Глава 1

Последний сегодняшний поезд опаздывал.

Форменная темно-красная льняная рубашка, истрепанная и выцветшая, липла к телу, и Кави оттягивала воротник, чтобы подуть на разгоряченную кожу.

Вместе с другими носильщиками она спасалась от зноя в тени огромного старого баньяна с косматыми висячими корнями. Здесь разило потом, табаком, немытыми волосами и зловонным дыханием. Эта убийственная смесь заставляла всех прочих обходить дерево стороной.

Вот и идите мимо, подумала Кави, сморщив нос. Настроение было под стать мерзкому смраду. Под вечер носильщики совсем вымотались и готовы были сорваться по любому поводу. Мало того, в перерыве явился смотритель Муту, самый главный на станции. Вразвалочку пошел мимо них, протянув ладонь и щелкая пальцами. Гоните, мол, монету.

Кави заворчала под нос, скрипнула зубами. И отдала ежемесячную «пошлину» за работу на этой платформе. Весь ее сегодняшний заработок, до последнего райяля, перекочевал в оттопыренный карман смотрителя.

Теперь Кави мрачно поглядывала на него, стоящего на противоположной платформе на небольшом помосте. Он пристально глядел куда-то в подзорную трубу. Его белый лунги^[1] ниспадал ниже колен, а на талии был свернут в плотный жгут. Лоб пересекала широкая полоса пепла, знак скорби: лихач на паровой рикше переехал его кота.

В стороне, подальше от носильщиков, под ржавым навесом собрались пассажиры. Они тоже истекали потом и томились ожиданием. А вот торговцы-лоточники ничуть не страдали от зноя, подсчитывая дневную выручку. Нищие устало улеглись навзничь, обмахиваясь листами газет, но краем глаза следя за смотрителем Муту.

На платформе как будто случилась кровавая резня: тут и там краснели кляксы бетелевой жвачки^[2]. Повсюду стояли специальные медные плевательницы, но в них почему-то редко попадали.

Такое повторялось каждый год. Здесь, в Бохане, было единственное на юге отделение магической академии. И в день испытаний все жители окрестных городов и деревень, кому исполнилось шестнадцать – либо кто не успел попробовать свои силы раньше, – устремлялись сюда с мечтами о лучшей жизни. Каждый хотел узнать, может ли стать магом. Даруют ли Джинны ему, одному из десяти тысяч, свою благосклонность.

Сегодня опаздывали все поезда. Каждый был битком набит. И каждый год в этот день Кави без сил брела домой, хромая, с надорванными мышцами. Умыться, поесть – и назад, в город, чтобы встать в длинную извилистую очередь перед входом в административное управление Вэйголы (или просто «Управление», как здесь говорили). И в который раз испытать удачу.

Кави, сидя на корточках, чуть сдвинулась в сторону – рядом пристроился парень из племени гашани. Он только недавно спустился с гор, и справа ото рта темнела свежая татуировка: один клык. Знак того, что он не сумел пройти обряд посвящения. Он и его соплеменники стояли в обществе лишь на ступень выше тэму – потому что ниже попросту некуда, и Кави невольно его жалела. Муту назначил беднягу уборщиком, и теперь несчастный с позеленевшим лицом и пустыми глазами таращился на смотрителя, как в трансе.

Кави знала, что довело его до такого состояния – вокзальные туалеты. В первый месяц работы ей приходилось не легче. Даже труднее, припомнила она, отгоняя от лица муху. Ее попросту не хотели брать. А когда все-таки взяли, то вечно шпыняли, ругали и лупили метлой за малейшую оплошность. Лишь через несколько недель ее вообще допустили к багажу пассажиров.

Смотритель Муту вдруг насторожился. Сложил и опустил свою трубу, засунул под мышку. Чуть согнул колени, поддернул лунги и плавным движением ударил в бронзовый колокол над головой.

Бомм, – гулко разнеслось над платформами, и началась ужасная суматоха.

Кави стремительно сдернула повязанный вокруг талии кусок ткани, обмотала тюрбаном вокруг головы. Затянула потуже, похлопала, проверяя жесткость, но осталась сидеть на корточках, хотя остальные носильщики уже вскочили на ноги. Ее взяли на работу с одним жестким условием: ты, тэму, подходишь к пассажирам последней.

Она учуяла поезд еще до того, как увидела. Сперва резко потянуло дымом, потом донеслось тяжкое пыхтение. Оно все нарастало, и вот по ушам ударил оглушительный рев – показался локомотив, длинная цилиндрическая махина. Он бешено вращался, в его недрах оранжево мерцал мааин. Локомотив пролетел мимо, и за ним, догоняя собственные тени, помчались темно-красные вагоны.

Поезд не успел толком остановиться и еще шипел, а пассажиры уже повалили из дверей на платформу.

Носильщики рванулись к ним. Торговцы поспешили следом, нищие потянули вперед костлявые руки, жестами изображая еду и показывая на пустые животы.

Но пассажиры не обращали внимания. А носильщики, подхватив багаж, грубо отпихивали нищих, показушно оберегая имущество клиентов.

Кави ждала, теребя воротник рубашки. Еще немного, и придет ее очередь!

Женщина в ярко-зеленом сари выпорхнула из вагона первого класса. Уперла руки в бока и повела взглядом по платформе, выбирая подходящего носильщика.

Кави облизнулась. Идеальный клиент! Одинокая, богатая пассажирка, путешествует налегке, но слишком изнежена, чтобы нести багаж самой. Живо представилось: вот она сажает богачку в рикшу, ссыпает в карман честно заработанные деньги, топает домой, в трущобы, где ее ждет лучший друг Хайбо. Он помогает ей с «камуфляжем», и вот она уже спешит в Управление – сперва, конечно, заглянув в «Экстра-класс Доса „У Мерфи“».

Сердце уже заколотилось в предвкушении.

Вот только... только...

Паренек гашани все так же сидел на корточках рядом с ней. Она обернулась, цокнула языком.

– Эй, чего ждешь?

Он вздрогнул, нервно глянул на нее и тут же отвел глаза.

– Мне велели идти последним.

Кави удивленно вскинула брови. Неужели она поднялась на одну ступеньку по здешней служебной лестнице?

– Хватит сидеть, – она хлопнула его по плечу, – вперед. Хорошо заработаешь!

Он сглотнул. Поерзал на месте, не решаясь подняться.

– Но мне велели...

– Да ладно, иди! – Кави легонько подтолкнула его.

Гашани встал на ноги, нервно обтер ладони о штаны. Снова опасливо покосился, но все же дернул головой в благодарность.

Кави кивнула в ответ и снова стала наблюдать за вагоном первого класса. Вот вышел какой-то политикан, его тут же окружила толпа сторонников. Они навешали на него жасминовых гирлянд по самые уши и с почтением повели через расступающуюся толпу. Кави хмуро глядела, как его блестящая лысина постепенно удаляется. Сколько раз она слушала, как эти чутии^[3] разглагольствуют на ярмарках, выступают на предвыборных митингах! Когда-то Раайя была одним из вольных городов-государств, пышных и величественных, а стала всего лишь колонией Крельской Империи. И была ею почти шесть веков, а потом, полтораста лет назад, обрела наконец независимость и оказалась в руках этих гадких, корыстных...

Ага!

На выходе из того же вагона первого класса стоял высокий мужчина, щурясь сквозь очки в золотой оправе. Однозначно, сахиб – и держится надменно, и одет богато: узкие брюки, дорогая рубашка, модный галстук, идеально уложенные и напомаженные волосы.

Кави покрутила головой, удостоверилась, что никто к нему не спешит, и только тогда поднялась на ноги. Не сводя с пассажира глаз, протолкалась сквозь толпу и вышла прямо перед ним. Вскинула руку в традиционном приветствии – тыльной стороной ладони ко лбу.

– Сахиб! Багаж?

Мужчина обернулся. Повел взглядом по платформе, явно высматривая другого свободного носильщика, потом сморщил нос, прикрыл тонким вышитым платком.

Кави тоже от него покоробило, но она не подала виду.

– Сахиб?

– Купе 12А, – страдальчески вздохнул он.

– Благодарю, сахиб!

В купе 12А оказалось целых три тяжеленных чемодана.

Застонав от досады, Кави пнула один по твердому краю. Ну почему вечно так не везет? На что ему сдались аж три чемодана? Она стояла, хмуро глядя на пол. На багаж. На сиденья и столик. На широкое прозрачное окно.

А там, на платформе, толпились пассажиры. Семейные сбивались в кучки, громко окликая детей, чтобы не отходили далеко. Парочки устало улыбались, склонялись друг к другу прошептать что-то на ухо. Касались плечами, старались подольше задержать в ладони задевшие ее пальцы. Взгляд Кави потеплел. Чуть подальше маленькая девочка осторожно вела через толпу свою старую бабушку. Какой-то мужчина подтрунивал над сердитой женой. Компания друзей весело шутила и энергично махала продавцу рисовых лепешек идли.

Кави упрямо сжала губы, опустила взгляд. Тяжело, прерывисто вздохнула.

Все хорошо. Я в порядке.

Шум вокзала отдалился, перешел в глухое гудение, в шорох сухих листьев. Этот шорох вплывал в уши вместе с добрым смехом ее отца и всхлипами маленького братика Хагана. Она прижимала его к груди, завернутого в простыню. Второй брат, Камит, почти пяти лет от роду, прыгал вокруг, без конца повторяя: «акка, акка, ты слышишь?»

Она по очереди подняла каждый чемодан, прикидывая вес. Руки дрожали.

Всегда слышу, Камит.

Она их обязательно найдет. Они живы, они остались где-то там, и она их отыщет. Пройдет испытания, станет магом и найдет их с помощью Ловца.

Кави надула щеки от натуги, по одному вынося чемоданы на платформу, где сахиб ждал, по-прежнему не отнимая от лица кружевного платочка. Поставив последний, потянулась до хруста в спине, потом наклонилась, водрузила один чемодан на голову, другой взяла в левую руку, а третий, самый легкий – в правую. Так можно было заодно поддерживать тот, что на голове.

Крепко стиснула зубы: плечи ныли, ноги гудели, а натруженная под вечер шея затекла и немилосердно болела. Сахиб шел следом, и ему было все равно. Он не глядел на нищих и жестом отгонял торговцев. Хотя один, самый наглый, таки подскочил и выкрикнул прямо ему в лицо:

– Сахиб, попробуйте самосу! Для вас совершенно бесплатно!

Вот паскуда, мне бы хоть раз предложил, мрачно подумала Кави. Свирепо зыркнула на торговца, крякнула и поправила чемодан на голове.

Шаг, еще шаг, и еще. Превозмогая боль, она вела сахиба дальше. Платформа буквально кипела от всеобщего возбуждения. Со всех сторон неслось одно и то же: испытания! Экзамены! Щедрая стипендия, права на землю! Какой авторитет, какой престиж! Все двери будут открыты!

– Жаль, нельзя самому выбрать. Я хочу учиться на боевого мага! – заявил матери какой-то пухлый мальчишка, и та одобрительно погладила его по голове.

– А если Джинн выберет меня, – капризно мяукнула девчонка с двумя хвостиками, – то после учебы я буду преподавать в Вэйголе!

С тех пор как Кави исполнилось шестнадцать, она пыталась уже пять раз. В самый первый ее остановили на входе и спросили, что ей нужно. «Пройти испытания, сир-джи», – ответила она. Хавальдары, стоявшие в охране, дружно кивнули, переглянулись и избили ее так, что не осталось живого места.

Во второй раз Кави дождалась темноты и взобралась по стене. И обнаружила, что поверх нее насыпали битое цветное стекло. Вниз она свалилась с громким и болезненным «Ой-ей!».

В третий раз она нарвалась на хавальдара Бхагу, которого только что перевели в Бохан из Азраайи. И с этого момента все стало гораздо, гораздо хуже.

Нет, никакой закон не запрещал Кави пройти испытания. Раайя считалась светским государством, свободной республикой, где все граждане равны в правах. Но были и негласные правила жизни, слишком глубоко засевшие в людском сознании. Они поколениями передавались от родителей к детям, из уст в уста. Никто их никогда не записывал, все и так знали: тэму ни в коем случае нельзя допускать до вступительных испытаний в Вэйголу. Довольно мы от них натерпелись.

Кави рявкнула на стайку мальчишек, чтоб убрались с дороги, и подошла наконец к арке с большим желтым указателем. Надпись на нем гласила:

Добро пожаловать в Бохан!

Лучшие развлечения!

Лучшие пляжи!

Лучшие доса!

Внизу какой-то остряк совсем недавно намалевал:

Твоя мамаша тоже первый сорт.

За пределами вокзала на дороге царил полный хаос. Рикши, велорикши, телеги и конные повозки – все теснили друг друга, стремясь подъехать поближе к платформе. И сигналили так отчаянно, будто сам Раэт унесет их в преисподнюю, стоит хоть на миг умолкнуть.

Пар от двигателей смешивался с густым, резким запахом плавящегося на солнце асфальта.

Горло мгновенно сдавило, едва Кави открыла рот.

– Рикшу, сахиб? Или повозку?

Сахиб указал на паровую рикшу, похожую на гигантского ежа. Водитель, расположившись на заднем сиденье, читал газету. Заметив, что Кави ковыляет с чемоданами в его сторону, он нехотя освободил место пассажиру.

Погрузив багаж, Кави повернулась к клиенту, снова козырнула.

– Сахиб?

Он скользнул по ней взглядом, недовольно свел брови.

– Сахиб, – повторила она, протягивая ладонь.

– Ах, да, – кивнул он, сунул руку в карман, достал райяль и кинул ей.

Кави моргнула, не желая верить глазам.

– Сахиб? Всего райяль?

– А разве я должен больше? – бросил он.

– Но сахиб...

Эта работа стоила, по меньшей мере, шесть райялей.

– Пожалуйста...

Клиент нахмурился еще больше.

– Прочь, иначе и это отберу, – процедил он, демонстративно протягивая руку.

Кави зажала монетку в кулаке. Глянула ему в лицо, в холодные жестокие глаза. Такие безразличные, такие... мертвые.

И то, что сдавливало ей грудь, тот огонь, что всегда, всю жизнь тлел внутри, рванулся вверх. Выше и выше, помчался по венам, опалил гортань, запульсировал в пальцах, в висках. Отозвался в ушах глухим шепотом: давай же, это так просто. Протяни руку, возьми его за горло и стисни. Почувствуй, как пальцы впиваются в плоть и сминают ее, как хрустят кости. Услышь его последний...

Кави с шипением втянула воздух сквозь зубы. Отвела взгляд, согнулась в поклоне. Заглушила берсерка, сидевшего там, в глубине.

– Я... благодарю, сахиб, – пересохшими губами пролепетала она, медленно пятясь. Глаза слезились, она вытирала их тыльной стороной ладони, пока не перестало течь. Что же теперь делать? Вернуться на платформу, поискать другого клиента?

Она с силой сжала ладонь, монетка больно впилась в кожу. Нет, уже некогда. Хайбо ждет. А ей еще надо подготовиться.

Глава 2

– Зофан-джи, вы не видели Хайбо?

Седой старик, негласный правитель трущоб, сидел на пороге своего домика. Опустив на колени руку с мундштуком кальяна, он глядел, как солнце садится, золотя соломенные крыши хижин и коричневатые палатки. Снова глубоко затянулся и перевел взгляд на Кави.

Мимо хижины Зофана устало ковыляли мужчины, женщины и дети – голодные, измученные. Но каждый из них поднимал голову и улыбался старику, а тот отвечал на приветствия благосклонным кивком.

Кави с силой зажмурилась, поскребла голову – она чесалась под только что надетым, страшно неудобным париком. Глаза болели от темной пудры, которую она нанесла вокруг них, чесались от длинных накладных ресниц, приклеенных на веки. Хайбо сказал, это должно сработать, а она ему доверяла.

– Кавитри? Это ты?

Даже Зофан, и тот ее не узнал. Значит, точно сработает.

– Я, – кивнула она, – а вы не знаете, где Хайбо?

Приятель должен был ждать в хижине – поглядеть на нее в «камуфляже» и убедиться, что все получилось как надо.

Зофан вздохнул.

– Садись.

Кави моргнула.

– Зофан-джи, мне надо...

– Тебе лучше сесть, – повторил он, посуровев.

Кави не посмела ослушаться и села, скрестив ноги, напротив него, стараясь не помять новый шальвар-камиз^[4]. Всю свою жизнь Зофан провел в трущобах Бохана. Выступал судьей в тяжбах, решал, где селиться новичкам, – короче говоря, управлял здешними порядками. Если б не он, Кави до сих пор бы мыла полы в борделе Тетушки-джи на побережье, а Хайбо ползал бы по сточным канавам. Из всех жителей трущоб только Зофан не относился к ним как... к тэму.

– Я сделал для вас двоих все что мог, – сказал он. – И ты это знаешь.

Кави кивнула. Где-то внутри медленно росла тревога.

Зофан молчал долго.

– Хайбо, – наконец сказал он, – не вернется сегодня домой.

– Почему? – Кави склонила голову набок.

Зофан провел толстыми, заскорузлыми пальцами по седой бороде.

– Дольмонда.

– Бандиты?

Он кивнул.

– Хайбо уже шел домой и решил срезать дорогу. Через Никетанскую колонию.

У Кави кровь застыла в жилах. Эту территорию контролировала Дольмонда.

– Нет, он не мог! Знает же, что...

– Мало ли почему он так решил. Может быть, торопился.

– Но он не стал бы...

Она умолкла, горло вдруг сжала резкая боль. Бандиты Дольмонды четко дали понять, что тэму на их территорию хода нет. И Кави, возвращаясь в трущобы, всегда обходила ее стороной, даже если это означало лишний час дороги. Хайбо знал, что туда нельзя. Знал.

Зофан вдруг поник плечами.

– Его забрали в Городскую больницу.

Кави сглотнула.

– Ранен? Тяжело?

– Дела плохи, – покачал головой старик.

У девушки упало сердце.

– Мне надо идти, Зофан-джи, – дрогнувшим голосом сказала она, поднимаясь.

Он кивнул, отводя взгляд.

– Мне жаль.

И Кави помчалась бегом по извилистым, покрытым лужами улицам Бохана. Когда в боку закололо, перешла на быстрый шаг. Больница располагалась в восточной части города, рядом с мастерской артефакторов «Терамалли и сыновья». Туда, несмотря на поздний час, до сих пор стояла очередь. Музыканты хотели настроить ситары и потуже перетянуть таблы^[5], танцорам зобанатима нужно было отрегулировать браслеты для рук и ног, а жрецы держали в руках коробки с гонгами и колокольцами.

Кави разметала эту толпу, словно шар – ряд кеглей. Позади нее ругались на все лады, но она уже не слышала, стрелой влетев в двери больницы – единственной в этом городе, где помогали тем, кто не мог позволить себе услуги целителя.

– Где парень-тэму? – хрипло выдохнула она, обращаясь к женщине в голубом сари, что-то писавшей за стойкой регистрации.

– Первый этаж, хирургия, – ответила та, не поднимая головы.

Его тело она увидела в коридоре. С обеих сторон каталки капала кровь.

– Хайбо?

Время словно замедлило бег. От каждого вздоха ребра ходили ходуном. Кави прислонилась спиной к стене, и тут колени ослабли. Она медленно сползла вниз.

– Хайбо...

– А, так вы его знаете? – В коридор вышел мужчина в окровавленном фартуке. – Сложные открытые переломы, – сказал он, указывая на ногу Хайбо, рассеченную ниже колена, – к тому же раны загрязнены мочой. Мы пытались ампутировать, но было слишком поздно.

Пытались? Кави не сводила глаз с останков друга, и губы у нее дрожали. Грудь Хайбо сплошь покрывали кровоподтеки и раны, на лице навечно застыла гримаса ужаса. Пустые глаза с темно-красными, как у всех тэму, радужками были выпучены, на белках виднелась сеточка лопнувших сосудов. Ему даже не дали обезболивающее перед операцией?!

– Почему? – пролепетала Кави.

– Видите ли, инфекция...

– Почему??? – в полный голос повторила она.

– Мисс?

Добрее Хайбо она не знала никого. Он всегда улыбался. Всегда готов был помочь. Они были ровесники, но он смотрел на нее снизу вверх и называл аккой – старшей сестрой.

– Обещаешь вернуться за мной, акка? Ну, когда станешь магичкой, — спрашивал он, доверчиво распахнув глаза.

Она со смехом кивала, и он продолжал: – Вот заделаешься боевым магом, а я стану твоим Клинком. Буду тебя защищать, – и махал воображаемым мечом.

Кави протянула руку, закрыла ему глаза.

– Мисс! Пожалуйста, не трогайте тело.

– Может, тоже попытаешь удачу? – спрашивала она, пихая его кулаком в бок.

Хайбо только качал головой.

– Я видел, что они там с тобой делают, акка. Я так не хочу.

Его взгляд туманился, устремлялся куда-то вдаль, лицо делалось печальным.

– Но если уж выбирать, то я б стал артефактором. Целители платят очень жестокую цену, я так не смогу, а быть боевым магом слишком... страшно. Нет, лучше уж артефактором. Тогда если и пришлось бы чем платить, то только воспоминаниями. А у меня много таких, с которыми охота расстаться.

– Извините, – прошептала Кави, шмыгнув носом и стараясь не заплакать.

– Ничего, – сказал хирург, – но вам надо идти. Тело скоро отправят на кремацию.

Кави легко коснулась волос Хайбо, жестких от засохшей крови.

– Можно мне остаться до нее?

– Ну хорошо, – вздохнул врач, – оставайтесь. Только не трогайте его больше.

Кави кивнула. Подождала, пока врач уйдет, и взяла Хайбо за руку, переплела его пальцы со своими.

– Хайбо... Как тебе, наверно, было больно. И страшно. И одиноко.

Девушка сжала его распухшие, окоченевшие пальцы.

– Ты что же, – непослушными губами прошептала она, – решил срезать дорогу, чтобы успеть ко мне? Зачем, Хайбо?

Я же не...

Слезы все-таки хлынули ручьем. Кави забилась в рыданиях, стискивая холодную, безжизненную руку.

Так и держала, пока за ним не пришли. А потом, стоя в пропахшем антисептиком коридоре, где до ушей то и дело долетали стоны и крики больных, глядела, как его увозят. Глядела и с растущей уверенностью думала: я не буду так жить. Я из этого выберусь.

Когда она подошла к Управлению, уже стемнело. Очередь на вход заворачивала за угол и уходила аж за перекресток. Газовые фонари заливали улицы грязно-желтым светом, а длинные тени, причудливые и зловещие, словно готовились схватить когтистыми лапами тех, кто собирался войти в ворота.

Кави тоже встала в очередь, стараясь не поднимать глаз, и ни с кем не разговаривала. Секунды текли, сливались в минуты. Вот человек, за которым она стояла, шагнул вперед, и она заняла его место. Мимо очереди, оглядывая будущих студентов, неторопливо прохаживались хавальдары. Торговцы сновали из стороны в сторону, перекрикивали друг друга, предлагая ожидающим всякие сладости. За сок из сахарного тростника просили прямо-таки заоблачную цену. И никто не обращал на Кави внимания. Она была просто одной из множества кандидатов. План сработал!

Очередь еще продвинулась, и сердце забилось быстрее.

Все было не зря, Хайбо. Не зря она ночами тайком обдирала головы мертвецов, срезала с них кожу, чтобы потом отнести волосы мастеру париков и убедить этого старого брюзгу сделать именно то, что ей надо. А потом они с Хайбо пошли на барахолку, где с великим трудом добыли у перекупщицы потрепанный шальвар-камиз и пару резиновых сандалий...

Кави вздохнула, моргнула тяжелыми веками. За одежду ей пришлось отдать старой карге последние сбережения. Но ты был прав, оно того стоило.

Конечно, был риск, что служители Вэйголы прогонят ее прочь. Но если не попробовать, не узнаешь. Сначала попади внутрь, говорил Хайбо, потом будешь об этом думать. Кави согласно кивнула, сделала еще шаг вперед. И увидела огромные кованые ворота, вход в Управление. Она была у цели.

Там, внутри, будет всего одна попытка. Если Джинн отвергает тебя, это навсегда, второго шанса не бывает. Кави промокнула рукавом пот со лба. Очередь подползала ко входу.

Она хорошо подготовилась и точно знала порядок испытаний. Сначала проверяют на выносливость: сможет ли она выдержать мощь и тяжесть Джинна. Если пройдет, ее допустят к артефакту времен Первых Магов. Этот артефакт в обмен на некоторые воспоминания поможет ей предстать перед Джиннами. Если один из них ее выберет, останется третье, последнее испытание: нужно будет показать, что Джинн даровал ей способность направлять его мааин.

Дух, Мост и Орудие – вот как звались испытания. И Кави была готова их пройти. Уже давно готова, целых пять лет. Оставалось лишь попасть в это проклятое богами место. И сегодня она сможет.

– Ребята, не надо, прошу!

Кави оглянулась, вытянула шею, стараясь увидеть за головами остальных причину шума.

И увидела: прямо перед воротами группа сорванцов постарше издевалась над мальчиком с корзиной кокосов. Стащив один, они перебрасывали его друг другу, а мальчик бегал за ними, тщетно пытаясь поймать свое добро.

– Ребята, ну пожалуйста, это ведь на продажу...

Один из хулиганов толкнул мальчика в спину, и тот ткнулся в землю лицом. Корзина упала, кокосы посыпались, покатились, подпрыгивая, в разные стороны. Мальчик кое-как поднялся, сдавленно вскрикнул и бросился вперед, скорее собрать.

И тут его схватили сзади за руки. Вцепились в волосы, тычком в ребра заставили согнуться. Ударили в челюсть, а когда рот открылся, пихнули туда пригоршню грязи.

Мальчик задыхался и отплевывался, по щекам текли слезы. Его мучители захохотали, кто-то потребовал скормить ему добавки.

Кави, не отрываясь, глядела на несчастного паренька. На грязь, залепившую ему зубы. На безразличные физиономии людей в очереди.

Почему все стоят и смотрят? Почему никто ничего не делает?

Помоги ему.

Но этот мальчишка даже не тэму.

Он такой же, как ты. Помоги ему.

Люди равнодушно смотрели, как унижают слабого. Ни один не вышел ему на помощь.

С Хайбо было то же самое? Толпа так же стояла и молча глядела, как бандиты его мучают и избивают? Как ломают ему ноги, как мочатся на него?

А если бы это был твой младший брат? Ты бы тоже стояла и смотрела?

Если бы... Если бы какие-то хулиганы издевались над Хаганом или Камитом, что бы она сделала?

Что?

Тяжесть, сдавившая грудь, ушла, стало легко. Отделившись от очереди, Кави перекинула через плечо косу парика, подошла к заводиле и ударила так, что он взвыл. Дружки тут же подскочили, окружили ее. Тогда Кави сняла сандалию и с размаху треснула одного по лицу.

Они застыли как вкопанные. Выругались и кинулись врассыпную.

Повернувшись к мальчику с корзиной, Кави протянула ему руку помочь встать. Он оперся на нее, поднялся, стал отряхивать одежду. Выплюнув грязь, уже открыл рот сказать «спасибо», но так и замер. Глаза стали круглыми, как блюдца. Он шагнул ближе, заглянул ей в глаза.

Кави вздрогнула и отшатнулась. Провела рукой по лицу, коснулась век и обнаружила, что ресницы отклеились.

– Тэму? – прошептал паренек. Его лицо исказила гримаса отвращения, вены на шее налились, он набрал полный рот слюны, все еще смешанной с грязью.

Да чтоб тебя!

Обильный плевок с громким хлюпаньем угодил Кави прямо в лицо.

– Чутия тэму! – крикнул мальчишка и кинулся собирать свои кокосы.

И тогда на плечо Кави легла тяжелая сильная рука.

Вздрогнув, девушка обернулась и встретилась взглядом с человеком, которого меньше всего хотела видеть. С хавальдаром Бхагу.

Страж порядка протянул руку и сорвал парик с ее головы. Заколки и шпильки посыпались на землю. Он брезгливо дернул навощенными усами и прорычал:

– Опять ты! А ведь я предупреждал.

– Сааб-джи...

Он схватил ее за шею, выволок на середину улицы и швырнул на землю.

Проезжавшие мимо паровые рикши засигналили, начали с визгом тормозить. Водители плевались и ругались, но, увидев хавальдара, тут же умолкали.

– Встать, – велел он.

Кави подчинилась, старательно отводя взгляд от глазеющей очереди.

– Подними руки, сожми кулаки, – приказал Бхагу.

– Сааб-джи? – переспросила Кави, теребя рукав и соображая, как выпутываться.

Хавальдар подошел ближе.

– Вы, тэму, вроде бы знатные бойцы, а? Подними кулаки, я сказал!

Кави стиснула зубы и помотала головой.

– Давай, а то хуже будет, – прошипел он и поднял собственные устрашающие кулаки на уровень глаз. – Вот так. А ну, живо!

Холодный, безымянный ужас вполз под кожу, скрутил болью живот. Кави очень неохотно, но все же подняла дрожащие руки, стиснула кулаки.

– Вот и хорошо, – кивнул Бхагу, опуская руки, – а теперь крикни.

– Сааб-джи?

– Ваш боевой клич.

Кави вытаращила глаза. Облизнула соленые от пота губы.

– Я не могу, сааб-джи.

Боевой клич тэму нельзя произносить вслух. Будь Раайя по-прежнему крельской, за это раздели бы догола, привязали за руки к столбу на базарной площади и исхлестали бы кнутом до потери сознания. Сейчас же... Официального запрета не было, но Кави очень не хотела проверять, что будет, если нарушить неофициальный.

– Я жду, – потребовал Бхагу, опуская руку на длинную дубинку-лати при поясе.

– Пожалуйста, господин...

– Ну! – рявкнул он.

Кави прижала локти к бокам, судорожно, прерывисто вздохнула и прошептала:

– Аадхайер Тэму.

– Громче!

Кави не посмела ослушаться.

– Аадхайер Тэму! – дрожащим голосом повторила она.

– Ага! – довольно ухмыльнулся хавальдар, поворачиваясь к собравшимся. – Все слышали, да?

Очередь согласно загомонила.

– Ну что ж, тогда у меня нет выбора, – сказал Бхагу, ни к кому конкретно не обращаясь. А потом сгорбился и бросился на Кави.

Она не успела опустить руки. Первый удар, с широкого, мощного замаха, пришелся в предплечья, Кави зашипела от боли, пошатнулась. С трудом устояла на ногах.

Второй удар, снова туда же. Но тело успело среагировать, развернуться. Кулак хавальдара врезался в плечо так, что у нее лязгнули зубы. Левая рука по всей длине налилась ноющей болью.

Бхагу бил ее по рукам снова и снова. И в конце концов Кави бессильно уронила их, открыв для ударов голову.

И вдруг – так глаза привыкают к темноте – начала видеть, каким будет следующий удар, хотя кровь все так же шумела в ушах, а сердце безумно колотилось. Она видела все: замах, полет кулака и куда он метит. И движения хавальдара, миг назад такие быстрые, неотвратимые и жестокие, как будто замедлились, стали вялыми.

Теперь можно было уклоняться от его ударов. Проще простого.

А еще – перехватить его руку, оттолкнуть от себя. Сделать так, чтобы он потерял равновесие и открылся. И нанести ответный удар.

Кровь вскипела адреналином. Исчезла очередь перед воротами, исчезло все, кроме Бхагу и его летящего кулака. Ярость росла где-то внутри, заходилась безумной жаждой крови. Берсерк рванулся наружу, сдавил ей горло, овладевая...

Нет.

Кулак ударил ее в висок, словно молот. В глазах ослепительно вспыхнуло и потемнело, уши заложило. Справа в голову словно вонзились сотни острых иголок. Удар был такой силы, что Кави не удержалась на ногах и свалилась на землю, в выбоину, полную затхлой дождевой воды.

Бхагу вытянул из-за пояса лати – длинную бамбуковую палку с железным наконечником. Замахнулся широко, от плеча.

Кави дернулась. Закрыла руками голову, крепко стиснула челюсти, чтобы не откусить себе язык. Сжалась в комок, коленями к груди.

И посыпались удары. Тупые и тяжелые – по плоти, обжигающие резкой болью – по костям.

Девушка еще крепче сжала зубы.

– Ты кем себя возомнила, а? Ты, тэму, грязная помоечная тварь...

Я ничто.

Оставьте меня.

Пожалуйста. Я никто и ничто.

Удары прекратились.

Чуть отняв от глаз пальцы, Кави увидела лицо Бхагу, перекошенное от омерзения и ненависти. Мышцы бугрились, на шее вздулись толстые вены. Он шагнул назад и с размаху ударил ее под дых ногой в тяжелом кованом сапоге.

Кави раскрыла рот, хватая воздух. Попыталась удержать внутри все, что съела сегодня вечером. Не получилось.

– Еще раз увижу тебя здесь, – прорычал хавальдар, схватив ее за волосы, – неважно, через год или через два – уделаю, как сегодня Дольмонда другого тэму. Ты ведь знаешь, о ком я? А?

Кави похолодела. Животный страх опростал ей кишки и мочевой пузырь.

Она кивнула, не решаясь поднять глаза.

Бхагу с силой отшвырнул ее, что-то гневно проворчав напоследок.

Не шевелясь, она ждала, пока шаги хавальдара стихнут, потонут в гудках машин и окриках водителей.

Только тогда медленно разогнулась, вздрагивая и постанывая от боли, которая вспыхивала все в новых местах – в руках, ногах, спине. С трудом заставила себя подняться. Хрипло, тяжело выдохнула – на губах вздулось и лопнуло несколько пузырьков крови.

Глядеть на очередь не было сил. Не хотелось, чтобы все видели, как она плачет. Кави сдержала слезы, задавила, спрятала их. Только собрала во рту всю кровь и желчь, всю горечь поражения и сплюнула на землю.

Глава 3

Ведь был же план – играть свою роль и не поднимать глаз... Ну зачем она его нарушила?

За нее ни разу в жизни никто не заступился, так чего ради она полезла кого-то там защищать? Кави с горечью стиснула зубы. Да, у тэму нет никаких прав, они для общества как черви в навозной куче, и все же...

Кави вздохнула и остановилась, пропустила паровую рикшу. И похромала через улицу.

Здесь горели магические фонари – характерная черта богатого района. Они освещали дорогу и ряд картинок, оттиснутых на ближайшей стене. Городские власти каждый год заказывали одно и то же изображение: усатого мага, который стоит, подбоченясь, а над головой у него висит изумрудно-зеленый шар – сгусток энергии.

Надпись под картинкой гласила:

«Лишь один из десяти тысяч наделен даром! Быть может, это ты? Пройди испытания и обрети бессмертную славу!»

От стен, регулярно орошаемых мочой, остро несло аммиаком. Кави сплюнула.

Но как же обидно! Хайбо столько сделал для нее, так старался помочь... И все пропало зря.

Нет, акка, словно зазвучал в голове его голос. Попробуешь в следующем году.

– В следующем году... – прошептала она.

Эти испытания были ее последней надеждой. Путевкой в лучшую жизнь, ключом к возможности разыскать отца и братьев. Иначе на их поиски можно потратить всю оставшуюся жизнь. Раайя – слишком большой город. Но вот если она станет магичкой, если поступит в Вэйголу, то сможет найти родных с помощью Ловца.

Никто не знал точно, что собой представляет этот артефакт и как он действует. Когда владычество Империи закончилось, им перестали пользоваться и передали на хранение в магическую академию. Но одно было известно наверняка: Ловец может за несколько минут обнаружить местонахождение любого человека в пределах субконтинента.

В следующем году...

Да. Обязательно. Но сейчас есть другие заботы.

Кави очень тщательно спрятала свои припасы, однако теперь они были в опасности: луна прошла уже три четверти пути по небу, а часы на рыночной площади пробили пятнадцать. Мелкие оборванцы, промышлявшие в трущобах воровством, хорошо знали свое дело, а на ее хижину зарились уже почти год.

Кави сглотнула и ускорила шаг. Сегодня им может и повезти.

Сперва надо как следует перепрятать еду и прогнать воришек, а потом можно думать, что делать дальше. Должен, должен быть еще какой-то способ изменить внешность и скрыть характерный выговор. И все же... можно выучить все особенности, все интонации речи высшего общества Раайи, можно скупить все парики у этих проклятых богами торговцев, но это не поможет, если какой-нибудь хавальдар глянет ей в глаза, как сегодня.

Досадливо щелкнув языком, Кави остановилась. Сперва нужно было сделать кое-что еще.

Прямо над ней нависала громада собора с острыми шпилями и черными барельефами: клыкастые щупальца, искаженные мукой лица. Храм Раэта.

Поскольку раны не угрожают жизни, в городской больнице ее не примут. А на целителя нет денег. Если где и помогут, то только здесь, в храме. В трущобах Бохана ушибы и раны, воспалившись, могут ее погубить, так что их обязательно надо обработать.

Вывернув карманы, Кави обнаружила все тот же единственный райяль и стала подниматься по ступеням. Медленно, с трудом, при каждом движении кривясь и ругаясь сквозь зубы. У самого входа одинокий жрец лежал на спине и нараспев читал покаянную молитву в ночное небо.

– Свами-джи, – елейным голосом окликнула она его. И протянула монету.

Жрец умолк. Медленно поднялся, кряхтя и постанывая. Обернулся к ней с исполненным скорби лицом и столь же печальным голосом сказал:

– Слушаю.

– Помогите. – Кави указала на свое разбитое лицо, на израненное тело.

Жрец моргнул, сморщил нос и прикрыл его воротником курты^[6].

Кави нахмурилась. Да, на рубашке у нее засыхает месиво из риса и рыбы, которое она из себя извергла. Да, ее изваляли в грязи, пока били. Но Страж Мертвых, Хранитель Душ, всемогущий Раэт, не отвергает тех, от кого плохо пахнет – значит, и жрецы его тоже не должны. Она подошла ближе и попросила снова, уже более уверенно:

– Помогите мне, свами-джи.

Вздохнув, жрец указал ей на ящик для пожертвований.

– Идем, дитя, – сказал он уже другим, нарочито смиренным тоном, – Щупальценосный посылает новое испытание, и я должен его пройти.

Оставив сандалии у входа, Кави вслед за жрецом вошла во внутренний дворик, окружавший черный конический монолит храма.

– Помойся, – велел жрец, указывая сперва на водяной насос и одинокое ведро рядом, потом на дверь в стене, за которой была купальня.

– Я принесу тебе чистую одежду. Свою оставь здесь.

Кави склонила голову и послушно подошла к насосу. Она качала до тех пор, пока кран не начал, шипя и плюясь, изрыгать в ведро солоноватую воду. Убедившись, что ее никто не видит, Кави сняла свою замусоленную грязную одежду и бросила рядом с насосом.

Превозмогая боль в истерзанной спине, она понесла тяжелое ведро к храмовой купальне. Там, внутри, пол еще не высох после предыдущего омовения. Кави села на корточки, взяла стальную кружку, стоявшую возле куска мыла, зачерпнула прохладной воды и вылила на голову. Поморщилась: ссадины и царапины словно обожгло.

Здесь, во тьме и в тишине, с новой силой заболели другие, душевные раны. И с ними жрецы Раэта ничего не смогут поделать...

Хайбо так любил ходить в городские храмы. Ему там было спокойно. Он и ее уговаривал пойти с ним. И она была рада составить ему компанию. Сидеть рядом, пока он, благоговейно сложив ладони, читает молитвы. И лишь в один храм – точнее, в святилище, как говорил Хайбо, – она упорно отказывалась идти. И друг каждый раз очень расстраивался.

– Это же наша святыня, акка, – убеждал он ее посетить тайное святилище тэму, – куда же нам ходить, как не туда?

Но Кави на уговоры не поддавалась.

И все же ей было любопытно. Она выспрашивала у Хайбо имя той запретной богини тэму, которой принадлежало святилище.

– Нет, – говорил он, – не скажу. Ты должна сама прийти и увидеть.

– Хорошо, значит, я, наверное, никогда не узнаю.

Хайбо корчил недовольную физиономию, цокал языком.

– Ну почему, акка? – ныл он. – Почему ты не хочешь сходить?

Потому что мне нечего делать в святилище богини, которая нас предала.

Стиснув зубы, Кави угрюмо вылила на голову еще кружку воды и потянулась за мылом.

Видишь, Хайбо, куда тебя завело почтение к богине? Да пошла она вместе со своим святилищем!

Вымывшись, Кави осторожно выглянула за дверь купальни и обнаружила там аккуратно сложенную чистую одежду: курту и дхоти^[7]. Рядом с насосом, где кучей лежали ее испачканные вещи, стоял жрец, держа в одной руке коробок, а в другой спичку. Он посмотрел Кави прямо в глаза, а потом чиркнул спичкой и бросил ее, горящую, прямо в груду одежды. Шальвар-камиз, с таким трудом добытый, а теперь уже ненужный, зашипел, превращаясь в клубок огня. Кави поморщилась.

Следующий час прошел как в тумане. Жрец позвал других, и вместе они принялись обрабатывать раны Кави своим знаменитым целебным бальзамом. Состоял он в равных частях из кокосового масла, куркумы, коровьей мочи и еще одной секретной добавки, тайну которой знали только посвященные.

Заскорузлые жесткие пальцы бесстрастно мяли тело, крутили его во все стороны. Дребезжащие голоса велели то приподнять курту, то приспустить дхоти, то поднять ногу, то согнуть руку. В животе урчало, в голове, кружащейся от едкой вони бальзама, пульсировала боль.

Но Кави терпела. И, тревожно закусив губу, поглядывала лишь на ясное небо, по которому неотвратимо двигалась луна.

Все нормально. Время еще есть.

– Готово, – в конце концов сказал тот жрец, что дежурил у входа.

Поправляя одежду, Кави бегло оглядела раны. Таинственный желтоватый бальзам покрывал почти все тело. Она осторожно поднялась на цыпочки, потянула спину, хрустнула плечами – боль, как по волшебству, утихла, стала почти незаметной.

– Благодарю, свами-джи.

– Да-да, только не перенапрягайся, иначе действие бальзама ослабеет, – ответил жрец. – А теперь, – сказал он, склонив голову, – вознеси молитву у алтаря Раэта и прими его благословение.

О нееет!

Кави знала, что это означает.

– Примите мою благодарность, свами-джи, за эээ... всю вашу помощь, но мне пора назад в... ой, что вы делаете?

Другие жрецы, те, что помогали обрабатывать раны, теперь окружили ее и молча повлекли вглубь храма.

Сбежать было бы проще простого. Жрецы, хлипкие и тощие, не могли ей противостоять. Да они от одного чиха разлетелись бы в разные стороны. Но ссориться с ними было нельзя – вдруг на будущий год случится то же самое? Или еще через год? Так что оставалось стиснуть зубы и терпеть.

Они вели ее священными коридорами, где горели масляные лампы-диа и курились жасминовые благовония. Здесь направо, там налево, и вот ее подвели к алтарю. В потолке был искусно вырезан один-единственный выпученный глаз. Он зловеще нависал над главным жрецом, который уже держал сосуд со свежесрезанными щупальцами. Кави передернуло. Толстые ярко-розовые щупальца еще шевелились, наползали, извиваясь, друг на друга.

Верховный жрец – приземистый, плотный, с густыми кустистыми бровями – ждал, когда она опустится на колени. Кави очень неохотно повиновалась этому безмолвному приказу, и дело было не только в отбитых суставах.

– Всемогущий Раэт простит твою заблудшую душу, – возвестил жрец, когда она преклонила колени у алтаря. – Не будучи подобен другим Богам, Он не замыкает Свое святилище даже от тех, кто полон мерзости и злобы.

– Да славится Раэт! Бездна ждет! – отозвались жрецы за спиной у Кави. Она не шелохнулась.

– Он очищает их души, чтобы потом, умерев и возродившись, они могли лучше послужить Ему.

Жрец пустился в рассуждения о том, что все живое неминуемо придет в объятья Раэта, что Он хранит души до нового воплощения и все такое прочее. Кави не слушала. Мысли о хижине заполошно метались в голове, и на лбу выступали капельки пота.

Оборванцы вломились туда и обшаривают каждый угол. Разбрасывают книги, выдирают из них страницы. Дырявят соломенную крышу. Разоряют тайник с рисом и солью, чечевицей и...

– Дитя, – пророкотал у нее над головой жрец, возвращая в реальность, – прими же благословение Раэта.

Смирившись, Кави склонила голову.

Жрец сунул руку в сосуд на полу, пошарил там, извлек особенно буйное щупальце и шлепнул ей на голову. Оно тут же крепко присосалось ко лбу, словно почувствовав, что она сегодня пережила.

– Раэт благословил тебя! – снова возвестил жрец. Остальные одобрительно заворчали, некоторые запели молитвы.

Кави, все еще стоя на коленях, терпеливо ждала, пока жрец опомнится и снимет щупальце. Она чувствовала себя глупо, и это злило.

Ну почему такое вечно случается с ней? Иногда кажется, будто она – неуместная шутка в трагической пьесе, какие играют на базарах нищие актеры. Про прекрасных дам и благородных властителей. И вот посреди унылого печального представления откуда ни возьмись выскакивает смешное недоразумение, нелепый шут. И зрители надрывают животы от хохота.

О Боги, как она ненавидела эти пьесы...

Жрец наконец заметил священную «подвеску» у Кави на лбу. Усмехнулся, уперся ей ногой в плечо и оторвал проклятую штуковину.

Кави провела пальцами по вмятинам от присосок на лбу и сквозь зубы процедила слова благодарности.

– Ступай, – ответил верховный жрец, указывая на коридор, – и живи, пока не настанет твой час вернуться в Бездну.

Жрецы расступились. Кави бросилась бежать.

Глава 4

Все запасы исчезли. И форма носильщика, и матрас, и посуда, и старенькое ведро, и даже куча обносков – все пропало.

Осталась только пачка книг, которые она сама украла или достала другими, столь же «честными» путями. Кави уже несколько часов сидела в углу и тупо пялилась на их истертые корешки.

«Рааянская речь» стянута из сумки у зазевавшейся школьницы десять лет назад. «Числа и основы арифметики» – у той же школьницы месяц спустя. Досконально изучив эти две книги, Кави пробралась в школу, переодевшись уборщицей, и раздобыла остальное: «Современную рааянскую историю», «Флору и фауну субконтинента», «Начальный курс обществознания». На самом верху стопки лежал учебник «О Магах, Мааине и Джиннах», с пожелтевшими, зачитанными страницами.

Кави не читала новых книг уже несколько месяцев. С тех самых пор как вышел на пенсию библиотекарь, бравший их на имя и по поручению Зофана.

Может быть, продать? Сколько они стоят? Полрайяля? И того, наверное, не будет. Они старые, на замызганных рваных страницах уже и букв местами не разобрать. Может, поэтому их и не тронули.

Кави вздохнула. Ей все равно было бы жалко расставаться с этими книгами. Они почему-то дарили ей чувство покоя. Словно молчаливые, но верные друзья, которые каждый вечер терпеливо ждали ее домой.

Подбери нюни, словно услышала она голос отца. Эти страницы тебя не прокормят, а слова, что на них написаны, не защитят. Так чего страдать?

Замолкни, аппа.

Усталость, которую Кави сдерживала лишь силой воли, вдруг накатила мощной волной. Веки отяжелели, голова безвольно опустилась. Все как будто потеряло смысл. Вся жизнь показалась бесконечным круговоротом неудач, боли и отчаяния. Стоило каждый раз подниматься и начинать все сначала, чтобы потом снова упасть.

Кави со стоном потерла глаза. Нет, могло быть и хуже. Гораздо хуже – вон сколько примеров вокруг. Например, ее соседка, женщина из племени гашани, родила здорового мальчика, но сама чуть не истекла кровью и впала в беспамятство. Застряла в кошмарном сне, от которого уже никогда не очнется. А другому соседу, пристрастившемуся к агоме, с пятого раза наконец удалось спалить себя и всю семью в собственной халупе. А еще неподалеку жил чистильщик сточных канав, который пришел однажды домой пьяный и одним ударом кулака убил четырехлетнего сына...

А уж Хайбо...

И она еще жалуется на жизнь? Пфф, да по сравнению с этим ее проблемы – сущая ерунда.

Но дальше-то как быть?

Чтобы хоть что-то положить в желудок, пустой, как пересохший колодец, нужны были деньги. Но на вокзал сегодня нельзя. Смотрителю Муту хватит одного взгляда, чтобы тотчас же ее выставить. А в трущобах Бохана есть всего один способ быстро заработать. То есть один, который ей подходит. Попрошайкой она уже была и никогда больше не будет. Была и воровкой, но это тоже в прошлом. В банду вступать не собирается, торговать собой – тоже...

Да и вряд ли кто-то польстится. Тетушка-джи доходчиво это объяснила, когда Кави работала уборщицей в ее борделе на побережье. Значит, остаются только сахибы и их наемные художники.

В том, что она собиралась сделать, не было ничего зазорного – по ее мнению. Отец, если б узнал, конечно, отлупил бы ее до синяков. Аппа гордился своим происхождением и великим прошлым своего народа. А Кави, напротив, вовсе не гордилась.

Сунув ноги в сандалии, она поковыляла к выходу. Один пинок, и доска, заменяющая дверь, рухнула на землю.

Впереди рядами тянулись приземистые хижины с соломенными крышами и палатки из грязно-бежевой холстины. Запах свежесваренного риса мешался с вонью помоев в канавах. Едва эта смесь достигла ноздрей Кави, желудок тут же отреагировал громким унылым бурчанием – так публика взрывается аплодисментами после удачного представления.

Кави шагнула через порог, и ее качнуло: голодная тошнота нахлынула с новой силой. Чуть постояв, чтобы отдышаться, она, прихрамывая, двинулась вперед, мимо бесконечных канав и куч гниющего мусора. И с каждым шагом отбрасывала лишние чувства, как дерево – сухие листья осенью. Проще всего было отринуть гордость – такую хрупкую, с таким трудом доставшуюся. Стыд, никчемный и бессмысленный, она отбросила у ближайшего колодца. Жалость к себе оставила возле прачечной-дхоби. По одному избавилась от всех чувств, оставив только то, что они захотят увидеть. И что ей самой понадобится для выживания. Смирение и покорность.

Но осталось кое-что еще, и это нельзя было отбросить: пламя ярости, тугим комком угнездившееся в груди. От него Кави не могла отказаться. Не могла отринуть неистовство берсерка, то самое, которое чуть не уничтожило народ тэму задолго до ее рождения. Могла только сдерживать эту ярость, прятать от посторонних глаз.

Когда она добралась до улицы, отделявшей город от трущоб, нищие уже выползли и расположились в ряд на обочине, репетируя жалостливые позы. Кто-то лежал лицом в луже. Кто-то, плача, показывал дыры в своих дхоти. Кто-то заламывал руки и, рыдая, сетовал на горькую судьбу, посланную Богами.

Кави присела на корточки возле особенно вонючего и оборванного попрошайки, приветливо кивнула, когда он ее заметил.

– Отлично выглядите, уважаемый.

Нищий усмехнулся и поковырял в носу.

По улице туда-сюда сновали паровые рикши, непрестанно сигналя. Стадо буйволов наслаждалось отдыхом, пока погонщики сидели и курили крепкие папиросы, выдыхая облачка синеватого дыма.

Кави оглядела раны, осторожно потыкала пальцем пару только что проявившихся синяков. И сидела, мечтая о тени, прохладных напитках и самосе, пока, словно соткавшись из тяжелого душного марева, не появились сахибы со своими свитами.

Одетые в форму слуги расчистили место на той стороне дороги, где сидела Кави. И теперь суетились, устанавливая шатер, дабы защитить господ от солнца. Неподалеку столпились художники, держа под мышками холсты и сложенные мольберты.

Без конца кланяясь и почесываясь, нищие расположились на пятачках погрязнее и скорчили самые жалостливые гримасы. И слуги двинулись вдоль их ряда, придирчиво оценивая и выбирая. Тех, кто им не нравился, отсылали прочь взмахом руки.

Кави встала, выпрямила спину и двинулась в начало ряда.

– А ну назад, сучка! – заорал какой-то попрошайка, хватая ее за руку и обдавая зловонным дыханием.

Кави глянула на грязные пальцы, стиснувшие запястье, потом повернула к нему голову и подняла тяжелые веки.

– Чего? Или ты блатная? А, проклятье! – охнул он, глянув ей в глаза. И тут же отпустил, зашипев, как от боли.

Не обращая внимания на злобные взгляды «завсегдатаев», Кави тихо, но уверенно шла вперед. Уж тут-то ее никто не остановит.

На Рааянском субконтиненте осталась всего горстка тэму, и Кави, к добру или к худу (чаще к худу), была одной из них. Видела, сколько дешевых подделок продается на черном рынке и знала: здесь очень большой спрос на изобразительное искусство. Особенно такое, которое запечатлевает боль, нищету и, самое главное, лица поверженных врагов. Тэму в этом смысле были на особом счету. За свою историю они пережили падение даже дважды. Первый раз – почти восемь веков назад, когда их колонизировали, согнали с насиженных мест и бросили в авангард крельского экспедиционного корпуса. А второй – когда после долгих десятилетий террора им наконец разрешили занять бесплодный клочок земли на северо-востоке Раайи. Там они вновь обрели достоинство, стали велики числом и в конце концов приняли безумное решение поддержать рааянский мятеж, который закончился осадой Этурана. Тогда почти всех тэму вырезали подчистую.

Слуге хватило одного взгляда на Кави. На ее темную кожу и жесткие черные волосы, на узкий лоб и широкий нос. И на глубоко посаженные глаза с красными радужками, которые прямо-таки кричали «я тэму!». Он разинул рот от удивления, высоко вскинул брови. И поманил ее за собой, к шатру.

Со временем Крельская Империя покинула Раайю. У имперцев не осталось выбора: раздоры внутри правящей верхушки, чрезмерная экспансия и бунты в Натрии и на Хамаканских островах сделали свое дело. Место имперской элиты заняла рааянская, был созван Совет, и возникла она – свободная и независимая Рааянская Республика.

Свободная? Кави остановилась, сплюнула. И стала ждать, когда ее заметят.

Художники уже готовились к утреннему сеансу, раздавая указания своим оборванным, взмокшим натурщикам: посмотри вон туда, ляг вот так. Сахибы в крельских рубашках и брюках, устроившись сзади, в тени, вели нескончаемые споры.

– Да вы поглядите, какой контраст! – говорил один, высокий, с пышными усами и бакенбардами.

– Эти красновато-бурые мазки грязи и пыли на лицах, как они диссонируют со светом надежды в глазах!

Другой сахиб, лысый и самый старший, нахмурился.

– Вон, – он ткнул сандаловой тростью, – та группа, где безрукий: если их запечатлеть всех вместе, может выйти шедевр, который затмит самого Дрейхаса, и...

Сахиб не договорил: он заметил Кави. Девушка стояла и смотрела на них, сунув руки в карманы.

– Эти трущобы, друзья мои, совсем особенные, – продолжал усатый. – В Азраайе такие кварталы – просто скопище ни на что не годных грязных выродков, но здесь...

– А какие позы, а? Только посмотрите! – Третий сахиб, невысокий и полный, даже снял шляпу в знак восхищения натурщиками.

Лысый указал на Кави, и все тотчас умолкли. Уставились на нее со смесью отвращения и любопытства. Словно она была россыпью прыщей, которые ужасно хотелось выдавить. Художники пустились в бурную дискуссию, которая переросла в спор, кому из них рисовать тэму. В итоге даже не один, а целых три мастера повернули к ней свои мольберты.

– Сядь, – велели ей.

Кави села. Скрестила ноги, уперла локти в колени.

– Откинь волосы с лица.

Она послушалась.

– Закатай рукава. В курте проделай дыру.

Кави помедлила. Другой одежды у нее не было.

– Давай, или мы найдем кого-нибудь другого.

Пальцы дрожали и не слушались. Пришлось рвать зубами.

– Хорошо. Еще одну.

Сморгнув, Кави разодрала курту в районе ключицы.

– Давай еще и измажься грязью, а то ты слишком чистенькая.

Добившись нужного вида, мастера стали обсуждать композицию и падение света. Слуги тем временем обносили сахибов ледяным ласси^[8] в прозрачных стеклянных кубках. Кави облизнула разбитые, потрескавшиеся губы. Художники наконец договорились между собой и сели за мольберты.

Потянулись долгие, мучительные минуты. Кави заставляла себя смотреть на хаотичные движения угольных карандашей, чтобы отвлечься от голодного бурчания в животе. Но заметила, что один сахиб прямо-таки зачарованно глядит на нее. Остальные давно уже вернулись к глупой болтовне о цвете, стиле и прочей ерунде, но он к ним не присоединился. Краем глаза девушка видела: он стоял, опершись на трость, и смотрел на нее, как мог бы смотреть сам Раэт, если б обрел плоть. Так ей показалось. Она подняла голову и поглядела на него в упор.

Лысый тут же отвел взгляд, снова заговорил с тем усатым. Слуги на этот раз принесли серебряные подносы с жареным мясом на шпажках. Сахиб в шляпе-котелке взял парочку, стянул зубами горячий кусок с тонкого металлического прутика и продолжил разговаривать с набитым ртом.

Кави чуть не захлебнулась слюной. Она слышала, как он жует, буквально чувствовала на языке вкус мяса и специй. С трудом сглотнула, и семя ненависти упало-таки в плодородную почву ее души.

Она для них ничто.

Диковинка. Уродливый символ эпохи, в которую каждый из них желал бы родиться. Память о временах, когда субконтинентом владела Империя, которая принесла сюда цивилизацию. Когда тонкие рубашки и галстуки вознесли их, господ, над чернью, когда их сыновья морем отправлялись в Крелин, чтобы получить образование и, вернувшись, стать новой рааянской элитой.

И что же теперь?

Теперь эти аристократы потеряли всякую власть. Последнее поколение потомственных землевладельцев, которые уже не могли завещать землю детям – все имущество отходило Совету, который нынче правил в Раайе. Кави усмехнулась. Все они, умерев, канут в небытие, как их обожаемая Империя.

Еще через час явился продавец жареной кукурузы.

Кави глядела, как он располагается на той стороне дороги, и рассеянно ковыряла болячку на ноге, пока один из художников не цыкнул – мол, не шевелись.

Торговец аккуратно развернул металлическую сетку, накрыл ею чашу с дымящимся углем и один за другим выложил сверху несколько очищенных початков. В одной руке у него, словно по волшебству, возник веер из пальмовых листьев, а другая то и дело переворачивала кукурузу. А потом – Кави аж закусила губу, чтобы не дрожала, – торговец взял ломтик лайма и начал с его помощью втирать в початки смесь соли и молотого чили. Жадно втягивая воздух ноздрями, она подвинулась чуть ближе к дороге.

– Эй, ты! – Художник плюнул ей под ноги. – Не можешь сидеть спокойно, так пошла отсюда! Проваливай!

И махнул рукой в сторону трущоб.

Кави низко наклонила голову, уставилась на его ноги.

– Простите, сааб-джи. Я буду сидеть спокойно.

Художник еще долго ругался и плевался, а Кави, заламывая руки, бормотала извинения. Наконец он вернулся за мольберт, бурча что-то о немытой красноглазой твари и о том, как вернется домой и выльет на себя целых три ведра воды. Нет, четыре!

Кави тоже проворчала что-то под нос и скрестила руки на груди, засунув ладони под мышки.

Больше за время сеанса ничего не случилось. Когда художники закончили, к Кави подошел один из слуг и бросил ей в раскрытые ладони несколько монет.

Четыре райяля. Кокон тупого безразличия, в который она так старательно пряталась, рассеялся без следа. Из глаз хлынули слезы.

Я смогу поесть!

Она вскинула ладонь тыльной стороной ко лбу и так сидела какое-то время. Остальные попрошайки злобно пялились на нее.

Когда сахибы отвернулись, Кави со стоном поднялась на ноги. Колени дрожали, мышцы ныли. Боль в спине нарастала.

На всякий случай она пересчитала монеты снова. Три сразу отложила – надо заново купить соли и риса. Вытерла с подбородка слюну, посмотрела по сторонам и, перейдя дорогу, подошла к торговцу.

Сунула ему под нос монету с чеканным профилем Шри Голмади, давно покойного вождя борьбы за независимость. Ни о ком другом в Раайе не рассказывали столько небылиц.

– Сколько дадите?

Торговец внимательно осмотрел монету, а руки его продолжали жить своей жизнью – вертеть початки и обмахивать угли веером.

– Две штуки. Одну, если хочешь двойную порцию чили.

– Дайте две. Одну с двойным чили. Ну пожалуйста.

Торговец возвел глаза к небу, но все же нехотя кивнул.

Если от еды не прошибает пот, значит, повар пожадничал со специями – вроде бы так говорят? Но этот торговец с чили точно не жадничал. Кави вгрызалась в початок, хотя губы жгло, как огнем, а по вискам текли струйки пота.

Второй ела уже медленнее – растягивала удовольствие. Наслаждалась ароматом и вкусом, сладким хрустом зерен, жгучей остротой чили, заставлявшей откусывать еще и еще.

На той стороне улицы слуги складывали шатер. Художники, натурщики и сахибы давно ушли... и тут Кави застыла, не донеся початок до рта.

Ушли, да не все. Тот сахиб, с тростью, все еще стоял на прежнем месте и все так же внимательно, пристально глядел на нее.

Она встретила его взгляд. Проглотила то, что было во рту, и откусила еще.

Сахиб почему-то счел это знаком. Побледнел, морщинистая рука на оголовье трости задрожала. Металлический кончик застучал по асфальту: старик двинулся через улицу.

Кави нахмурилась, жуя кукурузу. Он что, видел ее раньше? Может, это какой-то пассажир, которому она несла багаж?

Сахиб сделал еще шаг, нетвердый, неуверенный. И вдруг его трость кончиком угодила в узкую, еле заметную трещину в асфальте. Кави с ужасом, но завороженно глядела, как сахиб теряет равновесие.

Позолоченная трость отлетела в сторону. Старик покачнулся и с громким «о-ох» рухнул лицом прямо на асфальт.

А из-за угла вывернула паровая рикша, стала набирать скорость. Кави заметила: водитель толком не глядел на дорогу, пытаясь угомонить компанию школьников, как-то втиснувшихся на заднее сиденье. Один мальчишка вот-вот мог вылететь наружу головой вперед. Отвлекшись на них, водитель не увидел, как сахиб упал. И понятия не имел, что беспомощного старика сейчас переедут все три колеса его рикши, раздавит весом полудюжины беснующихся оболтусов.

Кави бездумно откусила от початка еще, не в силах отвести глаз. Еще несколько секунд, и сахиб-с-тростью станет сахибом-под-колесами. Где-то в темных уголках души плеснуло злорадство. Но уж больно несчастным он выглядел для человека, у которого такая щегольская одежда и начищенные до блеска туфли. По правде говоря, чем ближе она подходила, тем печальнее становилось его лицо. Ближе... Какого хрена она творит?!

Ноги предательски вынесли ее почти на середину улицы.

Старик даже не понял, что случилось, и только размазывал кровь из разбитого носа. А рикша, шипя и плюясь, все так же мчалась прямо на него.

Ужас ледяными щупальцами оплел голову Кави, не давая шевельнуться.

Решайся. Щупальца сжались. Ну же.

Зрачки расширились.

Дыхание застыло в горле.

Если она не станет вмешиваться, отойдет в безопасное место и бросит этого человека в беде, тогда семя ненависти прорастет-таки в ее душе. И душа треснет, как вот этот асфальт. Трещина будет расти, и на одной стороне останется прежняя Кави, безвозвратно потерявшаяся. Та, что верила в добро и всегда готова была помочь. А на другой стороне будет озлобленная и жестокая тварь, в которую она уже превращается.

Кави сунула недоеденный початок в карман. Если она сейчас погибнет, то в следующей жизни найдет этого бенчода^[9] и сама переедет его на телеге!

Она рванулась к старику, ухватила его за руку. И охнула: нога, поехав, застряла в той же трещине, что и трость сахиба. Громко хрустнуло, резкая боль ослепила, словно вспышка, от адреналина захватило дух. Нога от ступни до лодыжки онемела.

Сахиб потрясенно таращился на нее снизу вверх.

Зарычав от бессильной ярости, Кави бросила его руку и схватила за шиворот. Опираясь на застрявшую ногу, развернулась на месте и, крякнув, выпихнула старика на обочину.

Рикша с визгливым скрипом неслась на нее. Водитель заметил, вывернул руль, ударил по тормозам. Непристегнутый школьник полетел-таки вперед и врезался в затылок водителю. Того швырнуло лицом на руль, в центр которого был вставлен острый рог.

Кави наконец выдернула ногу из трещины, еле удержав равновесие. И, раскрыв рот и выпучив глаза, глядела, как машина кренится, потом выравнивается. Как летит и на всем ходу врезается боковым зеркалом ей в...

Глава 5

Звенящая тишина. Пахнет дождем. Бельевая веревка провисла под тяжестью мокрой одежды.

Чьи-то пальцы касаются волос, дергают, разбирают на пряди.

– Повернись.

Кави повернулась. И взглянула в отцовские глаза, гораздо более светлые, чем у нее. И все же их цвет не позволял сомневаться в его происхождении. Она нетерпеливо заерзала. Место было незнакомое, и хотелось поскорее тут все осмотреть.

– Стой спокойно.

Отец макнул большой палец в лакированную коробочку и провел ровную карминовую полосу по лбу Кави, от переносицы до самой линии волос. Улыбнулся, и половина его лица от скулы до нижней челюсти стала осыпаться прахом.

– Аппа?

Отец продолжал улыбаться как ни в чем не бывало.

– Аппа? – Кави отступила назад.

Неживая улыбка так и застыла на лице. Черты дрогнули, стали меняться. Исчезла щетина, нос стал тоньше, брови – ровнее, ресницы удлинились. Еще удар сердца, и Кави увидела перед собой женщину, чье лицо полностью повторяло ее собственное. По щекам у женщины текли слезы. Губы, дрожа, разомкнулись и прошептали:

– Беги.

И макушка ее головы стала проваливаться внутрь.

Кави закричала.

Подбородок лопнул, забрызгав Кави ошметками плоти. Глаза, что светились такой теплотой, вывалились из глазниц. Некая сила, невидимая, но страшная, снова и снова лупила женщину по лицу, пока не раздробила череп полностью.

Но она не упала. Только качнулась, слегка коснувшись Кави, и изящным, как у танцовщицы, движением руки швырнула ее в...

...тоннель. Хочется пить. Как же невыносимо хочется пить! Но эту воду пить нельзя – аппа запретил, потому что там кровь. Волдыри на ногах полопались, испятнали камни ярко-алым. Но она все равно идет. И не плачет – все слезы остались там, в Этуране. Как и все ее игрушки, друзья и...

Кави нахмурилась. Что-то было не так. Разве камни бывают такими мягкими? И откуда этот свет? Он повсюду, но где его источник?

Она остановилась.

Своды тоннеля, тяжко вздохнув, стали сходиться. Кави побежала.

Свет померк, словно ушел по спирали куда-то далеко вперед. Стены все сжимались, теперь можно было только ползти на четвереньках. И Кави ползла изо всех сил.

Надо выбраться. Туда, на свет.

Стены почти сомкнулись, заставив ее лечь на живот. Она бессильно залепетала что-то и, последний раз рванувшись, выползла на...

...желтый свет прорезал мрак, осветил чистый беленый потолок. Лысый старик дубасил кого-то позолоченной тростью.

– Безмозглый чутия! Я за что тебе плачу?

– Но сахиб, на нее не действует... Ай!

– Как это «не действует»? Что ты несешь?

– Сахиб, умоляю! У нее всего лишь сотрясение мозга, оно пройдет.

Тот, которого били, шагнул назад, задел ногой большое красное ведро. Оно опрокинулось, и оттуда вывалились дохлые крысы.

– Ты целитель или кто? – бушевал старик с тростью.

– Да, сахиб...

– Заткнись!

– Но вы...

Старик замахнулся и швырнул трость в целителя. Попал прямо в лицо.

– Сахиб, пожалуйста, послушайте! – взмолился тот, потирая лоб. – Я все объясню!

– Так и быть, слушаю, – проворчал сахиб, наклоняясь за тростью.

– Благодарю, сахиб! – выдохнул целитель, украдкой проверяя, нет ли на пальцах крови.

