опаснее. Заслонив собой солнце, дэв будто впитал в себя его чудовищное золотое сияние, и теперь оно подсвечивало его голову пылающим нимбом.

– Я сделаю это, – заговорил он не своим голосом, и у Мэл против воли затряслись поджилки. Так бы говорила химера перед броском на ящерицу, если бы природа наделила ее даром речи. – И ты не посмеешь меня остановить.

Богиня простит, если она разок уступит своему рабу? Взор ее, должно быть, слабеет днем...

– Л-ладно... – тихо проговорила Малврае, стараясь справиться со своим голосом, будто враз утерявшим силу. Она откашлялась. – Хорони. Но помогать не буду.

Страшные, как два солнца в самом зените, глаза снова стали синими.

– Справлюсь сам. Спасибо.

Мэл проводила его опасливым взглядом. И что это было? Какая-то очередная способность, дарованная его божественной природой? А раб, однако, полон сюрпризов... Она так опешила, что даже позабыла, что может контролировать его меткой. Ничего... в следующий раз обязательно применит ее, да еще и отхлещет хорошенько.

Мэл снова пересчитала тела на виселице. «Н-да, за день он точно не управится, – подумала она. – Значит, нам придется здесь переночевать». Что ж, на его счастье, ей тоже нужно было время, чтобы тщательно обыскать город.

К вечеру у кладбища за воротами выросло еще одно. Дэв копал землю, бережно укладывал тела в ямы, возносил тихую молитву и закапывал, и так повторил за день с два десятка раз.

Они развели огонь в очаге брошенного трактира, когда уже сильно стемнело, и Мэл смогла снять плащ. Дэв однажды сказал, что скоро в людских землях наступит лето и Малврае нужно учиться обходиться без плаща или же уповать на то, что ее «изуверский артефакт» умеет превращаться не только в грелку.

– Ты нашла что-то полезное в городе? – Алактир устало сгорбился у огня, вороша его кочергой. От дэва пахло потом, землей и мертвецами, но выглядел он при этом удовлетворенным. Мэл села рядом, протягивая руки к огню.

– Отборного мяса на несколько бочек солонины, но ты его закопал.

Дэв угрюмо взглянул на нее из-под перемазанных в земле бровей и мрачно произнес:

– По-твоему, это смешно?

Малврае мстительно усмехнулась. Он тоже смеялся над ней всю дорогу по наземью, пока Мэл не попривыкла. Пускай ощутит на своей шкуре, каково это.

Она выложила перед собой два длинных кинжала – единственное оружие в лавке кузнеца, что пришлось ей по руке. Котелок им в дорогу, оселок^[8], деревянную посуду, веревку, грубый дорожный мешок, еще один бурдюк, два охотничьих лука с колчанами и всякое по мелочи.

– В трактире и кое-где в домах осталась еда. Та, что в котлах, уже протухла, но что-то еще есть в подвалах. Где люди? Не верю, что ты сегодня закопал всех. Слишком много домов для двадцати тел.

– Ушли. Город закрыт на карантин. Вернутся, когда карантин снимут. – Он вздохнул. – Прежним Велшир уже все равно не будет.

– Так всегда?

– Как?

– Виселицы, карантины, брошенные города.

– Нет. Еще год назад все было не так... не так жестоко. Видимо, пока меня не было, гонения усилились... почему-то, хм.

– И где ты пропадал этот год? В Доме Алеанундер ты пробыл меньше месяца.

Мэл поймала его опасливый взгляд. Дэв заговорил осторожно:

– Я был в неволе у подлеца, к которому ты так стремишься. Джавад Муаввиз рожден без чести, как иные рождаются без ума или сердца. Я пришел к нему за помощью, как к другу, а он... обманул меня, а потом подарил темным, как диковинную безделушку. Не удивлюсь, если сейчас твоя сестра переживает что-то подобное. И с тобой будет так же, если пойдешь к нему.

Малврае скрипнула зубами, строптиво дернула плечом.

– Если моя сестра в плену, я точно должна пойти. Я спасу хоть кого-то.

Алактир уткнулся лбом себе в колени. Он так и не поел, заснул спустя четверть часа, завалившись на бок. Значит, подумала Мэл, первый дозор мой.

Она сидела у огня, вслушиваясь в его треск и тишину опустевшего города. Как там Иллиам? Царствует над колдуном или он царствует над ней? Прав ли дэв, этот глупый мягкосердный человек? Его легко обмануть, легко воспользоваться его слабостью. Но Иллиам не такая. И все же, даже если... С колдуном можно договориться, как с любым дельцом. Она найдет что предложить ему. Придумает. Она особенное дитя леди Бризанны, а Алактир просто глупец и слабак, жалеющий слабаков. Слабак мирно сопел, уткнувшись золотой макушкой ей в бедро. Как беззащитны мы во сне, подумала Мэл, и вдруг над огнем мелькнула тень. Секунду она затмевала желтый свет очага, но Малврае успела заметить и замереть сердцем.

Прислушалась. Тихо. Толкнула дэва в плечо, и он громко ухнул, просыпаясь.

– Здесь. Кто-то. Есть. – Три беззвучных слова одними губами, и Алактир подобрался, забегал глазами: «Где?»

Мэл качнула головой в сторону, куда промелькнула тень, – за лавку трактирщика. Дэв прокрался вперед и замер с одной ее стороны, кивая Мэл на другую – займи позицию. Она послушалась. По его команде они одновременно забежали за стойку, куда не попадал свет очага, и что-то выскочило из тени под лавкой в тень кухни, снося по пути склянки с местным пойлом. Одна разбилась, растеклась, и запахло хлебом. Дэв побежал за тенью, Мэл за ним, что-то грохнуло в темноте, как грохает дверь. Они повернули на звук, под ногами просели и скрипнули доски. Люк в полу, поняла Мэл, нагнувшись и нащупав сбитый замок. В темноте над ней что-то сверкнуло – Алактир достал клинок.

– Темные не стали бы прятаться, – шепнула она.

– Не стали бы, – согласился дэв и открыл люк.

Малврае быстро вернулась в общий зал, еле отодрала прилипшую к столу свечу, зажгла ее об очаг, прибежала обратно и передала Алактиру. Как-то само собой решилось, что он идет первым. Выставив вперед себя свечу, дэв начал спускаться, а Мэл – за ним.

– Кто бы ты ни был – ты в тупике. Лучше тебе выйти.

Алактир медленно водил свечой туда-сюда. Свет слабо выхватывал из темноты бочки, трухлявые коробы, мешки с овощами, полки с большими головками сыра. Тут было холоднее, чем наверху, пахло едой и так сильно пылью, что хотелось чихать.

– Выйди. – Дэв заговорил мягче, и голос его при этом как будто завибрировал. – Покажись.

Он подал Мэл знак остаться у выхода, и она ответила коротким кивком, доставая кинжалы.

– Мы не угроза для тебя. – Вибрации стали сильнее, Мэл ощутила их на своей коже, по вздыбленным волоскам.

Дэв еще раз взмахнул свечкой, и вдруг поймал в ее желтые сети странное создание, доверчиво вышедшее на зов. Это был юноша, сгорбленный и испуганный. Желтые глаза с узкими зрачками на худом смуглом лице – первое, что отметила Мэл. Потом – странное пятно на левой щеке, отливающее зеленым, и лохмотья, немногим лучше того, во что была одета она сама.

– Божественный! – почти радостно выдохнул Алактир, опуская клинок. – Ты выжил! Не бойся нас. Как тебя зовут?

Странный человек посмотрел на дэва, потом посмотрел на Мэл и распахнул пасть, полную острых зубов.

Глава 11

Причастие

– И что он пытается этим сказать?

Не зубы даже – мелкие частые колючки, как у ящерицы, и тонкий голубой язык. Мэл разглядывала подсвеченную факелом пасть мальчишки-мутанта и не понимала, к чему вся эта вульгарная демонстрация.

– Спасибо за доверие. Можешь закрыть рот. – Дэв повернулся к Мэл: – У него проблемы с речью. Из-за языка. – И снова к мутанту: – Ты умеешь писать? – Помотал головой – нет. – Печально... Ты голоден? – Мальчик закивал – да. – Тогда самое время поесть.

Дэв как ни в чем не бывало вернул клинок на пояс и зашагал наверх, протискиваясь мимо Мэл. Мальчик последовал за ним. Он доверчиво улыбнулся ей, и Малврае поморщилась, вспоминая, что прячется за его улыбкой. Она, конечно, видела пасти и пострашнее – вспомнить только червя, что едва не поглотил ее всего-то неделю или две назад. И все же... в том, как быстро доверился чудовищу Алактир, было что-то крайне глупое, на ее вкус.

За полночной трапезой дэв донимал мальчика вопросами, помогая себе языком жестов. Он спрашивал, знает ли мутант некую Кади, но мальчик отрицательно мотал головой. Невзирая на недоверие и настороженность, Мэл ужасно клонило в сон, так сильно, что против воли она все-таки уснула, привалившись к нагретой стене рядом с очагом, а когда проснулась – солнце пронизывало все щели и окна трактира, как обычно бывает в полдень. Дэва и мальчишки-мутанта не было.

Она так перепугалась, что в первый раз выбежала во двор без плаща. Вернулась, активировала брошь Хестина и вышла снова, окутанная тьмой. Пели птицы в роще лесорубов, лик Врага-в-золоте царствовал на небе без своей облачной свиты, мальчишка-ящерица шел мимо нее с лопатой, радостно махая пятнистой рукой. В свете солнца она смогла отчетливо разглядеть, что пятна на его руках, лице и шее были изумрудно-зелеными, как у змеи или дракона. И спустя минуту пристального изучения вдруг осознала: это и была чешуя! Мальчик-ящерица – это она точно подметила.

– Стой! – приказала Малврае, и мутант испуганно замер, не закончив шаг. – Где дэв? Алактир?

Мэл подошла ближе, сердито глядя на мальчика снизу вверх из тьмы капюшона. «Ну что за гиганты эти асгеантцы?» – мелькнуло у нее в голове. А еще при свете дня она смогла заметить, что он старше, чем показался ей в полумраке подвала, будучи сгорбленным и испуганным. Все еще юнец, но не мальчишка.

Юнец активно замахал рукой, будто зелье мешал, а потом еще раз, и лишь на второй раз Мэл поняла, что значит его жест: «Я покажу».

– Веди.

Мутант уважительно склонил голову и плавно взмахнул рукой, приглашая следовать за ним. Послушание, благоговение, страх, уважение – Малврае начинала нравиться эта особь. В нем было все то, чего не хватало ее рабу. Но не было, пожалуй, другого – чистой солнечной кожи, блестящей от капелек влаги, ряби напряженных мышц торса и сильных рук. Мэл смотрела из-за угла бани на двор с колодцем, где полуголый дэв поднимал над собой тяжелый чан воды и обливался ею. Вода разбивалась о его тело, как струи водопада о скалы, ткань штанов промокла до непристойности. Ее чешуйчатый проводник услужливо улыбался, указывая рукой на дэва, – вот, мол, вот он, Алактир, – а Мэл чувствовала, как щеки наливаются лиловым огнем. Что ж, подумала она с досадой, отворачиваясь, сама напросилась...

Позже дэв, уже одетый и высохший, пришел в трактир с кувшином закисшего соленого молока, которое оказалось весьма недурным на вкус, хоть и щипало язык.

– Мы закончили сегодня утром, – отчитался он, пока Малврае завтракала за самым чистым столом сыром и хлебом – пришлось смягчить его водой, так зачерствел. – С похоронами.

– Надо же, – буркнула она. Стоило бы отругать его за то, что не справился за день, как обещал, но пререкаться настроения не было. – Значит, скоро уходим отсюда.

Дэв с неловким видом потер свои большие ладони друг о друга.

– Об этом... у меня к тебе разговор.

Малврае прищурилась, откладывая еду.

– Так.

– Позволь взять с собой Ящерку.

– Ящерку? Мутанта?

– Ящерка. Так его зовут. – Алактир указал головой в сторону кухни, откуда выглядывала пара золотых глаз. – Ему здесь больше нет места. Когда люди вернутся... его сдадут искоренителям.

– И мне что, по-твоему, должно быть не плевать? – Мэл сжала губы и вскинула бровь, всем видом показывая, что думать иначе – полный абсурд.

– Послушай, – начал дэв обстоятельно. – Сейчас по округе рыскают церковники. Нам бы не попасться им. А Ящерка знает дорогу к гротам в холмах к востоку от тракта. Через них можно выйти к другой стороне материка, а оттуда на юг, к колдуну. Да, мы сделаем большой крюк и идти придется дольше, но зато не нарвемся на искоренителей. Понимаешь?

– Допустим. – Малврае сложила руки перед собой. – Принуди его своими дэвскими чарами нарисовать нам карту до этих гротов, и все.

– Тебе совсем не жаль его? – с горечью произнес дэв, склонив голову набок. – Он чудом пережил чистки, Малврае. Без помощи он погибнет. Вспомни своего брата, он ненамного его старше.

– Не смей! – рыкнула Малврае, вскакивая из-за стола, стиснув кулаки. – Не смей говорить о нем! Не смей сравнивать!

В трактире стало тихо, только Мэл зло пыхтела, не находя слов от гнева, и Ящерка тихонько скреб ногтями дверной косяк. А потом Алактир вдруг встал перед ней на колени и опустил голову.

– Прошу тебя, госпожа. Пожалуйста. Позволь взять его с собой. Я возьму на себя заботы о нем. Клянусь, что он не доставит хлопот и будет только полезен. Прошу тебя, госпожа моя...

От неожиданности Мэл на мгновение перестала дышать. Еще никогда он не вставал на колени добровольно, никогда не просил так раболепно и не звал госпожой. Он все повторял «госпожа моя», «пожалуйста, позволь», и щеки снова обдало огнем, и что-то еще внутри обдало огнем, и Мэл задышала чаще, не зная, не понимая, что чувствует. Гнев? Да, гнев! Он смеет манипулировать ею, как самый настоящий темный! Напоминать о Хестине! Смятение? Его униженный вид, склоненная голова, покорность в голосе... Смятение и стыд за это чувство.

Под тихую молитву дэва Ящерка вышел из тени кухни, сжимая в грязных пальцах походную сумку. Он смотрел на нее грустно и жалостливо, и через эти желтые глаза она видела милого кудрявого Хестина, она видела маленького испуганного Глевина, храброго Кирина и Триду и всех своих младших, живых или мертвых – не узнаешь теперь. Она не спасла своих мальчиков, но ей предложили спасти чужого.

Мэл с яростью ударила по столу и лишь потом разжала кулаки.

Мутант и правда оказался удивительно полезным.

Во-первых, теперь Мэл могла спать всю ночь, не утруждаясь очередью в дозоре, – его поделили меж собой дэв и Ящерка. Во-вторых, пока дэв охотился за дичью, мутант убегал в лес за ягодами, орехами и грибами. Благодаря этому их рацион стал куда более разнообразным.

Были, конечно, и свои минусы. Несколько раз Мэл, просыпаясь утром, обнаруживала на себе пятнистую руку или обвившийся вокруг ноги изумрудный хвост. А иногда юнец так наглел, что и вовсе прижимался к ее боку и спал так, пока она не просыпалась и не устраивала ему взбучку. К несчастью, Ящерка не уступал ей в ловкости: вмиг взбирался на дерево или скрывался в лесу, кружил там до тех пор, покуда госпожа не успокаивалась. А потом возвращался с дарами – букетиком лесных трав и первоцветов, горстью дикой малины с черникой. Он предусмотрительно оставлял свои дары на камне, а сам отползал подальше, глядел на Мэл жалостливо, понурив плечи, в ожидании – простит ли его жестокая госпожа или нет. Мэл и не думала прощать! Но оставлять ягоды гнить на камне было бы слишком расточительно...

Однажды на привале, пока Алактир перемешивал в котелке варево из грибов и кролика, а Ящерка дремал на гигантском камне, греясь под солнцем, Мэл спросила:

– Почему этот мутант так липнет ко мне?

– Не знаю, – пожал плечами дэв.

– Спроси.

Алактир повернулся к камню и свистнул. Ящерка тут же приподнял голову, как верный пес, и дэв четко и с расстановкой произнес ее вопрос вслух. Мальчик внимательно проследил за его губами, потом улыбнулся и изобразил в воздухе сложную комбинацию жестов руками и пальцами.

– Он чувствует с тобой близость, – сказал дэв, снова возвращаясь к котлу.

– Что? – Мэл скривилась. – Я не мутант!

Алактир закатил глаза и пояснил, будто прописную истину в очередной раз:

– Мы тоже не мутанты, Малврае. Мы божественные. Каждый по-своему.

Мэл смерила улыбчивого Ящерку презрительным взглядом. Какую еще близость он может чувствовать к ней? Они так же далеки друг от друга, как земное ядро от ядра луны. Глупость.

– Какой бог благословил его? – Все-таки спросила она. Богиня обычно не благословляет своих божественных чертами ящериц, но вдруг...

– Бог-Змей. Очень редкое ныне благословение. Змей считается мертвым богом.

Бог-Змей, бормотала про себя Мэл, Бог-Змей... что бы это значило? «Месть – это...» – вдруг вспомнила она слова матери.

Спящий аспид! Это знак? Ох, Богиня, ты посылаешь мне знак?! Я на верном пути? Благость Баладай! Какое счастье!

Все остальное стало казаться неважным. Тяготы пути, необходимость спать практически на земле и есть не из серебряных блюд. Главное – Богиня дала ей знак. Она рядом, стоит за спиной и держит свою божественную руку на ее плече, направляя по нужной дороге. С этого момента Малврае потеплела к Ящерке и иногда даже соглашалась, когда он просился спать вместе с ней. Она стала благосклоннее к дэву, даже похвалила однажды, когда после одной удачной охоты он принес на плечах молодого вепря.

– Осторожнее, госпожа, – ответил он удивленно, сбрасывая тушку у костра, – я ведь так возгоржусь.

Малврае лишь спустя час поняла, что это была насмешка. На том ее благосклонность к пернатому гаду кончилась.

А их путь продолжался. Покинув пустой Велшир, они снова вышли к горам, на юго-запад, но то были уже не горы темных. Низкие, скалистые, поросшие зеленью, они больше походили на холмы, чем на величественный купол Юдоли, испещренный ходами, как шляпка гриба – тоннелями червей. Эти же горы, если верить мальчику-мутанту, обещали путникам спасение. Гроты под ними раньше использовали контрабандисты, пока однажды в период ливней все полости под холмами не затопило вместе с их скарбом. С тех пор о гротах позабыли, а с началом гонений о них вспомнили мутанты.

– У холмов давно нет названия. Их так и зовут – Холмы, – переводил дэв быстрорукую речь Ящерки. – Но раньше... что-что? Повтори... а, да, понял, знаю эту легенду. Сотни лет назад считалось, что это не просто холмы, – это Могильник Змея.

– Бога-Змея? – Мэл прищурилась. – Того самого, что отметил Ящерку?

– Да. По легендам, Бог-Змей был пожирателем мира. Он зародился в мировом ядре, кормился им долгие века и рос, пока не достиг гигантских размеров и не выбрался наружу. Тогда Пастырь поразил его солнечным лучом, Змей упал замертво, но был так тяжел, что его тело не смогли убрать даже боги. Так он и остался здесь, пока не стал землей, пока земля не поросла мхом и скалами. Ящерка говорит, что контрабандисты нередко натыкались на его гигантские кости в глуби гротов, но он много раз бывал там и ничего такого не видел.

И снова Змей. Нет, это все неспроста, думала Малврае, глядя на зеленеющие спины холмов, – как золото солнца обласкивает его хребты, стекая за горизонт, подобно кусочку масла на горячем хлебе. Могильник гигантского змея. Змея, что пожирает ядро мира. О чем этот знак? Странное чувство внутри – понимание. Предчувствие. Предчувствие говорило, что Мэл на верном пути, но разумом она была в смятении. Почему в манускриптах Собора ничего не было сказано об этом Боге-Змее? Участвовала ли Баладай в битве с ним? В манускриптах говорилось лишь о Пастыре, как о вечном солнечном враге. Однако... Бог – пожиратель миров, разве это не серьезный противник, стоящий упоминания? А стоит ли вообще верить легендам наземников?

Малврае глядела в спины своих спутников, продолжающих переговариваться о чем-то словом и языком жестов, и испытывала смятение. Как все непросто. И как просто было дома. Юдоль... Подгорная долина темных была ее колыбелью. Но дитя должно взрослеть и выходить из люльки. Мэл вышла, но чувствовала, что была не готова. А можно ли быть к такому готовым? К палящему солнцу? К ярким краскам? К чужим легендам? К другим богам, людям и мутантам?

Да дарует мне Богиня верную тропу, да не покинет в безтеньи, да будет остер и разящ мой клинок, как взгляд Баладай в ночи...

– Вход в гроты там, – прервал ее мысленную молитву дэв, указывая на каменную щель у подножия холма – Мэл не сразу заметила проход за кустиками цветущего терна. – Там и переночуем, уже темнеет. Возможно, встретим других мутантов... тех, что успели сбежать из Велшира.

– Кто-то успел сбежать? – Мэл поравнялась с дэвом и хмыкнула: – Паршиво же работают ваши искоренители.

– Божественные не первый год живут в гонениях. Привыкли иметь пути отхода.

Мэл посмотрела на тропу под своими ногами.

– И, видимо, хорошо заметают следы.

– Да-а, – протянул дэв, – следов нет. Но они и правда могли их замести.

– Или твой мутант ведет нас в ловушку.

– Нет. Это исключено. Я проверил его даром убеждения. И он не му...

– Ох, да замолкни уже, – буркнула Мэл, протискиваясь в узкий проход грота следом за Ящеркой. – Надоело слушать про мутантов, которые не мутанты. Про бедных несчастных калек, которых притесняет злая церковь. Славься Баладай, научившая своих детей не тратить время на слабых, а сразу же скидывать их в ямы на корм паукам.

– Не удивительно, что вы живете под горой, – едко отвечал дэв ей в спину, – земля бы не вынесла на себе таких бессердечных созданий.

– Значит, ваша земля слаба и Богу-Змею стоило ее сожрать сотни лет назад.

– Ха! Как будто ваша Юдоль – не часть нашего мира. Ах, подожди... вас бы всех, конечно же, защитила Богиня?

– А ты, похоже, не такой уж и тупица! – Мэл с облегчением выскользнула в тень сырого грота, отряхиваясь от налипшего на одежду мха.

Сейчас поганец дэв договорится до еще одной порки магическим хлыстом, и будет ему поделом, думала Малврае, но вместо того чтобы снова дерзить ей, Алактир вдруг крикнул, выскакивая из щели:

– Ящерка! Куда?..

Но мутант уже резко скакнул вперед, к камню, на котором сидела рогатая фигура, закутанная в плащ. Ящерка радостно застрекотал, будто приветствуя, а потом дернул сидевшего за плечо, и тот повалился назад, как большая кукла, скинутая со стула. Ящерка испуганно отскочил в сторону, и Мэл с дэвом не сговариваясь бросились к нему. На камне лежала девушка-мутант, совершенно мертвая. Это Малврае поняла, подержав ладонь над ее ртом. Ни крови, ни царапин...

– Задушена, – констатировала Мэл, откинув ее голову в сторону, – тень от подбородка скрывала синяки в виде сжатой пятерни. – Руками.

– Да войдет Свет во Тьму и станет Тьма Светом, – зазвучало ей в ответ раскатистое эхо из глуби пещеры, – и будет Благость Его.

Кинжалы оказались в ее руках быстрее мысли. Следом обнажил меч Алактир, загоняя Ящерку себе за спину. Но краем глаза Мэл видела, что за ними уже густеют чьи-то тени, а из пещеры впереди мерно отстукивали по камню капли и чьи-то шаги. Щелчок, и во тьме вспыхнул факел, источая запах дыма и освещая человека в длинной белой мантии.

– Здравствуй, ренегат.

Побледневший Алактир медленно опустил клинок.

Не стоило сопротивляться. Их было больше. Целая толпа человеческих мужчин в броне и белых плащах. От их ударов ныло все тело. Чудо, что не потеряла сознание. Чудо или проклятье? Теперь она стояла на коленях, связанная и униженная в самых лучших своих бойцовских качествах. Кто-то из этих ублюдков зарядил ей по голове, и с той теперь было совсем нехорошо. Так нехорошо, что хотелось исторгнуть завтрак прямо под ноги этого любителя входить светом во тьму. Он говорил, и от его голоса в голове будто кто-то стучал по стенкам черепа.

– Рука Пастыря, верно, направляла меня в эти глухие края, раз я встретил тебя, падшее дитя, – напыщенно начал он, а потом добавил просто: – Я-то полагал, ты уже давно где-то издох.

– Хм. – Дэв стоял рядом с ней в такой же унизительной позе и так же умело связан. В отличие от нее, он не сопротивлялся, а потому выглядел куда целее.

Малврае подняла взгляд от каменного пола и тут же об этом пожалела. От золота в одеянии этого человека глаза слепило, как на солнце. Белая мантия, такая белая, будто он только что ее почистил, была вся расшита золотом, вышивка складывалась в неразборчивый витиеватый текст. Когда человек сел, расставив ноги, края длинной мантии разошлись, и под ней Мэл увидела крепкие дорожные сапоги, штаны для езды верхом и кинжал, крепящийся ремнями к бедру. Жрец и воин, значит, но из тех, кто бьет неожиданно, из тени. Если бы не связанные руки, она могла бы...

– Поведаешь старому знакомому, где ты пропадал все эти годы?

– Шатался по борделям и притонам, как и полагается любому падшему.

Человек хмыкнул.

– Похоже, шлюхам удалось привить тебе чувство юмора.

Мэл с трудом преодолела взором снежно-золотое сияние его мантии и посмотрела в лицо. Врага надо знать во всех деталях. Врага хорошо бы запомнить, особенного того, который тебя одолел. Но в его лице не было ничего примечательного, кроме крупного носа, темных глаз и выемки на подбородке. Человек был полностью седым, но не казался слишком старым. Он был коротко острижен, так коротко, что, реши Мэл схватить его за волосы и ударить непримечательной рожей о камни, ничего бы у нее не вышло. Еще одна деталь – мочку его правого уха оттягивала тяжелая золотая серьга, похожая на сургучную печать, сорванную с письма. Странное украшение, если это украшение.

Человек задумчиво постучал двумя пальцами по подбородку и встрепенулся.

– Впрочем, оставим радости воссоединения на потом... Согласно доктрине допроса бывшего верноподданного Пастыря, я заклинаю сим пентаклем, – и он очертил сложенной в горсть ладонью замысловатый круг перед лицом дэва, – этого сына божьего говорить мне правду и только правду, и лишь тронет его речь дрожание лжи, будет пронзен он праведным клинком Его сквозь видимое и невидимое.

Темные глаза человека вспыхнули магическим золотом, и Мэл ощутила силовую волну, что ударилась Алактиру в грудь и прошла сквозь него, но судя по умиротворенному лицу дэва – причинила не боль, а как будто даже облегчение.

– Надеюсь, ты еще помнишь, чем чревата любая попытка солгать мне, юноша?

Алактир кивнул.

– Прекрасно. – Человек закинул ногу на ногу и указал носком сапога на лежащее рядом тело. – Эта добрая женщина сообщила нам, что мутанты любят прятаться в этих гротах во время облав. Те, кто успевает сбежать. По пути сюда ты встречал других еретиков? Кроме этого мальчика, – человек качнул головой в сторону Ящерки, ерзающего в путах по другую сторону от Алактира, – и, – человек посмотрел на нее. Мэл в ответ оскалилась, – подгорной дикарки.

– Нет.

– Следующий немаловажный вопрос – где Косуля?

– Что за Косуля? – Алактир нахмурился.

– Не знаешь ее? – Человек поднял седые брови, словно бы удивился. – Понятия не имею, почему ее называют Косулей. Судя по докладам, она больше похожа на обезьяну, скачущую по деревьям.

Дэв вдруг улыбнулся и едва слышно проговорил:

– Кади...

– Что ты там бормочешь? – Человек вытянул шею. – Погромче, если не затруднит.

Алактир вскинул голову, демонстрируя злую улыбку.

– Я сказал – ее зовут Кади. Кадицея.

– Кадицея, – задумчиво повторил человек, постучав двумя пальцами себе по колену. – Хорошо. Запомним. Чему ты так радуешься?

– Раз ты все еще ищешь ее, значит, не нашел. Этому и радуюсь.

– Хм. Так что ты знаешь об этой Кадицее Косуле? – Носок сапога нетерпеливо задергался, как хвост у змеи.

– Знаю, что уже больше года ничего о ней не знаю.

– Что ты знаешь об Обществе Скверных? О Би-Рам?

– Ничего из перечисленного тобой, магистр, мне незнакомо. – Алактир весь сиял от радости.

Человек пригладил складки штанов на коленях и встал с камня.

– А ведь когда ты спутался с мутантами, мы полагали, что именно ты, наделенный божественной благостью Его, станешь нашей главной проблемой. Печально, что столь выдающегося юношу обскакала какая-то мелкая пегая козочка. В очередной раз разочаровал отца, что ни говори.

Алактир только улыбнулся в ответ, будто человек сделал ему комплимент. Человек хмыкнул и склонился над Мэл, деловито рассматривая ее лицо.

– И что же нам делать с еще одной твоей сучкой?

– Сучка – это та, что исторгла тебя! – прорычала Малврае, подаваясь вперед. Она метила зубами ему в нос, но клацнула воздух – мерзавец успел убрать свое мерзкое человечье лицо.

– Доходчиво, – бесстрастно произнес он и достал кинжал.

– Нет! – Алактир дернулся в путах. – Не нужно убивать! Прошу тебя...

– Какая сентиментальность. – Мужчина постучал лезвием по ребру ладони. – Не стоит, золотой мальчик. В столице у тебя будет полно девок.

– Если убьешь ее, умру и я! Мы... связаны.

Человек снова взглянул на Мэл, его глаза подернулись золотом, и в этот раз волна силы прошла сквозь нее, но в отличие от Алактира ее такое проникновение совсем не обрадовало. Она сильно сжала челюсти, чтобы не выдать и звука боли. Нельзя показывать слабость врагу. Там, где слабость, там и смерть.

– Колдовская случка! Как любопытно. Мне стоит поздравить тебя, юноша. Похоже, ты женат.

– Я вроде как ее раб, – буркнул Алактир.

– Насколько мне известно, у альвов это почти одно и то же. Кто она? Для матриарха слишком молода.

– Она... – Дэв вопросительно посмотрел на Мэл, испрашивая разрешения говорить. Малврае кивнула. Пусть скажет. Ей нечего скрывать. – Она – дочь матриарха. Наследница.

Человек хмыкнул. Только и всего. «Жалкий глупый самец», – с досадой подумала Мэл. Перед ним особа высокого толка. Ему бы склонить голову и немедленно развязать ее! Но вместо этого он лишь выпрямился.

– Высшая знать, хм. Это немного меняет дело. – Человек снова похлопал лезвием по ладони, потом вернул кинжал в ножны и достал из-за пазухи прозрачный кристалл на золотой цепочке. – Надеюсь, ты не будешь против, если мы на время заткнем твою зазнобу. Не хочется всю дорогу до столицы вкушать ее скверну.

– Пастырь мой, Готал, это же...

– Не беспокойся, он ее не убьет. По крайней мере, до тюремной камеры.

Мэл задергалась в путах, жалея, что не может прикоснуться к броши и приказать своему волшебному плащу напасть на врагов, накрыть их магической тенью, пробраться им в рты и заставить задохнуться. Сейчас это было бы так кстати!

Человек коротко кивнул. Один из воинов в белых плащах схватил ее за волосы и заставил запрокинуть голову, крепко удерживая в таком унизительном положении. Острие кристалла приближалось к ее лбу, как ритуальный нож к жертве, оно еще не коснулось ее, но Мэл уже ощутила кожей жжение. Человек коротко замахнулся и вонзил кристалл в ее лоб. Жгучее золото залило взор, и разум Малврае стал гаснуть в этом сиянии. Последнее, что она услышала, прежде чем пасть в беспамятство, был истошный вопль Алактира:

– Ящерка! Нет!..

Глава 12

Четверть мили до смерти

Первый раз он подумал: «Это конец», когда слуги Джавада привели его к альвам. Второй раз, когда из глуби гротов к ним вышел не кто иной, как Гилтормо Готал, Верховный магистр искоренителей Золотого Терна и правая рука самого Помазанника. Следующий, согласно сложившейся закономерности, должен был настать еще не скоро, но Ящерка каким-то чудом выкрутился из пут, схватил его за плечо и сотворил что-то такое, от чего Алак ослеп и на мгновение почувствовал себя разобранным на косточки, а потом внезапно собранным обратно. Когда зрение вернулось, вокруг уже не было солдат Готала, не было темной пещеры и несчастной мертвой девушки, зато было открытое вечернее небо, голые скалы впереди, а зад сквозь штаны щекотали колючие веточки вереска.

Алактир не знал, что беспокоит его сильнее – удивительные способности Ящерки к перемещению в пространстве или же что мысль о конце стала приходить в голову слишком часто.

Алак осматривался, пытаясь понять, куда их занесло. Что ж, они уже не под холмами, а на холмах – это очевидно. Судя по положению солнца и открывающимся видам, Ящерка забросил их троих немного севернее тех злополучных гротов. Не так далеко, как хотелось бы.

«Твой мутант ведет нас в ловушку», – походя бросила альвийка и по роковой случайности оказалась права. Это и правда была ловушка.

– И что ты теперь суетишься, засранец?! – рыкнул он на Ящерку, который без остановки скакал вокруг бессознательной Малврае, махая руками. – Ты нас туда привел!

Парень внезапно прервал свой тревожный танец, виновато замотал головой. Хаотичные взмахи дрожащих рук сложились в повторяющиеся жесты: «Я не знал! Я не знал! Я не знал!»

– «Не знал» не значит «невиновен»! – прорычал Алак, чувствуя, как жжет глаза изнутри, а тело охватывает судорога, словно бы кто-то или что-то берет над ним власть.

Ящерка испуганно замер, нанизанный на острие его взгляда, как на золотое шило. Его глаза и правда источали золото – сияние света Пастыря отражалось в зрачках мальчишки, блестело на его чешуе.

Герольд не прощает ошибок. Герольд требует возмездия.

Алактир быстро-быстро потер руками лицо и мысленно заговорил сам с собой: «Нет-нет... Ящерка не виноват... Ящерка не знал... Успокойся, Алак Чайка, успокойся, вдохни, выдохни, пошевели крыльями! Ты просто птица, легкая птица, струи ветра бьют под крыло, унося далеко в небесную синь...»

Когда золото гнева отступило, Алак судорожно вздохнул, убирая с лица дрожащие ладони и открывая глаза. Ящерка стоял перед ним со склоненной набок головой, глупо моргая. Алактир выдохнул. Нет, конечно, парень не виноват. Иначе бы не стал спасать, рискуя не успеть с фокусом и угодить под нож солдат Готала. Да и будь он с Готалом в сговоре, никто бы не стал его связывать. Все сходится, это случайность, роковая случайность, и нечего тут злиться. Совсем нечего.