– Поймите, я вовсе не отказываюсь ее лечить! Но дело в том, что я просто не в силах ей помочь... нет, прошу, не надо! – Он выставил вперед руку. Сахиб снова двинулся на него с тростью наперевес.

– Поверьте, я пытался! Но эта девушка, она... она...

Шею целителя как будто свело судорогой, плечи напряглись. Он медленно повернулся лицом к Кави, и по спине у нее забегали мурашки.

Крысы, валявшиеся у его ног, начали конвульсивно подергиваться, потом вскочили. Он поймал одну и легонько ткнул пальцем, не отводя глаз от Кави. Шишка у него на лбу разгладилась, крыса перестала шевелиться. Он отбросил трупик, и сородичи всем скопом набросились на него, не дав даже упасть.

– Ты что творишь? – прохрипел целитель, надвигаясь на Кави.

– Я? – пискнула та, вжавшись в стену.

– Ты, – кивнул он, усаживаясь на корточки. – Вообразила, что у тебя есть выбор?

Кави глянула на сахиба – тот стоял неподвижно, сжимая в руке трость. На лице застыла гримаса гнева. Кави попыталась сглотнуть комок в горле. Нет, это все не взаправду. Такого просто не может быть!

– Не гляди на старика, он тебе не поможет. – Целитель придвинулся ближе, и девушка отпрянула. – Заруби себе на носу, тэму: тело, в котором ты живешь, уже выбрало за тебя. У него есть прошлое, которое нельзя изменить. И ты заперта в нем, проведешь в нем всю жизнь, а потом умрешь. И тебя забудут, как и весь ваш проклятый народ.

– Нет, – прошептала она.

Он ударил ее наотмашь по лицу.

В ушах зазвенело. Кави подвигала челюстью. Почему он ее бьет? За что? За что так ненавидит, хотя они даже незнакомы?

Целитель схватил ее за волосы и вмазал лицом в чистую беленую стену.

– Видишь, – сказал он, – ты опять пытаешься сделать выбор.

Он не отпускал. Перед глазами все закрутилось, они начали закатываться.

– Еще раз спрашиваю. Ты.

Хрясь лицом в стену.

– Меня.

Хрясь.

– Поняла?

Хрясь.

Каждый удар болезненно пульсировал в глазах. Кави собралась с силами и раскрыла их, хрипло выдохнув.

Глава 6

Рыжие солнечные лучи пробивались сквозь занавеску. Кави лежала на спине, головой на чем-то мягком. Попробовала шевельнуться. Нет, слишком тяжело. Перевела затуманенный взгляд на огромное окно. Ветерок едва шевелил тонкую ткань.

Как тихо.

Ни криков, ни всхлипов, ни шума драки. Только ее собственное дыхание да легкий шелест ветра, что тревожил занавеску.

Совсем не то, что она видела во сне, который, к счастью, уже померк и развеялся. И все же... она замерла на полувздохе. Все же что-то не давало покоя и при этом ускользало от сознания. Как черные точки, которые плавают перед глазами, но исчезают, если специально приглядываться.

Кави потянула носом. Чем это пахнет? Такой знакомый и в то же время чуждый запах.

– Кошмар приснился?

Девушка застыла. Во рту пересохло от страха, но она заставила себя приподнять голову.

Лысый старик – тот самый, из кошмарного сна – расположился в огромном кресле в углу. Он пристально глядел на Кави поверх трости, которую держал горизонтально узловатыми пальцами.

Она скользнула взглядом по его блестящей лысине, выпуклому лбу, высоким скулам и длинному породистому носу... В прошлый раз, когда она видела этот нос, он был разбит в кровь.

Кави отвела от него глаза, оглядела комнату. Здесь не было ничего, кроме кровати, кресла и грязной курты на крючке. Но за окном виднелась часть стены огромного здания с характерным изображением богини Меширы: три головы, огромные груди, толстый член и отвисшие яйца меж неестественно мускулистых бедер. Здесь богиню нарисовали обнаженной и в синем цвете. Кави вспомнила: она видела такое в...

Антисептик. Вот что так пахнет. Значит, она находится...

Кусочки мозаики закружились водоворотом и собрались наконец в цельную картину: рикша и лысый сахиб, сладкий вкус кукурузы и муки выбора. И то проклятое боковое зеркало.

Она в Королевском госпитале. А напротив сидит человек, который обязан ей жизнью. И она все еще ничего не понимает.

– Вода, – заметил сахиб, указывая на столик возле кровати.

Кави жадно выпила прямо из кувшина. Вытерла губы тыльной стороной ладони, блаженно выдохнула и поставила сосуд обратно, одновременно пытаясь хоть как-то упорядочить кашу в голове.

Ее курта и дхоти здесь, висят на вбитом в стену крючке. Дыры с них никуда не делись, как и грязь – ее, наоборот, стало даже больше. А вот недоеденный початок кукурузы из кармана исчез. Куда?..

И где заработанные деньги? Тоже пропали? Или нет?

Не сейчас. Соберись.

Итак, ее сбила рикша. Сахиб, из чувства вины и восхищения перед храброй девушкой, которая из-за него получила травму и потеряла сознание, отправил ее в эту престижную клинику. Здесь ее:

– раздели догола, обработали раны, синяки и ссадины от дубинки хавальдара Бхагу – вон, все тело перебинтовано;

– зафиксировали лодыжку тугой повязкой – нога очень болела, но шевелить ею было можно, а значит, не перелом;

– одели во что-то вроде длинной, ниже колена, ночной рубашки – а вдруг ее можно будет оставить себе?

Но голова... Кави чуть коснулась ее и зашипела от резкой боли.

Сахиб хмыкнул.

– У тебя сотрясение, – сказал он. – Оно пройдет, нужно лишь немного подождать.

Волна дурноты прокатилась через голову, от одного уха к другому. Кави покачнулась, прижала ладони к вискам. Она как будто была в двух местах сразу: здесь и в той, другой комнате. Темной, с крошащимися, испятнанными кровью стенами.

– Сколько... – слабо выдохнула она.

– Ну, врачи утверждают, последствия могут проявляться до шести месяцев, – сказал он. И добавил, пожав костлявыми плечами: – А могут уже через неделю пройти.

Кави пристально взглянула на него. Сахиб, поджав губы, ответил холодным прищуром, но она заметила на лбу у него капельки пота, к тому же он начал вертеть в руках трость. Скорчила недовольную гримасу. Будь она азартной девушкой – а она, собственно, такой и была, – то могла бы поспорить: он за нее волновался.

– Я не о том – сказала она. – Сколько я тут провалялась?

И как долго он сидит и пялится на меня? Извращенец, что ли, какой?

– Не слишком долго, – ответил сахиб, – от силы день. Час ты была без сознания, а остальное время спала.

– Как вы узнали, что я спала? – подозрительно сощурилась Кави.

– По храпу, – усмехнулся сахиб.

А, вот оно что. И все равно было ощущение, что он здесь не просто так и задумал что-то гнусное. Или решил отблагодарить ее тем, что... просто смотрит, как она спит?

Ну да, как же. Нет, ему что-то нужно.

Деньги? Бред. У тебя ни гроша, а он богач.

Ее органы? Может быть, но у нее нет такого предчувствия.

Тело? Да ну, кто в здравом уме...

– Ну, довольно, – сказал сахиб, стискивая трость. Его сильный, властный голос никак не вязался с хилой внешностью. – Теперь ответь: почему ты мне помогла?

И действительно, почему? Как же объяснить? И поверит ли он? Тэму всегда считались отребьем, эгоистичными подонками, которые причиняют другим только страдания и боль.

Кави села, тщательно натянув на колени рубашку.

– Сахиб, почему вы так смотрели на меня там, на улице?

Старик вздрогнул.

– Я... Ты мне кое-кого... напомнила. Тоже тэму, – сказал он. Вздохнул, отвернулся к окну.

– Я подумал, возможно, вы...

– Родственники?

Сахиб кивнул, по-прежнему не глядя на нее.

– Не все тэму друг другу родственники, сахиб, хотя и... – Она обвела жестом свое лицо.

Сахиб неловко поерзал в кресле.

– Я не хотел тебя обидеть.

Он перед ней извиняется? Ну и дела!

– Вы и не обидели.

– У тебя... – Он повел взглядом по комнате, подбирая слова, – удивительно правильная речь. Я имею в виду, учитывая твое... положение.

– Спасибо, сахиб, – ответила Кави, недоверчиво улыбаясь.

– А какая крепкая голова! Ведь зеркало у той рикши напрочь оторвало ударом. А тебе хоть бы хны.

Сахиб вздохнул и снова уставился в окно сквозь полупрозрачную занавеску.

Странный все же тип. И кажется таким одиноким. Плечи сгорблены, носом шмыгает и словно ждет, чтобы кто-то...

Нет. Ни в коем случае. Еще жалеть его вздумала.

Сахиб чихнул, вынул из кармана рубашки белый носовой платок с вышивкой, вытер нос.

Может, так и сказать? Я помогла вам, потому что пожалела?

Нет.

А что тогда сказать? Правду? Что привычка поступать по совести сидит в ней слишком глубоко, вот тело и среагировало само, помимо воли? Лично он тут ни при чем, это просто ее способ не сломаться. Остаться на плаву посреди яростного шторма, что вечно грозит разбить жалкий щит, которым она укрыла последнюю частичку себя настоящей.

Ну вот еще.

– Просто никто ничего не делал.

– В каком смысле?

– Ну там, на дороге, – сказала Кави, кивнув на его трость, – когда вы зацепились и упали.

Сахиб пристально поглядел на нее из-под набрякших век, словно вопрошая «неужели правда?». Но молча кивнул, откинулся на спинку кресла, сложил свой платок и убрал назад в карман.

– Так или иначе, я хотел бы обсудить с тобой пару вопросов, – продолжал он, вроде бы немного придя в себя. – Но сперва давай познакомимся. Меня зовут Джарайяс Битун. Больше двух десятилетий я возглавлял городской совет Бохана. До этого, в ранние годы, я был юристом, давал консультации.

Юристом? Хорошо устроился, однако.

Сахиб выжидательно приподнял бровь.

– Извиняюсь. – Кави почесала в затылке. – Меня зовут Кави. Кавитри – тэму. Я работала... и все еще работаю носильщиком на вокзале. Уже почти пять лет. До этого, в ранние годы, я была подручной у Чутти-Мохана, главаря шайки попрошаек в Диярабаде.

– Надо же, подручной, – изумленно протянул сахиб, но кивнул. – Благодарю за честность. В наши дни ее редко встретишь, и, надеюсь, ты и дальше будешь столь же... откровенна. Итак, неважно уже почему, но ты подвергла себя опасности, чтобы помочь мне. И теперь я твой должник.

– Дайте поесть и отлежаться пару дней. И будем считать, что мы квиты, – сказала Кави. Скользнула взглядом по одежде на стене и добавила: – И новую курту, если можно.

Не помешали бы и несколько монет в придачу. Но пошатнувшаяся было гордость уже твердо встала на место и не позволила попросить.

– Я думал отплатить чем-то более... весомым, – сказал он с улыбкой, которая больше напоминала гримасу боли. – Скажи мне, Кавитри, умеешь ли ты читать и писать по-рааянски?

Кави не решалась ответить. Боялась, что стоит сказать «да» и сюда тотчас ворвется толпа хавальдаров, которые отлупят ее до полусмерти за то, что имела наглость учиться грамоте. Но потом все же неуверенно кивнула.

Сахиб подался вперед, оперся о трость.

– Прости за вопрос, но как... где ты научилась?

Кави открыла рот, готовясь выдать отработанную историю про то, как с огромным трудом добывала и изучала книги. Но в его открытом взгляде светилось такое искреннее, живое любопытство, что заготовленные слова не шли на язык.

В общении с теми, кто занимал более высокое положение, Кави всегда чувствовала эдакий барьер. Нерушимую стену, с одной стороны которой их сострадание и вера в справедливость, а с другой – ее нищета и отверженность. Но этот сахиб... стена никуда не делась, но как бы истончилась. И сквозь нее проникла малая толика сочувствия. Это настолько потрясло Кави, что она потеряла самообладание и впервые призналась:

– Чутти-Мохан, главарь попрошаек, научил меня читать и считать, чтоб я следила за остальными.

Сахиб Битун сначала машинально кивнул, но потом спохватился:

– Не понял?

Кави вздохнула.

– Я была не как все, – сказала она. – Ну, другие дети. И они меня ненавидели. Но босс понял, что меня еще и боятся. И обратил это себе на пользу. Научил меня считать деньги, читать карты и проверять, сдает ли каждый свою норму.

Ничего постыдного в этом не было, просто приходилось выживать. Попрошайки ее использовали, а она – их.

– Когда я... отошла от дел (точнее, смылась из шайки темной ночью, хитро и вероломно) и отправилась в Бохан (забравшись в товарный поезд, а потом шла пешком три дня и три ночи, а после залезла тайком в какую-то повозку), то раздобыла несколько книг. Взяла из здешней библиотеки. Математику, рааянскую литературу, теорию Джиннов. Так что я... как это? Самоучка, вот.

Сахиб – надо же! – уважительно кивнул. И чуть подался вперед, сдвинувшись на край кресла.

– Мне нужен человек на один из складов. Там хранятся специи: перец, кумин, кардамон и прочее. Не хочешь пойти?

Кави закусила губу. Таскать мешки со специями... Заманчиво, но все же...

– У меня уже есть работа, сахиб.

– Да-да, я помню, на вокзале. Но ты грамотная, а я как раз искал служащего в контору на складе.

У Кави екнуло сердце.

– П-простите?

– Ну, клерка. – Сахиб сделал движение, будто пишет в конторской книге. – Вести учет товара и все такое. Почти то же самое, что считать выручку в банде попрошаек.

– Да, сахиб, – кивнула Кави, – я знаю, кто такой клерк.

Перед глазами поплыли цветные картинки: врач у постели больного, адвокат, выступающий перед толстомордым судьей, хавальдар в форме цвета хаки, следящий за порядком на городском празднике. Проводник в поезде, торговец, музыкант, играющий на ситаре, танцор зобанатима, счетовод, конторский клерк...

Учебник по обществознанию, страницы двадцать четыре – двадцать шесть. Свечной огарок едва освещал их, пожелтевшие и хрупкие, а Кави все читала и перечитывала, пытаясь представить, каково это – быть одним из этих людей, работать, как они. И вот ей прямо сейчас предлагают на самом деле стать человеком из того учебника.

Ощущение нереальности накатило снова, с такой силой, что земля, казалось, уходит из-под ног. Кави крепко зажмурилась. Неужели это происходит взаправду? Да, вот так запросто разговаривать с сахибом можно разве что во сне. Сон... Кави нахмурилась. Какой-то сон все-таки был и до сих пор ее тревожил. А чем именно, никак не удавалось вспомнить.

– Итак. – Сахиб Битун легонько стукнул тростью по полу. – Ты согласна?

– Да, но... – Но? Что «но»? – но у меня нет...

– Жилье не проблема. Мне принадлежат несколько домов, можешь поселиться в одном из них.

– Нет. То есть да, спасибо большое, только... – Ей вдруг стало ужасно стыдно. – У меня нет ни одежды, ни...

Сахиб выпрямился в кресле.

– Я заплачу тебе авансом. Сможешь купить все, что нужно.

– А другие ваши клерки, они не будут... – Издеваться? Насмехаться? Унижать? Нашла, чего бояться, когда тебе мешали такие мелочи?

– С ними я сам разберусь, – с нажимом сказал сахиб, – и они подчинятся. А если нет – ответят за это. Еще вопросы есть?

Кави широко раскрыла глаза. Вопросы? И тут болезненное, невыносимое любопытство словно толкнуло ее, шлепнуло по лбу жирной ладонью. Давай же, удачный момент! Спроси его, ты же хочешь знать!

Хлоп-хлоп по голове.

Ну же! Спроси, куда делась недоеденная кукуруза из кармана.

Чего? Вот еще, бред какой. Перестань!

– Сахиб, вы хотели обсудить пару вопросов, – наконец отозвалась Кави, – а какой второй?

– Ах, да, – кивнул старик. – Чуть не забыл: я нанял целителя, чтобы... – Он указал на свое лицо, потом на ее. – Мой нос, как видишь, теперь в полном порядке. Но тебя...

– Крысы, – прошептала Кави.

– Что? – свел брови сахиб.

– Тот целитель...

Тот самый, из кошмарного сна. Кави тревожно огляделась, ища кровавые потеки на стенах. Но там не было ни пятнышка. Ни единого признака, что ее колотили о стену головой.

– У него были крысы? Для платы?

Для жертвы. Которой целители расплачивались за мааин своего Джинна.

Кустистые брови сахиба удивленно взлетели.

– Так ты все помнишь? Я полагал, ты в глубоком обмороке. Что ж, тогда нетрудно будет...

Он говорил, но Кави уже не слушала. Мысли очумело метались в голове.

Значит, не все ей привиделось в кошмарном сне, что-то было настоящим. Что еще, кроме целителя? Был ли тоннель? Нет, ни по какому тоннелю она не ползала. А женщина? С таким гордым, таким прекрасным и печальным лицом... которое превратилось в кровавую кашу? Нет, вот этого уж точно не было. А отец? Да, отца она помнит. И то место... Этуран? Она никогда там не бывала, но знала, где это, что это такое. Любой из тэму знал.

Стоп! А что, если это воспоминания из прошлой жизни? Ходило много странных историй о людях, которые помнили то, чего с ними никогда не случалось. Кави всегда считала это выдумками, но теперь готова была поверить, дабы разобраться, что к чему.

...и, как видишь, – продолжал сахиб, – беспокоиться не о чем. Если не будешь проходить испытания, то и вовсе не предстанешь перед Джиннами. И значит, эта скверна тебе не грозит.

ЧТО?!

Глава 7

– Мне все с начала повторить? – иронично приподнял бровь сахиб.

– Простите, сахиб. Я... задумалась.

Ноздри Кави раздувались от волнения. Ну вот! Что он сказал про испытания? Про Джиннов, про скверну? Все остальное она прослушала, но эти три слова накрепко засели в воспаленном мозгу.

– Нет-нет, это терпит, – махнул рукой сахиб. Поднялся на ноги и вынул из кармана кусочек плотной бумаги. – Сейчас твоя голова еще слишком затуманена для таких разговоров. Это все от сотрясения, нужно немного подождать. Отдыхай, набирайся сил, а через неделю приходи ко мне. Покажу тебе склады, объясню, чему нужно будет научиться, и расскажу, о чем говорил целитель.

Нет, нет, нет! С досады Кави готова была рвать на себе волосы, вцепиться ногтями в виски, но все-таки сдержалась. Подавила бессильный, отчаянный вопль, что рвался наружу.

– Сахиб, со мной все в порядке, я могу выслушать и...

– Вот мой адрес, – сказал он, положив клочок бумаги в ногах ее кровати.

Кави очень хотелось схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не расскажет все.

– Сахиб, погодите...

– Отдыхай, Кавитри, – повторил он, развернулся и двинулся к двери. – Приходи через неделю и ни мгновением раньше. Это твое первое задание у меня на службе.

У него на службе! Ну да, она же теперь складской клерк. Кави с трудом сглотнула комок в горле. Больше никаких громыхающих поездов и хамоватых пассажиров, плечи не будут ныть, а колени – отваливаться. Не придется задерживать дыхание, отмывая отстойник, и еле ползти домой, надорвав спину. Это кончилось, в самом деле кончилось!

Да, но теперь еще целую неделю гадать, что он имел в виду. К чему сказал те три слова. Кави придумала более убедительный аргумент, но озвучить не успела: в голове прямо над правой бровью вспыхнула острая боль, стала заливать череп.

Давящая тошнота поднималась к горлу, туманила мысли, но Кави еще успела увидеть, как сахиб кивнул.

– Через неделю, – повторил он, и сквозняк захлопнул за ним дверь.

Через неделю? Схватив со столика пустой кувшин, Кави извергла туда содержимое желудка. Ее рвало долго, и только когда она кончила отплевываться, в голове чуть прояснилось. Она обессиленно выдохнула.

Ничего не поделаешь, надо смириться. Неделя, и она все узнает. А пока... пока будет просто ждать. Наслаждаться мягкой постелью, упругой подушкой, шелковистой ночной рубашкой, этой чистой комнатой и...

Кави вытерла рот тыльной стороной ладони. А что насчет еды?

Теперь, когда сахиб ушел, станут ли больничные служащие ее кормить?

Ответ на этот вопрос она получила, когда, пошатываясь, вынесла в коридор кувшин, полный рвоты. Однозначно «да», питание три раза в день плюс перекусы когда угодно. Все оплатил добрый сахиб Битун, будь он благословен. Бездна ждет, но да не протянет к нему Раэт свои щупальца еще долгие годы.

Первый день Кави только и делала, что объедалась в больничной столовой и размышляла. Испытания. Джинны. Скверна. Три слова, что слетели с губ сахиба и теперь не давали ей покоя. Что они значили?

Нет, по отдельности Кави понимала каждое. Хотя насчет Джиннов... на самом деле никто точно не знал их природу. Говорили только, что раньше их было пять, а теперь осталось всего три.

Харит, Джинн боевых магов, в обмен на силу своего мааина насылает что-то вроде паралича. Говорят, будто в мага, когда он направляет мааин, проникает частичка Харита, и в материальном мире она весит так много, что человек не может даже шевельнуться. Вот поэтому боевые маги – единственные, кто нуждается в Клинках, то есть защитниках. Ниласи, Джинн целителей, берет в уплату жизненную силу бессловесных тварей. А Колацин, Джинн артефакторов, забирает у своего мага часть воспоминаний. Были еще два: Зубхра, Джинн иллюзионистов, и Рахта, Джинн биомантов. Но они уже много веков никого не выбирали и поэтому считались спящими либо мертвыми.

Что до испытаний... Их должно быть тоже три: Дух, Мост и Орудие. Должно быть, но вдруг это не так?

А скверна? Это что-то нечистое, может быть, даже ядовитое. Но как она связана с двумя другими словами? Неужели испытания грозят ядом? Или сами Джинны? Кави так и эдак крутила в голове эти три слова, но так и не смогла понять, как они связаны. Вспомнить, что еще сказал сахиб, тоже не получилось. В конце концов она перестала себя мучить, погрузилась в праздность и всяческие удовольствия.

Следующие два дня просто валялась в кровати, объедаясь до отвала, и каждый день мылась ароматным жасминовым мылом, тратя аж по два ведра воды. И упоенно воображала, как станет надевать на службу чистую, новую одежду, как будет сидеть за столом, на стуле с мягким удобным сиденьем. Уже как будто пахло старыми, пропыленными конторскими книгами, уже ощущался в руке карандаш, которым она эти книги заполняла. И так здорово было представлять, как ее собственные мысли облекаются в слова и навечно остаются в этих книгах. Но на четвертый день...

– Тэму? Да ладно? – Дверь приоткрылась, и какой-то мужчина сунул в проем перебинтованную голову.

– Именно так, – отозвалась из коридора медсестра. Выглянула у него из-за плеча, неодобрительно хмыкнула, увидев, как Кави грызет печенье прямо в постели.

Незнакомец почесал лоб под толстой повязкой, закрывающей оба глаза.

– А какого хрена у меня через стенку лежит тэму?

Кави досадливо цыкнула, перевернулась на другой бок и сунула в рот еще печеньице. Вот недоумки, даже замков на дверях у них нет! А еще дорогая больница!

– Прошу прощения, сааб-джи, – сказала медсестра, – за нее заплатили. Но не волнуйтесь, от нее не так сильно воняет, как все говорят.

Она увела забинтованного прочь, но с этого момента спокойная жизнь для Кави кончилась.

– Меня зовут Банерджи, а тебя? Неважно, мне плевать, – скороговоркой выпалил он, попозже вломившись без разрешения к ней в комнату и усевшись в единственное кресло. Кави пыталась напомнить, что у него есть собственная комната и собственное кресло. Но увы, паршивцу больше нравилось по полдня просиживать у нее, и с этим ничего нельзя было поделать.

Этот Банерджи оказался чудаком, каких мало. Настроение у него колебалось, словно маятник: от лютой, фанатичной ненависти (что, эта сучка тэму еще здесь?!) к внезапным приступам сострадания (ах ты бедняжечка, ну как нога сегодня? Болит? Ай-яй-яй!). На заводе, где он работал, случилась авария, и он потерял оба глаза и руку. И, как подозревала Кави, толику рассудка.

Он кричал, когда видел кошмарные сны, бил кулаком в стену и периодически начинал горланить всякие гадости. На седьмой день Кави проснулась с опухшими от недосыпа глазами и поняла, что с нее хватит. Что пора выметаться отсюда и начинать новую жизнь.

Она в последний раз проверила, все ли собрала. Вот аккуратно сложенная ночная рубашка. А поверх нее – мыло. Два куска! И даже коробку печенья дали – будет что перекусить. Кави любовно похлопала ее по крышке. А между коробкой и мылом сунула «Глаза Бездны», остросюжетный роман Шри Цубумани, который умыкнула из больничной библиотеки. Удовлетворенно затянула завязки округлившейся сумки и надела новый бежевый шальвар-камиз. И одежду, и сумку принесла медсестра – сказала, это подарок от сахиба Битуна. Кави пригладила волосы, подвернула рукава и надела сандалии. Все, можно идти.

Но она медлила. Может, сходить попрощаться с Банерджи? В конце концов, они провели вместе уйму времени. Кое-кто сказал бы даже, что успели подружиться.

Дверь его палаты была, как всегда, открыта. Он лежал на спине, подложив руку под голову. Совершенно спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто вчерашний острый бириани, куда он специально попросил добавить еще чили, не вызвал жуткую диарею, из-за которой они оба не спали всю ночь. Что ж, наверно, наступила очередная благостная фаза.

– Банерджи, – окликнула его Кави. – Пока, приятель, я ухожу.

– Чтоб ты сдохла!

Это вряд ли. Кави неуверенно помахала рукой. Он, конечно, мерзкий и жалкий, но она его за это не ненавидела.

– Удачи тебе, – буркнула она, выходя. И сбежала вниз по лестнице.

До дома Битуна был примерно час пути. На восток, через рынок Мекули, через шикарные кварталы, где всякие толстосумы окружили себя роскошью. Трущобы совсем в другой стороне, туда идти два-три часа, зависит от жары и потока пешеходов. Но теперь, когда Хайбо больше нет, ей там тоже делать нечего. Кто-то наверняка уже прибрал к рукам ее лачугу, а книги пустил на растопку. Но оставались вопросы... вопросы, на которые мог ответить только Зофан.

* * *

Старик сидел на пороге, читал газету и ковырял в зубах щепочкой.

– Зофан-джи?

Он неспешно дочитал, поднял взгляд, сощурился.

– Садись.

Кави пристроилась рядом.

– Слыхал, ты все запасы провизии в Королевском госпитале подъела?

– Да кто б мне дал, – усмехнулась Кави.

Зофан помолчал, дожидаясь, пока она сядет поудобнее. Потом сказал:

– Твою лачугу уже захапали.

– Знаю.

– И пожитки Хайбо тоже.

– Ясное дело. Но хотела побеседовать с вами. Что новенького?

Кави принялась слушать. О том, какие виды Зофан имеет на новичков, как он недоволен состоянием сточных канав в юго-восточной части трущоб и как ненавидит продажных чиновников. На этом месте она решила, что момент настал.

– Да, кстати, насчет чиновников...

– Хм?

– Что вы знаете о сахибе, который заплатил за мое лечение?

– О Джарайясе Битуне?

Кави кивнула. Разумеется, он уже в курсе.

– Это могущественный человек, – сказал старик, поглаживая бороду. – Почти двадцать лет он заправлял в этом городе. И у него хорошие связи, даже в Азраайе.

– И?

– Несколько лет назад потерял жену и дочь, после чего ушел со своего поста. С тех пор почти ни с кем не общается.

Все это было важно, однако...

– Зофан-джи, что вы думаете об этом человеке?

– Ах, вот оно что, – усмехнулся Зофан, – хочешь знать, можно ли ему доверять?

– И как? Можно?

Старик оставил в покое бороду и пристально посмотрел на Кави.

– Сам я никогда его не видел, – помолчав, сказал он. – Но, когда Битун был у власти, он ухлопал тысячи райялей на прокладку водопровода в этих трущобах. Организовал установку насосов, доставку кровельного материала для лачуг – словом, взаправду заботился о людях. Но, как я сказал, ушел на покой после смерти родных. С тех пор известно только, что он не вмешивается в городские дела и по-людски обходится с теми, кто на него работает.

Зофан умолк, снова сощурился на нее. И добавил:

– Я бы на твоем месте держал ухо востро. Но пока что можешь смело ему довериться. Ты ничего не потеряешь.

Кави выдохнула и благодарно закивала, но Зофан только отмахнулся.

– А теперь ступай, мне надо дочитать.

– Я приду вас навестить, когда смогу, – пообещала она.

Зофан снова махнул рукой, уже погрузившись в чтение.

Кави встала. Повесила на плечо сумку, поглядела, щурясь, на яркое утреннее солнце и двинулась вперед – на встречу с новым боссом.

Паровые рикши поднимали клубы пыли и оглушительно сигналили. Торговцы и лоточники наперебой кричали, зазывая покупателей. Но Кави шла и шла, не глядя по сторонам. Прошла по мосту Дохар и оказалась в одном из старых крельских кварталов, сумрачных и унылых. Впереди маячил мрачный серый особняк с жутковатыми арками и башнями, нынче переделанный в музей. Дальше пошли какие-то административные здания, попалась даже контора свахи.

Скоро со стен исчезли плакаты, вопиющие «Не мочиться!», ларьки с блинчиками-доса и тростниковым соком сменились чайными и крельскими пекарнями. Стали попадаться дома с ухоженными садами, где неторопливо прогуливались со вкусом одетые дамы и господа.

Кави любила бывать здесь, хоть и случалось это редко. Каждый такой визит придавал ей сил и служил напоминанием. Так было и сейчас. Бездомная собака, вылизывающая коробку из-под ладду^[10], насторожила уши – из ближайшего окна долетел шум безобразного скандала. И Кави в который раз подумала: эти люди не так уж и отличаются от других, живущих по ту сторону моста. Да, они могут напялить красивые шмотки и по уши залиться духами, но тела их под одеждой все равно медленно гниют. Точно так же, как у всех остальных. Как и у меня.

Когда-то она наивно думала, что здесь, за рекой, лежит совсем другой Бохан, чистый и прекрасный, где люди ни о чем не заботятся, а просто счастливо живут, смеются и трахаются. И вот такое напоминание, что особой разницы нет, почему-то успокаивало.

Но здешние дома... ходили слухи, камень для них везли из самого Крелина. Кави протянула руку, коснулась ближайшей стены. Столько веков, прямо здесь, под пальцами...

Это крельцы первыми познали Джиннов. Стали Первыми Магами, первыми истинными Клинками. И эти знания помогли им поставить на колени весь континент. А потом, в самом расцвете своей мощи, Крельская Империя рухнула. Никто не знает, почему. В учебниках по истории, которые читала Кави, об этом говорилось лишь в паре глав. И очень кратко: Отступление, ок. 1250–1660 гг. Письменных свидетельств не сохранилось.

Говорили только, что во время этого Отступления было утеряно огромное количество знаний.

Но потом, около тысячи лет назад, на руинах Первой Империи поднялась Вторая. Тогдашние чародеи уже не обладали мощью Первых, боевые маги утратили способность формировать неразрывную связь со своими Клинками. Однако крельцы, действуя хитро и безжалостно, скоро вернули себе и то и другое. За шесть столетий своего господства Крельская Империя необратимо изменила рааянское общество, заставила его служить своим нуждам и целям. И вот теперь она, Кави, очередная жертва имперского тщеславия, бредет между ее руинами.

Улица Благословения Луны, дом 52. Это здесь. Кави остановилась, постучала в окошко караулки сбоку от массивных кованых ворот.

Окошко открылось, из-за решетки выглянул какой-то мужчина. Сощурился, облизнул палец, подкрутил пышные усы.

– Чего тебе?

Кави сунула ему под нос карточку, что дал сахиб.

Охранник склонил голову набок. Внимательно оглядел посетительницу снизу доверху, от резиновых сандалий до растрепанной головы. Побледнел, сглотнул и захлопнул окошко. И через несколько секунд открыл ворота.

– Спасибо, приятель, – буркнула Кави. Она так удивилась его перекошенному лицу, что потом даже обернулась, поглядеть еще раз. Он все пялился, отвесив челюсть и вцепившись в створку ворот, так что аж костяшки побелели. Кави решила не обращать внимания и пошла дальше по усыпанной гравием дорожке. Но садовники при виде нее бросали работу и тоже застывали с открытыми ртами, а служанки переставали бегать туда-сюда и начинали тревожно перешептываться.

Ничего нового. Люди всегда так на нее реагируют. Ну и ладно, привыкнут. Ничего нового... да тут все, чтоб его, новое! Никогда прежде она не бывала в таких местах. А там что еще такое? Фонтан? О боги, опять это их непонятное «искусство»...

Она подошла к бунгало в колониальном стиле. На пороге стоял высокий, неестественно прямой тип.

– Ты, должно быть, Кавитри, – произнес он, сморщив нос. – Сними обувь и оставь у входа.

Кави послушалась.

– Прошу за мной, – велел он и направился в дом.

Пол покрывали шелковые ковры, обе стены холла пестрели затейливыми гобеленами. Огромные окна с позолоченными рамами были распахнуты, поднятые бамбуковые шторы держались на тонких шнурах. Между окон висели два женских портрета. Жена и дочь, догадалась Кави.

– Сахиб примет тебя во внутреннем дворике, – сообщил провожатый и, ничего больше не говоря, исчез, оставив ее перед узкой деревянной перегородкой.

Кави выдохнула, похлопала по боку висящую на плече сумку и, отодвинув перегородку, шагнула вперед.

Внутренний дворик представлял собой клочок открытого пространства в самом центре здания – совершенно голый, без всякого декора. Никаких деревьев, цветов, мебели и статуй. Только правильный квадрат утоптанного песка.

Сахиб Битун, на этот раз без трости, расхаживал по нему взад-вперед, заведя одну руку за спину, а в другой держа курящуюся паром чашку.

– Кавитри.

Он скользнул взглядом по ее сумке и посуровел.

– Танул что, не предложил тебе прохладительного?

– Нет, сахиб, – покачала она головой.

Он наклонился, поставил чашку на песок и хлопнул в ладоши.

Ее провожатый, тот дылда, тотчас вошел через одну из дальних дверей и замер, не заходя на песок.

– Танул, предложи нашей гостье чего-нибудь выпить, – велел он, указав на Кави.

Дворецкий повернулся к ней, поглядел куда-то поверх ее головы и все тем же отсутствующим тоном спросил:

– Чай? Кофе?

Битун только вздохнул. А Кави удивленно подняла брови: ее за такое безразличие к работе смотритель Муту уволил бы в ту же секунду. Но, похоже, этот сахиб – более снисходительный босс.

– Чаю, – сказала Кави. И, осмелев, добавила: – И побольше сливок, и сахару, и...

...вообще всего, чуть не ляпнула она.

Танул перевел взгляд на сахиба, рассеянно кивнул и вышел.

– Пройдись со мной, – сказал старик, наклоняясь за своей чашкой.

Едва шагнув на песок, Кави удивилась, какой он мелкий, ровный и мягкий, прямо шелковый.

Битун заметил, как она зарывается в песок пальцами ног.

– Он из Крелина.

– Неужели правда?

Сахиб кивнул.

Из Крелина! А на пляже Чатпаари песок чем хуже?

– С боксерского ринга в Бальтуре, – уточнил он, задумчиво улыбаясь.

– Вы дрались на ринге, сахиб?

– Когда-то давно, в прошлой жизни. – Он подул на дымящуюся жидкость в чашке.

Так, значит, это просто память о спортивной карьере. О прошедшей молодости. В такую ностальгию ударяются те, у кого хватает на это свободного времени и денег. Хорошо устроился.

Кави вдруг стало любопытно.

– А Крелин... какой он, сахиб? Я слыхала, что...

– Дай угадаю, – усмехнулся Битун. – Что крельцы – ослабленный народ, застрявший в своем прошлом? Осколки рухнувшей империи?

«Да, так говорят», – хотела она сказать.

– А между тем, – продолжал сахиб, многозначительно глянув на нее, – они по-прежнему считают нас своей собственностью. Рааянцев никто не считает независимым народом. И знаешь, многие в Крелине верят, что наш субконтинент вернется под власть Империи.

Увидев ее изумленный взгляд, он кашлянул и сменил тему.

– Ну так что, ты с пользой провела эту неделю?

Каждый день если не спала, то ела. Или просто валялась на кровати, не в силах оторваться от «Глаз Бездны»: вместе с Джурабо, отважным инспектором полиции, отправлялась на трудные поиски некроманта, который сбежал от грозящей ему лоботомии. Или, морщась, слушала бесконечный треп Банерджи насчет того, какой у него гигантский член и сколько детей он им зачал.

– Да.

– Я тоже. Как раз успел выяснить, правду ли сказал целитель касательно твоего состояния.

Какого еще «состояния»?

Сахиб оглянулся на дверь, за которой исчез Танул.

– Но может быть, давай сначала посмотрим склады? Или...

– Что он сказал? Прошу, сахиб, расскажите!

Нет, больше ждать она не может. Слишком долго мариновала эти вопросы у себя в голове, настало время попробовать их на вкус. И понять наконец, при чем тут Джинны, испытания и скверна.

Битун кивнул.

– Я все думал, как бы лучше объяснить... Наверное, в прошлый раз начал не совсем правильно. Тебе, полагаю, нужно больше... предыстории.

– Предыстории?

– Да. Теперь начну с самого начала. Только, Кавитри...

– Да? – Она сглотнула.

– На этот раз слушай внимательнее.

Глава 8

– Обычно я не обращаюсь к целителям, – сказал Битун, – ибо цена, которую они платят за силу Джинна, мне чужда и противна. Но в этот раз я сделал исключение и вызвал такого специалиста. Он опоздал на целых двадцать минут, принес мешок с крысами. Сестру милосердия замучил требованиями, врачу сказал, чтобы не путался под ногами, даже мне велел сесть и сидеть тихо.

Сахиб отхлебнул чай и продолжил:

– Он излечил мой сломанный нос. А потом поглядел на тебя. Ты крепко спала и даже похрапывала.

Кави опустила голову.

– Простите.

– Так вот, едва глянув на тебя, он сказал: нужны еще крысы. И ушел. Потом вернулся с целым ведром этих тварей и наконец приступил к делу. А через пару секунд оборачивается и говорит: вы уверены, что она не мертвая?

Это сахиб пропищал тонким голосом, передразнивая целителя.

– Я тогда этого недоумка чуть не пришиб. Но ты, конечно, была жива.

– Надо думать, – пробормотала Кави себе под нос.

– Что-что?

– Ничего, сахиб. Продолжайте, прошу.

– Да, так вот. Он пытается снова и снова. Давит крысу, та лопается, потом берет еще одну, – сахиб характерным движение сжал кулак, – и еще. В итоге крысы кончились, а целитель и говорит: он не может коснуться этой женщины. Я не понял. Кто, говорю, не может? Мааин, отвечает он. И давай ныть: он, мол, сделал все, что мог, но случай безнадежный.

У Кави пересохло во рту. Есть одна причина, по которой мааин, направленный целителем, может не подействовать на человека: если его, этого человека, уже выбрал другой Джинн. Но она-то никогда не проходила испытаний, сроду не видела Джиннов и, вопреки своему горячему желанию, магом вовсе не была. Так что за ерунда?

Битун снова отхлебнул из чашки.

– Что тебе известно об азирах?

Кави моргнула.

– То есть о гибридах?

Битун кивнул.

– Говорят, что хуже всех – некроманты. Но хироманты тоже сеют на своем пути беды и разрушения.

Те и другие благодаря своей дурной славе были самыми известными гибридами. Но не единственными: когда одного и того же мага выбирало несколько Джиннов, появлялись другие причудливые сочетания – риософисты, милотурги, аораманты. Все азиры, как говорил Хайбо, были малость чокнутыми. Большинство из них либо просто исчезали, либо находили смерть где-то в далеких чужих краях.

– А еще я слышала, что их на свете очень-очень мало.

Битун разровнял ямку в песке. Помолчал, словно собираясь с духом, и сказал:

– Азиры, познав своих Джиннов, живут очень недолго.

– Простите, сахиб? – Кави склонила голову набок.

– Это потому, что одному человеку достается сила сразу нескольких Джиннов, – сказал старик. – Эта сила дает уникальные способности, но она же искажает иммунную систему, и та начинает воспринимать собственное тело как чуждый организм. И убивает человека изнутри.

Кави нахмурилась. В учебниках ни о чем таком не писали.

– У которого же Джинна такой смертоносный мааин?

– У всех.

– У всех?! Но почему?

– Потому что сам мааин несет некую угрозу, – сказал Битун. – Но об этом мало кто знает. Наш целитель заметил, что сила Джиннов «токсична», и мой консультант в Азраайе согласен с ним. Они единодушно утверждают: мааина одного Джинна не хватит, чтобы нанести человеку вред, так что это безопасно почти для всех магов. Но вот если Джиннов больше одного...

Кави закусила губу. Почесала затылок. Было ясно, на что намекает Битун, и все же...

– Вы уверены, сахиб?

– Я целителю тоже сначала не поверил, – кивнул старик. – Но чем дальше его слушал, тем больше это походило на правду. А потом я навел справки. И выяснил, что это открытие сделали крельцы. Спустя век после того, как высадились на наши берега. Когда одна из их экспедиций вернулась из Мертвых Земель.

Кави знала, что это такое. Читала про обширный бесплодный край к северу от границы. На его равнинах, покрытых серым пеплом, не водилось ни растений, ни зверей. Лишь безумные искатели приключений пробирались туда отчаянными ватагами, ибо там покоились реликвии времен Отступления – и даже, если верить ученым, более древние, дочеловеческие артефакты. Но чаще эти горячие головы находили там смерть от какой-то неизвестной болезни.

– Как только крельцы укоренились здесь, на субконтиненте, они выслали туда экспедиции. Тысячи и тысячи солдат, своих и иностранных наемников. Половина из них пропала в тех пустошах, либо загнулась потом от болезни... Но какое хладнокровие, а? – покачал он головой. – Только представь, если бы наших попробовали туда отправить? Кончилось бы бунтом.

– Вряд ли, – возразила Кави, – рааянцы слишком ленивые.

– Может быть, ты и права, – согласился Битун. – Так или иначе, крельцы ничего там не нашли. Но они всегда были – да и остаются – ужасно дотошными по части хранения знаний. Все, то есть абсолютно все, записывается и где-то хранится. Ты чихнул на собрании? Какой-то чутия и это запишет. Правда-правда, я не шучу. Так вот, в архив заносили каждый случай, когда участники этих экспедиций обращались к целителям. И вот тут-то обнаружилось нечто странное.

Среди тех, кто выжил в Мертвых Землях, было несколько солдат, которые не имели отношения к магии и никогда не проходили испытаний. Однако целители не смогли вылечить их раны с помощью мааина Ниласи. Это было странно, ведь он не действует только на магов. Так? – спросил Битун, пристально глянув на Кави.

– Да, – задумчиво кивнула та. Она точно знала: избранному Джинном целитель не поможет. Но если те солдаты никогда не проходили испытаний, не представали перед Джиннами, то... почему?

– Крельцы записали это в свои книги, отправили их в Бальтур и стали дальше захватывать и подчинять наш субконтинент.

Сахиб умолк, взял чашку в другую руку. И продолжил:

– Прошли годы, часть солдат, которых тогда не излечили целители, вернулась в Крелин. Они решили пройти испытания. И знаешь что?

– Что? – Кави широко раскрыла глаза.

– Все до единого прошли. Как азиры.

Ни хрена себе.

– Все?

– Все. Крельцы изучили свои архивы и обнаружили эту закономерность. Тогда они стали наблюдать за жизнью свежеиспеченных гибридов, но не слишком в нее вмешивались. А потом, семь лет спустя...

Сахиб отхлебнул чай. Кави шагнула ближе.

– Что? Что было потом?

– Они все умерли, – щелкнул пальцами сахиб. – За несколько месяцев. Один за другим.

Кави сглотнула.

– Нет...

Сахиб печально кивнул.

– Тогда за дело взялся Синкаль, имперская тайная полиция. Они разыскали остальных участников экспедиции, которым не помогли целители, и разделили на две группы. Первую обеспечили обычной работой и оставили под наблюдением, вторую принудили пройти испытания. Первая группа жила нормальной жизнью, а вот бедолаг из второй, тех, что стали азирами, заключили под стражу. Синкаль проводил на них эксперименты, в ходе которых выяснилось, что мааин этих несчастных осквернен.

Старик поболтал остатками чая в чашке.

– Теперь, когда было понятно, что искать, эту же скверну обнаружили у трети всех тогдашних магов, в основном старше сорока. Помимо этого, у большинства из них выявили разные формы рака. Взаимосвязь подтвердилась, но это перечеркивало все, что было известно о Джиннах и мааине. Поэтому данные засекретили.

– Но почему? – удивилась Кави. – Если они обнаружили что-то смертельно опасное, надо было предупредить людей! Может быть, кого-то удалось бы уберечь от скверны.

– Подумай, Кавитри, – сахиб взглянул ей в глаза, – кто в здравом уме решился бы на испытания, если б знал наверняка, что долго потом не проживет?

Те, кому нечего терять. Но таких мало.

– Немногие, – прошептала она.

– Немногие, – кивнул Битун, – и тогдашние крельские власти это понимали. Но им-то нужно было много магов – для военных кампаний, для промышленности, для освоения территорий...

Он вздохнул.

– Не знаю, изменилась ли доктрина у них, но здесь, в Вэйголе, скверна считается «секретом на весь свет» – разумеется, в пределах магического сообщества. Они это воспринимают сугубо по-рааянски: ну что, мол, поделать, как есть, так уж есть.

Кави, поразмыслив, нахмурилась.

– Погодите-ка. Если магическое сообщество скрывает правду о скверне мааина, почему целитель вам рассказал?

– Потому что я, – ответил Битун, скользнув быстрым взглядом по двери, за которой исчез Танул, – знаю достаточно, чтобы задавать правильные вопросы. И сам подозревал что-то подобное, а целитель лишь подтвердил мою догадку. Кроме того, я оплатил ему новый кабинет и пригрозил, если что, лишить лицензии на практику в Бохане.

Кави склонила голову набок.

– А вы это можете?

Сахиб ответил пристальным немигающим взглядом.

– Просто я знаю людей, Кавитри.

Девушка моргнула. Сахиб, покряхтывая, снова зашагал вокруг площадки.

– Итак, когда ты успела побывать в Мертвых Землях?

– Никогда, – простодушно ответила Кави.

Битун недоверчиво покосился на нее.

– Кавитри, ты понимаешь, почему я тебе все это рассказал?

Почему рассказал...

А действительно, почему? Ее так увлекла эта история, что она вообще забыла, с чего все началось. Но теперь в голове, словно в ржавом моторе старой рикши, дрогнули и со скрипом провернулись шестеренки. И ответ пришел сам, рухнул на голову всей тяжестью прожитых лет.

Во рту пересохло, язык будто приклеился к небу. Песок под ногами, такой мягкий и приятный, стал зыбучим. Застыв на месте, она погружалась все глубже, и поток песчинок струился в рот, забивая горло, не давая дышать.

– Я... – Кави шумно втянула воздух носом. – Вы думаете...

Старик кивнул.

– Целитель сказал, эта скверна дремлет у тебя в крови, но если ее спровоцировать...

– Испытаниями, – пролепетала Кави.

– А именно вторым, – уточнил Битун. – Но если ты не станешь их проходить, то все будет в порядке.

– Не проходить? А если он ошибся?

– Целитель? – свел брови сахиб.

Кави, не переставая таращить глаза, кивнула. В голове очумело метались мысли: а если бы тогда, пять лет назад, получилось? Дожила бы она до этого дня?

– Даже если и так, – пожал плечами сахиб, – безопаснее отказаться, не находишь?

Но почему? Почему она? Сделала что-то не так? Съела что-то не то? Или это плата за грехи прошлых жизней?

– Но как...

– Как это могло произойти? – сахиб поскреб щетину на подбородке. – Ну, либо ты много времени провела в Мертвых Землях, либо, как сказал целитель, просто не повезло.

Не повезло.

Не повезло...

Не повезло – это когда она случайно наткнулась в туалете на смотрителя Муту. Тот испражнялся, держа в зубах папиросу, а в руках – колоду карт с похабными картинками. А это... Это что-то неизмеримо большее. Ее личная беда, последняя из тех, что всю жизнь сыпались на голову. Можно было догадаться, что судьба рано или поздно нанесет последний удар.

Сахиб сошел с песчаной площадки, указал на другую, плотно закрытую дверь.

– А теперь пойдем, познакомлю тебя с другими клерками.

– Другими клерками, – тупо повторила Кави.

– Ну да. Они объяснят тебе, что к чему, и ты наконец начнешь новую жизнь.

Новую жизнь.

Давай же, Кави. Бери, что дают.

Всю ее жизнь и даже еще до рождения судьба блефовала, раз за разом сдавая никудышные карты, не позволяя вырваться из замкнутого круга. Можно было только играть тем, что досталось, – играть с мрачным упорством, с глубоко затаенной, но неистовой надеждой. И вот шулер по имени судьба наконец прокололся, случайно выдал козырь. Шанс начать новую жизнь. Но почему это так... трудно?

Почему?

Потому что она уже знает, что будет дальше. С каждым годом сердце будет рваться все сильнее, все больнее. Потеряют смысл и книги, и мысли, запечатленные на бумаге, и прелести сытой жизни. Ибо память о том, кем она могла бы стать, будет грызть душу, пока та не истлеет, оставив лишь пустую, хрупкую оболочку, жаждущую смерти.

Нет, это не для нее. Всю оставшуюся жизнь глядеть, как другие делают то, чего хотелось ей, достигают того, о чем мечтала она...

– Сахиб.

Старик замер, сжав пальцами ручку двери.

– Сахиб, вы можете провести меня в Управление?

Он разжал пальцы.

– Куда-куда?

– Ну, в Административное Управление Академии, – сказала Кави чуть громче, – на улице Голмади. Мне нужно туда попасть. Прошу, помогите, у вас же там связи.

– Зачем тебе туда? – непонимающе моргнул он.

Кави взглянула ему в лицо, встретила цепкий, пронзительный взгляд. Так же смотрел бы Хайбо... Она живо представила: вот он делает глоток рома, вытирает подбородок, рыгает и устремляет на нее очень-очень серьезный взгляд. «Акка, – говорит он, – если б теперь, зная все это, ты получила шанс попробовать снова – какой путь ты бы выбрала? Продолжала бы под всех прогибаться, чтоб выжить? Или стала бы как те герои, которых можно сломать, но не согнуть? Да, над ними издеваются, их бьют, и живут они недолго, но, когда приходит время, умирают как истинные тэму. А не как...» – и обводит жестом скамью, где они сидят.

– Я хочу пройти испытания, сахиб.

Ну, вот и выбрала.

Старик отошел от двери, снова ступил на песок.

– Мне... наверное, стоит объяснить еще раз.

– Нет, сахиб. Я все поняла.

А вот сейчас она попросту смяла свою козырную карту и швырнула шулеру в лицо.

Сахиб поставил кружку.

– Но зачем? – всплеснул он руками. – Для чего губить свою жизнь? Ведь неизвестно, справишься ли... А если два испытания пройдешь, а третье провалишь? А? Погибнешь ни за что!

– Но я так решила.

Истерический смех: подельники шулера, головорезы, встали и двинулись на нее, с хрустом разминая пальцы.

– Так решила? – удивился сахиб. – Но почему? Чего ты хочешь...

– Я хочу добиться чего-то большего, сахиб. И еще... хочу найти родных.

А это она уже готовилась принять смерть, но ту, которую выбрала сама.

– Родных? – ошарашенно повторил Битун.

– Отца, младших братьев... – сказала она. Кивнула своим мыслям и добавила: – Я отыщу их при помощи Ловца.

– Ловца? – Сахиб помотал головой, словно плохо расслышав. – Ловца?! Дитя, да ты что, не слушала? Кто знает, что эти маги еще от нас утаили? А если Ловец уже не действует? Может, его вообще...

Кави слушала, как этот, в сущности, чужой старик увещевает ее одуматься. Пугает ужасами один другого страшнее. И так волнуется, так печется о ее благополучии, словно это ему что-то от нее нужно, а не наоборот.

– У меня никого не осталось, сахиб.

Он умолк, перестал размахивать руками.

– Я потеряла родных. А мой народ... здесь, на юге, тэму я почти не встречала, но знаю, что в мире нас становится все меньше.

Кави медленно, глубоко вздохнула. И продолжила:

– Если поступлю, если получу шанс доказать, что мы, тэму, лучше, чем о нас говорят, если найду родных и смогу провести хоть несколько лет с теми, кто считает меня ровней, – значит, должна попытаться. Хотя бы ради них.

Битун опустил голову, понурил плечи.

Кави молчала, тщательно подбирая слова. Исполненные самолюбия, но правдивые.

– Я так долго мечтала стать магом. И каждый год приходила, чтобы пройти испытания. Но меня только били, унижали и прогоняли обратно в трущобы. Помогите мне попасть в Управление, и мы будем в расчете.

Сахиб Битун стиснул зубы. Сунул руку в карман, достал золотые часы, откинул крышку, сощурился.

– Ты правда этого хочешь?

– Да, сахиб.

Он вздохнул.

– Выдержишь поездку на рикше, как думаешь?

Кави машинально дернула рукой, коснулась ссадины на лбу.

– На паровой?

– Да, на паровой, – кивнул сахиб, не отрывая взгляда от часов.

– Н-наверное, да, – сказала Кави, теребя воротник, – но как же...

Сахиб сунул часы обратно в карман и шагнул к деревянной перегородке. Остановился, повернулся к Кави.

– Ну так мы идем? Или будешь ждать до следующего года?

Она непонимающе моргнула.

– Но, сахиб, испытания прошли неделю назад.

– Да, для большей части, – кивнул он. – А сегодня их проводят для особо одаренных кандидатов.

– Особо одаренных?

Сахиб досадливо цокнул языком.

– Ну, таких, которые хотят испытать свои силы в индивидуальном порядке. И готовы за это заплатить.

Ого.

ОГО!

Сердце стучало, словно барабан безумного музыканта.

– Вы хотите, чтобы... я могу... прямо сейчас?

– Если ты так решила.

Дверь открылась, на площадку важно выплыл Танул, держа в руке поднос с чашкой.

– Ваш чай, – высокомерно и насмешливо объявил он.

Кави усилием воли заставила руки перестать дрожать, а сердце – заполошно колотиться. Протянула руку.

– С двойной порцией сахара?

Танул слегка дернул головой.

– И молока?

Еще один почти незаметный кивок.

– Я забираю ее с собой.

– Что? – вскинулся дворецкий.

Но Кави уже схватила с подноса чашку, еле теплую и наполовину пустую. Выдержит ли она поездку на рикше? Да хоть на крыше поедет, если нужно.

– Идемте.

Глава 9

Назад по мосту Дохар, через рынок, мимо лавок с браслетами и сари, специями и самосой. Мимо тандыров, где пеклись лепешки, и решеток, где жарилась «лучшая рыба, кальмары и креветки».

Кави одним глотком выхлебала чай, плеснула заварку наземь и сунула чашку в сумку. Сахиб и не заметит пропажу какой-то жалкой посудины. И потом, ей эту чашку вынесли на серебряном подносе. Бесплатно. Так что теперь это ее собственность.

Рикша выехала с базара, резким маневром обошла телегу, чуть не подрезала велорикшу, но та, вильнув, успела-таки проскочить перекресток первой. Сахиб выбранил водителя, а тот посетовал на плотное движение.

Кави покрепче ухватилась за поручень и зажмурилась. Именно с рикши все это началось... И если другой рикше суждено сейчас унести ее жизнь – да будет так. Рикша дала – рикша взяла. Она мысленно вознесла короткую молитву Раэту и приготовилась встретить свою судьбу.

Но они все же доехали, целые и невредимые, хоть и замученные тряской. Водитель протянул руку, и Битун сунул ему купюру в пятьдесят райялей.

– Жди здесь.

Кави вылезла следом. Старик оглянулся и добавил:

– Ты тоже.

– Сахиб?

Он очень тщательно осмотрел дорогу, не спеша переходить.

– Оставайся тут, пока я не вернусь.

У ворот Управления мыкался одинокий торговец джалеби^[11], рыжей пальмовой ветвью отгоняя немногочисленных мух. Сами ворота охранял единственный сонный хавальдар. Он сидел на трехногом табурете, положив магический мушкет дулом на плечо. Из кармана торчал термос для еды.

Битун что-то сказал вполголоса, хавальдар сразу вскочил и стал открывать ворота. Старик обернулся, кивнул Кави и вошел на территорию Управления.

Девушка подняла взгляд на величественное здание. Такое же, как и всегда. На одну из этих стен она когда-то пыталась влезть и чуть не изрезала все руки о битое цветное стекло, рассыпанное по ней. За стеной был горделивый фасад в зеркальной облицовке. Там, перед этим фасадом, она просила и умоляла допустить ее к испытаниям. А ее только били и унижали.

Уже вернулась? – словно вопрошали темные окна.

Куда ж я денусь, приподняла она брови, я ведь не могу без тебя.

Фу, извращенка! Отстань от меня, найди другое здание!

Но я хочу попасть именно в тебя.

Совсем, что ли, стыд потеряла? Стекла бликовали в солнечных лучах, словно отводя смущенный взгляд. Ладно уж, только давай по-быстрому, пока никто не видит.

Кави хихикнула. Все-таки она взяла эту крепость измором, и вот теперь...

Краем глаза она заметила: водитель рикши пялился, изумленно подняв брови.

Мысленно цыкнула на себя, повернулась к нему спиной и принялась бродить туда-сюда по тротуару. Возьми себя в руки.

Нужно было как-то отвлечься.

Вытащив из сумки книгу, Кави перелистнула несколько страниц. Прочитала один и тот же абзац пять раз, водя пальцем по строчкам. Ничего не получалось. Застонав от досады, сунула книгу обратно. Оставалось только ждать. Ждать, невзирая на хаос в голове.

Мимо пронеслась очередная рикша. Неспешно протопало стадо коров. Торговец джалеби лакомился собственным товаром. Кави все ходила туда-сюда, туда-сюда. Мерила тротуар большими шагами, маленькими и малюсенькими. А сахиб все не возвращался.

Как же жарко... Читать невозможно и пить хочется. Мне плохо... И думать тоже не могу. Не хочу. А вдруг все зря? А ну хватит!

Хватит.

Кави вытянула вперед руки. Несколько раз глубоко вздохнула, чтобы выровнять дыхание, поглядела на дрожащие пальцы. Там, под кожей, казалось, пульсируют остро отточенные нервы. Чуть полоснуть по руке – и готово, выхватывай и коли, как кинжалом.

Ворота вдруг лязгнули, заскрипели. Кави облегченно выдохнула, прижала ладони к животу.

Хавальдар козырнул, и сахиб вознаградил его свернутой пачкой купюр. Снова тщательно оглядел дорогу и перешел на другую сторону, где ждали рикша и Кави.

– Еще пять минут, – сообщил он водителю. Тот начал с помощью рычага нагнетать пар, чтоб завести двигатель. Сахиб отошел подальше, в тень закрытого киоска с пааном^[12], и кивком подозвал Кави.

– Я обо всем договорился, – сообщил он.

Кави сглотнула.

– Спасибо вам, сахиб. Значит, я могу просто войти... – Она ткнула пальцем на ворота, возле которых хавальдар пересчитывал деньги.

– Ты точно уверена, что хочешь? – спросил Битун, с тревогой глядя из-под насупленных бровей.

– Да, – твердо ответила она. И сомнения тут же нахлынули с новой силой.

– Что ж, хорошо, – кивнул он, потирая двухдневную щетину на подбородке. – Ты же понимаешь, что все упирается в третий этап?

– Этап?

Битун нахмурился еще сильнее.

– На испытаниях. От третьего будет зависеть все.

Он заложил руки за спину, сцепил в замок.

– Допустим, ты докажешь крепость Духа, протянешь Мост между Джинном и нашим миром. Но если не сможешь стать Орудием, направляющим его мааин...

Кави утерла пот со лба и кивнула. О первом испытании она вообще не волновалась. Чем бы там ни проверяли крепость духа, она выдержит. А если целитель не ошибался, то и со вторым проблем не будет, ведь Джинн уже ее отметил. Значит, запросто получится создать этот самый Мост. Да, все упиралось в третье. Орудие. Человека могут выбрать хоть все пять Джиннов сразу, но если он окажется не способен направить мааин – значит, вовсе и не маг, а просто жалкий неудачник. Бедолага, который не успел даже прикоснуться к своей мечте, как ее отняли, безжалостно и безвозвратно.

– Если второе испытание предопределит твою судьбу... – сказал Битун и умолк. Устремил куда-то вдаль отстраненный взгляд, какой Кави часто видела у стариков в трущобах. Она хотела было спросить, что тогда, но он докончил:

– ...то третье решит ее окончательно.

Кави нервно сжала губы. Зачем нагнетать, старина? И так нелегко.

– Знаешь, каких-то сорок лет назад я и сам пытался, – продолжал Битун, старательно «не замечая», каково ей. – По правде говоря, не слишком-то и хотел, но мать... Она настояла, чтобы я попробовал. Ради нее. Это была ее мечта, не моя. Понимаешь?

Кави кивнула. Уж кто-кто, а она в мечтах отлично разбиралась.

– С первым испытанием я справился. Не такое оно и тяжелое, как говорили, – на ринге порой приходилось куда хуже. Но вот второе... никогда я этого не забуду.

Неподвижный взгляд снова затуманился, словно старик глядел не в стену, а куда-то сквозь нее, в свою прошлую жизнь.

– Вы его прошли? – спросила Кави.

– А? Нет, провалил. И на следующий же день отправился в Крелин, снова биться на ринге. – Битун сжал руку в кулак, поднес к глазам, разглядывая шрамы на костяшках. – Но, знаешь, во время второго испытания я увидел Джиннов и на краткий миг подумал: а, гори оно все огнем! И отчаянно захотел, чтоб какой-то из них меня выбрал.

Мимо прогрохотала расхлябанная телега с мешками риса. Сахиб умолк.

– Этот мир очень стар, Кавитри, – заговорил он снова, когда телега скрылась за углом. – А что до Джиннов... раньше я думал, они вроде Богов, но это не так. Они – нечто большее. Боги умирают, над Джиннами же время не властно. Они существуют вне нашего колеса перерождений, вне жизни и смерти. Они ничего не хотят, ничего не требуют: ни веры, ни поклонения, ни молитв. Вселяют безмерный ужас и столь же безмерное благоговение. Когда-то мы думали, что вся жизнь крутится вокруг нас, что мы – венец творения. Так вот, Джинны – вечное напоминание о том, что мы ничтожны и бессмысленны. И ничего не значим в этом мире.

Хавальдар у ворот наконец запихнул деньги в карман, уселся на свой табурет и снова благодарно козырнул сахибу.

– Помни, у тебя только один шанс, – сказал тот, не глядя на стража порядка. – Можешь хоть тысячу раз выходить на второе испытание, но перед Джиннами больше не предстанешь.

Сжав зубы, Кави кивнула.

– Как освободишься, придешь ко мне, чем бы ни закончилось, – понизив голос, добавил сахиб.

Кави покосилась на него. Это был не вопрос. Она кивнула.

Старик жестом велел водителю поторопиться с мотором, и направился к рикше. Но вдруг обернулся и протянул Кави руку.

Она уставилась на скрюченные костлявые пальцы.

– Надо пожать, – подсказал он.

Да знаю я! Сейчас, погодите. Она с усилием выдохнула, обтерла о штаны потную ладонь и пожала руку сахиба. Поморщилась от боли – его пальцы оказались неожиданно сильными.

– Удачи тебе, – кивнул он и, не дожидаясь ответа, уселся на заднее сиденье. Мотор зашипел, затрещал, и рикша покатила, скрипя, вниз по улице.

Спасибо, беззвучно прошептала Кави. И развернулась к воротам.

Глава 10

Она поправила ремень сумки, одернула камиз, глянула вправо-влево. Теплый, чуть солоноватый ветерок трепал волосы, хавальдар на той стороне улицы смачно сплюнул, где-то на крыше каркнула ворона.

Нервно, прерывисто вздохнув, она шагнула с тротуара на дорогу. И замерла.

Семь лет.

Это много.

Для тех, кто собирается прожить долгую жизнь.

Там, в доме сахиба, стоя на мягком песке, было так легко болтать о великих планах на будущее. А теперь, когда это будущее нависло над ней, словно отточенный тальвар палача...

Но ведь еще не поздно повернуть назад. Сахиб возьмет ее на работу клерком, она накопит денег и сможет уехать куда-нибудь, где никому не будет дела до ее внешности и цвета глаз. Может, найдет кого-то, кто разделит ее странное чувство юмора и страсть к вкусной еде. Они поселятся вместе, заведут собаку или даже двух... Она забудет отца и братьев, забудет, как была всеми гонимой и одинокой, забудет свой народ и как его ненавидели и уничтожали. Забудет все ночи, проведенные в пустой лачуге с жалкой свечой, стопкой обтрепанных книг и одной-единственной мечтой.

Но как же она тогда посмеет взглянуть в глаза той девочке? Как скажет, что в один прекрасный день просто отказалась от своей мечты из-за страха? Испугалась, что мало проживет. Не захотела с ужасом гадать, сколько ей осталось. Не выдержала мысли, что все это будет напрасно. Что ничего не получится.

И что ей ответит та, маленькая Кави?

Трусливая ты тварь.

У тебя был шанс стать кем-то другим. Найти аппу, и Камита, и малыша Хагана. А ты выбрала судьбу жалкого клерка. И смерть труса. Себялюбивая чутия, да чтоб ты...

Семь лет.

Что ж, надо не потратить их впустую. Кави снова глянула туда-сюда и наконец перешла улицу. Хавальдар кивком указал на ворота – они были не заперты и даже слегка приоткрыты. Она осторожно скользнула внутрь, стараясь не зацепиться подолом за засов. Свершилось. Она здесь.

Кандидаты выстроились в очередь под длинным пологом у входа. Некоторые сидели на складных стульях: в руках газеты, на коленях тарелки с едой. Другие стояли, гордо выпрямив спину и сложив руки на груди, слуги обмахивали их опахалами из павлиньих перьев. Чуть в стороне, под другим пологом, поменьше, стоял стол с напитками и закусками: ледяной ласси, лаймовый сок с пряностями, самоса, аккуратно нарезанная на маленькие кусочки, и горка сливочных пирожных.

Может быть, потом. На обратном пути.

Прижав к груди сумку, Кави подошла на цыпочках, встала в конец очереди. Взятка взяткой, подумала она, но с них станется заявить «пошли вы со своими взятками, мы ненавидим тэму больше, чем любим деньги». И избить ее до полусмерти. Она не поднимала глаз от пяток стоящего впереди, надеясь только, что никто не заметил, как нагло она сюда просочилась.

Секунды сливались в минуты. Струйки пота ползли по спине и шее, промокшая ткань липла к груди. Было тихо, никто ни с кем не разговаривал. Человек, что стоял перед ней, одного слугу послал за прохладительным, а другому велел энергичнее работать опахалом. Тот подчинился, страдальчески возвел глаза к небу, потом скользнул усталым взглядом по Кави. И все, больше никто не обратил на нее внимания.

Она немного успокоилась. Оттянула воротник, чуть подула на грудь. Какая нынче короткая очередь! В день общих испытаний она начиналась от самых ворот, тянулась по тротуару, огибала перекресток и уходила почти до конца улицы Голмади, где пересекалась с очередью в ларек за блинчиками идли-доса. Они сливались в одну, и начинались выяснения, кто где стоял:

– Я? Ах ты ж сука, не подвинешься – я тебя так тресну!

– А ну захлопни пасть, коротышка, или накормлю сандалиями!

Заканчивалось это обычно мордобоем.

– Следующий! – донесся от входа громкий мужской голос.

Стоявший перед ней шагнул вперед. Она – за ним.

Это повторялось каждые пятнадцать минут. И очередь неумолимо подползала к проему арки, который поглощал очередного кандидата.

Прошел час. Кави все более нервно теребила ремень и грызла ногти. Впереди вдруг зашушукались.

– Эй! А через заднюю дверь нельзя? – крикнул тот же голос, что объявлял следующего.

– Через заднюю? Да ты глянь, он же не пролезет! – отозвался другой голос, более низкий и хриплый.

Стало тихо. Потом донеслось:

– Так-так... давай... О, хорошо.

– Что «хорошо», бенчод? – опять раздался низкий голос. – Как ты его донесешь? Смотри, какой здоровый!

О Боги, что там такое? Может, лучше не знать? Не выдержав, Кави все-таки высунулась из очереди и посмотрела вперед.

Двое мужчин несли на носилках третьего, мускулистого здоровяка. Он был весь в поту и без сознания. А тех двоих шатало из стороны в сторону, и колени у них подгибались от напряжения.

– Через заднюю дверь? Ага, как же! – прокряхтел тот, с низким голосом. – Не-е-ет, Чамчу, если они не наймут третьего, устроим забастовку.

– Устроим, босс, – сдавленно просипел Чамчу.

– Проклятый бычара, – выдохнул главный, когда они, пошатываясь, шли мимо Кави. – Что они там, за мостом, жрут-то, гады?

– Бириани с курицей, – проворчал Чамчу, – каждый день.

– Охренеть! Неужто каждый день?

– Боги свидетели, босс, мне тетушка Джайя сказала. Она у одного сахиба няней работает.

– Джайя? Так эта корова твоя тетка?

Так, ворча и переругиваясь, они потащили обморочного здоровяка дальше. Но первое испытание – не такое уж тяжелое, как сказал Битун, – то самое, о котором она вообще не волновалась, теперь приняло облик бойца-тяжеловеса. С переломанными ушами, закрученными вверх усами и без передних зубов. От его лысой головы валил пар, он сжал чудовищные кулаки и с кровожадной ухмылкой навис над ней. Кави сглотнула.

– Следующий!

Очередь сонно качнулась вперед, и Кави наконец увидела, откуда доносится голос.

Свежие бисерины пота выступили на лбу, и без того мокром. Словно железный крюк, ее пронзило желание броситься на человека у входа, швырнуть его на землю. Но было и другое желание – подсознательное, нутряное, которое, словно цепью, сковало ноги, потащило назад. Спрячься, кричало оно, забейся в любой темный угол, любую дыру или щель, только скройся, умоляю!

Эти порывы столкнулись, и Кави приросла к земле, не в силах пошевелиться.

Там, у входа, стоял доблестный хавальдар Бхагу – мощный, широкоплечий, с навощенными усами и напомаженной шевелюрой. Он курил папиросу, наблюдая за встревоженными кандидатами и почти не скрывая презрения.

Бхагу ничем не дал понять, что узнал ее. Но кое-что неуловимо изменилось: чуть вздернул подбородок, выпятил грудь и еле заметно усмехнулся в прокуренные усы. И Кави поняла: узнал.

Следующий! И вот очередной кандидат идет к арке, которую охраняет он. Тяжелый шаг, еще один и еще – и все, Кави осталась одна. Задержав дыхание, шагнула к хавальдару, вдохнула вечно исходившую от него удушливую вонь табака и пота.

Бхагу стряхнул пепел, затянулся снова. Дал серому дыму заполнить легкие, подержал несколько ударов сердца. А потом выдохнул прямо в лицо Кави.

Она отшатнулась, замахала рукой, чтобы хоть как-то его развеять.

– Следующий! – приглушенно возвестили из-за арки.

Кави машинально шагнула вперед.

Бхагу поднял руку.

У нее упало сердце, пальцы судорожно стиснули ремень сумки. Память о прошлой встрече с этим человеком ворвалась в мозг резко и болезненно: хлесткие удары дубинки по спине, кровавые сгустки в разбитом носу, ненависть в его глазах и яд в голосе. Мочевой пузырь, опорожнившийся от страха. От чистого, животного ужаса: вот сейчас он ее убьет.

– Ну, иди, – щелкнул пальцами Бхагу.

Сдержав облегченный выдох, Кави шагнула мимо, низко опустив голову.

Но едва успела подумать, что все обошлось, он остановил ее, схватив за плечо. Наклонился так, что губы почти коснулись ее уха, и прошептал:

– Я ведь говорил, что будет, если еще увижу тебя здесь.

Кави отшатнулась.

– Но сахиб...

– Как же ты этого добилась, а? Отсосала ему? Или дала себя трахнуть? – Он рванул ее за плечо, притягивая ближе. – Такой у него заскок – любит совать член в грязь, да? Или он только смотрел? Сам-то уже не может, вот и любит смотреть, верно?

– Нет...

Бхагу еще крепче стиснул ей плечо. Она зашипела от боли.

– Тут, в городе, есть пара местечек, где извращенцы вроде твоего сахиба платят хорошие деньги, – хавальдар облизнулся, – очень хорошие деньги людям, которые могут такое организовать.

Похолодев, Кави попыталась вывернуться. Но Бхагу наступил ей на ногу, навис еще сильнее.

– Пожалуйста... – выдохнула она.

– Заткни пасть, тэму, – прошипел он, брызгая слюной ей в лицо. – Когда провалишь испытания – а ты провалишь – и пойдешь обратно, я буду тебя ждать.

Он отпустил ее плечо, скользнул пальцами по спине и с силой толкнул в холл.

Споткнувшись обеими ногами о внутренний порожек, Кави не удержала равновесия и полетела на пол. Упала с размаху на ладони и колени, сумку отбросило прочь. Книга, мыло, ночная сорочка, чашка и коробка с печеньем полетели во все стороны. Чашка разбилась вдребезги. Коробка от удара о стену открылась, печенье рассыпалось по полу.

Бхагу, усмехаясь, глядел, как она ползает на коленях, пытаясь все собрать.

– В чем дело? – донеслось из глубины холла. – Следующий, я же сказал!

Ноготь на большом пальце ноги треснул ровно посередине и уже стал иссиня-черным. Кровь залила и бороздки по его краям. Кожу на ладонях стесало начисто, ярко-розовая плоть кровоточила и немилосердно саднила. Коробку и осколки чашки Кави поднимать не стала, остальное кое-как сгребла и запихала в сумку. Нет времени. Печенье потом соберет и отряхнет от грязи. Шальвары тоже порвались, лохмотьями висели на окровавленных коленях. Нет времени! Бхагу, может, еще не вдоволь над ней поиздевался.

С трудом поднявшись на ноги, Кави отерла с лица его слюну и похромала по коридору вперед, крепко прижимая сумку к груди. Не оборачивайся, не смотри на него! Он наверняка глядит вслед. И нельзя, чтобы он увидел ее стыд и страх, заметил, как дрожат губы от бессильной злости.

И тот комок ярости, тот берсерк, что сидел у нее внутри, ожил и зашипел. Мы можем убить его. Подойти и вернуть десятикратно боль, что он причинил. Протащить лицом по полу. Посмеяться над его стонами и мольбами. Измолотить его же собственной хваленой дубинкой.

Она остановилась у двери с номером 1 и надписью «Дух». Из-за нее пробивался желтоватый свет, слышался лязг механизмов и свист пара.

Нет. Заткнись.

– Это точно был последний? – донеслось оттуда. – Проклятый хавальдар, никакого с него проку. Маниум, сходи проверь.

Кави усмирила ярость, загнала подальше жажду мести. И толкнула локтем дверь.

Глава 11

За дверью оказалось помещение с куполообразным потолком и без окон. Был лишь один широкий воздуховод наверху, его окружали, радужно переливаясь, желтые газовые светильники. Половину места занимала металлическая стойка – почерневшая, оплетенная трубами и усеянная клапанами. Из них то и дело вырывались струйки пара и дыма. На другой половине стоял стол с учетным журналом, большой прямоугольный стальной короб, а позади стола виднелась еще одна дверь. Рядом высилось непонятное приспособление – агрегат для испытаний, догадалась Кави. Она застыла на месте, дожидаясь, пока высокий худой мужчина – видимо, механик – не закончит распекать ученика за открытый по ошибке клапан.

Встреча с Бхагу выбила ее из колеи и теперь грызла, словно голодный клещ. Кави как будто все время ощущала пальцы, впившиеся в плечо, сиплое дыхание у самого уха, брызги слюны на лице, и руки у нее тряслись. Скрежетнув зубами, она усилием воли отбросила эмоции, оставив только мысли.

Если провалит испытания, он встретит ее там, снаружи, как и обещал.

Придется драться, а потом бежать из города. Другого выхода нет. За нападение на хавальдара полагается публичная порка и шесть месяцев тюрьмы. Но в ее случае... просто разденут догола, привяжут к столбу и запорют насмерть.

Да, он больше. И сильнее. Но слишком самоуверен и к тому же так долго вытирал об нее ноги, что будет попросту не готов. И она успеет ударить первой. Два длинных прыжка, замах и – в полную силу. Без жалости. Прямо по яйцам. А потом сразу бежать. Сорок восьмой товарняк отходит на закате, там полно места, будет где спрятаться.

Механик наконец заметил ее, ткнул большим пальцем в сторону стола. Подошел, взял привязанный к журналу карандаш.

– Имя?

– Кавитри.

– И все? Без фамилии, что ли?

– Тэму.

Он записал с каменным, ничего не выражающим лицом. Зато его ученик с отвращением вылупился на нее, напомнив пучеглазую лягушку.

– Сумку сюда, – велел механик, похлопав по столу.

Кави с трудом шагнула ближе и аккуратно пристроила сумку подальше от края.

– Есть с собой еда? Папиросы? – спросил он, оглядывая ее драные шальвары. – В карманах или еще где-то в одежде?

– Нет.

– Проверь, – кивнул он ученику.

Парень подошел, намереваясь обыскать кандидатку на предмет любой органики, но взглянул ей в глаза и попятился.

– Не-е-ет, сир-джи, я не могу! – заныл он, разводя руками.

Механик глубоко, устало вздохнул.

– Маниум, – сказал он, – мне все равно, кто у тебя папаша. Если не будешь делать, что я велю, твое ученичество немедленно прекратится. Я сказал, обыщи ее.

Маниум нехотя шагнул ближе, опустился на колени.

– Досмотр, – буркнул он и ухватил ее за лодыжки. Повел руками вверх, стараясь дышать через раз, словно ему под нос подсунули дохлую рыбу.

Он раздражал ее. Движениями, брезгливой миной, резким запахом пота. Этот тип искренне, всецело верил, что он лучше нее.

Его руки бесцеремонно щупали, мяли, сдавливали. И постепенно ее стыд уступил место откровенному презрению. К этому человеку, к его манерам и воспитанию, к его убеждениям и образу жизни. Он был ей глубоко противен. И она не собиралась это скрывать.

Маниум невозмутимо ощупал ее промежность, провел руками по животу, грубо стиснул соски. Не дождавшись никакой реакции, поднял голову. Взгляд, который он увидел, тут же погасил в нем похоть пополам с гадливостью, оставив взамен глухую ярость.

Кави читала его мысли, словно открытую книгу, роман своего любимого Цубумани:

«Как эта жалкая тэму смеет так на меня глядеть? Сука. Шлюха. Грязная тварь, красноглазая нелюдь».

– Этот тест покажет, выдержишь ли ты тяжесть Джинна и мощь его мааина, – сказал механик, когда Маниум, не переставая пучить глаза, отошел в сторону.

– Если выйдешь из этих стен магом, начнешь ощущать мааин, научишься выдерживать его тяжесть и воздействие. Эту способность можно натренировать, как мышцы. Сейчас же ты почувствуешь то, что ждет каждого в самом начале обучения. Не выдержишь, потеряешь сознание – значит, это не для тебя.

Кави молча кивнула.

Механик подошел к прибору для испытаний. Это был стеклянный куб, внутри которого установили что-то вроде дыбы. Наверху поблескивала металлическая пластина, с которой свисали кожаные петли для рук и два провода, черный и золотистый. Измерив рост Кави, механик потянул за какой-то рычаг в полу.

Пластина, заскрипев, опустилась на несколько сантиметров.

– Отпустишь – не прошла. Потеряешь сознание – не прошла. Ослушаешься требований – не прошла. Выдержишь до конца и останешься в сознании – поздравляю, зачет, следующий! – Он делано отсалютовал ей.

Кави вытерла окровавленные ладони о шальвары, поморщилась. Было больно и ужасно обидно за единственный костюм, еще утром чистый и опрятный, а теперь рваный и заляпанный кровью. Не глядя на механика, сняла сандалии и вошла в куб.

На полу темнели пять пар небольших углублений в форме ступней. Девушка попробовала встать в одну, в другую... третья от входа пришлась впору.

Петли, болтавшиеся над головой, были еще влажные от пота предыдущего кандидата, а выемки в полу не успели толком остыть. Воняло чем-то вроде горелого молока – знак того, что здесь недавно запускали магический механизм. Кави взялась за петли, крепко сжала кулаки. Зашипела от боли, когда ремни врезались в израненные ладони.

Механик одобрительно кивнул, повернулся к ученику.

– Давай сам, Маниум. Мне нужно приглядеть за кристаллами.

– Я, сир-джи? – удивился парень.

– Да. Постепенно, через все три уровня, – кивнул наставник, указывая на стальной ящик напротив прозрачного куба. – По минуте на каждый. После третьей минуты, если выдержит, открути назад до нуля. Если сдастся раньше – тоже.

Ученик вошел в куб вслед за Кави, прикрепил золотой провод к шее чуть ниже ее затылка, а черный – напротив сердца. Маленькие металлические диски на концах проводов с тихим ш-ш-ш плотно прилепились к коже.

– Маниум, – окликнул наставник, когда он закончил.

– Сир-джи?

– Смотри не напортачь.

– Да, сир-джи, – буркнул тот, глядя в пол.

– Погоди, я сам установлю таймер, – сказал механик, подходя к стойке с клапанами.

Кави глядела на стальной ящик, в который был вмонтирован один-единственный циферблат, зеленый с красными цифрами по кругу. По минуте на каждый уровень. Всего три минуты, и можно переходить к следующему испытанию. Она наконец...

Где-то лязгнули, смыкаясь, металлические плашки.

– Таймер готов! – донесся зычный голос механика.

Она не отрывала глаз от циферблата. Вот ученик лениво перебрал по нему короткими толстыми пальцами, слегка сжал. А потом одним резким движением отвернул стрелку сразу до третьего уровня.

Челюсти рефлекторно сжались, тело застыло. Невыносимая тяжесть разлилась где-то в груди и выплеснулась наружу. Плоть словно превратилась в камень, а кости – в железо, нельзя было ни шевельнуться, ни вздохнуть. Яростное пламя вспыхнуло в затылке, рванулось по венам.

Кави неимоверным усилием напрягала шею и стискивала зубы. Только бы не потерять сознание! Руки и ноги уже тряслись, сердце колотилось о ребра так, словно вот-вот пробьет грудную клетку. Слуховые проходы как будто сжались, что-то теплое потекло из ушей по щекам и шее.

Голова начала кружиться, и вдруг дурноту и боль прорвал ясный, громкий звук – удар гонга.

Перед глазами все завертелось. Непонятный механизм начал плавиться, толстый парень, все еще державший руку на циферблате, дико заорал. Кави крепко зажмурилась, покрепче уперлась ногами в пол.

Это все не взаправду.

Я выдержу.

Выдержу.

Скрипнув зубами, она разжала челюсти и стала дышать. Тяжело, натужно, брызжа слюной и чуть не выплевывая легкие.

Аадхайер Тэму. Аадхайер Тэму. Аадхайер Тэму.

Снова и снова она повторяла про себя, как мантру, запретный боевой клич своего народа. Повторяла до тех пор, пока слова не слились в одно, теряя смысл. И по-прежнему молча терпела боль, только слезы текли из глаз.

А в голове метались горькие и печальные отголоски прошлой, совсем другой жизни. Она отчаянно цеплялась за них, как за ненадежные, крошащиеся уступы. Мы были бесстрашны, Кави. Мы были воинами.

Бесстрашны... Были... Скорбь, безмерная, нескончаемая, снова сжала костлявыми пальцами сердце. Из груди вырвался сдавленный всхлип.

Гонг ударил снова, еще громче. И сознание разлетелось на мелкие осколки.

Не осталось ничего, кроме невыносимой тяжести и боли. Будущее потонуло в красно-черной ряби, прошлое осыпалось пылью. Здесь и сейчас только сердце еще продолжало биться. Еще удар. И еще.

Зачем? К чему это глупое упрямство? Можно просто разжать руки и признать свое поражение. Это ведь так просто...

Но она продолжала отчаянно сжимать ременные петли, не закрывая глаз, не сгибая коленей.

Неожиданно в пелене огня и боли проявилось лицо. Тошнотворно рыхлое, с большими глазами и широким, изрытым оспинами носом. Оно злорадно ухмылялось.

Я тебя помню.

Да, тебя.

Что, надеешься меня сломить?

Рот она и так уже ощерила от боли, а теперь растянула губы в ответном оскале.

Побледнев, ученик механика потянулся к циферблату.

Гримаса застыла у нее на лице. Неужели это не последний уровень? В глазах и так уже темнеет, еще чуть-чуть, и она потеряет сознание. Тогда всему конец.

Третий удар гонга сотряс, казалось, все помещение. Зашипел клапан, в облаке пара появился остолбеневший механик.

– Что ты... – начал он, ошалело глядя то на Кави, то на своего ученика, так и не убравшего руку с циферблата. Отшвырнул в сторону гаечный ключ, перескочил через какой-то бак на полу и в два прыжка оказался возле стального ящика. С размаху съездил ученику по уху так, что тот взвизгнул и пошатнулся. И немедленно отвернул стрелку на ноль.

– Вон отсюда, – велел он, развернувшись к ученику.

– Сир-джи, да ведь она...

– Я. Сказал. Вон! – ткнул он пальцем в дверь, сверкая глазами и гневно раздувая ноздри.

Маниум, потирая ухо, поднял на него обиженный взгляд.

– Мой отец...

– Ты понимаешь, – медленно, зловеще начал наставник, – что нас ждет, если кандидат погибнет на первом испытании? И если об этом станет известно за пределами Управления?

– Но она же просто...

– Нас выкинут из гильдии. Затаскают по судам. Если только мы вообще до них доживем.

Маниум затравленно зыркал то на измученную, еле дышащую Кави, то на взбешенного учителя.

– Она не...

– А это не твое дело, – понизил голос механик. – Она вошла сюда, Маниум, остальное не имеет значения. Джинны слепы и воспринимают все не так, как мы. Они не видят перед собой ни женщину, ни тэму. И только представь, – прошипел он, – что будет, если она пройдет все три испытания, отправится в Азраайю и расскажет там, что сделал ученик механика.

– Но мой отец...

– Что твой отец? У него что, есть связи в Вэйголе?

– Он... – Маниум умолк, злобно таращась на Кави. Губы у него дрожали, а глаза были на мокром месте.

Все из-за тебя, говорили они. В каком-то смысле это была правда. Из-за нее он еще больше возненавидел народ тэму. И однажды – неважно, десять месяцев пройдет или десять лет – кто-то вроде нее снова за это поплатится. Кави осторожно разжала руки, морщась от боли в истерзанных пальцах, когда те с трудом отлипали от кожаных ремней. И все равно – да пошел он, этот Маниум!

Бурча под нос что-то про отца и какого-то дядю в Азраайе, ученик захлопнул за собой дверь.

Механик повернулся к Кави. Нахмурившись, оглядел окровавленные ладони и запястья. Оторвав подол рубашки, Кави разорвала тряпочку пополам и кое-как перевязала раны. Он молча наблюдал, потом, устало вздохнув, подошел к столу.

– Прошла, – сказал он, делая соответствующую запись в журнале. Потом кивнул на дальнюю дверь: – На второе испытание – туда.

Еле переставляя дрожащие ноги, Кави подошла к столу, вскинула на плечо сумку.

– И все?

– А тебе мало? – проворчал механик.

– Нет, – подняла руку она. Кровь уже пропитала повязку. – Спасибо.

Механик только хмыкнул.

В последний раз окинув взглядом это место, Кави открыла дверь и вышла наружу, в новый коридор, шире и длиннее предыдущего. У двери обнаружился очередной хавальдар. Сидя на корточках, он так самозабвенно ковырял в носу, что было ясно: торчит здесь уже давно и весь извелся от скуки.

– Стоять! – нахмурился он.

– Что? – не поняла Кави.

– Тебе туда, – он указал средним пальцем на дверь посередине коридора, – к мадам Суман.

Кивнув, она заковыляла вперед. По обе стороны тянулись ряды дверей, между ними стояли кадки с цветами. На каждой двери висела табличка с надписью мелом. Одну даже украшала гирлянда из лаймов и чили, отгоняющая злых духов.

Не выйдет, уважаемые, я уже здесь.

Надписи на табличках обозначали, кому принадлежит кабинет: проф. Реттанмурти, наст. Джому, ст. преп. Бунуш, архимаг Шри Шри Манши. И одно-то «шри» значит большую шишку, а тут аж два! Он что, гадит золотом? Вздохнув, Кави прошла мимо, тихо радуясь, что ей не надо к этому глубоко-глубокоуважаемому Манши. И остановилась у другой двери, с надписью адъюнкт-проф. Суман.

Взялась за ручку и застыла. Где-то внутри ворочалась тяжелая, дурнотная тревога. Это последний шанс повернуть назад. Но если она откроет дверь и войдет, и если тот целитель не ошибался...

И что тогда?

Пускай ей останется всего семь лет – ну и что?

Когда она умрет и тело ее, сгорев, обратится в пепел, солнце не перестанет вставать и садиться. Поезда все так же будут уходить с вокзала, нищие – сидеть на обочинах с протянутыми руками и пустыми животами. Бандиты продолжат убивать ради потехи, а политики – именем закона. Словом, время не остановится. Так что вперед, хватит раздумывать.

Но Кави отпустила ручку двери. Мысли о смерти и отчаянии, о поражении и страхе крутились в голове, метались, навевая воспоминание, один-единственный образ: усталое, обветренное лицо отца. В его взгляде сквозило разочарование, как часто бывало, когда он заводил разговоры об их героических предках. О том, как крельцы, захватив субконтинент, согнали их с обжитых мест и заставили идти в авангарде своей армии. И как потом, много веков спустя, тэму встали плечом плечу с рааянцами в борьбе с Империей. И бились до тех пор, пока Восстание Метхуна не было подавлено...

За каждую каплю нашей крови они платили литром своей. Литром, слышишь? Да сиди ты тихо! В чем дело, дочь? Ну, успокоилась? Так вот слушай. Мы одни продолжали биться. Не натрианцы, не проклятые рааянцы – только мы. Все остальные сдались. Кроме нас.

Против их магического оружия у нас была лишь чистая сталь и священная ярость. И мы предали их мечу за то, что они отняли у нас родину.

Мы были берсерками, Кави. И не ведали страха.

Что крельцы почти уничтожили тэму именно за участие в Восстании Метхуна, для отца значения не имело.

Наших воинов казнили, женщин стерилизовали, мужчин угнали в рабство, стариков и детей забили кнутами до смерти, говорил он с такой гордостью, словно это были великие подвиги. Когда в Этуране все кончилось, крельцы приняли новые законы, чтобы извести оставшихся тэму во всей Раайе. Собираться в группы больше трех запретили. Говорить на родном языке – тоже. Верить в наших Богов и молиться им – тем более. Потом придумали эти свои банки крови. А нам резали языки, если мы... Куда это ты собралась, а? Я не закончил!

Сядь и слушай.

Из нас сделали идеальных козлов отпущения. Изгоев. Когда-то мы были авангардом их армии, а стали занозой в разжиревшей заднице. Мы пошатнули их авторитет, показали, что и в других имперских колониях может случиться то же самое. И вот, чтобы отплатить нам, чтобы посыпать перцем наши открытые раны, они...

Они, крельцы, насаждали в обществе идею, что именно тэму спровоцировали восстание. Что голод, который случился после и унес миллионы жизней, – вина исключительно тэму, как и прочие несчастья и кары, постигшие субконтинент.

А рааянцы взяли и поверили. Ай-яй-яй, вот мерзкие ублюдки, ну конечно, это они во всем виноваты. Сечь их кнутами, гнать прочь из наших городов, отнять и уничтожить их мечи!

Кави живо вспомнилась кривая отцовская улыбка.

Но мы по-прежнему здесь, а?

Да, теперь, спустя три века, они по-прежнему были здесь. И их все так же ненавидели.

Мы были бесстрашными.

Настоящими мастерами меча.

Мы были берсерками.

Слова метались в голове, звенели в ушах. Кави пошатнулась.

Помни и гордись.

Мы были воинами.

Уши резко заложило. Кави согнулась пополам, и ее вырвало в пустую цветочную кадку у двери.

Скоро желудок опустел, остались только сухие позывы да звон в ушах. Тогда она вытерла о штаны вспотевшие руки и выпрямилась. Еще одно воспоминание, гораздо более свежее, словно всплыло со дна грязной лужи и безжалостно впилось в сердце.

Они уселись в круг, все четверо: Камит слева от нее, аппа справа, а на коленях теплый сверток – малыш Хаган.

– Камит, подожди, сейчас не твоя очередь, – велел аппа, мягко отстраняя сына.

Отломил кусочек лепешки-роти, несколько раз макнул в бледную, жидкую чечевичную похлебку. И протянул ей.

Она приняла и осторожно положила в рот.

Лепешка была несвежая и черствая, но похлебка ее размягчила, так что удалось прожевать. Попалось даже несколько целых чечевичных зернышек, они приятно похрустывали на зубах, добавляя вкуса.

Следующий кусочек, поменьше, аппа снова размочил в похлебке и дал Хагану. Потом Камиту. Потом снова Кави.

– Аппа, теперь твоя очередь! – запротестовала она, отпихивая его руку.

– Я не хочу, – покачал он головой, – ешь.

Раз за разом он пропускал свою очередь, пока не скормил им все до последней корочки.

Кави выдохнула, подождала, пока успокоится сердце. И повернула ручку двери.

Нет, аппа. Воинами мы были – ими и остались.

Глава 12

Ее встретили два жестких, пристальных взгляда.

Первый принадлежал крепко сбитой женщине, сидевшей у окна в дальнем конце кабинета. У нее были короткие волосы, на подбородке темнела татуировка. Ткань военной формы плотно обтягивала мускулистые руки. Из-под рукавов выглядывал сложный узор шрамов. Обе ладони лежали на рукояти меча в ножнах, упертого в пол между ног. Воительница глядела на Кави с не меньшим любопытством, чем та – на нее.

Вторая пара глаз, искусно подведенных черным, изучала девушку сквозь круглые стекла очков в золотой оправе. Очки сидели на остром носике с миниатюрной сережкой в правой ноздре. Это, как и по два «гвоздика» в каждом ухе, было данью рааянской традиции.

Вот в подкрашенных глазах мелькнуло удивление.

– Садись, – велела их обладательница, указывая на стул напротив.

В углу кабинета на стальной подставке курилась одна-единственная палочка с жасминовым ароматом. Он почему-то давал ощущение покоя. Кави глубоко вдохнула и села.

– Меня зовут Суман Баэлар, – представилась женщина в очках. – Я адъюнкт-профессор кафедры артефакторики в Вэйголе. А это, – она ткнула большим пальцем в сторону окна, – Старший Клинок Грима. Она сегодня обеспечивает нам... безопасность.

Старший Клинок Грима кашлянула и добавила низким, хриплым голосом:

– В отставке.

– Что-что? – обернулась к ней Суман.

– Я вышла в отставку, – бесстрастно повторила Грима. – В этом году буду обучать курсантов.

– Ну, пусть так, – отмахнулась Суман, снова поворачиваясь к Кави. – А ты у нас кто?

– Кавитри-тэму, вокзальный носильщик. Тоже в отставке.

Склонив голову набок, Суман долго глядела на взлохмаченные волосы и кроваво-красные глаза Кави, на ее перевязанные ладони, стискивающие ремень сумки. На пропотевший, рваный шальвар-камиз. Потом брезгливо поджала губы.

– Что ж, Кавитри тэ-эму, – протянула она. – Порядок действий будет такой: ты выслушаешь мои указания и установишь связь с Кремоллом. – Она кивнула на прибор посреди стола. – Когда это произойдет, пойдем по Списку Гарицелли. Я буду называть эмоции, а ты – мысленно выделять воспоминания, с которыми они ассоциируются. Те, что действительно совпадут, Кремолл будет поглощать. Когда он найдет то, на которое реагируют Джинны, ты почувствуешь легкий толчок – и увидишь их.

Если один из них тебя выберет, перейдем к последнему испытанию. Если же нет, к концу списка ты не увидишь ни одного Джинна, утратишь воспоминания, которые поглотил Кремолл, и, соответственно, дальше не пройдешь. И вернешься – куда там? Ах да, на вокзал, таскать чемоданы, – иронично улыбнувшись, закончила Суман. Кави услышала в ее голосе хорошо знакомую издевку.

– Нет.

Если она провалится, в первую очередь надо будет разобраться с Бхагу. А уж потом думать, чем заполнить ближайшие семь лет – то есть всю оставшуюся жизнь.

Суман сдвинула ухоженные брови, легонько коснулась бинди на лбу тонким, изящно расписанным хной пальцем. И раскрыла лежащую перед ней книгу.

Секунды текли. Артефактор перевернула страницу. Старший Клинок внимательно разглядывала свои ногти. Кави, не выдержав, открыла рот, чтобы...

– Ни слова, – подняла палец Суман, не отрывая глаз от книги.

Кави откинулась на спинку стула, похрустела шеей, повела ноющими плечами. Она никогда не видела артефактора так близко. Да и вообще никакого мага – тот целитель в больнице не в счет, она почти все время лежала без сознания и толком не запомнила мерзавца.

В каждом движении артефактора сквозила спокойная уверенность. Каждое было наполнено смыслом. Пальцы непрерывно что-то трогали: страницы книги, край сари, красную точку-бинди между бровей, лакированную столешницу... неужели она вот прямо сейчас «видит» его? Тот уникальный порядок частиц, который артефакторы зовут «кодом»? Тот самый, что делает стол – столом, а книгу – книгой? Неужели эти образы предстают перед ней сейчас в рыжем ореоле мааина? И она направляет его, изменяет очертания букв и смысл слов?

Нет, вряд ли она станет заниматься такой ерундой. Ведь артефактор платит за силу Джинна слишком дорогой ценой – своей памятью. Кави читала, что в основном обучение на их кафедре посвящено именно этому: какими воспоминаниями можно жертвовать, а какие следует беречь, дабы не утратить разум и сознание. И как специально создавать новые воспоминания, которые можно использовать в дальнейшем.

По-прежнему не отрывая глаз от книги, Суман протянула руку и подвинула Кремолл к Кави.

– Ознакомься пока, – велела она и перевернула страницу.

Это был очень старый Кремолл, выполненный в виде тигриной головы. Копия устройства, изобретенного самим Крелином, Первым Артефактором, который основал Крельскую Империю и дал ей свое имя. Абсолютным садистом, который хотел заставить всех испытать на себе, чем платит артефактор за силу Джинна. На черном мраморе змеились длинные, извилистые выемки в форме тигриных полос. Сам камень был гораздо более гладким, чем казалось с виду, и даже как будто мягким.

Внезапно прибор дрогнул, и на макушке тигриной головы медленно вздулась небольшая выпуклость. Поспешно отдернув руку, Кави изумленно глядела, как она зашевелилась, поползла вниз. Между ушей, между глаз, к самой пасти. Там она пару раз дрогнула и полностью втянулась внутрь. Кремолл снова сотрясла дрожь, и тигриные челюсти с тихим шипением разжались. Стала видна бархатистая тьма, закрывавшая пасть от неба до нижних резцов.

Кави снова протянула руку, осторожно провела по черной завесе пальцем. Ничего. Она выглядела вполне материальной, но никак не ощущалась. Кави попробовала легонько ее ткнуть – палец прошел насквозь, не встретив сопротивления.

– Всю ладонь, – велела Суман. Она, оказывается, закрыла книгу и наблюдала за Кави поверх очков.

Кивнув, девушка засунула в пасть Кремолла всю руку до самого запястья.

Как часто она представляла себе этот миг! Прокручивала в голове всевозможные варианты – от самого худшего, что челюсти сожмутся и откусят ей руку, до...

– Восторг.

Кави непонимающе моргнула.

– Восторг, – повторила Суман и записала что-то на листе бумаги. – Я повторю еще раз, после чего перейду к следующей эмоции.

Кави подготовилась, тщательно выбрала нужные воспоминания. Одних было жаль, с другими, наоборот, хотелось расстаться. Но она думала, на испытании дадут время, чтобы...

– Восторг.

Матч по пикхади. Сидя далеко на галерке, она азартно вопила вместе с толпой, когда игроки, прорываясь на свою половину поля, лавировали, обгоняли противников, подныривали под их вытянутые руки. Какая это была скорость, какая мощь, какое мастерство! Восторг!

Глазницы мраморного тигра вспыхнули. Глаза артефактора затянула молочно-белая пелена.

Кави снова моргнула. На миг словно потеряла равновесие, потом смутно ощутила: чего-то не хватает. Что-то исчезло – непонятно, что именно, но этого больше нет.

Глаза Суман прояснились. Она кивнула.

– Веселье.

Свинья. Гроза трущоб, размером с полугодовалого теленка. Ее тусклая черная щетина свалялась от грязи, она носилась по бедняцкому району, оставляя на своем пути кучи дерьма и сея невообразимый бардак. Сидя на пороге своей лачуги, Кави наблюдала, как какие-то смельчаки пытались изловить буйную хрюшку и один за другим терпели поражение. Она улыбнулась, вспомнив эту сцену.

Снова вспышка и чувство потери.

– Смятение.

Заброшенная фабрика, в воздухе колышется пыльное марево. Кави, проснувшись, открывает глаза, но вместо отца и братьев видит двух незнакомых мужчин. Они хватают ее за шиворот и швыряют в фургон, где уже сидят другие дети, сбившись в кучу и всхлипывая.

За что? Кто они такие? Что хотят со мной сделать?

Скоро она узнает. А пока...

– Смятение, – повторила Суман.

Кави беспокойно глянула на Кремолл, но мраморные глазницы оставались темными. Почему не получилось? Она снова вызвала в памяти утро, когда фургон попрошаек увез ее от родных. Пусть Кремолл забирает это воспоминание, оно ей не нужно, пусть...

– Смятение, – в третий раз сказала артефактор и снова что-то записала.

Почему? Почему прибор его не принял? Дайте еще раз...

– Отвращение.

Кави усилием воли подавила смятение, вызванное «смятением»: надо было двигаться дальше.

Отвращение...

Вокзальные туалеты. Нет. Уборка в борделе на побережье после праздника Раэтсера, когда засохшую сперму и еще теплые лужицы не пойми чего пришлось оттирать буквально со всех...

Глаза вспыхнули. Еще одно не слишком дорогое воспоминание ушло навсегда. Суман поморщилась, цокнула языком.

– Удивление.

Список Гарицелли содержал, конечно, не все эмоции, на какие способен человек. Нет, методом проб и ошибок там собрали именно те, что когда-либо помогали установить связь с Джиннами. Суман называла их не по порядку: после Отвращения и Удивления была Радость, затем Тревога, Скука и Страх. Глаза мраморного тигра вспыхивали всякий раз, когда он распознавал эмоции, на которые его настроили. А глаза Суман заволакивало белым: она смотрела воспоминания, которые забирал Кремолл.

Каждое из них он высасывал без остатка, оставляя взамен чувство легкого головокружения. Но ни одно не сработало: Мост так и не появился.

Никакого «легкого толчка». Никакого умозрительного переноса в иной мир. Никаких Джиннов, спорящих за честь избрать ее. Но, судя по тому, как Суман поджимала губы и цедила слова, каждое из них – и каждое новое воспоминание – раздражало ее все больше.

Где-то на середине списка она нетерпеливо перебрала пальцами по столу и произнесла:

– Вожделение.

Глава 13

Для этой эмоции Кави загодя выбрала два воспоминания, очень разных. Если Кремолл отвергнет первое, то второе уж точно должен принять.

Когда она только-только пришла работать на вокзал, то еще не знала всех тонкостей общения с пассажирами. Не умела лебезить, когда надо, одновременно сетуя на свою нищету. Поэтому частенько возвращалась домой с пустыми руками и бурчащим от голода животом. Так было и в тот вечер, когда восхитительный аромат привел ее к ларьку с самосой. Глотая слюну, Кави жадно глядела, как торговец кидает пирожки в огромную сковороду-кадай с кипящим маслом, как потом достает и выкладывает на решетку, чтобы обсохли. Как щедро льет кисло-сладкий тамариндовый соус на сложенную в несколько раз газету и кладет на эту импровизированную тарелку горячую самосу. И как довольный покупатель вгрызается в хрустящее тесто, наслаждается сочной начинкой, облизывает губы.

Рот даже сейчас наполнился слюной. Кави сглотнула.

Но Кремолл не отозвался.

– Страсть, – повторила Суман, сведя брови.

Так я и думала.

Надвигался муссон, и с моря уже задувал легкий ветерок. Он донес до ушей Кави звуки, которые потом мучили ее несколько месяцев: шепот, стоны, шорох снимаемой одежды. Эти звуки привели ее к жилищу Силы. Перевернув пустую корзину, Кави влезла на нее и заглянула в окно.

И да, Сила была там. Ее сари бесформенной кучей валялось на полу, нижняя рубашка была подвернута до талии. Оседлав лежащего мужчину, она насаживалась на него медленно, плавно поднимая и опуская бедра, прикрыв глаза от удовольствия. Вцепившись в подоконник, Кави во все глаза смотрела, как он поглаживает волосатыми пальцами шрам под пупком Силы, как тискает и мнет ее нежное тело. Вот он сунул ей в рот большой палец, а она его прикусила. Отдернув руку, он шлепнул ее по груди, ущипнул и чуть крутанул сосок. Выдохнув, Сила оттолкнула его руку и подалась вперед, наклонившись над ним. Закинула ему руки за голову, прошептала что-то на ухо, поцеловала в губы. Мужчина застонал в ее приоткрытый рот, поддал бедрами так, что она...

Кави проснулась вся в поту, с пересохшим ртом. Прерывисто дыша, огляделась по сторонам, и, убедившись, что все спят, перевернулась на живот, скользнула рукой вниз, и...

Глаза Кремолла вспыхнули. Кави аж подскочила, между ног вдруг стало горячо. Да какого...

Взгляд Суман прояснился. Губы изогнулись в усмешке.

– Ты...

По руке, засунутой в каменную пасть, вдруг пробежала дрожь. Страшный удар буквально швырнул Кави обратно на стул. В ушах дико завыл ветер, а перед глазами разгорелся неистовый свет, в котором исчезло все, кроме темного силуэта женщины за столом. Кави крепко зажмурилась.

А когда снова открыла глаза, вокруг была пустота.

Все стихло. Не было больше ни кабинета, ни стула, ни стола, ни артефактора с надменным лицом.

И самой Кави тоже не было. Ее тело исчезло, лишь крохотный отголосок сознания плыл сквозь бескрайнее черное ничто.

И в этой тьме возникла ярость. Кроваво-красная, неистовая, она звала ее по имени.

КАВИ.

КАВИТРИ.

Глухим, замогильным шепотом в уши вполз запретный боевой клич:

Аадхайер Тэму.

Заткнись, заткнись, кто-нибудь услышит и...

Тьма дрогнула. Один раз, другой.

В ней начал проступать огненно-красный круг, и пустота внутри него словно пела о смерти и мести, о жажде крови. Кави моргнула, хотя у нее больше не было век, и увидела еще круг. И еще.

И вот тьму прорезали уже пять кругов идеальной формы. Таких огромных, что Кави рядом с ними была меньше песчинки. Красный. Зеленый. Белый. Оранжевый. Синий.

Красный звал, манил к себе, и девушка не стала противиться. Поплыла сквозь тьму, и, приблизившись к Джинну, отдала ему свою боль. Свое горе. Свой гнев.

И он принял.

Кави запрокинула голову и дико закричала. Завыла, затряслась под тяжестью наполненных страданиями веков, что обрушились на нее. Захлебнулась страхом и одиночеством, что таились в пустоте и теперь нахлынули чудовищной волной. Все кончено, сейчас она умрет.

Я не хочу умирать.

Я-не-хочуумирать.

Янехочуумирать!

Чья-то ладонь вдруг коснулась ее спины. Толкнула вверх.

Помоги мне. Прошу.

Ее поддержала еще рука. И еще одна. И еще. Дюйм за дюймом невидимые ладони поднимали ее безвольно обмякшее тело.

Кави вывернула шею, ожидая увидеть сзади парящие в пустоте руки, но вместо них к спине прикасались толстые синие канаты, вроде тех, что держали мост, соединявший трущобы с городом. Эти канаты, свиваясь кольцами, тянулись от края синего круга. И по ним снизошел, заструился по телу покой, какого она никогда еще не испытывала.

Отшатнувшись от красного круга, она ухватилась за эти спасительные нити, поползла к их источнику. Под ногами наконец возникла твердь, Кави шагнула в синий круг и очутилась...

...в пыльном мареве заброшенной фабрики. Жестокие чужие глаза словно раздевали догола, грубая рука толкнула ее в худенькую костлявую грудь.

– Аппа?

Монеты перешли из рук в руки. Высокий мужчина с бессильной яростью в глазах повернулся к ней спиной.

– Аппа?

Чужие руки схватили ее, потащили куда-то.

Высокий наклонился, поднял с пола агукающего младенца, притиснул к себе. С другого бока к нему жался маленький мальчик. Размазывая по лицу слезы и сопли, он тянул к ней ручки и шептал:

– Акка...

Мужчина схватил его за плечо, дернул назад. И повел прочь, все так же держа другой рукой младенца.

– Ап...

...па? – распахнув глаза, Кави вновь увидела светло-серый потолок кабинета.

– ...избыточная реакция, – донесся голос Суман. – Поднимите ее.

Чьи-то широкие сильные ладони ухватили ее за запястья, потянули вверх, вынуждая подняться. Кави встала, пошатываясь. Она все еще была там, в пустоте. Где таились Джинны, где ей привиделся отец. И где обитало воспоминание, которое никак не могло быть настоящим. Девушка обвела взглядом кабинет, губы у нее дрожали. Нет, точно не могло!

– Аппа? – прошептала она, подняв глаза. Перед ней стояла Грима, Старший Клинок.

Суман усмехнулась.

Грима чуть сжала ее плечо.

– Здесь нет твоего отца, – мягко пророкотала она.

Подняла упавший стул, помогла Кави сесть.

Артефактор перевернула песочные часы на столе, белая струйка устремилась вниз через узкое отверстие.

– Итак, Джинн выбрал тебя?

Кави рассеянно кивнула, думая совсем о другом. Этого не могло быть. Просто не могло.

Суман насмешливо приподняла бровь.

– Лжешь, тэму? Мне?

Нет, этого не было. Аппа ведь не мог... не мог... или мог?

Ее бросило в дрожь, по спине забегали мурашки.

Там, в этой пустоте, она видела его лицо. Его морщинки, его тонкие сухие губы, густые усы и бороду, глаза с красными радужками. Вот его тонкие пальцы потянулись к вискам, коснулись, вонзились в кожу. Глубже, глубже, вот уже погрузились по самые костяшки. Дрогнули. А потом дернулись и поползли назад, разрывая на куски по-прежнему спокойное лицо. И из-под кровавой плоти, из-под желтых раздробленных костей проступило новое лицо, совсем другое.

Лицо женщины из кошмара, который снился Кави в больнице. Той, что швырнула ее в туннель. Еще одно ложное воспоминание, порожденное сотрясением мозга. Ничем другим это объяснить нельзя. Тот же гордо поднятый подбородок, те же печальные, полные слез глаза... и в сознании Кави всплыло слово, наполненное самым главным смыслом, великой тоской и любовью. Это слово и это лицо слились, стали единым целым.

Амма?

Стены, каменные, незыблемые, рухнули вниз, превратив лицо женщины в кровавую кашу.

Кави заморгала, покачнулась на стуле, едва не свалившись. Что за бред, надо собраться! Она перевела взгляд на голову мраморного тигра, черную как ночь, с синим огнем в глазах.

Синим?

Кави вздрогнула. Да, глаза Кремолла и вправду горели синим.

Ниласи сделал свой выбор.

Она – целитель.

Глава 14

Она не умрет.

Сахиб ошибался, как и его «консультант», и тот шарлатан в больнице. Все они ошибались. Она – не азир. Она целитель и останется жива!

Встретит тридцатый, а потом и сороковой день рождения, переживет кризис среднего возраста, смирится с увяданием, которое придет после. Будет есть и пить, рыгать и пердеть и со временем тихо, спокойно одряхлеет. В груди разлилось блаженное тепло и такое облегчение, что даже руки затряслись. Она будет жить!

Глаза Кремолла вспыхнули, мигнули и стали красными.

У Кави упало сердце. Суман выпрямилась в своем кресле.

Грима, которая так и не села обратно, нахмурилась и склонилась над столом.

По черному мрамору пробежала рябь, глаза погасли. А потом вспыхнули снова, один за другим. Левый – красным. Правый – синим.

Потом наоборот. И снова. И снова. Замигали быстрее, потом медленнее, потом опять быстрее.

Кави стиснула ремень сумки и, затаив дыхание, глядела. Постепенно глаза перестали мигать и начали гореть ровно: один ярко-красным, другой глубоким синим. Черная завеса в пасти Кремолла растворилась без следа, челюсти сомкнулись.

Значит, они все-таки были правы, и Битун, и целитель. Она – азир, гибрид.

Суман перевела взгляд на Гриму, щелкнула пальцами.

– Третье испытание – для Ниласи.

Клинок кивнула и вышла из кабинета.

Но Кави и не заметила: глубоко в груди рос и рвался наружу отчаянный крик. Его надо было как-то подавить. До боли стиснув пальцы, она уставилась мимо Суман на окно, за которым ветер шевелил длинные бороды корней баньяна.

Стоп. Не все сразу. Она еще свыкнется с этой мыслью, как не раз бывало, нужно только немного времени...

Времени.

Губы задрожали.

Вспомни, зачем ты здесь. Третье испытание. Артефактор должна объяснить, в чем оно заключается. Пройди его, думать будешь потом.

Но синий и красный – это Ниласи и Рахта. Кави понятия не имела, что означает такое сочетание, ведь силы этих Джиннов противоположны друг другу: один исцеляет, а другой – уничтожает. Но ее-то способность в чем? Неужели исцелять? Или менять, усиливать способности своего тела, пользуясь силой Рахты, как легендарные биоманты? Кто она теперь, что собой представляет? Суман должна сказать, верно?

Верно?!

Кави покосилась на артефактора, и злобное торжество в глазах той пронзило сердце тревогой, словно зазубренное лезвие.

– Ну что, начнем? – предложила Суман, едва сдерживая злорадство.

Кави глянула на стол – оказывается, Грима успела принести и поставить туда несколько клеток с майнами. У птиц были желтые клювы и лапки, бурые крылья, тугие круглые грудки. Воительница склонилась над клетками, держа узкий кинжал в мускулистой руке.

– Тебе известно, чем расплачивается целитель? – спросила Суман. – Какова цена, которую требует Ниласи?

– Жизненная сила бессловесных тварей, – ответила Кави.

– Отлично, – кивнула Суман и указала на одну из птиц. – Вот плата для твоего Джинна. Приступай.

Грима открыла дверцу клетки.

– Погодите, – замялась Кави, – вы же должны объяснить мне...

– Что объяснить? – подняла бровь Суман.

– Ну, как...

– Не знаю.

– Что?

– Я не знаю, как это делается, – пожала плечами артефактор.

– Если испытующий не имеет нужных знаний, – вспомнила Кави фразу из какого-то старого учебника, – то должен призвать мага, который имеет. У кандидата должны быть все возможности показать, что он способен направлять силу Джинна.

Суман жестом велела Клинку вложить кинжал в ножны и закрыть клетку.

– Да, испытующий должен призвать такого мага. – Суман подперла подбородок ладонью.

– Но как видишь, его нет.

– Нет? – пересохшими губами пролепетала Кави.

– Нет, – повторила Суман. – Ни в этом здании, ни в Раайе, ни на субконтиненте, ни во всем цивилизованном мире. Да будет тебе известно, Кавитри Тэ-э-эму, никто вообще не изучал природу гибридов Рахты и Ниласи.

– Но должны же быть какие-то источники, архивные записи...

– Сядьте, Старший Клинок Грима, – высокомерно бросила артефактор, – а я разъясню кое-что нашей кандидатке. Так ты, значит, – она снова повернулась к Кави, – изучала источники? И что, все носильщики так любят читать?

– Я...

– Я преподам тебе небольшой урок, – продолжала Суман. – На исход нашей встречи он не повлияет, но, коли уж ты дошла до этого этапа, будет несправедливо, если уйдешь ни с чем.

Ни с чем?

– Джинны – это силы природы. Они сосуществуют, но порой противоречат друг другу. Когда одного мага выбирают два джинна, вторичный – тот, который выбрал вторым, – изменяет мааин первичного. И наоборот: первичный – тот, что сделал выбор первым, – искажает мааин вторичного. Если Ниласи исказит мааин Зубхры, человек станет некромантом. А если Зубхра преобразует силу Колацина – милотургом. У некоторых гибридов проявляется одна способность, которая нарушает все правила, у других – две, которые эти правила меняют. Но гибриды Рахты попадались только среди вас, тэму.

Кави застыла.

Суман чуть шире раскрыла глаза.

– Ты что, не знала? Вижу, не знала. – Артефактор тихо, зловеще рассмеялась, и Кави чуть не бросилась на нее. – Рахта всегда выбирает одних только тэму. Почему, думаешь, биомантов больше не осталось?

– Я читала, что...

– После Восстания Метхуна крельцы истребили почти всех тэму. И это заставило Рахту умолкнуть, прогнало прочь из нашего мира, лишило сил. Как и его магов, – добавила она, поигрывая золотым браслетом на запястье.

Ошеломленная, Кави таращилась на столешницу, не поднимая глаз и стиснув зубы. А она-то называла себя самоучкой, считала, что все знает. Идиотка, возомнила о себе невесть что! Еще учиться и учиться, но интеллектуальная элита надежно укрыла все знания в стенах своих университетов и академий. Что еще они там прячут?

– И теперь, когда Рахта после стольких лет снова выбрал мага, – Суман смерила Кави взглядом, – Ниласи заглушил его мааин. Что ж, все правильно. Твои же сородичи назвали бы тебя монстром и навсегда изолировали от общества. Заперли бы где-нибудь и не подпускали других людей ближе метра.

– Но...

– Довольно! – Суман хлопнула ладонью по столу. Майны в клетках тревожно запищали.

– Поскольку правил для такого гибрида не существует, а выбрал тебя в том числе и Ниласи, мы проведем испытание по правилам, утвержденным для него. Старший Клинок Грима, – окликнула она, поворачиваясь к окну, – вы согласны?

Грима кивнула, хотя глаз у нее дергался.

– Хорошо, – кивнула артефактор, – тогда приступайте.

Клинок поднялась на ноги. Подошла к столу, открыла клетку и извлекла майну. Та кричала и била крылышками. Распластав ее одной рукой на столе, другой Грима вынула из ножен кинжал и вонзила птице в грудь.

Глава 15

Под тельцем расползалась лужа крови, перья намокли. Майна задергалась, забила крыльями, обдавая Суман и Кави багровыми брызгами.

Артефактор брезгливо отпрянула, достала носовой платок. Кави отерла лицо рукавом. Руки дрожали.

– Это первое за сегодня, – поморщилась Суман.

– Что первое? – не поняла Кави.

– Испытание по правилам Ниласи, – пояснила Суман, указывая на умирающую птицу. – Фу, сейчас все зальет. Есть что подложить?

Грима пожала плечами.

– Хоть полотенце или тряпку?

Грима отрицательно хмыкнула.

– Неужели совсем ничего нет?

– Нет.

Вздохнув, Суман убрала платок и постучала костяшками пальцев по клетке, где сидела вторая майна.

– Ну ладно, продолжим. Призови мааин Ниласи и вели ему исцелить птицу. Затем отдай Джинну его плату, и все, можешь радоваться – испытание пройдено.

Кави закусила губу. Ниласи выбрал вторым, она точно помнила, а это значит...

– Вы говорите, его мааин искажен Рахтой.

– Все верно, – усмехнулась артефактор.

– Так как же...

– Понятия не имею. Объяснила бы, будь мааин чистым. – Она даже губу прикусила, чтобы не ухмыляться слишком уж открыто. – Но, как ты мудро заметила, он искажен. Так что...

Птица, назначенная в уплату, закричала в своей клетке, захлопала крыльями. Переступила несколько раз лапками, крикнула снова. Как будто поняла, чего требует артефактор.

– Я дала тебе инструкции для третьего испытания Ниласи, – повысила та голос. – Старший Клинок, вы подтверждаете?

– Да, это правила для Ниласи, – отозвалась Грима, с прищуром глядя в затылок Суман.

– Тогда все, – та демонстративно подняла руки, – мой долг выполнен.

Кави глядела на затейливые узоры, нарисованные там хной: виноградные лозы обвивали пальцы, вплетались на ладонях в тончайшую красновато-бурую мозаику из цветов, листьев и мелких-мелких точек. Кто-то корпел над этими рисунками долгие часы. Кто же, дочь? Сестра? Подруга? Кави украдкой глянула на собственные ладони, перевязанные окровавленными лоскутами.

Что-то же должно быть. Такое, что поможет и направит. Что-то ведь было, надо вспомнить, она же читала...

Кави зажмурилась, потом открыла глаза.

Дневник Неизвестного Мага.

Я устал, читатель. Устал от рассуждений тех, кто ни разу не был в бою. От того, как они спорят и ругаются, не замечая страшной нужды, в которой прозябает наш народ. Империя говорит лишь на одном языке, его первое и последнее слово – насилие.

Джинн чувствует мое желание и откликается, так как оно близко его природе. Сила Харита течет сквозь меня, а я преобразую ее в дюжину клинков сразу.

Вот оно. Желание.

Чего она хочет от Джинна?

Исцелить птицу. Спасти ей жизнь.

– Долго мы будем ждать? – Суман подперла подбородок изукрашенными ладонями. – У меня, знаешь ли, есть другие дела.

Кави пропустила это мимо ушей. Ей надо было спасти птицу, она хотела ее спасти. И сама была этой птицей, сидела с подрезанными крыльями в клетке, мечтала о полете. А теперь оказалась на столе со смертельной раной в груди и истекала кровью под равнодушными, злыми взглядами.

Собрав воедино всю волю, Кави обратила ее на несчастную майну. Не умирай.

Крылья затрепыхались, маленькое сердечко забилось медленнее.

Живи. Пожалуйста.

Кави вызвала в памяти мааин Ниласи – голубые канаты, видимые только целителям. Представила, как они тянутся от нее к умирающей птице. Потом к другой, живой, которая должна стать разменной монетой. И обратно к ней, Кави. Рана за рану. Жизнь за жизнь.

Мысли тотчас переметнулись ко второй несчастной птице, жизнью которой надо было пожертвовать. Но Кави, упрямо сжав губы, заставила себя не думать об этом. Она только направляет мааин, она – целитель. Стиснула кулаки и попробовала снова.

Ничего. Никакая тяжесть не давила на плечи, никакой огонь не бежал по жилам.

Может, и ее желание искажено? Замутнено жаждой пройти испытание?

Нет, не в этом дело. Суман права: сила Джинна не идет к ней в чистом виде. Она меняется, искажается, и поэтому правила над ней не властны. И как ни пробуй, ничего не выйдет. Эта затея была обречена на провал задолго до того, как Грима пронзила кинжалом бедную птичку. Все было зря, и в подтверждение этого еще одна искорка жизни угасла навсегда.

Маленькая грудка дрогнула, из клюва вытекло несколько капель крови. Тельце последний раз дернулось и застыло. Вторая, живая майна перестала кричать. Подскочила к самой решетке и склонила головку набок, оглядывая кабинет. Принялась клевать деревянное дно клетки.

– Соискательница не прошла третье испытание, – объявила Суман, взяла резиновый штамп и шлепнула по листу бумаги. Подняла голову и сказала, медово улыбаясь:

– Ты останешься латентным азиром. Можешь возвращаться на свой вокзал.

Почему эта женщина так довольна?

Почему, чтоб ей лопнуть?

Слезы подступили к глазам, и она не смогла их сдержать. Гнев погас, канул в омут бессилия и отчаяния. Может быть, они все правы, и она действительно другая. Вот оно, человеческое общество, куда она так хотела влиться. Отвратительная, извращенная его форма, порожденная Крельской Империей. Общество, где люди с такой легкостью делят друг друга на классы и вешают ярлыки, дают путевку в жизнь и запросто ее отбирают. Где с наслаждением подставляют друг друга и злорадно наблюдают, как у кого-то рушится жизнь. Не-ет, если быть человеком – значит жить вот так, то пусть ее и дальше считают низшим существом.

– Проводите ее к выходу, – велела Суман, бесстрастно глядя на мертвую птицу. – До самых ворот, пожалуйста: в этих стенах хранится слишком много ценных вещей.

Кави встала, повернулась к ним обеим спиной. Она кривилась, изо всех сил стараясь не разреветься. Большой палец, на котором треснул ноготь, страшно болел, но она вышла из кабинета, сильнее наступая на эту ногу, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься на боль.

Закрыла дверь и осталась одна в пустом коридоре, мелко дрожа. Планы и мечты, решимость и уверенность – все разлетелось вдребезги, как разбитая газовая лампа, и осколки больно впились в кожу, словно напоминая: можно было отказаться, начать новую жизнь, работать клерком, но она сама выбрала...

Сама выбрала.

Кави яростно потерла лицо тыльной стороной трясущейся ладони. Нечего ныть и жаловаться! Она вошла сюда сама, на своих ногах, по собственной воле. А если бы послушала Битуна, могла бы...

Она упрямо стиснула зубы. Не время распускать нюни, надо держаться. Погоревать немного, потом отыскать сахиба и выслушать, что он скажет. А уж потом думать, для чего и как жить оставшиеся семь лет. Кави поудобнее пристроила сумку на плече, и тут из кабинета вышла Грима. Плотно прикрыла дверь.

– За мной, – велела она и направилась по коридору к выходу.

Кави послушно заковыляла следом.

Она глядела на квадратные плечи воительницы, на мощные мускулы, что перекатывались под форменной рубашкой. На исчерченные шрамами руки, одним своим видом внушающие трепет. Странно, что она здесь, в Бохане, и служит артефактору. Клинков обучали исключительно для работы с боевыми магами – защищать их во время взаимодействия с мааином. Большинство считало их пережитком давних времен, когда боевые маги умели устанавливать связь с людьми, лишенными магического дара, многократно усиливая свои и их способности. Истинные Клинки, те, что жили до Отступления, могли сами формировать такую связь с магом, брать на себя часть его бремени. Которое, если этого не сделать, полностью обездвиживало мага. Но, «поделившись» с Клинком, он мог двигаться и становился еще более смертоносным. В другую сторону эта связь тоже работала, добавляя Клинку силы и скорости, давая способность воспринимать мааин. Объединенный корпус магов и Клинков, обладающих такой связью, мог захватить целый город.

Почувствовав взгляд, Грима обернулась. Кави поспешно отвела глаза.

Татуировка на подбородке – линия, которая под уголками губ резко изгибалась вниз, образуя «клыки», – была знаком посвящения в воины у горного народа гашани, исконных жителей субконтинента, которых Республика отказалась признавать коренным народом.

А сетка шрамов на руках говорила о том, что Клинок участвовала в боях с натрианцами... либо упала на груду битого стекла.

Не отрывая взгляда от спины Гримы, Кави старалась дышать глубоко и ровно. Но от мысли, что жить осталось совсем недолго, сдавливало горло. Она, эта мысль, всегда сидела в голове – но незаметно и ненавязчиво, позволяя делать насущные дела и воображать, что все хорошо. А теперь каждый вздох приближал к смерти. Так в северных провинциях вдовы, одурманенные до потери рассудка, сами всходили на погребальные костры мужей. Кави теперь была как они, только ее путь займет семь лет.

– Стой, – воительница резко остановилась. Чтоб не врезаться в нее, Кави сбилась с шага и споткнулась.

– Жди здесь, – Клинок хмуро глянула на нее, – я скоро вернусь.

И, не дожидаясь ответа, зашагала назад, к кабинету Суман.

Последние два шага по коридору, и Кави вышла во двор. Закрыла глаза и глубоко-глубоко вдохнула. А когда открыла и выдохнула, увидела его. Бхагу. Он ждал в дальнем углу, покуривая папиросу.

Кави моргнула.

Солнце слепило, и в его лучах силуэт хавальдара был нечетким. Он дрожал и расплывался, он рос, превращаясь в зловещую серо-черную тень – крылатую, с хищным клювом. Кави снова крепко зажмурилась, открыла глаза. Перед ней опять был всего лишь Бхагу. Еще один человек, которого общество научило ненавидеть таких, как она. Но не чудовище, не монстр – просто человек.

Бхагу бросил окурок на землю, раздавил сапогом. И вышел из тени.

– Ну я же говорил, что дождусь, – сказал он, широко, издевательски ухмыляясь. – Нет, ты что, правда надеялась пройти? Вообразила, что можешь стать магом?

Она глядела на него в упор. Тупо. Обессиленно. Отрешенно.

Он шагнул к ней, плюнул под ноги и потянулся схватить за воротник.

И тут Кави словно очнулась, тело само прянуло в сторону. Пальцы хавальдара вхолостую сомкнулись там, где она стояла секунду назад.

Сверкнув глазами, Бхагу снова бросился на нее.

Она метнулась в другую сторону и пренебрежительно фыркнула, когда он проскочил мимо и по инерции чуть не упал.

Бхагу застыл на месте, вены у него на лбу вздулись, губы дернулись от ярости, прежде чем растянуться в привычной паскудной усмешке. Хрустнув шеей, он вперил в нее ненавидящий, злобный взгляд.

Кави ответила тем же.

– Я все равно уже мертва, ублюдок, – прошипела она как будто не своим голосом, – так давай, делай свое дело.

Утратив всякое самообладание, он зарычал и подскочил к ней, скрючив пальцы, словно когти. Лицо перекосила лютая ненависть – та самая, которую Кави так и не смогла понять.

Но он двигался медленно. Слишком медленно. Она хорошо видела белки его выпученных глаз, пятна от табака на обожженных губах, летящие изо рта брызги слюны.

Она подпустила его совсем близко, а потом поднырнула под его руку и сильно толкнула в бок. Ей хотелось взбесить его. Унизить. Заставить хоть на миг оказаться в ее шкуре.

Он развернулся на месте и со свирепым рыком кинулся на нее снова.

Терять было нечего и жить незачем. И сдерживать берсерка, рвущегося изнутри, тоже не имело смысла. Сжав кулаки, Кави отпустила на волю ярость, которая...

– Кави, ты должна пообещать, – попросил аппа, – никогда не давать воли своей ярости.

– Обещаю, – пискнула она, сжимая в ладошках мешочек сырого риса.

– Если тэму выпустит на волю ярость, быть беде, – добавил он странно высоким голосом. Голос был знакомый, но отчего-то вызывал тревогу. Аппа отвел у нее со лба прядку волос, заправил за ухо. – Как только почувствуешь, что злишься, сразу же начинай пересчитывать зернышки в этом мешочке. Возьми каждое, сожми, покатай в пальцах. Потом еще и еще.

Кави кивнула, крепко стиснув мешочек.

– Пообещай мне, Кави.

– Обещаю, амма.

Кави вздрогнула. Амма? Но она не помнит... почему она не помнит? Мешочек риса... ведь ничего этого не было. Да что с ней?

Задумавшись, она не двинулась с места. Бхагу торжествующе сверкнул глазами.

Что-то темное метнулось наперерез, раздалось сочное «хрясь» – с таким звуком кулак врезается в плоть. Открыв глаза, Кави увидела перед собой широкую спину и квадратные плечи Гримы.

– Почему ты оставил пост, хавальдар? – спросила Клинок, одной рукой удерживая его за запястье. Еще чуть-чуть, и он схватил бы Кави за горло.

Бхагу моргнул. Пригляделся к форме воительницы и сразу сник. Опустил кулаки, склонил голову, неубедительно забормотал извинения. Потом как-то криво козырнул и отступил. Но перед тем, как повернуться к ним спиной, зыркнул на Кави, и в этом взгляде была жажда мести. Я с тобой не закончил, говорил он. Счеты еще не сведены, и хочет она того или нет, надо быть наготове.

– Тэму, тебе пора, – бросила Грима, не глядя на Кави.

Они дошли уже до больших ворот – те были заперты, и их никто не охранял. Сонный хавальдар, что стоял у входа с утра, отошел поболтать с торговцем джалеби, который уже сворачивал лавочку.

Грима ударила кулаком в ворота, створка громыхнула. Хавальдар досадливо цыкнул и оглянулся. Вытаращил глаза, поспешно козырнул и кинулся открывать. Клинок недовольно хмыкнула, глядя, как он возится с замком, бормоча что-то про «перерыв на чай».

Кави так стиснула ремень сумки, что ободранные ладони начали гореть. Ну вот и все. Она вошла в эти ворота, оказалась внутри. И провалила испытания. Все надежды и планы развеялись пылью.

Хавальдар с натугой отвел в сторону створку ворот, те заскрипели.

– Пожалуйста, мемсааб, – заискивающе улыбнулся он и снова козырнул, – открыто.

Клинок даже не удостоила его взглядом. Скрестила на груди мощные руки и уставилась на Кави из-под нахмуренных бровей.

– Тэму, где ты научилась так двигаться?

– А? – Кави моргнула и отпустила ремень. Поскребла подбородок, опасливо покосилась на Гриму. – Эээ... нигде... А что?

Клинок вышла за ворота, поманила Кави за собой.

– Что дальше думаешь делать?

Дальше? Кави чуть не засмеялась.

– Ничего, мемсааб.

Они отошли туда, откуда до ушей любопытного хавальдара не могло долететь ни слова. Остановились. Грима вздохнула, потянулась.

– Оружием владеешь?

– Нет.

Разве только сандалии сойдут за оружие.

– То есть я...

– Навыки рукопашного боя есть?

– Ну... – Кави снова поскребла подбородок, – было несколько стычек.

– Ты в курсе, чем платят боевые маги? Своему Джинну?

– Хариту? Да, – кивнула девушка, – я читала...

– Как думаешь, сахиб, который за тебя заплатил, одолжит еще пять тысяч райялей?

– Простите, мемсааб...

– Пять тысяч райялей, – повторила Грима, с хрустом разминая бедренные суставы, – как считаешь, даст?

– Я... – Кави затрясла головой, – я не...

– Сдается мне, ты сможешь стать Клинком, если малость потренируешься.

Кави оцепенела. Внутри, где-то в животе, словно затянулся тугой узел.

– Мемсааб?

Глава 16

– Для подготовки Клинков Вэйгола отбирает студентов военных академий и служащих из регулярных войск, – сказала Грима. – Все прочие, если им надоело жить и есть чем заплатить, могут пройти Сифон – трехмесячный ускоренный курс, который отсеивает негодных. По его результатам в Вэйголу на курсы Клинков могут взять до двадцати пяти человек без военного опыта. Так что, – подняла она бровь, – если планов особых нет и будет чем оплатить взнос...

Сифон... она слышала о нем. Слышала, что раз в год, в день состязания, Азраайя буквально замирает. И что большинство участников принимают страшную смерть, а зрители глазеют, орут и делают ставки.

Кави сглотнула. Сможет ли она...

Возможно.

Да, такое ей и в голову не приходило. Да, риск велик. Но это еще один способ попасть в Вэйголу. Маловероятный, особенно для нее. И трудный – предстоит пролить много пота и крови. И все-таки шанс есть. Шанс добраться до архивов и библиотек, найти записи о Ловце, узнать, где он находится, – а дальше будет видно.

Кави подняла глаза на Гриму. Где тебя не оросит дождь – не осветит и солнце, утверждал Неизвестный Маг в одной из своих притч. И это было воистину так. Уж если Грима смогла стать Клинком – Грима из народа гашани, лишь на одну ступень в обществе выше нее, – то и она сможет.