Ящерка снова заскакал – на этот раз вокруг Алака, – будто не Змеем благословлен, а горным козлом.

– Ну что ты пристал?! Я думаю.

Парень быстро задвигал руками, будто затараторил.

– Что? Повтори... Нет, я не колдун, я не знаю, как убрать кристалл... Единственный, кто мог его снять, – Готал, а ты нас от него любезно спас!

Ящерка сердито насупился и ударил его кулаком в грудь, но так слабо, что Алак даже не дернулся.

– Что? Да, нужно было подчиниться. С искоренителями не спорят, когда уже попался... Я бы убедил его снять в пути! Да, убедил бы! За что тебя благодарить? За спасение? Ах, спасение! Ну, жаль, прекрасная дева не смогла оценить твой подвиг!

Ящерка снова набросился на него с кулаками, но Алактир легко оттолкнул его.

– Не лезь, ты не умеешь драться. А я умею. И сейчас очень хочу! Не нарывайся, пожалуйста.

Он грозно посмотрел на Ящерку, и тот вдруг дернулся в сторону, коротко вздохнул и вернулся к альвийке. Испугался все-таки. Алак однажды увидел гневного себя в зеркале и тоже испугался. Глаза горят, рот в оскале, черты заостряются, как у зверя. И скажи потом, что пастырские избранники все как на подбор добрые прелестные небожители. Может, кто-то и да, но Алаку вот не свезло, к нему, когда злится, лучше взор не обращать. Однажды в гневе на отца он испустил из глаз пламя и едва не поджег его мантию. Вовремя отвел взгляд. Досталось гобелену с изображением горящего солнца – воинственного аспекта Пастыря. Очень символично вышло.

Жаль, что при встрече с Готалом он не испытал гнев. Только холодное и липкое, как страх, осознание конца и даже в чем-то, да простит Пастырь, мимолетную слабость облегчения. Как будто волей-неволей стал преступником и теперь его поймали, а впереди законный суд за то, что бросил службу, за то, что отринул долг. Прошло столько лет, столько добра они с Кади успели сделать до его рабства, а он все еще винит себя за это.

«Кади... Что же ты такое натворила, что теперь за тобой охотится сам Готал? Что за Общество Скверных? Что еще за Би-Рам?» – много вопросов крутилось в голове Алактира, но времени на размышления не было.

Много вопросов на поразмышлять, но не сейчас. Сейчас надо было срочно что-то решать с Малврае. Алактир повернулся к альвийке, желая проверить ее состояние, и сделал это очень вовремя – Ящерка уже вовсю пытался выдернуть из ее лба кристалл.

– Стой! Не надо, будет только хуже!

Парень отпустил кристалл и вопросительно посмотрел на Алака.

– Да. Просто так вынуть нельзя. Это ее убьет.

А можно было бы дождаться, когда кристалл причастия ослабит влияние сил Баладай на его хозяйку, и тогда есть шанс, что метка, заставляющая его подчиняться альвийке, тоже утратит силу... Но переживет ли это сама Малврае? Кристалл обычно использовали для очищения верующих в Пастыря после контакта с ересью низших богов, и Алак никогда не видел, что бывает с самими еретиками, если применить кристалл против них. Но что-то подсказывало ему, что ничего хорошего.

Итак, Алак, свобода или чистая совесть? Твое самое любимое распутье.

Он с раздражением выдохнул через нос, отодвигая Ящерку с пути, и сам сел подле Малврае, чтобы осмотреть. Девчонка боролась. Кристалл, торчащий у нее во лбу, как рог, вспыхивал золотом, и каждый раз она хмурилась, дергалась и порыкивала. Что ни говори о ней, но альвийка боец. Не слишком мудрый – глупо было бросаться на солдат искоренителей, особенно не имея численного преимущества. Алак улыбнулся самому себе: «Знакомо же, да, дружок?» Он ведь поступил так же, когда слуги колдуна вручили его альвам. Полез драться. Вот и она. Стоите вы друг друга, что уж скажешь. На пьедестале тупиц стояли бы рядом. Но рядом с кем-то уже лучше, чем в одиночку.

Ящерка махал руками, пытаясь привлечь его внимание.

– Все, не мельтеши. Я знаю, где нам помогут... должны помочь, – буркнул он, почесывая затылок в месте, где годы назад ему оставила шишку костяная трость одного скверного старика.

По счастливой случайности или божественному провидению, этот скверный старик жил во-он за той скалой – самой высокой в гряде Могильника. Он был друидом Бога-Оленя и ведал тайны исцеления.

А еще он ненавидел Алактира.

Не удивительно, что до старика так и не добрались агенты Терна. Конечно, друид-отшельник и без того никому не сдался, если не лезет со своей еретической рожей в столицу и не проповедует по деревням. Так еще и путь в его обиталище был столь непрост, что Алак сбился со счета, сколько раз едва не оступился и не рухнул с утеса на острые скалы с альвийкой на руках. Холмы здесь медленно превращались из милых круглозадых зайчиков в мшисто-зеленом пушку в заостренные пики, каменные столбы, разломы и обвалы, где голосом ветра выла сама смерть. Если здесь и правда спит мертвым сном Бог-Змей, то стоит помолиться, чтобы он внезапно не решил перевернуться на другой бок.

Они старались передвигаться как можно быстрее, и все равно их путешествию через скалы шел уже второй день. И ведь сильно не ускоришься – что ни шаг, то шанс оступиться и грохнуться в пропасть. Ловкий Ящерка шел впереди и прокладывал путь. Иногда он приносил добрые вести – нашел чистенькую речку и набрал воды, а иногда совсем не добрые – впереди обвал, придется обходить. Так их путь становился безопаснее, но длиннее.

Пару раз Алаку удалось воспользоваться крыльями, чтобы переправить сначала альвийку, а потом и мальчика, но то были редкие случаи, когда погоде случалось быть на их стороне, – большую часть времени между скалами бушевали такие сильные ветра, что не выдержали бы и мощные крылья дэва. А еще им по-прежнему приходилось вставать на привал. По счастью, искоренители не успели снять с Ящерки вещевой мешок и у путников остался котелок и головка сыра. Этого должно было хватить на какое-то время.

Ящерка потрогал его за плечо, привлекая внимание, и спросил руками: «Как она?» Алак осторожно уложил девушку на камни и размял затекшую спину. Весом альвийка не сильно превосходила вес двуручного меча и полного доспеха паладина, которые ему доводилось носить на себе в прошлом, но за целый день непростого пути с отягощением и его совсем не слабое тело начинало поднывать. Пусть даже при девчонке уже не было дорожного мешка, где остался оселок, посуда и веревка, а также два кинжала... «Ох, ну и вой же она поднимет, когда очнется. Как же его хозяюшка без двух острых штук будет чувствовать себя довольной жизнью? Это ж никого не пырнуть при желании, не поугрожать веселья ради», – мысленно усмехнулся Алак.

Алактир убрал волосы с ее лица, обнажая болезненно припухший лоб с кристаллом посреди. Под кожей вокруг камня расходилась паутинка сосудов. Плохо.

– Не очень хорошо, – сказал он, потрогав ее липкие от пота щеки и шею. – Лихорадка.

Ящерка снова легонько постучал его по плечу, Алак обернулся: «Твой друг точно поможет?»

– Надеюсь. К сожалению, он вряд ли все еще считает меня другом. – Алак снова повернулся к альвийке, осторожно раскрыл ей рот и влил немного воды из бурдюка.

Неугомонный Ящерка обежал его со спины и сел напротив, снова заговорив руками. Алактир утомленно выдохнул. Для немого этот парень был чересчур болтливым.

– Раньше мы дружили. Сатир спас меня, когда я бежал от собратьев, но так вышло, что из-за меня он остался в одиночестве. Он так и не простил мне этого. Старцы делятся на два вида – всепрощающие мудрецы и мудрецы, которые всегда готовы тебе припомнить. Понимаешь? Но уважать надо и тех и других.

Ящерка кивнул с важным видом, но едва ли что-то понял. Алак и сам бы не понял, если бы ему пытались объяснить что-то столь расплывчато. Но о некоторых вещах не хочется болтать слишком много.

Кстати...

– Скажи-ка мне лучше. – Алак приподнялся и упер руки в бока. Ящерка склонил голову набок, мол, «А?». – Ты сказал мне, что не знал Кади. А Косулю?

Ящерка закивал.

– Тогда расскажи все, что знаешь о ней.

Так Алак узнал чуть больше о своей старой подруге. Уже почти год по Священным землям ходят люди с замотанными лицами и от имени некой Косули собирают божественных, чтобы увести их в «лучшее место». Один из таких привел группу мутантов в Велшир, чтобы набрать припасов и уйти потом тайными тропами, но тут нагрянули искоренители, и... дальше Алактир и так знал. Он похоронил их всех своими руками. Что ж, выходит, Кади продолжает доброе дело, которое они когда-то начали вместе, и даже обзавелась верными людьми.

Лучшее место, вот как. Неужели Джавад все-таки исполнил свою часть уговора?

Они легли на привал под черным козырьком скалы и тем спаслись от ливня, что разразился ночью. Дождь хлестал по камням с такой ненавистью, будто пытался кого-то убить. Быть может, старик Сатир чувствует приближение врага и насылает с небес порчу? Алак, первым вставший на привал, вышел под дождь, подставив лицо его ярости. Нет, обычная вода. Не сжигает, как огонь, не травит, как яд. Зато хорошо смывает с лица пот и пыль. Постояв немного под ливнем, он вернулся под козырек, посушиться у огня. Ящерка сопел, тесно прижавшись к бессознательной альвийке. Он обвил ее руками, ногами и зеленым хвостом, как плющ обвивает дерево. То ли задушить пытался, то ли согреть, то ли уберечь от чего-то. Мальчик вел себя странно по отношению к ней с самого начала знакомства. Приносил подарки – цветочки, собранные в лесу, орехи, украденные из беличьих гнезд (Алак сам видел, как парень безжалостно потрошил древесные дупла своей ловкой узкой рукой), и первые весенние ягоды. Как бы альвийка ни отталкивала его грубым словом, как бы ни замахивалась рукой, как на назойливого комара, – Ящерка не отставал. Алак не понимал, как можно так привязаться к малознакомой девице, пусть и довольно красивой, да еще и когда тебя так жестоко отшивают. Но кто он такой, чтобы судить чужие вкусы? Его в свое время очаровала девчонка с рогами косули и повадками обезьянки.

Ох, Кади, благослови меня на эту непростую встречу...

Алактир снова посмотрел на спящих Малврае и Ящерку, теперь с чувством досады. Если Сатир им не поможет, девчонка точно откинет копыта, а он, Алак, вместе с ней. Тяжко будет Ящерке их здесь закапывать, в горах. Сплошные камни да мох, которому дай волю – вырастет и на небесном своде. Даже вереск здесь уже не рос – не за что зацепиться корнями. В таких местах выживет только непроходимый упрямец.

Спустя еще полдня пути они, наконец, добрались до обиталища этого самого упрямца. Алактир стоял на скале, с тревогой глядя на расщелину в четверти мили полета от их стоянки. Внизу щерятся обломки скал, там же в прожилках меж камнями и старыми костями струится язычок горного ручья. Четверть мили шансов на смерть, если крыло подведет или задует не тот ветер.

По локтю привычно постучали раз-два-три.

«Он точно еще жив? Никаких следов», – сказал Ящерка, когда Алак к нему повернулся.

– Хочется верить, что жив. Старик умеет не оставлять следов. Видишь уступы в скале? Он по ним ходит. С двумя лазами-крюками, похожими на когти виверны.

Не будь он Алаком Чайкой, им бы пришлось ползти до расщелины таким же манером, только без снаряжения. Иными словами, удвоили бы себе шансы на смерть. Если бы не утроили...

– Не хочешь все-таки снова попробовать свой полет сквозь пространство, а?

Ящерка виновато замотал головой. Больше не сможет, по крайней мере не в ближайшие месяцы, – так он сказал еще в самом начале их пути по холмам.

Ох, Пастырево благословение, только не подведи.

Малврае лежала на камнях, завернутая в плащ, как покойница. Алак опустился к ней, снял с лица капюшон. Кожа совсем посерела, утратив лиловую живость, черты заострились – альвийка не ела три дня, только без остановки боролась с магией кристалла, высасывающего ее темную суть, как трава-гниловица сосет из грязной раны гной. Светлая часть в нем, часть божественная, говорила, что процесс правильный, что его стоит завершить. Стоит очистить это создание от тьмы, и, может статься, она перестанет быть такой жестокой и грубой. Но другая часть, человеческая, разумно полагала, что одной лишь магией никого не сделаешь добрее. А может, и не надо ей быть добрячкой. Может, это ему нужно уже, наконец, отрастить черствый панцирь. Добряки не выживают или живут очень недолго, в этом его госпожа права. А он... Он просто удачливое исключение.

– Ты как? – зачем-то спросил ее мягко, будто ответит. – Не умирай, хорошо? Тут парень один по тебе с ума сходит. И я тоже пожить еще хочу.

Кажется, у Малврае дрогнули веки, только и всего.

Алак снял рубашку и повязал ее на поясе. Потом осторожно просунул под маленькое тело ладони и поднял как пушинку. В общем-то, можно было уже и Ящерку на плечо закинуть – такая его госпожа была легкая. Хотя лучше, конечно, не рисковать. Если он бы и выдержал на себе двоих, то давно не тренированные крылья троих – едва ли.

– Не волнуйся, я справлюсь, – успокоил он суетящегося Ящерку. – Только не болтай мне под... крыло. Ладно?

Мальчик кивнул и отошел от края, нервно пересчитывая чешуйчатыми пальцами собственные костяшки.

Алак перехватил Мэл поудобнее, размял шею, расправил плечи... Искры забегали по спине, как от прикосновения быстрых девичьих ноготков, а потом меж лопатками стало жарко, будто прижгли клеймом, и два больших крыла выскользнули из божественного плана в мир земной, давая спине чувство тяжести. Приятная тяжесть благословения.

– Ну, полетаем, принцесса?

Он разбежался и прыгнул в пропасть, ловя крыльями воздух. Взмах, еще, и вот они парят над смертью, как герои асгеантских легенд! Ящерка радостно (или тревожно?) стрекотал с того берега. Пентакль Пастыря жег теплом отеческого взора спину Алактира, ветер, покорный воле избранника бога, ластился к крылу, подгоняя вперед, и молодой герой-дэв устремился к расщелине.

И вдруг чья-то холодная рука коснулась его щеки.

– М-м? – Алак удивленно посмотрел на свою ношу и удивился еще больше. Глаза! Она открыла глаза! Сонная, белки в красной паутинке, но смотрит осмысленно.

– Красивая птичка... – прошептала Малврае, едва шевеля темными сухими губами.

– Ха! Это комплимент? Или издевка? Если первое, то с тобой все совсем плохо, госпожа. – И почему его вечно тянет пошутить в самый неподходящий момент? Кади его испортила.

Малврае посмотрела на него так серьезно, словно решала судьбу мира, и сжала слабыми пальцами его подбородок.

– Ты – моя птичка, – строго сказала.

Вот как? Даже подумать нельзя о другой девице.

Алак улыбнулся ей, приземляясь в расщелину, на самый пологий камень, присыпанный сухой травой. Он запоздало подумал, откуда бы здесь взяться траве, и вдруг что-то щелкнуло под ногой, а потом он взвыл от боли в голени и рухнул на колено. Малврае вылетела из его рук, как куль с картошкой, скатилась ниже и остановилась, раскинув руки на камнях. Глаза закрыты, движения нет. Но он еще жив, значит, и она жива.

– Пастырь-отец!.. – взвыл Алак, осторожно щупая ногу и страшась опускать на нее взгляд.

Холодные металлические дуги, без зубцов. И кости, кажется, не пробиты... Волчий капкан. Вот для чего тут трава раскидана.

– Знал я! Знал! – доносился откуда-то впереди знакомый гневный голос, ударяясь о стены расщелины. – Вернешься, пернатая погань!

– Сатир! – взвыл Алак, пытаясь дотянуться до Малврае, но она была слишком далеко. – Не делай... не делай то, что собираешься! Я пришел... с миром... мне нужна твоя помощь... Прошу тебя. Ради... ради твоей дочери, ради Кади!

Громовой рык пронесся по расщелине, а следом за ним стук тяжелых копыт, сотрясший камни. Высокий и худой, как старое сухое древо, Сатир выбежал на плато, высекая искру из-под копыт, и остановился аккурат над бездыханным телом девы Алеанундер. Алактир почувствовал, как капля пота стекла по его виску от мысли о том, что этот здоровенный козлорогий старик сослепу мог и не заметить ее, раздавить яростью, с которой он бежал к нему, к тому, кто...

– Ты забрал мою Кади! Отнял у меня мою Кади! – выл друид, в порыве злобы колотя длинным посохом по скале так, что с нее, истошно крича, слетали птицы. – А теперь просишь о помощи с именем ее на своих поганых устах!

По ту сторону расщелины тревожно стрекотал Ящерка. Как бы он снова не сотворил чего-то необдуманного.

– Ящерка! – гаркнул Алак через плечо. – Все в порядке! Я все контролирую!

«Все, кроме этой ситуации...»

– Поганая птица! – оглушительно ревел Сатир, тряся тяжелой головой. Седые космы болтались из стороны в сторону, цепляясь за рога, от чего старик выглядел, как большой свирепый пес, сунувший голову в паутину.

– Сатир... умоляю... – Алак примирительно выставил перед собой руки, хотя очень хотелось занять их сейчас капканом. – Прямо под твоими ногами... ни в чем не повинная девушка. Ей нужна твоя помощь. Прошу тебя...

Сатир замер, посмотрел себе под ноги, потом медленно нагнулся к Малврае, подцепил ее за косу и приподнял.

– Хм... – Бескровные губы старика медленно растягивались в нехорошей, дурной усмешке. – Дорога тебе, да? Как мне моя Кади?..

Проклятье...

– Дорога тебе?! – снова взревел он, хватая Малврае поперек тела обеими руками и вздергивая над землей. – Тогда ей место в реке мертвецов!!!

– Нет! Прошу! Сатир! Погибнет она – погибну и я!

– Как раз то, чего я хочу!

– Кади любит меня! Если я погибну по твоей вине, она простит? – Жестокая манипуляция. И у кого он этому научился? У альвов? Готала? Джавада? Или все это было в нем самом?

«Это конец», – подумал Алак снова, когда Сатир взревел с еще большей яростью. Он топтал копытами расщелину так бешено, что дрожала скала, а Малврае в его руках болталась, как соломенная кукла. И тут друид неожиданно затих с гримасой ярости и боли на морщинистом лице. Он тяжело дышал, будто в одночасье устал жить, и что-то лихорадочно обдумывал в своей здоровенной башке – глаза так и метались туда-сюда. Потом он бережно уложил Малврае себе на плечо и бросил Алактиру уже тише:

– Из капкана сам вылезешь.

Он развернулся и зашагал вглубь расщелины, а Алак со стоном облегчения взялся за дуги.

Сидя на бревне у горящего очага, Алактир осторожно прощупывал свою ногу. В обиталище Сатира мало что изменилось с тех пор, как они с Кади ушли... сбежали. Разве что костяных фигурок на алтаре Оленя стало больше. Постамент из пня старого дуба, олений череп с широко раскинутыми рогами, похожими на крылья. Потушенные ветром лучины, сухие травы, шелестящие на сквозняке. И сотни крошечных глаз, вырезанных в костях, устремленные прямо на Алака. Фигурки отдаленно напоминали силуэт маленькой девочки с рогами. Видно, он много молился за нее все эти годы.

Из большого лоскутного шатра, сшитого из буйволовых шкур, доносились приглушенные стоны. Ящерка ходил вокруг него, беспокойно подметая хвостом землю. Козы в загоне притихли, хотя до того орали, как будто увидели волка. Особенно крупный черный самец с рыжей бородкой. Его здоровенные рога и сейчас торчали поверх белых лоснящихся спин самок, и смотрел этот козел на Алака так же недобро, как и его хозяин. Два черных бревнышка, утопающие в жидком золоте, – вот такие глаза.

Тревожная тут тишина.

– Не суетись, – сказал Алак Ящерке. – Старик знает свое дело.

Ящерка быстро задвигал руками, и Алактир подумал, что обладай этот мальчик нормальной речью, то наверняка тараторил бы как трещотка: «Ты не боишься? Умрет она – умрешь и ты».

Не боится? Еще как боится, но его страх сейчас ничем не поможет ни Сатиру, ни бедной альвийке. Он сделал все, что мог, остальное – за богами, какие бы ни пришли им сейчас на помощь.

– Можешь глянуть? – Алак указал на свою ногу. Парня надо чем-то занять, пока он от тревоги не отгрыз себе хвост. Ящерицы же так делают?

Пальцы у него были холодные, гибкие и осторожные, прикасались невесомо, как травинка к голому заду, когда сел справлять нужду посреди леса. Но Алактир все равно морщился от боли. Голень ближе к щиколотке, где ее зажали дуги капкана, уже синела, наступать этой ногой было больно, но, кажется, обошлось без перелома и разрыва кровеносных тканей. Отделался испугом и воспоминаниями о рабстве у альвов. Неприятно попадать в капкан. Так себя чувствуют волки? А рыба, которую он так любил ловить руками, чувствовала что-то похожее? А чувствуют ли рыбы вообще?

Дивные вопросы приходят в голову, когда тревожишься, дивные.

Стоны альвийки вдруг стихли вместе с ветром. Ящерка поднял голову, будто его кто-то позвал. В шатре что-то зашуршало, потом из-под полога, пригнувшись, вышел друид. Весь в поту, бледнее обычного. В руке у него болтался кристалл, снова прозрачный, как вода в горном ручье. Вся тьма ушла обратно в Малврае, хорошо это или плохо. Когда Сатир бросил амулет причастия на камень и раздавил копытом, Алак болезненно поморщился, словно то была его многострадальная нога. Жаль, кристалл еще мог бы им пригодиться.

Ящерка осторожно поднялся и подошел к друиду, выставив ладони, как попрошайка. Удивительно, но Сатир понял его жест.

– Можешь пойти к ней. Но не жди, что ответит. Еще не в себе.

Мальчик скользнул за полог шатра, не успел друид договорить. Потом старик перевел хмурый взгляд на Алактира. Алактир улыбнулся ему и громко сглотнул.

– Стало быть, этот мальчик использовал магию перемещения?

Алак «угукнул», присосавшись к меху с козьим молоком, пока Сатир накладывал на его ногу какую-то горько пахнущую траву и перевязывал шерстяной повязкой.

– Хм... давно не сталкивался с таким древним колдовством. Да и с детьми мертвого Змея.

– Да... – Алак оторвался от меха, выдыхая и утирая губы рукавом. – Я тоже. Даже мы с... с Кади редко таких встречали, когда создавали убежище для божественных. Один-два. И мутации слабые. Только глаза. Или только хвост. Или пара пятен на теле, которые легко скрывались одеждой. Им легче всех было затеряться среди обычных людей, возможно, потому они к нам и не шли особо. И так справлялись.

– Кади-и-и... – Сатир прогудел ее имя в рог своей гортани, как слово-заклинание. Очень печальное заклинание.

Алактир виновато поморщился, откладывая мех. Кади ушла с ним сама, добровольно, но он все равно чувствовал себя распоследним мерзавцем, глядя на тоскующего старика.

Сатир был одинок с самого своего детства. Слишком сильно отличался от простых людей даже на фоне других божественных – высокий, если не сказать гигантский, рост, козлиные рога, ноги с копытами в густой шерсти. Он годами жил в горах, как сыч, разводя коз, строгая фигурки из костей да шлифуя свой друидический талант. А потом у него появилась Кади.

Испуганные родители бросили ее в лесу, надеясь, что малютку с рожками от нелегкой судьбы еретички избавит какой-нибудь голодный волк или медведь-шатун, но Кади подобрал Сатир. У малявки было два крошечных рога, и старик решил – это судьба, сам Бог-Олень за верную службу послал ему дитя, чтоб скверный дед не сдох совсем уж одиноким. А потом его малютка притащила в дом раненую чайку, и та, вылечившись, унесла Кади из родительского гнезда, снова обрекая старика на одиночество. Не удивительно, что он так возненавидел Алактира. Любой бы возненавидел.

– Ты не слышал о ней что-нибудь? – решился Алак.

Сатир вгляделся в его лицо.

– Я думал, ты мне расскажешь...

«Еще один сложный разговор».

Алактир инстинктивно поджал под себя ногу, когда старик ее отпустил, закончив с перевязкой.

– Так вышло... – Ладно, хватит бояться, будто ты не сын Пастыря! – Так вышло, что мы не виделись довольно давно. Я попал в плен... Нет-нет, без Кади! С ней все было в порядке, я точно знаю... а потом... Говорят, она теперь зовется Косулей. А еще ее разыскивают искоренители.

Сатир медленно поднялся во весь свой рост, не сводя хмурого взгляда с Алактира.

Что ж, пора, пожалуй, признать...

– В этом есть и моя вина, – произнес он не без труда. – Мне не стоило ввязывать ее во все это.

– Да, не стоило, – отрезал старик. – Теперь живи с этой виной. Как я живу с ненавистью. Молись, чтобы девочка оставалась в живых. Потому что, если она умрет... Мне уже будет незачем беречь тебя от своей ярости.

Алак твердо кивнул.

– Если она пострадает из-за меня, я сам приду под твой удар.

Сатир взял мех с молоком и приложился к нему, утоляя жажду, а потом тоже сел на бревно рядом со своим врагом и устало бросил голодному костру еще пару веток. В шатре тихонько стрекотал Ящерка, будто бы напевал спящей принцессе какую-то песенку. И все же Алак немного сомневался, что старику друиду удастся достать кристалл, не убив при этом альвийку. Однако он смог. Воистину сильный друид. Быть может, он способен и...

– Ты понимаешь, как мы с ней, – Алак указал в сторону шатра, – связаны?

Сатир склонил тяжелую голову ближе к костру, и пламя подсветило блеск любопытства в его вытянутых зрачках.

– Положим, понимаю.

– Ты... мог бы... снять это колдовство?

Старик хмыкнул, доставая из кармашка своей шерстяной жилетки щепку, и обнажил в широкой усмешке розовые десна с крупными зубами.

– Метку раба? По мне, так она очень подходит твоей смазливой роже.

Алак угрюмо уставился в огонь. Сил не было видеть эти улыбки и слушать остроты. Знает Пастырь, ему по горло хватило язвительных уколов альвийки.

– Хватит с меня рабства и меток. Ты думаешь, я злодей или тупица или и то и то, но, поверь, я сполна расплатился за свою глупость. Поэтому если ты можешь помочь, то прошу, пожалуйста, помоги.

Сатир помолчал, пожевал щепку, потом вдруг опустил костистую ладонь на его плечо и сжал. Алака будто пронзило тысячью острых корешков, прорастающих прямо в мясо. На долю мгновения, но этого хватило, чтобы он постыдно тонко пискнул от боли и едва не ослеп от искр перед глазами.

– Нет. Не смогу, – отрезал старый мучитель, отпуская его плечо и снова принимаясь зубами за щепку. – Сильная темная магия. Как давно вас связали?

Алак потер плечо, которое секунду назад пылало болью, а теперь только поднывало, и то больше от усталости.

– Не знаю... где-то... с месяц или чуть больше.

– Хм, – щепка перекочевала в другую сторону рта, – этого мало для такой сильной связи. Странно, что проросла уже глубоко. Если и сможет кто выкорчевать с корешком, то не я. Тот, кто сильнее. А я таких не знаю.

Внутри все сжалось. Никакой свободы, хоть и сбежал. Неужели он теперь навечно повязан с этой девчонкой? «Колдовская случка», – сказал Готал. «Отчаешься и точно сдохнешь», – сказала бы Кади. Нельзя отчаиваться. Нужно просто найти того, кто сможет разорвать их связь. А до тех пор... до тех пор им с госпожой, пожалуй, пора бы уже найти общий язык.

Глава 13

Вопросы доверия

Цепь холмов напоминала змею. Змея извивалась, скручивалась кольцами, как гигантский мерзкий червь. Малврае стояла на его хребте и только чудом удерживалась от падения. Куда ползет это отвратительное создание? Куда оно тащит ее?

Она закрыла глаза, а когда открыла, то была уже в особняке Алеанундер. В маленькой молитвенной комнатке госпожи-матери. Матушка стояла на коленях подле алтаря Баладай и шептала, поглаживая живот:

– Благослови мою первеницу, Мать Всея Нас. Благослови, Мать Всея... – Леди Бризанна раскинула руки пред алтарем, и что-то проникло в нее. Незримое, но мощное, как порыв ветра в бурю. Что-то из...

Малврае закрыла глаза и открыла снова. В ее руках серебристый поднос, на нем фрукты и ароматные цветы, гроздья черных орхидей, вот-вот готовых пробудиться от сна. Келтран улыбается ей.

– Тебе так идет это платье, раба моя...

Келтран тянет руку к фруктам, и Мэл чувствует, как что-то оживает в ней, шевелится, готовится к броску. Она закрывает глаза и просыпается среди песков. Ветер вздымает золотые зернышки, как пыль, и бросает в разные стороны, образуя дюны с тонкими, змеистыми линиями хребтов.

Человек перед ней снимает повязку с лица, и она узнает Ящерку.

– Я дам тебе то, чего ты хочешь, – внезапно говорит он голосом, а не руками.

Песок поглотил ее с головой, и Мэл снова заснула.

... Свет щекочет веки. Малврае чуть открывает их, но слепнет от солнца.

– ... Тут один парень по тебе с ума сходит... – доносится как из-под воды.

Она снова засыпает и снова просыпается. Светловолосая голова в ореоле золотого света. Сосредоточенное лицо. Красивый, как светлый бог. Так выглядел Пастырь? Не удивительно, что Баладай не устояла... Мэл что-то сказала, и он что-то ответил, но она помнила только падение и боль. БОЛЬ. БОЛЬ. БОЛЬ!

...Кто-то настойчиво жег ее взглядом. Малврае подспудно боялась открывать глаза, боялась, что замкнутая петля пробуждения и засыпания продолжится, что она навеки застряла в ней, после того как... после того, как что? Человек в белой мантии, похожей на свиток с золотыми письменами, всадил ей в голову кинжал. Нет, не кинжал, это был кристалл. В ухе у него была печать. Нет, не печать, а золотая серьга-печать, это не одно и то же.

Хватит! Замолкните, мысли!

Очень много мыслей, как будто она не думала неделю, и вот они собрались в ее голове, разом заговорили, как наследники пред ложем умирающего матриарха.

Кто-то смотрит. Надо все-таки посмотреть в ответ.

Малврае открыла глаза и увидела высоко над собой небо, сотканное из шкур. Пахло травянистой горечью и животными. Неприятно. Небо из шкур вдруг зашевелилось, будто от ветра, и это движение напомнило Мэл сокращение мышц. Большой надутый желудок. Немилостивая Баладай, ее все-таки кто-то съел?

Малврае повертела головой, осматриваясь, и вдруг столкнулась с желтыми глазами большого черного козла. Он неотрывно глядел на нее, длинная с рыжими подпалинами борода ходила вверх-вниз, словно он что-то жевал. Оленья шкура, служившая здесь ковром, скрадывала стук его копыт, когда он переступал ими, будто в нетерпении.

– Ты тоже хочешь мне что-то сказать? – решилась спросить Мэл.

Козел моргнул, но не ответил. Возможно, она проснулась по-настоящему. Но где? И с кем? Что здесь вокруг? Большой спальник из шкур и меха, на котором лежала она. Какой-то хлам по углам. Птичьи черепки, сухие травы, какие-то символы углем на стенах. Похоже на логово пожирателя плоти из Юдоли. Мэл даже на мгновение обрадовалась – она почти дома! Но разум подкинул и другие мысли – слишком уж светло было в шатре для твари, которая боится даже магических фонарей.

Еще здесь стоял табурет из двух бревен и доски, сколоченный без всякого понятия об искусстве. На нем деревянная миска, от которой пахло едой.

...Малврае пришла в себя, когда миска была пуста. Она опять не помнила вкуса, как случилось тогда, в подвале полукровки. Кажется, это была холодная каша с мясом, которой не хватало специй. Сытно, но мало.

Козел все еще был здесь.

– Может, и тебя съесть? – спросила она, облизывая ложку.

Зверь дернул ухом, развернулся, боднул полог шатра рогами и степенно вышел. Какой чувствительный. Прямо как ее дэв. К слову, а где ее дэв?

С улицы доносилось козье блеяние и мерный стук какого-то орудия. Тук-тук. Тишина. Тук-тук. Тишина. И снова. Малврае с трудом встала на ноги. Те не слушались, нечувствительные, будто сделанные из пуха. Так бывало, когда ребенком она вставала с постели после затяжной болезни. Сколько же она пролежала на этих шкурах? И где ее клинки?!

Мэл ощупала пояс, осмотрела себя, осмотрела лежак, но нигде не обнаружила перевязи с кинжалами. Проклятье! Только нашла подходящее оружие... Тук-тук. Тишина. Тук-Тук. Искоренитель. Алактир назвал его искоренитель Гилтормо Готал. Что, если это он сейчас за шатром стучит по дереву, возводя новые виселицы? Для нее, ее раба и мальчишки-мутанта, так похожего на Хестина? Очередного мальчика, которого она не спасет.

Малврае потерла запястья, некогда связанные веревками. Нет, абсурд. Если бы этот человек, этот асгеантец с золотой серьгой и правда был здесь, если бы она и правда была в его власти, то сидела бы сейчас в клетке и кандалах. Как иначе? Если бы Гилтормо Готал оказался в ее власти, Мэл бы точно не стала его развязывать. Что уж, она бы сразу же убила его, не задумываясь, как бы ни истерил потом ее дэв. «Ах! Это бесчестно – убивать связанного и беззащитного. Ах! Да как так можно – без суда?!» – да, так бы он, наверное, и сказал, жалкий белокрылый трус.

Тук-тук. Тук-тук.

Малврае потерла плечи. Давно пора выйти вслед за козлом. Быть может, он куда-то ее вел. Быть может, у него есть ответы на ее вопросы. Быть может, она еще спит и, выйдя из шатра, окажется уже в другом сне. Мэл призвала свой магический плащ, спряталась под капюшон, отдернула полог и вышла.

Солнце заливало все вокруг таким ослепительным светом, что даже сквозь тени плаща Мэл щурилась, боясь ослепнуть. Следующий цвет, который она смогла различить, попривыкнув глазами, был зеленый. А за зеленым – черный.

Зелени было так много, что взора не хватало разглядеть. Деревья, лианы, кустики, волны густой травы, приглаженные рукой ветра. Зелень со всех сторон обнимало кольцо черных утесов и скал, над которыми стремительными стайками кружили мелкие крикливые птицы. Вдали, за деревьями, угадывался шум воды, похожий на водопад.

А в десятке шагов от нее полуголый Алактир размахивал большим топором, врезаясь в бревна и раскалывая их пополам. Тук-тук. Тук-тук.

– Дэв.