Внезапно перехватило дух. Надежда дурманом ударила в голову.

– Когда начинается? – пролепетала Кави чужим севшим голосом.

– М-м-м?

– Сифон. Когда он начинается?

Губы воительницы дрогнули, чуть раздвинулись в скупой улыбке.

– Через четыре месяца.

Четыре месяца на подготовку.

Кави козырнула, как на вокзале, – костяшками ко лбу, ладонью наружу.

– Благодарю, мемсааб.

Грима отмахнулась.

– Увидимся в Вэйголе. Если выживешь.

Кави не отнимала ладони ото лба, пока воительница не вошла в ворота.

Потом со вздохом опустила руку. Поправила ремень на плече и зашагала в сторону моста Дохар.

– Тэму!

Она застыла. Втянула голову в плечи и обернулась.

Грима стояла в проеме.

– Удачи тебе! – помахала она рукой.

Кави моргнула и тоже подняла руку – медленно, неуверенно.

– И вам.

Воительница кивнула, опустила руку и, развернувшись, скрылась за воротами.

«И вам?» Кави досадливо поморщилась. Надо было поблагодарить как следует! «И вам», додумалась тоже. Как будто они подруги, боевые товарищи, которых отправляют на разные задания. С Битуном надо быть покрасноречивее, когда она станет рассказывать о своем провале. Да, и эдак невзначай попросить: «сахиб, не одолжите ли пять тысяч райялей? Хочу отправиться в столицу и сложить там голову. Всего пять тысяч, пожалуйста, – спасибо».

В который раз поправив ремень, она пустилась в путь. Медленно ковыляла среди других пешеходов, и никто не обращал внимания, словно она была призраком. Миновала перекресток и очутилась на базаре. Это была сущая пытка для всех органов чувств: на километр вперед тянулись ларьки с гастрономическими соблазнами. Кави по привычке отводила глаза. Прошла обжорный ряд, но дальше было не легче: ветерок колыхал отрезы рааянского льна, а разложенные на прилавках сари из блестящей ткани притягивали взгляд. Горшки, сковородки и черпаки призывно звенели и брякали.

Это было единственное место в Бохане, где встречались представители всех классов. Важные господа со своими домочадцами – чиновники, потомки старой знати и богатые купцы – составляли высший класс. Средний делился на множество подклассов, от юристов до врачей-хирургов. Туда же входили жрецы, офицеры, слесари-механики, издатели газет, учителя и клерки. Ну а низший класс, который на них работал, состоял из...

Кави застыла на месте, моргнула. И изумленно уставилась на ларек с браслетами. Какая-то компания шумно препиралась с его хозяином, пытаясь сбить цену.

Это были они. Персонал прибрежного борделя Тетушки-джи.

Кави отошла, не сводя с них глаз. Вон долговязая Дхарави, которая постоянно грызла ногти. Вон Комаль, вечно избегавшая смотреть собеседнику в глаза. Вон разбитная Латта – похоже, это она затеяла перебранку. Вон зазнайка Тахиани с каменным лицом наблюдает за остальными.

А в самой середине, держа двоих девиц под руки, стоит Дремант. Голова и щеки гладко выбриты, длинные ресницы подкручены, широкая улыбка кажется кривой из-за шрама через губу. Его тихий, мелодичный голос словно опять зазвучал у Кави в ушах, как в тот единственный раз, когда он с ней заговорил. Она мыла пол и украдкой наблюдала за ним, а он заметил, улыбнулся и подошел, заставив сердце затрепетать.

– Глядишь на мой шрам? – спросил он.

Кави сглотнула. Она не просто глядела – она пожирала его глазами. Не шрам, конечно, а вообще. Губы, ямочки на щеках, живой, пытливый взгляд. Ей нравилось, как он ходит, почти не наступая на пятки. Нравилась какая-то уязвимость, которая сквозила в его осанке и движениях, когда он оставался один. Этот человек был мучительно прекрасен, и Кави сразу решила: ей в жизни не светит с ним заговорить.

Поэтому молча кивнула в ответ, а он усмехнулся. Сунул руку в карман и достал кусочек поджаренного хлеба. Разломил и протянул половинку ей.

Кави взяла и еле слышно пролепетала «спасибо».

Дремант опустился на корточки рядом, и они молча сидели и ели. Потом он встал, вытер руки о штаны и ткнул пальцем в шрам на лице.

– Это сделала моя мать.

В бордель каждый из них попал примерно одинаковым путем. Либо коварный незнакомец заманил и похитил, либо близкие заставили – отчим, дядя, тетя, кузен или лучший друг. Вынудили обманом и угрозами, ранив так глубоко, что эти раны сочатся гноем спустя годы и даже десятилетия.

– Эй.

Дреманту и девчонкам не суждено было добиться возмездия за эту боль, вот они и решили исцелять ее сами по мере сил. А мир вокруг словно оглох и ослеп, не желая ничего замечать. «Приличные люди» вечно спорили о ерунде, жили и умирали в кристально чистых пузырях своих убеждений.

– Э-эй, подруга.

Кави отвела глаза. Какой-то беспризорник дергал ее за штанину.

– Табаку? Или, может, арака? Качество экстра-класс, и цена что надо. Нет? Тогда, может, – он оглянулся и понизил голос, – нужна агома? А? А-го-ма?

Кави ощерилась и сунула ему под нос кулак. Он тут же отвалил, пробурчав: «чутия тэму».

Вытянув шею, девушка последний раз глянула на компанию из борделя и мысленно пожелала им всякого счастья, какое только есть в мире. Если кто его и заслужил, так это они.

Она шагнула на мост, и магические канаты, держащие его, вспыхнули, озаряя путь неестественно ярким синим светом. Там, на другой стороне, тени плясали на мрачных каменных стенах крельских особняков, а мужчины и женщины смеялись и шутили по пути в театры, рестораны – или где там они привыкли транжирить время и деньги.

Их улыбки, голоса и беззаботная походка снова напомнили, какая пропасть лежит между их народами. Они все люди, они мужчины и женщины. А тэму – никто. Их уничтожили, лишили самой сущности.

У Кави в груди вдруг разверзлась страшная пустота. Родина, народ, единство – ничего этого нет и никогда не будет...

Ей не суждено найти ни дома, ни семьи. Все это глупые мечты.

И впервые ее щит, ее надежная броня из иронии и черного юмора треснула и разлетелась на мелкие кусочки.

Люди вокруг уже не прогуливались, беспечно щебеча друг с другом. Нет, они перебрасывались напряженными, злыми фразами, угрюмо сжимая кулаки. Женщины ворковали над ребенком в коляске, норовя ласково ущипнуть за щечку. А у него были запавшие глаза в черных обводах, руки-ноги окоченели, головка безвольно болталась. Он же мертвый, почему никто не замечает? Хлопотливые дворники вовсе не хлопотали. Они неподвижно стояли, и каждый нервно почесывал шею чуть ниже затылка – в том самом месте, где растворился последний кругляшок агомы. Наркоманы. Все до одного.

Когда Кави дошла до дома Битуна, мрачные мысли накатили с новой силой, вытеснив блеснувшую надежду. Стать Клинком? Ей-то? Додумалась тоже. У нее ведь ни капли боевого опыта – а значит, ни единого шанса. А взнос за участие? Для сахиба-то пять тысяч, может, и пустяк, но он в своем уме и не станет швыряться деньгами ради какой-то жалкой тэму.

Охраннику у ворот хватило одного взгляда, чтобы узнать ее и впустить. Битун был в саду, глядел, как садовник подравнивает слишком буйную живую изгородь.

Кави остановилась, приветственно подняла руку.

Сахиб оглядел ее с головы до ног, повертел трость в руках.

– Есть хочешь?

– Я... да.

О боги, еще как!

Битун поманил ее за собой. Они вышли из ворот обратно на улицу и направились к ближайшему ресторану, где, как он заявил, готовят лучшие кати-роллы^[13] в городе.

– Давай сперва закажем, – предложил он, когда они устроились за столиком. – А пока будем ждать, расскажешь, как все прошло.

И она рассказала обо всех трех испытаниях. Как вытерпела сумасшедшую боль на первом, как плыла сквозь пустоту на втором. И как все пошло прахом на третьем. Битун слушал молча, то цокая языком, то качая головой. Она успела еще рассказать, как униженно ковыляла обратно к воротам, но тут принесли еду, и Битун потребовал прерваться.

Кави умяла по меньшей мере недельную порцию кати-роллов. И теперь не понимала, ну чего она так расклеилась? Ведь стоит только посмотреть на этот кусок мяса с хрустящей корочкой, тщательно завернутый в тоненькую лепешку вместе с – она откусила еще – о да, со свежим луком, маринованным в соке лайма! Вот оно, чистое блаженство! Ради этого стоит забыть о проблемах, настроиться на хорошее и...

Она откусила еще, не успев проглотить предыдущий кусок. Да, ради этого стоит жить.

– Вы так каждый день ужинаете? – спросила она.

– Нет. Сегодня мой повар взял выходной, у него сын женится, – ответил сахиб. Проглотил то, что было во рту, и добавил: – Но я хожу сюда с самого детства. Кухня у них не меняется.

Кави подавила отрыжку. Взгляд упал на пачку сигарет «Веселый моряк», забытую, видно, каким-то завсегдатаем.

Когда она в последний раз курила? Еще в Диярабаде? Ну да, точно, каждое утро вместе с другими попрошайками рылась в отбросах, искала окурки, которых хватит еще на пару затяжек. Перебравшись в Бохан, дала себе слово бросить. Аппа ненавидел сигареты и, соответственно, курильщиков. Но курение в любом случае не успеет ее убить, так что наплевать.

Столик был даже снабжен бронзовой пепельницей, к которой прилагались бесплатные спички. Кави взяла сигарету, плотно сжала губами, чиркнула спичкой по коробку.

Едва успела подпалить кончик, и в рот хлынул дым с запахом гвоздики – густым, резким. Чуть-чуть посмаковав его на языке, Кави вдохнула полной грудью. Потом выдохнула – и по телу разлился покой. Все беды словно отодвинулись куда-то далеко.

Затянувшись снова, Кави ногтем большого пальца стряхнула пепел. Голова начинала кружиться. Нет, не стоило глубоко затягиваться после такого-то перерыва. Пришлось даже закрыть глаза, а то зал ресторана уже поплыл перед ними.

– Дурная привычка, – заметил Битун.

Кави молча подняла бровь.

– Ладно, молчу, – он поднял ладони. – Ну, что планируешь делать дальше? Мое предложение по-прежнему в силе.

– А можно... – Кави закашлялась, потянулась к кружке с водой. – Сахиб, я хочу попросить вас об одолжении.

– Слушаю, – сказал он, глядя, как она пьет.

Кави вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Вы сможете одолжить мне денег?

– Для чего?

– Для Сифона.

– Хочешь стать Клинком, – задумчиво сощурился он.

– Да, – ответила она, хотя это был не вопрос.

– Уверена? Я слышал, там гибнет минимум половина участников. И неужели ты правда готова защищать кого-то, кто будет считать тебя человеком второго сорта? Относиться к тебе, как к...

– К тэму.

Об этом она как-то не думала.

– Да. Сможешь ты ради такого человека рисковать жизнью?

Сможет ли она? Да ну на хрен, хотелось брякнуть, я не позволю истыкать себя стрелами ради какого-то чванливого засранца! Но ради своей цели она была готова смирить гордость.

– Да. Наверное, смогу.

– Что ж, – пожал он плечами, – дело твое. Сколько тебе нужно?

– Пять тысяч... – Кави осеклась, вскинула взгляд. Неужели... – Сахиб, вы не шутите? Вы правда дадите мне пять тысяч райялей?

Он отмахнулся.

– Рассматривай это как капиталовложение. Если оно окупится, у меня будет еще один полезный знакомый в Азраайе.

Да – если окупится. Она сглотнула. А если нет? Дохлая тэму, гниющая в канаве, просто станет очередной строкой в списке расходов, и так не маленьком...

Битун поскреб щетину на подбородке.

– Тебе понадобится наставник.

– Я не знаю никого, кто мог бы...

– Об этом я позабочусь. А еще, возможно, сумею раздобыть для тебя сведения о Ловце.

Кави изумленно распахнула глаза.

– Но как?

– У меня есть знакомый артефактор в Азраайе.

– Артефактор?

– Да. Тот самый консультант, о котором я говорил, – добавил Битун, подзывая официанта.

Тот подошел и принялся зачитывать десертную часть меню:

– Чай, кофе капи, обычные доса, доса масала, идли, вада...

– Два чая. Один с двойным молоком и сахаром, – прервал его сахиб и продолжил: – Так вот, он выяснит, действительно ли этот прибор находится там и обладает нужными нам свойствами. Я уже написал ему. Через несколько недель у нас будет вся информация о Ловце: принцип работы, местонахождение, уровень доступа...

– Благодарю вас, сахиб, – кивнула Кави. И опустила голову, собираясь с духом. Вдруг ее вопрос покажется невежливым? Может, и так, но если не спросит, сама потом себя изгрызет. Выпрямила спину, подняла голову.

– Сахиб, не хочу показаться неблагодарной, но... почему вы продолжаете мне помогать?

– Ну, ты попросила.

– Скажите правду, сахиб. Почему?

– Так я же сказал...

– Пожалуйста.

На Битуна как будто навалилась страшная усталость. Сгорбившись, он навис над столом, уставился на тлеющий кончик сигареты.

– Сахиб?

– Моя дочь, – выдохнул он, – хотела бы, чтобы я это сделал.

– Тогда, наверное, мне и ее надо поблагодарить.

– Она умерла.

Кави мысленно хлопнула себя по лбу. Ну как она могла забыть?

– Простите, я не...

– Ваши два чая, – возвестил официант, неся в каждой руке по металлической чашке. – Кому «с два-а-йным сахаром»?

Кави кивнула, и он шваркнул чашку перед ней.

– Спасибо, приятель.

Другую аккуратно поставил перед сахибом. Присутствие Кави его явно раздражало, однако страх обидеть завсегдатая был сильнее. Кави подула на горячий чай. Хотелось верить, что официант туда не плюнул.

– Как она... как это случилось?

– Спроси меня через год, – Битун взял кружку, – когда пройдешь Сифон и отучишься первый курс в Вэйголе. Повтори свой вопрос тогда, и я все тебе расскажу.

Кави кивнула и осторожно пригубила чай. Горячо. Незачем было из любопытства растравлять боль несчастного старика. Какое-то время они молча пили чай, а потом вдруг...

– Я говорил тебе, что был адвокатом? – спросил Битун, задумчиво улыбаясь.

– Да, когда мы только познакомились.

– А мог бы стать и судьей, только мне мои яйца были слишком дороги.

– Э-э-э... яйца?

Чего?

– У нас в республике, – последнее слово он выплюнул, скривившись, словно оно жгло ему язык, – судьи подлежат обязательной кастрации. Мы переняли этот закон у крельцев. Они полагали, это исключит определенные... соблазны.

– Брр, даже подумать больно, – поморщилась Кави.

Сахиб усмехнулся.

– Ну а жилье у тебя есть? – спросил он.

– Да... То есть нет. Нету.

Ну да, лачугу-то давно уже захапали.

– Если хочешь, можешь остаться у меня. Выбирай любую из гостевых комнат.

– В вашем доме?

– Угу.

Шелковые простыни, личный слуга с опахалом, мягкая кровать? Не будь дурой.

– Вы очень щедры, сахиб, но нет ли у вас домика для слуг?

– Есть, но...

– Лучше я там поселюсь, сахиб.

Перспектива три месяца жить в господском бунгало была очень заманчива, но Кави нутром чуяла, что не стоит. А чутью своему она доверяла.

– Ну, как пожелаешь, – с досадой кивнул Битун. – Итак, завтра я найду наставника, который научит тебя владеть оружием и подготовит к Сифону. А пока мой дом и моя библиотека в твоем распоряжении.

Конец первой части

Интерлюдия 1

Дрисана

Полукровка – так меня называли. Никогда тебе не заслужить благоволения Рахты, говорили мне.

А когда во всех пяти мирах почти не осталось других магов-тэму, способных управлять макрой, они пришли и сказали: сразись за нас, это твой долг.

Я была утомлена, сестра. Устала от войны и тех, кто на ней наживался, устала от бед, которые она обрушила на мой народ. А больше всего устала от смертей. Война среди прочих забрала моего мужа Гайана и нашего нерожденного сына, который так и не успел обрести имя.

Поэтому, когда они пришли ко мне в последний раз, заявили, что хотят разорвать Цепь и попросили привести мою макру к Вратам, я сказала «да». Хотя и знала, что мы почти наверняка все погибнем там.

В мире Колацина небеса в то утро полыхали огнем. Его луны раскололись и, угасая, плыли меж царствами живых и мертвых.

Мы собрались у ног нашей макры. Все вместе, двенадцать человек.

В мрачной тишине укрытия жрецы помазали наши головы священными маслами, потом раздели донага. Опустились на колени.

– Начинаем, – сказала я, и мы воззвали к нашему Джинну. К Рахте.

Я слышала, он иногда говорит с магами, которых избрал. Ко мне не обратился ни разу, однако всю свою жизнь я чувствовала его взгляд. Ощущала, совсем как вживленные под кожу векторы: черные диски, слегка выступающие над локтями, коленями, грудиной и между бровей.

Сила Рахты, могучая, кристально чистая, рванулась по венам, наполнила векторы и подняла меня над землей. Только кровь мага-тэму может напитать мааином эти диски, и только они способны передать энергию макре. Вот почему мы так ценились во всех пяти мирах.

Такие же векторы загорелись огненно-красным на теле моей макры, Гайятри. Гигантские челюсти, выкованные в виде волчьих, с шипением и скрипом распахнулись.

Я влетела в ее пасть и через горло опустилась в небольшую капсулу, спрятанную глубоко в груди. Это было место для пилота, и я зависла там, во тьме, а из самого сердца Гайятри протянулись длинные тонкие иглы и вонзились в векторы у меня на теле.

Я выгнулась, дико закричала. Сперва боль затмила все, меня крутило, кувыркало, било об пол, но потом я вызвала в сознании звук – представила, как звенят браслеты на лодыжках. И сердце забилось ровнее, дыхание успокоилось. Подняв веки, я взглянула на мир чудовищно огромными глазами макры. Я знала, они точно такие же, как мои собственные: правый – кроваво-красный, левый – черный как ночь.

Зависнув в своей капсуле, я повела плечами, потянулась, и макра повторила мои движения с идеальной четкостью.

Вот этого врагам не добиться никогда. Скольких бы тэму они ни пленили или убили, скольких бы ни подняли из мертвых, чтобы превратить в бездушных зомби – в бою их макрам будет далеко до подобного совершенства.

Мааин струился, создавая между всеми нами незримую связь.

– Летим! – скомандовала я по этой связи.

Пройдет какой-то миллион лет, и двойное солнце Колацина так потускнеет, что жить в этом мире станет невозможно. И все же харитианцы стремились его завоевать. Свой мир они разрушили, позволив Раэту коснуться силы Харита и осквернить ее. А когда другие четыре мира Цепи не пустили их к себе, харитианцы решили пробиваться туда силой. Это противостояние длилось уже триста лет.

Мы прошили небо единым строем, во главе с моей Гайятри, и оказались во тьме, где вспыхивали и гасли звезды. От ближайшей луны отлетали осколки, вихрились водоворотом, а ее края оплетали черные щупальца, огромные, как целые континенты. Еще немного, и они поглотят гибнущее светило.

А потом мы ринулись вниз, пронзая облака. Туда, к Вратам.

– Отпускаем! – велела я, и мы разом оборвали связь с Джинном. Внизу харитианцы уже прорвались и лезли внутрь. Подвергать Рахту воздействию их искаженного мааина было слишком опасно.

Гайятри содрогнулась всем телом: я зачерпнула силу из резервуара у нее на спине и послала один короткий импульс – скорректировать направление.

– Вижу Врата! – раздалось в ушах. Я узнала голос Айры.

Одни из двух Врат, соединявших мир Колацина с ближайшими двумя, а через них и с двумя остальными, находились в глубине распахнутой пасти гигантского мраморного змея. Их зеркальная поверхность отражала сполохи огня и отблески оружия: бешеные полчища рвались внутрь, поднимая облака серого пепла. Им здесь было покрыто все.

– Харитские макры, к востоку от Врат, – предупредила Айра. В голосе слышалось отвращение и гнев.

– Оружие к бою, – скомандовала я и отомкнула мечи, что крепились к спине Гайятри.

Вражеские макры нас тоже заметили, подняли щиты. Маги, что сражались с земли, развернули оружие вверх и ударили. Темно-зеленые потоки мааина со свистом рванулись к нам.

Да, здесь сошлись просто мужчины и просто женщины. Сошлись, чтобы сразиться за лучшее будущее для своих детей. Чтобы расплатиться за ошибки прошлых поколений. Но я была зла на них. За то, что они отняли у меня. За все страдания, которые принесли в наш мир. А главное – я была воином и выполняла приказ. Не позволяй им прорваться, держи Врата. Дай нам время, чтобы разорвать Цепь, тогда войне конец.

Я помню, как дрожала Гайятри, мчась вниз, разрывая потоки воздуха. Помню, как мощно рванулся из ладоней и ступней мааин, как содрогнулась твердь, когда я опустилась. Помню тяжесть мечей в руках и ужас в глазах врагов.

Они двигались медленно и неповоротливо – макры заторможенно отзывались на приказы пилотов. Сперва мы целились в выступы на уродливых головах. В каждом таком выступе держали мага-тэму, поднятого из мертвых, чтобы привести макру в движение. Ничего не получалось, и мы стали бить в сердце – там, как и у нас, находился пилот.

С каждым ударом от вражеских макр отлетали куски, они буквально рассыпались на части.

Минуты текли, сливаясь в часы.

А враги все прибывали.

Каждую разбитую макру сменяли две новые.

Чужаки дрались отчаянно. Они знали, что мы задумали, и знали, что поставлено на карту. Если все получится, если наши механики смогут разорвать цепь, то они, харитианцы, окажутся навеки заперты в своем гибнущем мире.

Мы сражались и умирали один за другим. Нас окружали, валили на землю, выдергивали из пилотских капсул. Отсекали руки, ноги и головы, давили и жгли заживо. И в конце концов я снова осталась одна.

Я билась мечом, который держала в зубах Гайятри. Второй меч был у нее в руке, уже поврежденной и ослабевшей. Другую руку ей совсем оторвало, на ноге повредили вектор. Мааин почти иссяк. Еще немного, и я отправлюсь вслед за остальными.

Они бросились на меня всем скопом, повисли на ногах, на уцелевшей руке, вцепились в торс, вскарабкались на голову. Я пыталась их сбросить, но они все лезли и лезли. Под их весом я рухнула на колени. Стало тяжело дышать, и я поняла: сейчас меня раздавит. И все кончится.

И почему-то вдруг стало так спокойно... Да, мало покоя я видела в жизни, но здесь и сейчас, под грудой искореженного, горящего металла, готовилась наконец его обрести.

Ждать оставалось недолго.

И вдруг предсмертную тишину прорезал голос. Тот самый, который я жаждала услышать всю свою жизнь.

Дрисана.

Потом снова – громче, настойчивее. Теперь в нем слышалась мольба.

Дочь моя.

– Рахта.

Я ждал тебя, дочь моя. Ждал, наблюдая, с самого твоего рождения.

– Знаю, – прошептала я.

И теперь избрал тебя.

Сердце ожило, гулко застучало в груди. Кровь зашумела в ушах. Я хотела покачать головой, но не было сил даже шевельнуться.

– Мне нечем отплатить за твой мааин.

Я избрал тебя, дочь. Возьми его и встань.

Макра вновь содрогнулась, я застонала сквозь стиснутые зубы.

– Но он исказится...

– И ты погибнешь. Но прежде совершишь то, что должна.

Донесся низкий протяжный гул, потом грохот. Осколок металла пробил пилотскую капсулу и вонзился мне в живот. Я охнула.

Ты обретешь мощь, способную поставить на колени Бога. Возьми же мою силу.

В глазах уже темнело, боль расползалась от живота выше, к груди. По щекам текли слезы.

Последний раз. Последняя битва. А потом – покой.

Я потянулась к Рахте, и его сила хлынула в меня.

Тело затряслось, забилось в судорогах: искаженный мааин несся по жилам, изменяя и калеча все на своем пути. Раньше это был лишь ручеек, теперь же сквозь меня мчался поток, бурный, неистовый.

А я все черпала и черпала.

Поднимись, дочь моя.

Я отпустила все, что набрала, и землю сотряс чудовищный взрыв. Из его эпицентра Гайятри рванулась вперед, снося целые шеренги харитианцев, оставляя за собой лишь пепел.

Я встала на ноги.

И зачерпнула еще. Больше, чем может взять один человек – и все направила в свою макру. Я дала ей силу. Дала скорость. И снова двинулась вперед, неся смерть всему и вся.

Глава 17

В боку кололо. Легкие и мышцы жгло огнем. И жестоко, нестерпимо тошнило.

Кави упала на колени, хватая ртом воздух. Нет, она сдержится! Нельзя, чтобы ее в который раз вырвало у него на глазах. Полупереваренный завтрак уже подкатил к горлу, но Кави отчаянным усилием пропихнула его обратно. Ее передернуло.

– Кхе-е!

Нет! Сглотни, сглотни скорее!

– Вэ-э-э-э!

Она зажала рот ладонью, потянула носом. Дышать, дышать! В конце концов прохладный утренний воздух помог примирить желудок с пищей, которую он пытался извергнуть.

Моджан, ее наставник с чудовищно заросшим лицом, устроился под двумя кокосовыми пальмами. И наблюдал за ней оттуда, неодобрительно хмурясь. Левую сторону его тела покрывала сетка побелевших шрамов.

Левым боком воины обычно поворачиваются к врагу, сказал Битун, когда Кави спросила об этих шрамах. Зачем – она не поняла. Впрочем, Моджан вообще вызывал много вопросов.

Он был Клинком и вышел в отставку, имея за спиной больше двадцати лет боевого опыта. Так, по крайней мере, он сам утверждал. Если б не эти шрамы да еще двадцать три способа убить мужчину (или женщину, все равно), о которых он болтал, Кави бы не поверила. Изрядное пузо и никогда не пустеющая фляга с араком очень ее смутили, когда она увидела Моджана в первый раз. Означенный сосуд он и сейчас пристроил поверх выпирающего брюха.

Кави помахала наставнику, но тот словно не заметил. Тогда она трусцой подбежала к нему.

Легкая волна в кайме белой пены плеснула по босым ногам. Она наслаждалась прохладным, освежающим прикосновением. Билет до Азраайи уже куплен. Через три месяца она сядет на «Чимабали-экспресс». Два дня дороги, и будет на месте. От этой мысли пробирала дрожь, накатывала тревога и предвкушение. Первый раз в жизни она не чувствовала себя пустым местом. Ощущала уверенность. Она делает успехи. И, когда придет время, будет готова.

Моджан завинтил крышку фляги, сунул ее обратно в карман. Поднял один из двух тренировочных мечей, воткнутых в песок, жестом велел Кави взять второй.

Учебное оружие формой повторяло обыкновенный однолезвийный меч с плавным изгибом на конце. Рукоять была обмотана тканью, жесткой и заскорузлой от засохшего пота. Нащупав пальцами знакомые вмятины, Кави удовлетворенно вздохнула. Ощущение шершавой рукояти стало таким привычным, тяжесть меча вселяла такую уверенность. Она успела полюбить эту деревяшку.

Успела выучить все упражнения, запомнить и отработать каждый удар и выпад, каждый прием защиты и контратаки. Волдыри на больших пальцах давно полопались, мозоли на обеих ладонях загрубели. Зубрила она и теорию: стала понимать, как важна работа ног, научилась определять, на какие мышцы давать больше нагрузки. Но сегодня предстоял самый первый тренировочный бой с мечом. Не настоящим, конечно, – и все же эта деревяшка была всамделишным оружием. Как-то раз, в самом начале обучения, Кави уронила ее себе на ногу. Вспомнив, рефлекторно поджала пальцы – отек не спал до сих пор.

– В позицию, – велел наставник и крест-накрест рассек воздух мечом. Он держал оружие одной рукой и встал боком, левой ногой вперед.

– Не забивай себе голову магическим оружием, щитами и прочей ерундой, – отмахнулся он, когда она спросила. – Этому научат на Сифоне. Что до школ меча, так тебе еще рановато, – добавил он в ответ на растерянный взгляд ученицы. А когда она заикнулась про броню и доспехи, пренебрежительно фыркнул и велел не болтать ерунды.

Свой меч Кави держала обеими руками, как он показывал. Чуть согнула колени и подняла клинок на уровень глаз, так, чтобы кончик оказался между ними. Сейчас, спустя три недели бесконечных тренировок – бег, упражнения, растяжка, снова бег, – она должна показать, чему научилась. Глубокий вдох...

– К бою!

Моджан топнул ногой и атаковал.

Кави едва успела заметить летящий в лицо кончик деревянного меча. А потом мир, скрежетнув, замедлил движение.

Наставник двигался быстро. Слишком быстро, нужно было парировать, отразить удар. Поднырнуть под его меч, завершить движение разворотом и ударить в ответ. Он слишком широко замахнулся, открыл грудь...

Но закругленный конец его тяжелого меча застил собой все. Давай-давай-давай, парируй, ну же! Но руки и ноги не слушались, тело будто сопротивлялось. Кави сама не заметила, как отскочила туда, где он не достанет.

Но Моджан не отставал: одним скользящим движением снова оказался рядом.

Он ее испытывал. И Кави знала, что должна делать. Но она столько лет уворачивалась от плевков, пинков и ударов дубинки, что сейчас эти рефлексы включились сами собой. Она снова крутанулась, уходя от удара, и опять отскочила подальше.

Моджан остановился, в глазах мелькнуло удивление. Он еще сильнее нахмурился.

– Перерыв.

Кави опустила меч, уставилась на трясущиеся руки. Да что с ней происходит?

– Боевые маги, – начал наставник, снова достав флягу, – не такие, как все остальные. Что-то в них Харит меняет. Там меняет, внутри, – добавил он, отхлебнув. – Они убивают без колебаний. Своих ли, чужих, женщин или детей, людей или животных – им все едино. Мы для них ничто.

Где-то она это уже слышала...

– А Сифон, – продолжал Моджан, которому, видно, пришла охота поболтать, – не похож на другие военные учения. Никаких бараков, никого не объединяют в команды или отряды. Ты один, сам по себе. Приходишь на тренировку, а вечером уходишь – если остаешься жив. А ты слышала, – сощурился он, – что в прошлом году до конца дожила только половина?

Кави сглотнула.

– А адепты – те, что еще учатся, – вообще кровожадны, как сраные демоны, – проворчал он. – На кой ты туда лезешь?

– Я...

– Допустим, ты сдюжишь. Выживешь в Сифоне, отучишься три года в Вэйголе. А дальше что?

– Я буду...

– Ты будешь до конца жизни служить Республике, – провозгласил Моджан, отсалютовав ближайшей пальме. – И защищать мага, который сам даже ссать прямо не может.

Он глотнул еще, поморщился.

– Скажу тебе честно: ты молодец, стараешься. И сахиб платит исправно, но вот какая штука: у нас просто не хватит времени. Четыре месяца – это ерунда.

Четыре месяца – это целая жизнь.

Кави подняла меч.

Вздохнув, Моджан убрал флягу.

– Только теперь давай уж дерись.

Кави крепче стиснула пальцы на рукояти. Пот ручейком заструился по подбородку, закапал на песок.

Он – просто человек. И в руке у него просто деревяшка. А она, Кави, не боится боли, вот только... Она облизнула пересохшие губы. Тэму больше не сражались, перестали быть воинами. Привыкли прятать глаза, научились смирять свою ярость и подчиняться. Заползать в самые грязные дыры и с трудом выживать там – только бы никто не трогал. Она хотела драться – о Раэт и его божественные яйца, и еще как! Душой, но не телом. Тело не было готово преступить негласные законы, по которым жил теперь ее народ. Она почувствовала, как стучат зубы. Бхагу прикончил бы ее там, в Управлении, не вмешайся Грима.

Моджан уже встал в позицию и ждал, недовольно поглядывая на ученицу.

Кави сглотнула слюну, каким-то чудом скопившуюся во рту, и покрепче стиснула мокрую от пота рукоять. Наставник явно ждал, чтобы начала она.

Ну давай же. Левую ногу вперед, замах и удар сверху вниз.

Кави согнула колени, ступни чуть глубже ушли в песок. Она медлила, не решаясь.

Моджан успеет уклониться. Он ведь гораздо подвижнее, чем кажется на первый взгляд. Нет, сверху бить нельзя, ничего не получится. Он просто шагнет в сторону, и...

И что? Что такого, если не получится? Это всего лишь первый тренировочный бой, его и нужно проиграть, чтобы запомнить свои ошибки. Ну, давай!

Стиснув зубы, Кави сделала крошечный шажок вперед.

Моджан досадливо цыкнул и бросился в атаку.

Она снова поднырнула под его меч, уходя от удара, развернулась и нацелилась на открывшийся бок. И мгновенно отскочила далеко в сторону – только пыль поднялась.

Моджан выдохнул сквозь зубы, воткнул меч в песок.

– Да, ты шустрая. Шустрее многих, с кем я бился. Но ты боишься.

Он потянулся было за флягой, но передумал.

– Как ты защитишь своего мага, если все время уходишь от ударов? Эх, будь ты хоть чуток помладше... Нужны годы, чтобы убить... то есть изменить инстинкт. Особенно если он сидит так глубоко. Когда я атаковал, что он тебе велел сделать?

Бежать. Кави опустила глаза. Ее уверенность пошла трещинами, сквозь которые засочился липкий страх.

– Нет. – Моджан покачал головой и сплюнул. Вытер рот рукавом. – Не быть тебе Клинком.

Кави стиснула зубы.

– Виновата, сир-джи, – прошептала она. – Простите.

Наставник со вздохом вытянул меч из песка.

– Сахиб, конечно, человек щедрый, вот только у меня терпения не хватит учить того, кто не хочет драться.

Инстинкт... Было бы хоть немного времени, чтобы привыкнуть. К мысли, что этому человеку можно и нужно сделать больно. Что, если она собьет его с ног, из моря не выскочит отряд хавальдаров с дубинками и не переломает ей все кости.

– Попробуйте еще раз. Ну пожалуйста.

Моджан пожал плечами и ухватил меч обеими руками.

Кави тяжело выдохнула. Ноющие, одеревеневшие мышцы не хотели слушаться. Выпрямила колени, расставила ноги пошире. Для правильной позиции нужно было сделать все наоборот, но иначе она не могла.

Моджан медленно, мягко шагнул к ней.

Колени дрогнули, на лбу выступили капельки пота. Что она творит? Он же убьет ее, надо спасаться! Вон какие у него могучие плечи и руки со вздутыми венами, вон какие кровожадные глаза!

Она отшатнулась было, потом замерла. Нет-нет-нет! Нельзя. Стой на месте. Думай о финале Сифона.

Да какой, к демонам, финал? Она до него не доживет! Ладно, тогда подумай, чего хочешь прямо сейчас.

Уважения наставника. Его удастся заслужить, если драться как надо. Потом можно будет зализывать раны – ну, или прыгать от радости, это уж как получится. А уж после – вернуться в бунгало, отведать бириани, над которым так трудился повар. Утром, проходя мимо кухни, Кави жадно глядела, как он толчет в порошок специи и тщательно втирает их в мясо. От этой мысли рот наполнился слюной, и Кави благодарно сглотнула. Она уже чувствовала на языке...

Моджан сгорбился и напал, взмахнул мечом снизу вверх.

Кави застыла.

Песчаный берег, пальмы, зеваки, изумленно чешущие в затылках, – все поплыло перед глазами, слилось в сплошное белесое пятно. Остался только меч, со свистом летящий к цели. Челюсть. Он нацелился ей в челюсть. Но удар можно отразить – напрячь локти, чуть опустить запястья и встретить его меч своим. А потом что? Обычная драка, в которой понятно, кто победит. Или все-таки парировать? Нет, не под таким углом. Так не выйдет отвести от себя его меч. Единственный выход – отступить. Да, только так. И это вовсе не трусость. Но если она опять увернется...

Стиснув зубы, Кави выставила меч, чтобы остановить оружие наставника.

Моджан перенес вес на другую ногу, согнул колено и на ходу изменил направление удара. Кави широко распахнула глаза. Менять позицию было поздно. Она слишком долго тянула. А он воспользовался этим, застал ее врасплох, и теперь уже не до защиты.

Пахнуло перегаром, в глаза почему-то бросилась стайка майн на ветке пальмы. А потом меч Моджана ударил ее со страшной силой.

Тысяча острых игл пронзила руку. В голове оглушительно бу-бумкнуло – словно колесо рикши попало в рытвину. И мир погрузился во тьму.

Глава 18

Что с рукой... Стоп. Это – ее рука? Нет. Не может быть. Просто жара сводит с ума, уже и галлюцинации начались: от запястья и до самого плеча ее как будто перекрутило и смяло. Мышцы распухли, кожа начинала синеть, пальцы не слушались. Но – Кави скосила глаза выше – хотя бы не оторвало. И на том спасибо.

И тут сквозь звон в ушах прорвался далекий вой – пронзительный, переливчатый.

Он летел через пляж издалека, с другого конца города. Все громче и ближе, и еще громче, и еще ближе, пока не заполнил комнату, где она находилась. Комнату с белеными стенами, плетеными ковриками на полу и крошечным потайным закутком – только ребенку поместиться. Кави стояла там, во тьме, зажав руками рот, не в силах шевельнуться, а вой снаружи все нарастал.

Бился в голове.

Пульсировал в груди.

Вытеснял воздух из легких, рвался через горло наружу.

Что-то шлепнуло ее по щеке. Вой прекратился.

– Все в порядке, – сказал кто-то бородатый, – просто перелом. Ну, может, парочка. Ничего страшного, костоправ поставит на место.

Моджан. Это его рук дело. Но почему он вдруг стал такой высокий? Ах нет, это она стоит на коленях. Надо подняться. Надо доказать ему, что она даже раненая готова продолжать.

А может, зашипел берсерк внутри, пнуть его хорошенько между ног, чтоб свалился? Ударить лбом в переносицу, выдавить глаза, зубами оторвать нос и выплюнуть ему в мерзкую рожу?

Нет. Заткнись. Кави скорчилась, зажимая искалеченную руку, и тоненько заскулила. Заткнись, прошу!

Моджан поднял ее за шиворот и отвесил еще оплеуху.

– Не распускай нюни, – проворчал он, – все у тебя заживет. Четыре-пять месяцев, и будешь как новенькая.

Четыре... но она же не успеет подготовиться!

– Сифон...

– Ну, хватит, – Моджан отступил на шаг. – Когда ж ты сообразишь-то? Размечталась об Азраайе и карьере Клинка! Приди в себя, – он сплюнул, – ты для этого не годишься.

Кави вытерла сопли тыльной стороной ладони. Кое-как встала на ноги, стараясь поменьше тревожить руку.

– Да пошел ты, – буркнула она.

Моджан только усмехнулся.

– Ты мне потом сама спасибо скажешь. За то, что спас тебе жизнь. Сиди тут, – он ткнул пальцем в сторону пальм, – а я позову костоправа. Считай, что наши занятия откладываются. На неопределенный срок.

Он повернулся к ней спиной, подобрал с песка деревянные мечи и пошел к дороге, что тянулась вдоль пляжа. Тормознул первую же рикшу и уехал.

Кави с трудом доковыляла до тенистого пятачка под пальмами. Ноги дрожали, перед глазами все плыло. Опустившись на корточки, решилась оглядеть сломанную руку. Больно не было, только иногда покалывало, как иголками, но она почему-то стала тяжелая. Очень тяжелая. Плохой признак. Кави нахмурилась. Неужели и нерв поврежден?

Так быстро... Одно мгновение перечеркнуло все. Ее надежды. Потраченные время и силы. Одним ударом Моджан отнял все это, даже не задумываясь. Вот так же тэму лишили всего тогда, в Этуране...

Кави глядела на изрытый песок, на темную влажную полосу – грань, которую вечно штурмовало море. На его бескрайнюю голубую ширь.

Где-то там, далеко на севере, на границе Мертвых Земель, медленно превращались в прах развалины Этурана. Там, на бесплодных пустошах, из земли торчат сотни тысяч сломанных мечей, что оставили, уходя, крельцы. Свидетельство и память о массовой резне.

Так, по крайней мере, написано в книгах.

Все, что Кави знала об Этуране, она вычитала в рааянских либо в крельских источниках. Но никогда не слышала рассказов об этом, не знала имен павших героев. Уже несколько поколений в народе тэму родители не передавали детям ни преданий, ни легенд – только всеобщую ненависть и вечное, иссушающее отчаяние.

В здоровую ладонь ткнулось что-то влажное и теплое. Кави вздрогнула.

Бродячая собака тут же отбежала, испугавшись резкого движения. Обычная тускло-рыжая дворняга, каких в Бохане сотни. Разве что малость поупитаннее прочих. Она замерла на месте, но потом все же подошла, виляя хвостом.

– Извини, еды нету, – сказала Кави. Махнула рукой, надеясь отогнать животное.

Но собака и не подумала убегать. Снова поддела носом ладонь, обнюхала карманы штанов.

А, точно. Сунув руку в один из них, Кави достала раскрошившееся печеньице-муруку.

– Совсем забыла, – сказала она, протягивая крошево собаке. – Вкусно, а? Ешь, у меня еще целая коробка...

И тут словно волна ударила в голову: Кави перестала понимать, кто она и где находится. Она была здесь, на берегу, запертая в теле с искалеченной рукой, – и одновременно смотрела как бы со стороны.

Она была морем и песком, деревьями и небом. Всеми сразу и никем. Ушел страх, ушла тревога. Все планы и надежды показались бессмысленными пустяками. Тело бессильно лежало на песчаном берегу, и бродячая собака вылизывала ей лицо. Но разум покинул его пределы. Сознание сопротивлялось гнетущей, парализующей тяжести. Кави знала: это Джинны зовут ее, требуют, чтобы... чтобы... что? Чего вы от меня хотите?

Там, в пустоте, пульсировали, взывали к ней два черных шара – один был опутан лазурными нитями, другой багряными.

Вы уже говорили со мной. Прошу, помогите, дайте мне...

Черные шары сжались, потом снова увеличились. И вдохнули в нее чуждое, незнакомое стремление...

Кави совсем растерялась. Рискнуть? Перейти грань? В ее словаре не было слов, чтобы выразить то, чего хотят Джинны. Чего она хочет. Чего они хотят от нее.

И наконец кусочки этой мозаики, частички их воли, собрались воедино.

Кави передернуло от ужаса. Это же неправильно и наверняка невозможно. То, что они предлагают... Она толком и не понимала, как это сделать, но нутром чуяла – если рискнет, что-то изменится навсегда. Нынешнее решение изменит, исказит все ее будущее.

Ярко-синие нити мааина отделились от Ниласи, потянулись к ней, проникли в сознание. Они ощупывали и гладили, они искали путь внутрь, в тело. А потом заскользили, извиваясь, под самой кожей.

Собака насторожила уши, перестала вилять хвостом. Подозрительно втянула воздух над головой девушки.

То, чего требовали Джинны, перечеркивало все ее знания о них и мааине. И даже о законах природы. Суман говорила, предки Кави держали гибридов Рахты и Ниласи в заточении до самой смерти. Теперь стало понятно, почему.

Берег окутала странная тишина. Собака отошла чуть в сторону, и опять стало видно искалеченную руку, которая успела распухнуть вдвое.

Такая жалкая. Такая беспомощная и измученная. Нужно было злиться на Моджана, на жестокую судьбу... Но Кави испытывала только жалость. К этой девушке, лежащей без сознания на песке, – она так старалась и надеялась, хотя знала, что ничего не добьется. Что ей не позволят ничего добиться.

Так в чем дело? Почему она колеблется, почему боится взять то, что предлагают Джинны?

Нет, хватит. Она ничего не должна этому миру, так пропади он пропадом!

Кави распахнула глаза. И тут же, резко выбросив вперед руку, схватила собаку за шею.

Мааин Ниласи, то есть ее мааин, искажен. Он не подействует так, как нужно. Не сможет исцелить ни человека, ни животное. У некоторых проявляется одна способность, которая нарушает все правила, у других – две, которые эти правила меняют. И ее искаженный мааин сделает именно то, чего делать ни в коем случае не должен.

– Прости, – прошептала она скулящей собаке.

Ниласи ощутил желание и принял его. И словно дохнул на нее из иного мира, приковав к месту невидимыми кандалами. Мааин проник в нее, пронзил насквозь и выплеснулся наружу. Кави чуть не закричала, когда языки синего пламени вырвались на поверхность тела, заплясали по ногам, рукам, груди. Они пробовали воздух на вкус, они дрожали от предвкушения, ощущая страх животного. И тянулись, тянулись к нему.

Нет.

Синие сполохи замерли.

Возьми только необходимое.

Они встрепенулись, словно Ниласи обдумывал эту просьбу. А потом снова поползли к собаке.

НЕТ.

Сполохи застыли, вытянулись в струнки.

Кави сжала пальцы ног, погруженные в теплый песок. Возьми.

Раскрыла рот от напряжения. Только.

По шее потекла одинокая струйка слюны. Необходимое.

Языки мааина дрогнули. И один за другим втянулись обратно. Почти все, остались только вокруг сломанной руки. Тело уже не сковывала тяжесть, теперь лишь слегка давило на плечи, кожа от локтя до запястья горела.

А теперь...

Кави глянула в широко раскрытые, испуганные собачьи глаза. Отбросила страх перед тем, что собиралась сделать.

Исцели меня.

Глава 19

Сполохи мааина захлестнули скулящую собаку, стали оплетать ее тело. Все плотнее, все гуще, и тут собака взвыла: кости передних лап треснули. Она закатила глаза и упала на бок.

Кави охнула: рука обрела чувствительность. В нее словно вонзились кинжалы, причиняя лютую, нестерпимую...

Довольно.

Мааин отхлынул от собаки, боль немного утихла. Синие языки извивались над неподвижным телом животного, пытаясь преодолеть невидимый барьер. Кави чувствовала, как им этого хочется. Ощущала их голод.

Она бессильно привалилась спиной к стволу пальмы. Ну как можно быть такой дурой? Ниласи восстанавливал поврежденное, но он не мог повернуть время вспять, сделать руку такой, как раньше. Кости-то все равно нужно вправить. Если оставить как есть, с болтающимися концами, рука никогда не будет действовать нормально.

Моджан сказал, пришлет костоправа... Ну да, пришлет он, держи карман шире. Уже, небось, сидит в каком-нибудь злачном месте и глушит свое пойло.

Она видела, как вправляют кости. Чтобы они срослись правильно, их нужно уложить как можно более естественно. Это опять боль, и на этот раз ее предстоит причинить самой себе.

Здоровой рукой Кави порылась в куче листьев у подножия пальмы, отбирая и откладывая в сторону самые старые и размякшие куски кокосовой кожуры. Сперва костоправ мажет сломанную конечность кунжутным маслом и куркумой, потом возносит дурацкие молитвы. А потом ставит кости на место при помощи бамбуковой палки и глиняных черепков.

Кави обложила руку мягкими обрывками кожуры, сверху накрыла слоем более плотных. Предстояло как-то обойтись без куркумы и бамбуковой палки. Дыши. Дыши. Держись, будет чуть-чуть больно.

Она глянула на собаку – та по-прежнему лежала без сознания, только грудь тяжело вздымалась. Поспешно загнала подальше чувство вины перед бедным животным. Итак, быстро и аккуратно. Без колебаний. Вправить кости в трех местах. Кави покрепче стиснула зубы, чтобы не прикусить язык. Ну, на счет три.

Раз, два – щелк, щелк. Хрусть. Она зашипела сквозь зубы, сморгнула выступившие слезы. Остался последний, открытый перелом: кость прорвала кожу, из ранки тонкой струйкой текла кровь. Сглотнув, Кави дрожащим пальцем запихнула острый край внутрь. В лицо брызнул алый фонтанчик.

Сполохи мааина затрепетали, словно ощутив, что это еще не все.

Кави тяжело выдохнула. Если она напортачила и кости срастутся неправильно, их придется заново ломать и вправлять. О Раэт, знаю, ты не мой Бог (моему, уж прости, молиться запрещено) – но прошу, сделай так, чтобы получилось!

Она снова покосилась на собаку. Та лежала на боку, неподвижно, лишь вздрагивала от каждого тяжелого вздоха.

Нет. Я не могу. Так нельзя.

Ни в чем не повинное, беззащитное существо. Она бы никогда...

Зарычав, Кави задавила в себе раскаяние и жалость. И отдала приказ мааину.

Синие сполохи затрепетали. И стаей голодных змей бросились на собаку.

А из-под кожи рвались новые, еще и еще. Извивались, сливались воедино, завязывались в узлы. Кави раздула ноздри и закусила губу, чтобы не закричать. Руку резко дернуло, влажно щелкнули кости, становясь на место.

Кави выдохнула.

Хватит.

Синие сполохи, замерцав, послушно остановились. Боль почти утихла, только слабо пульсировала. Пальцы начали шевелиться. Кави осторожно провела ими по мозолям на другой ладони, попробовала поднять руку. Там, где кость пробила кожу, теперь был только шрам. Тоненький, бледный, с ним рука смотрелась как чужая. Кави крепко зажмурилась, глубоко, медленно вдохнула и открыла глаза. Шрам исчез.

Она потрясенно выдохнула.

Все. Хватит. Уходи... Возвращайся к Ниласи.

Тяжесть ушла, отпустив и тело, и сознание. Синие сполохи опали, как будто нехотя втянулись обратно под кожу.

Кави нервно хихикнула. Она справилась! У нее...

Собака тоненько, отчаянно заскулила. Девушка глянула на нее и тут же расхотела смеяться.

Поджимая хвост, бедолага пыталась встать, но переломанные лапы не держали.

– Прости, – прошептала Кави.

Слезы заволокли глаза, губы запрыгали.

Избавь ее от страданий, зазвучал в голове голос отца.

Нет, нет, замолчи!

Собака перестала скулить, вытянулась и затихла.

Кави ссутулилась. Из груди рвались судорожные всхлипы, хоть она и старалась их сдержать. Старалась быть твердой, верить, что поступила правильно... но тяжкий молот, откованный из вины и закаленный в ненависти к себе, с размаху ударил ей в голову. И бил до тех пор, пока мир вокруг не исчез. Потом проявился снова, но Кави смотрела на него уже другими глазами.

Она стала такой же, как они. Сделала с несчастной собакой то, что всю жизнь делали с ее народом. Подчинила себе, использовала и убила.

Песок уже начинал тоненьким слоем заносить неподвижное мохнатое тело.

Ну уж нет, хватит! Больше никаких собак. Никогда. Это слишком жестоко. Надо выбрать какую-то другую плату.

Проще всего было бы, конечно, платить деревьями или другими растениями. Но тело существа, жизнь которого отдают Джинну, должно хоть как-то походить на человеческое, иначе ничего не выйдет. И чем сильнее это сходство, тем лучше. То есть насекомые, рептилии и рыбы не годятся. Людей, разумеется, тоже нельзя использовать. Никто не понимал, почему. Это шло вразрез с логикой, но было доказано на практике.

И знание, которое Джинны вложили Кави в мозг, помогло ей понять.

Все дело в желании, которое чует Джинн, – оно должно быть иным. И людьми тоже можно расплачиваться, только не за исцеление. А за нечто другое, гораздо хуже, гораздо порочнее. Это запретное знание пугало до дрожи. Нет, она не способна... Это что-то из сказок Цубумани или мрачных видений горячечного бреда. Вот, значит, почему народ тэму в давние времена держал в заточении гибридов Рахты и Ниласи. Не-е-ет, никогда в жизни, что бы ни случилось, она не призовет его мааин ради этого. Не воспользуется этой способностью и унесет свое темное знание в могилу.

Но вот если брать, например, крыс...

Кави поднялась на ноги, отряхнулась, вытерла слезы. Крысы – другое дело, ими можно платить без угрызений совести. Они и так держат весь Бохан в своих грязных когтях, кишат повсюду, нагло разоряя кладовые и разнося болезни. Их количество втрое превышает число людей. Можно ли их убивать? Ну конечно, можно.

Найдя подходящее место между пальм, Кави опустилась на колени и стала руками разгребать песок. Он лип к вспотевшим ладоням, но девушка продолжала раз за разом набирать его в горсти и ссыпать в сторону. Кучка росла, а яма становилась все глубже. Когда придет время, останется только верить, что ее убийце тоже хватит сострадания зарыть свою жертву в безымянной могиле. Без всяких эпитафий вроде «Здесь лежит тэму, чей гонор лишил ее головы». Да, чем неприметнее, тем лучше.

Пару минут спустя сзади на дороге скрипнула тормозами рикша. Кави, не переставая рыть, оглянулась через плечо.

Из фырчащей машины вылезла женщина. Вскинула на спину мешок, оглядела берег, заметила Кави. Жестом велела водителю ждать и направилась к ней.

– Ты... – Она озадаченно почесала в затылке, пробурчала что-то о клятой работе. Кашлянула.

– Ты, значит, и есть та самая тэму... – Она непонимающе уставилась на абсолютно здоровые руки Кави. – Со сломанными костями?

– А? Чего надо? – отозвалась Кави, продолжая копать.

– Я костоправ, меня прислал Моджан-сааб, чтобы...

И тут мертвая собака пукнула. Так громко, раскатисто и вонюче, что костоправ аж взвизгнула. Кави вскочила на ноги. И медленно-медленно развернулась к собаке лицом.

Та оскалилась и зарычала.

Что это за хрень?!

Кави попятилась.

Собака заскулила.

Кави осторожно шагнула ближе.

Псина опять зарычала.

Еще шаг назад. Снова жалобный скулеж.

Девушка обошла собаку и встала так, чтобы та ее видела. Снова рык и оскаленные клыки.

Кави ей явно не нравилась, что, впрочем, было понятно. Но она выжила, хвала Раэту, Мешире и всем Богам, какие только есть!

Кави обернулась к женщине с мешком.

– Вы можете вправить ей кости?

– Да ты в своем уме?!

– Что? Нет. Не знаю. Вряд ли.

Слезы облегчения текли по щекам, не останавливаясь. Кави размазывала их пальцами.

– Так можете помочь или нет?

Костоправ смерила ее презрительным взглядом.

– Зверями не занимаюсь, – бросила она.

Кави покачала головой и улыбнулась.

– А деньги у вас есть?

Тетка покрепче стиснула мешок.

– Тебе-то что?

В голосе уже засквозил страх.

Подсунув обе руки под лежащую собаку, Кави подняла ее, крякнув от натуги.

– Попросите отвезти нас на улицу Благословения Луны, дом пятьдесят два. Заплатите рикше, сахиб Битун с радостью вернет вам деньги. Это, – Кави погладила рычащую псину, пытаясь успокоить, – его любимая собака. Она ему очень дорога.

Костоправ с опаской подошла поближе. Пригляделась и охнула:

– Да она же бродячая!

– Ну что вы, мемсааб, гляньте, какая толстая! – снова широко улыбнулась Кави, для наглядности перехватывая собаку под пузо. – Разве бродячие такими бывают?

Тетка скребла подбородок, нервно косясь то на рычащую собаку, то на приветливую улыбку Кави.

– Ну и причуды у этих сахибов, – наконец буркнула она. – Ладно, пошли.

В рикше она забилась в самый дальний угол, как можно дальше от Кави и собаки.

Но это не помогло, псина снова пукнула. Костоправ поморщилась и высунула язык – мол, нюхать невозможно.

Кави сердито зыркнула на нее. Эй, повежливее. Что за неуважение к пациенту?

Тот, кстати, был ужасно тяжелый. Кави поерзала, чтобы хоть как-то распределить его вес, а это точно был «он», судя по выпуклостям, которые упирались ей в бедро. И теперь снова скулил, громко и жалобно.

– Ну тише, тише, – шептала Кави, поглаживая пса по голове. Вот странно: пока это была просто «собака», проще было задавить в себе жалость, причинить боль. Может, и Моджана надо было называть про себя просто «человеком»? Кави задумчиво гладила мягкие песьи уши. Что-то в этом точно есть, но она слишком вымоталась, чтобы думать.

Рикшу тряхнуло на ухабе, пес перестал скулить и зарычал. Ну, потерпи, дружок, еще чуть-чуть.

Когда они приехали, Битун как раз беседовал о чем-то с Себапетти, привратником. Кави осторожно переложила пса с коленей на сиденье, выскочила наружу и крикнула, перекрывая грохот мотора:

– Петти-сааб, откройте!

Себапетти вопросительно глянул на сахиба. Тот кивнул, привратник отвел в сторону створку. Битун вышел наружу.

– Кавитри? – удивился он. – Но Моджан сообщил, что у тебя рука...

– Сахиб, позвольте, я потом объясню? Там собака, – она указала на рикшу, – вы можете отправить ее к целителю?

– Собака? – Он заглянул внутрь. – О Боги, что с ней случилось?

– Э-э-э... – Взгляд Кави упал на водителя, который как раз зажигал сигарету. – Рикша переехала. Так жалко. Ну пожалуйста, сахиб!

– Уж эти мне рикши, – прорычал Битун, гневно сверкнув глазами на ни в чем не повинного водителя. – Вот эта самая?

– Нет, другая.

– А это кто еще? – Сахиб кивнул на женщину с мешком.

– Костоправ. От Моджана. Говорит... – Кави покосилась на нее. – Он обещал, что вы ей заплатите.

Битун окинул недоверчивым взглядом всех троих.

– Сахиб, прошу вас! – взмолилась Кави с отчаянием, которое нарастало тем быстрее, чем подозрительнее глядел старик. – Я все объясню! Этот пес...

– Иди позови Танула. – Сахиб кивнул на дом. – Я разберусь.

Кави облегченно выдохнула.

– Благодарю...

– Кавитри, – сказал он, задумчиво глядя на нее.

– Сахиб?

– Ступай в кабинет и жди меня там.

Танула отправили к воротам, а Кави из кухни принесли кувшин воды. Девушка утолила жажду, умылась, вернула кувшин. И, получив взамен чашку чаю, поплелась по длинному коридору, неспешно прихлебывая теплую сладкую жидкость. Напряжение понемногу отпускало.

На обеих стенах коридора висели картины. Вот жена Битуна в большом мягком кресле, вот их дочь там же, вот жена с дочерью в саду. Вот череда портретов дочери в каждый из дней ее рождения... а вот совсем другая картина, выполненная угольным карандашом. Боксерский ринг в Бальтуре, крельской столице.

Кави встала как вкопанная, расплескав чай.

Три месяца... Столько занимает путь до Крелина морем. Раньше, до открытия Хизатского канала, плыли еще дольше, месяцев шесть или около того. А по суше? Кави покачала головой. По суше добраться почти невозможно. Единственный путь в Раайю и из нее лежит через обширные пустоши, соединяющие субконтинент с основным материком. Пустоши эти возникли не сами по себе. Со временем, конечно, Мертвые Земли стали не так смертоносны, вдоль границы ездить можно. Но чтобы их пересечь... Нужна магическая экипировка, нужны солдаты и маги. А еще изрядная доля безрассудства, как у искателей приключений, которые туда порой пробирались.

Но отважных рааянских первооткрывателей, пройди они через Мертвые Земли, вовсе не ждал на той стороне теплый прием и сладкий чай. Там, на границе, вечно грызлись друг с другом враждующие королевства. Чужаков их владыки не терпели и приказывали убивать на месте.

Оставалось только плыть. Три месяца до Крелина и столько же обратно. Полгода жизни. Битун, похоже, и впрямь любил получать кулаком по морде...

Кстати, о битых мордах – а где ее портрет? Тогда, в трущобах, аж три художника мучили ее своими придирками. Может, Битун все же купил какой-то из их набросков?

Продолжая прихлебывать чай, она двинулась дальше, уже целенаправленно выискивая картину, где избитая, грязная тэму сидит на корточках перед кучей мусора. А может, он, наоборот, снял портрет и спрятал, чтобы Кави не обиделась? С него станется.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и девушка бочком, чтобы не разлить чай, протиснулась в щель. Стен не видно было за шкафами, полными книг, которые Битун успел собрать за свою долгую жизнь.

Один был целиком занят трудами по анатомии человеческого тела и строению мышц. Другой – по рааянскому праву. Еще были книги по истории, геологии, религии, музыке, философии, математике и паровому машиностроению. А вот из художественной литературы была лишь парочка романов Цубумани да любовная история рааянской принцессы и крельского посла, написанная каким-то подхалимом.

Кави подошла к огромному окну в дальнем конце кабинета, уставилась на идеально ухоженный сад. Если закрыть глаза и хорошенько прислушаться, можно еще различить отголоски криков, долетавших с берега. Ее собственных... и чьих-то еще. Криков того, кто остался в комнате с белеными стенами и ковриками на полу. Этой комнаты она не помнила, потому что никогда раньше не видела. Что это, последствия сотрясения? Или снова память прошлой жизни? А может, это Джинны хотят что-то до нее донести?

Аадхайер Тэму, сказал голос во тьме – тогда, на втором испытании. Он узнал ее и даже позвал по имени. А сегодня он... что он сделал? Открыл у нее в голове водосток, по которому туда хлынуло запретное знание? Нет, такого не может быть.

Она склонила голову набок. Или... может?

– Собака у целителя, – сообщил Битун, входя и закрывая за собой дверь.

– Благодарю вас, сахиб, – кивнула Кави. – У того же, что приходил ко мне?

– Нет, – выдохнул старик, опускаясь в кресло. – Есть одна женщина, она работает здесь, в крельском квартале. Берет чуть дороже, но у нее своя команда врачей. И костоправ тоже есть, так что твой пес будет в порядке.

Хвала Богам. Тому шарлатану из больницы она не доверяла.

– Костоправу я, кстати, заплатил. Моджан был здесь и предупредил, что пришлет кого-нибудь вправить тебе руку, – продолжал сахиб, скользнув взглядом по упомянутой конечности. – А еще сказал, ты повредила ее во время тренировки и, поскольку к Сифону подготовиться не успеешь, наш договор теряет силу. Попросил пожелать тебе всего наилучшего и посоветовать иное поприще.

Кави вздохнула. Несмотря на склочный нрав и постоянное пьянство, наставник был с ней честен. Ничем не оскорбил ее народ, ни разу не намекнул на ее происхождение. И верит, что делает нужное дело, хоть и очень по-своему.

– А теперь, – кашлянув, Битун указал на второе кресло, – я тебя слушаю.

Глава 20

– Эта? – Старик легонько коснулся тростью ее руки.

– Да, эта.

Он уставился на нее, скрежетнул зубами. Кави буквально чувствовала, как ему тяжело: знания, которые постигались годами, никак не вязались с пугающей правдой, что обрушилась на голову теперь. Идеальный рецепт «как создать чудовище». Такой простой, что даже она может объяснить.

Итак, вам понадобится: девушка из народа тэму, одна штука.

Добавьте возможную тягу к насилию, преступные наклонности и полное отсутствие моральных устоев.

Перемешайте.

Оставьте томиться на медленном огне.

Приправьте жутковатыми способностями, подрывающими нормальное представление о законах природы. Прибавьте жару.

Убедитесь, что грань между человеком и животным истончилась. Дождитесь, когда запахнет страхом.

Готовое чудовище подавайте горячим, с кокосовым чатни. Приятного аппетита!

– Так значит, ты способна исцелять только себя? – уточнил Битун.

– Именно так.

– Но если это правда, – понизил он голос, – никто не должен знать.

Кави кивнула. Это она и сама понимала.

– Если об этом станет известно, тебя убьют. А не дай Боги, попадешься крельцам – и того хуже...

– Крельцам?

– Да. Они сгноят тебя в какой-нибудь своей лаборатории. Нет-нет, – покачал он головой, – это должно оставаться тайной.

Кави почесала в затылке. Крельцы давно ушли с субконтинента, осталось только посольство в Азраайе.

– Но сахиб, их же здесь больше нет.

– Крельцы никуда не делись, – возразил старик. – Кому, думаешь, уходит львиная доля нашего чая? – Он ткнул пальцем в ее чашку. – А наши соль и уголь, наши руда и зерно? И откуда, по-твоему, взялись наши технологии, наши паровые механизмы? А?

Нет, наши экономики неразрывно связаны уже много столетий.

Он умолк, закашлялся в кулак. Потом продолжил:

– Во всяком случае, так было, пока Совет не подписал торговое соглашение с хамаканами и фумеши. Потому-то ответ из Азраайи и шел так долго – почтовые службы перегружены, все обсуждают, чем ответит Крелина на этот новый союз. Похоже, Империя уже вдвое увеличила военное присутствие на северных присоединенных территориях.

– Понятно, – мрачно кивнула Кави.

Битун как-то странно посмотрел на нее.

– Так тебе интересно или нет?

– О чем вы?

– О Ловце, Кавитри. Сегодня утром я получил наконец весточку из Азраайи.

Кави вся обратилась в слух.

– Он действительно там, как ты и надеялась, – сказал Битун. Встал, неспешно подошел к окну. – Мой консультант обещает дать тебе доступ к этому артефакту. И поможет им воспользоваться – при определенных условиях.

Напряжение чуть спало, Кави облизнула губы.

– При каких?

– Прежде всего, – кашлянул Битун, – ты должна знать вот что: его, этот Ловец, используют – точнее, использовали – для надзора за твоим народом.

Кави уже почти кивнула, когда до нее дошел смысл сказанного.

– Надзора? За нами? То есть крельцы за нами следили?!

– Ни в одном учебнике по истории, – старик жестом обвел соответствующий шкаф, – этого нет. Но знай: после Восстания Метхуна и падения Этурана тэму не прекращали сражаться еще минимум десять лет.

Кави вскинула брови. Ну вот, аппа, а ты говорил!

– Были бесконечные стычки, разбой, налеты, диверсии, атаки на каналы поставок. И крельцы ответили в двойном масштабе. Первым делом они запустили мощный пропагандистский аппарат.

Убийцы, насильники, паразиты, сосущие кровь добрых рааянцев. Выродки, только внешне похожие на людей. А на самом деле – мерзкие, злобные чудовища. Бойтесь их, преследуйте, уничтожайте!

О да, Кави хорошо знала, как это работает. Рааянцам настолько промыли мозги, что подобные призывы давно стали правилами жизни.

– Потом сформировали специальные подразделения. Их целью было выслеживать и ликвидировать тэму, которые не прекратили сопротивление. Эти группы использовали артефакт, позволяющий точно определить местонахождение человека на территории от горизонта до горизонта. Для этого требовался только образец его крови или кого-то из ближайших родственников. Артефакт действовал, но из-за относительно малого радиуса работа оказалась слишком монотонной и требовала много времени. И крови.

Тогда их артефакторы усовершенствовали этот прибор, создали, по сути, его новую версию. Радиус теперь покрывал всю территорию Раайи вдоль и поперек. Но у этого метода появились противники как в обществе, так и во власти. И вот, чтобы не злить тех и других, артефакт перенастроили. Теперь он выслеживал только тэму.

– Банки крови, – прошептала Кави. После падения Этурана крельцы заставили всех выживших пожертвовать большие объемы крови. И до сих пор хранили ее в магических сосудах.

– Да, – кивнул Битун, – именно для этого их и создавали.

Когда отец рассказывал о банках крови, Кави думала, что крельцы просто хотели потешить свои живодерские души. Но теперь стало ясно, зачем это понадобилось.

– За последние несколько месяцев Второго Восстания Империя вывезла все банки крови обратно в Крелин, – продолжал Битун, – и только Ловца оставила здесь. Ибо, как сказал мой консультант, «проклятая штуковина намертво срослась с Раайей».

Итак, Ловец здесь. Точнее, в Азраайе. И если то, что она о нем слышала, правда, он поможет отыскать аппу, Хагана и Камита. Сколько теперь братьям? Четырнадцать и восемнадцать? Узнают ли они ее при встрече? Ну конечно, узнают!

Кави загнала подальше не вовремя блеснувшую надежду.

– Что за условия, сахиб? – напомнила она.

Битун снова подошел к креслу и тяжело опустился туда.

– Ах, если б испытания показали, что ты маг... Все было бы гораздо проще.