Алактир вскинул голову.

– Очнулась! – Он вонзил топор в бревно и поспешил к ней, чуть ковыляя на правую ногу.

«Тут один парень по тебе с ума сходит...» – вспомнила Мэл и почувствовала неловкость. Когда дэв с радостной улыбкой подошел к ней, явно желая что-то сказать, она его опередила:

– Где мы? И где твой искоренитель?

Алактир перестал улыбаться и отряхнул руки от древесной коры.

– Надеюсь, очень далеко отсюда и нас не ищет. Ящерка... помог нам сбежать, когда тебе всадили кристалл. – Кристалл! Точно! Мэл вскинула руку ко лбу – он был гладкий и даже не болел. – Все хорошо. Один друг помог нам его извлечь. Он друид. Сейчас мы в его доме. Здесь безопасно. Как ты себя чувствуешь?

Не в безопасности.

– Нам нужно уходить.

На лице дэва отразилось то самое выражение, которое помимо прочих его гримас так раздражало Малврае больше всего. Выражение, которое проще всего было описать фразами: «К слову об этом...», или «Нам надо поговорить», или ближе всего: «С этим есть некоторые проблемы...».

– С этим есть некоторые проблемы... – начал Алактир, и из-за его спины вдруг выскочил Ящерка.

Парень подбежал к ней, бесцеремонно стискивая в объятия своими длинными цепкими руками. Хвост обвился вокруг ее ног так, что Мэл едва не упала.

– Богиня! – зашипела она. – Отвяжись!

Но ее голос потонул в радостном стрекоте мутанта. Алактир смеялся, пытаясь отцепить от нее это глупое животное. Мэл чувствовала себя вдвойне неловко и еще больше оттого злилась. Хотелось наподдать обоим плетью или хотя бы крепко отругать, но тут из-за зарослей оазиса, с треском отодвигая ветки на своем пути, вышла гигантская рогатая фигура, и Малврае позабыла все проклятья.

Оно приближалось к ним, отбрасывая на траву и камни длинную вечернюю тень в самый разгар дня. Чудовище походило на старое дерево – все выточенное из жил, из грубой сухой кожи, даже рога, витые и тяжелые, будто покрывала кора. Длинные седые космы путались с козлиной бородой, шерсть густо покрывала ноги. Когда он приблизился достаточно, Мэл разглядела, что это были не ноги, а настоящие копыта. Она вспомнила большого черного козла, что выманил ее из шатра, и сглотнула.

– Это Сатир, – буднично представил страшилище дэв, который рядом с ним смотрелся почти крохой. – Друид, который спас тебя.

Друид наклонил тяжелую голову, разглядывая Малврае удивительно осмысленным для чудовища взглядом. Мэл ощущала себя так, как в первые мгновения, когда оказалась на поверхности. Будто небо сейчас упадет на нее и раздавит.

– Б-благодарю, – выдавила она хрипло. – За помощь.

Козлорогое чудовище отвлеклось от ее лба и посмотрело прямо в глаза. Малврае отступила на шаг. Маленький унизительный шажок назад.

– Нам пора. Спасибо, но нам пора.

Чудовище хмыкнуло и как будто даже усмехнулось. Оно наклонилось ниже, и Мэл сделала еще шаг назад, увеличивая расстояние меж собой и рогатой смертью, но все же недостаточно далеко, чтобы его гигантская ладонь не достигла ее лба. В тот же миг сотня игл вонзилась в ее голову, и Мэл закричала.

Лоб и щеки горели, горячее дыхание опаляло губы. Беспокойное видение о змее, фруктах и песках мелькало под веками болезненными вспышками, как бывало, когда Дуррад крепко прикладывал ее в поединке, рождая в глазах калейдоскоп всех оттенков боли. Но когда что-то приятно холодное и влажное скользило по ее лицу, приходило облегчение. В какой-то момент облегчение победило бред, и Мэл приоткрыла глаза.

Снова этот шатер, похожий на гигантский штопаный желудок. Только вместо черного козла рядом с Малврае сидел Алактир, методично стирая с ее шеи и груди пот мокрой тряпицей. Ворот ее рубашки был развязан и широко раскрыт, а рука дэва нет-нет да забиралась и под него. Он заботится о ней? Или лапает? А ей это нравится или злит? Слишком сложные вопросы для того, кто недавно... недавно что?

– Ч-что...

Рука Алактира замерла под ее рубашкой.

– О, очнулась. Снова. Как ты?

– Паршиво...

– Да... Сатир сказал, что так будет. Кристалл он вынул, но магия Пастыря... все еще в тебе. Нужно время и уход.

Магия Пастыря в ней? Мерзость! Мэл сбросила с себя руку дэва, брезгливо поморщившись.

– Мерзость! – повторила она вслух.

Дэв взглянул на Малврае почти обиженно.

– Я?

Вот же... тупица.

– Не ты, – буркнула она, почему-то чувствуя неловкость. – Твой светлый бог.

Алактир улыбнулся.

– Что ж... я для тебя не мерзость, это уже хорошо. – Потом он виновато поджал губы. – Мне жаль, Малврае. Жаль, что так вышло. Это я настоял, что нужно тащиться в эти пещеры. Стоило прежде все обдумать хорошенько...

Мэл фыркнула. У ее тупицы раба явные проблемы с логикой.

– Виноват твой мутант. Это он нас туда привел. – Она бросила угрюмый взгляд на дэва. – Глупо спрашивать, допросил ли ты его как следует?

– Он не знал, что это ловушка. И если уж на то пошло... это он нас спас.

Интересно...

– Он убил Готала?

– Нет, конечно... едва ли этот парень способен хоть кому-то навредить. Он использовал довольно редкие способности своего вида. Магию перемещения.

Мэл мало что смыслила в магии, но даже для нее это звучало как нечто из сказок и легенд. Магия перемещения! Даже самые могучие колдуны темных не могли похвастаться такими умениями. Это попахивало каким-то абсурдом. Или ложью.

– Я хочу знать правду, – четко произнесла она.

– Я сказал правду, – тут же ответил дэв, подстегнутый магией приказа. Потом он хмуро буркнул: – Не обязательно было давить... Зачем мне вообще тебе лгать? Особенно в этом.

Малврае рыкнула и отвернулась. Тропа, которой ее вела Богиня, была ужасно запутанна. Путаницы под ногами, путаница в мыслях... Мутант, владеющий магией перемещения. Гигантский козел, спасший ее от смерти. Сон про фрукты, Келтрана и говорящего Ящерку. Как все это понимать?

– Малврае... – мягко произнес дэв, взяв ее за подбородок и поворачивая к себе. – Как я могу заслужить твое доверие?

– Зачем тебе мое доверие? – буркнула она.

Хотелось снова отвернуться, чтобы не видеть этого его проникновенного взгляда. Но отвернуться снова – значило признать свою слабость.

Зачем он так смотрит, будто лезет в душу? Гр-р-р!

– Наше путешествие – совсем не прогулка. И дальше будет только сложнее. Если мы не будем доверять друг другу, то рано или поздно угодим во что-то похуже, чем засада искоренителей. Не хочу сказать, что это было что-то простое, но если бы не Ящерка... Чудеса этого мальчика не безграничны. В общем... я считаю, что мы должны подружиться. Стать соратниками. Прикрывать друг другу спину, заботиться друг о друге. Пока идем вместе. – Пока? Видимо, он думает, что его рабство – это простуда. Тупица... – И поэтому я снова возвращаюсь к вопросу. Что мне сделать, чтобы ты стала доверять мне?

«Ничего, смазливый ты идиот», – хотелось сказать ей. Юдоль учит не доверять никому, иногда даже семье. Юдоль учит, что предательство повсюду, оно так же священно, как узы раба и госпожи, как иные таинства Баладай. Но действуют ли законы Юдоли на поверхности, в мире этих мягкотелых асгеантцев, верящих в Пастыря, прощение и помощь слабым? Наземники могут быть тупицами, как ее дэв, любвеобильными, как Ящерка, жестокими, как Гилтормо Готал. Иронично, что из всех наземников, с которыми ей приходилось сталкиваться теснее, чем взглядом на рабском рынке, искоренитель был ей понятнее прочих. Он делал свое дело, и делал его с необходимой жестокостью. Холодно, спокойно, педантично. Дэв же с этим его жалостливым взглядом, с этим мягким голосом... только вгонял ее в неловкость!

– Хватит так смотреть! – не сдержалась Мэл.

Алактир улыбнулся и закрыл глаза.

– Так лучше?

– Я ненавижу тебя!

Малврае толкнула его в грудь, и дэв засмеялся, чудом удержавшись на табурете.

– Что ж, – сказал он, тепло улыбаясь, – слышал я о паре случаев, когда дружба начиналась с ненависти.

Оказывается, чудовище умело говорить.

– Лучше повременить. Если не хочешь сдохнуть посреди пути от того, что в голову прорастают пастырские лучики.

– И сколько?

Сатир пожал костлявыми и узкими, как у иссохшего старца, плечами.

– Седмица^[9]. Две. Магия – это не тракт мерить лигами^[10], девочка. Магия непредсказуема. Я буду наблюдать за тобой.

Малврае сердито выдохнула через нос, отставляя пустую деревянную плошку. В этот раз каша имела вкус черники. Благодаря Ящерке – он опять притащил откуда-то ягоды. А теперь сидел рядом с нею, уплетая кашу, и улыбался всякий раз, как она бросала на него взгляд. Блаженный...

– К тому же. – Сатир подбросил огню сухой ветки, кося глаза на Алактира. Задрав штанину, дэв придирчиво осматривал свою ногу. – Сопляку нужно подлечить ногу.

Алактир смерил старика хмурым взглядом.

– Я не сопляк.

– Сопляк. Борода вон так и не выросла.

Мэл громко хмыкнула. Старый козел начинал ей нравиться.

– У дэвов не растет борода даже в старости, – пояснил Алактир. – Особенность мутации.

– Что? – Малврае прищурилась, делая вид, что не расслышала. – Ты сказал «мутации»? Не «благословения»?

Теперь громко хмыкнул Сатир.

– А девка не промах!

Алактир смерил и ее хмурым взглядом, резко отдернул штанину и чуть менее резко встал.

– Вижу, вы нашли общий язык. Пойду займусь дровами.

Когда дэв ушел, Сатир обратил свои звериные глаза на Мэл, и та невольно подобралась. Хоть старик и умел изъясняться языком разумных существ, но все еще выглядел как животное, притом опасное.

– А ты что сидишь? Тут не дворец для принцесс и принцев. Все будут работать. Бери посуду и иди к ручью, вымой. Малец покажет дорогу. Закончишь – дам другое задание.

«Что еще за вздор», – подумала она, провожая старого козлорога возмущенным взглядом. Она никогда не мыла посуду – для этого есть слуги. Мэл перевела требовательный взор на Ящерку. Мутант встрепенулся, будто навостривший ушки зверек.

– Ты знаешь, что делать, – сказала она, взглядом указывая на посуду.

Ящерка радостно кивнул, ловко собрал плошки и ложки и потрусил к ручью. «И все-таки полезное приобретение», – подумала Мэл, глядя ему вслед.

– Хитрая, да? – И как этот гигант умудрился так тихо подкрасться? – Думала, не замечу?

Малврае пожала плечами.

– Я и не собиралась скрывать. Мальчишка сам вызвался быть моим слугой.

– Он не выбирает за себя. Его ведет природа. А ты его используешь.

– А ты хочешь использовать меня как служанку. Хотя я тебе не служанка.

Густые брови Сатира почти встретились с основаниями его рогов.

– Я спас тебе жизнь, девочка, и ты благодаришь меня дерзостью?

Малврае поднялась с бревна и повернулась к старику, посмотрев ему прямо в козлячьи глаза. Страшно, но нужно было показать монстру, что он над нею не властен.

– Я не заключала с тобой сделок и не просила меня спасать. А значит, служить тебе не обязана. Однако я благодарна. Потому готова заплатить за свое спасение золотом. – Она указала на Алактира, который складывал недавно нарубленные дрова под навес от дождя. – На его шее золота столько, что хватит выкупить пару деревень со всеми жителями. Сможешь снять – и оно твое. Купишь себе столько слуг, что никогда не придется работать самому.

Дряблые щеки Сатира багровели от каждого ее слова, а глаза сужались до опасных щелочек. Старик медленно склонился, нависая над Мэл тяжелыми рогами, и она едва не попятилась, как в день их знакомства.

– Убить не убью, благодари за то свою связь с сопляком. Но высеку прямо на глазах у твоих «слуг». Седмицу потом не сядешь на свою мелкую серую жопу, а уж сколько не сможешь в глаза им смотреть, гордячка... – Старик ухмыльнулся. – Если не хочешь того, то будешь слушаться. Понятно сказал?

Малврае сглотнула, невольно бросая взгляд на своих «слуг». С ручейка, весело щебеча, возвращался Ящерка. Дэв утирал вспотевший лоб, заинтересованно глядя в их сторону, словно бы пытаясь понять, о чем они говорят. Пожалуй, тут старик был прав. Такого унижения ее гордость не вынесет. Она против воли кивнула, стараясь не смотреть Сатиру в глаза.

– Вот и хорошо. Идем. Будешь доить моих козочек.

Черный козел неспокойно переминался с копыта на копыто, наблюдая за тем, как Сатир выводил из загона белую козочку с округлыми боками. На сносях, тут и думать нечего, еле ходит. Любимая паучиха леди Бризанны в период вынашивания целыми днями лежала в загоне с надутым кладом едва не больше ее размерами. Ленивая и вечно голодная. Она и до беременности не славилась мягким характером, а уж во время... Могла убить броском ядовитого отростка слугу, если тот входил к ней недостаточно осторожно и почтительно. Словом, Малврае знала, как опасны самки в период беременности, но эта белая неповоротливая козочка казалась совсем не опасной. В отличие от козла. Мэл подняла взгляд на Сатира. Обоих козлов.

Старик указал длинным пальцем на бревно, и Малврае нехотя села. Сатир подвел к ней козу так близко, что округлый бок мазнул по носу, защекотав, и Мэл едва удержалась от чиха.

– Вот вымя. – Сатир указал пальцем на вздувшийся мешок между задних копыт козы. Оно выглядело как опухоль в белом пушку. Омерзительно. – Вот сосцы. Жмешь их ласково, давишь, и будет нам молочко.

Сатир зашел спереди, поставил перед козой миску с едой, погладил, посюсюкал что-то и ушел. Коза жевала. Козел наблюдал. Малврае не знала, с чего начать. Как же унизительно! Наследница матриарха – козодойка.

Немилостивая Баладай, за что мне эти испытания? Что лучше – оказаться униженно выпоротой этим мутантом или дергать козу за сосцы? Одно не лучше другого.

– Не тяни время! – крикнул ей Сатир. – У девочки и другие дела имеются!

Девочка... Как же он их любит. Небось, сам и приходует своих «девочек», старый извращенец. Тьфу.

Малврае вздохнула одновременно сердито и обреченно. Интересно, можно ли приказать плащу Хестина доить коров за нее? Ведь он едва не придушил Алактира, когда тот испугал ее во сне... Нет, это уже слишком. Неужели она не справится с такой простой задачей? Если справляются простаки и слуги, то дочь матриарха уж точно сможет.

Борясь с отвращением, Малврае потянулась рукой к большому сосцу и сжала его. Молоко брызнуло в ведро так резко, что Мэл от испуга подпрыгнула на бревне. Откуда-то издалека раздался смех Сатира.

– Глядите-ка, гордая дщерь темной Баладай испугалась молочной струйки!

Мэл зло зашипела, сжимая кулаки. Черный козел сузил свои янтарные глаза до черных колышков зрачков и наклонил голову так, что рога смотрели прямо на Малврае. Не нужно было знать язык зверей, чтобы понять – это предупреждение.

Малврае потерла ладони друг о друга и решительно ухватилась за сосок всей пятерней, но так сильно дернула, что коза пронзительно заблеяла и засучила ногами, опрокидывая ведро и вместе с ним Мэл. Она повалилась на спину, капюшон упал с головы вместе со спасительной тьмой, и солнце укусило ее в глаза, прицеленно, как змея. Черный козел издал яростное короткое блеяние, как командир авангарда перед атакой, и бросился на нее, вскидывая копыта. Но вдруг дернулся обратно, словно напоровшись на преграду. Малврае воспользовалась заминкой, сгруппировалась и отскочила в сторону, накидывая капюшон. Протерев заслезившиеся глаза, она увидела Сатира, который удерживал обезумевшего черного дьявола за привязь.

– Я же говорил, ласковее, – сказал он с осуждением.

Малврае всплеснула руками и крикнула:

– Я не умею! Пожри тебя Богиня! Не умею!

На ее крик осторожно подкрался Ящерка. Пригнув голову, он с беспокойством смотрел то на госпожу, то на козлорога. Козлорог неотрывно смотрел на Мэл.

– Научишься. Нужен же тебе хоть какой-то навык кроме умения делать важное лицо. Пригодится, когда твоя миссия провалится.

Малврае похолодела и вспыхнула одновременно. Да что это чудовище знает о ее миссии?!

– Моя миссия не провалится, – процедила она.

Старик цокнул языком, привязывая козла к колышку загона.

– Как ты одолеешь своих врагов, если даже с козой справиться не можешь? – Сатир покачал головой. – Ты нравишься мне, серая колючка. Напоминаешь мне мою Кади. Моя Кади тоже с норовом^[11]. Но Кади умела обращаться с козой и не чуралась никакой работы. Брось Кади в дикий лес, и она выживет. А ты, девочка? Иди подумай над этим. Позже попробуешь еще.

Можно было бы наброситься на него и задушить. Исколоть ножом его старое сухое тело за все те унижения, которыми ублюдок подверг ее за время их недолгого знакомства, и то было бы угодно Богине. Но у Мэл не было кинжалов, а козлорог хоть и был стар, но выглядел как весьма опасный противник. Выступать против него сейчас было бы отважно, но глупо. Нужно выждать время. Найти яд. И лучше после того, как магия пастырского кристалла полностью покинет ее. Старый козел не проживет больше недели, это точно.

К вечеру рогатый мучитель снова усадил ее перед козой. Сказал, что если она не потрудится и не добудет им молока, то на ужин будет есть «козьи зернышки» вместо сливочной каши. Мэл не знала, что такое «козьи зернышки», но раз старик решил ими угрожать...

Малврае глянула на здоровенное вымя перед собой с чувством тошноты и обреченности. Как там надо? Ласково и нежно? Она потянулась к козе, но вдруг ее руки накрыли другие – большие и теплые.

– Давай покажу, – шепнул Алактир. – Пока старик занят.

Мэл подвинулась, и дэв сел рядом, закатывая рукава.

– Сначала надо немного помассировать. – Он уверенно, без всякого отвращения, взялся за вымя и начал поглаживать его, ритмично сжимая. Коза безмятежно щипала корм из миски, не выражая никакого протеста. Дэв посмотрел на Мэл с улыбкой: – Можешь погладить ее? По спине. Ей понравится.

А мне понравится?

Мэл подняла дрожащую руку и осторожно опустила ее на белый хребет. Рука в перчатке заскользила по гладкой шерсти, коза по-прежнему не протестовала. Что ж, возможно, это не так уж и мерзко.

– Зачем?

– Что? – Алактир тихо засмеялся. – Зачем ее гладить? Чтобы не волновалась. Чтобы доверилась.

Доверие. Опять это доверие.

Закончив ублажать козу массажем, дэв взял в пятерню надутый сосок и стал сжимать его, выдаивая тугие струи молока. Те выстреливали в ведро, окропляя его руки белыми брызгами. Мэл невольно отвела взгляд. Все это казалось каким-то слишком интимным.

– Хм... ты... где научился?

– Здесь же. Я жил у него... какое-то время. Когда сбежал из столицы.

– Он и тебя заставлял коз доить? – Мэл хмыкнула. – Похоже, это его любимое занятие.

– И не только этому научил. Я попал к Сатиру изнеженным мальчишкой. Не совсем беспомощным, конечно... Я умел драться на мечах, умел важно ходить строем в полном доспехе и знал назубок все постулаты Закона Солнца. Словом, отличный солдатик для парадов и сопровождения высших святых чинов. Наверное, останься я в столице, иных навыков мне бы и не пригодилось... Но я оказался здесь, и здесь меня научили всему, что нужно беглецу. Разводить костер, охотиться, рыбачить. Искать безопасное место для ночлега, спать урывками. Я научился выживать. Благодаря Сатиру. И Кади.

Опять эта Кади.

– Кто такая Кади?

– Приемная дочь Сатира.

– Ее ищет искоренитель. Гилтормо Готал. Ты ведь называл ему ее имя, так?

– Да, так... То убежище для божественных, куда я звал тебя, мы строили вместе с Кади.

Вместе? Ясно.

– Ты спал с ней.

Рука на вымени дернулась, и козочка возмущенно заблеяла.

– Ох, прости! Я буду осторожнее. – Дэв погладил белую спинку и быстро посмотрел на Мэл. Мэл смотрела на него все так же вопросительно. – Мы... были близки, да. Во всех смыслах.

Хм. Странное ощущение появилось внутри. Странное и необъяснимое. Но одно Малврае поняла точно – Кади ей определенно не нравилась.

– Попробуй ты.

Алактир чуть отодвинулся в сторону, уступая Мэл место у вымени. Что ж, кажется, это не так сложно, как она думала... Малврае схватила сосок, сжала, как показывал дэв, но коза почему-то все равно стала возмущаться.

– У тебя лучше выходит...

– У меня просто руки теплые. И без перчаток. – Он взял ее ладони. – Я сниму? Солнце все равно пока не смотрит.

– Ладно...

Алактир бережно снял с нее перчатки, подул на ладони теплым воздухом, а потом растер каждый палец. Мэл вспомнила, как сама – кажется, уже годы тому назад – согревала его руки, онемевшие после наказания, которому она же его и подвергла. То, что делал сейчас ее раб, походило на ритуал. Таинство. Очень интимное таинство. Или это ей просто так кажется?

Солнце выглянуло из-за облака и зазолотило его волосы, подсветив хитринку в синих глазах, сейчас – даже светло-синих, прямо как небо над ними. Если Пастырь выглядел так же, подумала Мэл, теряясь под этим взглядом, то не удивительно, что Баладай не устояла.

Глава 14

Ритуал

– Стало быть, тебе снятся сны.

Мэл сидела перед Сатиром на табурете, как будто пленница на допросе, не хватало лишь кандалов. Старик перетирал в деревянной миске какие-то травы. Зеленый сок сочился из них, пузырился под натиском каменного пестика, которым друид безжалостно дробил стебли и листья. Малврае поежилась.

– Так что за сны? – спросил Сатир, не услышав ответа.

– Сон. Один и тот же. Каждую ночь.

В тени густых седых бровей взгляд старика казался угрожающим, и Мэл ожидала, что сейчас он потребует рассказать в подробностях, а за отказ снова пригрозит унизительной поркой. Но Сатир вместо этого просто спросил:

– Не хочешь рассказывать?

Малврае покачала головой. Нет, не хочет. Там было слишком много личного. Матушка молится Баладай. Келтран называет Мэл рабыней. Мальчишка-мутант обещает дать ей то, чего она хочет. Похоже на какой-то кошмар, бред разума, ничего необычного... Если бы этот сон не повторялся уже вторую ночь.

– Ладно. Скажи тогда вот что – сон тревожный или добрый?

Тревожный? Скорее просто безумный. Но какое это имеет значение?

– Зачем тебе это знать?

Старик залил траву кипятком из глиняного чайника, размешал и дал Малврае.

– Пей. Это для хороших снов.

На вкус травяное варево походило на землистый чай, что Глетта заваривала для матушки. Едва ли это спасет от дурных снов, но выпить можно. Когда Малврае осушила пиалу, Сатир снова приложил к ее лбу свою здоровенную ладонь, но в этот раз боль была куда слабее, нежели в самый первый. Покалывало под кожей, поднывали виски. Старик убрал руку.

– Магия Пастыря покидает тебя, – сказал он. – Но в тебе есть не только она.

– В каждой дочери Юдоли есть частица Баладай.

Старик согласно качнул тяжелой головой.

– Баладай в тебе предостаточно, это верно. Но я о другом.

– О чем? – Мэл сощурилась.

– Хммм... – хмуро прогудел Сатир. – Пока не понимаю. Но пойму.

Блестяще. Сначала – ересь светлого божка, теперь еще какая-то неведомая магия. Если старику, конечно, не мерещится. «Сколько нам еще торчать в этой глуши?» – хотелось спросить Мэл, но, подумав, она задала вопрос иначе:

– Сколько еще нам испытывать твое гостеприимство?

Сатир ухмыльнулся этой своей жутковатой ухмылкой, демонстрируя розовые десна и здоровенные, как у коня, желтые зубы, такими с виду можно и кости смолоть, и кусок скалы откусить.

– Ты учишься быть вежливой или просто боишься меня?

Мэл попыталась скопировать его усмешку, и старик загоготал так, что затрясся шатер. Он махнул рукой, сгоняя Малврае с табурета взмахом большой ладони.

– День-два, и катись куда хочешь, колючка. А до тех пор – терпи старика. Вежливость – это полезно. В жизни не все можно решить, размахивая ножом. Иногда лучше использовать рот.

«Пользовался б ты им пореже», – подумала Мэл, выходя из шатра и тут же натыкаясь на дэва.

– Готова?

Нет...

– Угу. Идем.

– Нравится?

– О да...

Они стояли на краю утеса, одного из тех, что окружали оазис Сатира. Сверху он казался идеально круглым и напоминал Малврае цирк без купола с добрую лигу^[12] в поперечнике. Сплошь зелень среди черных скал. Лианы, обвивающие стволы деревьев, были такими толстыми, что походили на гигантских разъевшихся змей. Всюду цветы немыслимых форм и размеров, чье благоухание доносилось даже до вершины утеса. Некоторые ягоды, которые Ящерка собирал для нее в этом экзотическом саду, были размером с человеческий глаз. А еще прямо мимо них с утесов повыше степенно струился чистейший водопад, ниспадая в маленькое озерцо в саду. Словом, почти все здесь говорило о магическом происхождении оазиса. Старик на вопрос, откуда на безжизненных скалах, куда по доброй воле заползет только мох, это изобилие цветов и плодов, угрюмо отвечал, что это не ее дело. Алактир же предполагал, что оазис Сатира – это последний выживший храм Оленя, бога природы.

– Это место могло бы стать отличным убежищем для божественных, – произнес дэв мечтательно, но с толикой грусти, свойственной любой мечте.

– Если я правильно понимаю старика, – хмыкнула Мэл цинично, – он бы ни за что не согласился.

– Так и есть. Он отшельник. Еще и с дурным характером. Милосердие ему не близко. Не удивительно, что ты ему нравишься.

Мэл фыркнула и пригляделась к суете внизу. Сатир гонял по поляне Ящерку, атакуя его своим костяным посохом. Мальчик весело стрекотал и уклонялся, кувыркаясь то туда, то сюда. Иногда, когда старик все-таки задевал его, мутант шипел на друида, и тот что-то отвечал, но слов было не разобрать. Последнее время козлорог от мальчишки вообще не отставал. То странные разговоры, то такие вот игры.

– Что ему нужно от Ящерки?

– Не знаю. Может быть, пытается спровоцировать на спонтанное колдовство, чтобы понять, что еще он может. И может ли вообще. Этот парень полон сюрпризов. Малврае?

– М-м?

– Мы здесь не за этим.

Ах да...

Мэл развернулась лицом к дэву. Он протягивал руки в ожидании, что она вытащит свои из-под плаща. Они начинали этот странный ритуал уже который день, и каждый раз все заканчивалось одним и тем же. Стоит ли надеяться, что сегодня будет иначе? Зачем она вообще согласилась? Это ведь была идея дэва. Отчего-то она слишком прислушивается к нему в последнее время.

Алактир улыбнулся и пошевелил пальцами. Малврае обреченно вздохнула и вытащила руки из-под плаща, укладывая их в раскрытые ладони дэва. В его больших руках ее, затянутые в перчатки, выглядели унизительно крохотными, будто недоразвитыми. Малврае отвела взгляд, как бывало, когда для ритуала матушка колола маленькой Мэл палец, чтобы взять каплю крови. Крови она не боялась уже тогда, но вот это ожидание боли, тонкой, как игла, неотвратимой, как смерть...

Алактир стал осторожно, по дюйму, стаскивать с ее запястий перчатки, и стоило теплу солнца лизнуть обнажившуюся кожу, стоило ему озолотить прозрачные волоски на ее руках, Малврае тут же выдернула ладони из рук дэва и спрятала их под плащом.

– Нет! Нет.

Страшно. Все еще страшно. Стыдно за этот страх. Хотелось отвернуться и убежать от этого стыда, но побег сделает стыд только больше и сильнее. Слишком много стыда последнее время. Слишком много чувств!

– Ничего, тогда не будем, – легко согласился дэв, и от его спокойных слов буря внутри стала затихать. – Не так уж это и обязательно, если ты не хочешь, да?

Малврае отрывисто кивнула.

– Тогда поохотимся? – Алактир поднял с камня лук Сатира, и Мэл кивнула уже решительнее.

Пострелять из лука она любила. Благодаря врожденной ловкости охота давалась ей куда лучше, чем примирение с солнцем. Они с Алактиром действовали в паре – прокрадывались к высокой отвесной скале, в щелях которой гнездились горные ласточки, потом дэв залетал на самый ее верх и сильно топал здоровой ногой, распугивая птиц. Ласточки с криками вылетали из своих нор, и тогда за них бралась Малврае. За одну такую охоту она могла забрать столько птичьих жизней, сколько было стрел, но Алактир, этот добряк из добряков, прерывал ее на пятой или шестой. Дескать, для похлебки им хватит, а если взять больше, то можно извести всю стаю. Некому будет воспитать новых птенцов, а если стая вымрет, то и им есть будет нечего.

– Природа готова отдавать, таков ее закон. Но если брать слишком много, природа будет злиться. Особенно вблизи оазиса Бога-Оленя.

– Так это холодный расчет, – хмыкнула Малврае. После охоты они сели на край утеса и глядели на оазис: мирно пасущихся козочек и Ящерку, пасущегося среди ягод. – А я-то думала, ты добряк.

– Я и есть добряк. – Алактир довольно щурился на солнце. Солнце ужасно ему шло и за все время их пути щедро осыпало следами своей любви его нос и щеки. – Но не идиот. Когда я хочу есть, то иду на охоту, а не собираю кору с деревьев. Корой особенно не наешься, хотя... в безвыходных случаях... а уж если в ней колония короедов, то это почти...

– Мерзость! – Малврае замотала головой. – Даже слушать не хочу!

Дэв засмеялся. Они помолчали, слушая завывания ветра в скалах, поднявшегося к обеденному часу, и отдаленное блеяние сатировых питомиц. Алактир смотрел на Мэл задумчиво.

– Что? – спросила она, заметив это.

– Значит, ты неплохо обращаешься с клинками.

– Неплохо? Блестяще! Дуррад говорил, что я...

– ...и вполне сносно стреляешь из лука...

– Сносно?! Да ты...

– Но лучше всего, конечно, строишь злые рожицы, язвишь и важничаешь.

Мэл удивленно посмотрела на его лицо, лучащееся самодовольством. Он что же, дразнит ее? Дразнит?! Намеренно?! Ах он!..

Малврае повалила негодяя на землю, запрыгнула сверху и заколотила беспорядочно по груди, бокам и ребрам, как делала с Хестином, когда маленький засранец позволял себе дурачиться и дразниться со старшей сестрой. Хестин обычно тоненько верещал, а иногда и умолял прекратить, когда она била слишком сильно, войдя в раж, но дэв не верещал. Он громко хохотал, корчась, будто от простой щекотки, и оттого Мэл в порыве веселой ярости даже укусила его за ухо. Тогда-то он, мерзавец, и заверещал, как девчонка.

Отсмеявшись, Малврае замерла над дэвом, тяжело дыша, уставшая, как от долгого бега. Красивое лицо, поцелованное солнцем, было так близко, что Мэл чувствовала частые вздохи Алактира на своих щеках.

– Малврае... ты чувствуешь? – шепнул он.

Чувствует? О да, она чувствует... Теплое тело под собой и его твердые рельефы. Видит, как облака плывут в небесно-синих глазах, и уплывает куда-то вместе с ними.

– Д-да... я... – Мэл моргнула. – Чувствую... что?

Дэв улыбнулся белозубо, облака в его глазах разошлись, заливая зрачки золотом с небес. Он сощурился.

– Солнце.

Солнце? С чего бы ей чувствовать солнце? И почему шее так тепло? Где капюшон?! Малврае вскинула руки к голове – скорее, скорее, пока Враг-в-золоте не сжег! – но Алактир перехватил ее запястья на полпути.

– Не надо! Чувствуй его. Оно ведь просто греет.

Оно и правда грело. Как пальцы, держащие ее запястья. Черная растрепанная коса свесилась с плеча, и солнце трогало обнаженную шею Малврае, беззастенчиво и просто, как ребенок, который еще не понимает, кого можно трогать, а кого – нельзя. Так вот каково это, быть под солнцем? Не уйти, не спрятаться, если поблизости нет укрытия или тени. Солнце вездесуще – когда захочет. Оно обнимет тебя со всех сторон, зальет светом, не оставит ни одной скрытой черточки. Под ним и хорошо, и уязвимо... Алактир лежал под ней и улыбался, как второе солнце.

Когда они вернулись в оазис, уже настало время обеда. Уютно бурлила похлебка в большом котле. Сухие травы, которыми Сатир посыпал свое варево, падали в огонь и вспыхивали короткими искрами, приводя в восторг Ящерку. Было вкусно и сытно, но голод Малврае, похоже, был иного толка.

День тянулся долго, несмотря на дела. Сатир снова поставил ее к козе, и она доила ее бездумно и безропотно – так была погружена в свои чувства и мысли. Волнение зарождалось где-то под грудью и в животе, как солнечный зайчик в плену осколка стекла. Оно напружинило мышцы и в то же время сделало тело податливым, похожим на масло. Готовым. К чему?

Нетерпение и тревога. Стоило ей переглянуться с дэвом за обедом, стоило ему улыбнуться ей просто и приветливо, как тревога усиливалась. Она даже обратилась к Сатиру – быть может, это последствия внедрения кристалла? Старик погладил ее лоб, похмыкал, побурчал и сказал, что никакой активности магии Пастыря в ней не чувствует. А когда Малврае снова увидела дэва за работой полуголым, в ладони вспыхнула метка и все внезапно стало ясно. Это зов Богини. Она давно не воздавала чувственному аспекту Баладай. Сколько прошло с прошлого раза? Месяц? Больше?

После ужина, когда Ящерка собрал тарелки и убежал к ручью, а старик отошел покормить козочек, Малврае решительно встала с бревна и подошла к Алактиру. Он приветливо вскинул брови.

– Я должна провести ритуал. Ты мне поможешь.

– Ритуал? Богине? Я ведь не темный...

– От тебя потребуется только лежать. И хотеть меня.

Глаза дэва расширились.

– Что?

– Что слышал. Мы возляжем.