– Так я и есть маг.

– Да-да, я не спорю. Но, – он предостерегающе поднял руку, – если сказать в Вэйголе, кто ты... то есть на что способна, тебя вряд ли туда возьмут.

Ну, разумеется.

Сахиб кивнул, подтверждая ее догадку.

– Увы, допуск к артефакту могут получить только зарегистрированные маги, их Клинки и студенты Вэйголы, – сказал он, подаваясь чуть вперед. – Я говорил, что мой консультант – артефактор?

Кави вытерла вспотевшие ладони о штаны.

– Да, говорили.

– А тебе известно, что во время обучения будущие Клинки часто служат телохранителями у городских магов? Причем не только у боевых, а вообще у любых, получивших официальное образование? Это, если угодно, такая форма стажировки.

Кави молча глядела на старика, пока до нее не дошло. Потом изумленно распахнула глаза. Сердце екнуло.

– Поступи в Вэйголу.

По коже побежали мурашки. Волоски на руках, ногах и даже на шее встали дыбом.

– Сделай это, и мой знакомый приведет тебя к Ловцу.

Глава 21

– Я сообщу Моджану, что мы все еще нуждаемся в его услугах, – сказал Битун, вынимая из кармана носовой платок. – Раз уж ты теперь, – он высморкался, – можешь сама себя лечить, это меняет дело.

– Нет, сахиб, – отвела глаза Кави, – я не хочу у него учиться.

– Не хочешь? – Он смерил ее недоверчивым взглядом, убирая платок обратно. – Но, Кавитри, никто другой в Бохане не сможет тебя тренировать.

Наверное, он был прав: никто в этом городе не согласится обучать тэму, им и с Моджаном-то очень повезло. Но ей больше не нужен наставник. Она чувствует меч. Знает, нутром чует, что ее мастерство боя – особое, более совершенное, и никакие упражнения этого не изменят. И оно придет, это мастерство, нужно только тренироваться. Нужно заставить себя сражаться, чтобы меч постепенно стал продолжением руки.

Но в этом-то и проблема: сперва надо преодолеть страх перед боем.

– Кавитри? – окликнул ее Битун.

Она вздохнула, но глаз не подняла. Глядела на мраморные плиты под ногами, на коврик ручной вязки между креслами, на серые хлопковые брюки Битуна, сухую бледную кожу его лодыжек, под которой угадывались суставы. Она никогда не верила ни в рок, ни в судьбу, но все вышло так, как вышло, – и у этого должна быть причина.

С ней-то все было ясно и понятно: ее путь сюда начался восемь столетий назад, в тот самый день, когда крельский корабль причалил к маленькой рыбацкой деревушке на тэллианском побережье. Когда крельцы обнаружили – или, по их словам, открыли – ее народ, который потом погнали на свою войну. Во всем виноваты они, это Кави знала твердо и могла доказать, обосновать и объяснить, хоть и вопреки всякой логике.

Но Битун... он-то почему сидел сейчас в обществе тэму? Как так случилось?

Кто угодно вместо него мог споткнуться там, на дороге, и точно так же оцепенеть при виде неуправляемой рикши. И уж наверняка любой другой сахиб счел бы смерть тэму справедливой платой за уцелевшие руки-ноги. И бросил бы ее гнить в канаве. Так почему там оказался именно он? Совпадение, случайное стечение обстоятельств? Нет, вряд ли, слишком уж гладко все получается. У этого тоже должна быть какая-то причина. И Кави подозревала, какая именно.

Битун щелкнул пальцами. Вздрогнув, она вскинула на него глаза.

– Кавит...

– Научите меня.

– Чему именно?

– Драться, – пояснила она, ткнув пальцем в его сложенные руки.

– Шутишь? – усмехнулся он.

– Нет, сахиб.

Битун нахмурился. Взгляд стал холоднее, жестче.

– Этому за три месяца не научишься.

– А если б у нас было больше времени?

– Я... Моджан успел показать тебе приемы рукопашного боя?

– Нет, решил оставить на потом. Сказал, без оружия драться не придется, ведь я буду защищать мага в бою.

– Тогда зачем?

– Я умею биться. Чувствую, как надо двигаться, а еще у меня хорошая скорость, очень хорошая. Вот только... все время отступаю и уворачиваюсь. Тело не хочет драться, вот в чем проблема.

Битун свел брови еще сильнее.

– Я... боюсь отражать удары, – с трудом выдавила Кави.

– И ты думаешь, – сказал он, задумчиво пощипывая щетину на подбородке, – что сможешь перебороть этот страх, если научишься боксировать? Биться на ринге?

– Я думаю...

...что если человек оставил дом и близких, отправился в страну, когда-то захватившую его родину, чтобы драться там с громилами вдвое больше себя на потеху многотысячной враждебной толпе, – то он воистину не знает страха. Вот бесстрашию и нужно у него научиться.

– ...что смогу его преодолеть с вашей помощью.

– Но... – Битун замялся, повел глазами по кабинету, словно подыскивая нужные слова, – а ты уверена?

Кави кивнула.

Он молча, пристально глядел на нее.

Глядел и постепенно менялся. Сначала незаметно, но с каждым ударом сердца все более и более явно. Глаза заблестели, плечи расправились. Угрюмая складка у рта разгладилась, в осанке появилась уверенность. Целеустремленность.

– Ты должна будешь довериться мне, – сказал он, не отводя от нее взгляда, – полностью.

Кави медленно-медленно выдохнула.

– Спасибо, сахиб, но я вам и так...

– Кавитри, бойца и его – в данном случае ее – наставника связывают священные узы. Они не допускают ни лжи, ни тайн. Если ты не будешь мне доверять, усомнишься в том, чему я тебя учу, все пойдет прахом. Ты это понимаешь?

Кави сглотнула.

– Первое, что тебе необходимо уяснить, – сказал сахиб, повысив голос и не дав ей раскрыть рот, – трех месяцев мало, чтобы набраться силы и гибкости, нужных для выхода на ринг. Второе – что часть времени придется-таки уделить тренировкам с мечом. С одним только боксом Сифон ты не пройдешь.

Она кивнула.

– Это значит, нам придется хитрить. Импровизировать. Итак, я научу тебя только тому, что, на мой взгляд, позволит продержаться пять раундов против опытного бойца.

– Пять раундов? – выдохнула Кави. В груди стало тесно. – Против кого?!

– Я найду тебе соперника.

– Где?

– Через три месяца я выведу тебя на местный ринг. Будешь официально участвовать в соревнованиях.

Кави обхватила себя руками, сунула ладони под мышки.

– В настоящем?

– Да.

– Ну, где делают ставки... и все такое?

– Именно.

– Охренеть можно.

Битун усмехнулся.

– Я так понимаю, ты согласна?

Кави поежилась. У нее получится. Должно получиться. Это верный шанс отыскать родных, это – в кои-то веки! – прямая дорога к цели. Все в ее руках. Теперь, когда она знает свои способности, выжить в Сифоне уже не кажется глупой мечтой.

В груди все еще давило. Кави потерла ее ладонью, но тяжесть никуда не делась. Она была там, внутри. Она оттуда исходила. Сегодня на берегу синие языки Ниласи извивались у нее под кожей, прорывались сквозь поры. Как? На них что, были когти? Неужели это часть огромного существа, что появилось извне и проникло в нее? А потом угнездилось где-то внутри – в животе, например, или над легкими? Ну точно – там! Вот почему так трудно дышать. Легкие полностью опутаны...

Прекрати! Она глубоко, с усилием вдохнула. Потом еще раз. И еще. Ну, видишь? Ничем они не опутаны. Брось выдумывать и паниковать.

Неважно, что там прячется, потустороннее ли, злое или доброе, даже если оно и впрямь управляет ее легкими, словно водитель – рикшей. Оно осталось там, внутри, и это главное. Впервые в жизни у нее появилось нечто такое, что даст преимущество. И она этим преимуществом воспользуется.

Такова теперь твоя суть. Прими же ее.

Кави встала, заскользила внимательным взглядом по рядам книг, высматривая нужную. Нашла, осторожно достала с полки среднего размера том в кожаном переплете.

– Возможно, – сказала она, – я смогу ускорить подготовку.

– Ты о чем?

Кави сунула книгу ему в руки, отступила на шаг.

– Глава третья, самый первый абзац. Про мышечную гипертрофию.

Поморщившись, старик взял книгу, начал листать, пощипывая подбородок.

– Так, «Мышечная гипертрофия»... Если под воздействием чрезмерного напряжения мышца повреждается, тело восстанавливает разорванные волокна и наращивает поверх них новые. Таким образом увеличивается размер, масса и сила... Да-да, я все это знаю, но при чем здесь...

Он застыл с открытым ртом.

– Мне понадобятся крысы.

И к тому же много.

– Крысы?

– Да. Плата Джинну.

Битун растерянно кивнул.

– Думаю, это можно устроить. Но... ты уверена, что будет толк?

– Мне кажется, да.

Нет, не кажется. Она точно знает. Доказательство – идеально сросшиеся кости.

– Что ж, хорошо, – вздохнул сахиб. Отложил книгу, сплел пальцы на животе. – Сегодня у меня дела, но завтра утром, если не передумаешь, жду тебя после завтрака, в десять утра, во внутреннем дворике. Начнем занятия.

Глава 22

Следующим утром Битун, как и обещал, ждал ее на площадке, засыпанной крельским песком. На нем была легкая белая рубаха без рукавов, открывающая худые, но сильные и жилистые руки. Легкий ветерок раздувал свободные широкие штаны.

– Позавтракать не забыла? – спросил он.

– Нет.

Один блинчик масала доса с самбаром и томатным чатни, гордостью повара.

– А размяться?

– Тоже.

Пробежка вокруг дома, потом растяжка, выпады, пресс, отжимания и приседания.

– Молодец.

Он не глядя протянул руку, и Танул, который москитом вился вокруг, вложил в нее какой-то тряпичный сверток.

Это оказалась скатанная полоска выцветшей ткани. Битун принялся обматывать ею руки Кави: запястья, костяшки пальцев, основания ладоней. Пропустил полоску ткани между всеми пальцами и повторил еще раз в обратном порядке.

Кави осторожно сжала-разжала кулак. Битун тем временем натянул на одну руку толстую, набитую чем-то мягким рукавицу, похожую на кухонную прихватку. И шлепнул по ней другой рукой.

– Ну, давай. Ударь со всей силы, – велел он, подняв защищенную руку на уровень лица Кави.

Она медлила, не решаясь. Он же старик... Да, очень бойкий и энергичный, но все-таки старик. Что, правда со всей силы? Она осторожно шагнула ближе.

Битун остался на месте и ободряюще кивнул.

Еще шаг.

Она сможет. Но ударит не его, нет! Всего лишь толстую кухонную прихватку на руке.

Сахиб снова шлепнул по перчатке свободной ладонью – мол, давай, не трусь.

Ладно же. Только не нойте, если я вам что-нибудь сломаю.

Она размахнулась, словно готовясь швырнуть чемодан в отъезжающий поезд, и ударила кулаком.

Но за миг до того, как он коснулся перчатки, Битун развернул руку и увел удар.

Кави споткнулась, потеряла равновесие, на песке остались глубокие вмятины.

– И это все? – усмехнулся старик. – Ты видел, Танул? Она что, решила меня пощекотать?

– Похоже на то, сахиб, – отозвался Танул. Он совком засыпал рис в пустой боксерский мешок.

Битун снова хлопнул по перчатке.

– Еще раз, Кавитри.

Она пыталась попасть до тех пор, пока солнце не поднялось в зенит. То кулак соскальзывал, то целилась плохо – в общем, как следует ударить так ни разу и не получилось. А когда от голода и усталости тело налилось тяжестью, рука в перчатке начала давать сдачи. Сначала легкими шлепками, потом чуть более ощутимо и наконец серией быстрых ударов в скулу и висок: бам-бам-бам! Аж искры из глаз посыпались.

– У тебя хорошая скорость, – заметил Битун, обходя вокруг нее. Он был счастлив, как пятилетний ребенок, только что разобравший на детальки игрушечный поезд. – Твой народ всегда этим славился. Мой дед рассказывал, что его деду как-то довелось увидеть в бою воителя-тэму. Тот двигался быстрее ветра. Стремительно, будто молния. Это, я думаю, у тебя в крови. Однако, – снова легкий тычок в скулу, – надо учиться держать удар. Без конца бегать по рингу не выйдет, рано или поздно противник загонит тебя в угол или просто ноги устанут. И что, – осторожный удар по почкам, – что ты тогда будешь делать?

Кави скрипнула зубами. Он проверяет ее твердость? Ждет, что она закроет голову руками и убежит прочь, только потому что сразу не получается?

Снова ударила, слабо и криво, он опять без труда отбил. Ну погоди, старик, это я просто выдохлась. В животе заурчало, ноги начали подгибаться. Вот сейчас я пообедаю, и мы посмотрим, кто кого. Тогда-то уж попаду в эту твою перчатку.

– Танул? Воды, пожалуйста, – попросил сахиб, снимая проклятую штуковину.

Кави уселась на корточки, тяжело опустила голову на сложенные руки. Каждый хриплый вздох дрожью отдавался во всем теле.

– Вот, – удовлетворенно выдохнул Битун, – единственное, за что стоит благодарить крельцев: благородное бойцовское искусство.

– Поезда, – просипела Кави.

– Что-что?

– Поезда.

– Поезда?

– Ну большие железные ящики на колесах, ездят по рельсам – чух-чух!

– А! Да, возможно, ты права, – согласился он. – Ну, стало быть, за бокс и поезда.

Танул принес воды – ледяной, благослови его Боги, – и Кави жадно ее выдула.

– Помни, Кавитри, – сказал Битун, отхлебнув из своей стальной кружки, – твое тело научится реагировать само, но ты при этом должна думать. И планировать, просчитывать каждый удар, причем не свой, а противника.

– Да, сахиб, – кивнула Кави. И, мило улыбнувшись, попросила:

– Танул-сааб, еще немного воды, пожалуйста.

– Да, и вот еще что, – Битун снова натянул свою надутую перчатку. Стукнул по ней кулаком. – Ты не станешь бойцом, если не сумеешь пробудить в себе злость. Никогда не забывай, ради чего бьешься. Понимаешь?

Кави замерла, не донеся кувшина до губ.

Ради чего? Едва ли об этом можно забыть... Все, что она делает, отвлекает от мысли о скорой смерти. Каждый вздох напоминает, как мало осталось жить. А надо еще отыскать отца, защитить братьев, заткнуть рты ненавистникам, макнуть обидчиков носом в грязь, заставить считаться с ней... Столько всего надо успеть до того, как искаженный мааин отнимет у нее жизнь. А злость... Нет уж. Злость пусть сидит там, в глубине, куда Кави ее загнала. Бойцом и так можно стать.

– Да, сахиб. Понимаю.

– Отлично. А теперь смотри внимательно, я покажу тебе джеб. Запомни как следует – с сегодняшнего дня будешь отрабатывать только этот удар.

Битун поднял кулаки на уровень лица, свел локти вместе и резким стремительным движением, чуть развернув плечо, выбросил вперед левую руку. Пока она распрямлялась, кулак успел развернуться горизонтально. Миг – и Битун уже вернулся в исходную стойку, с согнутыми руками.

– Это один из самых быстрых ударов. Правильно проведенный джеб собьет твоего противника с ритма. Освоив его, ты научишься чувствовать и держать дистанцию. В джебе важна не сила, а скорость и точность. И, самое главное, динамика. Вариаций у него много, но мы возьмем мою. Вот так. – Он показал еще раз, с присвистом выдохнув сквозь зубы, когда рука выстрелила вперед. От этого тихого звука движение казалось еще быстрее.

– На ринге почти все соперники были крупнее меня, поэтому я использовал джеб в основном для защиты. Но если ты проведешь его с шагом вперед-назад, то сможешь сократить дистанцию, ударить и вернуться за пределы досягаемости. А противник даже не успеет сообразить, что случилось.

Битун тут же показал, как это делается.

– Теперь пробуй сама.

Кави попробовала.

– Не так. Еще раз.

Она попробовала снова. Представила, что перед ней особо буйный пассажир, и зарядила ему кулаком в глаз.

– Плохо. Давай еще.

Она повторила, на этот раз выдохнув сквозь зубы.

– Плохо. Плохо, плохо. Вот, – он поднял руку в перчатке, – сюда целься.

Кави прицелилась и ударила. И била снова и снова – до тех пор, пока Битун не убедился, что она освоила движение и почувствовала дистанцию. Потом двинулся вокруг нее, все так же выставив руку в перчатке и командуя, сколько раз ударить.

– Один.

Прицел. Бац.

– Два.

Прицел. Бац-бац.

Он шагнул ближе.

– Один.

Прицел и... бац.

Он легко отскочил назад.

– Не задерживай дыхание. Выдыхай вместе с ударом. Два.

А, вот, значит, почему он шипит. Шаг вперед, прицел.

Х-с-с-с. Шаг назад.

Мир сузился до перчатки и голоса наставника. Время замедлило ход. Жара вообще не чувствовалась, а голод был вроде слабого зуда, который можно и потерпеть. Кави с головой ушла в ритм ударов. Существовал только он, да еще соль на губах и запах пропотевшей кожаной перчатки.

Уже можно было не целиться. Она почувствовала дистанцию, уловила динамику. И когда Битун командовал, просто била, не задумываясь. Бац-бац, х-с-с-с. Сгруппироваться, вернуться в стойку, ждать следующей команды.

Время от времени он позволял ей ударить прямо по перчатке, не отводя и не разворачивая руку. Прямой контакт... Шлеп! По дворику прокатывалось эхо, а отдача была такая, что рука гудела.

Еще.

Она должна почувствовать это снова. Погрузиться в это ощущение.

Еще раз.

Когда Битун объявил, что на сегодня все и пора перекусить, Танул уже успел подвесить набитый рисом мешок и выложить в ряд гири вроде тех, с которыми тренируются борцы пельвани.

– После обеда силовая тренировка, – сказал сахиб, обводя рукой это снаряжение. – Но помни, мышцы не перекачивать, иначе потеряешь скорость. И начнем с самого главного твоего оружия.

Кави согнула руку в локте, напрягая бицепс.

– С ног.

То есть как?

– Будешь делать приседания с гирей номер пять, пока не порвутся связки. Я тебе посчитаю.

– А как я узнаю, что они порвались? – рассеянно спросила Кави, думая совсем о другом. Интересно, что на обед? Жареная брама? Она видела корзину с рыбой на кухне, когда ходила завтракать.

– Не считая боли? – усмехнулся Битун. – Услышишь характерный звук. Хлоп или щелк – что-то в этом роде.

Неужели с такими звуками что-то может рваться? «Щелк» еще туда-сюда, но «хлоп»?

И хватит ли сил приседать, пока связки не порвутся? Кави уже перестала понимать, что ее тело может, а чего не может, и просто подчинялась его требованиям. Ешь! – велело оно. Да, сир-джи. Спи! Сию минуту, сир-джи, уже закрываю глаза. Сри! Конечно-конечно, но зачем же так кричать? Трахайся!

Ой, ну разве что сама с собой. Убегай! С радостью. Не можешь убежать – прячься! Мудрое решение, сир-джи, очень мудрое.

Насчет жареной брамы Кави не ошиблась.

А на тренировку опоздала, потому что нечаянно заснула после еды.

И на «щелк» надеялась зря – это однозначно был «хлоп».

Она вскрикнула, уронив гирю. Упала на бок, сжала бедро ладонями и принялась кататься по земле, еле дыша сквозь стиснутые зубы.

Битун ободряюще похлопал ее по плечу.

– Сто шесть раз. Молодец, Кавитри.

И от его слов в груди стало тепло-тепло. Это ощущение никак не вязалось с острой, дергающей болью в ноге. Она справится. Да, раньше послушное тело временами надрывалось от непосильной нагрузки, и это могло плохо кончиться. Но теперь оно не подведет в самый неподходящий момент. Даже наоборот.

– Крысы, – с трудом выдохнула она, – когда будут?

– Сегодня вечером, – пообещал сахиб, – а пока отдыхай. Танул, – он щелкнул пальцами, – помоги поднять ее.

Крыс действительно привезли вечером. Шесть ящиков, аккуратно уложенных в телегу. Возница помог Себапетти их выгрузить и объяснил правила содержания.

Повар Диббо, вышедший поглазеть, недовольно покачал головой и напомнил, что крысы переносят заразу.

– Зачем они вообще понадобились?

– Для сахиба, – ответила Кави, ковыляя мимо пса, которого целитель вернул в лучшем виде. Дворняга любопытно разглядывала ящики, Кави подошла к ним с той же целью.

– Он сказал, что ставит какой-то эксперимент.

Кави заверила повара, что к концу недели все крысы будут убиты и окажутся в помойке. Диббо побледнел и поспешно ретировался.

Себапетти, которого они посвятили в свои планы, вскрыл один из ящиков. Он оказался разделен на маленькие деревянные ячейки, в которых мирно спали крысы. Ящики, согласно правилам содержания, следовало вернуть торговцу для дальнейшего использования либо купить насовсем по «смешной» цене десять райялей за штуку. В каждом ящике было по двадцать пять ячеек.

Кави за вечер опустошила шесть.

Глава 23

Следующие три месяца пролетели как один день. Время превратилось в сплошную мешанину из боли, движения и страха. Тревога ни на миг не отпускала, напоминая, что надо спешить. Каждая минута теперь стоила часа, час – дня, а день – года.

Кави освоила удары, которые Битун называл «силовыми»: кросс, апперкот и хук. Научилась проводить их в комбинациях, уклоняться, подставлять плечо. Битун отрабатывал с ней стратегию, оттачивал защиту, учил чувствовать позицию.

Каждая тренировка оборачивалась новой, неизведанной болью. Надо было приседать, пока не порвется подколенное сухожилие или икроножная мышца. Отжиматься до разрыва дельты или большой грудной. Качать пресс, пока он не надорвется, делать шраги и мостик до разрыва трицепса и шейных мышц.

Потом она убивала крыс, чтобы восстановить порванные ткани. И все начиналось заново.

Нагрузка. Разрыв. Восстановление. Все снова.

По ночам она видела во сне калейдоскоп из мертвых крыс и призрачных головоногих тварей, от которых убегала то по вязкому, как болото, океану, то по сухим, выветренным пустошам. Время уходило.

Нагрузка. Разрыв. Восстановление. Все снова.

В редкие промежутки, когда не надо было оттачивать технику ударов, качать мышцы или убивать крыс, Кави брала в руки меч. И тренировалась, снова и снова отрабатывала все движения, представляя Моджана в качестве противника. Цубу – так она назвала пса в честь любимого писателя – с подозрением наблюдал за ней, выглядывая из-за ствола манго.

Битун перестал снисходительно усмехаться на тренировках. Теперь его перчатке доставалось больше ударов, и были они гораздо ощутимее. Кави стала быстрее. Сильнее. Настроила тело, словно музыкальный инструмент, который теперь вызванивал злую, свирепую мелодию боя.

Нагрузка.

Разрыв.

Восстановление.

Все снова.

Оставалась неделя до отъезда в Азраайю на Чимабали-экспрессе. Кави, как всегда, мутузила кулаками мешок с такой злостью, словно тот был в ответе за все ее страдания. Подошел Битун, некоторое время смотрел, потом кашлянул.

– Сахиб? – отозвалась Кави, шагнув вбок, чтобы ударить апперкотом.

Он снова оглядел истерзанный мешок. Вздохнул.

– Вечерней тренировки не будет.

Кави замерла с отведенным кулаком.

– Сахиб?

– Я нашел тебе противника. Сегодня вечером выйдешь на ринг.

Глава 24

Воняло табаком и потом. Кто-то рыгал, кто-то пускал ветры. Кто-то мочился на стену, кто-то чесал яйца, кто-то поигрывал мышцами, кто-то бил кому-то морду. Отовсюду неслось:

– Убью гада!

– Че ты сказал про мою мать? Щас как врежу!

– Э, дай-ка закурить! Еще парочку, не будь жлобом! А ну, держите его!

На входе вонь чуть не валила с ног. Кави будто снова очутилась на вокзале, в смрадной толпе других носильщиков, и расталкивала их, чтобы перехватить пассажира.

– Туда. – Битун подтолкнул ее сумкой.

Она двинулась за наставником сквозь табачный дым, сизой пеленой повисший в тусклом свете.

Завсегдатаи кивали сахибу, а какие постарше, те даже за руку здоровались. Кави шла следом, не поднимая глаз от пола.

Внутри, в зале стояли столы для каррума^[14], и вокруг них, сгорбившись, сидели игроки, в ожидании своего хода щелкая белыми от мела пальцами. В углу приткнулся ларек с араком для поддержания боевого духа, рядом продавалось жареное – точнее, обугленное – мясо со специями. А в центре зала находился ринг: настоящий, четырехугольный, огороженный канатами. На его грязно-белом покрытии там и сям темнели кровавые пятна – следы многочисленных боев. Над рингом, озаряя его неярким желтым светом, висел на тонкой веревочке одинокий круглый магический светильник.

Битун с Кави, протолкавшись сквозь толпу на входе, стали пробираться в угол, к столу букмекера.

– Сахиб! – человек за массивным деревянным столом сам помахал им, приглашая подойти. – Это и есть ваш протеже?

– Да, – кивнул Битун. – Когда наш бой?

– Через один, – ответил букмекер, царапая что-то на длинном клочке бумаги. – Имя?

– Кавитри, – ответил за нее сахиб.

Букмекер вскинул изумленный взгляд. Уставился на нее.

Кави стиснула зубы. Что он скажет?

Женщина на ринге? Х-ха, очень смешно. А теперь катитесь отсюда, я занят.

Или...

– Тэму? – скривился букмекер. – Да он ее прикончит на месте.

– Ты пиши, пиши, – велел Битун.

Букмекер пожал плечами.

– Хочет сдохнуть – ее дело, – проворчал он под нос. И добавил, уже громче:

– Где посидеть, знаете?

Битун кивнул.

– Удачи, – сказал букмекер и вручил ему бирку с номером одиннадцать.

Посидеть можно было в огороженной зоне возле ринга. На длинных деревянных скамьях, где боксеры и их наставники в ожидании своего боя обсуждали стратегию, тактику и вообще всякую всячину. Включая политику и последние новости о том, что Империя замышляет на севере Мертвых Земель.

– Мой дядя говорит, крельцы непременно нападут на нас...

– Да неужели? А как они пройдут через Мертвые-то Земли? Твой дядя им поможет, что ли?

– Да послушайте...

– Заткнись!

Двое других, прямо напротив Кави и Битуна, были далеки от подобных переживаний. Они смачно и в подробностях обсуждали шлюху, которую сняли на двоих вчера вечером.

– Тоже активность, которая сближает, – заметил Битун. И поспешно добавил: – Не надо на меня так смотреть, мы и без этого обойдемся.

Звонкий удар гонга прорезал многоголосый шум, и тот постепенно угас.

– Десять! – объявил комментатор. – Номер десять! Пучумани и Дхонда!

Бой Пучумани и Дхонды был яростным, но коротким.

Силы бойцов оказались равны. Но в какой-то момент Пучумани мощным правым хуком сдвинул дело с мертвой точки. Его противник, оказывается, этого и дожидался. Дхонда сверкнул глазами, мышцы прямо-таки взбурлили, и он нанес идеально рассчитанный контрудар прямо в обалдевшее лицо Пучумани. Потом стремительной двойкой сломал ему нос, и белый лунги рефери украсила россыпь алых брызг. А напоследок ткнул джебом – лениво и очень обидно.

Нокаут. Ударил гонг, рефери скосил глаза на испачканную одежду, недовольно поморщился и поднял обе руки. Зал разразился ликующими воплями. Большая его часть, по крайней мере. Кучка недовольных выкрикивала оскорбления и швыряла в поверженного бойца жетоны для ставок и обгрызенные кости.

Рефери махнул рукой, и на ринг поднялся какой-то человек в очках.

– Кто такой? – крикнула Кави, перекрывая гвалт.

– Здешний целитель! – отозвался Битун.

За целителем плелись двое лохматых подростков, тащивших за ручки огромную корзину, полную сонных кроликов.

– Кролики, небось, дорогие! – заметила Кави.

– За счет заведения! – ответил Битун. Подался чуть ближе к ней, понизил голос: – Ты поняла, что произошло?

– Контрудар.

– Именно. А этот идиот подставился. – Он кивнул на оглушенного Пучумани. – С весом-то зачем вздумал бить? Сам, выходит, себя и отправил в нокаут.

Зато не струсил. У Кави свело живот: там словно разверзлась голодная, сосущая пустота.

Успокойся. Вспомни, как отрабатывала удары. Это последнее препятствие, возьми его – и отправишься в столицу.

Кави стукнула друг о друга перемотанными кулаками. Пять раундов, по три минуты каждый. Бои не останавливают, побеждает тот, кто нокаутировал соперника. Никакого подсчета очков, как в Крелине, не будет. Если к концу пятого раунда оба бойца останутся на ногах, засчитают ничью – к полному восторгу тех, кто на это поставил.

Женщина в клетчатом сари закинула на ринг швабру, а потом сама поднялась туда с ведром воды.

– Значит, план такой, – наставлял Битун. – За первый раунд ты должна почувствовать ринг. Держи защиту и все время двигайся. Если противник откроется, проверь его джебом. Эй, – он потряс ее за плечо, – дыши, Кавитри, дыши!

А она что, прекратила? Когда?!

Кави кивнула. Глубоко и резко втянула воздух.

Рефери, который уже успел сменить лунги, неспешно подошел к ним.

– Одиннадцатый номер?

Битун показал ему бирку.

– Вам что-нибудь нужно? Вода, полотенце, еще что-то?

Старик указал на сумку у ног.

Рефери кивнул.

– Правила?

– Джуло... – начал Битун.

– Да-да, сахиб, – он примирительно поднял руки, – я знаю, что вы их знаете. Но должен напомнить, такое уж мое дело.

– Знаем, – с нажимом сказал Битун.

– Вот и славно, – выдохнул Джуло. – Будьте внимательны, пятиминутная готовность!

Но Кави, казалось, даже моргнуть не успела, когда гонг ударил снова. Голос комментатора непонятно откуда возвестил:

– Номер одиннадцать! Кавитри и Шизаан!

По коже побежали мурашки. Кави бросило в холодный пот. А ноги... с ними-то что, почему они такие тяжелые? Словно увязли в чем-то мягком и липком, погружаясь все глубже и глубже...

Вдох.

Ну, вперед.

В зале воцарилась тишина, когда Кави наконец поднялась на ринг и забилась в свой угол.

Вдох. Набрать полную грудь воздуха. Выдох.

Чтобы успокоиться, она начала считать вдохи-выдохи, как учил Битун.

Раз.

– Тэму? Это? Да ты охренел, что ли, сукин сын?

Два.

– Да зенки-то разуй и сам глянь!

Три.

– Завали хлебало! Да откуда тэму знать, как драться на ринге? Нет, быть того не может!

Четыре.

– Да идите вы все! Я меняю ставку.

Пять. Шум потасовки где-то за спиной. Снова ругань, потом приглушенный вскрик.

Шесть.

– Нет! Ставки не меняются! – заорал букмекер. – А ну сядь на место, а то усадим!

Семь. Кто-то молча смирился, кто-то продолжал ворчать.

Восемь. Прикипеть взглядом к другому углу ринга. Ну, где там этот Шизаан?

Девятый выдох замер, застрял в груди.

Нет.

Она увидела могучие перебинтованные кулаки, обнаженную, заросшую черными волосами грудь. Он шел через толпу, торжествующе ухмыляясь, сжимая в пожелтевших зубах недокуренную папиросу.

Хавальдар Бхагу.

Дойдя до ринга, он поднялся туда, неспешно смерил ее взглядом и облизнул губы.

Кави вжалась спиной в угол, схватилась за канаты по обе стороны от него.

Надо бежать отсюда. Немедленно.

Толпа качнулась к рингу, сомкнулась вокруг, поглотив узенький проем.

Мочевой пузырь сжался, и Кави поняла: еще миг, и она с ним не совладает.

– Сахиб, – просипела она, – я не могу.

– Что?

– Я не могу биться с этим человеком.

Битун просунул голову между канатами.

– Это еще почему?

Почему? Да потому, что это Бхагу. Потому что при первой встрече он одним ударом по лицу свалил ее с ног. И пинал со всей силы, а она, сжавшись в комок, плакала и умоляла о пощаде. В следующий раз он на два дня упек ее в тюремную камеру, кормил объедками и засохшим кошачьим кормом. «Это же твое любимое блюдо? Вот и жри. Жри, я сказал!» – приговаривал он, постукивая по прутьям дубинкой-лати. Бамм. Бамм. Бамм.

Приходилось есть.

У нее запрыгали губы. Как ему объяснить?!

– Он же хавальдар.

– И что?

– И что?! Сахиб, он служит в полиции! Я не...

– Понимаешь, никто другой не захотел с тобой биться, – пояснил сахиб, развязывая сумку и доставая капу. – Только он. А вы что, знакомы?

Кави зажмурилась.

– Он служит в полиции, сахиб, – повторила она.

– Погляди, Кавитри. – Битун показал наверх, на ложу над залом: – Видишь вон того человека?

Она подняла глаза. Там, на красном диване, сидел безупречно одетый мужчина. Он со скучающим видом наблюдал за переполохом внизу. Двое слуг, стоя сзади, обмахивали его опахалами.

– Это судья, – сообщил Битун, – причем отвечает не только за Бохан, а за всю провинцию.

Кави нахмурилась. И что с того?

– Он хозяин этого заведения.

Судья заметил сахиба, и они приветливо кивнули друг другу.

– Теперь понимаешь? – спросил Битун. – Тебе ничего не будет, даже если случайно убьешь соперника.

Или он меня.

– К тому же он на тебя поставил.

Кави вскинула глаза.

– Почему?!

– Я сказал, что ты моя ученица, – пожал он плечами.

– Но...

– Возьми.

Она открыла рот и послушно сжала зубами мягкую капу.

– Это будет твой выпускной экзамен, – сказал старик. – Выйдешь отсюда на своих ногах – считай, закончила с отличием боксерскую школу Джарайяса Битуна.

– Я никава не уфилась ф фколе, – прошамкала Кави сквозь капу.

– Значит, это первый опыт. – Битун ободряюще похлопал ее по спине и отошел.

Стиснув зубами капу, Кави медленно подошла к середине ринга.

Рефери Джуло проверил бинты у нее на руках: сжал как следует и убедился – замотано на совесть. Проделал то же самое с Бхагу.

– Капы? – вопросил он.

Кави оскалилась, показывая свою.

Бхагу снял капу и протянул Джуло. Пока тот ее осматривал, пробежался взглядом по рельефным мускулам на руках и плечах Кави.

– Что, старик тебя как следует кормит?

Кави стиснула зубы. Заткнись!

Бхагу сплюнул ей под ноги, подался вперед.

– Я хотел сказать, – добавил он, протягивая руку к ее промежности, – он тебя как следует трахает?

Кави окаменела. Вдохнула как можно глубже и ровнее, покосилась на судью.

– Эй, приятель! – Джуло свел брови, шлепнул Бхагу по руке. – А ну быстро капу в зубы!

Хавальдар усмехнулся.

– Ты же понимаешь, что эта тварь все равно отсюда живой не выйдет?

– Ничего не знаю! – отрезал Джуло и кивнул кому-то в зале. Снова ударил гонг. – Босс требует, чтобы дрались с капами, так что заткнись и сунь эту штуку в рот.

Кави размяла пальцы и встала в стойку. Точно как учил Битун: кулаки на уровне глаз, сведенные локти прикрывают корпус.

Хавальдар Бхагу не спешил. Покрутил могучими плечами, похрустел шеей. Для разминки сделал пару джебов, одновременно кивая какому-то приятелю.

Сахиб сказал, чтобы она почувствовала ринг. Кави оглядела его: все это огромное пространство вокруг Бхагу целиком было в ее распоряжении. Стиснув зубы, она переступила с ноги на ногу, покачиваясь на мысках. Ну, давай же.

Бхагу, который, казалось, вообще про нее забыл, вдруг рванулся вперед. Кави проворно отскочила в сторону.

Он погнал ее назад, широко замахиваясь тяжелыми кулаками. Она без труда уклонялась, держала дистанцию.

Зарычав, Бхагу обрушил на нее вихрь стремительных ударов. Она уходила от них, словно танцуя, ускользала, порхала, как бабочка.

Какой же он медлительный.

Ни тактики, ни грамма мастерства. Все удары можно угадать заранее. Он понятия не имеет об искусстве благородного боя, которое так ценит Битун. Он, Бхагу, пришел сюда порисоваться, поизмываться над кем-то слабее себя. Ей вообще нечего бояться.

Зал затих. Бхагу снова яростно взревел, наклонил голову и бросился на нее, словно взбесившийся бык или избалованный сопляк, которому родители в чем-то отказали.

Сейчас ударить джебом было бы легче легкого. Бхагу настолько не верил, что тэму может его ударить, а уж тем более серьезно навредить, что вообще плюнул на защиту. Ну и отлично: вот так, прямо в висок. Фликер-джебом, коронным ударом Битуна. Промахнуться невозможно.

Ударил гонг, и Джуло бросился к Бхагу.

– Назад! – рявкнул он. – В свой угол!

Кави удивленно моргнула. Как, уже три минуты? Они же только начали.

– Ты молодец, – похвалил Битун, когда она подошла, – пить хочешь?

Она кивнула.

– На второй раунд план такой же, – сказал сахиб, наливая до краев стальную кружку и протягивая ей, – но с одним нюансом.

Выплюнув капу, девушка сделала большой глоток, а остальное вылила на голову.

Битун забрал у нее пустую кружку, дал взамен полотенце.

– Он открывается, когда бьет хук.

Да он вообще все время открывается. Она кивнула, вытирая лицо и волосы.

– Это твой шанс, – сказал Битун, выразительно глянув на противоположный угол. – Но надо бить комбинациями. Помнишь, как мы с тобой учили?

Бхагу тем временем отпихнул своего наставника и махнул рукой Джуло – мол, объявляй второй раунд!

Джуло, похоже, решил напомнить, кто тут главный. Не спеша расправил лунги, подкрутил усы. Наклонился, заговорил о какой-то ерунде с первым попавшимся зрителем – у того аж лицо вытянулось от удивления. Спустя пару минут монолога он решил, что хватит. Самодовольно ухмыльнулся Бхагу в лицо и дал знак невидимому сигнальщику.

Бамм.

Бхагу, оскалившись, вышел из своего угла.

– Не забудь, – Битун хлопнул ее по спине, – точно как мы отрабатывали!

Кави помнила, как училась ловить ритм. Раз-два, бац-бац, бум-бум-бум, шаг, шаг – этот темп совпадал с биением сердца. Вот и сейчас она поймала его даже прежде, чем Бхагу собрался ударить.

Он рядом с ней был как ребенок, что пытается ухватить ветер.

Она выписывала круги, словно ускользая у него между пальцев. А он будто находился в другом мире, где каждый шаг давался с трудом, где даже воздух был тяжелый и сонный. Кави замедлила движение, уклонилась от апперкота, просвистевшего у самого носа. Так просто. И чего она боялась? Теперь всего-то и надо: ударить самой.

Кави сбилась с ритма, отшатнулась, уходя от мощного удара в корпус.

Бхагу тоже остановился.

По спине у нее пополз холодок: он понял, что что-то не так.

Паскудно ухмыльнулся, стукнул кулаками друг о друга и атаковал.

Кави поднырнула под хук в челюсть, парировала джеб. И юркнула в угол.

Да что происходит-то? Неужели боится навредить этому человеку? Да хрен там, она хочет увидеть его кровь. Слишком привыкла отступать, вот и не может ударить в ответ? Возможно. Но если так, зачем вообще полезла сюда, на ринг, биться с ним?

Она стиснула зубы. Кого ты обманываешь? Вся эта затея была обречена с самого начала.

Нет, она не боялась причинить ему боль. В дрожь бросало от мысли, что тогда случится. Комок ярости, живущий внутри, сорвется с цепи. И она поддастся этой ярости, позволит ей вытеснить разум. И станет именно тем, кем ее считают: бездушной тварью. Зверем. Берсерком.

А этого ни в коем случае не должно произойти. Она человек – обычный, из плоти и крови. И скорее умрет, чем даст кому-то повод думать иначе.

Бхагу широко раскинул руки. Пути из угла больше не было.

Кави раздула ноздри. От его подмышек воняло так нестерпимо, что ее чуть не вывернуло. Сощурилась, чтобы сфокусировать взгляд...

Бац-бац.

...на его кулаках, видеть только их...

Бац-бац.

...пока он не замедлится.

Бац-бац.

Нет, она не загнана в угол.

Она – ветер.

Кави вертелась, уходя от ударов. Парировала еще до того, как кулак Бхагу завершал движение. В голову он тоже не мог попасть, как ни старался. И чем яростнее бил, тем быстрее становилась она, тем хитрее уворачивалась. И наконец под его рукой открылся просвет – путь наружу.

Прикрывшись кулаками, девушка бросилась туда и...

Тяжесть, внезапная и оттого еще более несокрушимая, навалилась и пригвоздила ее к месту.

Кави скользнула взглядом по здоровенной ступне, прижавшей ее ногу к полу. По торжествующей ухмылке. По лицу рефери, который за спиной хавальдара не видел, что он творит. Ну, конечно, чего еще ждать от Бхагу? Он соблюдает правила, только когда ему это удобно. Теперь отступать некуда, надо защищаться. Отражать удары и ждать конца раунда.

Куда он метит? В корпус? Нет. В голову? Нет. И откуда у него взялась такая скорость?!

Она закрыла голову, но могучий кулак врезался в бок. Хрустнули ребра. Боль копьем пронзила грудь, легкие будто схлопнулись. Лицо перекосило, она стиснула зубами капу. По подбородку потекла струйка слюны.

Бхагу снова замахнулся.

И целил как будто снова в корпус. Но если это финт, и он ударит в голову...

В лучшем случае будет нокаут. В худшем – он убьет ее на месте. Нет, точно будет бить в голову. Она бы так и сделала. Значит, нельзя опускать руки, нельзя открывать...

Мощный удар в печень чуть не свалил девушку с ног.

Она с хрипом согнулась пополам. Надо уходить. Надо выбираться из угла.

Шаг, маленький и неверный. И медленный-медленный... Словно идешь под водой, и ноги совсем не слушаются.

Бхагу одним тычком отбросил ее назад. И ударил снова. Опять захрустели ребра, Кави разинула рот, хватая воздух.

Еще удар, на этот раз в живот. И она не выдержала, опустила руки, зажала его.

Х-хрясь!

Как будто поезд на полном ходу врезался в висок. Боль вспыхнула, ослепила, в ушах зазвенело, и она снова очутилась в той комнате с белеными стенами. Но теперь уже не одна.

Чей-то глаз, круглый и живой, лежал на полу. Без глазницы, без век – только нерв трепетал позади глазного яблока, как вынутая из воды рыбка. Глаз повернулся и уставился на нее расширенным зрачком, окруженным радужкой цвета крови.

Из горла прорвался крик, и в этот момент «поезд» снова шарахнул в висок.

Мир исчез, остался только желтый шар под темным потолком.

Где я?

Ударил гонг. Раз, другой, третий. На вокзале? Какой поезд подходит?

Надо спешить, надо скорее на перрон, не то смотритель Муту рассердится.

Чьи-то теплые руки обхватили ее за плечи, потянули вперед, заставляя сесть.

Кто это? Аппа? Хаган? Камит? Хайбо?

Нет. Их никого здесь нет. Но тогда... кто? Больше ведь некому.

– Кавитри, – прошептал знакомый голос, – выплюнь капу.

Она послушалась.

– Молодец. Теперь как следует сплюнь.

Она выплюнула что-то розовое и склизкое, вроде дохлых медуз, которых море выносит на берег.

– Пей.

Жидкость обжигала рот, драла горло. Но Кави все равно выпила.

– Что с тобой случилось?

Цвета и звуки заново обрушились на нее вместе с болью. Она покачнулась, но теплые руки не дали упасть.

– Ты стояла на ногах, но как будто без сознания.

Она с трудом сфокусировала взгляд, узнала сахиба. Странно. Почему видно только половину лица?

– Не трожь! – велел он. – Правый глаз у тебя подбит и не видит.

Кави медленно кивнула. Теперь, когда сознание вернулось, накатила тошнота, а череп, казалось, вот-вот расколется от боли.

– Гонг очень вовремя ударил, но все же...

Сахиб добела стиснул ладони, глядя на нее с неподдельной тревогой. Или страхом? Так на нее никто никогда не смотрел.

Ей хотелось сказать «не волнуйтесь за меня, сахиб, вы сделали все, что могли». Но распухший язык прилип к небу, и получилось только «де вовнуйтесь».

– Если так пойдет, надо будет сдаваться, – сказал Битун. – Эх, если б ты только ударила в ответ... – Его голос дрогнул. – Пора. Иди на третий раунд. Может, еще не все потеряно.

Вы не хуже меня знаете: до конца третьего раунда я могу не дожить, подумала она.

Устало кивнула и протянула руку.

Старик сунул капу ей в рот и помог подняться.

Обе руки были целы. Можно защищаться и даже отражать удары. А вот ноги стали как мешки с рисом. Тяжелые, невыносимо тяжелые.

Ей не хватило духу поднять глаза на Битуна.

Вы хороший человек, сахиб. Простите, что втянула вас в это.

Вот бы гордился аппа, видя, как она твердо шагает навстречу смерти! Ведь для него воинское бесстрашие тэму было превыше всего. Кави шмыгнула носом. Ей так много всего хотелось успеть, так много попробовать и испытать. Жизнь только-только начиналась...

Бамм! Бамм! Бамм!

Глава 25

Защита не помогла. Могучий кулак, словно молот, ударил в грудь. Кави согнулась пополам, стиснула зубами капу, чтобы не выронить. Отступила в свой угол. Бхагу преследовал ее, лупя по почкам.

Внутри все сжалось в один гигантский болезненный ком, который мог только кричать от боли и молить, чтобы эта пытка прекратилась. Но Кави сжала зубы, хотя перед глазами уже плясали черные точки, и снова ушла в глухую оборону.

Разочарованно рыкнув, Бхагу обрушил шквал ударов на ее плечи и руки.

Кави понимала, чего он хочет. Заставить ее опустить их, открыть голову. Тогда хватит одного смертельного удара. Да что он, в пол ее собрался вбить, как гвоздь? Сбавь темп, засранец, ты и так побеждаешь! А может, притвориться, что он отправил ее в нокдаун? Упасть, выиграть немного времени?

На что? Здесь не Крелин, до десяти считать никто не будет. Если не потерять сознание, поединок не остановят.

Тогда, может, спровоцировать нокаут?

Нет, слишком опасно. И к тому же мешает идиотская гордость, отцовское наследство. Нет, выход только один: вытерпеть все, дожить до конца раунда и вернуться к Битуну. Он придумает новый план, должен придумать!

Бхагу поддал жару.

Кави плотнее прикрыла голову, сгорбилась, словно он действительно вколачивал ее в пол. В груди что-то было не так: при каждом вздохе – точнее, хрипе – легкие пронзала резкая боль. Жидкость с металлическим привкусом постепенно заполняла рот.

Возможно, она не успеет вернуться к Битуну.

От этой мысли делалось жутко. Вот она здесь – живет, дышит, чувствует. А в следующий миг просто-напросто исчезнет. Как будто по воле некоего Бога, решившего: все, жалкая тварь, пожила и хватит! Следующий!

Вот почему мы так яростно сопротивляемся смерти, верно, сахиб? В проеме меж согнутых локтей, в этой рамке из кровавой, измученной плоти она видела его. Он стоял без кровинки в лице, добела стиснув кулаки. А чего вы так скисли-то? Это же был мой выбор. И потом, я вам никто, пара месяцев – и вы забудете меня, как умершего питомца. Питомца...

Кто будет кормить Цубу, когда ее не станет? Этот жирный негодник стал такой привередливый! Любит сырые яйца, размешанные в рисовом отваре, и терпеть не может анчоусов. А еще обожает грызть куриные кости, которые выбрасывают с кухни. Кому-то придется его кормить.

Кави стиснула челюсти. С каждым ударом Бхагу загонял ее все глубже и глубже в угол. Вот в спину уперся деревянный столбик.

Вы будете его кормить, сахиб?

Лицо Битуна сморщилось. Слезы потекли из покрасневших глаз по дряблым старческим щекам.

Ну-ну, не надо! Вы сделали все, что могли. Вы подарили мне мечту. Вы...

Кулак Бхагу нашел лазейку в ее защите. Обмотанные бинтом костяшки врезались в ухо.

Кави покачнулась. Моргнула.

Где я?

Удары градом посыпались на руки и плечи, и из горла вырвался хриплый стон. Ухо горело, тело безвольно дергалось от каждого тычка, звон в голове становился все громче, путая мысли.

Зажав локтями уши, она попыталась отыскать глазами Битуна. Он знает, должен знать, что делать. Он поможет...

Вон он. Смотрит на ринг, в больных старых глазах застыл ужас. Что-то шепчет, отсюда не разобрать. Хотя...

«Что я наделал?!» Снова и снова.

И на лице такая невыносимая боль...

Почему?

Из-за меня?

Нет. Тогда почему? Кто виноват? Кто причинил вам такую боль, сахиб?

Чуть раздвинув локти, она проследила за его взглядом. И увидела.

Ты.

Я тебя знаю.

Бхагу, с перекошенным от отвращения лицом. Обожженные о папиросы губы растянуты в усмешке, оттопыренные уши горят. Глаза сверкают, полные безумной ненависти. Пот блестит на лбу, течет по толстой шее со вздутыми венами, по выпирающим бицепсам.

Это ты виноват. Все на твоей совести.

Все: и звон в ушах, и боль, от которой ломит плечи и руки, и колотье в груди, и тяжесть в ногах. Побои и унижения, что она сносила год за годом, все ее неудачи, вся скорбь и одиночество – все из-за него.

А теперь еще и мука на лице Битуна.

Ну, все.

Кави резко выпрямилась.

Хватит.

Изменила стойку, выдвинула вперед левую ногу.

Моему другу ты не причинишь боль.

Примериться. Х-с-с... и фликер-джеб!

Кулак с такой силой врезался Бхагу в челюсть, что тот покачнулся, раззявив рот.

В зале стало тихо-тихо.

Кави широко раскрыла уцелевший глаз и затаила дыхание. Вот сейчас берсерк вырвется на волю и поглотит ее.

Бхагу хрустнул челюстью, ставя ее на место, и бешено выкатил на Кави глаза.

Та склонила голову набок, не отводя взгляда. Она осталась самой собой. Да, ужасно злая, но ярость берсерка, к счастью, так и не проснулась.

Бхагу выставил кулаки и бросился на нее.

Кави подобралась, чуть согнула колени. Неуловимым движением подала плечо вперед, как учил Битун, и на выдохе ударила джебом снова.

Кулак врезался прямо ему в губы. Бхагу снова пошатнулся, потрясенно раззявил рот.

Аппа был неправ. Драться можно, но не из злобы или ненависти, а чтобы кого-то защитить. Кави шагнула вперед из угла.

Бхагу зарычал. Она заткнула ему рот очередным джебом, мощнее, быстрее и резче предыдущего.

И нос хавальдара лопнул, как помидор. Во все стороны полетели брызги крови, сопли и ошметки хряща.

Если подумать, кто они, в сущности, такие? Два мешка мяса и костей, что мутузят друг друга на потеху таким же мешкам, гниющим и зловонным. И ее народ еще называют дикарями! Проклятые мерзкие ханжи.

Осоловело таращась, Бхагу медленно поднял кулаки к окровавленному лицу.

Не-е-ет, приятель, этот номер не пройдет. Помнишь, ты же сам меня научил, что в таких случаях делать?

Кави шагнула вперед, сокращая дистанцию, и развернулась на опорной ноге. Под ребрами резко дернуло. Не обращая внимания, она полностью перенесла вес на оттоптанный большой палец. Растянула до предела икроножную мышцу и сухожилие, которые столько раз рвала и сращивала заново. Развернула бедра, напрягла каменно-твердый пресс, занесла окровавленную, покрытую синяками руку и вмазала в живот, вложив в удар всю свою злость.

Пусть кулак говорит за меня.

Бхагу отлетел назад, упал спиной на канаты. Кое-как удержался на ногах, выронил капу, судорожно хватая воздух.

Кави снова шагнула к нему, скрутила корпус для удара.

Хавальдар широко раскрыл глаза. Его руки дернулись вниз, прикрыть солнечное сплетение.

Наконец-то. Вот, значит, что Моджан увидел в тот день на берегу, когда она пыталась остановить его удар. Чтобы помешать ей, он, помнится, на ходу изменил его траекторию.

Как именно? Может быть, вот так?

Она коротко, резко вдохнула, наплевав на боль. Опустила плечо, сильнее согнула опорную ногу, подобрала локти. И вместо хука в корпус ударила апперкотом в подбородок.

Их взгляды встретились.

Его – безумный, ошалевший от ужаса.

И ее, спокойный и ясный. Словно говорящий: да, ты можешь меня запугать, можешь избить и унизить, но не тебе, мерзавцу, суждено меня убить.

Кулак врезался ему в подбородок с сочным «хрусть». Пот брызнул с лица, завис в воздухе ореолом сверкающих капель. Ноги оторвались от пола, голова запрокинулась назад. Луч светильника падал так, что на миг показалось, будто она оторвалась совсем, а тело зависло в воздухе. Хавальдар повалился на пол.

Кави вернулась в стойку, готовясь добить его фликер джебом. И замерла.

Бхагу стоял на коленях, таращась на нее слепыми, закатившимися глазами. Кровь сочилась сквозь трещины в зубах, текла по распухшей челюсти.

Ее жизнь ничего не стоит, говорили все. Она никто, твердили ей.

Кави расслабила плечи. Повернулась к Бхагу спиной и отошла в угол.

Хватит с нее. Больше она не поверит этой лжи.

Я – не никто.

Бхагу тяжело рухнул лицом вниз.

И зал буквально взорвался.

Удар гонга потонул в оглушительной какофонии воплей, на Джуло, запоздало вскинувшего руки, вообще никто не глядел. Безумцы, поставившие на такой результат, ликовали. Те, кто ставили против Кави, орали, что бой был не по правилам, и швыряли на ринг свои жетоны.

Легкие будто ножом резало. Сгорбившись, Кави зажала рукой бок и поковыляла к наставнику. Ну вот, совсем другое дело, вид уже повеселее.

Битун так и стоял, сжав кулаки, но глаза уже блестели, а по лицу расползалась довольная улыбка. Он тихонько пробурчал что-то, покачал головой, словно не веря глазам, и принялся собирать сумку.

Кави тронули за плечо. Она обернулась.

Джуло поспешно отступил на шаг и крикнул, перекрывая гам:

– Целитель нужен?

Кави помотала головой.

Рефери нахмурился.

– Но...

– Джуло, отстань! – отозвался Битун, – У нас свой есть!

Рефери пожал плечами – мол, как хотите. Отошел в сторону.

– Скорее, Кавитри, – поторопил Битун.

Кривясь и постанывая, Кави спустилась с ринга. Зрители швыряли в нее скомканными бумажками и костями.

– Быстрее!

Битун закинул ее руку себе на шею, и они медленно двинулись к выходу. Он расталкивал толпу сумкой и сердито зыркал на тех, кто не спешил убраться с дороги.

Когда они проходили мимо столов для каррума, откуда-то сверху пророкотал голос, легко разнесшийся над толпой. Услышав его, они встали как вкопанные.

– Приходи биться еще, тэму!

Кави, как и все остальные, вытянула шею, пытаясь разглядеть, кто это сказал. И увидела: там, в ложе, судья встал со своего дивана и аплодировал, широко улыбаясь. Заметив ее взгляд, он кивнул.

Ты слышишь, аппа? Гордость мягкими, теплыми ростками обвилась вокруг сердца и слегка его сжала. Он хочет снова увидеть, как я бьюсь! Кави открыла рот, собираясь ответить, но горло будто сдавило. Тогда она закусила дрожащие губы, выпрямилась во весь рост, расправила плечи и молча кивнула.

Глава 26

Кави помогала работникам на кухне и в саду. Бегала по длинным, извилистым маршрутам, наблюдая, как меняются вокруг пейзажи. Так гнет времени ненадолго отпускал, а разум словно отдыхал в маленькой уютной беседке.

Она мыла и расчесывала Цубу, чему тот отнюдь не радовался. Цепляла его на поводок и подолгу выгуливала. Пес старался держаться от нее подальше, но стоило им выйти на главную улицу, как он забывал обо всем и начинал шнырять вокруг, тщательно обнюхивая овощные ящики, фонарные столбы, припаркованные рикши и отдыхающих в тени буйволов. И вообще все, до чего мог дотянуться.

До отъезда оставалось всего два дела, которые Кави хотела завершить, и одно из них завершить была обязана. Оба решила отложить на последний день.

Набежавшие облака то сбивались в кучи, то расползались в стороны. Вот они закрыли солнце, тяжело нависли над головой Кави, нерешительно застывшей на пороге. И – шлеп-шлеп, шлеп-шлеп – по двору бунгало заплюхали крупные капли дождя.

Вздохнув, Кави взяла кокос, поболтала, приложила к уху. Удовлетворенно кивнула, услышав внутри плеск. Сойдет. Кокос отправился в сумку вместе со свечой, палочкой жасминовых благовоний и коробком спичек.

Цубу на всякий случай лег подальше от Кави. Опустив голову на передние лапы, он наблюдал, как дождь прибивает пыль на дорожке. Перекинув сумку через плечо, девушка подошла к нему и погладила по спине – по голове было нельзя, это в доме знали все. Он в ответ тихо зарычал.

– Скоро вернусь, вредный ты засранец, – пообещала она и вышла на улицу.

Остановила рикшу и назвала грызущему зубочистку водителю адрес: первый пункт из двух.

В трущобах четыре месяца – это долго. Кто-то заселяется, кто-то уезжает. Словом, жизнь идет.

Кави шла по знакомому району, держа над головой сумку: дождь все еще моросил. Здесь все было в точности как прежде. Ничего не изменилось. Кроме одного: лачуги, где она жила, больше не было. Какие-то гады сожгли ее и воткнули на этом месте общественный туалет. Он был занят: внутри кто-то кашлял и пускал ветры, портя и без того не слишком свежий воздух.

Кто вообще додумался ставить туалет в трущобах? Они же сами по себе – одна большая...

Кави вздохнула. Наверно, какой-нибудь придурок из городского совета решил таким образом заработать побольше голосов на грядущих выборах. Ну, так и есть. Даже табличку на двери повесили: «Городской туалет – щедрый вклад Шри Джалана Лал Минто в благоустройство города».

Вздохнув еще раз, Кави двинулась дальше, к лачуге Зофана.

Старика дома не оказалось, так что она уселась на пороге и стала ждать.

Прохожие косились на нее. Переглядывались, шушукались, но никто не пытался ее прогнать. В конце концов явился и хозяин, таща на плече мешок чечевицы. Густая борода скрыла улыбку, но она прекрасно читалась и в глазах.

– Я слыхал про бой, – сказал он.

– Серьезно? И что именно? – усмехнулась Кави, тщетно делая вид, что ей все равно.

Зофан скинул мешок возле порога и уселся рядом с ней.

– Болтают про нокаут с одного удара.

– Ну, – фыркнула Кави, – допустим, не с одного.

– Но так говорят, – пожал плечами Зофан, доставая кальян.

– Ну и ладно. – Кави широко ухмыльнулась. – Нокаут-то и правда был.

Она подождала, пока он зажжет кальян и пару раз затянется. Потом кашлянула.

– Зофан-джи, завтра я уезжаю в Азраайю. Драться на Сифоне.

Он вынул изо рта мундштук, вытер о рукав.

– Думаешь, у тебя есть шанс?

– Не знаю.

– Но попытаться должна?

– Точно.

Зофан кивнул. Больше не нужно было ничего говорить, ничего объяснять. Он и так понял, что для нее нет пути назад. Нет возврата к прежней жизни – лучше уж умереть.

Как следует затянувшись, он спросил:

– А как с тем артефактом? С Ловцом?

– У сахиба есть знакомый, который поможет мне до него добраться. Если я пройду Сифон и поступлю в Вэйголу.

Он хмыкнул.

– А ты подумала, что станешь делать, если окажется, что твои отец и братья уже...

– Мертвы?

Зофан чуть заметно дернул подбородком.

– Нет, – ответила Кави, загоняя эту мысль глубоко-глубоко, душа ее в зародыше. – Не все сразу.

– Я могу чем-то помочь?

Ее взгляд потеплел.

– Нет... Хотя – да. Можете.

Он склонил голову набок.

– Чем же?

– Приглядите за сахибом, Зофан-джи, – попросила она. – Предупредите его, если до вас дойдут... какие-нибудь странные слухи.

– Думаешь, ему что-то угрожает?

– Да не то чтобы... – Кави почесала в затылке. – Но так, на всякий случай.

– Ладно, – усмехнулся Зофан, – сделаю, что смогу.

Они еще добрый час болтали о прежних временах, когда Кави жила здесь. Вспоминали, как она приползла в первый раз, полумертвая от голода и усталости. Как работала в борделе на побережье и какие забавные истории про него рассказывала. Делились воспоминаниями о Хайбо и ругали продажных политиков. Потом наконец распрощались, и Кави двинулась к святилищу Раэта. На улицах уже зажглись магические фонари, и зловещие тени плясали на черном мраморе величественных храмовых стен.

– Я бы хотела видеть верховного жреца, – обратилась она к служителю у входа.

Тот указал на ящик для пожертвований.

Кави бросила туда один-единственный, истертый с обеих сторон райяль.

Жрец благосклонно кивнул.

– Взыскуешь ли ты благословения Раэта?

– О боги, нет, – замотала она головой, – у меня подношение.

Кивнув, жрец указал на другого, высокого и тучного, который поливал во дворе кустик тулси.

Верховный жрец, против ожидания, ее узнал.

– Настырная девчонка, – улыбнулся он, поднося ладонь ко лбу, – снова пришла за благословением Раэта. Это хорошо!

– Прошу вас, свами-джи, – склонила голову Кави, – позвольте принести дар за ушедшую душу.

Жрец перестал улыбаться и хмуро кивнул.

– Идем.

Внутри, у подножия алтаря, Кави опустилась на колени. Достала кокос, примерилась и с размаху запустила им в гладкий черный камень. Кокос раскололся пополам, обдав и алтарь, и ее руки беловатым соком. Одну половинку она убрала назад в сумку, другую протянула жрецу.

Он принял подношение обеими руками, поднес ко лбу и положил туда, где уже высилась горка кокосов, бананов и шариков ладду. С потолка на все это взирал огромный выпуклый глаз.

– Когда душа возвратилась в Бездну? – спросил жрец.

– Четыре месяца назад.

Кави достала ароматическую палочку, протянула жрецу. Он взял ее толстыми неуклюжими пальцами, а она, чиркнув спичкой, зажгла. Воздух тотчас наполнился сладким ароматом жасмина, который никак не вязался с этим местом. Протянув руку, жрец вставил палочку в сочную мякоть кокоса.

– Какое имя носила плоть, где жила душа?

– Хайбо.

– В мире ли отошел Хайбо к Раэту?

Боль. Потрясение. Абсолютное бессилие перед чужими людьми, истязающими его тело. Одиночество и страх. И жизнь, вместе с кровью застывающая на холодной стальной каталке.

– Нет, – ответила Кави, – не в мире.

Сложные открытые переломы, сказал тогда хирург, к тому же раны загрязнены мочой. Мы пытались ампутировать, но было слишком поздно.

– Тогда блажен Хайбо, – перешел на шепот жрец, – ибо Раэт приблизит к себе его душу, отличив из многих. Омоет страдания и боль, и она обретет в новой жизни лучшее пристанище.

– Обретет в новой жизни лучшее пристанище, – тихонько повторила Кави, сложив ладони и закрыв глаза.

Жрец ударил в колокол. Звон гулко раскатился под сводами храма и долго еще звучал в ушах, когда Кави вышла на улицу.

Они с Хайбо одинаково поразились, когда впервые столкнулись нос к носу. Как, в этом районе есть еще тэму? Да мы ровесники! Они просто обязаны были поговорить, но только под покровом ночи. Никто не должен был видеть двух беседующих тэму.

В день, когда платили жалованье, Хайбо всегда захаживал к ней в лачугу, прихватив флягу рома. Они пили и смеялись, шутили и жаловались друг другу на жизнь, делились надеждами и мечтами. Так или иначе, все разговоры сводились к любви. Хайбо мог часами болтать о загадочной женщине, что жила за мостом. Для нее, мол, не важны происхождение, цвет глаз и кожи, она не сдерживает смеха, когда смешно. От одного ее прикосновения сердце выпрыгивает из груди, от одного только слова все внутри сжимается.

Кави, в свою очередь, вспоминала братьев. Хагана, совсем еще малыша, но уже мужественного и не по-детски серьезного. И Камита – любопытного, храброго, рвущегося ее защищать. Вспоминала отца: такого гордого, такого сильного. На свою судьбу и место в этом мире он не роптал: железные принципы, которыми он жил, защищали его лучше любого щита, любой брони. Когда Кави рассказала, что хочет их найти, Хайбо сначала заявил, что это бред. Но постепенно изменил мнение и ждал этого едва ли не больше, чем она сама.

Кави подняла взгляд на небо, по которому плыла луна. Скоро начнется отлив. Пора завершить последнее дело.

Поправив сумку, она зашагала к берегу.

* * *

Упругий прохладный бриз трепал волосы, вынуждая то и дело отбрасывать их с лица. Кави остановилась. Это где-то здесь. Она точно следовала его указаниям. Пришла в нужное время. А значит...

Лунный луч мелькнул в просвете облаков, протянулся к берегу... и осветил самое настоящее человеческое лицо, как будто вырезанное в скале высотой с трехэтажный дом.

Вот оно. Кави застыла как громом пораженная.

Приходи, и узнаешь ее имя, всякий раз говорил Хайбо.

Скажи его.

Нет, ты должна сама увидеть. Поверь, это прекрасно.

Сердце забилось чаще. Ее имя. Имя высшего существа, внимающего только им. Только тэму. Имя их собственной богини.

Да пошла она, подумала Кави, когда впервые о ней услышала. Эта богиня бросила свой народ, значит, ей на него плевать.

Может, с возрастом убеждения изменились. Может, осознание близкой смерти внесло свою лепту. Может, ей снова захотелось успокоить душу молитвой. А может, хоть таким способом попрощаться с Боханом. В общем, пора было узнать, как звали богиню.

Кави медленно двинулась по берегу, ведя рукой по мокрой, холодной скале, ощупывая все трещины и вмятины, что оставили время и море. Мокрый песок сыпался в сандалии, набивался между пальцами, а она все шла и шла. Там есть святыня, говорил Хайбо, которая принадлежит только нам. Но случайно ее не увидишь, она скрыта от глаз.

Кави сняла сандалии, вытряхнула песок и засунула их в задний карман. Иди босиком. Как почувствуешь под ногами камень, погляди направо.

И верно, очень скоро мягкий песок сменился гладким влажным камнем. Кави остановилась. И стала тщательно ощупывать скалу, пока не нашла то, что искала. В темноте поверхность казалась сплошной, как стена, но в ней обнаружилась выемка, еще более темная и как раз в человеческий рост. Кави шагнула туда. Нашарила в сумке свечу и зажгла, заслоняя собой от сквозняка.

По потолку двигались тени, а вниз тянулись сталактиты. Некоторые из них уже почти доросли до пола. Чуть подальше в камне были вырублены неровные ступеньки, которые вели к новому углублению, уже под потолком грота. Желудок как будто сжала невидимая рука, но Кави храбро двинулась по ним вверх.

Тени крались за ней по стенам. Огонек свечи трепетал, но не гас. Добравшись до углубления, Кави вытянула руку со свечой, и в теплом желтом сиянии увидела святилище.

Она застыла. По шее и спине побежали мурашки.

Везде, на всех стенах, было написано и нацарапано одно-единственное слово. Много-много раз, словно тот, кто писал, боялся его забыть. У него не было значения ни в крельском языке, ни в древнерааянском. Но Кави была почти уверена: это слово на ее языке.

ДРИСАНА.

А в самом углу был нарисован человечек, голову которого, словно нимб, охватывало то же самое слово. Синяя краска выцвела, но еще можно было различить мощные ноги, мускулистые плечи и воздетые руки. В каждой было по мечу. Лицо почти совсем стерлось, но кто-то вывел на нем свирепые красные глаза. Внизу, под рисунком, лежали приспособления, какими пользуются, чтобы выбивать надписи на стенах: острый кусок камня и еще один, тупой и тяжелый. Чуть в стороне чернели засохшие цветы и сгнивший банан, из которого торчал обгорелый кончик ароматической палочки.

Кави сглотнула комок в горле, сняла с плеча сумку и села, поджав ноги, напротив своей Богини.

– Ну что ж, Дрисана, – запинаясь, прошептала она, – вот и я.

Идол молчал, безмолвно глядя красными глазами.

– Ты знаешь, что они сделали с нашим народом?

Ветер взвыл в узкой скальной выемке.

Кави пристроила половинку кокоса перед изображением Богини. Зажгла от свечи палочку, воткнула в белую мякоть.

– Может быть, однажды, – сказала она, сложив ладони и низко склонив голову, – ты пробудишься и увидишь.

Солнце едва протянуло из-за горизонта первые лучи, когда Кави выбралась из грота. Поспать толком не удалось – ну и ладно, в поезде будет куча времени. Это последнее утро в Бохане, и она хочет вобрать его в себя целиком.

Сейчас, когда все спали, город ей почти нравился. Как будто здесь и вовсе нет людей, а только дома, рикши да деревья, растущие, казалось, из любой трещины. Кокосовые пальмы, манго, гуавы и огромные древние баньяны с длинными спутанными бородами корней. Иные из них выросли еще до прихода крельцев. И задолго до того, как крельцы прогнали ее народ с родной земли сюда, на субконтинент.

Когда крельцы ушли, Бохан, как и большинство рааянских городов, переименовали «из патриотических соображений». Теперь он звался Бохалапатнам. Но это название использовали только в официальных документах: «Бохан» звучало гораздо короче и проще.

Кави остановилась: на глаза попался очередной плакат в поддержку Шри Джалана Лал Минто. Эти тупые толстосумы хотят править, но никак не поймут, что здесь, в Раайе, людская преданность не может целиком принадлежать тому или иному политику. Рааянцы преданы прежде всего своей родине, потом своим богам и, наконец, идеям Республики.

В Азраайе, куда направлялась Кави, почитали Меширу. Богиню плодородия, совокупления и достатка. Говорили, будто она живет в мужском семени и в женских яйцеклетках. Ну да, конечно, у последнего бедняка она сидит либо в яйцах, либо в яичниках, но без сотни райялей в ее храм не зайдешь.

У Кави не было ни родины, ни богов. Никогда в жизни. Она понятия не имела, где родилась. Любить республику ей было не за что. А что до веры... когда нужда заставляла, она посещала храмы Раэта, но это потому, что в другие молельни ее просто не пускали.

Но так было раньше. Когда для всех и каждого она была «никем». А теперь все изменилось. Она – тэму, и у нее есть убеждение, в которое можно верить. Это убеждение соткалось, всплыло из памяти поколений, и теперь его никто не отнимет. Странное, невероятное, оно помогло Кави впервые ощутить единение со своим народом.

Облизнув губы, она тихонько прошептала:

– Дрисана.

Глава 27

– Человека, который обеспечит тебя жильем, зовут Масса Занзан. Вот его адрес. – Битун протянул Кави клочок бумаги.

«Компания „Имперские рикши“, улица Гулаба Чамчи, 161, напротив Бюро ритуальных услуг Редди». Кави нервно теребила мочку уха. Куда он ее посылает, что там такое? Не выдержав, она задала этот вопрос вслух.

– Его контора, – ответил сахиб, – и по совместительству жилище.

– Он хозяин парка рикш? – сощурилась Кави.

Битун чихнул и полез в карман за платком.

– Нет-нет, просто получил бизнес в наследство, а название сменить поленился.

– Так чем он занимается?

– Ну, торгует предметами искусства, антиквариатом... словом, всякой всячиной.

Ну да, конечно...

– Кавитри, ты можешь полностью ему доверять. – Он похлопал ее по плечу. – Этот человек был другом моей дочери.

Кави вздохнула, сунула руки в карманы.

– А ваш знакомый из Вэйголы? Тот артефактор?

– Он тоже дружил... – Битун осекся. – Опять ты за свое.

Она покачала головой и потянулась погладить Цубу, которого старик вел на поводке. Пес шарахнулся от нее.

– Сахиб, ну почему нельзя узнать, кто это?

– Не волнуйся, он сам тебя найдет, когда попадешь в Вэйголу. Кавитри... – Он умолк, закусив губу.

– Сахиб?

– Необязательно... я хочу сказать, ты вполне можешь передумать. Но если, – он понизил голос, – все же выйдешь на Сифон и там догадаются, кто ты... а уж если прознают крельцы...

– Сахиб, все будет хорошо, – твердо сказала Кави. – Никто не узнает.

В конце концов, она готова рискнуть.

Над будкой смотрителя ударил колокол, возвещая о прибытии поезда. Кави напряглась, готовая по привычке намотать на голову тюрбан и кинуться вместе с другими носильщиками к краю платформы.

Издалека донесся гудок. Сначала еле слышный, этот звук усиливался вместе с грохотом сердца. Нарастал, пронзительно бился в ушах и умолк, потонув в грохоте темно-красного Чимабали-экспресса, который вырвался из-за поворота и, пыхтя, подъехал к платформе.

Вытерев потные ладони о шальвары, Кави взяла чемодан.

– Спасибо вам, сахиб.

Тот только отмахнулся.

– Билет при тебе?

– Да, – ответила она, проверив карманы.

– А деньги?

Свернутая пачка красно-белых купюр была надежно спрятана под рубашкой.

– Тоже.

Пассажиры начали выходить из вагонов. Носильщики, переругиваясь, расталкивали друг друга, вскидывали на замотанные головы тяжелые чемоданы. Кави сглотнула невесть откуда взявшийся комок в горле. Совсем недавно и она вот так же умоляла пассажира доверить ей багаж. И так же сгибалась под его тяжестью.

В глазах защипало, но Кави непреклонно сморгнула. Никаких слез! Она пообещала себе не плакать и не заплачет.

– Не забывай тренироваться, – сказал сахиб.

Отвернувшись от поезда, она кивнула.

– А если тебе в Азраайе станет страшно или одиноко, поищи кого-нибудь из твоего народа.

– Сахиб?

– А теперь ступай, – похлопал он ее по плечу, – а то поезд уедет без тебя.

На билете было написано «вагон 3-С». Первый класс, трехразовое питание включено. И целое купе на две ночи полностью в ее распоряжении.

Битун и Цубу проводили ее до нужного вагона. Перед входом весело щебетали, ожидая своей очереди, влюбленные парочки. Наверняка молодожены: в Бохане была пора свадеб.

Кави молчала, не в силах подобрать слова. Ей так много хотелось сказать Битуну, так о многом его спросить, но она просто стояла, держа обеими руками чемодан, и глядела на смеющихся парней и девушек.

Подошла ее очередь на посадку. Сердце тяжело бухало в груди. Кави поднялась по ступенькам, и проводник сразу же велел пройти в вагон. Она даже не успела оглянуться и помахать на прощание.

Задыхаясь, толкнула локтем дверь нужного купе, вошла и запихнула чемодан под мягкое сиденье. Потом отодвинула оконное стекло и выглянула наружу. Они все еще стояли там, на перроне. Битун улыбнулся и помахал ей. Кави тоже широко улыбнулась, высунула руку и помахала в ответ.

Вагон был головным, а купе – третьим или четвертым от начала. Поэтому, когда локомотив ожил и зашипел, Кави сразу почувствовала, как дрогнул поезд.

Цубу, который обнюхивал брошенную обертку от ладду, вдруг поднял голову и встретился с ней глазами. Вагон снова дрогнул, качнулся туда-сюда. Взвыв, поезд рывками тронулся с места.

Кави закусила губу. Слезы туманили глаза, и, казалось, ее провожают не только Битун и Цубу. Там, на перроне, рядом с ними стояли тени всех, кого она повстречала в этом городе, близких и не очень. Вон Хайбо, широко, задорно улыбается, и обе ноги у него целые. Вон красивая женщина, почему-то в мокром от пота сари – лицо знакомое, а имя никак не вспомнить... Вон Зофан с привычно непроницаемым взглядом. Вон перешептываются Дремант и девицы из борделя, вон смотритель Муту недовольно хмурится... хотя погодите-ка, это взаправду он. Улыбнувшись, Кави помахала ему. Смотритель зыркнул на нее и сплюнул.

Цубу рванулся, натянул поводок, и Битун отпустил его. Лавируя между носильщиками и пассажирами, пес с громким лаем помчался вровень с головным вагоном. Он бежал до самого конца платформы, а потом остановился как вкопанный, поджав хвост и неотрывно глядя, как поезд уносит Кави вдаль.

Сменил-таки гнев на милость. Улыбнувшись, она послала ему воздушный поцелуй. Пес становился все меньше и меньше и в конце концов превратился в рыжее пятнышко на уже далекой платформе.

Тогда Кави задвинула стекло, откинула голову на спинку сиденья и прикрыла глаза. С каждым глубоким, мерным вздохом напряжение понемногу уходило. Теперь ничего не остается, только ждать. И отдыхать. Она на пути к цели, и эта цель стала еще на шаг ближе.

На следующее утро, когда поезд остановился в кантонменте Хекка, Кави купила газету и, усевшись завтракать, развернула.

Первую страницу целиком занимали новости о грядущем имперском вторжении.

После того как Раайя обрела независимость, крельцы, по словам Битуна, не прекратили с ней торговать. Но недавно Совет подписал новое торговое соглашение с хамаканами и фумеши на поставку сырья для производства паровых механизмов. Они предлагали это сырье по цене вдвое ниже, чем просили крельцы. Империя, естественно, возмутилась, но никто и предположить не мог, что она ответит вторжением. До сей поры крельское присутствие на севере было чисто номинальным. Но теперь все изменилось.

Похоже, Империя разорвала договор с владыками северных островов и действительно начала полномасштабное вторжение. Ее новейшее оружие под названием макра – Кави произнесла непривычное слово вслух – за один день способно поразить целую армию. В газете был даже рисунок, выполненный угольным карандашом. Кави перевернула страницу, чтобы рассмотреть получше.

Огромное, угловатое человекоподобное... нечто вздымалось к небу на фоне городской стены, уходя гораздо выше горизонта. Кави обмакнула лепешку в какой-то соус, сунула в рот. Это они что, хотели масштаб показать? Нет, не может быть. Таких громадных штуковин просто не существует.

В статье говорилось, что высотой она в пятьсот метров и что на границе видели как минимум шесть таких. Предполагают, что крельские артефакторы создали макру из материалов, добытых в Мертвых Землях. Вздрогнув, Кави перевернула страницу.

Снова про столичных политиков: разные фракции спорят о том, как Совет должен ответить на угрозу крельского вторжения. Некоторые вообще утверждают, что беспокоиться не о чем.

Следующая страница.

Несчастный случай на дороге: из-за аварии пострадала семья из четырех человек. Следственный Комитет Раайи создал рабочую группу по борьбе с распространением агомы. Снова поджог в квартале Фонарей – сгорел очередной бордель.

Дальше.

Артефакторы создали новую систему нагревания воды, она представлена в «Магических Гидросистемах», см. изображение. Совет объявляет срочное заседание в Улье. Календарь Джишутры на этот месяц.

Кави заинтересовалась. Водя пальцем по строчкам, стала сопоставлять даты и благоприятные дела: отправиться в путь, открыть свое дело, развестись с супругом. Дошла до сегодняшней даты.

Идеальный день для зачатия. От составителя: для гарантии успеха достигайте кульминации в позе отдыхающего буйвола.

Кави озадаченно почесала в затылке. Поза отдыхающего буйвола – это как вообще? Надо лежать на животе в дорожной пыли и флегматично жевать траву, пока тебя трахают? Хихикнув, она вернулась к статье о магическом водонагревателе.

Вскоре газета наскучила, и осталось только глядеть в окно на бескрайние пустоши и горные хребты. Когда солнце прошло зенит и стало клониться к горизонту, они сменились бурными реками, пальмовыми рощами и рисовыми полями, где работали крестьяне, стоя по колено в мутной воде.

Кави глядела, как удлиняются стремительные тени вагонов. Ветер трепал волосы, взгляд туманился. Снова вспомнился тот вечер на ринге – запахи, звуки, удар Бхагу, который сбил ее с ног. И комната с белеными стенами и плетеными ковриками, где она тогда очутилась. Что это все-таки было? Момент из прошлой жизни? Иначе никак не объяснить.

Говорить Битуну она не стала. Побоялась, что он опять начнет ворчать: мол, это последствия сотрясения и надо больше отдыхать. Кави сморщила нос. Давно уже не было никаких проявлений, и казалось, что все прошло. А потом получила по голове – и на тебе, пожалуйста.

Она вздохнула.

Может быть, дело как раз в этом: надо меньше получать по голове.

* * *

Ночь неслась за окном сплошным потоком тьмы, который прервала лишь одна остановка на крошечной сонной станции: кто-то вышел, кто-то вошел.

Но как только рассвело, поднялись шум и суматоха: поезд въехал на холм. И Азраайя раскинулась внизу, готовая принять Кави в свои объятья.

Кави успела заметить множество крыш, над которыми там и сям возвышались купола, минареты и шпили. А в следующий миг все исчезло: поезд, набирая скорость, понесся вниз по крутому склону холма. Живот скрутило, Кави схватилась за подоконник и, раскрыв рот, потрясенно глядела на чудовищную стену, окружавшую город.

Ее гигантская тень омрачала сочную зелень пригородных садов, превращала в темный мох, ковром расползшийся на последний километр перед туннелем. Чимабали-экспресс нырнул в его темное нутро, и в купе воцарилась тьма.

Раз. Два. Три. Четыре. В окно вновь хлынул солнечный свет.

Кави, все так же разинув рот, глядела на искристо блестящую поверхность озера, на берегу которого возвышался белый мраморный храм. Жрецы Меширы, одетые в белые с золотом дхоти, спускались по ступенькам к воде для ритуального утреннего омовения. Кави слышала, будто раз в год, во время знаменитого праздника Меширы, жизнь в городе буквально замирает.

Поезд взвыл и сбросил скорость: начинались жилые кварталы. Стена к стене стояли разноцветные двухэтажные дома – желтые, розовые, голубые. Под каждым окном на веревке висело белье, пестрея на фоне стен. Любители рано вставать, вышедшие подышать на террасы, провожали поезд сонными взглядами.

Крыши ткацких мануфактур и трубы фабрик возвышались над прачечными-дхоби, где мужчины, женщины и дети выколачивали мокрую одежду о гладкие камни. Поезд проехал мимо городских садов и рынка, мимо складов и мастерских, где механики с самого рассвета возились с рикшами. И начал огибать трущобный район, гигантским полумесяцем раскинувшийся у дальней стены. Его лачуги и шатры, плотно лепившиеся друг к другу, занимали больше четверти города и, если прикинуть, давали приют половине его жителей. Да уж, Бохан по сравнению с этим был жалкой деревней.

Глава 28

– Куда едем, подруга?

Кави назвала адрес.

Водитель рикши скользнул по ней взглядом, чуть задержав его на красных глазах, и наконец кивнул.

– Запросто. Семьдесят райялей.

– Тридцать, – чисто по привычке возразила Кави.

Водитель втянул щеки, набрал слюну и сплюнул.

– Пятьдесят пять. Мне маленького ребенка кормить надо.

Маленького ребенка? Да неужели?

– Ладно.

Кави пристроила чемодан на заднем сиденье и уже забиралась на переднее, как вдруг заметила на другой стороне улицы женщину-тэму. И вылезла обратно.

Женщина медленно плелась, пошатываясь под тяжестью огромного холщового мешка и не отрывая взгляда от узкой канавы вдоль улицы. Остановилась, наклонилась, подняла обертку от рисовой лепешки-идли и сунула через плечо в мешок. Она была очень похожа на Кави цветом кожи, волосами и даже фигурой. За несколько месяцев тренировок Кави набрала мышечную массу и выглядела гораздо крепче, чем раньше, но эта женщина была такая же плотная и широкоплечая.

А вдруг здесь правила такие же, как в Бохане? И двум тэму не поздоровится, если их застанут за разговором? Может, хотя бы...

Громкий, глумливый смех прервал ее мысли. Трое мужчин шли навстречу сборщице мусора, гадко ухмыляясь и перебрасываясь шуточками. На всех троих были крельские рубашки и аляповатые ярко-голубые лунги – визитная карточка банды Дольмонда. Поглощенная работой женщина их даже не замечала.

Поравнявшись с ней, тот, что шел по центру, толкнул ее грудью, пытаясь сбить с ног. Она оступилась, но не упала. Судорожно вцепилась в мешок и стала кланяться, бормоча:

– Простите, сааб-джи. Простите, сааб-джи. Простите, сааб-джи.

Кави поморщилась. Она не раз попадала в такие переделки.

Сборщица мусора тоже знала, как надо себя вести. Лебезить перед бандитами, излучать подобострастие – авось отстанут. Кави перевела взгляд на водителя: тот ковырялся отверткой где-то под сиденьем, подкручивая рычаг. Она сощурилась. Вот, значит, почему здесь столько дорожных аварий.

Женщина-тэму все так же стояла, сгорбившись, прижав к себе мешок и не поднимая глаз. Бандиты обругали ее за неуклюжесть и, отпихнув прочь с дороги, потопали дальше.

– Ну вот, – водитель подергал рычаг, – порядок.

Как только они скрылись за углом, мусорщица сбросила маску унижения и покорности. Расправила плечи, хрустнула шеей и плюнула им вслед. А потом встретилась глазами с Кави. Кивнула, распознав тэму. Девушка наклонила голову в ответ – мол, я знаю, каково тебе.

Мусорщица вернулась к работе: вскинула на плечо мешок и медленно, как привидение, двинулась по улице.

Кави наконец уселась, и рикша тронулась. Как раз в этот момент какой-то возница направил через улицу свою повозку.

– Эй, ты! Жить надоело, или как? Совсем охренели эти чутии, ни стыда, ни совести! – заорал на него водитель.

Кое-как разминувшись с лошадьми, рикша влилась в поток транспорта.

Если Бохан казался медлительным, грязным и захолустным, то Азраайя ослепляла и дурманила бешеным ритмом жизни. Даже самые захудалые, заброшенные кварталы скрывали, казалось, множество мрачных тайн, незаметных за яркими фасадами домов и витринами магазинов.

Они ехали мимо баров, уже успевших открыть двери. Снаружи на деревянных табуретах сидели записные головорезы, дерзко поглядывая на прохожих. Ехали мимо высоких зданий по узким улицам, грязным и сумрачным. По убогим переулкам, где любители агомы приходили в себя после очередной дурманной ночи. На углу улицы Гулаба Чамчи водитель остановился.

– Дальше не поеду, дорога там дрянная, – покачал он головой. И протянул руку за деньгами.

Расплатившись, Кави выгрузила чемодан и потащила по узкой мокрой улице. И вскоре увидела табличку с криво намалеванным трупом и надписью «Бюро ритуальных услуг Редди». Табличка висела на двери одноэтажного здания, на стену рядом мочился какой-то мужчина – судя по красным глазам и помятому виду, страдающий жестоким похмельем. Он покосился на Кави через плечо, не прерывая своего занятия.

На другой стороне улицы – напротив, как и было сказано, – располагалось длинное сооружение, напоминающее какой-то склад. Двухэтажное, с торчащими из крыши опорами: хозяева явно рассчитывали достроить еще этаж.

Ни ограды, ни ворот здесь не было. Только здоровенный рекламный щит, отвернутый чуть в сторону, массивные двустворчатые двери, стянутые цепью, и лестница, ведущая на второй этаж к длинной террасе. Дверь на террасу была приоткрыта, на верхней панели виднелась вычурная, но поблекшая надпись на крельском: «Компания „Имперские рикши“, осн. в 2267».

Вот и добралась. Кави перешла улицу, заволокла чемодан по лестнице и остановилась перед дверью. Удивленно уставилась на рекламный щит, который отсюда было лучше видно. С него улыбалась рааянка, поглаживающая кончиками пальцев осветленную кожу лица. Текст под картинкой требовал немедленно купить и нанести «Бальзам Хоманду», чтобы кожа стала более светлой. Потому что светлая кожа – это уверенность в себе и привлекательность.

Кави провела рукой по собственной темно-коричневой щеке. Обильный пот уже успел высохнуть и превратиться в тоненький налет соли. Угрюмо свела брови. Еще один бессмысленный пережиток времен крельской оккупации, который рааянское общество почему-то не искоренило.

Оставив чемодан на площадке, Кави подошла и осторожно заглянула в дверной проем.

Там, в кабинете, за столом сидел мужчина и, дымя сигаретой, выводил что-то на большом листе бумаги. Вот снова хорошенько затянулся, пристроил сигарету на краешке пепельницы и с глубокомысленным видом засунул палец в нос. Какое-то время исследовал недра широкой ноздри, потом вынул комочек засохшей сопли и аккуратным щелчком отправил в пепельницу. Переключился на другую ноздрю.

Курильщик наверняка был сахибом. По крайней мере, точно принадлежал к высшим слоям общества. Об этом говорило все: одежда крельского покроя, идеально расчесанные и напомаженные волосы, нездорово-бледное, гладко выбритое лицо, палец в носу... хотя последнее, пожалуй, нет. С другой стороны, подумала Кави, разве богачи никогда в носу не ковыряют?

Она сняла сандалии, повторила заготовленное приветствие и вошла в кабинет.

Густая вонь табачного дыма ударила в нос, сдавила горло. Даже вздохнуть было невозможно, куда там говорить. Кави сглотнула, силясь подавить рвотный позыв.

Человек за столом замер. Медленно извлек палец из носа и затушил сигарету о гору окурков в пепельнице.

– Добро пожаловать, – поздоровался он. Повернулся к Кави и широко улыбнулся. В глазах мелькнуло удивление и тут же исчезло. – Проходи, пожалуйста. Присаживайся.

– Добрый день, сахиб, – выдохнула Кави. – Меня зовут Кавитри. Меня к вам послал...

– Кавитри? О да, сильное имя для сильной женщины. Итак, – приподнял он бровь, – кто пострадал? Твоя мать? Отец?

– Сахиб? – не поняла Кави.

– Ну, кто одержим? Демон вселился в кого-то из твоих родителей? Или, быть может, в сестру?

Он встал из-за стола и, заложив руки за спину, подошел к окну.

Кави непонимающе глядела на него. Какой еще демон?

– Что?

– Крайне маловероятно, что ты замужем, – продолжал странный хозяин кабинета, задрав ногу в сапоге на подоконник, – ибо к твоим стопам наверняка падает столько мужчин, что трудно сделать выбор.

Мужчин? К стопам?!

– Какой выбор?

– А может быть, ты сама стала жертвой? Но не волнуйся! – Он наставил на нее палец. – Ты попала к профессионалу. Эти грязные порождения Раэта не в силах тягаться со мной.

Кави поморщилась.

– Сахиб, прошу вас...

– Скажи, тебе тяжело просыпаться по утрам? Бывает трудно сосредоточиться? Замечаешь, что чересчур много ешь?

Хм, а ведь все так и есть. Девушка кивнула, но тут же спохватилась. Хитрый тип, однако, очень хитрый.

– Сахиб, да погодите же...

– Кавитри!

Он вдруг подскочил к ней, опустил ладонь на плечо. Она попыталась вывернуться, но не вышло: бледные пальцы вцепились, словно когти.

– Мой долг – помочь тебе, – проникновенно сказал он, моргая большими, полными сострадания глазами. – Расскажи мне все.

– Хорошо.

Он ободряюще кивнул.

– Сахиб Джарайяс Битун велел мне найти вас. Я приехала из...

Он аж подскочил.

– Ты?! Так это о тебе он писал?

Кави кивнула.

– А вы, значит, Масса Занзан?

Он убрал руку с ее плеча.

– Да, только я никак не ожидал увидеть...

– Тэму? – вздохнула Кави.

– Да нет, – покачал головой Масса Занзан, – женщину.

Ах, вот оно что.

– Ты же знаешь, что такое Сифон, а? – доверительно спросил он. – Половина участников просто не выживает. До конца доходят всего двадцать пять человек. Потому-то его и называют Сифоном. – Он жестами показал, как что-то большое пропускают через крошечный клапан. – Понимаешь?

– Я...

– Но конечно, если таково твое желание... – Пожав плечами, он плюхнулся на ярко-красный диван, жестом предлагая ей сесть тоже. – Я все устроил, вот только... обстоятельства внесли свои коррективы.

– Коррективы?

– Прежде всего я хотел бы извиниться. Джарайяс писал, как тебя зовут, но...

Масса Занзан закашлялся, мучительно, до хрипоты, заколотил кулаком по груди. По щекам потекли слезы.

Кави нахмурилась. Он же старше ее от силы лет на пять, а выглядит как при последнем издыхании.

– Так вот, – прохрипел он, чуть отдышавшись, – ты слыхала, что задумали крельцы?

Она кивнула.

– Хорошо, – выдохнул он, доставая из кармана пачку сигарет. – Но сперва я должен сообщить тебе скверную новость.

У Кави пересохло во рту.

– Скверную?

– Именно, – кивнул Масса, зажав в зубах сигарету, – очень скверную, очень.

Запалив ее магической спичкой – тонким, длинным стальным стержнем, он продолжал:

– Мой помощник, подлец этакий, недавно уволился. Так что в обмен на проживание, питание и вооружение тебе придется на меня работать.

Кави вздохнула.

– Но...

– Только по вечерам, разумеется, – поспешно добавил Масса, выдохнув клуб дыма, – а днем получай себе синяки и раны, у меня и в мыслях не было мешать. Я просто назначу тебя управляющим – то есть управляющей – моей конторы. Ты станешь обслуживать клиентов, а я – сидеть тут с важным видом. Это производит на них хорошее впечатление.

– Ладно, – согласилась Кави. – А вы чем занимаетесь... сахиб?

– Покупаю и продаю предметы искусства и старины. – Он снова глубоко затянулся. – А также изгоняю демонов и решаю иные сверхъестественные проблемы своих клиентов.

Девушка недоверчиво уставилась на него.

Он, не моргая, глядел ей в глаза.

– Демонов, – повторила она.

– Да-да, – кивнул этот странный тип, – мало кто знает, но порой душа умершего цепляется за людей, с которыми он был близок при жизни. И никак не желает возвращаться в Бездну. Со временем такая душа, не получая подпитки от Бездны, трансформируется в то, что мы, профессионалы, привыкли называть демоном.

– Ясно, – кивнула Кави, еле сдерживая смех.

– Таким образом, человек, с которым это происходит, становится одержим.

Она кашлянула в кулак и молча кивнула. Битун, к кому вы меня послали?

– Вот, например, к тебе, – белки его глаз вдруг сверкнули серебром, – прицепилась душа...

Он умолк и побледнел. Сглотнул и глубоко-глубоко затянулся. Сигарета дергалась в дрожащих пальцах.

Кави нахмурилась. Что это было? Его глаза... да нет, наверно показалось.

– Сахиб?

– А?

– Вы что-то говорили.

Масса сощурился, свел брови.

– А, да! О Сифоне.

– Нет-нет, вы...

– Вы там, в Бохане, наверное, не в курсе, – продолжал он, не дотянувшись до пепельницы и стряхнув пепел прямо на пол, – но в Вэйголе перенесли дату поступления.

Кави озадаченно склонила голову набок.

– Сифон подгоняют под расписание Вэйголы, – пояснил Масса, – а Совет попросил начать обучение раньше. Они там все описались от страха, что придут крельцы. Крельцы, подумать только! Совсем с ума посходили, – бросил он. – Так вот, Совет жаждет срочно получить новый корпус Клинков и хоть как-то обученных боевых магов – на случай, если все-таки придется усиливать границы.

– А что это значит для меня? – не поняла Кави.

– Вводное собрание будет сегодня вечером. А завтра утром стартует Сифон. Я уже подал твои документы на регистрацию и заплатил взнос. Имени твоего я не вспомнил, так что просто вписал туда моего соседа.

– Завтра?! – вытаращила глаза Кави.

– Да-да, завтра, – рассеянно кивнул Масса, потирая грудь. – А сегодня можешь сходить на собрание, если желаешь послушать чепуху, которую будет нести ректор. И заодно бесплатно поужинать.

Застонав, Кави стиснула кулаки, прижала к глазам. Она-то думала, до Сифона еще целая неделя! Они с Битуном специально выбрали дату приезда, чтобы она успела освоиться, хоть немного узнать город. Глубоко вздохнула: нужно успокоиться. Как будет, так будет, что уж теперь...

– Вы сказали, что записали меня под чужим именем?

Масса, который молча курил, глядя на нее, тихонько усмехнулся.

– Ага. Суббал Редди.

– Редди? Оттуда, – она ткнула большим пальцем через плечо, – из «Бюро погребальных услуг»?

– Он самый. Не волнуйся. – Масса предостерегающе поднял руку: – Я спросил разрешения, и он его дал.

– Не в этом дело, сахиб. Что будет, когда на Сифоне узнают, что я вовсе не Суббал Редди?

– А, не бери в голову, – отмахнулся Масса, – им абсолютно все равно. Предъяви квитанцию об уплате взноса и можешь записаться хоть Императором Лютаром Девятым, никто и глазом не моргнет, – улыбнулся он. – Знаешь, Сифон – это ведь не обычные соревнования. Туда идут либо конченые психи, либо чокнутые идиоты.

Кави молча глядела на него. Внутри все сжалось.

– Ах да, и еще, – сказал Масса, запрокинув голову, – Битун писал, тебе понадобятся крысы.

– Да, сахиб.

А что еще он писал? Что этот Масса знает?!

Он опустил голову, посмотрел на нее.

– Не волнуйся, твой наставник мне все объяснил. И я позабочусь, чтобы каждый вечер у тебя был полный ящик этих тварей.

Кави скрипнула зубами, отвела взгляд. Битун мог бы и предупредить!

– Благодарю вас, сахиб.

– Кончай звать меня сахибом, – сказал Масса. Глубоко вздохнул, прокашлялся и встал на ноги. – Можно просто «босс».

– Как скажете, сах... босс.

– Вот и ладно. Далее: Битун писал, тебе понадобится оружие. Так уж получилось, что сейчас у меня есть несколько мечей, добытых в руинах Этурана. – Он многозначительно глянул на нее. – Они принадлежали тамошним великим воинам. Так, по крайней мере, мне сказали.

Кави потрясенно открыла рот.

– Воинам-тэму?

– Именно так.

Она со свистом втянула воздух сквозь зубы. Меч истинного мастера. Воина-тэму. У нее в руках! Казалось, еще вздох, и сердце выпрыгнет из груди.

– Нет-нет, не беспокойся, – не вынимая сигареты изо рта, Масса достал из кармана связку ключей. – Все расходы оплачены, и мечи в прекрасном состоянии. Такие же острые, как три столетия назад. Ну что, показать сперва твою комнату?

Или же...

Глава 29

Половину склада занимали тесно составленные рядом рикши, старые и ржавые, – примерно две дюжины. В дальнем конце громоздились шкафы с сухим табаком, готовыми сигаретами, пачками газет и мраморными бюстами давно покойных королей и султанов. А всю остальную площадь первого этажа компании «Имперские рикши» занимали сотни и сотни картин. Свернутых в рулоны и сложенных пополам, вставленных в рамы и прислоненных к стене, в защитных чехлах и без них. И просто валяющихся на полу под толстым слоем пыли.

Одна, самая большая, была написана маслом и изображала оживленный зал чайной. Висела она на дальней стене, но сразу бросилась в глаза. В квадрате позолоченной рамы происходила типичная сцена из городской жизни: склонялись над столиками официанты, завсегдатаи неспешно попивали чай, женщины болтали и смеялись, мужчины листали свежие газеты. А посреди всего этого стоял стол, на котором лежал обнаженный мужчина, и никто не обращал на него внимания. Израненный, избитый, с накрепко зашитыми веками и распахнутым в безмолвном крике ртом. Его грудная клетка – вернее, то, что от нее осталось, – была разворочена, и оттуда, словно раскрывающийся цветок, поднимался пучок ярко-красных щупалец. Этот человек был прорисован так мучительно четко, в мельчайших деталях, что все вокруг попросту смазывалось.

– Нравится? – поинтересовался Масса, стоя у нее за плечом.

От этой картины бросало в дрожь. Но кто знает, вдруг хозяин ее очень любит или даже сам написал?

– Я ее... не понимаю.

– Будь иначе, я бы испугался, – хмыкнул Масса. – Вот, смотри. – Он ткнул пальцем в инициалы «Т.К.» в нижнем правом углу. – Ее написал сам некромант, Тайнуш Колари. За месяц до того, как лишить себя жизни, – добавил он с тихой задумчивой грустью.

Кави закусила губу.

– Когда это было?

– Вскоре после того, как мы обрели независимость.

Лет полтораста назад, – ответил Масса и поманил ее дальше. Они подошли к запыленному книжному шкафу, набитому древними пухлыми томами и стопками бумаги, перетянутыми бечевкой. «Дневник неизвестного мага» Кави узнала даже сквозь слой пыли, но вот остальное...

– А это что? – указала она на огромную книжищу под названием «Великий исход».

– Труды рааянских историков, – ответил Масса, поднявшись на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки, – созданные прежде, чем крельцы переписали наше прошлое...

О, а вот и мечи.

Кави поспешно отдернула руку: Масса вытащил на свет целую связку мечей в ножнах.

– Ну-ка, ну-ка, где они тут, – начал он перебирать рукояти. – Сабля, крельская рапира, тальвар... ага, нашел!

Взяв три меча, он запихнул остальные обратно на полку, а эти выложил на пол, рукоятями к Кави.

– Что ж, выбирай.

Девушка присела на корточки. Поджала губы.

– Откуда они у вас?

– Трофеи крельской пехоты малость разворовали после Этурана... – Масса захрипел, закашлялся, хлопая себя по груди, но все же докончил: – После осады, я хотел сказать.

Кави нахмурилась. Ну естественно, после осады, когда же еще?

– Короче говоря, – отдышавшись, продолжал Масса, – эти мечи попали к крельским коллекционерам. Те, в свою очередь, продали их приезжим сахибам, которые потом разорились. Ну и вот, – прищелкнул он пальцами, – три века спустя они оказались здесь, у меня.

Кави хмыкнула, прикинула расстояние до Массы. Убедившись, что оно безопасное, вытянула из ножен первый меч.

Он был великолепен. С длинным обоюдоострым клинком и широкой массивной гардой. Вес круглого навершия был как раз такой, чтобы давать идеальный баланс. И рукоять легла в руку так, словно этот меч ковали специально для нее. Само совершенство.

Кави нехотя его отложила, глянула на второй и озадаченно поскребла в затылке. Она сроду ничего подобного не видела: вместо эфеса у него была отлитая из бронзы перчатка.

Кряхтя и постанывая, Масса присел рядом.

– Полагаю, это было чисто декоративное оружие, – пояснил он, – парадное, для генерала или другого командира.

Кави вздрогнула и почтительно убрала меч обратно в ножны. Если Масса говорит правду, это не просто оружие. Это символ. А значит, он священен.

Не вставая с корточек, она чуть сдвинулась вперед и потянулась к последнему из трех мечей.

Тяжелые черные ножны покрывала густая сеть царапин. Рукоять в оплетке из черных и красных нитей была длиной с ее предплечье. Кави ухватила ее поближе к клинку, уперев пальцы в почти незаметную гарду. И потянула меч из ножен.

В отличие от первого клинок у него был узкий, плоский, однолезвийный. У самого кончика он изгибался серпом. Иззубренное, местами сколотое лезвие потускнело, но нигде не было ни пятнышка ржавчины. Держа меч в вытянутой руке, Кави оценила баланс, как учил Моджан. Изогнутый кончик перевешивал, но такой смещенный баланс как раз облегчал движение при ударе, рука сама летела вперед. Этот меч так и звал броситься в бой очертя голову.

– Мой поставщик сказал, это легкий меч, – заметил Масса, косясь то на оружие, то на Кави. – И смертельно опасный, если хорошо им владеть.

«Легкий»? Да он ничуть не легче двух других, просто... компактнее. И, разумеется, может быть смертоносным, причем не только для врага. Одно неверное движение в бою, и останешься без пальцев. Или вообще зарежешь сам себя.

С другой стороны, если овладеть техникой боя этим оружием, оно станет могучим союзником. Не только сделается продолжением ее руки, но будет направлять. Указывать.

Ибо этот клинок, единственный из трех, действительно принадлежал мастеру меча из ее народа.

Закусив губу, Кави вложила славное оружие обратно в ножны. Соблазн был велик. Но разумнее – и практичнее – все же выбрать первый меч. У нее нет времени, чтобы...

Воздух со свистом устремился прочь из легких, ноги приросли к полу. Склад и товары исчезли, в глазах вспыхнули и погасли звезды. Воцарилась тьма, и Кави повисла в ней, задыхаясь.

Она – никто и ничто. Она не заслуживает права дышать. Она – лишь пылинка во вселенной, соринка в глазу Джинна. Ее Джинна. Рахты.

Его темно-красный шар чуть сжался, содрогнулся изнутри. Вновь увеличился, и пурпурные языки мааина прорвались наружу. Они росли, ширились, соединялись и поглощали друг друга. И скоро доползли до Кави, нависли над ней чудовищной кровавой волной.

Девушка помертвела от ужаса и благоговения. Но она хотела знать и смиренно опустила голову. Рахта. Таинственный и молчаливый Рахта желает ей что-то сказать, и она выслушает.

Его мааин обрушился на нее, накрыл с головой.

Стер сознание.

Создал. Его. Заново. По. Крупицам. И. Добавил. Что-то. Еще.

Мысль, столь же чуждую, сколь и знакомую. Губы приоткрылись, и Джинн вложил в уста Кави одно-единственное слово:

Дочь.

– Что это было?!

Кави судорожно вдохнула. Она снова была на складе Массы, снова могла дышать.

– Ты что-то сказала? – отозвался Масса откуда-то издалека.

Она – дочь Джинна?!

Кави продолжала ошалело хватать ртом воздух. Нет. Это невозможно. Разве Джинны могут иметь детей? Разве они способны...

Это началось постепенно. Эмоции еле заметным ручейком заструились сквозь нее откуда-то извне, а миг спустя обрушились лавиной. Потеряв равновесие, Кави чуть не упала. Она дрожала от чужого гнева в разы сильней ее собственного. Мучилась чужой скорбью, такой неизбывной и глубокой, что глаза наполнились слезами. Тонула в одиночестве, таком холодном и вязком, что снова начала задыхаться.

– Думаю, тебе стоит взять вот этот. – Масса ткнул пальцем в первый меч, совершенно не замечая, что с ней творится.

– Нет, – прохрипела Кави. Прерывисто вздохнула и вложила клинок обратно в ножны. Пальцы кольнуло словно иголками. – Этот.

Рахта назвал дочерью вовсе не ее.

Он говорил о мече.

– Уверена? – нахмурился Масса.

Кави встала на дрожащие ноги, держа меч обеими руками.

– Да.

– Вот и славно! – хлопнул он в ладоши. И, аккуратно собрав остальные мечи, предложил:

– А теперь пойдем, покажу твою комнату.

Комната была на втором этаже. Кави изумленно округлила глаза, увидев самую настоящую раковину и кран с водой. На полу лежал матрас с подушкой, в углу стоял старый платяной шкаф, а рядом – стол. Стульев не было.

– Я позову, когда будем обедать, – пообещал Масса и вышел.

Осторожно прислонив меч к подоконнику, Кави отступила на пару шагов и села напротив, скрестив ноги и подперев подбородок сцепленными пальцами.

Она сидела и смотрела.

Ждала.

Недовольно дулась.

– Ну, и дальше что? – обиженно спросила она спустя добрых полчаса.

Может, просто померещилось, и надо меньше читать Цубумани? Может, разумные мечи – всего лишь легенда?

Нет... То, что она ощутила, было настоящим. И исходило от меча. Он живой. Либо в нем заключено что-то живое. Что-то способное на человеческие эмоции. Надо просто подождать. Возможно, Рахта снова заговорит с ней и объяснит, что за дочь он имел в виду.

Но завязать беседу с древним куском стали так и не удалось. Рахта, похоже, снова замкнулся в своем молчании.

Когда пришло время обеда, Масса, как и обещал, постучал в дверь. Обед находился в трех составленных друг на друга одноразовых лотках. Их привез какой-то тип в очках и плоской крельской кепке. Отсалютовав Массе, он молча исчез.

В первом лотке была острая чана масала^[15], во втором пять лепешек-роти в топленом масле, а в третьем куриные ножки из тандыра. Масса Занзан был не дурак поесть, и это радовало.

Он говорил все время, пока она ела, и еще долго после того, как закончила. Ругал власть, жаловался на состояние городского водопровода, плакался, что мировое искусство пришло в упадок. Понизив голос, делился сплетнями: жена Редди наставляет ему рога, какой позор!

Кави кивала, вымученно улыбаясь и поглядывая на часы в углу. Время шло, живот с каждым часом все сильнее крутило от волнения. Скоро она войдет в стены Вэйголы. Не так, как ожидала, но все-таки войдет.

Масса как раз перечислял, где в столице можно купить нелегальные товары – если захотеть, выразительно подмигнув, добавил он, – когда человек, который привез обед, снова возник в дверях.

– Пора, – объявил Масса. – Продолжим беседу позже. Если не хочешь опоздать в Вэйголу, ехать надо сейчас. Ратан, – он указал на типа в дверях, – отвезет тебя туда и обратно.

Кивнув, девушка встала.

– Вот, – Масса протянул ей сложенный листок бумаги, – квитанция об уплате взноса.

– Благодарю, босс.

Масса кашлянул.

– Да?

– Меч-то оставь, – загадочно улыбнулся он, – сегодня точно не пригодится.

Глава 30

Ратан, как выяснилось, был водителем рикши и работал на Массу за постоянное жалованье. А еще понятия не имел, что такое инстинкт самосохранения, – Кави это поняла, уже вжавшись в сиденье и добела стиснув пальцы на ржавых поручнях.

Он мчался по городу, словно одержимый Раэтом безумец. На перекрестках едва притормаживал, чтобы свирепо зыркнуть на регулировщика в красной каске, и снова с диким скрежетом гнал вперед, распугивая пешеходов.

Наконец рикша, шипя и плюясь, остановилась возле толпы лоточников, и Кави с облегченным вздохом выбралась наружу. Ноги дрожали, и она никак не решалась отпустить поручень. И кто только изобрел эту адскую машину?

– Вэйгола. – Ратан ткнул пальцем вперед. Там, в конце длинной стены, высилось огромное здание, его черный мраморный купол сверкал в лучах закатного солнца. Множество мужчин и женщин уже слонялись у ворот, ожидая проверки своих бумаг.

Кави сглотнула. Кажется, совсем недавно и она вот так же стояла за оградой Муниципальной школы Йома-Мерфи в Бохане. Губы дрожали, руки сжимались в кулаки, а она все глядела и глядела на толпу учеников. Был первый день учебного года, и ей так хотелось быть там, среди них! Нести на спине огромный, набитый книгами ранец почти с нее размером. Надеть форменное бело-голубое платье в клетку, заплести волосы в косу и повязать белую ленту, как другие девочки.

И вот она здесь. Готовится переступить порог самого главного учебного заведения во всей Раайе. Никаких форменных платьев, никаких лент и ранцев с книгами. Да и настоящей студенткой она не будет.

Но и сторонним наблюдателем тоже.

– Я буду тренироваться в Вэйголе, – сказала она. Просто чтобы услышать, как это звучит.

– Нет, – возразил Ратан.

– Что?

Он ткнул большим пальцем за плечо, в сторону обнесенного оградой поля. Несколько буйволов лениво дергали реденькую траву, с полным безразличием глядя на людскую суету.

– Не здесь, а там, – пояснил он. – Тренировки Сифона обычно проходят на этом поле. Бывают еще на стадионе для пикхади, но редко.

Кави глянула на ближайшего буйвола.

– Но Вэйголу оттуда видать, – пожал плечами Ратан, – так что...

Кави уже хотела сказать, что видеть и быть внутри – совсем разные вещи. Но вовремя заметила у него на губах самодовольную усмешку, означавшую «хорошо я тебя подколол?».

Шутник, так тебя растак.

– Поеду встану где-нибудь у канала, – сказал он. – Найдешь меня, как освободишься.

Влившись в толпу, Кави вошла на территорию Вэйголы. Потрясенно глядела вокруг: неужели она и вправду здесь? И, чтобы убедиться, трогала кончиками пальцев все подряд: кирпичи ограды, чугунные столбы фонарей, влажные листья идеально остриженных деревьев и кустов, шершавые камни мостовой, гладкий мрамор стен, прохладную воду фонтанов. Забывшись, хотела потрогать и мага, который шел мимо, но вовремя сообразила, что это может плохо кончиться.

Все указатели и таблички, как и обрывки разговоров, не оставляли сомнений: сегодняшнее собрание – только для боевых магов и курсантов Сифона. У артефакторов и целителей будут отдельные, в другие дни и в другой части гигантского кампуса.

Здание, увенчанное черным мраморным куполом, было центральным. Другие, поменьше, отходили от него, как паучьи лапы. Корпус Ламиры: аудитории A – H, гласила табличка на входе. Аудитория В, где было назначено собрание, оказалась огромным просторным залом, в который выходил длинный коридор. Ряды скамей амфитеатром спускались к трибуне, вокруг которой тоже хватало места.

Кави показала квитанцию какому-то привратнику, и он велел ей пройти в «стоячую» часть зала, где уже собирались типы самого подозрительного вида. Свет магических фонарей придавал их лицам зловещий мертвенно-желтый оттенок. Никто не обращал на Кави никакого внимания. По крайней мере, явно. Но девушка чувствовала: все уже поняли, кто она такая, и заранее ополчились против.

– Йелла, ты уверен, что оно того стоит? – спросил мужчина, стоявший впереди.

– Конечно. – Йелла ободряюще похлопал своего нервного приятеля по плечу. – Дело за малым: попасть сюда, в Вэйголу, и все у нас будет тип-топ! Только представь: стипендия до конца учебы! Пенсия в отставке!

– В отставке? А крельцы? Они разве не...

– Ой, Клинки нынче нужны только для галочки! Никакой войны не будет, понимаешь? По-твоему, крельцы могут пересечь Мертвые Земли? А? Ни хрена они не могут! Мы в безопасности, это все Совет, чтоб его. Поднимает шум на пустом месте, только и всего. А вообще, знаешь, – Йелла понизил голос, – опытом здесь с нами никто не сравнится. Уж нас-то точно возьмут. Наверняка.

Всем бы такую уверенность... В зале уже толпилась минимум сотня будущих курсантов. Двадцать пять из ста – неплохой расклад, и шансы тоже неплохие. Но вероятность погибнуть все-таки намного выше. Намного.

Но ни Кави, ни ее соперников это не останавливало.

Когда Вэйгола только открылась, многие жаловались на невозможность туда поступить. Возмущались, что, мол, нечестно: и в маги не возьмут, как ни старайся, и Клинком не станешь – их вообще набирают только из военных. Жалоб и жалобщиков становилось все больше. А тут еще наступил год выборов, и какого-то кандидата осенила гениальная мысль:

– Мы прихлопнем двух крыс одной метлой!

– Здорово! А как? – наверняка встрепенулся какой-нибудь подхалим.

– Объявим, что Вэйгола готова обучить на Клинков... скажем, двадцать пять человек из гражданских.

– Двадцать пять? Так много? Ура! – обрадовался тот же подхалим.

– Да, она возьмет двадцать пять человек... которые пройдут испытания.

– Ооо! Испытания!

– Да-да. Причем финал будет на большом стадионе, все горожане смогут прийти посмотреть. Сделать ставки, выпить, поглядеть, как люди убивают друг друга, – словом, развлечься. Что скажете?

– Вы великий человек, я непременно за вас проголосую!

Вот так и возник Сифон, а того засранца избрали в Совет. Мероприятие сразу стало безумно популярным, а число погибших из года в год стремительно росло. Конечно, теоретически Сифон мог проходить и вовсе без жертв, но это его создателям было невыгодно.

Кави вздохнула. Вытянула шею, чтобы получше разглядеть боевых магов. В отличие от нее и ей подобных маги имели право пристроить задницы на холодных каменных скамьях. Все они выглядели по-разному, но что-то в их внешности было не так. Походка казалась тяжелее, чем у других. Взгляд, мгновение назад ясный и живой, мог внезапно остекленеть. А выражение лиц порой противоречило словам и жестам.

И маги, и курсанты продолжали прибывать. Скоро Кави оказалась зажата между высокой женщиной со множеством шрамов и толстяком, от которого несло араком. Наконец ударил гонг – так громко, что по ушам резануло. Низкий гул раскатился по залу, и настала тишина.

– Ректор Вэйголы, архимаг Фарра Дугаль! – объявил мужской голос. Он шел ниоткуда и в то же время словно отовсюду.

Ректор поднялась на трибуну и направилась к ее центру. Парадная черная мантия развевалась, каблучки сапог дробно стучали по деревянному настилу. Остановилась она посреди трибуны, на самом ее краю, Кави даже было немножко видно. И протянула к залу ладонь, на которой лежало одно-единственное, многократно увеличенное зерно риса.

– Знаете ли вы, что это такое? – спросила она. Магически усиленный голос легко разнесся по залу.

Ректор ждала ответа, но никто не произнес ни слова. Где-то далеко залаяла собака.

– Вот вы, – ректор наставила палец на ближайшего мага, – способны такое создать?

Маг непонимающе пялился на рисовое зерно у нее на ладони.

– Ну? Можете или нет? С помощью Харита, вашего Джинна? Используя его мааин?

Маг вздрогнул.

– Нет, мэм.

Улыбнувшись, ректор кивнула и спрятала зерно куда-то в складки мантии.

– Мааин может исцелять. Может уничтожать, менять, улучшать. Но создавать он не может.

Фарра Дугаль умолкла, оглядела собравшихся магов. И продолжила:

– Мне все равно, с какими предубеждениями вы сюда явились. Теперь вы должны их отбросить. И посвятить всю оставшуюся жизнь служению тем, кто не говорит с Джиннами.

На галерке недовольно заворчали.

– Мы служим им, – она еще повысила голос, и он зазвенел под сводами зала, как гонг, – потому что без фермера давно бы умерли от голода. Без простого солдата так и остались бы под гнетом Империи. А без народа не было бы и Республики, – докончила она, сурово глядя на магов.

Кто-то в углу зааплодировал, его поддержали другие. Кави тоже пару раз хлопнула из вежливости.

– Вот уже больше двух веков Вэйгола является опорой всей Раайи, – с каменным лицом продолжала ректор, когда аплодисменты смолкли. – Наши целители ежедневно спасают несметное множество жизней. Наши артефакторы – гордость страны, предмет зависти всего субконтинента. Но сейчас, – она понизила голос, – после столетий мира, враг вновь у наших рубежей. И мы нуждаемся в боевых магах.

Снова аплодисменты, на этот раз громче.

– Сегодня здесь собралось ровно сто восемьдесят три адепта боевой магии. У многих хватит потенциала, чтобы со временем дорасти до архимага. – Ректор опустила глаза на тех, кто стоял прямо под трибуной. – А также с нами сегодня девяносто шесть храбрых курсантов, которые будут сражаться на Сифоне.

У Кави пересохло во рту. И возникло внезапное, безотчетное желание немедленно бежать отсюда. Пнуть вонючку слева в толстое брюхо и рвануть к выходу.

– Боевые маги – особая категория, – продолжала Фарра Дугаль. – Они единственные способны высвобождать осязаемый мааин и управлять им. Но и цена у этой магии особенная. Абсолютная неподвижность: ведь тело мага, когда сквозь него течет мааин, становится вместилищем малой толики Харита. Превращается в частичку Джинна – вы понимаете, курсанты? Представляете, какой страшной тяжестью оно наливается, какое жестокое пламя бежит по венам? Но еще во времена Первых Магов мы научились умалять это бремя – устанавливали связь с воином, который брал на себя его часть. И благодаря этому возвращали себе хоть какую-то подвижность.

Поправив мантию на груди, ректор продолжала:

– Традиции Клинков священны. Да, их роль изменилась: древнее знание, позволявшее формировать такую связь, давно утеряно. Но вы по-прежнему единственная защита, которая есть у мага в бою. Даже посредственный маг, действуя вместе с Клинком, намного превосходит того, кто бьется в одиночку. В ближайшие месяцы вам всем предстоит это усвоить.

Ректор глубоко вздохнула.

– Учитывая возникшую угрозу, в этом году Совет принял решение увеличить число новобранцев из военных академий и регулярных войск.

Кави застыла.

– Нам нужны лучшие из лучших, и в этом году как никогда, – продолжала Фарра Дугаль. – Это означает, что мы возьмем меньше курсантов с Сифона.

В зале настала мертвая тишина. Казалось, последние слова ректора повисли в воздухе. Потом по рядам пополз шепот.

– Твою ж мать... – прошипела женщина слева от Кави. Пьянчуга рядом с ней просто тряс головой, отказываясь верить ушам.

Нервный тип, стоявший впереди, дернулся было к выходу, но приятель его удержал.

Фарра Дугаль подняла руку, призывая к тишине.

– Если кто-то из вас пожелает отказаться от участия в Сифоне, регистрационный взнос будет ему полностью возвращен.

Она умолкла, ожидая реакции. Какой-то мужчина у самого выхода плюнул, выругался и вышел вон.

– Но если решите остаться, – сказала ректор, – то знайте: по окончании Сифона, независимо от того, сколько из вас останутся невредимы, мы выберем всего пятерых.

Глава 31

Кави так стиснула зажатую в кулаке квитанцию, что та окончательно смялась.

Это просто очередное препятствие. Только и всего. Значит, надо будет драться получше.

Ректор удостоила оставшихся суровым кивком.

– Азраайя нуждается в Сифоне, – сказала она. – В такие времена горожанам особенно нужно зрелище, которое можно предвкушать. Республика благодарит вас за храбрость и желает удачи.

Потом Фарра Дугаль снова обратилась к магам. Говорила об истории их кафедры, о шагах, которые предстоит пройти за время обучения. Об успехах, которых они, несомненно, достигнут, о великих делах, которые совершат. Кави неспешно выковыривала мизинцем серу из ушей. Другие нетерпеливо топтались и перешептывались.

Ректор, казалось, разглагольствовала не меньше часа.

– Мы подготовили для вас приветственный фуршет в аудитории Д, – наконец объявила она. – Пообщайтесь, познакомьтесь друг с другом. Преподаватели там тоже будут, так что смело подходите и задавайте вопросы.

Кави сразу поняла: «пообщайтесь» относилось не к ней.

Курсанты угрюмо и недоверчиво косились на нее. Накладывали на тарелки побольше еды и сразу отходили в сторону, глядя вокруг с явным подозрением. А будущие маги перешептывались, как старые кумушки. Они пялились. Они хихикали. Тэму... вы только гляньте... и как ее сюда пустили... они же по своей природе воры... матушка говорит, они все тупые... не подходите близко... подцепите что-нибудь... возомнила, что сможет... нет, ну эти красные зенки!

На выходе из Вэйголы ей встретился еще один тэму. Он подметал улицу, а на нее уставился с почтением и гордостью. Кави помахала ему, смущенно улыбнувшись, но он вжал голову в плечи и поспешил прочь.

Вечером привезли ящики с крысами. Аккуратно расставив их в подсобке, Кави заперлась в своей комнате, раскрыла чемодан и вынула из свертка с одеждой круглый темный камень.

У всех есть мифы, в которые хочется верить. Легенды и идеалы, на которые хочется равняться. У крельцев – рыцари с их кодексом, у рааянцев – полубоги и герои. А у тэму? У тэму ничего не осталось. Ну, почти ничего.

– Меня постараются убить, – прошептала Кави, коснувшись поверхности камня. Она его украла – точнее, позаимствовала – из святилища Дрисаны в Бохане. В качестве талисмана, на память о прошлом, которого не знала.

Положив камень на стол, она погасила масляную лампу. И скоро погрузилась в сон под лай собак и гудение рикш.

Сон был беспокойный: ей привиделся тот толстый жрец из храма Раэта. Он гнался за ней по городским улицам, размахивая щупальцами, которые у него были вместо рук.

– Бездна ждет, Кавитри! – злобно хохоча, выкликал он. – Бездна ждет! Нельзя убегать от нее вечно!

Утром, наскоро позавтракав, Кави снова села в адскую рикшу Ратана. И скоро, полная надежд, вбежала в ворота стадиона для пикхади. Кто-то тут же крикнул:

– А ну в очередь, живо!

– Читать не умеешь? – К ней подскочила какая-то тетка с блокнотом и карандашом. Остановилась, вгляделась Кави в глаза.

– Как там тебя зовут-то?

– Кав... Суббал Редди, – выдохнула Кави, покрепче сжимая меч.

– Ну, допустим, – нахмурилась женщина. Пробежалась глазами по своим записям.

– Команда девять. К Младшему артефактору Салоре Джуали за оружием и доспехами.

– Благодарю, – кивнула Кави. – Э-э-э...

– Что-то непонятно?

– Нет-нет, – замотала она головой, – все понятно. Только... можно вопрос, мемсааб?

– Валяй.

– Нас будет тренировать Старший Клинок Грима?

– На Сифоне точно нет, – усмехнулась женщина с блокнотом. – Старшие Клинки тренируют курсантов только в Вэйголе.

Кави так надеялась вновь увидеть воительницу... Может быть, попросить помощи или совета. Показать, чему успела научиться. Ну что ж, придется подождать.

Младший артефактор Салора Джуали ждала ее в одной из бесчисленных здешних раздевалок. Поднявшись со стула, она измерила рост Кави и бросила:

– Снимай одежду.

Кави закрыла дверь, повернулась к Салоре спиной и послушно разделась.

– Ты будешь приходить сюда до и после каждой тренировки, – сказала артефактор. – А я буду с помощью мааина настраивать твои доспехи и перезаряжать оружие.

С этими словами Салора бросила Кави под ноги скомканную рубаху и штаны. Подождала, пока та оденется, и потребовала:

– Дай сюда меч.

Кави замялась.

– А ну, живо!

Пришлось отдать.

– Перед каждой тренировкой твое оружие будет опечатано вот таким образом. – Салора прижала к основанию ножен прямоугольную металлическую пластинку. Тонкие серебряные нити выметнулись из ее уголков, обвили рукоять. – Это устройство заодно сделает ножны невесомыми. А еще укрепит, чтобы не разлетелись от удара.

Вернув Кави меч, Салора открыла один из шкафчиков и стала вынимать доспехи. Шлем, кирасу с магнитными застежками на спине, наручи на предплечья. Латные перчатки, которые закрывали запястья и ладони, но позволяли свободно шевелить пальцами. Ножные латы, которые плотно охватывали бедра, – с одной стороны даже была пистолетная ольстра. Наголенники, которые доходили самых ступней. К доспехам прилагался толстый выпуклый щит с истертыми, выщербленными краями. Перед тем как отдать Кави тот или иной предмет, Салора несколько мгновений удерживала его в руках.

– Весь этот комплект взаимосвязан, – пояснила она, – и будет поглощать то количество Харитова мааина, что соприкоснется с ним. Вот, смотри. – Она взяла Кави за запястье и подняла ее руку на уровень глаз.

В латную перчатку на внутренней стороне было вставлено что-то вроде стеклянного шарика, а под ним – два крошечных диска.

– Во время боя нужно всегда проверять этот датчик, – сказала Салора. – Он будет показывать, сколько мааина набралось. Если резервуар заполнится, значит, и доспехи, и щит напитались и больше не могут отражать атаки. Тогда нужно будет нажать одну из этих кнопок, – она указала на маленькие диски, – и мааин сбросится. Левая кнопка, с буквой Х, направит его прицельным ударом из центра щита. Дальность – до пятнадцати метров. Если нажать правую, мааин высвободится со всей поверхности доспехов. Радиус действия – пять метров. – Артефактор показала на потолок, затем обвела пальцем круг. – И то и другое – очень мощное оружие, если правильно его использовать. Все понятно?

Сглотнув, Кави кивнула.

– Сегодня мааин не напитает твои доспехи полностью, но на всякий случай кнопки пока отключены. После тренировки я сброшу все, что накопилось, и доспехи вернутся в исходное состояние.

Она протянула Кави кремневый пистолет.

– Здесь три пули. Все тратить нельзя, одну обязательно нужно оставить. После тренировки я и его перезаряжу.

– Одну оставить? – нахмурилась Кави. Это еще что за причуды?

– Армейская традиция, – хмыкнула артефактор. – Последнюю пулю берегут на случай плена. Для себя.

– Ясно, – отозвалась Кави, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Проверь заряд, – велела Салора, ткнув пальцем в пистолет.

Одна сторона длинного ствола была размечена тремя маленькими стеклянными сферами – уменьшенными копиями той, что на перчатке. Все три светились ярко-рыжим.

– Все понятно? – Салора отступила на шаг, критически оглядывая полностью экипированного курсанта.

Три заряда. Два выстрела.

– Да.

– Попробуй подвигаться.

Кави сунула пистолет в ольстру на бедре, вскинула на спину щит, пристроила там же меч. Крутанулась на месте, сделала выпад. Подпрыгнула. Доспехи были легкие и почти не стесняли движений.

– Вопросы есть? – спросила артефактор.

– Нет... То есть да. – Кави глядела на датчик. – Что, если удар придется между доспехов?

В шею, например, под мышку или в колено.

Салора только улыбнулась и пожала плечами.

Кави кивнула.

Так я и думала.

– Еще вопросы?

О, их великое множество... Что вы видели? Чему обучались? На что похож мааин вашего Джинна? Знаете ли вы адъюнкт-профессора Суман? Если да, можете ей передать, что она гадина?

– Чем вы... расплатились за это? – Кави похлопала себя по кирасе.

– Ты хочешь знать, что требует в уплату мой Джинн? – подняла бровь Салора.

– Я... – замялась Кави.

– Трудно объяснить это человеку, далекому от магии, – вздохнула Салора. – Ну, попробуй... вспомнить, как в последний раз ела. Как садилась за стол, вдыхала запах пищи. Прямо выдели в памяти этот момент, заставь его застыть и внимательно изучи. В буквальном смысле изучи, как бы со стороны. И увидишь: в памяти отложилось много мелочей, о которых ты и не подозревала. Ну, а для нас все эти мелочи – разменная монета.

Она медленно, глубоко вдохнула.

– Желаю вернуться целой и невредимой. Следующий!

Глава 32

В носу свербело от древесной пыли и засохшего пота. Кави чихнула, утерлась изнанкой рукава. Между строительных лесов бегали взмыленные плотники и другие работяги, а надзиратели стояли, уперев руки в бока, и раздавали указания.

Небо над головой было чистым, безоблачным. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Со всех сторон вздымались стены, за ними виднелись трибуны с бесчисленными рядами скамей. Голова закружилась, Кави повело в сторону. Сама себе она казалась рисовым зернышком в толстой скорлупе на дне огромного крутящегося горшка.

Инструкторы Сифона, мужчины и женщины в военной форме, велели курсантам пройти в дальний угол стадиона, подальше от лесов, на самый солнцепек. И встать там в шеренгу на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Кави заняла место в строю. Морщась от яркого света, чуть отвела в сторону край кирасы, чтобы хоть немного продувало.

Когда последний курсант получил доспехи и подошел, в шлеме у Кави хлюпало от пота. Она сняла его, опорожнила себе под ноги и сунула под мышку.

Один из инструкторов вышел и встал перед строем. Это был гладко выбритый тип с кривым, многократно ломанным носом и таким выступающим подбородком, что об него могла бы разбиться рикша. Подождав, пока разговоры утихнут, он жестом подозвал одну из помощниц.

Ее, судя по лицу, мучила постоянная изжога. Сунув за пояс кнут, женщина достала и развернула длинный свиток бумаги.

– Повторяйте за мной! – велела она. – Я вызываюсь, добровольно и без принуждения, принять участие в Сифоне.

Кави вполголоса повторила вместе со всеми.

– Я сознаю все риски и подтверждаю, что Вэйгола не несет ответственности в случае моей смерти.

Нестройный хор повторил и это. Последние три слова – тревожным шепотом.

– Я соглашаюсь подчиняться командирам и выполнять все их приказы.

Кави согласилась выполнять и подчиняться. Согласилась также самостоятельно найти целителя или врача, не ожидая, что их предоставит Вэйгола. Пообещала бережно относиться к оружию, биться честно, защищать братьев и сестер – и еще много всякой всячины, которую в основном пропустила мимо ушей. В конце концов женщина умолкла и свернула свой листок.

Кивнув ей, тип с кривым носом прокашлялся и объявил:

– Меня зовут Валия Грофар. Я ваш старший инструктор. К нам, – он обвел рукой других инструкторов, стоявших чуть позади, – обращаться будете «сэр» или «мэм». Никаких саабов и мемсаабов, эту хрень забудьте.

Мой вам главный совет: не пытайтесь найти тут друзей. Половина все равно поляжет, кто-то отвалится, большинство просто не возьмут. Мы могли бы послать вас сразу на Сифон, а вместо этого тренируем. Но вовсе не затем, чтобы дать вам шанс! Просто надо обеспечить зрителям захватывающее шоу.

Он умолк, похрустел туда-сюда шеей.

– Запомните еще кое-что: вы – лишние. Понимаете? Лиш-ни-е. И нужны чисто для развлечения, ну и чтобы народ нес денежки в кассу. Хоть все передохните на Сифоне – мы просто наберем побольше народу из армии, только и всего.

На состязании, – повысил он голос, – как и на всех тренировках, будете работать в командах по двенадцать человек. Одиннадцать вас, дебилов, и боевой маг. – Вот ты, – он ткнул пальцем в ближайшего курсанта, – думал, почему вас всех собрали именно здесь? А?

Курсант помотал головой.

– Потому что Сифон будет проходить на этом самом месте. – Валия отряхнул пыль с кителя. – С сегодняшнего дня в течение трех месяцев здесь, на стадионе, будут строить макет восточной части города. Вы будете защищать его во время осады, которую мы разыграем на Сифоне.

Дружный вдох. Кави плотно сжала губы.

– Стены падут, враг проникнет в город. Ваша задача – сдерживать его до пуска сигнальной ракеты. Территория будет поделена на три сектора, – он поднял три пальца, – первый и второй можно уступить, но терять третий вы не имеете права. Вражеская армия будет состоять из дезертиров, заключенных долговых тюрем и других бандитов. Вооруженные до зубов, они будут биться ради амнистии.

Он не спеша двинулся вдоль шеренги.

– Они получат ее, если прорвут оборону третьего сектора. Если к моменту сигнала вы остались живы и вне его границ, то, может быть, попадете в пятерку.

Думаете где-то отсидеться? Советую передумать. Рассчитываете смухлевать? Можете плюнуть на свои расчеты. Здесь повсюду будут наблюдатели. Никаких крыш над головами, все здания будут просматриваться – мы специально ставим их так, чтобы зрители насладились вашими страданиями сполна.

А теперь, прежде чем разбить вас на команды и начать тренировку, предлагаю познакомиться поближе, – осклабился Валия. – Кто воевал в отрядах наемников? Есть тут такие?

Поднялось дюжины две рук.

Валия отхаркнулся и сплюнул.

– Ненавижу сраных наемников. Чванливые ублюдки, думают, что все знают о войне и оружии. Ни хрена вы не знаете! Охранники караванов есть?

Одни руки опустились, другие поднялись.

Валия поцокал языком чуть ли не с сочувствием.

– Несчастные вы придурки! Ну, тут я даже не знаю, что и сказать. Привыкли драться с ворами да бандитами и возомнили себя воинами? А ну заткнись! – рявкнул он на курсанта, который посмел открыть рот.

И двинулся дальше, продолжая в том же духе.

– Хавальдары? Засранцы, привыкшие к власти. Жалкие трусы. Первыми побросаете оружие и кинетесь наутек.

– Телохранители? Чье ты там тело охранял? А? Нет, вы только гляньте на него! И ты еще рвешься в Клинки! Чутии, вот вы кто, все до единого!