– Воз... что? Ты имеешь в виду мы... переспим?

Мэл закатила глаза.

– Да.

– Интересные... ритуалы... – Алактир хмуро посмотрел в сторону, потом перевел взгляд на госпожу. – Полагаю, отказаться я не могу?

Отказаться?!

Малврае стиснула зубы, испытывая одновременно и злость, и смятение, и... досаду. Тогда, перед нападением на особняк, он целовал ее пылко, как будто хотел. Конечно, во многом его подтолкнула на то метка ласки, но... Разве ее, Малврае, можно не хотеть? Разве ее можно не желать? И почему ее вообще беспокоит то, что он может ее не желать? Женщина Юдоли берет кого захочет, не спрашивая о желаниях.

– Нет, – твердо сказала она.

Алактир тяжело вздохнул, глядя на огонь.

– Я понял тебя.

– Хорошо. Это случится завтра. Днем.

Он продолжал беззвучно смотреть на огонь. Не зная, что еще сказать, Мэл развернулась и пошла к шатру и вдруг услышала приглушенное:

– Я думал, мы подружились. Но, похоже, для тебя я по-прежнему... пуфик для ног.

Пуфик для ног... Идиот. Вот же идиот!

Она буквально возвысила его над любым пуфиком, предложив стать участником священного ритуала! Глупый дэв видит в этом унижение, а ведь все совсем наоборот. Можно было бы высечь его после таких слов и навсегда отказать в удовольствии возлечь с госпожой. Можно было бы, но как тогда унять зуд чувственности? С кем? Ящерка не интересовал ее в таком ключе, Сатир был слишком стар и к тому же уродлив. Кроме дэва, здесь не было никого, достойного на эту роль. К тому же он – ее раб, а значит, ее собственность. К тому же он ей нравился, хотя бы телесно. К тому же... зуд в этот раз был каким-то особенно навязчивым.

Утро выдалось мрачным и скупым на разговоры. Сатир, о чем-то задумавшись, сверлил козьим взглядом Ящерку. Ящерка наяривал из тарелки кашу, используя указательный палец левой руки – единственный мутировавший из пятерни, покрытый зеленой чешуей и с длинным широким когтем на конце. Парень зачерпывал им пищу, как ложкой. Возможно, он так привык, и это и правда было удобно в походных условиях или при отсутствии приборов, но смотрелось во всех случаях отвратительно. Алактир хмуро ковырялся в тарелке. Обычно именно он по утрам затевал бестолковый пустой разговор о погоде, вспоминал какую-нибудь шутку, понятную разве что асгеантцам, или гладил свою пострадавшую из-за капкана ногу, сетуя, что танцор из него теперь никудышный. Но сегодня он предпочел замогильное молчание, словно бы вместо того, чтобы возлечь с ней, Малврае приказала кого-то убить.

Бросив плошку с недоеденной кашей у огня, Мэл ушла к козам. За неделю в оазисе Сатира она успела привыкнуть к этим вонючим белым созданиям и даже в чем-то привязаться. Козы молчаливы, если не встревожены и не ссорятся между собой. Они бывают ласковы, если прикормить яблоком из волшебного сада Бога-Оленя. Навес из шкур над их загоном защищал от солнца, поэтому Малврае могла прикасаться к ним без перчаток. Так она поняла, что у них прохладные мягкие носы и гладкая, почти шелковая шерсть. Им не нужно слов, достаточно погладить, чтобы заполучить расположение. Только черный козел по-прежнему смотрел на Мэл с недоверием.

Они и сейчас недобро переглядывались, сидя по разным концам загона. Малврае ухмыльнулась ему зловеще, по-волчьи оскалившись. Наверное, он и видел в ней волка или лису, зашедшую на его землю. Что ж, пускай держится на расстоянии. Будь прокляты козлы и прочие животные, особенно пернатые.

К загону подошел Сатир, седой скалой возвышаясь над спинами коз.

– Не смотри так на него, малявка. У него гон^[13] уже закончился.

Гон? При чем тут... Ах ты, старый мерзкий мутант!

Мэл огляделась в поисках того, что можно было бы запустить в друида, но глазу попадалось только козье дерьмо, поэтому она передумала.

– Тебе еще повезло, девочка. Будь у него гон, забодал бы уже давно. Он у меня лощеный, – хвастался Сатир, поглаживая черного собрата большой рукой. – Всего пяток козочек на него одного. В деревнях на самца в сезон приходится по дюжине-другой девок. Что смотришь? Да, не в удовольствие это. Работа, как у крестьянина в поле. Насмотришься на то, как трудится бедолага, и самому в евнухи уйти охота.

Малврае смотрела на старика с выражением полного непонимания. Ему поговорить не с кем или что?

– И к чему мне это знать?

– К тому, что для зверей, за малым исключением, плотская любовь – это труд, долг, наложенный природой. Здесь не учитывают предпочтения, не спрашивают разрешения, не дают права выбора. Таков их мир. Так скажи мне, девочка, ты – зверь?

Теперь Малврае смотрела на старика, жалея, что не так хороша в магии, как матушка или Хестин, и не умеет причинять взглядом боль в самых неожиданных местах.

– Ты пытаешься оскорбить меня?

Тяжелая голова козлорога качнулась из стороны в сторону.

– Нет, дура, – процедил старик. – Я хочу сказать, что, если тебе кто-то нравится, сделай для него что-нибудь приятное и только потом суй руку в штаны. Возможно, что-то и получится.

Сатир ушел, а Мэл так и сидела среди коз, глупо хлопая глазами.

Все время до полудня прошло в угрюмой тишине и монотонной ежедневной работе. Как бы ни старался Ящерка развлечь Мэл акробатическими этюдами, как ни пытался заставить Алактира побегать с ним по поляне, над оазисом Бога-Оленя будто висела невидимая туча уныния.

Однако в обозначенный час дэв молча переглянулся с Малврае, отложил топор и ушел в шатер. Сам, надо же. Почему-то долгожданное послушание Алактира сейчас не радовало. Почему? Прислушайся к себе, говорила жрица – давно, словно бы в другом мире. Может быть, ей, напротив, нравилась дерзость дэва?

Мэл быстро зашагала к шатру, словно бы скорость могла придать ей решимости, а Ящерка, стрекоча, увязался следом.

– А ну стой-ка. Там тебе не игры. – Сатир поймал парня за шкирку, а потом кивнул Малврае: – Иди, я его займу. Будь поласковей, колючка.

Когда она поспешно скрылась за пологом, будто пришла что-то своровать, дэв уже сидел на табурете Сатира, ожидая. Малврае застыла под его хмурым взглядом, теряя остатки самообладания.

– Ты дурак, – выпалила она, скрестив руки на груди, чтобы скрыть их дрожь. – Думаешь, я унижаю тебя? Я предложила тебе участие в священном ритуале! Это честь, а не...

– В том и дело, Малврае, – заговорил дэв, устало потирая виски, – ты не предложила. Ты приказала, не оставив выбора. Унижение вовсе не в самом предложении, сколь бы оно ни было... кхм... обескураживающе прямым. Унижение в отсутствии выбора. В приказе. Понимаешь?

Она задумчиво прикусила губу.

– Словно бы ты... пуфик для ног?

– Да. Словно бы я – вещь или домашний скот. Ты ведь уже понимаешь, что это... крайне унизительная концепция?

Он был ее рабом. Подарком леди Бризанны. Рабы и есть вещи. Вещи используют, вещами наслаждаются, иногда о вещах даже заботятся, но не уважают и не спрашивают о желаниях. Таков закон Юдоли. Но Сатир говорит, что таков и закон зверей. Непозволительно и вопиюще даже в мыслях сравнивать темных со зверьми, однако... в чем-то...

Простит ли ее Баладай за понимание и милосердие к рабу? Ведь однажды Мэл уже пощадила его, приласкала, и лиловая молния не пронзила ее сквозь ткани миров. Быть может, и сейчас такого не случится?

Она приказала плащу спрятаться в брошь-шкатулку и сняла ее с рубашки, осторожно положив рядом с недоделанной костяной статуэткой рогатой девочки. Сейчас амулет ей не пригодится, а может быть, даже помешает. Что, если Мэл разозлится на дэва и плащ снова решит его задушить? Нет, это точно все испортит. Все и без того может испортиться с легкостью, стоит сказать ей что-то не то и снова оскорбить эту гордую птицу. Или он скажет что-то не то и оскорбится она... Как же у них все непросто.

Мэл подошла ближе, почти вплотную, согрела похолодевшие ладони, потерев их друг о друга, а потом коснулась его щеки.

Ну давай же, давай...

Метка ласки вспыхнула на руке лиловым клеймом, запульсировала в такт ее сердцу – быстро, тук-тук, тук-тук, – выдавая все ее волнение. Малврае нервно облизнула губы, пытаясь успокоиться, но Алактир вдруг взял ее за запястье и отстранил от себя.

– Нет, – твердо сказал. – Уважь меня хотя бы в этом. Не хочу снова пускать слюни, как некормленый пес.

Мэл быстро спрятала руку за спину, будто в ее виде было что-то непристойное.

– Я... кхм... подумала, что так тебе будет приятнее.

Очень хотелось и глаза спрятать куда-нибудь за спину, за преграду век, в другой план, но Малврае заставила себя смотреть прямо и открыто, поскольку иное стало бы полным признанием ее падения как госпожи и женщины Юдоли. Дэв внимательно осматривал ее лицо, словно бы искал изъян или пытаясь что-то в ней прочесть. Потом усмехнулся.

– Значит, решила позаботиться обо мне? Так сказать, стряхнуть с пуфика пыль.

– Опять колкости! – зашипела Мэл, отдергиваясь, но дэв поймал ее за руку, виновато улыбаясь:

– Извини! Не сдержался... Попробуем еще раз? Без колкостей.

Небеса рухнут и пробьют купол Юдоли, как яичную скорлупу, если у них хоть что-то получится без колкостей. И все же Малврае позволила дэву притянуть ее к себе. Сидя Алактир был чуточку ниже ее. Очень удобная поза для властного поцелуя. Малврае быстро облизнула сухие губы, наклонилась к его лицу и поцеловала.

Дэв не сопротивлялся. Его руки легонько коснулись ее икр, медленно, ласкающе поднялись вверх, к бедрам, сжались на ягодицах, и Мэл почувствовала головокружение. Оно поднималось откуда-то из глубин, волновало сердце, заставляя отбивать ритм чаще. Что не так с ним? С ней? Почему раньше, с другими мужчинами для ритуала она не испытывала такого? Нужно сосредоточиться. Это ритуал, а не игры.

– Ты... не должен касаться меня.

– Не должен?.. – Дэв удивленно улыбнулся чуть покрасневшими от поцелуя губами. – Что же я должен делать?

– Слушать и подчиняться.

Мэл только и делала, что смотрела на эти губы. Хотелось снова их поцеловать.

– У вас в Юдоли все так скучно?

Очень уж соблазнительная улыбка. Непозволительная. Нужно стереть ее, спрятать от взора Богини. Мэл снова накрыла его губы своими, и в этот раз поцелуй был жарче. Глубже и чувственней. Она порадовалась, что дэв так и не убрал ладони с ее зада, иначе бы она упала – так подкосились ноги.

– Ты можешь присесть, – шепнул он, когда они прервались, чтобы отдышаться, и указал на свое колено.

Сесть к нему на колени? В этом было что-то беззащитное, нежели властное.

Малврае чуть отстранилась, делая вид, что задумалась, а потом резким сильным толчком пнула ножку табуретки, опрокидывая Алактира на пол. Он издал какой-то смешной удивленный звук. Ну и забавный у него вид! Лежит на шкурах с задранными на табурет ногами и ошеломленно хлопает глазами.

Мэл прыгнула на него сверху, уперлась руками в грудь, не давая встать, и наклонилась, щекоча кончиком косы его шею.

– Слушать и подчиняться, – прошептала она, хищно щурясь. – Понял?

– Понял... Мы так и останемся в одежде?

– Тебе начинает нравиться мой ритуал, пуфик?

Дэв уже нахмурился, готовясь, по-видимому, выдать очередной протест, как Малврае приподнялась и стянула рубашку через голову.

– Ох... – только и смог выдавить он.

Наследница Алеанундер не стыдилась наготы, ей уже доводилось показывать свое тело мужчинам. Она знала, что красива. Совершенна, как лучшее дитя матриарха. Но под голодным взором дэва она вдруг почувствовала себя голой вдвойне.

– Слушать и подчиняться... – пробормотал он, не сводя глаз с ее груди. – Да, я понял...

– И трогать нельзя, – напомнила она, снова наклоняясь к нему.

Ладони дэва застыли у ее талии.

– Ты же так замерзнешь. А у меня теплые руки.

Он так глупо улыбнулся, что Мэл едва удержалась от смеха, вспоминая, как он учил ее обращаться с козами.

– Ты идиот. – И все же улыбнулась, прикусывая губу. – Собрался меня доить?

Алактир вдруг приподнялся и поцеловал ее, рывком, как вор, едва не разбив губу, – вот же неуклюжий дурень! Малврае хотела укусить его в наказание, но дэв уже опустился поцелуями к ее шее. Его губы нашли чувствительное место, где билась беззащитная жилка, и Мэл задрожала. Как приятно! И страшно... Приставь он сейчас к ее горлу нож, она бы и дернуться не успела. Часто вздыхая, Малврае уперлась правой рукой ему в плечо, левая же забралась под рубашку, пробежалась по горячей спине.

Алактир прерывисто выдохнул, потом вдруг зарычал, схватил ее руки и резко перевернулся вместе с Мэл, оказавшись сверху.

– Я же просил! Без метки! – сердито пропыхтел он. Золото вытеснило в его глазах синеву. Страшное золото. Красивое золото.

– Я не... Я... оно само...

Метка полыхала лилово и горячо, щипала ладонь почти до боли. Мэл чувствовала себя переполненной лаской, очень хотелось ее излить. Она тихо замычала, пытаясь перебороть это странное чувство. Похоже, она выглядела так жалко, что даже Алактир заметил это, и его взгляд смягчился.

– Значит, это тебе нельзя меня трогать. – Он опустил руки на ее бедра. – Приподнимись, пожалуйста.

Мэл приподнялась, опершись на пятки, сама не понимая, почему так слушается своего раба. В этом было что-то против правил, что-то запретное и волнующее. Он отдает приказ, пусть даже вежливый, и она слушается, хотя должно быть наоборот.

Немилостивая мать, да не осквернят твой слух мои порочные мысли...

Алактир стянул с нее штаны, и она и правда почувствовала, что замерзает. Непривычно. Неловко. Обычно она раздевалась сама или же это делали слуги, а юноша ждал ее уже обнаженный. Теперь обнажена она, лежит и ждет, когда ее употребят, чтобы воздать... кому? Пастырю? Едва ли слабые мягкосердные асгеантцы так воздают своему богу. Однако и Алактир с такого положения не казался ей слабым. Уже давно, говоря по правде. Он совсем не подходил на роль раба. Кажется, она осознала это только сейчас, позволяя ему раздевать себя, лежа под ним до уязвимости голая.

– Ты слишком дерзкий, – сказала Мэл без злости, просто, как правду, когда он снова навис над ней.

– Я же говорил, – ответил дэв тем же беззлобным тоном. – Я не раб.

Не раб. Не пуфик для ног. Не слуга и не вещь. Но кто же тогда?.. А, плевать! Мэл обхватила ногами его бедра, притягивая к себе.

– Много болтовни и мало дела, не-раб.

Алактир опустился на локти, будто собирался размяться перед тренировкой с мечом. Стало тесно и тепло. А где-то даже жарко.

– Я боюсь навредить спешкой. Ты довольно... маленькая.

Мэл нахмурилась. Он что, хочет оскорбить ее?

– Я самая крепкая в семье!

– Ты так и не поняла? – Алактир улыбнулся, как будто она сморозила глупость. – Люди крупнее альвов. Даже самых крепких альвов.

Проклятые гиганты...

Это злит. И волнует. Ей что же, выходит, нравится, что он больше? Он везде больше темного? Малврае просунула руку между их телами, накрывая ладонью его пах. Хм, пожалуй, ей есть чего опасаться.

Алактир нетерпеливо заерзал, стягивая с себя штаны, и в руку Мэл упала горячая тяжесть его мужского естества. Ладонь против воли снова вспыхнула жаром метки удовольствий, и, застонав, дэв больно перехватил оба ее запястья, прижимая их к шкурам. Колючие волоски оленьей шубки врезались в кожу.

Глаза Алактира снова загорелись золотом. Губы задрожали от гнева, и из глуби его большого тела доносился угрожающий рокот, похожий на далекий гул огненной горы. Мэл замерла, едва дыша. Перед ней был герольд Пастыря, и сейчас он вонзит в нее свой божественный клинок. Страшно. Возбуждающе страшно.

В этот раз он поцеловал ее грубо, вторгаясь языком, как будто хотел съесть. Пару раз ткнулся в нее своим орудием, будто неуклюжий пес, примеряясь, а потом одним толчком проник в ее лоно. Мэл протестующе замычала ему в губы, чувствуя, что еще чуть больше и было бы слишком. Нет. Это определенно точно не ритуал. Богиня не благословит ее, если властвовать будет мужчина, раб он или нет.

Малврае толкнула дэва в грудь, намекая тем, что он должен перевернуться на спину и занять свое законное положение, но вместо этого Алактир задвигался в ней, и Мэл укусила его за губу, заставляя прервать поцелуй.

– Слушать!.. и подчиняться!..

– Слушайся и подчиняйся! – прорычал дэв, снова завладевая ее губами.

Малврае возмущенно трепыхалась под тяжелым телом своего не-раба, пока он без остановки двигался в ней, туда-сюда, как резец по дереву, слой за слоем снимая с нее сопротивление. Ритуальные юноши безропотно лежали на ложе, как заколотые куропатки на кухонном столе, их мужские органы были заранее подготовлены к соитию и в должной мере умащены^[14]. Сейчас же Мэл чувствовала себя заколотой умащенной куропаткой, беспомощной перед чужой волей, как берег перед волной.

Волна увлажняет сухой песок, приносит на берег гальку, иногда – ценные ракушки, редко – зернышки золота. С каждым движением дэва Мэл чувствовала, как ее берег наполняется золотом. Это же Баладай испытала с Пастырем? Она пришла украсть его орхидеи, но прежде он украл ее удовольствие.

Алактир дышал сбивчиво и горячо. Жарко и тесно было в кольце его рук. Тело трется о тело, как в близкой рукопашной схватке, еще немного, и его кожа станет частью ее кожи, еще немного, и она перестанет ощущаться себя отдельно от него. Еще немного, и...

Волна накрыла прежде, чем Малврае успела это осознать. Она вскрикнула – точно вскрикнула, – но не услышала этого, как и бывает, когда оказываешься под волной. Алактир промычал Мэл в висок нечто неразборчивое, резко выскальзывая из ее тела. Что-то горячее выплеснулось ей на живот, и она подумала о россыпи согретого солнцем жемчуга.

Он уткнулся лбом в ее лоб, и они дышали вздохами друг друга, как два загнанных зверя.

Тело слабое и истомленное. Волны, родом из Плана Многих Удовольствий, проходили сквозь нее, качали на своих гребнях, рождая все новые и новые вспышки на внутренней стороне век. Когда Малврае смогла открыть глаза, она вдруг отчетливо поняла, что впервые провела ритуал правильно.

Дэв сел между ее ног, вытер низом рубашки пот со лба. Мэл проследила осоловелым взглядом за дорожкой золотых волос на его обнажившемся животе, как она утекает вниз, к его естеству, прячась из поля зрения за ее лобок.

– Никогда такого не чувствовала... – призналась Мэл, прежде чем успела обдумать слова.

– Правда? – Алактир удивленно улыбнулся. – Скучно тебе, наверное, было на этих ритуалах.

В одной рубашке, вспотевший и с этой глупой улыбкой он выглядел так нелепо и мило. Сложно представить, что мгновение назад этот вот дурачок...

– Есть не хочешь? Я бы сейчас не отказался от сочной куропатки.

Глава 15

Сирена

В итоге они ушли в партер. Алактир сверху, придавливает противника телом, обхватив шею локтем в удушающем приеме. Противник дрыгается, свирепо пыхтит, но позиция для него уже крайне невыгодная. Наставник Алака по рукопашному бою сказал бы хуже – фатальная.

– Я же говорил, бой без оружия – это плохая идея. Я тебя сильнее.

Малврае царапала его локоть ногтями, пыталась лягнуть ногой в пах, но и здесь позиция играла не в ее пользу.

– Я... должна... уф-ф... учиться... справляться... хррр... и так...

Какая упертая.

Алактир чуть ослабил захват. Вот же глупо они будут смотреться, если он случайно задушит ее насмерть, а после умрет и сам.

Как будто внезапно скончались во время... кхм.

– Если тебе интересно мое мнение, то тебе лучше делать упор на хитрость. В ближнем бою против тяжеловеса у тебя почти нет шансов.

– Я... должна...

Алактир наклонился к ее уху, погрузив нос в щекочущие завитки темных волос. Они пахли утренним костром.

– Или ты просто хотела потереться о меня? В другой раз можешь просто попросить.

Альвийка отчаянно взвыла и обмякла, бросая попытки скинуть его руку.

– Ну все? Мы закончили?

Алактир хотел заглянуть ей в лицо, наверняка вспотевшее и изможденное, прямо как после... И тут Малврае так сильно впилась в его руку зубами, что от неожиданности он даже не закричал, а рассмеялся, хоть было и больно.

Острые же у нее зубки!

Пока он хохотал и вопил, серая змейка вынырнула из-под него, оседлала спину и, схватив за затылок, придавила мордой к земле. Благо Алак Чайка успел повернуть голову вбок и вмазался в траву щекой, а не клювом. Потом она заломила ему руку и уткнулась острым локтем куда-то между лопаток – стоило пошевелиться, и сразу пробивало острой болью во все конечности.

– Ау-у-у... – тихо простонал он, когда теперь уже Малврае наклонилась к его уху, при этом сильнее вдавливая локоть в спину.

– Если уж я захочу потереться о тебя, дэв, то точно не стану просить.

Потом она шлепнула его по заду и вскочила на землю. Алактир со стоном облегчения выкрутил руку в нормальное положение и тоже поднялся, стряхивая с лица траву.

– Давай еще раз, – сказала она, азартно поводя плечами. – И на этот раз не делай поблажек.

Алак усмехнулся и встал в стойку. Он и сам был не против потереться еще.

Сатир прав, что-то в них с Кади есть похожее. И в то же время сильно разное. Кади вся состояла из острых углов, как подросток. В Малврае из острого лишь язык да костяной нож, подаренный Сатиром вместо утраченных кинжалов. У нее сильные для такой малявки руки и гибкое тело, но с угловатым подростком ее спутает только слепой. Или безрукий. Алак не был ни тем, ни другим.

Девчонке здесь нравилось, это было заметно, хоть и не очевидно. Простая жизнь – дои коз, руби дрова, охоться, готовь пищу. Носись себе по оазису за неугомонным Ящеркой. Даже со скверным стариком они как-то смогли найти общий язык через взаимные уколы и словесные стычки. В Юдоли он помнил ее напыщенной сухой гордячкой в неудобном платье, похожем на наряд бордельной девицы. Сейчас она напоминала ему дикую черную кошку или змею. Хищная, азартная. Все еще гордая и опасная, но уже готовая льнуть к руке, если правильно подставить.

Оазис Сатира нравился ей явно больше удушливой роскоши альвийских особняков, всех этих приемов, месс да паучьих интриг. Она расцветала на воле, хоть и мало была к ней приспособлена. Даже с солнцем почти подружилась с его, Алака, легкой руки.

Простая жизнь, воля, солнце и никаких неудобных платьев. Все это могло предоставить ей убежище, если Алак сможет уговорить альвийку отказаться от идеи идти к колдуну. Нужен только подходящий момент для разговора. Можно было бы его дождаться. Или устроить.

Подходящий момент она устроила сама. Однажды днем, когда Сатир по просьбе Алактира ушел в деревню у предгорья, а Ящерка и вовсе куда-то запропастился, Алак готовил доски для укрепления козьего загона. Малврае молча отобрала у него топор, вонзила в бревно, а самого Алака взяла за руку и повела к озеру.

– Эй? – Он возмущался, однако шел. – Как это понимать?

Малврае продолжала хранить молчание, на ходу расплетая косу свободной рукой. Когда они подошли к берегу и альвийка разделась донага, до Алака начало доходить. Она обернулась, посмотрела так темно и томно... а потом нырнула в воду. В груди заворочался азарт охотника. Алак тоже быстро скинул одежду и прыгнул следом, хватая серую рыбку за мелькнувшую под водой стопу. С рыбками он хорошо справлялся – придавить к илу, скрутить подковой, большие пальцы в жабры... но эта рыбка оказалась ловчее. Она извернулась под водой угрем, схватила его руку и укусила за запястье.

– Проклятье! Что же ты такая кусачая?!

Алак инстинктивно отдернул руку, как делаешь всегда, когда что-то под водой вдруг внезапно вонзает в тебя зубы. Альвийка уплыла куда-то вперед, судя по тени в почти прозрачном озере, а потом вынырнула прямо у подножия водопада. Ее голые плечи влажно блестели на солнце, а потом, когда она вскарабкалась на камни, солнце обласкало и ее округлый зад. Алак понимал солнце в его непристойном порыве, он бы тоже не устоял.

Пока он бестолково глазел, стоя по пояс в воде, альвийка встала в полный рост прямо под струи водопада и повернулась к нему уже другими, не менее влекущими округлостями. Вода била ей в макушку и плечи, волосы струились между грудей, как черные змеи. Вся она напоминала змею, гладкую, блестящую, соблазнительную, с лиловыми камушками вместо глаз... Столько воды вокруг, а во рту как-то вдруг пересохло.

Он чувствовал, как натягивается кожа в паху, как кровь приливает к члену, и вот он торчит, как бушприт корабля, готового рассекать волны. И Алак, отмерев, взял курс на скалы, прямо в объятья сирены.

И дошел бы, обязательно дошел бы и разбился, если бы в воду меж ними с бешеным стрекотом не плюхнулся Ящерка, окатив брызгами Алактира с головой. Когда он отфыркался от воды и сбросил волосы с лица, сирена уже исчезла, а Ящерка счастливо бултыхался рядом, набирая в рот воду и выстреливая струями в воздух, как кит.

Ох, мелкий же ты засранец, все испортил... И где теперь ее искать?

Что-то темное мелькнуло среди кустов сада Бога Оленя. Ха, похоже, сирена обернулась лесной нимфой.

– Пойдешь за мной, – строго пригрозил он Ящерке, – оторву хвост. Понял?

Алак вышел из воды и направился по следам маленьких узких стоп на песке, по примятой траве, по влажным дорожкам на камнях, от опавших капель с ее волос. Вон там на земле красные пятна от раздавленной земляники, вон слева, похоже, кто-то сорвал целую гроздь. Охота увлекала. Отзывалась щекоткой в груди и под кожей. Алак пожалел, что не умеет превращаться в волка и выслеживать добычу по запаху. Хотя... Вот идиот! Он же Чайка!

Алактир размял плечи и, призвав крылья, с разбега взлетел над оазисом. От зелени внизу искрило в глазах – такой она была сочной и яркой. На фоне этой яркости серокожая нимфа должна хорошо выделяться. Но Алак облетел весь сад сверху и не увидел ее. Кроме, пожалуй... Что это там? За густыми кронами в самой дальней части оазиса мелькнули две лиловые искорки. Парочка таких жила в ее глазах. Может быть, это были и цветы, но...

Да ну его, рассуждать! Полный вперед!

Алак взлетел повыше, покружил там немного, ловя боковой ветер, а потом устремился прямо к цели, ускоряясь. Перья сложились вдоль тела, прямые и острые, как лезвия, мгновение, второе, третье, и он нырнул в зелень, намереваясь...

Проклятье!

Что-то схватило его в полете, спеленало и приземлило в траву. Алак пробороздил плечом мягкую землю, прежде чем остановился, едва не приложившись макушкой о дерево. Нечто, что держало Алака, подтянуло его выше, и он смог сесть, опершись спиной о ствол. Сердце колотилось. Ловушка! Он осмотрел себя, отплевываясь от крошек земли. Плащ. Это был ее волшебный плащ, весь в лиловых всполохах магии. И вот он завернут в него, как в кокон, и как ни тужься – магия сильнее.

Ну и идиот же ты, Алак Чайка, попался, как мальчишка. Чем ты думал? Впрочем, ясно чем.

Паучиха ловко спрыгнула с соседнего дерева и подошла к нему. Обнаженная, гордая, с победной ухмылкой. Ну как на нее злиться, такую красивую?..

– А если бы я разбился?

– Ну не разбился же.

– Опасно с тобой дурачиться... – проворчал он, сплевывая налипшую на губу травинку.

Альвийка наклонилась ближе, нависнув хитрым узким личиком над его измазанной в зелени рожей.

– Считай это местью за непослушание во время ритуала.

Алактир улыбнулся уголком рта.

– Но тебе же понравилось, насколько я могу судить. Госпожа.

– Тебе тоже понравится, – томно шепнула она и потянулась к его рту.

Алак приготовился к поцелую, но вместо этого альвийка сильно прикусила его за губу, и он вскрикнул. Во рту стало солоно. Вот же стерва остроухая. Впрочем, стоило ли ждать от нее нежности? Она вечно норовит его укусить. Это походило на выражение звериной симпатии. Что ж, если так, то пусть хоть всего искусает – он совершенно и абсолютно за!

Плечо, которым Алак проехался по траве, саднило, прокушенная губа пульсировала болью, исторгая кровь, а альвийка оседлала его ноги, накрывая ладонью пах. Он ожидал, что в ней снова вспыхнет метка и он снова заскулит от иррационального удовольствия, не способный этому противиться, но ничего такого не случилось. Просто тепло. В первый их раз она призналась с виноватым жалобным личиком, что не может контролировать магию удовольствия. И так это было неожиданно от злобной гордячки, так волнующе... Вспоминая об этом, Алак возбуждался, чувствуя, как плоть под ее ладонью снова начинает наливаться и твердеть. Малврае погладила его, и Алактир тихонько вздохнул от удовольствия. В ее маленькой руке он и правда выглядел как грозное орудие, если бы вся остальная его часть не была так унизительно спелената плащом. Мнил себя охотником, а оказался дичью. Вот что бывает, когда думаешь не тем местом.

Мужская беда этот член. Хочешь не хочешь, а стоит красивой обнаженной девушке его потрогать, как восстает, будто зверь из спячки, и никакого с ним покоя. В годы ранней юности, еще будучи ярым приверженцем храмового учения, Алак стыдился своих мужских проявлений, особенно когда они случались не к месту и не ко времени (а чаще всего так и было). Не раз вопрошал в молитвах у бога, зачем он наделил своих дэвов половыми отличиями, но Пастырь никогда не давал простых ответов. Со временем Алактир смирился, а годами позже, с Кади, познал все прелести этих отличий. Кади... Они никогда не присваивали друг друга, никогда не назывались возлюбленными, мужем и женой. Они просто были вместе и делили друг с другом пищу, дорогу и постель. Пока не расстались на целый год по его глупости. И вот теперь он делит все это с другой, с той, о которой не просил и с которой бы никогда не сошелся, если бы не случай. С той, что считает его рабом и не считается с его правом на свободу. Злая, жесткая чужачка...

Хлесткая пощечина обожгла его щеку, Алак изумленно уставился на Малврае.

– Ты смеешь блуждать в мыслях, пока я ласкаю тебя? – Она нависла над ним, стиснув зубы, едва не скалилась – так была зла.

Ему бы тоже разозлиться, но вместо этого Алак ощутил какую-то дурную веселость. Или веселую дурость. Однажды это его сгубит. Возможно, даже сейчас, и все же... Он улыбнулся.

– Может быть, госпожа плохо старается?

Малврае зарычала, стискивая пальцами его горло. Как ни тужься, но столь крошечной ручкой, даже двумя крошечными ручками, мужскую глотку не обхватить и уж точно не задушить без сподручных средств.

– Я однажды убью тебя, – прошипела альвийка ему в лицо. – Я однажды тебя...

– Если освободишь, я покажу, как надо.

Сейчас она еще раз ему врежет, может, даже посильнее. Или раздавит коленом яйца, чего от нее только не ожидаешь. Но Малврае его удивила. Она прикоснулась к плащу, и тот исчез. Брошь захлопнулась и соскочила с него на траву, как пуговка с сорванной в пылу страсти рубашки.

– Показывай, – приказала она, обхватывая ладонью его член.

Алак положил руку поверх ее пальцев и задвигал ею так, как было нужно.

– Вверх и вниз, ничего сложного. Сжимай плотно, но не дави, будто мочалку.

А еще ты можешь использовать для этого свой злой ротик, но лучше оставим этот прием на следующий урок.

Он наблюдал за ее сосредоточенным лицом, за тем, как усердно она следует его инструкции, и едва удерживался от смеха.

Ну надо же, какая милая! Неужели она никогда не держала в руках члена? А вроде бы не девственница.

Алак откинулся назад, упираясь затылком в шершавый ствол, и закрыл глаза, наслаждаясь. Она ведь могла применить метку, и тогда он бы мигом кончил, не пришлось бы стараться самой. Но она не стала. Хотела сделать это сама? Не хотела злить его? И то, и то было приятным. Кажется, что-то меняется в этой злодейке, кажется, что-то...

Он разочарованно выдохнул, когда она убрала руку, и тут же застонал, распахивая глаза, когда ощутил погружение в горячее влажное лоно. Это было неожиданно, он только настроился на долгое удовольствие от неумелых ласк ее руки, как вдруг он уже пленник ее тела. В первый раз она показалась ему настолько узкой, что Алак поостерегся, как бы не случилось чего необратимого. Сейчас Малврае тоже казалась ему слишком хрупкой, слишком неосторожной для взятого ритма, но жаркие вздохи, которыми она обдавала его лицо, скользя вверх и вниз, сомкнутые веки в выражении какого-то мучительного удовольствия говорили, что ей хорошо, очень хорошо.

«Никогда такого не чувствовала», – сказала она тогда. Неужели это правда?

Малврае вдруг обняла его за шею и впилась очень горячим поцелуем в губы, задвигалась резвее, будто куда-то торопилась или не могла больше терпеть. Алак вспомнил, что дьявольский плащ больше не сковывает его руки, и стиснул ладонями ее маленький круглый зад.

Надо признать, скакать сверху ей давалось лучше, чем ласкать рукой.

После они лежали на траве, глядя, как солнце пробивается сквозь танцующие на ветру кроны. Малврае забавно морщилась и щурилась, когда лучи падали ей на лицо или слепили глаза, но не отворачивалась. Разомлела от удовольствия, как ленивая сытая кошка. Не хотелось беспокоить ее сейчас, но нужные слова сами себя не скажут.

Алак повернулся на бок, коснувшись кончиком сорванной травинки ее плеча.

– Тебя не беспокоят кошмары. Меня не беспокоит нога, спасибо припаркам Сатира. Скоро мы двинемся в путь. Ты все еще думаешь идти к колдуну?