– Вышибалы? Валите назад, в бары и притоны! Только морды бить и горазды, недоумки.

Так он придирался ко всем подряд. Наконец дошел до Кави, остановился и заорал:

– Я слыхал, среди вас есть даже паршивый тэму!

Кави моргнула. Недоуменно оглянулась: неужели еще кто-то из... а, ну да.

– Это я, сэр, – сказала она.

– Ты.

– Да, сэр.

– Совсем охренел?

– Сэр, я...

– Я что, задал вопрос?

– Нет, сэр.

– Тебе тут вообще не место, – прошипел Валия. Сверлил ее злобным взглядом, пока она не опустила голову, потом кивнул сам себе и зашагал обратно, в начало шеренги.

Там, сцепив пальцы за спиной, он и остался наблюдать. Другие инструкторы разбили курсантов на команды и стали проверять, кто на что способен.

Кави бегала в доспехах. Потом прыгала. Потом в них же ползала, перекатывалась и лазила.

Потом пришло время стрелять из пистолета.

Она встала боком, как было велено. Подняла пистолет на уровень глаз. Чуть согнула локоть, прицелилась и нажала спуск. Заколдованная пуля вырвалась из ствола с оглушительным бумм и скрылась в тюке сена, руку дернуло отдачей. Один кружочек на стволе погас. Кави с ужасом глядела на пистолет. По спине побежали мурашки. Одну пулю надо оставить для себя?!

После стрельбы всех отпустили на обед. У Кави еще звенело в ушах от громоподобных буммов, когда она пришла в местную столовую. Успела ухватить пару лепешек-идли с сильно разбавленной чечевичной похлебкой. А вернувшись на стадион, увидела, что тренировочная зона расчерчена мелом на ровные круги.

К ней вразвалочку подошла Гомати, та инструкторша с изжогой, что руководила их разношерстной командой.

– Редди, ты в паре с Йеллой, – ткнула она пальцем в тощего долговязого типа. Кави узнала его: это он вчера на собрании плел небылицы своему приятелю, чтобы тот не испугался и не сбежал.

Гомати кивнула на выведенный мелом круг.

– Проверить доспехи. Поднять щиты. Биться, пока один из вас не упадет или не выйдет из круга. Время не ограничено.

Кави рыгнула. Вытерла о ляжки вспотевшие ладони. Резко выдохнула. Ну, вперед. Еще на шаг ближе к аппе и братьям – и на шаг дальше от прежней жизни.

Проверила доспехи. Подняла щит до самого подбородка, плашмя ударила по нему мечом. И ступила в круг.

Гляди же, Дрисана!

Глава 33

Йелла поскреб заросшее лицо и шею. Сердито вздохнул и тоже переступил круг.

– Ты хоть драться-то умеешь? – проворчал он.

Кави покосилась на Гомати – та еще делила команду на пары. Далеко позади нее, на трибуне, со скучающим видом сидело несколько человек в мантиях Совета. Один из них жестом прогнал одинокого разносчика самосы.

– Я никогда не билась со щитом, – призналась Кави.

– Ну и отлично, мне же легче.

Меч Йеллы взвился в воздух, словно кнут, и тюкнул ее по шлему.

Бамм!

В ушах загудело. Кави качнулась, стиснула зубы, стараясь не потерять равновесие.

Йелла снова ударил – искоса, под щит, прямо по щиколоткам. Кави запрыгала от боли, а он вернулся в исходную позицию: щит поднят, меч на уровне глаз, локоть чуть выше. И атаковал опять.

Кави еле успела отдернуть голову, и меч почти скользнул по шее. И на обратном движении шершавые деревянные ножны чиркнули-таки по ней, ссадив кожу. Кави зашипела, ощерила зубы. Ну, хватит.

Когда Йелла замахнулся снова, она покрепче уперлась ногами и шарахнула по его щиту своим, усилив удар разворотом бедер.

Руки задрожали, от грохота заложило уши. С трудом устояв на месте, Кави изготовилась принять следующий удар... но напрасно: Йелла лежал навзничь в нескольких футах за краем круга. Лицо у него было совершенно обалдевшее.

– Что за хрень, тэму? Это чем же тебя таким кормят?

Кави коснулась ссадины на шее. Поморщилась, увидев на пальцах кровь. Прищурилась.

– Научи меня, как надо... – Она изобразила удары сверху и снизу, которыми он атаковал. – Тогда скажу.

Кое-как поднявшись, Йелла отряхнул с доспехов пыль.

– Да пошла ты, – буркнул он, возвращаясь в круг.

Да, он не захотел показывать ей удары, но она все равно схватывала на лету. Быстро усвоила, что щит не прикрывает только голову и ноги, поэтому бить надо либо сверху, либо снизу. Поняла, что если держать меч над щитом, а не сбоку, то рука и запястье меньше устают, а это важно, когда оружие такое тяжелое. А еще убедилась: будь меч без ножен, она бы уже отсекла себе пальцы на ногах.

Резкий свисток возвестил окончание поединков. Валия, стоявший на прежнем месте, велел курсантам подойти.

– Не так, – бросил Йелла на ходу.

– Что? – не поняла Кави.

– Не так щит держишь.

– Криво или что?

– Мощь боевого мага определяется по трем признакам! – прогудел Валия, прервав их разговор. – Первый: объем резервуара его мааина. Иначе говоря, его «красны». Второй: способность управлять этой самой красной. И третий: время, за которое она восстанавливается. Архимаг восполняет опустевшую красну меньше чем за пятнадцать минут, адепту же потребуется два часа.

Краем глаза Кави заметила, что на тренировочную площадку вышло еще несколько человек. Впереди шагал высокий мужчина с длинными, завитыми и навощенными усами. Он указал спутникам на толпу вокруг инструктора.

Для рабочих они были слишком хорошо одеты. А для курсантов недостаточно вооружены.

Стало быть, боевые маги. Те самые, что будут с ними работать.

– Маги обучены целиться врагу в сердце или голову, – продолжал Валия. – При ударе в грудь ее либо разворотит полностью, либо будет здоровенная дыра – зависит от уровня мага. Если попадут в голову, череп пробьют точно. А может, вообще превратят в густой чатни из крови и костей, это опять-таки зависит от мага. Ну, а если совсем не повезет и маг ударит вас в живот, руку или ногу, будете несколько часов истекать кровью. Самая паскудная смерть. Не рекомендую.

Зачем я все это рассказываю? А чтобы вы понимали, от чего защищают вас доспехи. Они могут спасти жизнь, даже если напитаются полностью.

Он умолк, давая курсантам осознать услышанное.

– Если хотите стать Клинками, нужно понимать, на что способен боевой маг. И досконально изучить возможности конкретно своего мага. Оценить его уровень, его красну и его боевую мощь, – сказал старший инструктор. Повел взглядом по шеренге курсантов и продолжил, чуть повысив голос:

– Для этого надо ощутить на себе всю силу их мааина. Итак, до конца сегодняшней тренировки вы работаете с магами, приписанными к вашим командам. Они станут отрабатывать на вас удары. Но не бойтесь! – Он поднял руку, предупреждая возможные протесты: – Бить будут тупыми снарядами.

Валия распустил их по командам и велел ждать магов: те тоже должны были получить инструкции.

– Эй, – Кави ткнула локтем Йеллу, – так что там про мой щит?

– Чего? – не понял тот. И, кажется, толком не расслышал: его приятель, который оказался в третьей команде, подавал ему какие-то знаки.

– Ну, щит. Что с ним не так?

– Да не с ним, а с тобой, – отмахнулся Йелла.

Кави досадливо мотнула головой. Объяснил, называется.

– Встать в строй! – скомандовала Гомати, подходя к ним вместе с магом. – Внимание! Знакомьтесь: адептка Зеаан Салазари.

– Мне не терпится поскорее начать наши занятия, – сказала Зеаан Салазари, протягивая руку Йелле. Голос у нее был низкий и глухой, исполненный спокойного достоинства. Кави узнала интонации: так говорят те, кто вырос в достатке, любви и уважении. Магичка явно происходила из крело-рааянской семьи: наверно, правнучка какого-нибудь крельского офицера, женившегося на местной красавице. Высокая, светлокожая, с прямым аристократическим носом и точеным подбородком. Большинство рааянских женщин продали бы душу за такую внешность. Неторопливо, грациозно двинулась она вдоль шеренги, здороваясь лично с каждым членом команды. Кави выпрямила спину и протянула магичке руку. На миг замешкавшись, та ее пожала.

– Странно, – протянула она.

Кави покосилась на Гомати. Как обращаются к боевому магу?

– Мэм? – рискнула она.

– Странно, – повторила Зеаан, вроде бы слегка разочарованно, – что ты хочешь сражаться за Республику. После того, что сделали с твоими сородичами в Этуране.

Кави непонимающе моргнула. О чем это она?

– Этуран осаждали крельцы много веков назад. Республики тогда не было.

– Много веков назад? – Магичка свела брови. – Девочка, у тебя с головой все в порядке? Я говорю не об осаде Этурана, а о том, что рааянцы устроили там тринадцать лет назад.

Кави открыла было рот, сказать этой напыщенной дуре, что рааянцы вовсе не...

Трофеи крельской пехоты малость разворовали после Этурана... После осады, я хотел сказать. Зачем ему понадобилось уточнять? И это число, тринадцать...

Кровь отхлынула от лица.

Тринадцать.

Что-то тогда случилось... Что-то очень важное произошло тринадцать лет назад.

Словно стальной кулак стиснул легкие и медленно, мучительно выдавил из них воздух. Воспоминание, зыбкое, неясное, перестало таиться и просочилось в сознание. Кави попыталась его ухватить, а оно не давалось, мешалось с сонмом других чувств и образов, утекало сквозь пальцы.

Но не совсем бесследно. Что-то вроде липкой черной грязи осталось, налипло внутри. Сквозь эту грязь проступали видения, сочились запахи, слышались звуки. Билось жестокое пламя, шипела, обгорая, плоть. Распухшие языки вываливались из мертвых ртов, грязно-желтая река несла раздутые трупы мужчин и женщин. Воняло плесенью, нечистотами, кровью. Была комната с белеными стенами, а в ней дверь с глазком. За дверью слышался глумливый смех, мольбы, стоны, крики... хрипы?

Кави упала на четвереньки, и ее вырвало.

Курсанты, стоявшие рядом, отскочили подальше, ругаясь на чем свет стоит. Зеаан, еще раз окинув ее недоуменным взглядом, двинулась дальше.

Кави так и стояла на четвереньках, глядя на полупереваренные лепешки в чечевичной похлебке. Она задыхалась, по щекам текли слезы.

– Курсант, – донесся голос Гомати откуда-то сверху, – у тебя пять минут, чтобы привести себя в порядок.

Спотыкаясь, Кави бросилась в столовую. К длинной металлической раковине с вереницей кранов. Открыла ближайший, сунула голову под струю воды.

Это не ее воспоминания. Тех трупов в реке она никогда не видела. И вообще видела мертвецов только в Бохане, в крематории, куда пробиралась, чтобы состричь у них волосы на парик.

Может, она была права, и эти видения – отголоски прошлой жизни? Другого разумного объяснения нет. А может, ее памятью управляет какая-то внешняя сила или в голову проникли чьи-то общие воспоминания? Нет, об этом даже думать не хочется, слишком страшно.

Со мной все в порядке.

А вот и нет, дура ты несчастная, издевательски захихикал в голове чей-то голос. Ее собственный.

– Я не сошла с ума, – прошептала она вслух.

Хихиканье стало громче.

Кави сжала кулаки. Нет, не сошла! Да, разозлилась, испугалась, но рассудок еще при ней! Убрав голову из-под струи, она подставила туда сложенные чашечкой ладони. Прополоскала рот, сплюнула. Потом напилась.

«То, что рааянцы устроили тринадцать лет назад», – сказала магичка. Значит, она, как и все остальные, уверена: Кави знает, о чем речь. Но если это известно всем, может, надо просто спросить? Масса с удовольствием расскажет. Ему, похоже, вообще неважно, о чем болтать, лишь бы слушать собственный голос.

Кави завернула кран, тот жалобно скрипнул.

Зеаан она увидела сразу, как только вернулась на стадион. Магичка стояла спиной к стене, засунув руки в карманы, и ждала, пока Гомати закончит инструктаж.

– Меч тебе не понадобится, – объясняла та курсанту, – только щит. Ты будешь принимать на него удары. Кнопка сброса не работает, но надо следить за датчиком и крикнуть, когда заполнится. Понятно?

– Да, мэм.

Курсант сунул меч за спину, в магнитные держатели, и двинулся к Зеаан. Остановился на расстоянии с полвагона поезда. Поднял щит.

Гомати кивнула магичке. Та кивнула в ответ, стянула волосы в хвост и застыла.

Воздух вокруг нее словно сгустился. На уровне груди, сантиметрах в пятнадцати, проявилась переливчатая зеленая капелька. Она быстро увеличивалась и вскоре стала уже как камушек, потом как медальон. Этот медальон рос, раздувался, пока не превратился в сферу размером с колесо рикши.

Курсанты зашептались. Кави изумленно таращилась. То, что призвала адептка Зеаан, вдвое превосходило красну среднего боевого мага.

– Начинайте, – скомандовала Гомати.

Глава 34

Курсант со щитом шагнул вперед. От зеленой сферы, висящей перед магичкой, отделился язычок мааина. Вытянулся, принял форму копья, завис рядом.

Курсант сделал еще шаг. Копье исчезло.

А потом раздался звон, будто кусок стекла грохнули о мраморный пол, и курсант отлетел обратно, на исходную позицию. Призрачное копье воткнулось туда, где он стоял мгновение назад. Затрепетало, шипя и плюясь искрами.

У Кави отвисла челюсть.

Слишком быстро. Не поспеть.

Копье скользнуло обратно к Зеаан. Курсант встал на ноги, покрепче ухватил щит и снова осторожно двинулся вперед.

Копье задрожало. Парень вжал голову в плечи, но оно осталось на месте.

От красны отделились еще два сгустка мааина, круглые, как монетки, и разлетелись в разные стороны. Помчались по хитроумным, извилистым траекториям, ни разу друг друга не задев. А потом с двух сторон ударили курсанта в неприкрытые бока.

Тот вскрикнул и упал на колени.

Лицо магички даже не дрогнуло. Копье, все это время послушно висевшее рядом, дернулось, изогнулось и вдруг рассыпалось на полдюжины таких же поменьше. Все они устремились к курсанту и окружили его.

Парень щитом пытался отогнать магические снаряды.

А они, шипя, кружились, менялись местами и наконец короной собрались над его головой. Две круглые «монетки» тоже присоединились к ним. Все это зависло на месте, пульсируя и ожидая приказа.

Глаза Зеаан вспыхнули.

Хруп-хруп-хруп! Заряды ударили по спине, по ногам, по плечам. Снова взмыли в воздух, перестроились для новой атаки.

– Все! – заорал из-под щита несчастный парень. – Все, он полный!

Копья удлинились, закружились, смыкая кольцо. Кави затаила дыхание: сейчас снова ударят! И тут Зеаан наконец отвела свой мааин.

Гомати подошла к курсанту, провела по земле у его ног черту и обернулась к остальным.

– Нужно подобраться к магу еще ближе.

Они стали пробовать.

У некоторых действительно получалось. Но большинство сразу отлетали назад. Либо падали под жестокими, болезненными ударами.

Когда подошла очередь Кави, красна уже уменьшилась вдвое. Магичка все так же стояла, не шелохнувшись. Двигались только глаза: холодные, бесстрастные. Они зорко следили, как Кави подтягивает завязки наручей, как подходит к полустертой линии.

Первый же удар мааина в заколдованный щит чуть не сбил Кави с ног. Она глянула на датчик: оранжевым заполнилась лишь одна десятая. И это называется «смягчает удары»? Сглотнув, она шагнула вперед.

Зеленое пятно полетело навстречу. Кави еле успела пригнуться. Поморщилась: шлем все же слегка задело.

Еще шаг. Зеаан снова швырнула призрачное копье.

Со стороны казалось, что снаряд летит молниеносно. Но Кави видела его прямо перед собой и могла отследить движение. Снова уклонилась, буквально в последний момент. Еще шаг.

Ближе пока никому не удавалось подобраться: с этого расстояния магичка начинала бить сильнее и чаще. Кави глубоко, медленно вздохнула. И отпустила разум на волю.

Сгустки мааина неслись к ней со всех сторон. И она видела, как они движутся.

Крутилась на месте, прыгала и уворачивалась от зеленых копий. Сердце бешено колотилось, кровь шумела в ушах. Исчезли курсанты, исчезла магичка и инструкторы, весь стадион заволокло белесой пеленой. И только острые копья прошивали воздух, сверкая, как изумруды.

Выбросив вперед руку, Кави отбила одно тыльной стороной латной перчатки.

Сзади дружно охнули, но она даже не заметила. Отскочила назад, уворачиваясь от очередного снаряда. Остановилась. Дождалась, чтобы все они изменили траекторию, и метнулась в другую сторону. Туда, где застыла Зеаан, пригвожденная к месту силой своего Джинна.

Увидела близко-близко ее закатившиеся глаза. Вдохнула аромат волос, умащенных кокосовым маслом – он вытеснил вонь рвоты, еще державшуюся в носу. Последний шаг, и можно будет дотронуться до магички.

И в этот миг ее красна, все так же висящая у груди, ринулась вперед, врезалась Кави в солнечное сплетение.

Та чуть не упала. Как можно было забыть про саму эту штуку? Она ведь тоже способна ударить. Проверила датчик – еще только треть, бояться пока нечего. Огляделась. Зеленых копий нигде не было. Магичка отозвала свою силу. Магичка...

У Кави пересохло во рту. Пока она отвлекалась на датчик, зеленая сфера успела превратиться в сотню маленьких острых пуль. И теперь они вились вокруг Зеаан, словно рой зеленой саранчи.

Кави покрепче стиснула щит. Теперь не уклонишься, надо принимать удар.

И весь рой ринулся на нее. «Пули» пробили шлем, градом посыпались на плечи. Кави упала на колени, зубы лязгнули. А зеленая «саранча» лезла между доспехами, рвала кожу и плоть. Девушка отчаянно закричала. Оскалилась, попыталась поднять голову. Одна пуля прорвала щеку, раздробила коренные зубы, разорвала язык и вылетела через рот.

Кави чуть не захлебнулась кровью. Проглотила осколки зубов, закашлялась. Сплюнула. Перед глазами поплыли темные пятна, но она заставила себя глянуть на датчик. Полный.

Прекратите!

Она нажимала кнопки сброса, но тщетно: они утапливались вглубь и тут же с шипением возвращались на место.

Доспех полностью напитался мааином, утратил свою магическую прочность. Теперь каждый удар мял его, рвал и корежил. Куски металла рассекали кожу, впивались в бедра, в руки, в спину.

Хватит!!!

Кави хотела закричать, но вдруг поняла, что не может. Челюсть вывихнуло, а она от боли и не заметила.

Почему магичка не прекратит?

Почему никто ей не прикажет?

Сознание уже угасало, когда Гомати скомандовала «Довольно!».

И бешеный натиск остановился.

Кави осталась на коленях. Трясущаяся, израненная, истекающая кровью.

– Курсант, ты свободен, – объявила Гомати. – Обратись к целителю.

Все вокруг замерли, глядя, как она тяжело поднимается, опираясь на щит, будто на костыль.

Рот не закрывался, по подбородку текла струйка крови. Кави утерлась, но это не помогло.

Стыдиться нечего. Эта магичка пыталась ее унизить. И возможно, все думают, что ей удалось. Но Зофан как-то сказал: человека можно унизить, только если он сам позволит. И сейчас Кави не желала чувствовать иной боли, кроме той, что причиняли раны, ссадины и ушибы.

Зеаан отозвала свой мааин и теперь разглядывала Кави со спокойным любопытством.

И это стало последней каплей.

В глазах магички не было ни ненависти, ни злобы. Ни презрения, ни жалости. Кави просто была для нее вещью. Забавной безделушкой. Зеаан отлично знала, что доспех больше не гасит удары, и все равно продолжала бить.

Ярость, что жила глубоко внутри, вновь подала голос. И на этот раз Кави не стала ее глушить.

Пусти ей кровь.

Она швырнула щит под ноги магичке. Хромая, подошла и схватила ее за воротник. За что, хотела она крикнуть, но искалеченная челюсть не слушалась. Получилось только булькнуть кровью:

– А-фооо!

– Курсант!

Это опомнилась Гомати. Затопотало множество ног, но Кави было плевать.

– А-фооо?! – снова попыталась она, но мешали слюна и кровь. И она выплюнула их прямо в лицо Зеаан.

Магичка даже не шелохнулась. Только схватила Кави за запястья и стискивала до тех пор, пока та не отпустила ее воротник. Подалась вперед, так что их лица почти соприкоснулись, и прошипела:

– Знай свое место, девчонка.

Кави моргнула. Свое место? То есть я должна...

Зарычав, она отпрянула и приготовилась лбом расквасить магичке нос, но тут ее крепко ухватили за руки, оттащили назад.

– Тэму, какого хрена ты творишь? – прорычал Йелла ей в ухо.

Хватит, отпусти. Кави дернулась, но он держал крепко. А у нее уже совсем не осталось сил. Выпили до донышка, как говорили в Бохане.

– Тебя ж выгонят, дура, – буркнул Йелла, – ты этого хочешь?

– А-фооо!

Тебе-то что?

Йелла швырнул ее на землю.

Кави подняла взгляд. Над ней стояла Гомати.

– На колени, – велела инструктор.

Кави подобрала под себя избитые, израненные колени.

Кое-как встала.

Гомати развернула кнут, замахнулась и вытянула ее поперек спины.

Девушка зашипела, закусила губу. Но не упала.

Вот, значит, как здесь наказывают, если показать клыки. Что ж, пусть так. Это урок: надо стать еще сильнее, еще проворнее. Через три месяца она об этом и не вспомнит. Зато научится биться со щитом и чувствовать предел своего доспеха. И в конце концов, подумала она, стискивая кулаки, выживет на Сифоне. Вот тогда-то они начнут ее уважать.

Гомати все хлестала и хлестала, но Кави даже не дрогнула. Она твердо решила не реагировать. Но тут подошел Валия и саданул ее в лицо тяжелым сапогом.

Кави упала, скорчилась. Рефлексы сделали свое дело: руки сами взметнулись прикрыть голову, колени вжались в грудь.

Валия, ругаясь, осыпал ее пинками и плевками.

Остальные курсанты застыли на месте. Инструкторы столпились вокруг. Даже строители, прекратив работу, наблюдали за избиением.

Кави спряталась, ушла в себя. Пускай этот Валия бьет, пока не выдохнется. Она-то изменилась, да, а вот мир вокруг остался прежним. Не стоило об этом забывать.

– Довольно.

Валия опустил занесенную ногу.

– Адептка?

– Я сказала, довольно.

Кави осторожно поглядела сквозь раздвинутые пальцы. Зеаан все с тем же каменным лицом смотрела в глаза старшему инструктору.

Тот нехотя кивнул и отошел от Кави.

– Все на сегодня? – спросила Зеаан.

– Да, адептка Салазари, – кивнул он. – И будьте уверены, мы не допустим этого курсанта до участия в Сифоне.

Кави широко раскрыла глаза.

– Это лишнее, – сказала Зеаан.

– Как угодно. По крайней мере, назначим соответствующее наказание.

Кави закашлялась, сплюнула. Снова поднялась на колени. А это что было? Не наказание? Что они еще могут с ней сделать?

Валия и Гомати козырнули, отдавая честь боевому магу. Зеаан кивнула, еще раз скользнула взглядом по Кави и зашагала прочь.

– Курсант Суббал Редди, – сквозь зубы процедил Валия, – с этого дня ты отстраняешься от занятий на три недели.

Нет.

– В течение этого срока ты не можешь посещать тренировки и теоретические занятия по тактике, а также брать доспех для самостоятельных упражнений.

Кави понурила плечи, опустила голову.

– А посмеешь еще хоть раз коснуться мага, – добавил Валия, – я своими руками перережу тебе горло. Свободен, курсант!

Глава 35

Перед глазами мельтешили отсветы и блики. Красные, желтые, синие огни неслись мимо, вытягивались в полосы и пропадали.

Бу-бумм!

Рикшу тряхнуло на выбоиине.

– Извиняюсь, – буркнул Ратан, с тревогой оглядываясь на заднее сиденье.

Но Кави не почувствовала толчка. Она вообще почти ничего не чувствовала, когда ее притащили и бросили возле раздевалки, где ждала Салора. И когда артефактор принялась снимать по частям доспехи, щипчиками извлекать впившиеся в плоть осколки. Тело было словно неживое.

Рикша остановилась на перекрестке. Посередине на помосте стоял хавальдар в белых перчатках и регулировал движение. А за обочиной, в канаве, среди мусора и гнилых овощей, лежал мертвый попрошайка. Кави глядела на его лохмотья, на морщинистую, обвисшую кожу. На миску для подаяний, которую он так и не выпустил из рук. На стеклянные, широко раскрытые глаза, над которыми жужжали мухи.

Даже после смерти ему не видать уважения. Труп будет гнить здесь, пока кто-нибудь из низов общества – тэму или гашани – не заберет его и не отвезет в крематорий. Всем прочим зазорно оказывать ему помощь, даже посмертную.

Даже посмертную...

– Почти приехали, – сказал Ратан.

Да что вообще на нее нашло? Какой смысл был бросаться на магичку? Неужели она думала, что та признается в намеренном издевательстве, склонит голову и попросит прощения?

Нет.

Но попыталась не зря.

Она, Кави, сумела добиться уважения Битуна. Выиграла поединок на ринге в Бохане. И еще один – сегодня, в паре с Йеллой. Она действовала по совести.

В отличие от них.

Рикша, скрипя, затормозила возле склада. Ратан выскочил наружу, взлетел по лестнице и вскоре вернулся вместе с Массой.

– О, яйца Меширы, – выдохнул тот, закидывая руку Кави себе на плечо, чтобы помочь вылезти. – Что они с тобой сделали?

Он сразу отвел ее в подсобку с крысами и усадил на пол. Дал в руки один ящик.

– Сколько тебе понадобится?

Мааин Ниласи прорвался сквозь кожу, проник в щели ящика и высосал из крысы жизнь.

– Вы пока подавайте, – прохрипела Кави.

Масса подал другой ящик.

Кави коснулась его лбом, шепнула «прости». И убила вторую крысу. Потом третью и четвертую. Снова и снова она забирала жизни. Крысы метались, визжали и хрипели, их хребты трещали, кости дробились с громким хруп-хруп-хруп. Точно так же хрустели, ломались доспехи под ударами Зеаан, когда она, Кави, беспомощно стояла на коленях. И дрожала, моля, чтобы это кончилось.

Комок в горле сделался невыносимым. Руки затряслись. И внезапно тело вновь обрело чувствительность. Кави отползла от крыс, уперлась спиной в стену. Обхватила руками колени, опустила на них голову.

Масса тихонько просеменил к двери, вышел и прикрыл ее за собой. Кави выдохнула. Всхлипнула прерывисто, всей грудью. Потянула носом. И горько, навзрыд расплакалась, как давным-давно, в далеком детстве.

Она скучала по отцу. По братьям. Скучала даже по Бохану. Она ненавидела этот город и представить не могла, что однажды будет по нему тосковать. Но там она знала каждый закоулок, знала порядки и людей, и этого здесь очень не хватало. Как и дружбы – сокровища, к которому она успела привыкнуть. Битун появился в ее жизни всего несколько месяцев назад, и лишь сейчас Кави поняла, что он для нее значил. Сколько спокойствия и уверенности придавала мысль, что есть человек, на которого можно положиться.

Кави утерла рукавом заплаканное лицо. Я напишу ему.

А когда все закончится, она вернется в Бохан, если сможет, и еще раз от души его поблагодарит.

Спазмы постепенно сошли на нет, дышать стало легче. Кави встала на колени, последний раз всхлипнула, прочитала короткую молитву об убитых крысах.

Закончив, она привела себя в порядок, переоделась в чистый шальвар-камиз и отправилась на поиски Массы.

Хозяин «Имперских рикш» обнаружился на своем рабочем месте. Зажав в зубах сигарету, он царапал что-то на клочке бумаги. Поднял на Кави тревожный взгляд.

– Как прошло э-э-э... исцеление?

– Нормально, босс.

– Ну и славно. Садись и подожди минутку, я должен закончить.

Кави двинулась было к дивану, но Масса кашлянул.

– Диван – только для клиентов, – пояснил он и кивнул на стул и стол у входа.

– Хорошо, босс, – кивнула Кави.

Тот молча отмахнулся.

Кави села и от нечего делать стала ощупывать языком дырку на месте выбитых коренных зубов. Десны были ровные, гладкие, словно никаких зубов там сроду не было. Если втянуть щеку, раздавалось непривычное пфррр. Придется привыкать жевать на другой стороне.

Масса поставил росчерк, отложил ручку и подул на листок.

– Когда приходит клиент, – сказал он, – ему нужно задать пять вопросов.

– Босс? – не поняла Кави.

– Ну, тебя же отстранили на три недели... или на две?

– Откуда вы...

Масса поднял брови.

– На три.

– Вот и отлично, – хлопнул он в ладоши. – Побольше поработаешь, значит. Итак, в обязанности моего помощника входит встреча каждого потенциального клиента, который войдет в эту дверь. Есть пять простых вопросов, которые ты должна будешь ему задать.

– Я...

– Имя. Адрес. Срок. Услуга. Гонорар, – перечислил он, поднося к сигарете магическую зажигалку. – Когда кто-нибудь придет, можешь попрактиковаться. И помни: каждый клиент должен чувствовать, что ему здесь рады.

Кави сдержала вздох.

– Босс, можно я это запишу?

На столе как раз лежала бумага и карандаш. С разрешения Массы Кави законспектировала вопросы. Несколько раз повторила вслух, но тут вдруг босс тихонько шикнул и кивнул на дверь.

На пороге неподвижно и молча стоял незнакомец.

– Добро пожаловать в компанию «Имперские рикши», – сказала Кави, переводя взгляд с него на Массу, – чем мы можем вам помочь?

Незнакомец вошел, сморщил нос. Нахмурился.

– Ты кто такая?

– Новая помощница хозяина.

Посетитель не двинулся с места. Глянул на Массу – тот снова приступил к писанине.

– Сахиб, – начала Кави, рассудив, что лишнее почтение не повредит, – назовите, пожалуйста, ваше имя.

Посетитель угрюмо уставился на нее, двинул челюстью.

– У меня дело к твоему хозяину, – наконец проворчал он.

– Прошу вас, – Кави указала на стул напротив стола, – присаживайтесь.

– Гарул Дило, – буркнул клиент и уселся, все еще недоуменно косясь на Массу.

– Благодарю. Ваш адрес?

Посетитель снова замешкался, но потом все-таки ответил:

– Улица Фультари, пятьдесят семь.

Кави записала, подняла голову.

– Срок выполнения?

– Как можно скорее.

– Какая же услуга вам нужна? – продолжала она, сама не веря, что все так гладко идет.

– Изгнание демона.

Карандаш замер в руке. Кави закусила губу.

– Прошу прощения, сахиб, вы сказали «изгнание демона»?

У клиента дернулась щека. Он подался вперед, навалился локтями на стол и, вперив в Кави свирепый взгляд, рыкнул:

– Да.

Сглотнув, она вывела эти два слова на своем листке.

– Какова будет плата?

– Двести райялей.

Кави чуть не присвистнула: в Бохане на эти деньги можно было жить целый месяц. Быстренько записала и это.

– Когда его ждать? – буркнул Гарул Дило.

– Через... э-э-э... – Она покосилась на Массу, который старательно не обращал на них внимания. И заметила: он поднял указательный палец свободной руки и пошевелил им.

– Через... день?

Масса сжал кулак, выставил указательный палец.

– Прошу прощения, сахиб. Я имела в виду через час.

Гарул Дило тут же встал и молча вышел.

Кави так и смотрела на пустой дверной проем. Двести райялей! Должно быть, и впрямь верит, раз готов столько выложить. Демоны вселяются в людей! Нет, это какое-то надувательство. Наверняка. Такого ведь просто не бывает.

Она сглотнула.

Или бывает?!

Тишина в кабинете почему-то сделалась зловещей. Тени собрались в углах и ожили, зашевелились. Даже воздух сгустился, стал тяжелым...

– Донн! – ударили часы в углу.

– Бенчод! – выругалась Кави.

Масса усмехнулся, откинулся на спинку, водрузил ноги на стол.

– Крельцы во времена своего владычества стремились насаждать единообразие, – ни с того ни с сего начал он, – и потому запретили все восемь рааянских языков, а также их местные диалекты. Под угрозой публичного обнажения и порки.

Чего? Он что, не в себе?

– Гражданам Империи разрешалось говорить только на крельском, и только его можно было преподавать в школах. Нарушителей наказывали все суровее, и наши родные языки постепенно исчезали. В конце концов от них остались только ругательства, которые почему-то не запретили – эдакий, понимаешь, извращенный жест доброй воли. Со временем к «бенчодам» и «чутиям» добавилось еще несколько бранных слов, и начал формироваться новый, смешанный язык. Вот и получилось, – Масса усмехнулся, – что брань рааянская, буквы и слова крельские, а интонации в каждом уголке Республики свои.

Кави задумчиво поскребла подбородок.

– Я и не знала...

– Людям свойственно забывать, – пожал плечами Масса.

– Босс, – встрепенулась она, решив, что лучшего момента не найти, – можно вас кое о чем спросить?

Он благодушно махнул рукой – валяй, мол.

– Что... – она глубоко вздохнула и решилась, – что случилось тринадцать лет назад в Этуране?

Масса перестал покачивать ногой.

– В Этуране?

– Да. Тринадцать лет назад.

– А ты разве не знаешь?

Кави покачала головой.

– Нет, правда не знаешь? – Масса странно глянул на нее и потянулся к пачке сигарет.

– Тогда, – вздохнул он, – тринадцать лет назад, Совет в кои веки решил сделать хоть что-то благородное.

Снова вспыхнула магическая зажигалка.

– Он принял закон, согласно которому твой народ мог вернуться в Этуран.

Кави нахмурилась. Снова ощупала языком дырку на месте зуба.

– Это была попытка воссоединить тэму с рааянским обществом. Всякий образованный человек знает, какую работу проделали крельцы для формирования у граждан ложного представления о тэму. Поэтому в крупных городах люди поддержали государственную идею многонационального общества. Но увы! В остальной части страны дела обстояли совсем иначе, как мы вскоре убедились.

Да, – его взгляд затуманился, – в тот день, тринадцать лет назад, больше четырех тысяч тэму погибли в Этуране. Их убила обезумевшая толпа, рааянцы из соседних деревень. Они были против воссоединения.

Время как будто замедлилось. Слова тяжело срывались с губ Массы, падали вниз. Дым от его сигареты клубился у лица, свивался в причудливые формы.

– Большую часть погибших составляли дети и старики.

– Почему? – прошептала Кави. – А мужчины? А женщины?

– Они погибли, потому что не могли спастись бегством. – Масса отвел глаза. – Мне жаль.

У Кави не было сил говорить. Ноги стали как каменные, руки словно прилипли к телу. Дыхание прерывалось – не хватало воздуха.

Как она могла этого не знать?!

Масса наклонился, зашарил рукой под столом. Извлек оттуда тяжелый кожаный мешок и метлу.

– Вот, – он протянул ее Кави, – возьми пока вместо меча. И пошли, работа ждет.

Глава 36

Они молча ехали к клиенту изгонять демона. Ратан вел, Масса курил, а Кави размышляла, что привело к резне в Этуране.

В первую очередь кто-то вбил в головы местным, что их нужно спасать. Что, если воссоединение сейчас наберет обороты, они лишатся будущего. Этот кто-то «объяснил» жителям деревень, что в городах – там, где придумали это воссоединение, – над ними насмехаются, считают тупыми и неотесанными. Хотя это они, городские, ничегошеньки не знают о жизни вне своих каменных стен.

Потом начали откровенно запугивать: представьте, что будет, когда эти твари-тэму вернутся в Этуран! Они опустошат наши земли, изнасилуют наших женщин, отравят воду – и прочая, и прочая. Таким образом, в глазах деревенских жителей тэму напрочь утратили человеческий облик, став чудовищами.

И тогда этот подстрекатель предложил людям путь к спасению: мы должны, сказал он, взять дело в свои руки. И перебить их всех до единого.

Кави стиснула кулаки.

Масса придвинулся ближе и тихонько сказал:

– Еще не поздно отказаться. И взнос вернут.

– Что?

Босс затянулся.

– Ты понимаешь, чем рискуешь, выходя на Сифон?

Это она уже проходила с Битуном.

– Я...

– Речь не о том, что это смертельно опасно. – Босс стряхнул пепел, ветер подхватил его и унес прочь. – На трибунах в день состязания соберется полгорода. А остальные, у кого нет денег на билет, все равно так или иначе узнают, что там делается. Если выживешь, тебя все будут знать в лицо. А если будешь неосторожна, могут догадаться, кто ты такая.

– Я знаю, босс, – устало вздохнула Кави. – Понимаю, чем рискую.

– Точно? Если крельцы, упаси Раэт, пронюхают, что ты азир, – он поджал губы, покачал головой, – тебя ждет...

– Судьба страшнее смерти, – докончила Кави. – Да, я знаю. И сделаю все, чтобы не выдать свои... способности.

– Да я так, лишний раз предупредить, – проворчал он, снова покосившись на нее. Они въехали в забитую толпой улицу, и Ратан, сбросив скорость, высунулся в окно и крикнул, чтобы дали дорогу.

– Предвыборный митинг, – прокомментировал Масса, указывая на помост. Там стояла женщина в белом сари, прижимая к себе двоих детей.

При виде нее босс поморщился.

– Женщин с детьми нельзя пускать во власть, – проворчал он.

– Это почему? – удивилась Кави, разглядывая пухлую ораторшу и ее отпрысков.

– Они эгоистичны, – ответил Масса, – и заботятся в первую очередь о своих детях, а не о чьих-то еще. А ведь долг политика – думать о других.

– Вам виднее, босс, – вздохнула Кави.

В конце концов рикша остановилась в начале длинного ряда двухэтажных кирпичных домов. Кави с метлой в руке вылезла наружу.

– А теперь слушай сюда, – сказал Масса, закидывая на плечо мешок. – Когда начнем... – кстати, можно звать тебя Кави? Или лучше Кавитри?

– Кави, босс.

– Хорошо. Ну так вот, во время обряда, когда я скажу «да обретет душа покой», ты должна швырнуть в одержимого горсть риса. А когда я крикну «изыди вон!», ты ударишь его по голове метлой.

– Ударить клиента... метлой? – Кави покосилась на свое орудие.

– По голове, – уточнил Масса.

Кави с опаской оглядела толстый пук прутьев, стянутый конопляным шнуром.

– Как закончим, я все объясню, – пообещал Масса, – а пока просто поверь.

Пришлось поверить. Во время обряда он нес полную околесицу, а когда крикнул «изыди вон!», Кави с метлой вышла вперед и треснула одержимого парнишку – сына Гарула Дило – по голове. Масса еще покружил около него, выкликая экзорцизмы, а потом прошептал «да обретет душа покой», и Кави швырнула мальчику в лицо горсть сырого риса.

Спустя полчаса он к всеобщему облегчению заявил, что демон изгнан. Клиент – точнее, несчастная жертва – вроде бы даже повеселел и порозовел лицом.

– Благодарю, – сказал Гарул Дило, провожая экзорциста с помощницей к выходу, – вы спасли моего сына.

– Это наша работа, сэр. И вы за нее обещали...

– Ах да, разумеется. – Он дал знак одной из служанок, та убежала и вернулась с узким голубым конвертом.

– Спасибо, сэр, – поклонился Масса, принял конверт и тут же в него заглянул. – Если наша помощь понадобится снова, непременно обращайтесь.

Гарул Дило кивнул и церемонным жестом указал на дверь.

– Ну как, все на месте... босс? – спросила Кави, как только они вышли.

– Вроде бы да, – отозвался Масса. Пересчитывая красноватые купюры, он пару раз оглянулся, словно ожидая, что Дило выскочит из дома и отберет их назад.

– А теперь куда? – поинтересовалась она.

– Домой, – ответил Масса, запихивая конверт в карман, – только завернем кое-куда.

«Кое-куда» – это, как выяснилось, в здешние трущобы.

Рикша Ратана громыхала мимо недостроенных стен и ветхих развалюх. По их крышам скакали, перекрикиваясь, рыжие обезьяны.

– Сам по себе экзорцизм очень прост, – объяснял Масса, пока они стояли на перекрестке.

– Мы лишь напоминаем неупокоенной душе о ее конечном пристанище. Помогаем ей, так сказать, вернуться на истинный путь. Все остальное, конечно, спектакль, но без него никак. Да, он действует, – добавил Масса, поймав недоверчивый взгляд Кави, – сама видела, как парню полегчало.

– Конечно, босс.

Ратан высадил их возле крошечного проулка. Рикша бы там не протиснулась, пришлось идти пешком. Масса впереди, Кави за ним.

Трущобы Азраайи разительно отличались от боханских. Во-первых, они возникли и разрослись на развалинах древнего города, который, по слухам, тоже стоял на месте огромного, еще более древнего архитектурного комплекса, воздвигнутого еще до Отступления. Улицы бывшего города нынче превратились в тоннели и, словно вены, оплетали Азраайю под землей.

Во-вторых, меж обыкновенных лачуг и палаток здесь высились непривычные глазу руины роскошных особняков доимперской эпохи. Когда-то высокие и гордые башни теперь торчали жалкими обломками, на которых орало и гадило воронье.

Отличались и люди: мужчины и женщины со слоновьей болезнью сидели у стен, их раздутые руки и ноги усеивали язвы, по которым ползали мухи. Калеки с пустыми, мертвыми глазами перемещались на тележках, которые катили дети. Другие дети – голые, со вздутыми животами, покрытые грязью и коростами, играли в догонялки посреди этой разрухи и нищеты.

Городские власти закрывали глаза на то, что здесь творится. Никакие деятели не собирались устанавливать водяные колонки, дабы местные из благодарности пошли за них голосовать. Ни правил, ни кодекса, ни даже своего Зофана у этих людей не было. Общество их просто не замечало.

– Босс, зачем мы здесь? – прошептала Кави.

– Кое-кто хочет с тобой познакомиться.

Кави замедлила шаг.

– Со мной?!

– Ага, – кивнул он и обернулся: мол, не отставай!

Остановились они у лачуги на перекрестке. Пожилая женщина, сидевшая у входа, жгла между двух кирпичей костерок из горы кокосовых скорлупок. В закопченном котелке побулькивал рис.

– Хессаль, – поприветствовал ее Масса.

Женщина подняла взгляд. Слабенькое пламя осветило усталые глаза, морщинистые обвисшие щеки.

Кави словно окаменела, пришлось нарочно расслаблять мышцы. Старуха была из ее народа.

– Масса, – проскрипела она, – как твои дела?

– Тебе правда интересно?

– Нет. – Хессаль глянула на Кави. – Это она?

Кави не слышала, что он ответил. Там, в лачуге, за спиной старухи, горела одинокая масляная лампа, освещая маленькую синюю статуэтку. Кави узнала ее и без надписей на стенах.

– Ступай, дитя, – велела Хессаль, – войди и попроси благословения.

– Но мне нечем ее отдарить, – возразила Кави.

– Ничего, – улыбнулась Хессаль, – ступай.

Сняв сандалии, Кави переступила порог. Кроме маленького святилища да двух чарпаев^[16], здесь не было ничего. Девушка села напротив статуэтки, скрестив ноги. Подняла взгляд.

Вот мы и встретились снова.

Неистовые красные глаза Дрисаны неподвижно глядели на нее.

Кави вздохнула и опустила голову.

– Уже все? – удивилась хозяйка, когда она вышла наружу.

Кави кивнула.

– Спасибо вам.

– Быстро ты, – заметила Хессаль, помешивая в котелке. – И откуда же к нам пожаловала?

– Из Бохана.

Старуха вскинула брови.

– А что делала так далеко на юге?

– Я... не знаю.

– Слыхал? – обернулась она к Массе. – Она не знает!

Тот пожал плечами.

– Она только сегодня узнала о резне в Этуране.

Кави поморщилась. Не мог промолчать?

– Простите, я...

– Сколько тебе тогда было? Восемь или девять? – спросила Хессаль, не опуская бровей.

– Наверное, восемь, – тихо ответила Кави.

Старуха покачала головой.

– Тогда ты должна помнить. Сами-то рааянцы хорошенько постарались стереть это из памяти. На юге и вовсе уже почти забыли или делают вид, что ничего не было. Но ты, дитя, должна помнить.

Хессаль кашлянула и вдруг громко позвала:

– Выходите сюда! Будете знакомиться.

Кави нахмурилась.

– Что вы...

Они появлялись отовсюду. Выходили из лачуг, выбирались изо всех щелей. Перелезали через стены, протискивались в дыры и проломы. Бросали свои дела, разворачивались и шли к ней. Мужчины с сорванными ногтями и лицами, изъеденными угольной пылью. Женщины со скрюченными спинами и уродливыми шрамами. Отцы вели детей за руку. Матери прижимали к себе младенцев. Кто-то хромал, кто-то полз. А кто-то шел с прямой спиной и поднятой головой. Объединяло их одно: они были тэму.

У Кави пересохло во рту. Одну женщину она узнала – ту самую сборщицу мусора.

От Хессаль не укрылся ее взгляд.

– Вы знакомы с Элисай?

– Не то чтобы...

– Она спаслась из Этурана, – продолжала старуха, – потеряла там мужа, родителей и сестер.

У Кави в висках зашумела, запульсировала ярость.

– Большинство из нас никогда не говорит об Этуране, – сказала Хессаль, – стыд и скорбь слишком велики. Мы ведь тогда бросили своих детей на погибель, чтобы спасти собственные шкуры. Убедили себя, что выбора нет, что мы должны выжить и родить еще детей. Нам даже в голову не пришло дать отпор. Мы не умели сражаться. Забыли, как это делается. Но теперь появилась ты. – Хессаль плеснула под котелок кружку воды, гася огонь. – Ты, тэму, которая хочет стать Клинком. Которая владеет мечом, подобно нашим предкам. Нам неважно, за кого ты хочешь биться. За крельцев ли, за рааянцев – все равно. Но каждый тэму в этом городе знает, кто ты. Мы... взгляни на меня, дитя.

Губы у Кави прыгали, но она подняла глаза.

– Мы все знаем, что сегодня произошло на стадионе, – тихо сказала Хессаль, – многие из нас работают там, на стройке.

– Простите, – севшим голосом пролепетала Кави. Она обманула их ожидания. Своей слабостью, эгоизмом, высокомерием... Сгорая от стыда, она опустила голову.

Хессаль протянула руку, узловатыми пальцами приподняла ей подбородок.

– Вчера вечером, переступив порог Вэйголы, ты подарила нам то, чего мы никогда не знали.

Глаза у старухи горели, как два уголька.

– Ты подарила нам гордость, – сказала она и ударила себя кулаком в грудь. Ладонями обтерла слезы со щек Кави, притянула ее к себе.

– Кавитри, дитя мое, ты больше не одинока.

Глава 37

Драгоценное время уходило. Нужно было учиться бою со щитом и в доспехах, привыкать сражаться с несколькими противниками сразу, а вместо этого приходилось торчать в конторе Массы Занзана.

– Чем занималась утром? – спросил он на следующий день.

– Бегала, босс. Разминалась, тренировалась с мечом на террасе, – ответила Кави.

– Ладно, а дальше какие планы?

– Никаких, босс.

Она уныло почесала в затылке. Без наставника больше толком и не сделаешь.

– Отлично! – хлопнул в ладоши Масса. – Стало быть, получаешь повышение – теперь ты не временный помощник, а постоянный.

Кивнул Ратану, развалившемуся на диване, и они вдвоем под каким-то смехотворным предлогом улизнули из конторы, оставив Кави на хозяйстве.

Она подмела полы, навела порядок в шкафах с товаром, вытерла пыль с мебели. Потом прошерстила ящики в поисках чего-нибудь съестного. Наконец уселась за стол, уронила голову на руки и застонала от бессилия. Еще целых три недели маяться ерундой, пока остальные тренируются! Глянула, сколько времени – и двух часов не прошло, как Масса сбежал. Нет, надо что-то придумать. Тайком пробраться на стадион? Переодеться так, чтобы не узнали, и явиться на занятие по тактике? А если разоблачат? На сколько отстранят тогда?

Она досадливо стукнулась лбом о стол. Нет, ничего не выйдет. Влипла как следует, по полной...

– Кави!

Она вскочила на ноги.

– Добро пожаловать в компанию... Босс?

– Давай, пошли скорей. Хессаль хочет тебя видеть.

Снова? И так скоро?! Торопливо нащупав в кармане ключ, Кави заперла дверь и сбежала по ступенькам вслед за Массой.

– А что случилось? – спросила она, втискиваясь на заднее сиденье рядом с ним.

– Сама увидишь, – загадочно улыбнулся он. – Эй, береги ноги!

Кави поспешно подобрала их: Ратан, пыхтя, скинул с плеча явно тяжелый мешок и загрузил в рикшу. В мешке громко брякнуло.

– В трущобы, – велел Масса, хватаясь за поручень.

– Да, босс, – кивнул Ратан, уселся за руль и нажал рычаг.

* * *

– Много историй мы помним со времен войны, – сказала Хессаль, раскатывая скалкой комок теста. – Той самой, которую рааянцы и крельцы называют Восстанием Метхуна.

Кави кивнула. Поджав ноги, она сидела рядом со старухой и тоже мяла в пальцах тесто.

– Крельцы понимали, что у них нет врага опаснее тэму. Однажды нам довелось сражаться за Империю, и там помнили, на что мы способны.

Хессаль присыпала раскатанное тесто мукой, разровняла ее ладонью.

– Захваченные рааянцы считались военнопленными – их кормили трижды в день и оберегали от зноя. Но тэму – тех немногих, которых взяли живьем, – спрятали в тайном узилище и жестоко пытали.

Кави протянула руку, и Хессаль передала ей скалку.

– В конце концов мы их нашли, – продолжала старуха, – ибо никогда не бросали своих. Распахнули ворота, крикнули пленникам, что они свободны, но те отказались убегать. Пришлось волочь силой, а они упирались, пачкали штаны от страха, невнятно лопотали что-то. Умоляли вернуть их назад, в темницы. Знаешь почему, Кавитри?

Девушка, стиснув зубы, помотала головой. Дышать было тяжело, грудь словно сдавило.

– Крельцы пытали и мучили тэму, преследуя одну-единственную жуткую цель: сделать их, лучших бойцов континента, беспомощными.

Хессаль отвернулась, сплюнула.

– И им удалось, – с горечью добавила она, – даже сейчас мы это чувствуем. Потому что не можем вырваться отсюда, не можем сражаться, совсем как те несчастные пленники. Поэтому и прозябаем здесь, в страхе и бессилии. Даже если дать нам шанс все изменить, мы его в упор не заметим.

Глаза старухи блеснули. Тяжелый мешок, который принес Ратан, лежал у ее ног. Она пихнула его мыском.

– А теперь крельцы снова могут прийти сюда. Кавитри, ты должна нас научить.

– Хессаль? – не поняла Кави.

Наклонившись, старуха дернула завязку мешка. Кави вытянула шею, заглянула внутрь и вздрогнула. Оттуда торчали эфесы тренировочных мечей. Дюжины две, не меньше.

– Хессаль, – прошептала она, – нельзя, у нас будут непри...

– Это моя забота, – оборвала ее Хессаль.

– Но как же...

– Учиться хотят не все, но многие. – Она обвела рукой собравшихся. – И не бойся, что от этого в ком-то проснется ярость берсерка. Она угасла в нас, как и в тебе, давным-давно.

Кави моргнула. Никуда эта ярость не делась, а сидит тут, рядом с вами, подумала она. Но промолчала.

– Так что скажешь, Кавитри? – Хессаль пристально, испытующе взглянула ей в глаза.

И Кави поняла, что отказаться не сможет.

– Да, – обреченно кивнула она. – Я их научу.

– Хорошо. Тогда раздавай оружие.

Несколько человек уже подошли поближе к хибаре старухи. Масса, который стоял и курил, стряхнул пепел и наклонился к Хессаль.

– Точно безопасно? – тихо спросил он.

Хессаль не глядя кивнула.

– У вас есть наблюдатель?

Старуха чуть заметно дернула подбородком в сторону тщедушного мальчонки с костылем. Одной ноги ниже колена у него не было.

Кави тоже обернулась, и мальчик поспешно опустил взгляд.

– Мы начинаем! – громко возвестила старуха.

Мальчик кивнул. Снова глянул на Кави и тут же отвел глаза.

– Кто это?

Юный калека вдруг отчаянно напомнил ей Хайбо: те же опущенные плечи, такой же робкий взгляд. И тот же восторг, засветившийся в глазах при виде нее, Кави.

– Чоту, – улыбнулась Хессаль, – по-древнерааянски «малыш». Это я его так назвала – он толком не говорит, а настоящего имени мы не знаем.

Чоту опасливо кивнул и заковылял прочь.

Кави медленно, глубоко вздохнула. И повернулась к собравшимся. Она в жизни еще никого ничему не учила. С чего же начать? Помнится, Моджан заставил ее сперва накачать мышцы и только потом позволил взять в руки тренировочный меч.

Она оглядела мужчин и женщин, стоявших перед ней, их мускулистые руки и плечи. Чернорабочие, строители, могильщики... нет, они и так достаточно крепкие. Она вынула из мешка несколько мечей и принялась раздавать.

Люди кланялись и благодарили, словно она преподносила им бесценные подарки. Гладили полированное дерево клинков. Постукивали по ним, взвешивали в руках. Возбужденно перешептывались.

Элисай разглядывала свой молча, но с любопытством. Подняла глаза.

– Благодарю, акка, – кивнула она.

Кави вздрогнула.

– Я не...

...твоя сестра, хотела она сказать, но Элисай уже отошла в сторону.

Следующим по очереди был здоровенный парень, на целую голову выше Кави.

– Шраван, – ткнул он себя в грудь большим пальцем.

Кави протянула ему меч. Он взял и указал на мешок у нее за спиной.

– Дать тебе другой?

Шраван помотал головой и указал на тот, что держал в руке. Эфес почти полностью скрылся в огромной ладони.

– Дай два.

– Два меча? – удивилась Кави. – Но учиться легче с одним.

– Два – хорошо, акка.

Кави поморщилась.

– Да хватит вам...

– А ну становись в ряд! – скомандовала Хессаль.

Вздохнув, Кави выбрала меч и себе. Она решила действовать по схеме Моджана: хват, стойка, удары. У нее получилось – значит, получится и у них. И если они будут учиться так же быстро, то, освоив азы, скоро начнут экспериментировать, подгонять движения под себя. И выработают собственную манеру боя.

А если нет?

Ну и ладно.

В настоящем сражении им все равно не бывать.

Кави показала им, как держать меч. Подходила к каждому, проверяла, своей рукой поправляла кисти, пока не стало получаться. Потом показала правильную стойку: покрепче уперлась ногами в землю, согнула колени. Они пытались повторить – неуклюже, криво и неуверенно, но очень целеустремленно.

Прошло около получаса. Кави объясняла тому здоровяку, Шравану, что, если он намерен биться двумя мечами, один можно использовать как щит.

– Нет, – хмуро ответил он, – только нападать.

И тут по ушам резанул оглушительный свист.

– Убрать мечи, – прошипел Масса и швырнул в толпу пустой мешок.

Когда оружие было убрано и спрятано в хибаре Хессаль, Масса ловким движением выудил из кармана колоду карт и принялся раздавать тэму, которые теперь расселись вокруг него.

– Это опасно, Хессаль, – шепнул он.

– Раздавай, никто и не глянет.

И она оказалась права.

Мимо плелись несколько человек, тоже жители трущоб. Они едва скользнули взглядами по компании картежников.

– Ах ты негодяй, мухлевать вздумал? – прорычал для достоверности Масса, за что немедля получил от Хессаль болезненный тычок в ребра. Как только чужаки скрылись из виду, все снова взялись за мечи.

Когда Кави закончила тренировку, с нее взяли честное слово прийти завтра. И странное дело: эти люди уже держались по-другому. Плечи распрямились, глаза заблестели. И, к вящему неудовольствию Кави, все как один звали ее «акка».

Хессаль пошла проводить их с Массой до рикши.

– Кавитри, – сказала она, стиснув морщинистыми пальцами ее локоть, – спасибо тебе.

– Я... – Глаза старухи лучились такой искренней теплотой, что становилось неловко. Кави сжала губы и опустила голову.

– Ну что, ждем тебя завтра? – спросила Хессаль.

Кави не стала ничего говорить – боялась расплакаться. Поэтому просто улыбнулась и молча кивнула.

Следующим вечером она, как и обещала, вновь явилась в трущобы. Потом снова и снова – и так каждый день, пока не истек срок наказания. По утрам упражнялась, днем помогала Массе изгонять демонов либо сидела в конторе, поджидая клиентов. Но вечерами возвращалась сюда тренировать собственных учеников. И они уже владели мечом так, словно были рождены для этого.

В последний вечер перед возвращением на Сифон Кави поставила всех в пары и велела биться друг с другом. Всего их было девятнадцать человек, и Элисай пары не хватило. Кави встала с ней сама.

– Только не пораньте друг друга, – предупредила она. Но никто не услышал: все уже начали поединки. Бойцы ухмылялись, и каждый сообщал противнику, куда намерен ударить.

– Сюда. – Шраван ткнул в бедро своего партнера, Джибу. – И сюда, – он стукнул его по другому бедру.

– Заткнись! – прорычал более слабый Джибу. Ему не нравилась эта игра.

Кави нахмурилась. Наверное, ей лучше было самой встать со Шраваном.

– Акка, – окликнула Элисай, приняв стойку.

– Прости, – вздохнула Кави, разворачиваясь к ней. Ну, если Шраван покалечит Джибу, она будет лупить этого недоумка по голове, пока тот не...

Элисай, миг назад стоявшая на месте, молниеносно отскочила. Меч стремительным росчерком свистнул в воздухе. Кави приняла удар плоской стороной клинка, бросилась плечом вперед... и словно налетела на каменную стену.

– Я не была готова, – буркнула она, снова пытаясь сбить Элисай с ног.

– Прости, акка, – прохрипела та, не двигаясь с места.

Кави чуть согнула колени, сгорбилась, попыталась снова. Опять безуспешно. Ученица попросту была сильнее. Кави зарычала от досады. Ну и что? Зато она быстрее.

Подождала еще несколько секунд, чтобы Элисай уж наверняка навалилась всем весом. А потом отступила.

Соперницу по инерции качнуло вперед.

Кави среагировала мгновенно. Замахнулась сверху, метя плашмя по плечу. И удивилась: Элисай даже не попыталась удержать равновесие. Она упала на колени, сразу же выставив меч плоской стороной, чтобы принять удар.

Кави ударила. Отскочила назад, одобрительно кивнула. Элисай действительно делала успехи. Да такие, что с ней приходилось биться в полную силу.

Соперницы медленно двинулись по кругу. Кави собралась, глубоко вздохнула и атаковала снова.

Следующие несколько секунд потонули в сумасшедшем перестуке мечей. Кави медленно, но верно теснила ученицу назад.

Они отскочили в разные стороны, отдышались, смерили друг друга взглядами. И снова бросились в бой.

Кави не пыталась сдержать широкой улыбки, которая расползалась по лицу. Было ясно: когда-нибудь Элисай станет великой воительницей. Она сильная. Храбрая. Ловкая. И беспощадная.

Кави задумалась об этом и вдруг поняла: она не чувствует ни досады, ни злости, ни зависти – только гордость за свою ученицу. И на сердце от этой мысли стало тепло-тепло.

Они снова разошлись и закружили. Было тихо: только шуршали по земле босые ступни, тяжело дышала Элисай да гулко стучала кровь в ушах.

Случайно скользнув взглядом по другим парам, Кави нахмурилась. Подняла руку, останавливая поединок. Опустила меч, развернулась.

Все давно прекратили биться и, разинув рты, смотрели на них двоих.

Кави перевела взгляд на Элисай. Та по-прежнему держала меч обеими руками и пристально, не моргая, смотрела на наставницу.

– Достаточно, – выдохнула Кави. Если они продолжат, она рано или поздно отыщет брешь в защите Элисай, и та проиграет. Это будет обидно – лучше пусть думает, что они равны. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Элисай моргнула. Огляделась вокруг, словно очнувшись ото сна.

– Ты молодец, – похвалила Кави. – Меняемся партнерами. Шраван, ты со мной.

Когда они закончили, у Кави от его мощных ударов ныли все руки. Он, в свою очередь, потирал синяки на плече и бедре.

Мечи снова скрылись в мешке. Кави пообещала приходить к ним в свободные дни, тепло со всеми простилась, и они с Массой молча двинулись прочь из трущоб.

На полпути, проходя мимо изгаженных вороньем развалин, она услышала позади тихое, приглушенное «Акка!». И обернулась.

Элисай, махая рукой, догоняла их.

– Босс, постойте, – попросила Кави и зашагала назад.

– Акка. – Элисай, запыхавшись, подбежала к ней. – Я хотела спросить... ты любишь чай?

– Чай?

Элисай кивнула.

– Э-э-э...

– Ну ты идешь, или как? – крикнул Масса, поправив на плече тяжелый мешок, который нес, поддавшись уговорам: босс, ну пожалуйста, у меня так болят руки, все из-за этого придурка Шравана, чтоб его!

– Минутку! – отозвалась Кави. – Да. Я люблю чай.

– Можно я угощу тебя, если не торопишься? Я тут живу, рядом. – Элисай неопределенно махнула рукой.

– Босс! Идите без меня! – крикнула Кави.

Масса проворчал что-то невнятное, махнул рукой и пошел дальше.

– Веди, – улыбнулась Кави.

Хибарка Элисай стояла чуть на отшибе, в самом конце извилистого переулка. Соломенная крыша венчала крошащиеся каменные стены. Когда-то здесь был большой дом, подумала Кави, а это одна из его сохранившихся комнат.

Но жилище Элисай отличалось не только этим. В дальней стене она проделала окно, из которого открывался прекрасный вид на город в закатных лучах.

Кави села, поджав ноги, напротив окна. Элисай протянула ей кружку. Они молча любовались закатом, прихлебывая чай. Застоявшийся, подогретый в железном котле над коптящей кучкой углей, он был горький и невкусный. Кави допила и попросила еще.

Элисай просияла, залпом осушила свою кружку и заново наполнила доверху обе.

– Спасибо, – улыбнулась Кави, принимая горячую емкость обеими руками.

Элисай кивнула, пригубила. Еще несколько минут слышалось только хлюпанье. Потом хозяйка кашлянула и робко сказала:

– Ты сделала для нас очень доброе дело.

– Ты про наши занятия?

– Да. Мы каждый день так ждали их. Но теперь, когда ты снова...

– Я ведь все равно буду к вам...

– Но это совсем другое, – печально сказала Элисай.

Кави опустила голову. Да, она понимала, как это для них важно. И страдала от того, что приходится отказывать, но выбора у нее не было.

– Хессаль говорит, ты не знала об Этуране.

Кави вздрогнула.

– Я... да. Не знала. Но должна была знать. Прости...

– Нет-нет, акка, никто тебя не винит, – грустно улыбнулась Элисай. – Знаешь, я ведь была там.

– Да, Хессаль говорила.

– А она рассказывала, как это было?

– Да, она... – начала Кави, но, увидев отрешенный взгляд, поправилась: – То есть нет. Не рассказывала.

Элисай поставила кружку. Положила ладони на колени и уставилась прямо перед собой.

– Они пришли рано утром, – после долгой паузы начала она, – мы готовили завтрак. Сначала схватили моего мужа. Он был такой храбрый! Пытался нас защитить. Они отволокли его подальше, поотрубали руки и ноги. А потом сожгли.

Кави уставилась на чаинки в кружке. Во рту пересохло. Сердце медленно наливалось болью.

– Мои родители задержали их, когда я бросилась бежать. Я слышала, как их убивают. У меня на руках был маленький сын, я прижала его к себе, вот так, – она сложила руки на груди, – но они догнали меня, отняли его и швырнули в огонь. А потом... потом они...

Кави осторожно взяла ладони Элисай в свои.

– Не надо. Не рассказывай, если тебе тяжело.

Элисай затрясла головой.

– Дальше я помню только, как бежала через поле. Голая и вся в крови.

Совсем как Хайбо. Одинокая и напуганная. Окруженная чужаками, чью слепую ненависть нельзя ни понять, ни унять. У Кави задрожали руки.

– Мне так жаль... – прошептала она. Сердце оглушительно грохотало в ушах.

– Но это была не моя кровь, акка, – сказала Элисай. Пальцы крепче сжали ладони Кави. – Не моя, – еле слышно повторила она.

Глава 38

– Группа состоит из трех курсантов и боевого мага, – сообщил Валия, стоя перед строем на импровизированном помосте. – Вот расписание, – указал он на длинный свиток бумаги, приколотый к доске, – найдите себя и запомните дату турнира. Советую подготовиться хорошенько: там все будет почти как на финале. Целителей мы вам обеспечим, но имейте в виду: зазеваетесь, потеряете бдительность – и вы покойники.

Подождав, пока толпа у доски рассосется, Кави подошла поближе. Лист был поделен на две колонки: справа даты, слева имена.

Она начала с самой верхней строчки и скоро нашла себя. Кавитри – тэму. Вернувшись на Сифон, она первым делом подошла к Салоре и объяснила, что произошло досадное недоразумение. Администраторы сразу же исправили все документы, а Кави извинилась перед настоящим Суббалом Редди за этот обман. Тот хмыкнул и потребовал по пять райялей за каждый день, что она пользовалась его именем. Кави согласилась с ценой и пообещала, что Масса заплатит.

Согласно расписанию, через две недели ее группе предстояло биться в Вэйголе с магом-адептом третьего курса и его Клинком. Вместе с ней поставили Йеллу и еще одного парня, Ниджеша, его она не знала. А магом у них, конечно, оказалась Зеаан. Кави застонала от досады. Ну почему!?

Она вернулась к тренировкам неделю назад, но магичку с тех пор видела всего дважды. Оба раза во время учебных поединков, когда надо было стоять неподвижно и, стиснув зубы, принимать удары ее мааина. Доспехи исправно его поглощали, а кнопки сброса теперь нормально работали. И когда датчик заполнялся, можно было сбросить накопившийся мааин одним прицельным ударом. В эти моменты Кави чувствовала себя как никогда сильной.

А Зеаан ее даже не замечала. Ничего удивительного: она вообще разговаривала только с инструкторами, и то если они сами к ней обращались. Но Кави ожидала чего-то другого. Ядовитой улыбки – смотрите-ка, тэму приползла обратно, поджав хвост. Или высокомерного взгляда – я, мол, поставила тебя на место. Но не дождалась ни того ни другого.

Следующие две недели курсанты по очереди, согласно расписанию, отправлялись в Вэйголу. Возвращались мертвенно-бледные, с пустыми глазами, и не отвечали на вопросы, которыми засыпали их товарищи. Некоторые не возвращались вовсе, и расспрашивать о них было нельзя. Гомати подходила к доске и вычеркивала их из списка.

* * *

Арена для турнира представляла собой широкую овальную площадку в самом сердце Вэйголы. Вокруг, как на стадионе, амфитеатром располагались скамьи, вот только вмещали они от силы сотню зрителей. С высокого потолка свисали круглые магические лампы, озаряя песок арены искусственным солнечным светом.

Кави в который раз проверила доспехи: щит надежно пристегнут к руке, датчик показывает нулевой уровень мааина, обе кнопки работают.

– Это который раз уже? – спросил Йелла.

– Лучше перебдеть, – пожала плечами Кави.

Ниджеш, их соратник, застыл на месте, вперившись в стену тоннеля, где им велели ждать.

– Эй, Ниджеш. – Йелла потряс его за плечо. Тот не шелохнулся.

Йелла сплюнул, повернулся к Кави.

– Ну все, мы в полной заднице.

Зеаан, стоявшая чуть поодаль, усмехнулась.

Кави глянула на окаменевшего Ниджеша.

– Мало ли, вдруг он просто молится.