Она приоткрыла один глаз и посмотрела на него подозрительно.

– Почему я должна была передумать?

Алактир пожал плечами.

– Мне показалось, тебе тут понравилось.

Малврае удивленно вскинула бровь.

– Предлагаешь остаться тут?

– Нет! Здесь хорошо, но быстро наскучит. Да и сам Сатир скоро нас погонит. А вот убежище...

– Снова это... – Она раздраженно фыркнула и попыталась встать, но Алак поймал ее за руку и притянул, роняя себе на грудь.

– Я вижу, тебе тут хорошо. Тут, на поверхности. Не отрицай. – Малврае отвела взгляд, и Алак вернул его к себе, взяв госпожу за подбородок. Он знал, что может быть убедительным, когда смотрит в глаза, даже без всякого дара убеждения. – В убежище ты сможешь быть кем захочешь, а не тем, кем прикажет матриарх. Можешь просто жить. Хочешь охотиться? Хочешь возиться с животными? Возможно, с детьми, обучать их искусству боя? Хочешь странствовать, как разведчик? В убежище все это будет. Простая общинная жизнь, как здесь, у Сатира. Жизнь, которую ты сможешь строить сама, без надзора Богини, без бессмысленных пустых обязанностей вроде приемов, балов и прочей придворной чуши.

Малврае молчала, напрягшись всем телом. Она снова отвела взгляд, и в этот раз он не стал настаивать. Вместо этого он сказал как можно мягче:

– Просто хотя бы подумай об этом. Пожалуйста.

Молчит, упорно молчит, сжимая губы и сверля лиловыми глазами траву. Алак снова осторожно повернул ее лицо за подбородок, заглядывая в глаза.

– Подумаешь?

Малврае отрывисто кивнула, пробормотав что-то невнятное. Он улыбнулся и крепко поцеловал альвийку в губы, чувствуя, как ее напряженное тело постепенно расслабляется в его руках.

Спустя еще час Алак сходил за их одеждой, которая по-прежнему лежала на берегу озера, они оделись и вернулись в лагерь. Сатир встречал их хмуроватым взглядом, сидя на бревне у потушенного костра и поглаживая костяшками кожаный сверток, лежащий на колене.

– О, раздобыл, да? – Алактир подошел к старику, провожая взглядом Малврае, за которой тут же увязался Ящерка. Хорошо, что он, кажется, совсем не имел на альвийку мужских видов, оттого будто бы даже не ревновал, когда они уединялись. Разве что шалил иногда. Можно ли считать шалости за ревность?

– Одолжил, – пробормотал Сатир. – Садись.

Они сели друг против друга, и Алак приподнял подбородок, открывая друиду доступ к золотому ошейнику. Старик развернул кожух и достал тонкие инструменты. Увы, магия Сатира не способна была вскрывать замки по щелчку пальцев, распиливать было опасно, да и нечем, поэтому пришлось искать отмычки.

Сатир провозился с ошейником с час, ворча и кряхтя, но в итоге замок щелкнул и раскрылся. Алак с облегчением потер шею, когда старик снял с него широкий обруч. Как давно он мечтал избавиться от него! Слишком тяжелое украшение, чего уж говорить о том, что оно означало.

– Оставь себе, – сказал Алак, улыбнувшись, когда Сатир протянул ему ошейник. – В качестве платы за помощь. Я думаю, за него много можно выручить.

Малврае посматривала на них искоса, поглаживая черного козла между витых рогов. В прошлый раз, когда она предложила друиду этот золотой обруч, старик отказался, но, быть может, нужно просто правильно предложить? Сатира нельзя было оставить без награды. Уж Алак знал, что значит иметь друида во врагах. Однажды он уже ушел, ничего не дав и многое забрав, и вот едва не лишился ноги в капкане. Что было бы с ним, если не расположение Кади, – представлять страшно. Возможно, его дэвовский череп уже давно украшал бы алтарь Оленя.

Сатир посмотрел на ошейник, потом на Алактира. Потом старик встал и навис над ним, затмевая большой долговязой фигурой вечернее солнце. Алак почти чувствовал, как рогатая тень друида ползет по лицу.

– Я не продажная девка, чтобы брать золотом. – Старик бросил ему тяжелый ошейник, будто дешевую побрякушку, и ушел.

Алактир с Малврае тревожно переглянулись. Если не возьмет золотом, то чем же тогда?

Они начали собираться на следующий день. Сатир долго водил рукой над головой Малврае, бормоча что-то друидское в свою седую козлиную бороду и потирая череп оленя на алтаре. Когда закончил, сказал, что магия Пастыря из нее ушла.

– А та, другая? – спросила его Малврае.

Сатир скосил на альвийку настороженный взгляд.

– Осталась.

– И? Ты понял, что это за магия?

– Понял. Но говорить не стану. Не мне это говорить. И не сейчас.

Малврае громко фыркнула и отмахнулась, а вот Алаку этот разговор показался странным. Какая такая другая магия?

– О чем это он? – Алактир поймал альвийку за локоть после процедуры.

– Не знаю, – буркнула она, бросая на друида косой взгляд. – Может, он бредит. Или важничает. Плевать. Иди. Пусть тебя проверит.

Сатир выжидающе смотрел на Алака, указывая длинной костистой рукой на бревно. Алак подошел, сел и вытянул ногу, закатывая штанину.

– Да там все хорошо, – сказал он, когда старик наклонился к его голени и придирчиво ощупал. – Не болит. Хожу. Даже бегаю.

– За девчонкой по моему саду, – крякнул друид.

Алак хмыкнул, смущенно почесав щеку. Уже не подросток, а все еще как-то неловко, когда тебя старики за таким подлавливают. Особенно когда этот старик – приемный отец другой девчонки, с которой ты тоже всякое...

– Послушай-ка, сопляк. – Сатир одернул его штанину, тяжело поднимаясь. – Если любишься теперь с колючкой, то не держи Кади. Пускай идет свой дорогой.

Думаешь, эта дорога приведет ее обратно к тебе?

Может статься, так и будет. Он вообще старался пока не думать о том, что он скажет Кади при встрече, если они вообще когда-то еще встретятся. И что она скажет ему. Как знать! Они не виделись целый год. Может быть, она и сама уже замужем да с детишками. С детишками, конечно, по Священным землям не побегаешь, но Кади Косуля та еще... косуля. Едва ли когда-нибудь сядет на месте даже ради детей.

Сатир ждал его ответа, не сводя внимательного взгляда, и Алактир кивнул. Хоть какой-то ответ. Единственный, какой он мог сейчас дать. Понять бы еще, куда они пойдут и что выбрала в итоге альвийка. Свободу в убежище или тропу мести, которая неведомо куда приведет? Он старался не докучать ей расспросами. Лучше не давить. Пускай походит, подумает, решит сама. Алак сделал все, что мог, чтобы убедить ее, что в убежище им всем будет лучше. И ему и ей. Даже Ящерке.

Хм, к слову о Ящерке!..

– Ящерке нужно место, которое он мог бы считать домом, – начал Алак как бы издалека, когда они сидели втроем на краю скалы, любовались притихшим оазисом в свой последний вечер здесь. Закатное солнце прошивали скалистые пики, как вилка – желток, и рыжее яичное нутро растекалось по линии горизонта, как по тарелке. Было красиво и спокойно, самое время для еще одного разговора. – Посмотри на него.

Парень сидел чуть в стороне от них, глядя на закат, и закат делал его желтые глаза почти пламенными. Он выглядел грустным, хотя Пастырь знает, каким был сейчас на самом деле. Очень загадочный парень. Ему было где-то около семнадцати, если верить его же подсчетам, хотя в математике Ящерка явно немного проседал. По меркам Асгеанты он давно уже был совершеннолетним, однако это его ребячество... Не то чтобы Алак сейчас в свои годы не любил поребячиться, но Ящерка почему-то казался ему совсем еще мальчишкой, запертым во взрослом теле.

– Похож на брошенного котенка, – продолжил Алактир. – Ему нужен наставник. Семья. Место, где о нем позаботятся, научат выживать. Место, где он будет полезен и нужен.

– Пусть ищет себе дом. – Мэл отвернулась от парня, пожала плечами. – Я его не держу.

Алактир устало улыбнулся, разглядывая ее задумчивый профиль.

– Не делай вид, что тебе плевать на него.

– Не пытайся залезть ко мне в сердце, дэв.

Алак перестал улыбаться.

– Понял. Извини. – И тоже уставился на закат.

Они молча сидели, слушая козьи голоса, журчание водопада и песни ночных птиц. Ящерка закурлыкал какой-то тихий грустный мотив, ненавязчивый, как ветер, к которому они уже привыкли здесь наверху. В скалах всегда ветер. В сердце альвийки всегда лед. У Алака в голове всегда тупость и пустые надежды. Так все и работает в этой жизни.

С чувством досады и злости он не глядя нащупал какой-то камешек, замахнулся, желая бросить его в озеро, но Малврае вдруг спросила:

– Думаешь... ему будет лучше там? В этом твоем убежище для мутантов.

Алак медленно опустил руку с камнем себе на колено.

– Я думаю, он пойдет за тобой, куда бы ты ни пошла. Не знаю почему, но ты сама видишь, что это так. Я думаю, что убежище – лучший вариант для него. Куда лучше, чем тащить его к колдуну.

Малврае вдруг выхватила камень из его руки и зло кинула куда-то в зелень. Роща поглотила его беззвучно.

– Ненавижу! Все слишком сложно, – рыкнула она так громко, что даже Ящерка прервал свою песню. – Богиня испытывает меня... дает на пути сложные выборы, соблазны... – Она натужно помолчала, а потом наконец тихо призналась, уставившись куда-то вниз: – Не знаю, что делать.

Вот как! Самое время дать непрошеный совет.

– Тебе тоже не оставили выбора. Как и всем нам. Мы родились с мутациями, ты родилась в закрытом обществе со своими законами. Но это не значит, что мы обязаны им следовать. Что мы обязаны слушаться своих богов, отцов и матриархов. У нас может быть свой путь. Если нам не дали выбора, то мы сами его возьмем. Понимаешь? – Алак придвинулся ближе, коснувшись бедром ее бедра. – Ты можешь сама решить, как тебе жить эту жизнь. Где. С кем. Боги не властны над нами, если мы не даем им эту власть.

Малврае шумно выдохнула, пряча лицо в ладонях. Возможно, она плакала и хотела скрыть это от него, хотя один разок ему уже доводилось видеть ее слезы. Слезы детей рвут душу. Слезы Малврае вызывали в нем чувство вины. Это он показал ей возможность выбора. Открыл глаза. Он заставил ее чувствовать все это.

Алак обнял рукой ее узкие плечи и прижал альвийку к себе, как если бы стало холодно. Что он делает? Заботится? Или продолжает манипулировать? Но ему ведь и правда не плевать... Малврае права, иногда все так сложно.

– Я помогу тебе. – Он наклонился к ее виску и со смешком сказал: – У меня, знаешь ли, приличный опыт в этом деле.

– В каком? – Малврае подняла лицо, совершенно не заплаканное. Однако для девицы ее положения она на редкость неплаксивая.

– В том, чтобы идти против своего бога и дома. Как видишь, я еще жив!

– По-моему, тебе просто повезло.

Что это? Она улыбнулась? Не испорти момент глупой шуткой, Алак Чайка, оставь их лучше при себе... Кто знает, когда в следующий раз доведется увидеть эдакое чудо света. Или тьмы.

– Ну... – Он задумчиво поскреб щеку. – Везение – не самая худшая штука в жизни, правда?

Он вспомнил о везении на следующее утро, когда в барахле, что Сатир подбирает иногда с тел заплутавших в скалах путников, нашелся для него добротный меч. Лишнего оружия в пути не бывает, особенно когда так часто теряешь его, подумал Алак, с грустью вспоминая альвийский клинок, что остался в гротах у Готала, как странный сувенир на память. У этого клинка была довольно необычная рукоять, к которой он так до конца и не привык, но отменная балансировка. Малврае сказала, что это двуручник^[15], Алак сказал бы – просто длинный меч. Словом, иногда он скучал по тому изогнутому молчаливому альвийцу, хотя так ни разу и не пустил его в дело. Своего нового компаньона он повесил на пояс с одной-единственной мыслью: «Хорошо бы и ты подольше оставался в ножнах».

Вещей было немного. Сатир дал им в дорогу козьего молока, сыра, вяленой оленины, несколько фляг воды. А еще – одну из костяных статуэток с алтаря.

– Благословляешь меня? – усмехнулся Алак, вертя ее в руках. Изжелта-белая куколка размером с пол его ладони, изображающая известную им обоим рогатую егозу.

– Еще чего. Передашь Кади.

– Не знаю, увидимся ли мы...

– Увидитесь. Таков ее путь. – Старик указал на Малврае, которая подбрасывала в руках свой новый кинжал, приноравливаясь к весу.

– Это тебе твой бог сказал?

Друид вздернул верхнюю губу, скаля большие зубы, и жестко отрезал:

– Не все ли равно, кто сказал? Так будет, и все.

Алактир медленно кивнул, как бы соглашаясь. Так будет, и все. Он снова глянул на Малврае. Ящерка пытался что-то втолковать ей на языке жестов, как всегда радостный и непоседливый, альвийка хмурилась, как всегда ничего не понимая. Алак прерывисто вздохнул, чувствуя, как где-то в груди заскреблась надежда.

Вот бы Сатир оказался прав.

Спустя час они, полностью собранные, стояли у края рощи напротив высокой каменной стены, такой ровной, что и правда можно было принять за стену старой крепости. Ящерка беспокойно переминался с ноги на ногу, будто ему не терпелось вскарабкаться или побежать. Альвийка окинула стену недоуменным взглядом, потом указала кинжалом наверх, туда, где в небо щерились колючие скалистые пики. Выглядело устрашающе.

– Мы что, полетим туда? – Она скептически изогнула бровь.

– Я похож на самоубийцу? – Алак нервно хохотнул. – Конечно, не полетим. Подожди немного.

Осторожно отодвигая ветки посохом, из рощи к ним вышел Сатир. Окинул всех троих хмурым взглядом и замахал рукой, веля расступиться, а сам зашагал прямо к скале. Ничего особенного не произошло. Старик просто постучал по каменной стене посохом, и она затрещала, задребезжала, поднялась из земли, будто причудливый природный механизм из пазов. Оазис весь задрожал, Малврае испуганно пригнулась к земле, раскинув руки, а птицы с шумом разлетелись из крон. Скала медленно, словно старуха, разошлась в стороны, открывая заполненный светом проход. Все затихло разом, только мелкий щебень еще сыпался сверху несколько мгновений.

Друид смахнул с лица пот и повернулся к ним.

– Ну? Пошли, пошли, – велел он.

Алак зашагал первым. Он уже видел такое. Видел, как толща скалы расходилась, словно разрезанное пополам яблоко. Стены среза были ровные, как от хорошо заточенного ножа. А еще этот путь мог вести куда угодно – хоть на самый север, хоть во врата дома самого Помазанника. Такова древняя магия последнего на земле храма Оленя.

Алак обернулся, чтобы проверить, идут ли остальные. Со смесью страха и удивления альвийка рассматривала срез скалы, приближаясь к Алактиру. Он усмехнулся.

– Размышляешь, смог бы он так с горой Юдоли?

Альвийка качнула головой.

– Думаю, что лучше бы мы полетели на те скалы...

– Не лучше, поверь. Лететь бы нам пришлось долго, через весь хребет, а эта волшебная тропа приведет нас сразу к предгорью с той стороны. К слову, если бы ты сразу сказала Сатиру, что нам нужно в убежище, то он мог бы привести нас прямо к нему... – А что? Стоило попробовать.

– Или к колдуну, – хмыкнула Малврае, не глядя на него.

Алак тут же сник.

– Как хорошо, что ты еще не определилась...

Из-под его руки вдруг выскочил Ящерка. Он побежал вперед, раскидывая ногами камешки и задорно щебеча. Пританцовывая и кривляясь, он изображал из себя то какую-то птицу, горделиво выпятившую грудь и хлопочущую руками-крыльями, то сгорбившуюся кошку, шипящую на все вокруг, то хмурого степенного козла с пальцами-рожками.

– Артистично! – хохотнул Алактир, а потом вдруг нахмурился, осознавая: – Постой-ка, а птица – это что же, я?

Малврае метнула камушек в чешуйчатого пересмешника, но тот чудом увернулся, и альвийка досадливо скривила губы.

– Иногда я думаю, что лучше бы ему остаться здесь.

– А он здесь и останется, – раздалось гулкое из-за их спин.

Ящерка запнулся на месте и едва не упал. Алак обернулся, Малврае вслед за ним. Сатир стоял посреди тропы, крепко сжимая свой посох.

– Что ты сказал?

– Ты слышала, колючка. Мальчик останется со мной. Вы хотели отплатить мне за помощь. Вот моя цена.

Ящерка застрекотал что-то протестующее, но Алак жестом велел ему затихнуть.

– Сатир... – напряженно начал он. – Ящерка не принадлежит нам, чтобы мы им расплачивались.

Старик пожал плечами.

– Ну пусть так. Мальчик все равно никуда не уйдет. Таково мое слово.

– Засунь свое слово себе!.. – Альвийка подалась вперед, уже хватаясь за костяной кинжал, но Алак и ее остановил, поймав за плечи и заталкивая себе за спину.

– Сатир... должно быть что-то... на чем мы можем договориться.

За его спиной жалобно курлыкал Ящерка и яростно пыхтела альвийка. Впереди стоял гигантский козлорогий старик с видом не менее устрашающим, чем в момент встречи у капкана. Неприятная ситуация, в высшей мере неприятная.

– Нет у тебя ничего, сопляк, что может быть мне нужно. Уходите вдвоем, пока я отпускаю. Мальчик останется здесь. Таково мое...

– Я вырву твои рога! – прошипела Малврае, снова бросаясь из-за спины Алака, подобно змее, и снова ему пришлось удерживать ее от необдуманного.

– Возможно, однажды я и лишусь их, девочка, – спокойно ответил старик. – Но не от твоей руки.

В тисках горы стало тихо. Лишь сквозняк бродил по магической тропе туда-сюда, соединяя оазис с внешним миром. Алаку нечего было предложить. Это правда. Правда, вызывающая приступ злости и зубного скрежета. Он не мог. Не мог снова предложить себя, как когда-то предложил Джаваду. Да и не нужен он Сатиру. Ему нужен мальчик, благословленный Мертвым Змеем. Только зачем? Зачем ему... Ах. Он сам ответил на свой вопрос.

– Это из-за его магии, верно? Из-за его дара?

Сатир кивнул.

– Близко, сопляк.

– Зачем тебе, сыну Бога-Оленя, дар Змея? Ты не сможешь его взять, это ведь... невозможно, так? – Алак и сам понял, какой неловкой была эта попытка. Но не попытаться не мог.

– Не могу взять, но могу дать. Но это уже мое дело. Мое и этого мальчика. Тебя не касается, но, возможно, однажды коснется. Всех нас коснется. – Сатир склонил голову вбок, обращаясь к Ящерке: – Слышал, змееныш? Выходи. Ты знаешь, что должен остаться.

Сзади послышался грустный вздох. Шуршание шагов.

– Ты не должен!.. – сдавленно прошипела альвийка, затихая на последнем слоге.

Ящерка вышел из-за спины Алака поникший и печальный. Он шел понуро, бросая на них грустные взгляды, будто прощаясь. Алактиру доводилось терять друзей. Доводилось терять и временных спутников, и это всегда было непросто. Этот случай не стал исключением. Он сжал губы в тонкую линию, наблюдая за тем, как старик друид уводит их друга за собой, подгоняет посохом. Гора за ними содрогнулась и начала смыкаться. Алак понял: им с Малврае пора ускориться.

– Бежим! – Он схватил альвийку за руку и понесся вперед.

Когда они выскочили из расщелины с другой стороны горы, створки с грохотом захлопнулись, осыпая их каменными брызгами, и все стихло. Малврае медленно выпрямилась, удивленно глядя на глухую стену перед ними, а потом закричала на нее криком взбесившейся сирены. Стена безразлично молчала в ответ, как и всякий камень.

Пока альвийка разражалась отборной бранью, Алак встал и огляделся. Каменистая почва предгорья под его ногами с редкими пушками травы постепенно переходила в песчаные дюны, за чьими спинами угадывались другие – бушующие, синие, как его глаза и как глаза его матери, если верить отцу. Синие дюны моря.

– М-м-мда... – пробормотал он. – Отсюда до убежища идти будем долго...

– Червю в пасть твое убежище! – рыкнула Малврае ему в спину, будто ударила, и он обернулся. – В пасть твоих мутантов! Людей! Асгеанту! Всех!

Она замолкла, переводя дыхание, а потом заговорила, и тон ее голоса прокрался под его кожу, беря за уздцы жилы и мышцы.

– Веди меня к колдуну, дэв. Это приказ.

Алак до боли стиснул зубы.

Глава 16

Красивые гости

Весь день они шли по каменистому предгорью, то утопая в песке, то перескакивая с кочки на кочку. Кочки осыпались прямо под ногами, и ноги снова проваливались в песок по самое голенище. Очень непростой переход. Куда легче шлось по лесу, и уж совсем легко было на тракте. Малврае почти скучала по просторам Священных земель, полям и обезлюдевшему городу с висельниками. Немилостивая Баладай! В том городе хотя бы можно было спрятаться от солнца. Несмотря на то что Мэл почти привыкла к нему за дни, проведенные в оазисе, здесь солнце жалило больнее. Сверлило прямо в макушку, выедало силы и мысли.

Хуже была только бескрайняя синева по левую руку, которая периодически выплывала между холмиков песчаных дюн. Туда Малврае старалась не смотреть. Она никогда не видела столько воды разом. Это ужасало почти так же, как небо, когда они вышли из Юдоли. С одной лишь разницей – небо было неподвижным, сменяя разве что свои облачные одеяния, а море... море шевелилось, шумело, шептало. И воняло. Сыростью, гниющими водорослями. Гигантское синее чудовище. Левиафан. Боковым зрением Малврае видела, как над ним кружили чайки – бесстрашные, надо заметить, птицы. Будь она птицей, ни за что бы не приблизилась к морю. Даже если бы ей пришлось из-за этого умереть с голоду. Возможно, подлый старик был прав насчет Мэл – выживание в дикой природе совсем не ее сильная сторона.

Подлый старый козел!

Еще час или два после того, как горы захлопнулись перед ними, как двери храма перед отреченными от веры, Малврае чувствовала себя преданной. Она доверилась старику, а он забрал у них Ящерку. Мальчишку, ради которого она готова была пойти в убежище. Разумеется, не за тем, чтобы остаться там и самой, а чтобы передать мальчика сородичам. Чтобы этот бестолковый дурачок наконец обрел дом. Потом, когда волна злобы схлынула, Мэл поняла, что виновата сама. Она сама доверилась старику. Сама позволила себе эту слабость. Много слабостей она позволила себе в этом оазисе. Привязалась к мальчишке-мутанту, как к младшему брату. Даже к козам, вонючим козам, будь они неладны, и трижды неладен будь черный козел, который однажды, после почти недели взаимного презрения, сам подошел к ней и ткнулся в руку, словно пес, признавший хозяина.

А потом еще Алактир. Этот пес так и не признал в ней хозяйку, и ей неожиданно это понравилось. Не было хозяйки и раба. Был красивый дэв, большой, сильный и добрый. Рядом с ним можно было чувствовать себя слабой и не стыдиться этого, ну или стыдиться, но совсем чуть-чуть. Она тут ни при чем, в конце концов. Так распорядилась природа. Природа сделала темных ловкими и маленькими, а людей – большими и сильными. Вот такая простая природа. В оазисе Сатира все было просто, и сейчас об этой простоте и легкости Мэл вспоминала с горечью. С чувством досады она пнула травянистую кочку, и та осыпала ее сапог золотистым песком. Будь проклят этот оазис с его природой, пробудившей и в ней что-то природное и слабое! У слабости всегда есть последствия, и теперь ей придется их расхлебывать.

Она остановилась, потому что больше не могла идти. Глянула себе за спину. Алактир все еще плелся сильно позади, так, что пришлось бы кричать, но кричать не хотелось – очень уж сухо было в горле. Поэтому она просто стояла и ждала, когда он дойдет до нее, не особенно и торопясь. Это злило. Если бы солнце и песок не высосали все ее силы на сегодня, Мэл бы точно отругала его или даже хорошенько врезала. Сейчас же, когда проклятый дэв наконец дошел до Мэл и остановился, вопросительно поглядев на нее, она сказала только:

– Все... тут будет привал.

Алактир безразлично пожал плечами, сбрасывая ношу прямо на песок.

Они отпили из фляги по глотку, хотя хотелось осушить ее до дна. Но воду нужно было беречь. Есть же на такой жаре совсем не хотелось, но Малврае заставила себя проглотить несколько кусочков сыра.

Они сидели в молчании, глядя в противоположные стороны – Алактир тупо пялился на море, Малврае не менее тупо уткнулась взглядом в горную спину. И там, и там кружили птицы, поднявшийся к вечеру ветер подхватывал их под брюхом и утягивал в свои воздушные петли. Птицы не поддавались. Малврае устало размышляла над тем, какие сильные у них должны быть крылья, чтобы так споро сопротивляться ветру, когда Алактир вдруг заговорил – впервые с того момента, как они вышли из оазиса:

– Похоже, я тебе больше не нужен.

Мэл вяло повернула голову и угрюмо уставилась на него. Дэв смотрел в сторону направления их пути.

Не нужен? Это еще что за бред? Песка наглотался?

– Что это значит?

Алактир указал кивком ей за спину.

– Смотри сама.

Малврае медленно обернулась. Закатное солнце заливало дюны впереди медью, ослепляя взор, и она сощурилась. В солнечной дымке вдали вились песчаные змейки, перекрывая обзор, слева переливалось гранями колоссальное тело воды. И что она должна была увидеть?

– Ничего не вижу.

– Смотри.

Мэл повернулась всем корпусом и пригляделась хорошенько. И в конце концов увидела. Далеко отсюда среди прибрежных скал торчала какая-то белая палка. Так она подумала вначале, а потом сфокусировав взор, прикинув расстояние...

– Башня... – выдохнула она с присвистом.

Палка на горизонте стала ближе и выше ровно на половине пути.

За все это время облака нашли на небо лишь раз, и Малврае познала истинный смысл имени солнца, данного ему темными. Враг в золоте. Так и было. Солнце у воды нещадно иссушало их тела и фляги.

Однажды они наткнулись на небольшое рыбацкое поселение, где ночью Мэл удалось умыкнуть немного пресной воды и засоленной рыбы. На свою беду она не заметила сторожевую псину, и та разразилась старческим кашляющим лаем. Из домов тут же повыскакивали смуглые люди с топорами и палками. Они рыскали по деревне полночи. Мэл провела все это время, забившись в пыльном углу сарая между рваной сетью и прохудившимися лодками. Чтобы отбить псине нюх, ей даже пришлось обмазаться украденной засолкой.

Выбралась Мэл только под утро, вся в пыли и воняющая рыбой. Алактир не обратил внимания ни на это, ни на то, что она пропадала где-то всю ночь. В иной раз он бы пошутил что-то про запах и ее растрепанный вид, но дэв просто продолжил мешать кашу в котле, даже не удостоив хозяйку взгляда или уж на худой конец вопроса.

Он казался мертвецом в живом теле. Что-то изнутри иссушало его больше, чем солнце снаружи. Впрочем, Мэл знала что, но гордость не давала это признать. Она дала ему надежду. Она на миг и сама подумала – почему бы не сделать так, как он предлагает? Уйти в убежище, обрести там новый дом. Поступок Сатира отрезвил ее. Стоя у захлопнувшейся скалы, выплескивая в крике всю свою ярость, Мэл вдруг осознала, что вся эта история про убежище и новый дом всего лишь воздушная сказка. Нет у нее иного дома, кроме Юдоли, нет у нее иной семьи, кроме Алеанундер. Кроме Хестина, матушки, Дуррада, Иллиам. Она должна помочь им. Даже если придется сговориться с колдуном – пусть тот и подлец, по словам дэва, – она сделает это. Осталось объяснить все это ее непокорной птице.

Этим вечером они разбили лагерь в тени большой песчаной дюны, и Малваре решилась заговорить:

– Значит, ты считаешь колдуна опасным?

Дэв поднял на нее такой удивленный взгляд, будто только что понял, что путешествует не один. А потом расхохотался. Болезненно и надрывно, будто вот-вот заплачет. Но он не плакал.

– И ты, наконец, решила меня послушать? Дюны, конечно, славятся миражами, но в такую иллюзию даже я не поверю.

– Я верю тебе.

Смех Алактира прервался резко, будто ему отрубили голову.

– Чего?

– Да. Я не дура. Я понимаю, что он опасен. Госпожа-мать не стала бы вести такие дела с булочниками или мастерами по дереву. Строго говоря, я привыкла, что вокруг меня опасны все. Даже ты.

Дэв заторможенно кивнул, по виду будто все еще не веря в то, что слышит.

– Полезная привычка... пожалуй.

– Но я не могу не пойти к нему. Там моя сестра. Последняя свободная Алеанундер после меня. В Юдоли осталась моя семья. Надеюсь, что осталась... Как я могу не попытаться? – Она подняла руку, растопырив пальцы, демонстрируя свои перстни, за каждый из которых можно было купить с десяток крепких рабов или небольшой особняк в Юдоли. – У меня есть это. И твой ошейник. Я надеюсь, что этого хватит, чтобы снова купить его помощь.

Алактир болезненно поморщился, качая головой. Похоже, он снова был с нею не согласен, но, по крайней мере, больше не выглядел таким безразличным. Это утешало.

– Это... сложный момент, Малврае.

– Мэл.

Он посмотрел на нее недоуменно, сведя брови.

– Можешь звать меня Мэл. – И зачем она это сказала? Глупость... но что уже... – Так меня звал Хестин. И Иллиам. – Так меня звали близкие.

Алактир удивленно моргнул, потом кивнул.

– Тогда зови меня Алак. Если хочешь.

Так просто. Мэл и Алак. Как будто она не была наследницей матриарха, а он не был божественным Пастыря. Мэл и Алак. Ей нравилось.

– Хорошо. – Малврае с трудом подавила глупую сентиментальную улыбку и снова стала серьезной: – А теперь расскажи мне все, что знаешь об этом колдуне, Алак.

Этим вечером они впервые поели плотно и, как в старые добрые времена в оазисе, за разговорами и глоточком забродившего козьего молока. Надо же, она так злилась на предателя Сатира из-за Ящерки, но с таким теплом вспоминала его горное обиталище... Воистину, жизнь сложна, собственные чувства противоречивы и тем прекрасны, как прихотливый рисунок ветра на песке.

– Так вот... Я познакомился с Джавадом в одной асгеантской таверне. Мы с друзьями иногда сбегали из храма в нижний город, чтобы немного покутить... Скоро мы должны были пройти паломничество, а после – принести присягу, и Закон Солнца навеки заковал бы нас в «доспехи целомудрия». Джавад представился путешественником и ученым из Рамашада. Что-нибудь слышала о Рамашаде? Нет? Это царство на юго-востоке, далеко за Ничейными песками. Довольно закрытая страна, мы с ними немного торгуем, но совсем немного – пустыня между нами большая, труднопроходимая. Зыбучие пески, миражи, дикие джинны и чудовища. Не многие торговцы решаются на такие рейды.

– Это объясняет, почему вы до сих пор не воюете.

Алак покачал головой, глядя на нее с осуждением – ох уж эти «альвы», мол, им лишь бы кого-то захватить и разграбить. Малврае хмыкнула и спросила:

– Что еще известно о рамашадцах?

Дэв потер виски, поморщившись, будто от трудных размышлений.

– Джавад рассказывал, что многие из них – искусные маги и ученые. У них нет богов. Зато есть механические орудия и гигантская стена из песчаника, окружающая всю страну. Джавад умел рассказывать так, что заслушаешься. – Алактир улыбнулся, но как-то печально. – Захватил меня своими историями. Я тогда был совсем молод, слушал его с открытом ртом. Про диковинную магию, про загадочные науки, про то, как рамашадцы покорили Великих джиннов и стали править на земле духов. Я стал часто ходить к нему в таверну, показывал ему город, рассказывал об Асгеанте. В общем... мы стали друзьями.

– Ты никому не рассказывал о нем?

– Нет. Он просил оставить нашу дружбу в тайне. Хотя я очень хотел познакомить его с друзьями. Такого гостя стоило представить и самому Помазаннику, но Джавад... скромничал, если можно так сказать. А я велся. Я и так был особенным, но с таким тайным другом чувствовал себя особенным вдвойне. Глупо звучит, да?

«О да», – подумала Мэл, но промолчала.

– Потом я прошел паломничество, осознал всю несправедливость нашей церкви и впервые задумался о побеге. Когда это желание окрепло, я рассказал о нем самому близкому другу. Джаваду. Он обещал помочь мне и помог, дал магический компас, который должен был привести меня в его тайную обитель на границе Священных земель и Ничейных песков. – Алак махнул рукой в сторону башни вдали. – Там я мог спрятаться и пожить первое время, хотя Джавад говорил, что я могу оставаться столько, сколько захочу. Но в полдне пути от столицы меня выследили люди отца, была схватка, меня ранили... пришлось бежать в лес, а там... там меня нашла Кади, и все завертелось. К своему стыду, на несколько лет я забыл о друге. Пока мне снова не понадобилась его помощь.

– Что за помощь?

– Мы с Кади собирали божественных по всем Священным землям, хотели дать им новый дом, где их не будут презирать и устраивать гонения. Убежище. У нас было несколько неудачных попыток – то место непригодное, то слишком близко к людям, то нас снова гнали... В общем, тогда я вспомнил, что у меня был друг-колдун, который мог бы помочь. Защитить наше убежище магией или этими его автоматонами. Да, мы давно не виделись, да, он мог давно покинуть Священные земли, но... я решил рискнуть. Оставил наше поселение в лесу, а сам пошел туда, куда указывал магический компас. Башня все еще стояла там, как стоит и сейчас.

Мэл снова посмотрела на «белую палку» вдали. Под закатным солнцем она казалась немного зловещей.

– Джавад принял меня, как друга. Словно бы мы и не расставались. И конечно обещал помочь, но теперь с одним условием. Я должен остаться с ним на несколько недель и позволить... изучить себя. Пара магических экспериментов, сказал он тогда, ничего особенного. – Алактир посмотрел на Мэл как-то виновато, словно бы оправдываясь. – Я мог спасти своих друзей. Свою новую семью. Я согласился. И в итоге... несколько недель растянулись на год.

Во рту стало сухо, и Мэл сглотнула. Эти слова звучали нехорошо. Ей не нравилось, как они звучали, совсем нет.

– Что он делал с тобой весь год?

Алак сжал губы. Мэл видела, как напряглась его челюсть.

– Я не хотел бы об этом говорить, если ты не против.

Тьма... Какие ужасы он должен был пережить там, раз не хочет говорить? Что может быть страшнее того, что он видел и испытывал сам в Юдоли? Мэл решила не давить. Если он не хочет рассказывать – так и быть. В конце концов, он заслужил немного ее уважения.

– Дальше мне все ясно, – сказала она, невольно проведя рукой по плечу. – Он использовал тебя, а потом подарил моей матери.

Алактир глубоко вздохнул, поднимая голову.

– В любом случае это стало мне хорошим уроком. Если бы он только исполнил обещание насчет убежища...

– Думаешь, не исполнил?

– Нет, думаю, что нет. Ему с этого никакой выгоды. Все, что хотел, он получил. Зачем же сдерживать обещание? – Алак криво усмехнулся.

– Хм... значит, выгода...

Выгода – это уже хоть что-то, с чем можно работать. Нужно убедить колдуна в том, что ему выгодно ей помогать. И тут Мэл осенило.

– Он не знает, что мой Дом пал. Не может знать. Некому было сообщить. Я приду к нему как посланница матриарха с новой сделкой. Скажу, что матушка держит оборону, но ей нужны еще автоматоны.

– Допустим, но что ты предложишь ему? Золота будет мало, скажу сразу. Он не беден.

Малврае задумчиво пожевала губами, глядя в сторону моря. Закатное солнце делало его похожим на пески вокруг.

– Я предложу ему Юдоль, – вдруг сказала она.

– Что, прости?

– Ему нужна выгода? Юдоль – бриллиант подгорья. Там сплошная выгода. Золото, драгоценные камни. Если ему не нужно золото – тогда, пожалуйста, толпы рабов для экспериментов. Магические артефакты. Гигантская библиотека Собора, полная запретных знаний о таинствах Богини. Если предложить ему место подле матриарха, если предложить ему власть...

– Я не ослышался? – Дэв наклонился вперед, пытаясь поймать ее взгляд. – Ты хочешь в обход матери предложить ему Юдоль? Власть в Юдоли? Мужчине?

Малврае посмотрела на него как на тупицу. Он и был тупицей.

– Это ложь, идиот. Обман. Твой колдун ничего не получит. Когда он войдет в Юдоль, если до такого дойдет, никакая южная магия не спасет его от смерти. Там правит Богиня.

Алактир протестующе замотал головой.

– Нет-нет, Мэл, я может, и идиот, а вот Джавад – нет. Он на это не поведется...

Она резко встала с песка, отряхивая зад.

– Есть идеи получше, как мне спасти свой Дом?

Дэв смотрел на нее растерянно, открывая и закрывая рот в жалкой попытке что-то возразить или предложить. В конце концов он просто отвел взгляд и пробормотал:

– Просто знай, Джавад ничего не дает просто так. И... больше отнимает, чем дает.

Малврае вздохнула, тихо и печально.

– Как будто у меня есть что отнимать.

Вблизи она была совсем не похожа на палку. Скорее, на гигантский сталагмит, изрезанный то ли узорами, то ли рунами – словно костяные фигурки, что мастерил Сатир. Мэл замедлила шаг, вглядываясь в башню колдуна, а башня, казалось, отвечала ей взглядом темных арочных окон. С расстояния было не разглядеть – ходит за ними кто-то, наблюдает, ждет? Что ж, если у колдуна была стража, а она определенно была, то, вероятно, путников уже заметили. Они с дэвом намеренно шли в открытую, прямо по песчаному берегу, на котором одиноким маяком и стояла башня. Прямо в песке, прямо на берегу. Как это возможно? Разве что с помощью магии.

А еще здесь не было чаек. И никаких других птиц. Только ветер с моря выдувал из окон легкие пестрые занавески. Песок, влажный после вечернего прилива, хлюпал под ногами. Дэв тревожно молчал, шагая чуть впереди Малврае, и его молчание нисколько не добавляло ей спокойствия. Более того – усиливало подспудное желание попятиться. Где же его глупые шуточки, когда они так нужны?

Что бы он сказал сейчас, хм? Что-то про башню и что она похожа на... оплавленную свечу? Увядающий старческий стручок? Хрустящую собачью косточку?

Мэл поморщилась. Какие идиотские мысли. Алактир определенно дурно влияет на ее чувство юмора.

– Стража, – сказал он строго, словно скомандовал. – Впереди, у дверей.

Мэл пригляделась. Скорее даже у ворот. Арочных, тоже белых, словно высеченных из того же камня, что и сама башня. По обеим сторонам от врат стояли две фигуры в черных латах^[16], которые Малврае вначале приняла за колонны. Их разделяло еще примерно полмили, и с такого расстояния можно было разглядеть только то, что они...

– Довольно крупные, – озвучил ее мысли дэв. – Крупнее меня, если так тебе будет понятнее. Примерно... в полтора раза.

– Это?..

– Автоматоны. Да.

Немилостивая Баладай...

Остается надеяться, что эти гиганты пролезут в пещеры Юдоли. Но для начала нужно договориться с колдуном. Мэл решительно вышла вперед, и дэв вдруг поймал ее за руку.

– Нечего прятаться. Нас уже наверняка заметили.

– Я думаю, мне стоит идти впереди.

Защищает. Как мило.

– Рабы не ходят впереди господ, – сказала она тише, как будто с такого расстояния ее слова могли услышать не те уши. – Ты – раб. Раб, что сопровождает посланницу матриарха. Пусть так и остается. Для колдуна.

Алак нехотя кивнул, и они ускорили шаг, направляясь к вратам. Мэл искоса поглядывала то на стражей – не сдвинутся ли они им навстречу, то на окна – не объявится ли там хозяин этой закопанной в песок собачьей косточки.

Когда Мэл взошла на широкую каменную площадку у ворот, похожую на цирковую арену, автоматоны пришли в движение, выставляя вперед копья. Малврае остановилась. С такого расстояния она смогла разглядеть мистические огоньки глаз за забралами и магическую дымку, что клубилась в сочленениях доспехов. Алактир сказал, что рамашадцы подчинили себе джиннов. Иллиам говорила, что автоматоны – это груда шестеренок и металла, собранная в особом порядке и оживленная магией. «Дикие песчаные духи – вот что их оживляет», – поняла Мэл. Она никогда не сталкивалась с таким колдовством.

В горле так засаднило от сухости, что захотелось пить, но лучше было воздержаться от резких движений. Дэв стоял за ее спиной и напряженно молчал, держа руку на рукояти меча. По его лицу и беспокойным глазам Мэл видела, что если она продолжит молчать, то этот засранец встрянет сам.

Что ж.

– Я – Малврае Алеанундер! – заговорила она как можно громче. – Наследница матриарха славного Дома Алеанундер, будущей владычицы Юдоли! От имени леди Бризанны я прошу аудиенции у Джавада Муаввиза!

«Женщины Юдоли никогда не просят», – говорила матушка. Но она ничего не говорила о том, что делать женщине Юдоли, когда она вне Юдоли. Просила ли матриарх колдуна, когда они встречались, чтобы обговорить сделку? Или просил он? Теперь уже не узнать. Мэл, во всяком случае, ничего иного, кроме как просить, сейчас не остается. Так она утешала себя, пока ожидала ответа. Но ответа все не было. Может ли такое быть, что хозяин башни просто отсутствует? Отбыл на родину или в Асгеанту?

Немилостивая Баладай! Об этом Малврае совсем не подумала...

Солнце жгло ей шею сзади, виски покрылись потом, и капли стекали за воротник. Неприятно. Неловко. Не по себе. Но делать нечего.

– Я – Малврае Алеанундер! – повторила она еще громче и резче. – Посланник матриарха Дома Алеанундер! Я требую аудиенции!

Ее зов ударился о стены башни и затих. Ветер шумел, перехлестываясь с морем, за спиной что-то недовольно бормотал дэв – вот и все звуки. Никакого ответа. Растерянность, паника, а за ними и злость подкатывали к груди, и Мэл готовилась разразиться еще более громким, еще более гневным зовом, как автоматоны у врат вдруг снова зашевелились. Лязгая латами, один из них сделал всего два широких шага и оказался в центре площадки. Мэл ощутила странный запах – так пахнет воздух после удара молнии – и настойчивое желание отступить, но сдержалась. Дэв, наоборот, шагнул ближе, вставая рядом с ней на платформу, невзирая на приказ оставаться чуть позади.

Впрочем, Мэл было не до возмущений, когда автоматон крутанул в воздухе свое копье, а потом ударил им по площадке так сильно, что удар, будто рябь по воде, прошелся под ступнями и нанесенный ветром песок с дюн подскочил вверх. В воздухе заискрило. Алактир выдал сдавленное: «Пастырь-отец» – и рывком вытащил меч из-за пояса. В тот же миг над ними вспыхнул магический купол, отделив площадку перед воротами от песчаного берега. Спину покалывало искорками даже сквозь одежду. Назад пути нет.

Арена цирка, подумала Малврае вначале. О нет, подумала она теперь, вынимая подаренный Сатиром кинжал, это арена для боев. И противник совсем не в ее весовой категории. К счастью, второй автоматон продолжал быть неподвижным. Мэл и Алак переглянулись.

– Будь за мной, – велел он. – Помогай магией. Не лезь вперед. Попробую перерубить древко и завязать бой в ближней дистанции. – Алактир поймал Мэл за руку и притянул себе за спину, а сам медленно двинулся влево, обходя автоматона по широкой дуге. – Когда это случится, подлезь под него и суй нож в сочленение. Там у них слабое место. Меть в то, которое в паху, туда дотянешься.

– Ты уверен? – Мэл следовала за дэвом, оставаясь за его спиной. – Он не похож на... человека из плоти и крови.

Алак не отрывал внимательного взгляда от противника.

– Уверен. Я уже дрался с ними.

Малврае изумленно уставилась на его затылок. Дрался с этим? Один на один?! Ох... впрочем, тогда у них, возможно, есть шанс.

– Не лезь, пока я не дам знак. Это главное.

– Если к нам никто не присоединится... – пробормотала Мэл, искоса глянув на второго механического воина.

– Тогда это конец.

Он сказал это таким тоном, что у Малврае не осталось сомнений – так и будет. Конец. Бесславный конец – умереть под грудой металла. Впрочем, возможно, не худшая из смертей в сравнении с той, которая ждет ее врагов. Если она выживет.

Алактир бросился в атаку, крутя в руке длинный меч. Он наскакивал на стального гиганта и отступал в заученном танце, словно бы и правда бился с подобным созданием не впервой. Так они с Мэл выглядели со стороны, когда дрались тогда в тренировочном зале особняка Алеанундер? Гигант и ласка.

Нет!

Дэв едва не угодил под копье автоматона, но Мэл вовремя бросила прямо в лицо стального чудовища поток искр, заставляя его сделать шаг назад. Не успев выдохнуть, Алак воспользовался заминкой и кинулся вперед, одним мощным ударом ломая древко копья пополам. Голем отбросил оружие в сторону, хватаясь стальными руками за лезвие меча, которым Алактир нацелил в него. Схватка стала теснее.

– Сейчас! – сдавленно крикнул Алак, и Мэл сорвалась с места, ловко обошла его и поднырнула между латных ног автоматона, метя в сочленения в паху. Кинжал вошел по рукоять, не испытывая сопротивления, какое бывало, когда острие прошивало плоть. Под доспехами и не было никакой плоти, но, судя по отсутствию реакции автоматона, слабого места там тоже не было.

Мэл выдернула кинжал и вонзила снова, потом снова, а потом выдернула вовсе и попятилась назад, спасаясь от тяжелых ног, что норовили ее раздавить.

– Ничего! – крикнула она дэву. – Ничего...

И тут автоматон одним рывком выдернул меч из рук Алактира. Отшатнувшись, тот неудачно встал на больную ногу, зашипел и подломился, падая рядом с ней. Стальной голем бросил меч на арену, будто какую-то безделушку. Вдруг над ними раздался громкий голос с мелодичным акцентом, явно усиленный магией:

– Хитро! Но эту забавную неисправность первой конструкции я давно устранил. Благодаря тебе, Алак-джа!

– Джавад! – Алактир попытался встать, но скривился и зашипел. – Ты убьешь нас! Останови свою тварь!

– Тварь! – Голос звучал возмущенно. – Какое... как это на вашем... м-м... оскорбление! Да! Эй, второй, не желаешь защитить честь брата?

До того неподвижный второй автоматон пришел в движение. Он выставил перед собой копье и зашагал к ним, вместе с безоружным «братом». Мэл попятилась назад, пытаясь тащить за собой дэва в жалкой попытке спастись. За ними магическая стена, а впереди – смерть, и смерть стоило встречать стоя, так бы сказал Дуррад, так бы приказала ее мать. Но отчего-то на краю смерти Малврае вдруг осознала, что совершенно не хочет умирать. Безоружный автоматон, что был ближе из них двоих, почти подошел к ним вплотную, а они почти уперлись затылками в искрящуюся стену.

Еще шаг, и латный сапог придавит ее к земле. Еще шаг, и он либо раздавит ее ногой, как мелкого паучка, либо замахнется стальной рукой, чтобы прибить кулаком.

Что ты сделаешь, пленник доспехов? Как ты поступишь? Как поступлю я?

– Мэл! Он идет на тебя! Откатись влево! Мэл!

Автоматон остановился ровно у ее ног и потянулся к ней рукой, чтобы схватить. Дэв попытался толкнуть Мэл в сторону, но как только латная рука опустилась на достаточное расстояние, Малврае ловко вскочила на ноги и, прижав руку к броши на груди, призвала плащ. А потом запрыгнула на любезно подставленную руку, а с нее перебралась на плечо и закинула ногу на второе, оседлав стальную шею. Автоматон вскинул стальные руки, пытаясь поймать ее и скинуть, но тут Мэл снова прижала руку к броши и мысленно отдала приказ. Полы взметнулись к стальным рукам, перехватывая и стягивая их, как путами. Он был силен, он сопротивлялся, и Малврае почти слышала, как трескается и натягивается под его потугами магическая ткань.

Времени мало.

Замахнувшись, она вонзила кинжал в сочленение доспеха, что крепило грудину к воротнику. Автоматон завертелся сильнее, борясь с плащом, и Мэл крепче прижала ноги к стальному корпусу, заводя ступни ему под мышки и цепляясь носками за спину. А потом отклонилась назад и стала дергать кинжал вперед-назад, как рычаг. Слабости есть у любого организма, из живой плоти он или механической. Сердце питает тело, магия питает автоматона. Где-то должен быть источник магии. В каком-то хорошо защищенном месте.

Давай же! Давай!

Лязг за спиной – Алак отвлекал боем второго. Лязг под рукой – кинжал скрежетал, зажатый меж листов стали, но кажется... кажется... вот... Щелчок, еще щелчок. Грудина заскрипела и поддалась, отскочив, точно крышка сундука, и обнажая темное клубящееся нутро автоматона. Он отклонился назад, издавая механический рев, и Мэл едва не свалилась с его шеи, вовремя схватившись за шлем. Не видя цели, она замахнулась одной рукой и вонзила кинжал в грудину – раз, другой, третий! Пока острие не увязло в чем-то твердом и плотном и автоматон не затих. Малврае наклонилась вперед, всматриваясь в его грудь. Лезвие торчало в пульсирующем камне посреди черной бесплотной груди. Бам-бам-бам... бам... Камень потух, и доспех стал оседать на арену, будто разом опустел. Мэл вовремя спрыгнула и ловко перекатилась в сторону, чтобы не попасть под груду металла.

Меч Алактира лязгнул по доспехам второго, и тот внезапно замер, так и не занеся копье для ответного удара. Откуда-то сверху раздавались хлопки.

Мэл подняла голову, чтобы взглянуть туда, откуда доносился звук. На маленьком балконе высоко над ними стоял темноволосый мужчина в распахнутом красном халате и шароварах. Он широко улыбался, аплодируя им.

– Мое почтение госпоже Алеанундер! Проходите, прошу вас! Я всегда рад красивым гостям.

Глава 17

Добрый хозяин

– Значит, вы хотели аудиенции?

Джавад Муаввиз восседал во главе стола, закинув на него ноги в остроносых бархатных туфлях ровно между винным штофом и блюдом с фруктами. Карие глаза лениво блуждали по фигуре Мэл, смуглые пальцы вонзались в мякоть большого красного апельсина, раздирая его на дольки.

Малврае изучала колдуна в ответ. Голос с акцентом звучал молодо, где-то между тембром Алака и Релинара, однако на вид Джавад казался старше их обоих. Тонкий нос с горбинкой, выразительная перевернутая арка верхней губы. Рамашадец был высок, как и все наземники, которых она встречала, но худощав – явно не утруждался тренировками. Одет экзотично, ярко, много замысловатых лоз и цветочных мотивов. Но самая приметная деталь – длинный белесоватый шрам, вертикально пересекающий грудь. Непохожий на те, что получают в бою. Слишком... ровный.

Джавад наклонил голову, ловя ее взгляд. Смуглое лицо разделила надвое широкая белозубая улыбка.

– ...или вы пришли полюбоваться мной?

Мэл серьезно посмотрела в смеющиеся глаза Джавада.

– Нет. Мне нужно поговорить с...

– А куда нам торопиться? – Колдун скинул ноги со стола и облокотился на него локтями, небрежно махнув длиннопалой кистью. Сколько на ней колец! Такого количества перстней не было даже у матриарха Релинаров. Да, в золоте он явно не нуждался. – Вижу, ваш путь был нелегким. Поешьте. Ни в чем себе не отказывай, Алак-джа. – Джавад подмигнул дэву, а потом обратился к Мэл: – Ему палец в рот не клади, и тот сожрет, да?

За роскошным столом, судя по количеству стульев рассчитанном на куда большее число гостей, они сидели втроем. Угрюмый Алак, мрачная Малврае и вальяжный хозяин башни. Мэл не привыкла садиться за трапезу в дорожной одежде, потная и грязная, однако принять ванну им никто не предложил. Впрочем, чем быстрее они разделаются с этим делом, тем лучше, и нечего тянуть.

Ну... разве что ради того, чтобы поесть. Есть и правда хотелось очень.

Пока они с дэвом уплетали все, что было положено на их тарелки безмолвными слугами в вуалях, колдун вяло поедал свой апельсин, запивая его прямо из штофа^[17]. Джавад выглядел так, будто его оторвали от сна. Или попойки. Или и того и другого. Мэл украдкой осматривала столовую – белые стены, непристойная живопись, медная утварь, столики и скамьи, исписанные разноцветной эмалью. Двое слуг неподвижно стояли у дальней стены – ни звука, ни шороха, будто статуи. Где-то здесь точно была охрана, должна была быть, но Мэл никого не видела. В том числе и...

– Иллиам, – сказала она, отложив вилку. – Моя сестра. Могу я ее увидеть?

Сонное лицо колдуна расплылось в мечтательной улыбке. Он закинул ногу на подлокотник своего роскошного кресла и произнес напевно:

– Илли-и-иам... Поэзия, а не имя... Ваша сестра, госпожа Малврае, сейчас слишком занята. Но вы увидитесь. – Он постучал указательным и средним пальцами по груди со стороны сердца. – Слово рамашади.

Алактир фыркнул, громко ставя на стол кубок.

– Слово рамашади. Однажды я уже слышал эту фразу.

Джавад уперся локтем в стол, а свое улыбающееся лицо примостил на ладонь.

– Я слышу иронию в твоих речах, друг мой. Разве я не сдержал слово, данное тебе?

– Ты мне скажи. – Алак вскинул подбородок, с вызовом глядя на колдуна. – Сдержал ли ты свое слово.

Джавад засмеялся, откидываясь на спинку кресла. Он выглядел очень довольным.

– В этом ты не упрекнешь меня. Твоя козочка с выводком чудовищ живет в безопасности, как мы и договаривались.

Алактир недоверчиво сощурился.

– Не веришь? – как будто удивился колдун. – Разве ты ничего не слышал о ней в пути? Моя прелестная рогатенькая подопечная стала довольно знаменита за последние месяцы.

– Ч-что? – Лицо дэва вытянулось. – Подопечная?..

А лицо рамашадца сделалось еще более довольным. Кажется, эта словесная пикировка доставляла ему большое удовольствие.

– Ну а кто же, по-твоему, помог ее маленькой шайке превратиться в настоящую банду сопротивления? Все эти рейды на пастырские храмы, поджоги, атаки исподтишка...

– Это... ты? Из-за тебя она?..

– Не совсем. Не только. Нет, я не стану брать на себя все заслуги, нужно быть скромнее. – Колдун широко взмахнул рукой, будто отрекаясь от незаслуженных почестей. – Твоя Кади и без того довольно пылкая особа. Она ненавидит церковь, что веками притесняла ей подобных. Я... м-м... лишь немного помогал по мере сил. Напутственным словом, ресурсами... Кстати, это именно я привел ее в Би-Рам. Дом Песка. Местечко получше вашего последнего убежища. Там много места для маленькой армии уродцев... Наша ушлая козочка быстро наводнила его жильцами.

– Ты использовал ее. – Алактир сжал кулаки. – Использовал ее, чтобы... ах! П-проклятье...

Дэв весь сжался, схватившись за голову, и застонал. Мэл обеспокоенно потянулась к нему рукой. Она вдруг вспомнила, что подобное уже случалось с ним, но быстро проходило.

– Алак?.. Что с тобой?

За него ответил колдун:

– Ничего страшного. Скоро пройдет. У него... – улыбка Джавада стала хищной, – бывает, когда слишком много говорит.

Алактир тяжело дышал, опустив руки на стол, и молча сверлил рамашадца сердитым взглядом.

– В общем, – меланхолично продолжил колдун, – я тебя не держу, Алак-джа. Ты можешь идти к своей Косуле. Я дам тебе координаты их нового убежища, и фьють-фьють, – колдун потешно замахал руками в воздухе, – лети, пташка, лети. Ты свободен.

Алактир нахмурился.

– Или это очередная твоя уловка. Изощренная ловушка.

– Может быть, – промурлыкал колдун. – Не проверите – не узнаете, ваше высочество.

Мэл вопросительно посмотрела на Алактира. Тот покраснел и стиснул зубы так, что проступили желваки.

– Я не высочество.

Колдун посмотрел на Алака, потом перевел прищуренный взгляд на Мэл и вдруг крякнул.

– Ха! Она не знает, что ты принц?

Кулак Алактира с грохотом врезался в стол, а глаза вспыхнули яростным золотом.

– Я не принц!

– Ну как же, дорогуша? – Джавад часто захлопал глазами, изображая непонимание. – Ты ведь сын самого Помазанника. Помазанник правит Священными землями от имени Пастыря. Выходит, ты...

– Я не наследник титула! Помазанника выбирает конклав, и тебе это известно!

– Хм-м... – Колдун постучал двумя пальцами по острому подбородку, а потом насмешливо улыбнулся, качая головой. – Да, пожалуй, мне многое о тебе известно... А вот твой хозяйке, похоже, нет.

Мэл смотрела на дэва, широко раскрыв глаза и стиснув зубы. Сын Помазанника. Ее раб был... принцем.

– Я не принц, – тихо возразил Алак, будто прочел ее мысли. – Я – Алак. Вот и все. Я не лгал тебе. Не о чем было лгать.

– Я ведь спрашивала, кто твой отец... – глухо произнесла Мэл.

– Это просто неважно. – Дэв виновато смотрел на нее, жалостливо сдвинув брови, как пес в ожидании наказания. – Неважно, кто мой отец. Какое это имеет значение?

– Какая драма! – засмеялся Джавад, хлопая по столу так, что зазвенели оловянные тарелки. – Я в предвкушении следующего поворота сюжета.

Малврае шумно выдохнула через нос и отвернулась от дэва. Она злилась. Но он был прав в одном – сейчас это неважно.

– Неважно, – повторила Мэл, твердея лицом. – Я здесь не за тем, чтобы копаться в прошлом своего раба.

Улыбка на смуглом лице стала шире, колдун снова подался вперед, опираясь локтем на стол, а острием подбородка – в раскрытую ладонь.

– Я внимаю вам всеми пристойными и непристойными органами, уважаемый посланник матриарха.

Малврае вся подобралась и четко заговорила:

– Леди Бризанна благодарит вас за помощь в ее деле. Скоро власть в Юдоли будет в ее руках. Для последней атаки ей потребуется еще один отряд автоматонов. В уплату за это она готова...

Колдун громко зевнул, помассировав пальцами складку между бровей.

– Скука смертная и ложь, мне все ясно.

Холод пробежался под кожей Мэл от кончиков пальцев до волос на шее, поднимая их дыбом.

– Я...

– Так уж вышло, – снова прервал ее Джавад, откинувшись в кресле и сцепив руки на голом животе. – Что я обладаю немного иными сведениями о юдольском театре боевых действий. Что ваш Дом пал. Особняк разгромлен. Женщины, мужчины и дети угнаны в рабство или перебиты. А ваша матушка, та, что «вот-вот возьмет власть в Юдоли», заняла достойное место при настоящем правителе.

Мэл моргнула.

– Ч-что?

Колдун наклонил голову вперед, тоже моргая.

– Паучок взял ее в наложницы.

Холод под кожей стал жаром и мигом опалил Мэл до кончиков ушей.

Паучок? Наложница? Ее мать?

– Откуда... – только и смогла выдавать Малврае.

– Так уж вышло, – колдун развел руками, – что ушлый паучок смог связаться со мной через эту вот прелестную головку. – Он щелкнул пальцами и указал ей за спину, где тихо пыхтел дэв. – И предложил более выгодную сделку.

Паучок... Релинар... он...

«Он приходил ко мне в вашем храме... – вспомнились ей слова дэва. – Он осмотрел меня. Детально. Особенно лоб...». Так вот что он сделал. Он не только обнаружил сообщение колдуна с руной вести, он смог с ним связаться!

– ...и я подумал: какая мне разница, кто из альвов победит в этой извечной войне за Паучий трон? В конце концов, свою жричку я получил. И даже не пришлось тратить автоматонов.

Мэл посмотрела на колдуна. В висках давило. Все, что она съела четверть часа назад, просилось наружу. Дэв предупреждал ее. Дэв говорил ей, а она...

– Зачем... зачем тебе моя сестра?

Колдун удивленно вскинул брови:

– А кто не мечтает заиметь себе в наложницы чистокровную альвийку?! Пески! Прелесть, ты видела себя в зеркале?! Альвы – самые прекрасные создания этого мира, если ты не знала. На рабских рынках Рамашада ваша братия – крайне редкий и ценный товар. Даже у, благослови его звезды, нашего славного пади в гареме есть лишь одна пепельнокожая красотка, да и та полукровка. Ваша богиня постаралась, создавая такую красоту. Жестоко было запирать вас в горной шкатулке вдали от остального мира, просто верх жадности!

Мэл тупо уставилась на колдуна, и тот вдруг расхохотался.

– О, Алак! – выдохнул он, отсмеявшись. – Если бы рабы сами выбирали господ, я бы сказал, что ты выбирал себе под стать... Конечно, это беззастенчивая ложь, моя госпожа. Я прибыл в ваши земли, чтобы изучить вас. Асгеантцы, юдольцы, пастырские дэвы, поцелованные альвы... все вы рано или поздно станете рамашади. – Он склонил голову набок и зажестикулировал, словно бы разговаривал с умалишенной или немой. – Политика. Шпионаж. Оценка противника. Тебе должно быть это знакомо, дочь матриарха. Разве вы не тем же занимаетесь в своей гигантской пещере? Только вот вы – мелкие паучишки в сравнении со мной и подобными мне. Копошитесь в своем крошечном гнезде. Я же – первопроходец империи. Я тот, кто принесет Рамашаду сведения о ваших слабостях, о ваших божках, примитивной магии и политике. Великая экспансия – лишь вопрос времени.

Мэл снова посмотрела на Алака. Тот хмуро уставился в пустую тарелку, стискивая кулаки. Он знал? Но если знал, почему не сказал? Почему?..

– О-о, – протянул колдун, – не вини его. Он не мог поведать тебе о моих планах. На нем стоит печать молчания. Я ведь должен был как-то защитить свои интересы, верно? А убивать его было бы расточительно. – Джавад ухмыльнулся ухмылкой человека, который видит тебя насквозь. – Согласна?

Дэв поднял на Мэл виноватый взгляд. Он знал, но не мог сказать правду. Вот откуда эти боли. Каждый раз, когда они приближались в разговоре к запретной теме... Немилостивая Баладай, что бы с ним было, если бы Малврае заставила его говорить правду с помощью метки?..

В груди закололо от чувства жалости. Хотелось взять его за руку, сжать, сказать что-нибудь... хоть что-то. Его использовали. Колдун, потом она. Почему-то Мэл стало мерзко от них обоих. Почему-то стало мерзко за то, что раньше бы она посчитала нормальным. Мучить. Издеваться. Использовать. Выкинуть. Разве это не естественно? Раньше ей так и казалось. Раньше.

– Я спрошу снова. – Малврае стиснула зубы. – Где моя сестра? Что ты сделал с ней?

– М-м-м... – колдун игриво скосил глаза в сторону, постучав пальцами по губам, – скажем так, я немного пообедал ею. Или поужинал. Не помню, что за время суток это было...

– Ты... ты ее съел?! – Мэл подскочила со стула, и тот едва не упал назад, щелкнув ножками по каменному полу.

– Не совсем ее. Не совсем съел. Она жива, прелесть, не беспокойся. Но чтобы познать ее жреческую силу, мне... скажем так, нужно было попробовать ее на зубок. – Джавад хлопнул в ладони. – Поэзия моего сердца! Подойди, покажись сестре.

Одна из двух фигур отделилась от стены и подошла к столу. Маленькая и тонкая, замотанная в несколько слоев черного шифона. Служанка сняла вуаль, и Мэл громко охнула, падая обратно на стул. Это была Иллиам. Ее сестра. Она выглядела так же, какой была до отъезда – ни ран от страшных пыток, ни следов от укусов, ничего. Иллиам, просто Иллиам. Только эта Иллиам смотрела на Малврае так, словно бы та ничего не значила. Словно бы ничто вокруг больше не имело для нее значения.

– Илли...

– Пастырь-отец...

– Прелесть, ну поприветствуй же сестру. Или у вас в Юдоли так не принято? Какое черствое место.

Иллиам молчала, ничего не выражая ни взглядом, ни лицом.

– Что ж, раз акта трогательного воссоединения не предвидится... Sharalat a’sha! – Колдун хлопнул в ладони два раза, и двери столовой за спиной Мэл отворились, впуская сквозняк и стройный топот. – Время настоящего обеда.

Малврае только успела выхватить кинжал Сатира, как кто-то сзади выбил его из ее руки и проворно скрутил. Она только успела прикоснуться второй ладонью к броши Хестина, как некто скрутил и эту ее руку, сорвал шкатулку с рубашки и бросил в ладони Джавада.

– Прелестная вещица... – Рамашадец повертел ее перед глазами, задумчиво разглядывая. – Жаль только, что такая же примитивная, как и все на этой стороне материка.

Он бросил брошь Хестина на пол, словно безделушку, и разбил одним резким ударом каблука.

– Не трогай ее! Джавад!

Она дергалась, пытаясь вытянуть руки из хватки стражника в узорчатой стальной маске. Она норовила пустить в ход зубы и даже один раз смогла извернуться так, чтобы укусить его за руку, но тут же больно получила по лицу. Пыталась лягнуть второго, который приковывал ее ноги ремнями к столу, похожему на жертвенное ложе в Соборе. Она рычала и пыталась призвать на помощь магию и Иллиам, неподвижно стоящую в стороне, но скорее бы ее услышал Пастырь, чем собственное колдовство и собственная сестра.

– Не беспокойся, Алак, – увещевал колдун, стоя к ней спиной у столика со склянками и странными инструментами. – Ты еще будешь благодарить меня. Буквально... – он поднял на свет длинную гибкую трубочку, похожую на детеныша змеи, и воткнул в один ее конец иглу, – через пару мгновений.

– Возьми мое! – кричал дэв, неистовствуя в хватке двух таких же стражников в масках. – Забери все, что осталось! Мне не нужно!

– Алактир, ну что за глупые капризы? – Рамашадец скривился, словно бы это ему здесь делали больно. – Если я заберу все, что осталось, то ты просто... как же это?.. сдохнешь, вот! Твоя магия слишком сильно связана с мутацией. Если ты не в курсе.

Колдун повернулся к ней, ухмылка на его потемневшем против света лице выглядела ослепительной. Ослепительно жуткой. Мэл замерла, как тогда давно, в прошлой жизни, перед разверстой пастью гигантского червя. Перед смертью.

Джавад сказал что-то на незнакомом наречии стражнику, что пристегивал к столу ее руки, и тот рванул ворот ее рубашки, обнажая шею, а потом зафиксировал ладонями голову. Мэл чувствовала, как немеют губы, как тело дрожит от напряжения. Мэл чувствовала страх, страх мышонка, замершего перед змеей. И когда змея вонзилась иглой ей в шею, Малврае Алеанундер, дочь матриарха, жалко всхлипнула и распахнула глаза так широко, как могла.

– Прости, прелесть, – сказал колдун, одной рукой поглаживая ее по голове, а второй приставляя к своим темным губам другой конец трубки. – Это будет больно.

Мэл и Алак закричали одновременно.

Ничего не было. Больше ничего.

Только холодный камень под, холодный камень над, холодный камень с боков. Сквозь решетку спереди видна лестница, и откуда-то сверху нее шел тусклый свет. Холодно было и внутри. За слоем кожи, плоти и костей ничего не было. Больше ничего, кроме холода.

Так пусто она не чувствовала себя даже когда пал ее Дом, и осознание этого падения растеклось по телу и всем жилам горечью, болью и виной. Сейчас ее жилы опустели. Из них ушло что-то важное. Что-то, что было всегда и без чего она никогда еще не была.

Мэл бестолково щупала свое тело, трогала бинт на шее, куда недавно присасывалась змея. Вспомнила темные губы колдуна в оттенке ее крови, как он сыто прикрыл глаза, прежде чем сознание ее покинуло и вернулось уже здесь, в холодной клетке. Она никогда не думала о том, что однажды окажется по ту сторону решетки. Никогда. Не верилось, что она действительно здесь. Не верилось, что она сама пришла сюда, как на закланье. Дэв предупреждал ее. Предупреждал как мог, сквозь печать молчания, сквозь ее упрямство. И непонятно, что из этого было более прочным – печать или упрямство. Возможно, и то, и то. Возможно, сестра была права, насмехаясь над ней и считая упертой дурой.

Илли...

Слезы выступили на щеках, Мэл устало вытерла их, стараясь не зацикливаться на очередном эпизоде своей постыдной слабости. Не хватало еще реветь. Ее гордость и так держалась на волоске. Как и рассудок.

Послышались тихие шаги, решетку накрыла тень.

– Мэл? Ты... как?

Во мраке темницы его кожа чуть светилась, как и синие глаза. Она уже и забыла, как это было красиво там, в полутьме Юдоли, во времена, когда все было просто. Он – ее первый раб, она – его первая госпожа. А теперь что? Теперь госпожа в клетке.

– Ничего не чувствую. Только холод. – Мэл снова пощупала кожу, она была теплой снаружи, но изнутри таковой не ощущалась. Очень странно.

– Да... это пройдет. Скоро. Я чувствовал то же самое, когда он... делал так и со мной.

– Я не чувствую... своей магии.

Алактир издал тяжелый вздох, прижимаясь лбом к решетке.

– А это, увы, не пройдет...

Она не нашлась что ответить. Внутри было поразительно спокойно. Но это спокойствие казалось иллюзией, скрывающей что-то страшное.

– Я придумаю, как вытащить тебя отсюда. Как нам уйти. Я придумаю, – беспокойно зашептал дэв. – Только нужно немного времени подумать...

– Ты уже можешь уйти.

– Что?

Малврае встала с пола, ноги едва держали ее, пришлось опереться о стену.

– Не ты сидишь в клетке, Алак.

– Издеваешься? – Он вскинул голову. – Мы связаны меткой. Уйду от тебя слишком далеко – окочурюсь быстрее, чем в сердце подстреленный. К тому же я не верю его словам и...

– Ты не чувствуешь?

– Что?

– Метки больше нет. Ты свободен.

Глава 18

Наложницы

Музыка была медоточивой, вода – теплой, а воздух полнился солоновато-пряным паром. Кожа от пара мгновенно покрывалась влагой, и полупрозрачный красный шелк лип к ней, как рубашка к телу после двухчасовой тренировки с Дуррадом.

Витиеватый стальной ошейник на своей шее Мэл все еще воспринимала каким-то недоразумением. Иллиам с таким же «украшением» и в таком же непристойном наряде, сквозь который просвечивали интимные оттенки ее кожи и все изгибы тела, казалось бы, не испытывала никакого неудобства. Они сидели в мраморной купели, друг против друга, как наложницы в ожидании господина. Сложно было представить еще более абсурдную ситуацию, чем эта.

– Илли? – шепнула Мэл, чуть подаваясь вперед, насколько позволяла цепь, соединяющая ошейник с тяжелым кольцом на колонне за ее спиной. – Слышишь меня?

Сестра окинула ее безразличным взглядом. Мэл слизнула соленую влагу с верхней губы.

Как же здесь жарко...

– Что он сделал с тобой? Ты пыталась сбежать? Почему ты молчишь?

– Она не ответит, прелесть! Не пытайся.

Джавад вышел из-за ажурной ширмы, прошлепал босыми ногами к купели, скинул шелковый халат и обнаженным спустился к ним. В клубах пара Мэл успела различить лишь линию черных волос на худом животе, сильно густеющую к паху, прежде чем нижняя часть его тела погрузилась в молочно-белую воду.

– О да-а-а... – промурлыкал он с блаженством, усаживаясь между ними. – И да, она пыталась сбежать. Безуспешно, как нетрудно догадаться. Я очень разозлился и отрезал ей язык.

– Ты... что?..

Джавад рассмеялся и потряс Иллиам за подбородок.

– Шутка, прелесть! Глупо было бы лишать ее такого хорошего инструмента. Покажи язык, ведьма!

Иллиам покорно открыла рот и высунула невредимый язык. Мэл чувствовала, как от злости у нее дрожат губы.

– Не смей обращаться с ней так!

– Почему нет? – Джавад пожал плечами, вытягивая руки вдоль по краям купели. – Она не возражает.

Малврае внимательно следила за лицом сестры. Ни капли злости. Ни бровь, ни мускул, ничто в ней ни дрогнуло, когда поганый наземник посмел грубо схватить ее за лицо, посмел приказывать ей. Немыслимо.

– Почему она слушается тебя? – спросила Мэл изумленно. – Почему терпит?

Колдун посмотрел на Иллиам, как смотрят на красивую мебель или чучело животного – не завшивела ли шкурка, не потеряла ли блеск?

– Ей нравится? – Он снова пожал плечами, поигрывая длинными пальцами в ее пепельных волосах. – Она смирилась? Понятия не имею. Если честно, мне надоела ее бездушность. – Колдун перевел маслянистый взгляд на Малврае. – Поэтому ты, прелесть, прибыла очень кстати. – Ублюдок дернул ее за цепь, и Мэл против воли упала ему на грудь. – Мне говорили, что Богиня учит своих дочерей чувственности и страстности. Твоя сестра была такой вначале, но потом... Докажи, что ты лучше, и, возможно, займешь местечко повыше ее в моем пока что маленьком альвийском гареме.

Малврае почти рефлекторно схватила цепь и в два быстрых движения обмотала ею горло Джавада, сдавливая.

– Напрасно не сковал мне руки! – прошипела она в его багровеющее лицо.

– Думаешь? – прохрипел он, выдавливая мерзкую улыбку. – Зато теперь я вижу... что ты весьма-а-а горяча...

Он что-то сделал. Мэл так и не поняла, что именно, но ее пальцы разжались сами собой и цепь выпала из них, потонув в молочной воде. Она не собиралась отпускать цепь! Однако вот же...

– Я, как ваша Богиня, – хохотнул колдун, обхватывая ладонями ее талию. – Всевластен в своей продолговатой обители. Башня магическая, прелесть. Это мое гнездо. Гнездо ala’kel. Shikra llim. Часть моя. В ней я всесилен, и все, кто в ней, подчиняются моей силе. Временами... это становится скучным. Поэтому я не сковываю своих невольников. Так интереснее.

– Я сбегу отсюда, – процедила Малврае. – Я заберу свою сестру, и мы уйдем отсюда. Запомни это. Так и будет.

Он провел пальцами по ее спине, и Мэл с шипением дернулась.

– И как же? Расскажи мне. Как ты обойдешь мою магию? Как обойдешь моих стражей? Автоматонов? Меня, в конце концов? – Он прижал руку к груди, плаксиво сморщив лицо. – Жа-а-алкого рамашади...

– Я расправилась с твоей металлической игрушкой меньше чем за минуту.

– О, прелесть... – Джавад вытянул вперед шею, приблизив лицо к ее уху. Мэл хотела отдернуться, но колдун придержал ее за цепь, шепнув: – Я просто не раскрыл тебе весь их потенциал. Я же не хотел убить вас всерьез! Вы, божьи игрушки, такие хрупкие... Хотя должен признать, ты – особое блюдо. Вкус на грани контрастов. Сладкое и соленое, кислое и горькое. Сложный состав. Но скоро я переварю все это и узнаю твой секретный ингредиент.

Переварит?..

– Джавад. Хватит.

Колдун отстранился за миг до того, как Малврае клацнула зубами, пытаясь откусить его длинный нос.

– О... Смотри-ка. Твой верный... как это... пьес? Пес, ха! Чудно’е слово... Лишился поводка, но все норовит приткнуться к хозяйскому колену.

Дэв стоял у края купели с очень решительным видом. В отличие от нее и Иллиам он не был скован или наряжен в унизительные шелка. Ну разве что в более свежую одежду, нежели его старая, выцветшая от пота, солнца и вся в песке. А еще он был свободен. И все еще здесь, хотя она сказала ему уходить.

Выразительные губы колдуна скривились.

– Послушай, Алак-джа, я не против, чтобы ты гостил у меня сколько захочешь, мы ведь друзья, но от твоего кислого личика у меня вянут яйца. Не хочешь поразвлечься с этими девушками? Как в старые добрые времена, помнишь? Мы вместе тако-о-ое творили...

– Нет.

– ...Ты возьмешь свою бывшую госпожу, я возьму ее сестричку...

– Заткнись.

– Хочешь поменяться? Почему бы и...

– Я сказал – заткнись! Ты не тронешь Мэл.

Колдун хрюкнул от смеха.

– Да ну? И кто же меня удержит? В моей собственной магической башне?

– Я.

Идиот!

Мэл уперлась колдуну в грудь, пытаясь оттолкнуть его и встать, чтобы наподдать пернатому тупице, но Джавад не пустил ее.

– Вали отсюда! – рыкнула она тогда. – Ты свободен, что не ясно?! Иди в свое убежище и будь СВОБОДЕН!

– Я буду свободен, когда сам так решу.

Колдун заливисто рассмеялся. Мэл чувствовала, как под ее ладонями заходила его пересеченная надвое грудь. У нее же в груди клокотало от злости на белобрысого упрямца. Держишь его – не нравится, отпускаешь – тоже. Принцесса! Или, скорее, принц. Как выяснилось.

– Ваши агрессивные попытки защитить друг друга просто очаровательны. Не останавливайтесь. – Он вскинул руки. – Продолжайте!

Нечто налетело на них. Мокрое и рычащее. Выкрикнув что-то на чужом языке, колдун разжал пальцы, отпуская цепь, и Мэл упала в воду, хлебнув носом. Кто-то подхватил ее под мышки, вытягивая на край купели, мокрую, злую, с резью в носу. Такая же мокрая и злая, над ней стояла сестра. Всегда насмешливое, всегда гладкое лицо Иллиам морщилось и скалилось, как у зверя.

– Ох-х-хо! – Джавад раскинул руки, с восхищением разглядывая ее. – Так вот что было нужно, чтобы разжечь в тебе страсть! Ревность. Bahjat!

– Илли... – Мэл потянула к ней руку, осторожно, как к озлобленной мантикоре.

Колдун дернул за цепь Иллиам, притягивая ее к себе. Сестра безропотно прильнула к его груди, не сводя с Мэл пристального ревнивого взгляда.

– Hrasi! – крикнул Джавад, и от стены отделились две фигуры стражей в стальных масках. – Отведите старшую Алеанундер в ее покои. Моя темная прелесть хочет любви...

Пока Алак пытался вытащить ее, сопротивляющуюся, из воды, пока стража ожидала у выхода, Мэл видела, как похотливый ублюдок усаживает ее сестру себе на колени и задирает шелковый наряд, обнажая бедро, исчерченное шрамами от хлыста. Внутри все кипело и плавилось жаждой сотворить смерть. Одну кровавую безжалостную смерть. Но всему свое время. Час аспида еще настанет.

Она перестала брыкаться и позволила Алактиру поднять себя из воды, а потом схватила его за плечи и приблизилась лицом к лицу.

– Хочешь помочь, так? – прошептала быстро.

Алак коротко кивнул.

– Отвлеки стражу, когда Илли приведут в темницу. Как угодно. Мне нужно...

– Я понял. Ударь меня.

Мэл удивленно моргнула.

– Что?..

– Сейчас. Ударь.

Она все еще мешкала, и тогда дэв сердито впился в нее поцелуем, больно кусая за губу, как неоднократно делала с ним сама Мэл. Так вот каково это! Малврае приглушенно взвыла, отпрянув, и влепила засранцу пощечину. Алак отпустил ее, прижав ладонь к щеке.

– С-с-сука... – со злостью прошипел он, толкая Мэл в руки стражников.

– Какие страсти! Точно не хотите присоединиться? – донеслось со стороны купели. – Полегче, прелесть, не скачи так быстро, мы никуда не торопимся...

– Уведите ее, – рыкнул дэв, отворачиваясь.

Стражники тащили Мэл в клетку, а она слизывала кровь с прокушенной губы и улыбалась.

Спустя полчаса губа стала опухать и болеть. Хорошо же он ее клюнул, белобрысый засранец. Интересно, это доставило ему удовольствие? Причинять ей боль, своей бывшей хозяйке? Нужно будет спросить, когда они выберутся отсюда. А потом хорошенько врезать, чтобы его губа так же опухла и ныла, а смазливая рожа превратилась в один большой синяк.

Впрочем, заслужил ли это Алак? Он хочет спасти ее. Невзирая на то что был теперь совершенно свободен, он решил остаться в башне и помочь. Что ж... когда они выберутся отсюда, она поблагодарит. Сразу после того, как врежет.

Спустя еще полчаса сверху раздались шаги и на лестнице замелькали тени, а потом к клеткам спустились стражники, ведя перед собой Иллиам. Сестра еле переставляла ноги. Он мучил ее целый час? Что ж, за это он тоже поплатится. Мэл стиснула кулаки в приступе бессильной злости. Трудно представлять собой опасность, сидя за решеткой. Лишенная магии. Клинков. Оставалась только голая злость и жалость. Она с жалостью смотрела, как ее дрожащую сестру заводят в клетку напротив, как запирают ее. Оба стражника, завершив дело, вернулись на свой пост у подножия лестницы. Оттуда хорошо просматривались и прослушивались обе клетки.

Тьма... Ну где ты там, птица-кровопийца?

Иллиам сидела на каменном полу, на том же месте, куда ее бросили стражники, опершись в него ладонями. В семье Алеанундер не приняты были нежные чувства. Но сейчас Мэл хотелось оказаться рядом с сестрой и... хотя бы сжать ее плечо, показать, что она здесь. Рядом. Возможно, они последние из Алеанундер.

Сверху послышался грохот. Шум и крик. Стражники одновременно подняли головы, свет с верхнего яруса подсветил их стальные маски и поднятые на изготовку изогнутые сабли. Шум усилился, и они, переглянувшись лишь раз, рванули наверх.

Мэл встала и подбежала к своей решетке.

– Иллиам! Мы одни! Ты слышишь меня? Илли... Поговори со мной... прошу...

Ее плечи дрогнули, потом вздрогнуло все тело, будто от приступа рвоты. Иллиам медленно поднялась и сплюнула в нужник белесый сгусток. А потом повернулась к Мэл.

– Хватит причитать, – холодно сказала она, с хрустом разминая плечи. – У нас мало времени.

Глава 19

В его власти

– Так ты... в себе?

– Как видишь. Он очень хотел сломать меня. Пришлось это разыграть.

– Я думала... я... боялась...

– Думать – не один из твоих талантов, Мэл. Не пытайся.

Грубо. Но, если быть честной с самой собой, Малврае и правда совершила много глупостей. Слишком много для лучшей дочери леди Бризанны. Иллиам права. Слезы и причитания стоит оставить до того славного момента, как они выберутся отсюда.

– Наш... Дом... – начала Мэл.

– Пал. Я знаю. – Иллиам села ближе к решетке. – Джавад делился со мной новостями, пока меня это еще злило. Как ты спаслась?

– Алак... Дэв. Он помог. Без него бы я...

Иллиам презрительно фыркнула, и Мэл не стала продолжать. Да, лучше не придумаешь – признаться, что тебя спас раб и без него бы ты не справилась. Ничего лучше не придумаешь, но это была правда.

– Ладно. Спаслась. Зачем ты пришла сюда?

– Чтобы... – Малврае замялась. Чтобы забрать тебя у колдуна и пойти войной на Релинаров, вооружившись автоматонами. Теперь она понимала, каким глупым был ее план и как наивны были надежды. – Неважно. Так случилось, что я здесь.

Шум с верхнего яруса усилился. К нему прибавился металлический лязг и ругань на чужом языке.

– Твой дэв... – протянула Иллиам, с опаской глядя в сторону лестницы. – Твой дэв тебя слушается?

Слушается ли? Сложно сказать. Скорее, действует по своему усмотрению, которое по счастливой случайности совпадает с ее усмотрением. Теперь Мэл думала, что так, вероятно, было почти всегда.

– Да, он, похоже...

– Тьма!

– Что?!

– Метки больше нет, так? – Иллиам смотрела на нее сурово и прямо, как делала матушка, когда точно знала ответ на свой вопрос.

– Нет. – Мэл печально покачала головой. – Она ушла вместе с моей магией.

– Значит, дэву нельзя доверять.

– Можно.

Иллиам косо посмотрела на нее.

– Даже падение Дома ничему тебя не научило? Никому нельзя...

– Он мог бы уйти уже давно. Но он хочет спасти меня. – Мэл говорила твердо, сама удивляясь тому, как сильно верила в свои слова. Доверие. Вот о чем говорил Алак. – Я не приказывала этого.

Сестра сощурила припухшие красные веки.

– Хм. Он влюблен в тебя?

Влюблен? Влюблен ли?.. Она была дэву госпожой, которую он не признавал. Она была ему спутницей в какой-то момент. Она была любовницей, и, кажется, это понравилось им обоим.

Что, побери тьма, такое любовь?!

Илла раздраженно закатила глаза, так и не дождавшись ответа.

– Неважно. Ты уверена, что он поможет нам? Не сдаст Джаваду?

– Да, уверена. Он ненавидит колдуна. Он... отговаривал меня идти к нему. – Малврае быстро посмотрела в сторону лестницы. – И это он отвлек стражу, чтобы мы смогли поговорить.

Иллиам задумчиво глядела куда-то сквозь нее, покусывая щеку изнутри.

– Что ж... – сказала она, улыбаясь. – Значит, он будет нам полезен. Потому что у меня есть план.

Он сидел в мягком кресле с золотистыми подлокотниками, как на троне. Ноги широко расставлены, взор ленивый и властный. Тяжелые мокрые пряди рассыпались по голой груди и плечам. Капельки влаги стекали с волос на мускулистый торс и неторопливо, словно млея, опускались до пояса красных шаровар. Он задумчиво поглаживал пальцем бровь, глядя на Малврае.

Малврае сочла бы это зрелище по меньшей мере впечатляющим и, возможно, даже в чем-то прекрасным, если бы не стояла перед ним на коленях с одним-единственным зудящим желанием – встать и врезать Алактиру прямо меж расставленных ног. Но не позволяла цепь.

– Ну-у-у, Алак-джа, что скажешь? Момент триумфа, возмездия... Он стоит всех мучений, а?

Джавад Муаввиз возлежал чуть поодаль на ворохе подушек, головой на коленях Иллиам. Сестра, снова погрузившись в свое кукольное состояние, медленно расчесывала его черные кудри и подавала курительную трубку, когда он повелительно вздергивал указательный палец.

– Да... – наконец проговорил дэв, – достойный дар. Поднимись.

Алактир смотрел прямо на нее. Мэл сердито сощурилась. Это ей? Он? Ей?

– Слу-у-ушайся, – тоном раздраженного учители протянул Джавад, не глядя на нее. – Если не хочешь очередной порки.

Следы от недавней еще ныли на ее бедрах. Знала бы Богиня, как трудно было сдержаться и не... Нет, лучше бы Богине сейчас закрыть глаза или смотреть в другую сторону.

Мэл медленно поднялась, звякая цепью, и презрительно посмотрела на Алактира. Вот они и поменялись местами, будь оно все проклято. Могла ли она вообразить, что такое когда-нибудь произойдет? Нет. Вот уж точно – нет.

Дэв молча похлопал себя по колену. А это что значит? Ей танцевать вокруг него? Петь?

Джавад громко выругался и, зажмурившись, потер виски.

– Очи небесные! – истерично воскликнул он. – Подойди и сядь к нему на колени, глупое создание!

Малврае сжала кулаки, но не сдвинулась с места.

– Подойди! – взревел колдун, резко приподнявшись на локтях. – Пока я сам тебя не...

– Мэл, – перебил его дэв таким спокойным голосом, что волоски на руках встали дыбом. – Я хочу, чтобы ты села ко мне на колени. Ты послушаешься меня, ведь так?

Джавад плюхнулся обратно на подушки, пробормотав: «Ну или так».

Малврае заставила себя разжать кулаки и подошла к дэву. Заставила себя сесть к нему на колени, позволила его руке лечь ей на зад и подтянуть ближе к телу. От Алака пахло миндалем и розовым маслом, и нельзя было сказать, что ей не нравилась эта близость. Скорее нравилась, и оттого было только хуже.

– Скажу тебе так, Алак-джа, друг! – Джавад зевнул, потягиваясь и млея под руками Иллиам. – Ты слишком добр к ней. Богиня создала нечто прекрасное – это безусловно. Но она наделила это прекрасное лишним... как это на примитивном... гордость?

– Нетрудно возгордиться, будучи чем-то... – Дэв запустил пальцы в ее волосы, мягко потянул, пуская по телу волны мурашек. – Кем-то столь прекрасным.

– Горделивость уродует женщин. В моей стране женщина – прекрасный цветок в шелках! Никаких шипов. Шипы портят шелк.

Алактир скосил насмешливый взгляд в его сторону.

– Ты ведь сам говорил, чем строптивее – тем лучше.

– Да? – Джавад открыл один глаз. – Я говорил такое? А... а-а-а! Что ж, я был прав. Во всех случаях.

Эти двое засмеялись, как закадычные друзья. Быстро же подружились снова. Видимо, на волне общей неприязни к женщинам Юдоли. Или приязни?

Алактир смотрел на нее иначе. Не так, как в их первый поцелуй, не так, как в их первое соитие. Задумчиво, тягуче и тяжелее. Наслаждался властью? Или просто хорошо умел...

Он поцеловал ее, и Малврае тут же забыла, о чем думала мгновение назад. О власти? О томности? Она сама прильнула к груди дэва, обнимая за шею. Подставляя губы его губам, раскрывая рот навстречу его языку. Когда она тихонько застонала, Алак отстранился и произнес тихо, так, чтобы услышала только Мэл:

– Не забывайся.

– А он тебе нравится, а, прелесть? – хмыкнул Джавад, наблюдавший за ними одним глазом. – Какая чувственная отдача...

Алактир мягко обхватил ладонью ее шею сзади и погладил, массируя пальцами затылок.

– Все любят ласку, – усмехнулся он, глядя Мэл в глаза. – Даже цветы с шипами. Особенно они.

Где же ее шипы? Она совсем забыла о шипах. Какой там был план?..

Вместо того чтобы вспоминать, Малврае засмотрелась на его губы и потянулась поцеловать снова, но Алактир удержал ее за шею, выразительно округлив глаза. Он на что-то намекает? Мэл облизнулась и бездумно потянулась снова. Алак наклонился к ее уху:

– Ты должна ударить меня. Помнишь?

– Зачем?.. Ему и так нравится.

Мэл украдкой посмотрела в сторону лежбища колдуна. Джавад наблюдал за ними сквозь прищур, как большая ленивая мантикора, но по тому, как часто поднимается его грудь, как маслянисто блестят глаза, было ясно – зрелище ему более чем нравится.

Алак тихо усмехнулся.

– Не думал, что когда-нибудь ты откажешься мне врезать.

Ну раз ты так просишь...

Малврае опустила руку на его бок, легонько погладила. После того как дэв, изображая приступ ярости на нее за пощечину в купальне, схлестнулся с автоматоном и тем самым отвлек стражу, на том месте был синяк. С тех пор прошло два дня, но ушиб еще болел. Мэл сильно вдавила в него костяшки, и Алак весь напрягся, тяжело дыша от боли.

– У меня есть кое-что получше удара, – шепнула она ядовито-ласково.

– Мэл!.. – процедил сквозь зубы дэв. – Больно!..

– О... я могу сделать еще больнее. – И она надавила сильнее, заставляя его вскрикнуть.

А потом он зарычал, и Мэл запоздало поняла, что перестаралась. Синие глаза затопило гневным золотом, и через мгновение она уже лежала на полу, уткнувшись щекой в колючий ковер, а дэв навалился на нее сверху, выбивая воздух из тела.

Джавад резко привстал на локтях, жадно впитывая взглядом каждое их движение. Словно они бойцы на кровавой арене, словно кто-то из них скоро умрет, и ублюдку не терпелось это увидеть.

Иллиам была права.

– В своем гнезде алакель всесилен, почти как боги в своих мирах. Это его дом, его убежище, логово зверя. Здесь он расслаблен, ленив и алчен до удовольствий. А расслабленность лишает бдительности. И это наш первый козырь.

– А второй?

Иллиам усмехнулась.

– Увидишь.

Похоть. Теперь она видела это отчетливо.

– Ей нужно преподать урок! – Голос Джавада приобрел рычащие нотки – так звучит голод. – Преподай ей урок!

Дэв привстал с нее, и Мэл с облегчением вдохнула полной грудью, но тут же снова затаила дыхание, когда Алак задрал на ней шелк, оголяя зад.

Что он еще задумал? Прямо здесь?!

– Алак! Нет! – прошипела она, пытаясь встать, но дэв заломил ее руку за спину, снова утыкая щекой в ковер. – Мы так не дого...

– Тебе нужно преподать урок! – рыкнул он голосом герольда.

– Ты не в себе!

– Преподай ей урок! – ревел Джавад, будто судья на арене: «Бей, бей до крови!» – Что она делала с тобой? Пытала тебя? Била тебя?! Унижала?! Разве она не заслужила? Larsha kshir neh! Возмездия достойным его!

Дэв снова навалился сверху, раздвигая коленом ее бедра и устраиваясь меж них. Мэл чувствовала, что шаровар на нем уже не было, и обмякла, как обмякает под хищником обреченная дичь.

– Ты будешь подчиняться... – рычаще прошептал ей дэв, и Малврае затопило сиянием золота из его страшных глаз.

...Она лежала на ковре, ловя ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба, рядом, сгорбившись, сидел дэв. Джавад стоял над ними, покуривая трубку.

– С возвращением, мой темный брат. – Глаза колдуна удовлетворенно сощурились в клубах дыма. – В следующий раз мы сделаем это вместе.

– Кто такие алакель?

– Поедатели. Особая каста колдунов Рамашада. Они способны забирать чужую магию через кровь и так познают «природу врага», его силы и возможности. Хороший инструмент в разведке и магических войнах, особенно когда нужна победа меньшей... кровью. Алакель их теневой авангард высших хищников.

– Омерзительно...

– Его гнездо – вот что на самом деле омерзительно. – Иллиам скривилась от отвращения, осматривая стены своей клетки. – Здесь он переваривает съеденное, находясь в безопасности, как слизень в гигантской раковине.

– Это все рассказал тебе он?

– Да, – сестра жестко усмехнулась, – он считает нас примитивными, а значит, не представляющими угрозу. И это наш третий козырь.

– Мне жаль... мне очень...

Клетка Иллиам все еще пустовала. Стражники в бесстрастных масках стояли на своем посту. Алактир сидел на коленях у ее решетки и без остановки повторял: «Мне жаль». Это был Алактир. Теперь это точно был он, а не золотоглазый вершитель правосудия.

На ее теле еще горели следы от рук другого Алактира. Синяк на плече от пальцев. На шее сзади должны быть метки от укусов и грубых поцелуев. Внутренние мышцы бедер поднывали от неудобной позы, в которой ее бывший раб приходовал ее. Жестко и безжалостно, словно бы его мужское орудие было мечом, которым он карал врага своей веры. Смешанные чувства. Она уже сталкивалась с этим проявлением гнева Пастыря, она уже испытывала на себе его силу, и, стоит признаться самой себе, ей нравилось играть с огнем. Потому она не могла точно сказать, что ей не понравилось. И в то же время не могла точно сказать, что не желала убить его. И что пострадало сильнее – ее тело или гордость, – она тоже не знала.

Это был спектакль. Всего лишь представление, призванное искусить искусителя. И у них получилось. Джавад увлекся и поверил. Они были так убедительны, что, похоже, в какой-то момент перестали играть. Или игра стала слишком серьезной. Сколько Алак копил на нее злость? Не удивительно, что в итоге злость нашла выход. Что она чувствует? Должна ли что-то чувствовать? Должна ли ненавидеть его? Если должна, то почему не ненавидит?

Судя по тому, каким тихим становился голос дэва с каждым повторенным «прости, прошу» и «мне так жаль», он принимал ее молчание за приговор. Мэл с радостью бы ответила что-то, лишь бы он прекратил, но слова не шли, не собирались в осмысленные фразы. Будто колдун отнял у нее магию, а Алактир – дар речи.

– О-о-о, ну хватит ныть! – А вот и магокрад. Мэл не услышала его шагов по лестнице, словно бы он просто слетел с потолка, подобно нетопырю с купола пещеры. Судя по тому, как подскочил с колен Алак, он тоже не сразу заметил рамашадца. – «Это не я! Я бы так не сделал! Это все он! Джавад-джа меня заставил! Джавад-джа меня извратил!» – Колдун вышел на свет и поклонился. – Джавад-джа здесь, мой принц, чтобы выслушать ваши обвинения.

– Уйди, Джав. Просто уйди сейчас...

– И так с ним всегда. – Колдун понимающе улыбнулся Мэл. – Эти святоши... чуть шаг в сторону от благочестия, и все! Трагедия! Лучше броситься на меч, чем признать, что ты чуточку чудовище.

– Мне нечего признавать! – прорычал Алак, резко шагнув к колдуну. Стража у лестницы взялась за клинки и тоже сделала шаг вперед, но Джавад остановил их взмахом руки. – Это ты!.. Ты сделал меня таким!

– Я? Я преподнес тебе изысканнейшие развлечения, какие только знает мир. Я помог тебе и твоим мутантикам за столь малую цену, что узнай о нашей милой сделке в Рамашаде, меня бы засмеяли даже собаки. Что, в сущности, такого ужасного я тебе сделал?

Алактир сжал кулаки. Золото в его глазах искрило так, что разгоняло полумрак темницы.

– Ты заставлял меня играть в эти мерзкие игры! Ты заставлял меня быть не тем, кто я есть!

– Правда? – Джавад с любопытством наклонил голову. – Или же я все-таки раскрыл тебя? Твою истинную... как это, м?.. сущность? Да, сущность! Гнев Пастыря! Молот бога! Карающая длань! А теперь и пресвятой насильник...

– Я не насильник! – взревел Алак так громко, что Мэл вздрогнула.

– Да? Скажи это ей.

Колдун ядовито засмеялся, видя, как безвольно опадают плечи дэва, как он разжимает кулаки, отворачивается, избегая смотреть на нее, на колдуна, даже на стражу.

– Что ты рассказывал своей хозяйке о том, как мы провели тот славный год? Что я пытал тебя? Мучил, истязал, вставлял иглы под ногти? Ну что ж, – Джавад со смущенной улыбкой пригладил рукой свои кудри, – надо признать, бывало всякое. Я ведь дрессировал тебя, в конце концов. Я сделал из тебя нечто прекрасное, Алак-джа! Ты был моим автоматоном кары и гнева, моим гладиатором и карателем... Но будем честны перед девушкой – во все остальное время мы развлекались, как пади! Табак, вина, дурманы, женщины...

Колдун исподлобья глянул на Малврае, довольно улыбаясь.

– Знаешь, что самое забавное, прелесть? Печать молчания запрещала говорить ему лишь о моих целях.

Мэл похолодела, вспомнив недавний разговор среди песков:

«– Что он делал с тобой весь год?

– Я не хотел бы об этом говорить, если ты не против...»

Так вот почему он не хотел рассказывать... Похоже, он стыдился не только того, что с ним делал Джавад, но и того, что делал он сам.

– Достаточно, Джав. – Алактир уткнулся лбом в решетку. – Если ты хотел раздавить меня, то у тебя получилось.

Рамашадец презрительно скривил губы.

– О-о-о, опять ты начал... как его... самобичевание! Смертельно скучно! Требую запретить законом! Прошлый раз за эту отвратительную глупость я продал тебя альвам. Хочешь повторения?! – Джавад сгорбился, угрожающе нависая над Алаком, но потом вдруг расслабился и заботливо похлопал его по плечу. – Ла-а-адно, выплакайся, святой злодей. Может, станет легче. Но не забудь! Завтра у нас пир на две персоны! Главное блюдо – две серокожие самочки в собственном соку.

Колдун напоследок окинул Мэл насмешливым взглядом и ушел. Алак медленно упал на колени, так и не решаясь поднять головы. Они сидели в молчании, пока шаги Джавада не стихли.

– Я не хотел этого. Видит Пастырь, я не хотел. Ни тогда, ни сейчас... Прости... Моя сущность... Этот гнев... Я ведь мутант, Мэл... В церкви мне внушали, что мой дар свят, я ведь дэв, дитя, благословленное Пастырем... но разве это похоже на святость?.. Я... должен тебе все объяснить. Я должен. Да. Выслушаешь меня? Пожалуйста, выслушай... – Дэв облизнул губы, лихорадочно блестя глазами, и быстро заговорил, будто боялся, что она откажется слушать и он не успеет оправдаться: – Гнев Пастыря... это часть моего, – он горько усмехнулся, – благословения... Иногда я очень злюсь, и эта злость становится такой сильной... Ты, вероятно, замечала... В общем... Джавад экспериментировал со мной. Он провоцировал, вынимал из меня гнев и давал возможность выплеснуть его. Сначала это были его автоматоны, звери, потом его воины, иногда слуги... Я не мог остановиться... Я... убивал... Карал, как говорил Джавад. А потом мы много пили и развлекались... за табаком и разговорами он внушал мне, что такова моя природа, моя сила, и я не должен стыдиться себя... Я постоянно слышал эту ложь, еще в детстве, наверное, потому так легко поверил ей снова... Джавад играл со мной, манипулировал... Но в какой-то момент я стал получать удовольствие от этой свободы решать, кто будет жить, а кто умрет... Как умрет... Но то, что я сделал с тобой... Раньше я никогда... Я не все помню из тех безумств, но... Еще поэтому я не хотел возвращаться... не хотел вспоминать, кем был... или кто есть... – Дэв притих ненадолго, рвано вздохнул: – Да. Джавад прав. Я – чудовище, которое мнит себя святым. Я просто животное, я...

– Замолчи, – сказала она, наконец обретая речь.

Алак вскинул голову, удивленно глядя на Мэл, как богомолец на статую божества, внезапно заговорившего с ним.

– Он прав в одном – тебе пора прекращать ныть и жалеть себя.

– О... – Дэв глупо уставился на свои колени, покачал головой. – О-ох...

Он медленно встал, все еще держась за решетку и глядя себе под ноги. Безмолвно шевелил губами, будто подбирал слова, но не находил. Света было мало, но Мэл заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих прутья клетки, и как его руки дрожали. Между ними уже не было никакой связи. Никакой метки. Она не могла его чувствовать, но почему-то чувствовала. Или понимала. Иногда она точно так же стискивала кулаки, иногда точно так же дрожали ее руки, когда она стыдилась или злилась сама на себя.

Она встала с каменного пола, подошла к решетке и обхватила ладонями его сжатые на прутьях пальцы.

– Хочу извиниться, – прошептала, поднимаясь на носочки, чтобы этот глупый пернатый гигант лучше слышал ее.

– Что?.. – Алак выплыл из своего странного транса и взглянул на нее ошеломленно.

– Ты предупреждал о колдуне, но я не слушала. Я привела нас сюда. Мне стоило... прислушаться.

Алактир все еще смотрел на нее, глупо моргая, словно бы не понимал слов или не верил, что слышит это от нее. Малврае и сама не могла поверить, что произносит эти слова – слова поддержки и сожаления. В глазах защипало, и Мэл сердито сощурилась.

– И я не боюсь твоего гнева, понял, тупица? Я хотела тебя разозлить. Может, мне так нравится, и что? – Она фыркнула. – Не думай, будто решил за меня.

Дэв моргнул снова. Еще раз. Его глаза заблестели, и он торопливо протер их рукой, а потом уже его ладони легли поверх ее.

– Спасибо, – прошептал он. – Спасибо, что не боишься. Это... я хотел это услышать.

Тупица. Хотел он. Какое ей дело, чего он хотел? Глупый большой тупица. Пусть еще разревется перед ней, чтобы окончательно втоптать себя в грязь. Мэл сердито выдохнула сквозь зубы. Как бы ей самой сейчас перед ним не разреветься.

– Слушай меня. – Малврае придвинулась к нему как можно ближе и заговорила как можно тише, чтобы стражники не услышали лишнего. – Мы закончим здесь. Скоро мы здесь закончим, Алак, скоро мы выберемся отсюда, и ты больше никогда не увидишь этого ублюдка. Потому что я его уничтожу.

– Когда он берет твою кровь, он забирает твою силу. Может взять лишь часть, как поступил с дэвом. Может взять всю, как поступил с нами. Но на переваривание нужно время. Моя сила уже давно стала его, но твоя... я вижу ее лиловое сияние у него в груди, когда он раздевается, когда ложится на меня... Я чувствую немилостивые дары Ее, я чувствую, что могу дотянуться до них. Понимаешь? Твоя сила все еще твоя, но одновременно с этим и его. А это значит, она будет действовать в его колдовской башне. Значит, у нас есть шанс. Особенно теперь, когда мы вдвоем. Две женщины Юдоли. Две дочери Темной Баладай. Ее жрица и ее избранная. Если мы не сможем, то умрем во славу Ее.

– Во славу Ее, – согласилась Мэл, хоть и не хотела, чтобы кто-то из них умирал. – Я сделаю, как ты скажешь.

Иллиам улыбнулась.

– Мы воспользуемся его слепой самоуверенностью. Мы воспользуемся его заблуждением. Мы воспользуемся его похотью. И когда он потребует всех нас в свою постель, мы призовем на пир кого-то куда более голодного, чем он.

– Может быть, свяжем их, Алак-джа?

– Ты ведь сам говорил, это скучно.

– Я так говорил? Что ж, я был прав, как всегда.

Мэл крепче сжала руку сестры. Словно две пойманные лани, они сидели, прижавшись друг к другу, на гигантской постели в покоях Джавада в ожидании, когда два жестоких охотника разделаются с ними. Хищный блеск в темных глазах колдуна не удивлял. Не удивляло уже и то, как преобразился Алак, когда в его руке оказался хлыст. Из добродушного увальня-тупицы в холодного сосредоточенного карателя. Ему удивительно шли обе эти роли, и Малврае поймала себя на том, что любуется.

Она вздрогнула, когда светловолосый каратель наставил хлыст на Иллиам.

– Сначала я возьму ее.

– Ха! – Джавад хлопнул ладонью по его голой груди. – А вот и мой прежний Алактир. Ненасытный рыцарь похоти! Бери, что ж. Я щедр с друзьями.

Мэл сильнее сжала руку сестры, когда Алак наклонился, хватая ее хрупкое тело одной рукой. Иллиам всегда была изящнее и тоньше Малврае, но за время у Джавада она словно бы еще больше исхудала.

– Илли!

Дэв ударил по ее запястью хлыстом. Вскрикнув, Мэл отдернула руку и прижала ее к груди, глядя, как дэв уносит безропотную Иллиам к центру покоев и бросает на ковер.

– Хэй! – Колдун проследил за ними взглядом и возмущенно вскинул руки. – По-твоему, моя постель слишком мала для четверых?!

Твой ход, Малврае.

– Djat!

Она с разбега набросилась на смуглого ублюдка, опрокидывая его на пол. Оседлала и придавила коленями к полу его руки, а горло – локтем. Наклонившись к его лицу, Мэл мстительно проговорила:

– И все-таки лучше бы связал.

Джавад сдавленно засмеялся.

– О нет... я ни о чем не жалею, прелесть... ау! Это больно, знаешь?

– О да! Тебе будет больно.

– Он любит боль. Любит непокорных. Сильных. Будь непокорной и сильной. Будь собой, Малврае.

– На случай, когда мне надоест... Как тебе нравится больше всего, прелесть? Сверху или снизу? В прошлый раз под нашей пташкой ты та-а-ак стонала...

Мэл привстала, чтобы получше замахнуться, и крепко врезала по его роже кулаком. Джавад застонал, выкрутил руку из-под ее колена и прижал дрожащие от онемения пальцы к щеке.

– Знаешь... – Он поводил челюстью, проверяя на вывих, а потом довольно улыбнулся, сфокусировав взгляд на ее грудях. Прозрачный шелк почти ничего не скрывал, поэтому вид ему открывался, вероятно, не оставляющий места для фантазии. – Я неприхотливый. Мне нравится и так и эдак. Но если ты спросишь, то особенно я люблю... М-м?!

Мэл грубо сунула ему в рот пальцы, задирая верхнюю губу и ощупывая челюсть.

– Что ты такое? – пробормотала она, презрительно морщась. – Мутант, пьющий кровь? У тебя даже нет клыков. Ты похож на беспомощного слабака без своей башни и големов.

Колдун поймал ее запястье и направил пальцы поглубже, обхватывая их губами. Мэл пыталась нащупать что-то у него на нёбе или на языке, но ничего особенного не находила, а Джавад все обсасывал ее пальцы, будто дитя – материнский сосок. Осознав, что он просто тешится, Малврае с отвращением выдернула руку. Джавад рассмеялся, раскидываясь на полу, как на самом роскошном ложе.

– Моя «мутация» не так очевидна, как белые крылышки или козьи рожки. Более того, я не приплод какого-нибудь божка, я – дитя ученой мысли. – Он наставительно пригрозил ей пальцем. – Не путай. Это не одно и то же.

– Плевать. – Мэл наклонилась к его лицу, скалясь. – Ты просто очередной урод. Верни мне мою силу!

Она сжала его горло обеими руками, как учила Иллиам, и колдун блаженно закатил глаза.

– Ох-х, прелесть, – сипло пробормотал он. – Можешь быть грубее...

Мерзкий извращенец.

Малврае едва удерживалась от того, чтобы не надавить сильнее, всем весом, чтобы кадык под ее руками треснул и вошел в горло, чтобы брызнула кровь. И только когда Иллиам тихо запела, а грудь колдуна начала светиться изнутри лиловым сиянием ее, Малврае, силы, она отпустила его шею. Потом еще раз хорошенько врезала по лицу, встала и вышла за пределы ритуального круга, аккуратно переступив алую линию.

Сестра взяла ее за руку, и Мэл почувствовала кожей тепло и влагу ее крови, пожертвованной для ритуала. Они переглянулись и запели. Песнь жатвы и голода, которую знала каждая темная. Ее пели хором во время жертвоприношений Немилостивой Баладай.

Джавад откашлялся, со стоном сплевывая на пол кровью. Кажется, последним ударом она выбила ему зуб.

– Что это? – хохотнул он, обводя взглядом рунический круг, в центре которого был заключен. – Какой-то примитивный ритуал? Ха. Ха-ха-ха!

Джавад энергично вскочил с пола, стирая подолом халата натекшую на подбородок кровь. В его взгляде читался азарт безумца, когда он плавным, хищным шагом пошел в их сторону. Сестры стояли, как приросшие к камню, и не прекращали взывать.

– Раз, – считал колдун свои шаги, – два, три, и я уже... Djat!

На четвертый шаг он уперся в невидимую стену. Его грудь еще ярче вспыхивала лиловым огнем Юдоли, пока Джавад тщетно пытался оттолкнуть барьер руками.

– Djat’a ahra... Думаешь, сука, у тебя что-то выйдет? – прошипел он сквозь зубы, а потом властно крикнул куда-то им за спины: – Алактир! Урезонь этих дур, пока это не сделал я.

Мэл обернулась, не прекращая петь. Дэв на скорую руку баррикадировал двери, в которые уже ломились с той стороны.

– Торопитесь! – крикнул Алактир, натужно подтаскивая к двери тяжелый исписанный золотом комод. – Насколько... это... возможно. Двери... долго не протянут!

– Вы все не протянете долго, – процедил колдун.

Когда Мэл посмотрела на него снова, это уже был не Джавад. Или, напротив, таким он был на самом деле? Смуглая кожа рамашадца прямо на ее глазах теряла цвет, становилась блестящей, как у не знающего солнца подземного слизня. Вокруг непроницаемо черных глаз просвечивали синие паутинки вен. Еще мгновение, и кожа Джавада стала полностью прозрачной. Сквозь ее жемчужное сияние просвечивали все не прикрытые одеждой органы и кости: сердце, желудок, печень, перевитая нить кишечника, сетка кровеносных жил и где-то между легких что-то еще, пульсирующее лиловым, откуда Иллиам тянула ее магию и пела из последних сил.

Сестра зажмурилась, чтобы не видеть чудовищное существо перед ними, но Мэл закрыть глаза не смогла. Она смотрела, оцепеневшая от ужаса, как в этом прозрачном сосуде в форме человека отстукивало большое красное сердце, как раздувались и сужались легкие, и вдруг с ужасом поняла, что перестала петь.

Чудовище издало смешок, а потом перешагнуло барьер и бросилось на Иллиам. Сестра закричала, падая вместе с ним на пол.

– Проклятье! – крикнул Алактир, кидаясь ей на выручку, но что-то гигантское врезалось в дверь, пробивая ее в щепки, и из дыры начали вылезать стражники в масках. – Проклятье! – повторил он и кинулся обратно, хватая со стены палаш. – Мэл! Не стой!

Не стой, Мэл... почему... почему она стоит, пока ее сестру душит гигантский человекоподобный слизняк?! Оружие. Где? Стол. Фрукты. Нож.

Малврае выдернула нож из персика, подбежала к колдуну и вонзила острие ему прямо в спину. Джавад завыл, выгибаясь, прозрачные руки заметались, пытаясь вынуть лезвие. Иллиам выползла из-под него, продолжая петь – хрипло и надрывно. Сестра неистово замахала руками, привлекая внимание Мэл: «Его. Туда. Обратно. В круг! Быстро!» – говорили ее движения.

Малврае подбежала к Джаваду и, схватив его за волосы, потянула вверх, заставляя встать.

– Иди! – прошипела она, другой рукой берясь за рукоять в его спине. – Иначе я проткну твое уродское сердце!

Больше никакой спеси. Никаких ухмылок. Никакого выражения превосходства. Рамашадец, стеная, нетвердо шагал обратно в круг, по пути снова обрастая смуглой кожей. Малврае толкнула его у самого края, заставляя перескочить алый барьер. Окровавленный нож остался в ее руке, и она с омерзением бросила его на пол. Обернулась и увидела, что Алактир дерется сразу с двумя стражниками. По шароварам с правого бедра текла кровь. Ранен! В щель в прорубленной двери неистово ломился автоматон, но был слишком велик, чтобы пролезть. Еще немного, и он просто доломает дверь! Иллиам пела, едва держась на ногах. Она выглядела истощенной и бледной, кожа влажная от лихорадочной испарины, из носа течет кровь. Малврае заметалась.

Что делать?! Богиня... Кому помочь?!

– Помоги себе.

Песнь внезапно прервалась, и Мэл снова посмотрела на сестру. Иллиам больше не горбилась. Она смотрела прямо на Малврае пылающим взглядом лиловых глаз, и Малврае внезапно все поняла. Поняла и упала на колени.

– Немилостивая госпожа...

Иллиам потрясла головой из стороны в сторону, и на ее лбу, щеках, веках и висках, уродуя симметрию лица, прорезалось множество паучьих глаз. Малврае вздрогнула пополам от ужаса и восхищения.

А еще она вдруг ощутила укол зависти. Почему Богиня выбрала своим вместилищем Иллиам, а не Мэл? Почему? Ведь Малврае избранная, благословленная!

– Эта девочка, – рука Иллиам нежно огладила ее же исхудавшую грудь, – настоящая дева Юдоли! А ты... жалкое отродье и мерзость! Недостойна даже видеть мой прекрасный лик. – Рука огладила изрытое глазницами лицо.

Отродье?.. Недостойна?..

Богиня сморщила нос, еще больше искажая прелестные черты Иллиам.

– Здесь слишком шумно!

Она моргнула разом всеми глазами, и стражники, что бились с Алаком, пали замертво, даже автоматон за дверью стих. Тишина. Только тяжко дышал дэв, удивленно озираясь, и хрипел колдун, распластавшись на полу в луже собственной крови. Мороки Плана Многих Удовольствий просачивались сквозь ткани реальности, тенями облетали стены, исчезая в полосах света, что проникал из окон.

Немилостивая двигалась бесшумными частыми шагами, словно бы вместо ног у нее были паучьи лапы. Она подошла к колдуну и осмотрела его. Джавад дышал урывками, с явным трудом... Похоже, нож все-таки задел его легкое.

– Поедатель из Рамашада! Какая экзотика! – Паучьи глаза снова синхронно моргнули, и кровь Джавада начала медленно сползаться под его тело, словно затекая обратно в рану. Он захрипел, задрожал и обмяк, теряя сознание. Потом страшное лицо Богини снова обратилось к Мэл. – Дар достойный. Поэтому сегодня ты не умрешь, ничтожество.

Эти слова, все эти черные слова... ей?

Да, кажется, они летели в нее, как метательные ножи, всегда попадающие в цель. Они ранили, их было так много, что от шока Малврае не чувствовала боли. Не понимала. Порченая? Ничтожество? Она? Но как? Избранная Богини не может быть порченой!

Иллиам засмеялась смехом иного мира, от которого все волоски на теле вставали дыбом. Но страшнее всего стало, когда смех резко оборвался, а лицо Богини в мгновение ока оказалось прямо над лицом Мэл.

– Ты калека, девочка, – сказала она, обдавая Малврае холодным дыханием извне. – Красивая шкатулка из обсидиана, но внутри порванный шелк и осколки стекла. Погляди на себя... – Паучьи глаза расширились, превращая лицо Иллиам в чудовищную мозаику из черных зеркал, в каждом из которых отражалось испуганное лицо Мэл. – Никчемное создание. Глупое, наивное, бесхитростное... Никакого изящества и красоты. Бризанне стоило сожрать тебя, как поступают мудрые матери с порчеными детьми. – Ее рука зависла над лицом Малврае, но не тронула, отдернулась с отвращением, словно бы... словно бы Мэл была покрыта грязью! Струпьями! Гнилью! – Потому я и покинула ее... Она потеряла разум из любви к тебе, жалкое создание. Так бывает, когда любишь тело, с которым возлежишь, дабы зачать. Глупо отдавать сердца мужчинам. – Немилостивая обратила свой паучий взор на застывшего в стороне Алактира. – Ты и в этом уподобилась матери.

Малврае не сдержалась. Закрыла глаза, лишь бы не видеть этого страшного лица, лишь бы отринуть ее слова, лишь бы не верить, лишь бы заснуть и проснуться в своем доме, в постели и крепко, с чувством, обнять мать и всех младших, хоть никогда ранее этого не делала. Она бормотала это жалкое: «Домой, домой, хочу домой», ища рукой волшебную брошь Хестина, но не находя. Она тоже разбита. Сломана, как и сама Мэл. Шкатулка с осколками.

Когда она снова открыла глаза, Богиня чертила руны прямо в воздухе, и мороки перед ней сгущались в воронку, магическую дверь, от которой несло мускусными запахами телесных удовольствий, откуда доносились омерзительные чавкающие звуки сквозь песни двух великих червей. Немилостивая взмахнула рукой, и едва живое тело колдуна подлетело в воздухе, словно листок. Воронка поглотила всесильного Джавада Муаввиза, как поглощает обжора очередной сладкий кусочек.

Богиня взглянула на Мэл почти без интереса.

– Отныне ты, Малврае Бездомная, отлучена от Царствия Ночи, от моего благостного сосца, от Юдоли и от собственной крови. Отныне ты – изгой. И последний мой дар тебе – твоя жалкая жизнь. Живи ее там, где я не смогу добраться до тебя, отродье.

Она шагнула к воронке и вошла в нее, сбросив тело Иллиам, как старый плащ. Портал исчез вместе с запахами и звуками, и в Башне стало смертельно тихо. Медленно спускающееся к горизонту солнце красило стены в рыжие цвета. Сестра лежала на полу, как кусок серого камня среди желтеющего вереска. Тонкие струйки крови стекали из уголков ее глаз и разрезов на местах, где раньше были паучьи.

Глава 20

На остовах старого храма

Снаружи опустевшая башня колдуна напоминала брошенный панцирь рака-отшельника. Ветер задувал в окна, забрасывал песком белые стены. Алак знал, что корни этой странной магической постройки, словно зубы в десна, уходят глубоко в землю, а значит, она еще не скоро обрушится, сколь бы ни били волны, песок и ветер. Сколь бы ни разворовывали ее снаружи и изнутри.

Когда все закончилось, Алак разобрал завал и крикнул оставшимся в живых слугам:

– Ваш хозяин мертв! Теперь вы свободны. Забирайте все самое ценное и уходите.

Он знал, что они не побегут мстить за Джавада. Он хорошо знал, на чем держалась их верность.

Спустя час в башне уже никого не было, только они с Мэл и застывшие, будто под очарованием, автоматоны. Что сломало эти железки? Исчезновение хозяина? Магия Баладай? Впрочем, не так уж это и важно, решил Алак. Он раскроил кинжалом каждый нагрудник и каждый сердечник. На всякий случай.

Когда паучья богиня утащила рамашадца в свою гнилостную нору, колдовская печать, что удерживала в разуме Алактира все тайные знания о Джаваде, разрушилась, и теперь он мог ворошить свои воспоминания о нем без головной боли. Алакель. Поедатель. Друг. Враг. Ублюдок, что вынул из него монстра и заставил посмотреть этому монстру в глаза. Алак посмотрел. Алак вспомнил. Алак был в ужасе. Пора признать – его гнев начал переходить все границы. Он с таким наслаждением выплеснул его на Малврае, что просто чудом не убил... Удивительно, что она вообще его простила. Он же себя так легко простить не сможет. Самобичевание, как сказал Джавад. Но не сейчас. Сейчас самое важное – это помочь Малврае.

Мэл стояла рядом с ним, тоже разглядывая башню, но таким опустошенным взглядом, что сердце сжималось. Ветер трепал ее распущенные волосы, с которых она так и не сняла шелковую вуаль – часть наряда, в который ее одевали слуги по приказу Джавада. Поморщившись, Алак протянул руку и аккуратно стянул унизительное украшение с ее головы. Ветер подхватил легкую ткань и унес ко всем демонам.

Тогда, в темнице, Малврае спросила его – неужели он не чувствует, что метка, связывающая раба и хозяйку, пропала? Он и правда не почувствовал. Возможно, потому, что связь между ними была уже иного рода. Иначе как объяснить, что после того, как Алак надругался над ней в порыве гнева, Мэл его не оттолкнула, а поддержала? Эта жестокая, капризная принцесса альвов протянула ему руку, когда сам Алактир уже готовился броситься в пропасть вины и ненависти к себе. Она помогла ему немного воскреснуть. Теперь его черед.

Алак посмотрел на лежащий у своих ног тряпичный сверток в половину него размером, нагнулся и осторожно поднял.

– Идем, – сказал он мягко. Альвийка все стояла и смотрела на верхний этаж, где пару часов назад Баладай лишила ее последнего. – Мэл?

Он окликнул ее снова и снова. Только с пятого раза она отвела взгляд и, невидяще глядя куда-то вперед, побрела следом за ним. Потерянная, разбитая. Ничего. То, что потеряно, еще можно вернуть. Разбитое – склеить. Не починить лишь мертвое.

Завернутое в шелк, точно в паучий кокон, тело Иллиам было легким, почти невесомым. Удивительно. Обычно в посмертии тела тяжелеют, но эта альвийка будто, наоборот, стала легче. Как будто душа, что покинула тело, составляла большую часть ее веса. Стоит признать, это была сильная девушка. Она сохранила разум в башне Джавада. А уж Алак хорошо знал, что бывает с теми, кто попадает к рамашадцу на пир.

Хотелось похоронить ее с достоинством, по обычаю Священных земель, но решать то должен был не он.

– Как мы ее похороним? Мэл?..

Альвийка взглянула на него так, будто внезапно перестала понимать общую речь. Какой несчастный у нее был вид... Сердце тут же попадало в тиски. Хотелось обнять ее, встряхнуть. Хотелось забраться внутрь этого несчастного создания и выскрести всю ее боль и горечь.

– Ее... – хрипло заговорила Малврае. – Нужно... в Юдоли...

– Прости, – он с жалостью посмотрел на свою бывшую хозяйку, – едва ли мы сможем похоронить ее в Юдоли... сейчас. – Когда-либо вообще. – Я думаю... лучше нам сделать это по пути. Подберем хорошее место. Если ты не против.

Мэл кивнула без слов, снова уставившись себе под ноги.

Изгнанница. Алактир тоже был своего рода изгнанником, но он сам выбрал этот путь. Пастырь не отрекался от него. Отец не называл предателем. Мэл была верна Юдоли, матери и Богине до самого конца. И вот как проклятая Баладай с ней поступила. Отвернулась, отреклась, втоптала в грязь. Почему? Чем она провинилась? Неужели тем, что была с ним не как с рабом? Жестокая паучья тварь! Как могут боги поступать так с теми, кто служит им от первого вздоха до последнего?!

– Знаешь что? – сердито сказал он на первом привале у реки, вдоль которой им положено было пройти весь оставшийся путь. – Это даже хорошо. Что Богиня тебя покинула.

Малврае посмотрела на него непонимающим взглядом и тихо спросила:

– Хорошо?..

Вот же идиот... Нашел что ляпнуть! Хорошо... Да, просто замечательно!

– Я о том... – начал он мягче, потом замолчал, подумал и продолжил: – Теперь тобой никто не управляет. Не решает за тебя, как жить. Теперь у тебя появился выбор. Это и есть настоящая свобода.

«Только зачем мне эта свобода?» – говорил ее подавленный взгляд.

Алактир тяжело вздохнул. Хотелось сказать... много чего хотелось сказать, но не сейчас. Когда она сможет услышать.

Координаты, которые дал ему Джавад, вели на запад от моря и немного севернее. Им нужно было дойти до реки, а потом – вдоль нее весь оставшийся путь. Судя по карте, финальной точкой был дом прямо на берегу, в месте, где река становилась шире. По словам Джавада, там разведчики Кади подбирали отщепенцев-мутантов, которых находили ее разосланные по всем Священным землям агенты. Если ублюдок, конечно, не солгал.

Убежище. Согласится ли Малврае теперь? Он не будет давить. Если она захочет пойти своей дорогой, он... Да вот еще! Он будет настаивать и убеждать! Он найдет слова. Пусть даже это будет манипуляция. Плевать. Главное, что Мэл будет в безопасности. А уйти... уйти она всегда сможет потом, когда придет в себя. Так он решил. Радуясь, наконец, тому, что метка больше не сковывает его волю. Никакая из меток.

Кади. Выходит, все это время, пока он был в рабстве Джавада, а потом в рабстве альвов, Кади работала с рамашадцем. Конечно, она не знала всей правды о колдуне, как не знал и Алак, пока не оказался пленником башни развлечений. Все, что знала Кади, это то, что сказал ей сам Алактир, прежде чем ушел за помощью: «Джавад – друг. Он помог меня однажды, поможет и теперь». Знай она всю правду об этом подлеце... Нет, Кади не стала бы с ним сотрудничать. Никаких сомнений. Рамашадец манипулировал ею – в этом Алак тоже не сомневался. Использовал ее стремление помочь своим, ее злобу на церковь и прочих притеснителей. Наверняка с помощью Кади и ее ополченцев Джавад просто отвлекал ищеек Готала, ведь рано или поздно они бы вышли и на шпиона Рамашада. Предусмотрительно. Словом, Кади – жертва чужих игр, как и сам Алак. Как и Малврае. И все же Кади пошла на это. Превратила их с Алаком начинание из безобидного поиска убежища для мутантов в организацию воинственной банды сопротивления. Это ведь совсем не то, чего они хотели. Это совсем не то, что было нужно этим измученным гонениями людям!

Что ж, каждый вопрос имеет свой ответ, и Алак обязательно задаст Кади свои. И ответит на ее, если потребуется.

Хорошее, по его мнению, место нашлось, когда река начала расширяться и обрастать зеленью. Не такой чудесной, что была в оазисе Сатира, однако все равно довольно живописной.

– Можем пройти поглубже в рощу. Там земля будет суше. Что думаешь? – Глупо было спрашивать Мэл сейчас, но он не мог не спросить, все-таки дело касалось ее сестры. – Как хоронят в Юдоли?

Малврае подняла осунувшееся лицо, осмотрелась так, будто впервые увидела реку и ивовую рощу, хотя они шли вдоль этих пейзажей уже целый день. На привале она почти не ела, только пила, зато спала как мертвая. Правда, отдохнувшей совсем не выглядела.

– Мы... не хороним, – пробормотала она. – Священные пауки в Соборе... они поедают наши тела, а души отдают...

Мэл запнулась, будто какое-то слово не желало выходить из ее рта. Но Алак и так понял, что это за слово. Богиня. Души отдают Богине.

– Ясно... что ж... боюсь, здесь мы не найдем достаточно голодных пауков, а если и найдем, едва ли они будут настолько большими... – Алактир огляделся, присматривая среди малых и высоких ив самую симпатичную. – Вон та. Что скажешь?

Он поудобнее перехватил тело, чтобы высвободить ладонь, и указал на молодую иву с густой зеленой шапкой. Малврае уставилась на нее непонимающим взглядом.

– Дерево... и что?

– Похороним ее под ним. Оно красивое, как думаешь? Иллиам пойдет лежать под красивым деревом.

– Иллиам любила наш сад...

Алак улыбнулся. Хорошо, что она согласилась. Потому что лопаты с собой у него не было, а у подножия этой ивы зияла хорошая такая дыра – остатки старой лисьей норы. Немного разворошить ее руками, расширить, чуть углубить, и готово. Можно было бы просто сжечь тело альвийки, а пепел развеять, но в Асгеанте сжигали только чумных. Вот и весь выбор – лисья нора на вечный ночлег или чумной огонь. Что ж... если Иллиам любила сад, то выбор очевиден. Пусть даже это сад ив, а не плотоядных грибов.

Мэл сидела на траве, завернутая в шелковый саван голова сестры покоилась у нее на коленях. Альвийка так держала над ней руку, словно хотела, но не решалась открыть лицо покойницы. Алак тем временем разгребал руками нору, превращая ее в яму, – к счастью, почва под ивой была податливой, влажной и теплой. Проскочила глупая мысль: «В теплой постели приятнее спать». Едва ли мертвецы чувствуют холод или тепло, даже когда их сжигают.

Когда «постель» была готова, Алак с вялого одобрительного кивка Малврае взял тело и уложил его в яму. В Священных землях принято сначала пропеть молитву, а уже потом закапывать, и Алактир терялся, стоя над телом. Нужно ли ему прочесть молитву Пастырю? Стоит ли предлагать Малврае прочесть молитву Богине после всего?..

– Баладай не придет за ней сюда... – вдруг сказала Мэл, вставая рядом с ним.

И славно, подумал Алак, сердито хмыкнув. Богиня уже явилась разок по зову Иллиам, надела бедную девушку, будто платье, и теперь она мертва. Не стоит звать беду снова, хотя едва ли она вообще откликнется.

– Она не отправится в План Многих Удовольствий... – помолчав, добавила Малврае.

И славно! Чуял он, чем разит из клоаки, ведущей в мир этой вечно голодной, похотливой паучихи. Джаваду там самое место, а вот Иллиам явно не заслужила такой «божьей милости».

Он едва не сказал все это вслух, но потом взглянул на Малврае и предпочел заткнуться. Печальная. Очень печальная. Нужно как-то подбодрить.

– Ну, раз так... Хочешь... я прочту молитву Пастырю? Не знаю, заберет ли он Иллиам к себе, но, если заберет... поверь, она окажется в месте куда более приятном, чем... кхм... в общем... Если хочешь, я прочту.

Альвийка взглянула на него взглядом собаки, избитой злыми дворовыми детьми. Она не сказала «да», не сказала «нет», и Алактир понял, что должен взять решение в свои руки. И начал читать:

– Пастырь мой, откликнись на зов дитя своего, в золоте колыбели твоей рождены мы, в золото и уйдем. Это не дочь твоя, но дочь земная, прими ее, прошу тебя. Пастырь мой...

Место по координатам Джавада они нашли спустя двое суток пути.

Это и правда был дом у реки, но явно очень старый и давно заброшенный. Когда Алак, велев Мэл остаться немного позади ради безопасности (кто знает, не ловушка ли это колдуна?), подошел ближе, то понял, что фундамент постройки куда старше, чем кажется. Сев на корточки, Алактир соскреб ножом наросший мох, обнажая запретные символы. На древнем камне были выдолблены знаки низших богов – Оленя, Рыси, Орлицы, Медведя и... Змея. Змей обвивал длинным хвостом весь божий квартет и выглядел и правда внушительно. Храм, понял Алак, поднимаясь. Раньше это был храм, потом его разрушили, как и все, что воспевало низших богов, и на его останках кто-то построил хижину. Нет, это не ловушка. Это место явно выбрала Кади.

– Можно идти, – кивнул он альвийке.

Внутри хижина была пуста. Ни кровати, ни стола, ни стульев. Пустой деревянный короб со скрипучим полом, сквозь щели которого виднелся землистый погреб. Разумно. В это место мог заглянуть кто угодно, нельзя было хранить здесь ценные вещи или любые другие следы и знаки того, что оно не заброшено. В потолке зиял проход на чердак, откуда можно было добраться до флюгера на крыше и вывесить «сигнал». Лестницы, однако, не было. Впрочем, Алаку то было и не нужно.

– Будь здесь, хорошо? – Он посмотрел на Мэл. – Я поднимусь наверх и сразу спущусь. Быстро.

– Угу.

Алактир вышел наружу, снял рубашку, вызвал крылья и в пару взмахов оказался на крыше, которая едва не проломилась под его весом. Крепко ухватившись за стальной штырь, служащий флюгером, Алак вытащил из-за пояса «сигнал» и привязал его к верхушке. По словам Джавада, сигналом могла послужить любая красная ткань. По счастью, в его логове яркого тряпья было на любой вкус.

– Что дальше? – без интереса спросила Мэл, когда он вернулся в хижину.

– Дальше только ждать. С нами свяжутся. Должны связаться. – Алак скинул свой дорожный мешок на скрипучий пол. – Что ж... Не самое уютное место на нашем пути, да? Зато есть крыша над головой.

Алактир улыбнулся, но Малврае не ответила на его улыбку. Она сбросила свой мешок и села у стены, тупо уставившись перед собой.

Так начался их первый день в хижине на остове старого храма. На обед Алак выловил несколько больших рыбин с серебряной шкуркой и розовым нутром и закоптил на углях, обложив костер камнями из осколков разрушенного святилища. В первый день Малврае отказалась есть, и он не стал настаивать. Но когда она отказалась на второй...

– Надо, Мэл. Даже если не хочется. Хотя бы немного.

Она упиралась. Мотала головой, когда он подносил к ее губам кусочки разваренной рыбы. Как маленький капризный ребенок. Алак беззлобно ругал ее, дескать, так недолго растерять вес, наработанный на тренировках. Она и так слишком исхудала за все время их пути.

– Это уже не имеет никакого смысла... – бормотала альвийка, отталкивая его руку, а он упрямо подносил пальцы к ее рту.

– Неправда. Чтобы выжить, нужно есть, Мэл.

И тут она глухо сказала, перестав сопротивляться:

– Я не хочу жить.

Алак опустил руку.

– Это дурные мысли.

– Зачем ты возишься со мной?

– Потому что мне не плевать на тебя.

– Должно быть плевать...

– Позволь мне самому решать, на что мне должно быть плевать, а на что не должно, – сказал он, сердито отставляя плошку с рыбой на пол. – Если ты продолжишь упрямиться, Малврае, я свяжу тебя и заставлю есть насильно. Ты поняла?

Альвийка взглянула на него подавленно и жалко.

– Плевать мне, чего ты там хочешь, – продолжил он жестко. – Ты должна выжить. Считаешь себя никчемной и порченой? Я тебя такой не считаю. И если ты сама этого не видишь, я заставлю тебя увидеть.

Малврае заморгала. Алак увидел, как ее веки начали быстро наполняться слезами. Значит, он метит верно.

– День за днем. Ночь за ночью. Я буду доказывать тебе, что ты не никчемна, пока ты не поверишь в это снова.

Алак взял ее за руку и почувствовал, как та дрожит.

– Слышишь меня?

Малврае что-то неразборчиво промычала и замотала головой, пытаясь спрятаться за растрепанными волосами. Но он поймал ее лицо в ладони и прижался губами ко лбу.

– Я считаю до трех и начинаю искать, чем тебя связать. Раз... два...

После этого разговора она стала удивительно послушной буквально во всем. Словно бы невидимый маятник в ее разуме качнулся в противоположную сторону и вернул ее в другое состояние детства. На второй день она стала ходить за ним везде, едва не держась за рукав, как беспомощный ребенок. Безмолвной тенью сидела с ним у воды, пока он рыбачил. Пока стирал одежду в реке, пока собирал хворост для нового костра. Помогала, когда он просил помочь, ела, когда он командовал есть.

Ночью жалась к его боку, как брошенный котенок. Алактир с радостью обнимал ее. Ему хотелось делиться теплом, этого добра в нем было много, хватит на двоих. Как будто это она, ее слабость рождали в нем это тепло, как в источнике, – сколько ни черпай, он восполнится подземными водами, пока в мире еще есть вода, пока в Алаке Чайке еще живы чувства.

Он обнимал сопящую Малврае и размышлял. Ведь и правда как кошка. Своенравная, стервозная. Сначала не принимала его, кусалась, царапалась, спешила командовать. Горе убило в ней гордыню или на время притупило, и теперь она льнет, безотчетно ища в нем опору. «Как странно, – думал Алак, – и почему мы так много прощаем кошкам?» И царапины, и поеденные вещи, и обгаженные углы. Все простишь, лишь бы лежала рядом, сопела и грела бок.

Только бы не сделать ей больно...

На четвертое утро он вышел из дома и столкнулся с Кади.

Она немного загорела и как будто еще вытянулась в росте. Веснушки на локтях и плечах стали ярче, а в уголках глаз появились складки, словно она привыкла много щуриться. Остальное все было на месте, таким, каким он помнил. Рука сама собой нащупала в поясном мешке фигурку, что дал ему Сатир для Кади. Выходит, старик был прав. Они и правда встретились.

– Чайка?..

– Косуля.

Кади улыбнулась знакомой косой улыбкой, которая всегда получалась немного насмешливой. Алак понял, что задержал дыхание, и разрешил себе выдохнуть. Вот так. Ждешь встречи месяцами, а когда встречаешь... Им бы броситься обниматься, но оба застыли, как два знакомых зверя на перепутье.

– Козья жопа, – смешливо хрюкнула Кади, – я уже и не надеялась, что ты... да уж вот...

Алак напрягся, почувствовав чье-то приближение сзади, но, когда этот кто-то знакомо сжал его ладонь двумя маленькими руками, расслабился и сжал в ответ. Кади наклонилась вбок, заглядывая ему за спину.

– Что это у тебя там за кроха? – весело проговорила она таким знакомым саркастичным тоном, что в груди защемило, и он невольно улыбнулся. Однако... – Детеныша себе завел, а?

Ох, зря она это...

Малврае вдруг отпустила его руку и вышла из тени. Алак взглянул ей в лицо и понял, что перед ними уже больше не котенок.

– Я – Малврае Алеанундер. Дочь и наследница матриарха Бризанны Алеанундер. Я не детеныш, Кади, дочь Сатира. И если для тебя это не очевидно – я легко докажу.