Йелла саданул кулаком по стене. Схватил Ниджеша за плечи.

– Да на что ты там уставился?

– Курсанты, – Гомати кашлянула, входя в тоннель, – адептка Салазари.

Зеаан приветственно кивнула. Кави и Йелла насторожились.

– Что это с ним? – инструктор подозрительно сощурилась на Ниджеша.

– Он возносит молитву, мэм, – ответила Кави, – просит сосредоточения.

Поморщившись, Гомати что-то буркнула, достала из-под мышки папку, заглянула туда.

– Сегодня бьетесь без ножен – ваши мечи уже там, на арене. Правила нынешнего боя Клинков и Магов соответствуют традиционным правилам турниров. Но вам повезло, – она многозначительно глянула на них, – у вашего мага в связке аж трое Клинков. На Сифоне адепты третьего курса со своими Клинками будут в числе захватчиков. Так что смотрите и учитесь, это ваша единственная возможность заранее увидеть их в деле.

Итак, правила: в противоположных концах арены на опорах установлены магические кристаллы. Размером со взрослую курицу. – Инструктор развела ладони примерно на ширину бедер.

Сравнила тоже, подумала Кави. Разве куры такие бывают?

– Каждая группа будет защищать свой кристалл. Ваша задача – уничтожить вражеский до конца пятиминутного раунда. – Гомати показала пятерню. – Если по истечении этого времени оба кристалла останутся целы, будет ничья. На настоящих турнирах раунды длятся по десять минут, но вам достаточно и пяти. Маг, – она указала на Зеаан, – все время должен находиться за кристаллом. Атаковать его разрешается, только когда он направляет мааин. Все понятно?

Кави поджала губы и кивнула. Остальные сделали то же самое.

– Адептка Салазари, сообщите Клинкам, сколько времени вам нужно, чтобы восполнить красну, – велела Гомати.

– От часа до полутора, – сказала Зеаан.

Инструктор кивнула.

– Значит, если поток мааина прервется, до конца турнира вы будете бессильны.

Зеаан вскинула бровь, но промолчала.

– Есть ли что-то еще, о чем должны знать ваши Клинки? – уточнила Гомати. – Какие-то необычные способности, к примеру?

– Я могу использовать перехватчик, – ответила магичка.

– Здесь, на турнире, он не...

– Что такое перехватчик? – спросила Кави, и Зеаан неожиданно ответила:

– Концентрированный сгусток мааина, способный отыскать другой источник Харитовой силы.

– Он находит вражеского мага, – пояснила Гомати. – Незаменим в настоящем бою, но на турнире Клинков и Магов толку от него почти нет. Ну, готовьтесь, скоро ваш выход. Если еще не обсудили тактику, сейчас самое время. Ах да, и последнее: ваши соперники получили указания победить любой ценой.

С этими словами она развернулась и вышла на арену, приветственно помахав кому-то.

Кави и Йелла молча переглянулись. Потом уставились на магичку.

Ниджеш внезапно пришел в себя. Пробормотал «да сохранит меня Лимуа» и нетвердым шагом направился к выходу.

– Тэму, оставайся с магом, – велел Йелла и зашагал следом.

Но Зеаан, как выяснилось, не собиралась торчать в тоннеле. С прямой спиной и гордо поднятой головой она прошла мимо Кави, словно в никуда глядя широко раскрытыми глазами.

Кави в последний раз проверила доспехи, хрустнула туда-сюда шеей и двинулась за магичкой.

Тоннель выходил точно на середину овальной площадки. Белая линия делила ее пополам. Две такие же виднелись в дальних концах арены, перед мраморными постаментами высотой по пояс.

Ниджеш с Йеллой уже стояли у левого, глядя на висящий над ним кристалл «размером с курицу». И держали в руках обнаженные мечи. Наточенные, отполированные лезвия горели в лучах искусственного солнца.

Меч Кави кто-то прислонил к мраморной стенке постамента. Поплевав на правую руку, она подошла, опустилась на колени, погрузила ладонь в мелкий песок под ногами. И только потом взялась за рукоять. Удовлетворенно выдохнула, когда рука почувствовала знакомую тяжесть.

Зеаан встала примерно в метре за постаментом, подальше от белой линии, пересекать которую не могла.

Кави перевела взгляд с магички на кристалл. Что же ей делать, кого защищать? Если кристалл уничтожат, турнир закончится. Но если маг выйдет из строя, шансов на победу не будет.

– Кавитри, верно? – окликнула Зеаан. – Так тебя зовут, судя по списку.

Удивленно подняв брови, Кави кивнула.

Магичка поманила ее к себе.

Стиснув зубы, Кави подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки.

– Я знаю мага, который будет биться против нас, – сказала Зеаан.

Кави, глядя на ее гордый профиль, ждала, что будет дальше.

– Он сильный и опытный, – продолжала магичка, – и убьет не раздумывая.

– Да, я знаю, – кивнула Кави. – Нам говорили, курсантов на этом турнире...

– Я не про вас. Это меня он убьет, если сумеет.

– За что? Ему вы тоже наговорили гадостей? – ляпнула Кави и вжала голову в плечи. О Боги, ну кто ее за язык тянул?

Зеаан изогнула идеально ухоженную бровь. И вдруг усмехнулась уголком рта.

– Вроде того.

Бенчод, ну и поделом тебе!

– Так какой у вас план? – спросила Кави.

– Забудь о кристалле, – сказала Зеаан, – и прикрывай меня. А я позабочусь, чтобы тебя не убили.

– Просите о помощи? – сощурилась Кави. – После того, что вы...

– Я наблюдала за тобой эти две недели, – сказала магичка. – У тебя добрые глаза.

Лесть тебе не поможет, подумала Кави. Но обреченно вздохнула: эта зазнайка говорила искренне. Да, обида еще не прошла, но отказывать было нельзя.

– Что я должна сделать?

Зеаан коротко кивнула в знак благодарности. Это, по мнению Кави, вообще не вязалось с ее гордыми манерами.

– Я постараюсь отразить как можно больше ударов, – сказала она, обводя рукой вокруг себя, – но когда мою защиту пробьют...

– Я вас прикрою, – кивнула Кави, – но правила же запрещают атаковать мага, когда он не в контакте с Джинном. Разве нет?

Магичка в ответ только улыбнулась.

– А почему вы не откажетесь?

– За турниром наблюдают маги Вэйголы, – ответила Зеаан, – опытные и могущественные. Я не могу проявить слабость у них на глазах.

Кави оглядела зрителей. Основная их часть собралась в середине трибуны. Скользнула взглядом выше, по верхним рядам. И замерла, силясь получше разглядеть сидевшую там женщину. Короткая стрижка, мощные руки сложены на груди. А на подбородке, это видно даже отсюда, темнеет татуировка: острые клыки, знак воина гашани.

Грима.

Ей хотелось закричать, замахать руками. Но Грима неотрывно глядела на тоннель, откуда как раз выходил дюжий Клинок, а следом такой же рослый маг.

Вздохнув, Кави опустила забрало шлема. Пусть уж лучше ее никто не узнает. Зато какой будет сюрприз, когда она пройдет Сифон и встретится с Гримой уже в Вэйголе, будучи Клинком-первогодком!

На трибунах стало тихо-тихо: их соперники подошли к своему кристаллу. Клинок встал перед постаментом, а маг – за ним. Он пятился, пока не уперся спиной в стену.

Сердце заколотилось чаще. Нетерпение зрителей, рвущаяся наружу ярость – все как тогда, на ринге в Бохане, только здесь никто не буянит.

Гомати, сидевшая на трибуне, встала, высоко подняла металлический жезл и резко опустила.

Кристаллы негромко загудели, наливаясь изнутри бледно-рыжим свечением. И начали медленно-медленно вращаться вокруг своей оси.

Зеаан собрала волосы, стянула в высокий хвост, почти уже опустила руки и застыла, неподвижная, словно статуя.

Кави стояла на своем месте с поднятым щитом и мечом наготове. Она краем глаза видела красну магички: хорошо знакомую изумрудно-зеленую сферу величиной с колесо рикши. Средоточие мааина.

На другом конце арены вражеский маг тоже призвал мааин, и красна поднялась над его головой, более плоская и темная, чем у Зеаан. Вот она раскрутилась, словно праща, и с шипением выпустила россыпь снарядов в спину Клинку, который уже бежал к Йелле и Ниджешу.

Сгустки силы обрушились на его доспех с громким бум-бум-бум. Но Клинок словно бы не заметил и даже помчался быстрее. Прямо на Ниджеша, который выступил вперед.

Стиснув зубы, Кави подняла щит: самые дальнобойные снаряды ударили в потолок арены и градом посыпались вниз.

И тут Зеаан контратаковала. Ее красна развалилась на части. Одна куполом растянулась над кристаллом, другая преобразовалась в ряд плоских дисков – они приняли на себя то, что летело сверху. А третья рассыпалась на рой дроби, которая забарабанила Ниджешу по спине.

Тот споткнулся.

Кави сгорбилась, сильнее согнула ноги, еле сдерживаясь, чтобы не броситься на помощь. Он же знал, что без этого не обойтись, и должен был держаться! Да, это больно, но иначе не получить силу для сокрушительного удара.

Беги же! Отступай!

Но Ниджеш, выровнявшись, просто стоял и ждал.

Беги!!!

Кави с ужасом глядела, как вражеский Клинок подскочил к парню и, отбросив меч, обхватил могучими руками. Донеслось тихое шипение: противник высвободил мааин, накопленный в доспехе. Ударная волна была такой мощной, что Кави едва устояла.

Клинок отпустил Ниджеша, и тот свалился на песок, словно тряпичная кукла. Враждебная сила раздробила ему все кости. Из глаз, носа и рта текла кровь. Он судорожно дернулся и застыл.

Кави дышала часто, неровно. Сглотнула, ощутив на языке горькую желчь. Этого можно было избежать. Можно...

Зеленый вихрь промчался мимо, ударил в стену и, изменив направление, полетел прямо на Зеаан.

Кави метнулась вперед, наперерез чужому мааину. И приняла его на щит.

Ударило так, что аж зубы лязгнули. Девушка покосилась на датчик – заполнилась лишь десятая часть. Она выдержит. Сумеет защитить Зеаан и остаться в живых.

Снаряды все свистели и свистели мимо, пробивая защиту магички, залетая ей в тыл. Но Кави была начеку. Ее щит то отражал, то поглощал чужой мааин. При этом она зорко следила, чтобы и с боков Зеаан не зацепило. Услышала, как сшиблись Йелла с чужим Клинком, но оглянуться не могла. Проверить, чем магичка отвечает сопернику, – тоже.

Теперь стало понятно, для чего нужны эти турниры. Боевой маг тренируется одновременно защищать, атаковать, умножать силу Клинка и искать бреши в обороне соперника. Все это требует невероятной концентрации. Клинок же учится чувствовать вес и ударную мощь мааина своего партнера, запоминает его сильные и слабые стороны, привыкает к доспеху...

Кави отбила очередной снаряд. Кровь стучала в ушах, руки дрожали от возбуждения. У нее получается! Она все успевает, ничто не проникнет за ее щит, не...

Зеленое облачко скользнуло за спину Зеаан. Кави глянула туда и похолодела: облачко с шипением вытянулось в короткую пику.

Она швырнула меч, пытаясь ее сбить, но промахнулась. Отступила на шаг, подобралась и прыгнула – туда, за спину магичке, наперерез снаряду. Прикрыла голову щитом и сжалась в комок.

Пика с налету ударила в щит, руку пронзила боль. Успела, заслонила своего мага!

Но удар оказался слишком сильным. Кави упала прямо под ноги Зеаан, сшибла ее, и они вместе покатились по песку.

Поток мааина прервался, и магичка, осознав, что теперь бессильна, со злостью оттолкнула Кави. Встала на ноги, открыла было рот... и закрыла, увидев здоровенную вмятину на щите.

Все кончилось. Защищать кристалл было некому, но атаковать магичку сейчас значило навлечь на себя гнев всей Вэйголы. Ее соперник это понимал.

Однако никто не объявил конец турнира. Не ударил в гонг, как тогда, на ринге. И вражеский маг нацелился на Йеллу, который так и не дал чужому Клинку к себе подобраться.

Вот Йелла снова отбил коварный удар, сгорбился и нажал кнопку на перчатке.

Но соперник мгновением раньше понял, что у него на уме. И, опустив щит, сделал то же самое. Два враждебных тока силы столкнулись, и арену сотряс оглушительный взрыв.

Вражеский маг отозвал мааин: пусть теперь Клинки бьются до смерти.

А вот хрен тебе, подумала Кави.

И метнулась к своему мечу. Не сбавляя скорости, наклонилась, опустила руку. Пальцы черпанули песок и сомкнулись на рукояти. Кави выпрямилась и, круто развернувшись, бросилась к поединщикам.

Взгляд упал на изломанное тело Ниджеша, и губы растянулись в яростном оскале. Они использовали его и бросили, как игрушку. И с ней хотят сделать то же самое. Она для них просто манекен. Всего лишь орудие, которое...

Сгустки мааина с треском и шипением застучали по рукам и груди. Кави споткнулась, замедлила бег, отмахиваясь от них. А потом, свирепо зарычав, снова рванулась к Клинку, не сводя с него горящих глаз.

В нее полетели новые снаряды, но ни один не попал. Ветер свистел в прорезях шлема. Она подняла руку со щитом, зубами разорвала ремешок. И крикнула, подхватив падающий щит:

– Йелла!

Он оглянулся и тут же бросился прочь от противника. Тот – за ним.

Кави замахнулась мощно, всем корпусом и метнула щит. Крутясь, он полетел вперед и врезался в бок чужому Клинку. Тот остановился как вкопанный.

Двумя безумными скачками, чуть не порвав сухожилия, Кави преодолела расстояние до него и бросилась в атаку. Обеими руками занесла меч и обрушила на противника.

Лязгнула отточенная сталь: не успев поднять щит, он вынужден был отражать удар мечом. И, рыча от напряжения, пытался отбросить Кави.

Но она вложила в удар всю силу инерции. И вражеский Клинок рухнул на колени.

Острие ткнулось ему в плечо и, к изумлению Кави, пронзило доспех.

Клинок ударил ее щитом, метя в висок, но она уклонилась. Вены у него на шее вздулись, руки дрожали.

Он ударил снова.

И ярость, что сидела внутри, дико взвыла, рванулась в своих цепях.

Кави тоже заорала: на берсерка, таящегося в душе, на чужака, стоящего перед ней на коленях, на вражеского мага на том конце арены. Перехватила меч одной рукой, занесла снова и ударила, словно молотом.

А потом надавила на рукоять, вгоняя лезвие глубже в доспех противника.

Зашипев, он отчаянно шарахнул щитом в третий раз.

Это, по-твоему, удар? Вонючий Бхагу, и тот бил сильнее!

Кави замахнулась и саданула по рукояти кулаком.

И меч пронзил плоть до самой кости.

Охнув, Клинок снова попытался ее ударить.

Но он уже ослабел. Кави даже не отшатнулась. Противнику было страшно, она видела это даже сквозь красную пелену, что затягивала левый глаз.

Хорошо.

Хорошо...

Кави опустилась на колени. От поверженного Клинка несло потом. Она навалилась на меч, вгоняя его глубже. Из дыры в доспехе брызнула кровь, соперник взвыл от боли.

Он оказался в западне. Толку не было даже в напитанном магией доспехе – дотянуться до кнопки на перчатке он все равно не мог. А вот Кави до своей могла, поэтому вражеский маг и не спешил атаковать. Но сбрасывать мааин уже не было нужды. Кави снова занесла кулак...

Сзади гулко треснуло, над ареной разнесся звон. Девушка вздрогнула и обернулась.

В «их» конце площадки стояла Зеаан. И смотрела, как осколки разлетевшегося вдребезги кристалла начинают снова собираться воедино.

– Раунд окончен! – объявила Гомати.

Кави перевела взгляд на соперника, судорожно цеплявшегося за ее меч. Он-то Ниджеша не пожалел, так неужели надеется, что она...

– Курсант! Я сказала, раунд окончен!

Вздохнув, Кави выдернула меч, поднялась на ноги. Пошатнулась.

Чья-то рука не дала ей упасть, обхватила за плечи.

– Ладно уж, хватит с него, – проворчал Йелла. Он кряхтел от натуги, поддерживая ее, хотя сам еле стоял.

Кави тоже тяжело, хрипло дышала.

– Ты как?

– Жить буду, – усмехнулся он.

Ее тяжелое дыхание да стоны раненого противника только усугубляли мертвую тишину. Кави повела взглядом по зрителям – половина встала, чтобы разглядеть ее получше. Грима была среди тех, кто остался сидеть.

Кави скорее угадала, чем увидела едва заметное движение ее головы. И кивнула в ответ. Еще раз оглянулась на Зеаан, и они захромали к тоннелю.

– Отлично сработано, тэму, – похлопал ее по плечу Йелла. – Теперь они тебя не забудут. Молодец!

Конец второй части

Интерлюдия 2

Дрисана

Ниже шеи я ничего не чувствовала.

Ноздри забились рвотой и засохшей кровью, но вывихнутая челюсть висела, позволяя дышать ртом.

Я помню, как теплые слезы ползли по щекам. Как дрогнула пилотская капсула, как завизжала снаружи пила. Этот звук приближался, становился все громче. Я помню, как билась затылком о стенку капсулы, чтобы потерять сознание, ибо понимала: если получится, я больше никогда не очнусь. Харитианцы пришли за мной, сестра, и эта мысль внушала ужас.

Мрак капсулы пронзил узкий луч света, визг пилы еще усилился, резанул по ушам. Я выла и скулила от страха – не как человек, а как испуганное животное, я лепетала что-то и звала мать. Просила у нее прощения, молила спасти.

Но моя мать давно умерла. Харитианцы угнали ее в плен, когда я была еще ребенком, и больше мы не виделись. Никто не придет мне на помощь.

Пила умолкла. Кусок стены вывалился наружу.

В проем заглянул мужчина с суровым, обветренным лицом и холодным взглядом. Вид и запах моего искалеченного тела заставили его отшатнуться.

– Вытаскивайте, – велел он кому-то снаружи. Я пригляделась к его кителю, и сердце забилось сильней.

На солдатах, которые бережно извлекли меня из капсулы и уложили на измятую поверхность макры, была такая же форма: серая с рыжими наплечниками.

Меня нашла армия Колацина. Свои.

Мужчина с холодным взглядом опустился возле меня на колени. И почти благоговейно прошептал:

– Пилот Дрисана, ты меня слышишь?

Наши взгляды встретились, и я кивнула.

– Харитианцы отступили, пилот, – сообщил он, сжав мое плечо теплой ладонью. – Бросили все силы на прорыв фронта Зубхры. Но они не успеют.

Я широко распахнула глаза.

– Скоро к Ниласи отправятся последние рейсы. Цепь разорвется, и Врата закроются навсегда. Мы победили.

Я смотрела на хаос вокруг Гаятри, и губы дрожали. От горизонта до горизонта землю усеивали обломки вражеских макр и разбитых орудий. Я чуть повернула голову к командиру, улыбнулась разорванными губами.

Его глаза потеплели.

– Враги не думали, что один-единственный берсерк со своей макрой сможет так долго их сдерживать, – сказал он, не скрывая восхищения. – Мы видели, как ты сражалась, пилот Дрисана. Многие уже нарекли тебя богиней.

Я пыталась усмехнуться, но закашлялась.

Он снова сжал мое плечо.

– Колацин предлагает тебе воспользоваться Носителем.

Я застыла. Глаза наполнились слезами.

Носители... Я слыхала, их предлагали на смертном одре лишь избранным магам. Лучшим из лучших. Слуги Харита научились улавливать и возвращать душу – ту самую искру, что наполняет жизнью человеческую плоть. Они вытаскивали ее обратно из мира мертвых. Но ученые последователи Колацина открыли способ вовсе не отпускать туда душу. Ведь побывав за гранью, она теряет личность, становится «никем». Но если поместить душу в Носитель, она не уйдет из этого мира. И останется собой, навечно заключенная в предмете-артефакте. Будет все сознавать и помнить, но сможет видеть жизнь лишь со стороны.

– Ученые полагают, что, когда Цепь разорвется, выжившие в мире Ниласи тоже будут отрезаны от Джиннов и их мааина, – сказал он, – поэтому хотят оставить им несколько Носителей. Если люди когда-нибудь снова отыщут путь к силе Джиннов, им понадобится помощь.

Если? А вдруг не отыщут?!

Командир по глазам понял, о чем я думаю.

– Если путь к Джиннам никогда не найдут, ты вечно будешь спать спокойным сном. Без тревог, без страданий. Только всплеск мааина сможет пробудить тебя.

Грудь пронзила боль, внезапная и острая. Я выгнулась дугой, еле сдерживая рвущийся из горла стон.

– Решай скорее, пилот. У тебя начинается геморрагический шок.

Дыши, дочь моя, раздался в ушах тихий шепот Рахты. По телу разлилось тепло, и я поняла, что снова могу дышать.

Я думала, ты покинул меня.

Нет. Я всегда был рядом.

Но твой голос... он теперь такой слабый.

Это уже началось. Цепь распадается.

Что с тобой будет?

Мы все умолкнем. Может быть, навсегда. Даже если путь к нам снова будет обретен, мы больше не сможем говорить со своими детьми, как прежде. Дары, что они получили от нас, придут в упадок.

Но зачем... Неужели нет другого выхода?

Мои дети умирают, Дрисана. Их души покидают этот мир, но возвращаются вновь по чужой воле. Я чувствую их боль, их недоумение. Прикосновение Раэта осквернило мааин Харит, но люди продолжают его черпать. Харит устала, она хочет положить этому конец.

Если я решусь... что тогда?

Если уйдешь в Носитель, тебе предстоит умолкнуть. Ты будешь заточена в узилище, как и мы. Время застынет, останется только ждать.

Сколько?

Пока мы не обретем друг друга вновь. Пока ты не отыщешь мой мааин и не свяжешь себя с одним из моих детей.

Но как я узнаю того, кто нужен? А если... ошибусь? Выберу не того?

Узнаешь. Ты дочь Рахты. Ты не можешь ошибиться.

Я задышала чаще, беспокойнее. Навечно в темноте и одиночестве, без надежды на освобождение... От этой только мысли бросало в дрожь.

Сделай это ради моих детей, Дрисана. Ради нашего народа.

– Пилот Дрисана, – поторопил командир, – ты согласна?

Сглотнув, я кивнула.

– Вспомни... представь что-нибудь хорошее, – сказал он, вынимая из мешка артефакт. Рукоятью он напоминал меч.

– Готова?

Я закрыла глаза, уже не обращая внимания на боль. И снова вспомнила, как звенели браслеты на лодыжках, когда я, босоногая, легко скользила по деревянному полу. Чуть громче, когда притопывала, чуть тише, когда раскачивалась в такт песне, что пел учитель.

Я подняла веки, все еще слыша этот звон. Устремила взгляд в пылающие небеса Колацина и кивнула.

Командир ударил артефактом по вектору у меня во лбу.

Я выдохнула из легких весь воздух.

И умерла.

* * *

Настала благословенная тишина, по которой я так тосковала.

Но она продлилась недолго.

Скоро послышались голоса. Они говорили на языке, которого я не понимала.

Потом вернулась способность видеть. Передо мной простирались то безбрежные океаны, то жаркие пустыни, то горы, увенчанные ледниками.

И еще был берег моря, всегда один и тот же.

А потом я увидела на нем детские следы. Не знаю, они ли позвали меня за собой, я ли пошла по ним своей волей, но время потеряло значение.

Я просто шла по этим следам, за этим ребенком: вперед и вперед, через множество миров, по полосе песка меж водой и сушей. А потом до меня долетел вопль, полный боли, горя и ярости, докатилась волна мааина, мощнее которого я не помню. Все это исходило от тебя.

Слишком поздно, сестра. Мне тебя не спасти, искажение уже началось.

Но если ты когда-нибудь сможешь услышать меня и понять, знай: я принимаю тебя.

Может быть, вовсе и не тебя ждал Рахта, но это мой выбор и только мой.

Я отзовусь лишь тебе. Только с тобой заговорю.

И пока ты дышишь, пока несешь в сердце священную ярость нашего народа, я буду биться вместе с тобой.

Глава 39

Уважаемый сахиб!

Надеюсь, мое письмо застанет вас в добром здравии.

Вы были правы: отстранение от занятий оказалось всего лишь досадной задержкой. Я быстро догнала остальных курсантов, а некоторых даже успела перегнать. Недавно был последний турнир, после него отсеялся еще двадцать один человек. Так что мои шансы повысились.

Отношения с Зеаан, нашей магичкой, тоже наладились. Она, пускай и нехотя, вроде зауважала меня и мои способности. Остальная команда тоже, и теперь на занятиях уже не так паршиво. Правда, магичка так и не извинилась за то, что устроила в первый день. Но странное дело: теперь она ни с того ни с сего заводит со мной разговоры о погоде и еде, обсуждает проблемы городского водопровода и команду попикхади – выиграют они в этом году кубок или нет. Такое чувство, что ей немного стыдно... хотя, кто ее знает. Эта Зеаан ужасно скрытная и вечно ходит с каменным лицом. Можно только догадываться, что она думает на самом деле.

А вот инструкторы со мной почти не разговаривают и держатся откровенно враждебно. Ну что ж, Бездна ждет.

Масса Занзан передает вам привет. Он продолжает водить за нос честных горожан трудиться на благо общества и удостоил меня чести помогать ему. Воистину, великий человек!

Вы спрашивали, удалось ли мне отыскать здесь тэму и подружиться с ними. Рада сообщить, что они приняли меня как родную. Многие даже зовут аккой. Очень приятно, если это молодежь, но ужасно неловко, если кто-то из старших. Когда меня наказали, я по вечерам приходила учить их драться мечом (это безопасно, в Азраайе хавальдары в трущобы не суются). И, знаете, они научились гораздо быстрее, чем я.

Теперь отвечу на другие ваши вопросы.

Нет, я не забросила тренировки по боксу. И они мне очень помогают.

Да, все время читаю. Правда, сейчас в основном газеты. Вы, наверно, уже в курсе – крельцы захватили все северные земли. В городе нарастает паника.

Да, я нормально сплю.

Нет, с деньгами порядок. Щедрость Массы Занзана может сравниться только с его мудростью. Он любезно снабдил меня бумагой и чернилами. К тому же так добр, что взялся оценивать мою грамматику, пунктуацию и почерк. Великий человек, право слово.

Позвольте, сахиб, сказать еще раз: я не могу выразить, как благодарна вам. И как обрадовалась, когда узнала, что вы оставили у себя Цубу. Надеюсь, что смогу когда-нибудь навестить в Бохане вас и его.

Когда вы получите это письмо, Сифон уже завершится. Если смогу, напишу вам. А если нет, Масса Занзан напишет от моего имени.

Искренне ваша,

Кавитри.

– Группа пять! – гаркнула Гомати, входя в раздевалку. – И ты, тэму! Вас распределили в Северо-Восточную четверть. Помните: поле боя разделено на три равных сектора. Сражение начнется в первом: там вы столкнетесь с захватчиками. Ваша задача – любой ценой не позволить им прорваться в третий сектор. Если увидите сигнальную ракету, значит, бой окончен.

Она оглядела нервных, побледневших курсантов. Цыкнула зубом, покачала головой.

– Вот что я вам скажу: здесь можете трястись сколько влезет. Но там, снаружи, обязаны отбросить страх. Иначе он парализует вас и лишит рассудка.

Выдав эту тираду, она удовлетворенно кивнула и вышла, хлопнув дверью.

Кави обернулась к Йелле.

– Небось часами перед зеркалом репетировала, – закатил он глаза.

– А получилось все равно так себе, – пробормотала Кави. Подцепила пальцем край кирасы, оттянула. То ли она слегка поправилась, то ли просто нервничала, но доспех сегодня сидел как-то не так. Слишком плотно. Она пожаловалась Салоре, но та лишь отмахнулась – мол, не выдумывай.

– Да прекрати ты ерзать, – буркнул Йелла.

– Ну неудобно же! И чешется. – Кави поскребла под мышкой.

Но донимало не только это: в раздевалке было настоящее пекло. На скамье рядом с Кави еще девять мужчин и женщин сидели в полном вооружении, дымя сигаретами и обливаясь потом под доспехами. Перебросившись парой-другой слов, большинство погрузилось в молчание. Сосредоточенное, как во время молитвы. Но эту тишину поминутно разрывали рев толпы и приглушенные аплодисменты, долетавшие снаружи.

Иначе и быть не могло: там, на стадионе, члены Совета произносят перед состязанием приветственные речи. Артефакторы показывают последние изобретения, боевые маги хвастаются своей мощью, целители получают награды за службу на благо общества. Объявляются победители ежегодной лотереи, делаются ставки, рекой льется выпивка. Звучит государственный гимн, а если какой-то дурак не поет, ему бьют морду, и охранники бегут разнимать дерущихся. Те дают им взятки, со смехом оправдываясь:

– Прости, братан, я пошутил, этот бенчод – мой шурин.

– Ты глянь! Значит, взаправду бенчод?

– Убью!

И только когда толпа основательно разогреется, начнется сам Сифон.

Кави покосилась на Йеллу. Тот погрузился в священную книгу – житие Лимуа, «Дневник Потерянного Года». Юная богиня оказалась навеки заперта в теле шестилетней девочки: дядюшка Раэт наказал ее вечным сном за то, что напроказила у него в Бездне. Люди верили, что с тех пор она сладко спит, укрытая плодородной землей в устье Толара, сунув в рот большой палец и зажав коленями свое священное покрывало. Йелла и его приятель Баанчу родились на западе Раайи, где богиню плодородия почитали превыше всех.

Удостоверившись, что он не глядит, Кави обернулась и снова подергала дверцу шкафа. Та оказалась крепко заперта, как и в предыдущие семнадцать раз. Девушка удовлетворенно выдохнула. Масса настоял, чтобы она прихватила с собой несколько крыс. Так, на всякий случай, сказал он.

Скрипнула дверь, и в раздевалку, блестя полированными латами, вошла Зеаан. Броня боевого мага отличалась от доспехов курсантов только уровнем защиты, но вообще была не слишком нужна. Ранить могут только случайно. И даже это вряд ли: за ходом состязания будут следить наблюдатели, в основном опытные боевые маги.

Единственный способ победить мага – лишить его Клинка, тогда он сам сдастся. Но напрямую его атаковать запрещено даже другому магу, иначе наблюдатели вмешаются. Если нарушителем окажется маг, его дисквалифицируют, а если курсант – попросту убьют либо искалечат.

Зеаан втиснулась на свободное местечко рядом с Кави.

– Похоже, – вполголоса сказала она, – среди захватчиков будут выпускники со своими Клинками.

Захватчики... И инструкторы, и участники предпочитали называть сегодняшнего противника именно так. Это было гораздо проще, чем «узники, которые будут биться ради свободы».

Кави недоверчиво нахмурилась.

– Где вы такое слышали?

– На встрече с архимагом Джефором.

Кави задумчиво прикусила щеку, снова оттянула кирасу. Нет, сегодня проклятая штуковина сидела ну совсем неудобно.

Зеаан усмехнулась, глядя на ее возню:

– Что, боишься убивать?

– Скорее умереть боюсь.

– Не бойся. – Магичка заправила за ухо выбившуюся прядку и глянула Кави прямо в глаза. – Стоит тебе войти в свой ритм, включиться, как ты это умеешь, – и все, они тебя не достанут. У тебя отличная скорость, им за тобой не поспеть.

Кави оставила кирасу в покое. Неужели похвалила? Ну и ну... Видно, тоже нервничает.

– А если бы я... и вправду боялась убивать?

– А ты боишься?

– Да.

Да, боится.

– Зря. Не забывай, мы все отправимся в Бездну, ибо вечно вращаемся в колесе перерождения. А если так, – Зеаан пожала плечами, – что такого в отнятии жизни?

– Даже у своих? – спросила Кави, глядя в бесстрастные глаза магички.

– Своих? – сдвинула та брови. – Ты имеешь в виду рааянцев?

– А кого же еще? – удивилась Кави.

Зеаан застыла. По лицу у нее скользнула тень, щека дернулась.

– Они для меня не свои. Свои – такие же, как я, – не стали бы пытать, насиловать и убивать тех, кто верит в других богов. Не стали бы захватывать чужие земли и изгонять народ, живший там тысячелетиями. И уж точно не отдали бы власть в руки преступника, подтолкнувшего людей к геноциду.

Кави вздрогнула. Слова магички ножом резанули по сердцу.

– И теперь мы будем за нее драться, – продолжала та, и голос сочился презрением. – За страну, где провокатора, виновного в кровавой резне и гибели тысяч невинных – твоих соплеменников, между прочим, – избирают в Республиканский совет.

У Кави свело живот. Да, она догадывалась, что был какой-то зачинщик, подстрекатель. Но что виновник резни в Этуране заседает в Совете и управляет Республикой... Такое даже в голову не могло прийти.

Она слушала, с трудом сохраняя спокойствие.

– Но вслух об этом не говорят, – продолжала Зеаан. – Это так называемый... защитный механизм общества. Чужаки сидят тише воды ниже травы, а свои сплачиваются и превозносят страну до небес, не желая замечать ее проблем. Об этом они кричат на всех углах: «Наша великая Республика! Лучшая кухня в мире! А какие красоты, какой колорит! Мы цивилизованные и современные, но при этом самобытные. Добро пожаловать!» А ты в курсе, что городские власти пытались обнести трущобы стеной, дабы их вид не оскорблял знать и деятелей из Совета?

Кави кивнула. Она своими глазами видела эту стену, так и не достроенную.

У Зеаан на щеках заходили желваки.

– Я чужая здесь, у себя на родине, и я с самого начала видела, как расползается эта гниль. Видела, как храбрые мужчины и женщины с бескорыстной, чистой верой в человечество пытались остановить ее. А она поглотила их, пережевала и выплюнула по кусочкам. Да, – Зеаан выпрямила спину, – крельцы уничтожали цивилизации, опустошали земли, истребляли целые народы. Да, они поставили на колени весь субконтинент, но знай, именно рааянцы перерезали ему горло и бросили истекать кровью.

Кави изумленно таращилась на магичку. Гнев в ее голосе, казалось, можно пощупать рукой.

– Но зачем тогда... Чего вы хотите?

– Чего хочу? – губы Зеаан изогнулись в улыбке. – Перемен. Хочу, чтобы люди научились уважать силу, а не власть. Но для этого сперва нужно получить власть. Запомни, – добавила она чуть тише, но с тем же пылом, – каждый, каждый, кто встанет на твоем пути к мечте, – враг.

Если он не дает пройти, оттолкни, не раздумывая. Понимаешь?

Кави прикусила губу.

– Еще как.

– Хорошо. Будешь прикрывать меня с фланга.

– А?

– С левого бока.

– Все ко мне! – скомандовал Барун, командир их группы, бывший хавальдар и борец пельвани. Он расстелил на полу карту. Поле боя действительно делилось на три пронумерованных сектора. Дождавшись, пока все соберутся вокруг, он ткнул пальцем в Северо-Восточную четверть.

– Пойдем вот так. – Он провел по нарисованным улицам через весь второй сектор к центру поля, а от него – к линии обороны третьего. Там надлежало сдерживать врага, который будет прорываться внутрь.

– Будем драться за каждый дом, измотаем противника, а потом дадим решающий бой вот здесь. – Он ткнул в открытую площадку вроде круглого дворика.

Кави поморщилась.

– Зачем? – спросила она. – Может, лучше пусть растянутся в цепь? Захватят первый сектор, а мы уйдем во второй и заманим их туда. Какой смысл открыто драться в каждом секторе? Лучше ударим, а потом отступим. Они погонятся за нами вот тут, – она показала на узкий проход меж домов, – и на выходе наш маг легко перебьет их по одному.

Барун только сплюнул.

– У нас приказ защищать рубежи и сдерживать захватчиков. Отступать в другой сектор можно только в самом крайнем случае. Нет, мы не трусы, чтобы убегать и прятаться. Мы будем сражаться.

Кави глянула на Йеллу. Он-то должен понимать, что она права. Но соратник лишь вздохнул и пожал плечами – мол, ну что тут поделаешь?

– Еще возражения будут? – спросил Барун, сверля Кави гневным взглядом.

Остальные отозвались нестройным хором:

– Нет, босс!

– Будем сражаться!

– Да хранит нас Мешира!

– Можно последнюю сигаретку?

Такие ответы ему явно нравились больше.

– Стройся! – скомандовал он. – Проверить доспехи, пистолеты, щиты и мечи.

Кави снова попыталась ослабить ремешки кирасы. И возилась с ними, пока в раздевалку не заглянула Гомати.

– Группа пять, на выход! – рявкнула она.

И они двинулись, дыша в затылок друг другу, по узким полутемным коридорам. Мимо рабочих в форме и слуг с подносами, мимо стен, разящих мочой, и обрывков промасленных газет – у продавцов самосы они были вместо тарелок. Сердце Кави бухало в такт шагам товарищей. Она сжимала и разжимала потные ладони. Сжимала и разжимала снова и снова. Кружок света впереди рос и ширился, шум и вопли становились громче. Вот и порог. Кави шагнула через него и окунулась в море звука и солнечного света.

Вокруг словно бурлил кипящий котел. Лоточники зазывали покупателей, лавируя меж скамей. Взрослые перешучивались и хохотали, дети орали и хныкали. Солдаты в карауле стояли по стойке смирно. И где-то там – может, на галерке, а может, вообще в туннелях под стадионом – ждали своего часа тэму. Администрация наняла их, чтобы убирать трупы.

Барун повел их в Северо-Восточную четверть. Они бежали трусцой мимо других групп, уже занявших позиции. По хилым мостикам над сухими каналами, мимо зданий и отдельных стен, где засели наблюдатели.

Наконец достигли проулка за двухэтажным домом и рассредоточились там. Барун подошел к Зеаан.

– Мэм, – сказал он, – прошу по возможности не расходовать красну, пока мы не выйдем на границу сектора три.

– Как скажете, командир, – кивнула магичка.

– Тэму, – он обернулся к Кави, – давай вперед...

– Она останется рядом со мной, – перебила Зеаан.

Его гневный взгляд забегал между ней и Кави, на лбу вздулась вена. Но делать было нечего, пришлось уступить.

И вдруг трибуны взревели так, что сам стадион, казалось, содрогнулся.

Кави сглотнула. Захватчики здесь! Преступники, которые будут драться ради свободы. А с ними, если верить Зеаан, несколько магов-выпускников и их Клинки.

Какое у них оружие? Сколько их? Никто не знал. Ясно было одно: курсантов наверняка меньше.

Барун ходил между подопечными: еще раз осмотреть доспех, дать каждому личные указания, подбодрить парой слов. И как раз беседовал с одним, как вдруг – хр-р-рясь! Что-то большое и зеленое ударило его сзади в шею.

Безголовое тело медленно рухнуло вперед. Из обрубленной шеи брызнули два фонтана, не успевшего отойти курсанта окатило алым.

Кави вскрикнула. Да так и застыла, разинув рот, не в силах оторвать глаз от тела. Кровь толчками выплескивалась из рассеченных артерий.

Беги.

Но такого просто не могло быть. Доспехи ведь защищают от ударов мааина.

Беги.

Доспехи... Тесные, вызывающие зуд. Неудобные. Непривычные. Другие... Это другие доспехи, их подменили!

Беги.

Из-за поворота показались люди, вооруженные копьями, топорами и мечами. Они мчались вперед, вопя во все горло. Над головами у них свистели новые изумрудно-зеленые снаряды.

Рев толпы прорезал звонкий, переливчатый боевой клич. Он-то и вывел Кави из ступора.

Схватив Зеаан за руку, она бросилась бежать. Боевой маг – их единственная надежда, но на бегу он ничего не сможет сделать. Нужно добраться до той круглой площадки.

Кави тащила магичку за собой сквозь клубы пыли, сквозь град сыплющихся обломков. Они пригибались, когда зеленые стрелы прошивали над ними воздух. А вокруг рушились от ударов кирпичные стены, хороня под собой других курсантов. Еще живые мужчины и женщины смеялись и плакали, кричали и захлебывались кровью.

А надо всем этим выли и улюлюкали трибуны. Этот вой подхлестывал, гнал вперед.

Они ворвались во второй сектор, устремились дальше. И вскоре оказались на круглой площадке, где Барун предполагал дать бой.

Зеаан остановилась и развернулась. Тонкие руки взметнулись, стянули волосы в хвост. Опускались уже медленно и на полпути замерли. Воздух перед лицом замерцал, сгустился в красну.

Группа рассредоточилась вокруг нее. Кави вынула из ножен меч, вскинула на руку щит и встала сбоку от магички, создавая последний рубеж защиты.

Они ждали. Отделив часть мааина, Зеаан слепила из него острые короткие копья и развесила в воздухе. Кави крепче стиснула щит и рукоять меча. Приняла боевую стойку. Сердце колотилось о ребра, пот стекал по лицу, капал с подбородка. Секунды текли, превращаясь в минуты. Из ближайшего окна выглянул наблюдатель, вылез, уселся на подоконнике. Толпа все так же свистела и выла. Один курсант осторожно шагнул вперед.

Сразу три снаряда нашли цель – его голову. Бомм-хрясь-хлюп. Первый чиркнул по шлему, второй ударил прямо в лицо, а третий отшвырнул назад. Курсант рухнул наземь, взметнулся вихрь алых капель, брызнули мозги.

А снаряды все летели и летели. Половину Зеаан успевала отражать. Но другая половина...

Короткий вскрик – и другой курсант скорчился на земле, зажимая обрубок руки. Сквозь пальцы полилась кровь.

Кави осторожно приблизилась, оттащила его вглубь площадки.

– Встать можешь? – крикнула она ему в ухо.

Он кивнул.

Потом помотал головой.

А потом заплакал.

Они столько тренировались... Для чего? Чтобы их просто послали на бойню?

Что-то легонько тюкнуло ее в плечо. Кави обернулась – рядом пульсировал в воздухе шарик мааина. Он ткнулся еще раз.

Девушка отыскала глазами Зеаан, поймала ее взгляд.

Перехватчик.

Шарик медленно поплыл в ту сторону, откуда они прибежали.

Кави кивнула.

– Прикажите, – прошипела она сквозь стиснутые зубы.

Глаза магички вспыхнули зеленым огнем. Шарик крутанулся на месте и помчался вперед.

Прикрывшись щитом, Кави бросилась за ним.

Глава 40

Каждые несколько метров перехватчик, шипя, подскакивал в воздухе. И уменьшался. Если Кави не поспевала за ним, останавливался и ждал, нетерпеливо пульсируя. Она догоняла – тяжело дыша, шатаясь под тяжестью фальшивой брони. И, невзирая на колотье в боку, продолжала бежать. Вслед за сгустком мааина, по улицам и переулкам – все дальше и дальше, к внешней границе второго сектора. А добежав, чуть не влетела в ожесточенную драку.

Группа два сшиблась с противником. По земле катался вал из людских тел, в нем то и дело посверкивали мечи. Маг стоял чуть сзади, воздев руки, над головой висел продолговатый пласт мааина. Его поверхность шла крупными пузырями, которые отделялись, уплывали противнику в тыл и там взрывались. Летели изумрудные брызги, раненые выли от боли. А над всем этим свистели стрелы другого мааина. Они мчались туда, где остались Зеаан и ее команда.

Перехватчик взмыл вверх и пропал.

Выругавшись, Кави рванула вперед, обходя схватку. Увидела пустой дом, заскочила туда и нос к носу столкнулась с тремя перепуганными типами в лохмотьях. И в доспехах захватчиков.

Они замерли, не сводя с нее глаз.

– Не надо... – начала Кави, но тот, что стоял ближе всех, с яростным криком бросился на нее.

Она хватила его по голове эфесом меча. Захватчик тут же рухнул.

Остальные двое переглянулись.

– Не надо, нам необязательно драться, – сказала Кави.

Пока не обязательно.

Они согласно кивнули.

Она бочком прошла мимо них наружу и помчалась дальше. Откуда-то вылетел перехватчик, пустив шлейф зеленых искр. Он уже уменьшился вполовину.

Кави ускорила бег. Она перепрыгивала заграждения, врывалась в дома, выскакивала наружу. И наконец нашла, откуда в них летели дальнобойные снаряды.

Перехватчик метнулся к бутафорской цистерне для воды, на которой стояли боевой маг и его дюжий Клинок. Заметив ее, здоровяк вытянул из ножен меч и спрыгнул вниз. Маг – тот самый, что перебил ее товарищей, – остался на месте. Его зеленые стрелы все так же летели вперед, в гущу битвы.

Перехватчик исчез. Он сделал свое дело, теперь черед Кави.

На нее смотрят тэму. Ее ждут товарищи. И Зеаан, которая в нее верит.

Не сбавляя скорости, девушка заскочила на пустую тележку и оттуда с яростным криком прыгнула на врага.

Меч грянул о меч, но звон потонул в шуме битвы. Противники отскочили в разные стороны и тут же сшиблись снова. Щит грянул о щит, мечи засверкали с бешеной скоростью. Кави заорала прямо в лицо вражескому Клинку, и тот попятился. Замахнулся, метя ей по ногам, но она проворно подпрыгнула.

Время уходило, играть в эти игры было некогда. Кави отстегнула ремешок щита, и тот упал к ее ногам.

Чужой Клинок замер. Поднял бровь.

Глубокий вдох, спокойный выдох. Быстрым движением достать пистолет. Нажать спусковой крючок.

Бумм!

Пуля угодила в ступню. Выронив меч, соперник заскакал на одной ноге, упал и скорчился, зажимая ладонями рану и потрясенно глядя на Кави.

Что? Ах, так нечестно?

– Зато жив остался, – бросила она.

Скользнула взглядом по цистерне – маг все еще неподвижно стоял там, не разрывая связи со своим Джинном.

– Сдавайся, – крикнула она, – твой Клинок повержен.

Он словно не услышал.

– Эй, – она влезла к нему, – ты...

Зеленый снаряд выбил у нее меч, и тот, крутясь, улетел в сторону. Кави дернулась поймать, но не успела. Свирепо уставилась на мага, а тот ее словно не замечал, продолжая посылать снаряды вдаль. Она огляделась, ища наблюдателя, и увидела: на стене, свесив ноги, сидела женщина с короткой стрижкой и безучастно смотрела на них.

Вот, значит, как. Ну ладно!

Кави размахнулась и ударила мага кулаком в лицо.

Красна рассыпалась фейерверком искр. Потеряв равновесие, маг тяжело упал на задницу.

Кави покосилась на наблюдателя – вмешается или нет? Но стриженая женщина не двинулась с места.

– Ты... – прошипел разъяренный маг, – ты...

– А ну заткнись!

В ближайший час он ни на что не годен. Даже Зеаан не может восстановить красну так быстро.

Спрыгнув вниз, Кави подобрала и пристегнула щит, в знак извинения кивнула раненому Клинку. И бросилась бежать. Каким-то чудом она запомнила, куда упал меч, и теперь, пробегая мимо, поддела ногой рукоять. Меч взлетел в воздух и тут же оказался у нее в руке.

Она мчалась назад, мимо схватки, которая продвигалась все глубже во второй сектор. И наконец добежала до площадки, где ждали Зеаан и семеро оставшихся курсантов. Она успела, захватчики сюда еще не добрались.

Глаза Зеаан при виде нее сверкнули торжеством.

– Ну, что там? – спросил Йелла, когда она заняла свое место сбоку от магички.

– Вторая группа отступает. Они скоро будут здесь.

Йелла мрачно кивнул.

– Да хранит тебя Лимуа.

– Бездна ждет, – вполголоса отозвалась Кави.

Она ожидала, то есть надеялась, что вторая группа успеет дойти и присоединиться. Но когда во двор повалила толпа, она не увидела там ни одного курсанта. Из окон и с капителей колонн глядели не меньше полудюжины наблюдателей. Трибуны, выходящие на эту сторону, притихли.

А враги, мужчины и женщины в разношерстных доспехах, все прибывали. Вот их уже двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Семьдесят.

Дальше Кави считать не стала.

Они собрались на другой половине площадки. И медленно пошли вперед с двух сторон, окружая восьмерых курсантов и их мага.

– Отступаем? – предложил Йелла, обернувшись на узенький проулок позади них. Проулок вел к третьему сектору. К рубежу, который нельзя пересекать, если хочешь пройти Сифон.

– Тогда обратно уже не пробьемся, – сказала Кави.

И получится, что они три месяца мучились впустую.

Йелла сплюнул. Поднял голову, крикнул:

– Сколько до сигнала?

– Еще час точно! – отозвалась наблюдательница.

Йелла помрачнел.

– Ну и хрен с ним! Хватит, я...

Договорить он не успел: копье влетело прямо в рот, пробило горло. Несколько мгновений он таращился на Кави, пальцы бессильно скользили по древку. Потом глаза закатились, и он упал на колени.

Копьеносец испустил гортанный боевой клич, и захватчики ринулись в атаку.

Группа сомкнулась вокруг Зеаан, и та послала свои снаряды в полет.

Дротики длиной в локоть прошивали неистовую толпу захватчиков, подкашивая первые ряды. Но остальные рвались вперед прямо по трупам товарищей.

Кави сдвинула свой щит со щитами соратников, точь-в-точь как на тренировках. И ударила мечом первого же преступника, рискнувшего сунуться ближе. Ударила, даже не поняв, мужчина перед ней или женщина. Лезвие глубоко вошло в плоть. Кави широко распахнула глаза.

Преступник – точнее, все-таки преступница – беспомощно моргала, глядя на острие, торчащее из шеи. Ее шанс обрести свободу тонул в крови, клокочущей в разорванном горле.

Кави застыла, не в силах шевельнуться. И все смотрела, смотрела на гаснущий взгляд, полный страха и отчаяния. На кровь, которую пролила.

Я не могла иначе. Прости. У меня не было выбора.

Нет, был, хихикнул в голове мерзкий голос.

Губы задрожали, но отворачиваться она не стала. Хотела, чтобы это лицо навечно врезалось в память. Эти короткие, неровно остриженные волосы, эти бесцветные пустые глаза, щербатый рот, прыщавый лоб и щеки.

Кави выдернула меч из раны, и на месте этого лица тут же возникло новое. И она ударила опять.

В ушах стояли жуткие крики. Но Кави дралась, уже не слушая.

Вонь гнилого дыхания и пота, мочи и дерьма. Их? Или ее? Она не знала, да было и неважно. Она просто дралась.

Преступники не умели драться и страшно боялись. Но их было много. Один за другим товарищи Кави падали замертво, и их оттаскивали прочь. А она все дралась.

Иссеченные осколками руки горели. Ноги ныли от тяжелого доспеха, который лишь усугублял удары. Пересохшее от крика горло саднило, каждый драгоценный вздох обжигал болью.

Но она дралась.

И скоро осталась одна, не считая Зеаан. Дышала хрипло, со свистом, перед глазами плясали черные точки. Рука с мечом бессильно повисла, кисть распухла и посинела.

Враги словно почуяли это и остановили натиск, дав ей короткую передышку.

Но она сделала все, что могла, сил уже не осталось. Сдержать эту толпу в одиночку невозможно. Сколько до сигнала?!

Двор заполонили тела убитых и пока еще живых. Но живые почему-то медленно пятились, с ужасом глядя куда-то за спину Кави.

Она обернулась. И потрясенно ахнула.

Красна, которая все три месяца была размером с колесо рикши, увеличилась вдвое. И висела теперь над головой Зеаан, а с обеих сторон от нее пульсировали еще две сферы.

Кави вытаращила глаза. Открыла рот, но не нашла слов.

Это была красна архимага как минимум. Адептка первого курса не способна призвать такую силу. Кави глухо застонала. А точно ли она адептка первого курса? Что она вообще делает на Сифоне?

Трибуны взревели. Изумрудное гало вокруг Зеаан рассыпалось.

Кави отвернулась, не желая смотреть. Она знала, что будет дальше. И, упав на колени, прикипела взглядом к искалеченным телам товарищей, погибших за своего мага.

Тысячи зеленых пуль засвистели в воздухе, круша все на своем пути: плоть и кости, сталь, кирпич и дерево. Те несчастные, которых не убило сразу, корчились на земле, истекая кровью, и вой разгоряченной толпы заглушал их вопли.

– Вы могли пощадить их, – услышала Кави собственный голос.

Бумм!

Небо озарила алая вспышка.

Зеаан распустила волосы.

– Их? А они бы тебя пощадили, как думаешь?

Кави опустила голову. Не в этом дело.

– Зачем, Зеаан?

Магичка шагнула ближе, и Кави невольно попятилась.

– Война – это обман, – сказала она. – Прячься, когда враг ждет атаки. Нападай, когда он думает, что ты выдохлась. Так нужно, и ты это знаешь.

– Но зачем... зачем вы их всех погубили? – не сдавалась Кави.

Зеаан протянула ей руку.

– Ты прошла Сифон и поступишь в Вэйголу. Об этом ты мечтала, разве нет?

Кави молча глядела на длинные, изящные пальцы магички. На нежную кожу не попало ни капельки крови.

Зеаан опустила руку.

– У каждого из нас есть мечта, Кавитри. Запомни хорошенько. Эти люди встали на моем пути к мечте.

Кави опустилась на колени среди трупов на глазах у восторженной толпы и равнодушных наблюдателей. Она снова переживала гибель товарищей. И тех, других, что пали от ее руки. Мужчин и женщин, чьих-то отцов, дочерей, братьев и сестер. Она отняла у них жизнь, чтобы пройти испытание. В надежде, что тогда отыщет собственного отца и братьев. Кто дал ей такое право? У этих людей тоже были надежды, планы и стремления – чем они хуже?

Губы начали кривиться. Но ведь выбора действительно не было... Зеаан права, путь только один.

Кави до боли стиснула зубы.

Нет. Нельзя платить такой ценой даже за встречу с родными. Отцу было бы за нее стыдно.

Кто-то похлопал ее по плечу, и Кави подняла глаза. Рядом стоял наблюдатель.

– Отправляйся к целителю. Потом будет общее награждение.

Кави тупо кивнула.

– Тебе нужен целитель?

Она помотала головой.

– Как знаешь. Идем, – он указал на едва заметный проход между зданиями, – провожу тебя в раздевалку.

Глава 41

В раздевалке никого не было. В воздухе до сих пор висел запах пота и курева, на стенах виднелись имена и просто царапины, что оставили участники своими ножами и кинжалами. Но здесь было тихо. Никто не кричал. Не плакал, не выл от боли, не умолял пощадить.

Кави тяжело опустилась на скамью и, скинув один сапог, вытряхнула оттуда маленький плоский ключ. Открыла свой шкафчик, достала ящик с крысами и велела Ниласи исцелить раны.

Когда все кончилось и его мааин, насытившись, утек обратно под кожу, когда распухшее запястье пришло в норму, а последняя царапина затянулась, Кави сунула ящик назад и устало откинулась головой на дверцу. Все позади. За свои преступления она заплатит потом, в Бездне. А сейчас надо двигаться дальше. Тот артефактор, знакомый Битуна, скоро с ней свяжется, поможет с Ловцом. И тогда она найдет своих родных.

Кави повернулась запереть шкафчик. И застыла.

Там, в тени распахнутой двери в душевую, неподвижно стоял человек. Кави пригляделась и сглотнула. По коже побежали мурашки, во рту пересохло. Она узнала Зеаан.

– Говорят, тебе положена особая награда за храбрость, – протянула магичка, выходя на свет.

Бисеринки пота выступили у Кави на лбу и над верхней губой.

– Неужели?

Зеаан неспешно двинулась к выходу.

– Адепты в Вэйголе уже спорят, кому ты достанешься.

Кави спокойно глядела на нее, но мысли ошалело метались. Сколько магичка там простояла? Успела ли что-то увидеть? Что? А если она кому-то расскажет? Кому именно?

Зеаан, готовая шагнуть через порог, остановилась. Пробежалась пальцами по дверному косяку. Оглянулась на Кави.

– Увидимся в Вэйголе.

И вышла, захлопнув за собой дверь, а Кави снова плюхнулась на скамью. Руки тряслись. Вот идиотка! Надо же было сперва убедиться, что здесь никого нет! И что теперь делать? Догнать Зеаан, умолять не выдавать ее тайну? А если магичка все-таки ничего не видела?

Неуверенность все же победила: Кави решила молчать.

Просто вымылась, переоделась в чистый тренировочный комплект – хлопчатобумажную рубашку и штаны. И пошла вслед за наблюдателем к специально возведенной сцене, где уже столпились чиновники и почетные гости.

Ее наградили медалью. Представили высокому собранию вместе с еще четырьмя измученными курсантами. Сказали, что она символ реабилитации тэму в обществе. Пообещали следить за ее успехами в Вэйголе. Она пожимала протянутые руки. Кланялась, когда было нужно. Улыбалась, когда улыбались другие.

Зрители, досидевшие до этого момента, горячо аплодировали, хлопали друг друга по спинам. Ты видал, тэму взяли в Вэйголу! Какие же мы продвинутые! Да-а-а, приятель, такое возможно только у нас в Раайе. Да здравствует Республика!

И никто ни слова не сказал о погибших. Тэму уже забрали их тела, чтобы отвезти в крематорий.

Наконец церемония завершилась, а солнце село, уступив место луне. Кави забрала свою медаль, меч, сумку с мертвыми крысами и вышла с опустевшего стадиона. Покрутила головой, озираясь. Здесь, у южного выхода, она договорилась встретиться с Массой и Ратаном, если останется в живых. Но ни того ни другого не было видно. Лишь несколько прохожих спешили по своим делам да медленно тащилась одинокая повозка.

– Ка-вии-тритей-му?

– Да, – ответила Кави, разворачиваясь на голос. Нахмурилась: выговор был странный, незнакомый.

Напротив стоял, улыбаясь, высокий и худой мужчина с короткими темными волосами. Один глаз у него был чуть выше другого.

– Очень рад познакомиться, – сказал он и, протянув руку, коснулся ее лба длинным костлявым пальцем.

Кави отпрянула. Ярость, живущая внутри, всколыхнулась, злобно зашипела: схватить этот палец, сломать в десяти местах сразу! Да как он смеет к ней прикасаться? Нет уж, она сегодня слишком натерпелась, чтобы сносить подобное! Хотела спросить, что за хрень он творит, но глаза вдруг начало заволакивать мутной белесой пеленой. Голова закружилась. Кави споткнулась, стала падать вперед. Чьи-то руки ее подхватили.

– Не бойся, – сказал спокойный голос, – и не противься. Засыпай... засыпай.

Да. Заснуть было бы хорошо. Она так измотана, она больше не хочет бороться. Действительно, надо поспать. Какой добрый незнакомец... Да, сейчас она уснет.

Кави перестала сопротивляться, и сознание угасло.

Глава 42

Она очнулась в зловонной темноте. Было тесно, так тесно, что не шевельнуться.

В голове шумело, страшная тяжесть в груди не давала дышать. А еще ужасно тошнило, но блевать было некуда.

Донеслись приглушенные голоса. Застучали колеса рикши. У Кави упало сердце.

Она судорожно попыталась хоть чуть-чуть вдохнуть.

И снова потеряла сознание.

Глава 43

Кави раскрыла глаза, но вокруг снова была тьма. Жадно втянула воздух, и нос наполнился вонью застывшей рвоты. Попыталась шевельнуться, но не смогла двинуть ни рукой, ни ногой. Она сидела на жестком стуле. Кожа, покрытая засохшим потом, прилипла к его деревянной поверхности. Кави дернулась, в руки и ноги врезались путы. Я сплю. Это все не по-настоящему.

Разлепила губы, прошептала: «Помогите». Эхо шелестом отразилось от стен, заметалось в голове. По телу прошла длинная судорога, мочевой пузырь не выдержал и опорожнился.

Нет, это не сон.

Яркая вспышка. А потом ровное, оранжево-желтое свечение.

Кави крепко зажмурилась. А когда осторожно открыла глаза, увидела вокруг темную камеру без окон. В углу стоял человек – тот самый, высокий и худой. В руке он держал масляную лампу.

– Представь наше удивление, – сказал он с тем же странным акцентом, – когда мы узнали, что ты способна исцелять сама себя.

Кто ты? Зачем украл меня? Чего хочешь?

Вопросы застыли на языке. Кави похолодела: мужчина был крельцем.

– Девятнадцатая, – восхищенно протянул он, – самая настоящая. Легенда, миф во плоти. Средоточие дара и проклятья. Целитель, способный исцелить лишь себя. Сколько же тебе осталось?

Кави облизнула сухие губы. Да пошел ты.

Он кивнул, словно она сказала это вслух. И улыбнулся.

Голова кружилась. Кави глядела на каменные плиты у него под ногами, судорожно вспоминая события последних трех месяцев. Как же так? Неужели Ратан предал? Или Масса? Больше никто в этом городе не знает ее тайну. Почти никто. Все ясно: это Зеаан сдала ее крельцам.

– Если будешь слушаться, следовать указаниям и дашь нам спокойно сделать все, что нужно, – сказал он, – то выйдешь на волю, когда мы закончим.

Кави сощурилась на него против света лампы. По телу вновь пробежала судорога. Крелец лгал.

– Итак, чтобы все было ясно и ради твоего спокойствия, я обрисую дальнейший план: мы возьмем у тебя кровь. Ты ее восстановишь. Мы будем брать еще и еще, до тех пор, пока не наполним все резервуары. Помимо этого, – у него дернулся глаз, – исследователям в колледже нужны некие данные, и нам прислали список необходимых экспериментов. Закончим, и можешь быть свободна, – указал он на дверь.

Кави хотелось упасть на колени. Крикнуть: «Сжальтесь! Я ничего не понимаю, я всего лишь никчемная тэму, забывшая свое место! Пожалуйста, отпустите, я никому ничего не скажу!»

Но вместо этого она стиснула зубы и процедила:

– Где мы находимся?

– А ты как думаешь? – вскинул он брови.

Сколько времени она была без сознания? Ее успели вывезти из Раайи?

– В Крелине. В Империи.

Он еле заметно улыбнулся.

– Зачем, скажи на милость, тратить ресурсы? Везти тебя в Империю, когда Империя прекрасно может добраться до тебя и здесь?

У Кави по спине пробежал холодок.

– Но что...

– Замолкни, – велел крелец, заходя ей за спину.

Донесся скрежет: по полу волокли что-то тяжелое, металлическое. Кави напрягла плечи, затаила дыхание. Наконец он подтащил и брякнул перед ней на пол высокий, золотисто-голубой цилиндр. Проверив, ровно ли он встал, крелец нажал рычаг под стулом. Спинка дернулась, скрипнула и отвалилась назад. Одновременно упала подставка для ног. Кави потеряла равновесие и беспомощно опрокинулась на спину.

– Зачем это? – спросила она, пытаясь совладать с дрожью в голосе. – Что вы делаете?

– Я же ей объяснил, – сказал он, – нам нужна ее кровь.

Кави непонимающе моргнула. Ей?

Вынув из кармана узкий нож, крелец проверил ногтем лезвие и одним точным движением взрезал ей предплечье.

Кави поморщилась, когда он погрузил в разрез кончик толстой трубки, холодной и гибкой. Щелкнуло. Трубка, явно магическая, присосалась, и по ней побежала кровь.

– Зачем? – не унималась Кави.

Не удостоив ее ответом, крелец вытер нож носовым платком.

– Для чего вам моя кровь?!

– Ч-ш-ш, не шуми, – сказал он, открывая дверь, – береги силы. Мы скоро вернемся, и тебе будет чем расплатиться.

За дверью мелькнул темный коридор, по которому невозможно было понять, что это за место. Кави снова рванулась в своих путах и натягивала их, пока хватало сил. Нет, кто-нибудь точно придет на помощь. Про нее теперь знают в Вэйголе, а Масса и Ратан уже поняли, что она пропала. Поняли и тэму, они наверняка ее ищут. А главное, она по-прежнему в Азраайе! Рано или поздно ее обязательно найдут. Надо только немного подождать.

Тьма и тишина скрадывали время.

Кави пыталась считать секунды. Это успокаивало, но стоило сбиться, и мысли начинали путаться, а паника только росла. От кровопотери кружилась голова, это мешало сосредоточиться. В конце концов она сдалась, и магическая трубка высосала из нее всю кровь без остатка.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем крелец вернулся. Он катил перед собой кресло на колесиках, в котором сидела девушка. Голова у нее безвольно болталась, глаза были закрыты. На коленях стояла масляная лампа. Остановив кресло напротив Кави, крелец подошел проверить цилиндр.

Кави не отрывала глаз от одурманенной девушки. Служанки, судя по простенькому голубому сари. Совсем юной и, похоже, откуда-то с юга.

– Та-а-к, – одобрительно кивнул крелец, вытаскивая трубку из разреза, – отлично, этот полный. Теперь ей надо... – Он несколько мгновений глядел в одну точку, потом перевел взгляд на Кави. – Давай же. Используй ее.

Кави ошалело водила глазами от него к девушке в кресле.

– Что?

Он моргнул. Посмотрел на нее, как на слабоумную.

– Расплатись ею.

Кави сглотнула.

– Но так нельзя. Не получится.

– Мы же не просим тебя исцелять, – улыбнулся он, – мы хотим, чтобы ты вновь наполнила свои жилы кровью.

– Так нельзя, – тихо повторила Кави. Во рту внезапно пересохло.

Крелец скрипнул зубами. Медленно кивнул.

– Когда-то у нас была кошка, – сказал он, доставая нож, – мы звали ее Нусси. Однажды что-то попало Нусси в глаз, и она пыталась достать это при помощи когтей. Все царапала и царапала, пока не вырвала себе глаз целиком. И знаешь, что она тогда сделала? – Он приставил нож Кави под глаз и нажал.

Она вздрогнула. Лезвие легко пронзило кожу, по щеке поползла теплая струйка.

– Съела вместе с нервом, сосудами и всем прочим. Понимаешь?

У Кави задрожали губы: она поняла, чего он требует. И знала, как это делается, знала с тех самых пор, как впервые исцелила сама себя. С тех пор как Джинны открыли ей правду, которая перечеркивала все, что она знала о них и их мааине. Тогда стало ясно, почему ее народ раньше держал таких, как она, взаперти. И тогда же она решила, что в жизни не воспользуется этим даром, как бы трудно ни пришлось.

Кави покосилась на девушку в кресле и прошептала:

– Нет.

Жесткие пальцы вцепились ей в голову, сжали лоб и висок. Нож, сверкнув, вонзился прямо в глаз.

Кави дико закричала. В голове вспыхнула слепящая, жгучая боль, словно сотни иголок впились изнутри в череп. Тело конвульсивно дернулось, один глаз заволокло красным маревом, перед другим все поплыло.

Нож вошел еще глубже и провернулся. Влажно чавкнуло, красное марево сменилось тьмой.

Крелец схватил ее за нижнюю челюсть, надавил, чтобы открылся рот, и запихнул туда вырезанный глаз. Ударом по подбородку заставил сжать челюсти. Глазное яблоко, попав меж них, лопнуло, в горло потекло теплое и вязкое. Кави забилась, пытаясь выплюнуть или отрыгнуть. Гортань сдавило, она начала задыхаться.

Всякая надежда спастись исчезла без следа. Ее никогда не найдут, не вызволят из этой камеры.

– Ну-ну, зачем так переживать? – усмехнулся ее мучитель. – Ты же можешь отрастить новый глаз. Надо только забрать у нее.

Кави не слушала. Она была не здесь, она забилась в самый дальний уголок сознания. Там безопасно, туда ему не добраться.

Крелец вздохнул.

Резкая боль вспыхнула где-то внутри, буквально парализовала все тело. Кави выпучила единственный глаз: крелец рассек ей живот чуть выше пупка и медленно, дюйм за дюймом, ввел в разрез руку. Кожа туго обтянула вздувшуюся грудную клетку: рука двигалась вверх вдоль ее стенки. Кави с силой ударила о стол затылком, надеясь потерять сознание – не удалось. Снова запрокинула голову, раскрыла рот в беззвучном крике.

Его пальцы обхватили ее сердце.

– Придет другой, подобный тебе. Не в этом веке, так в следующем, но неизбежно придет. Твоя строптивость понятна, но абсолютно бессмысленна. Жертва все равно умрет – либо от твоей руки, либо от нашей, что гораздо больнее. Подчинись, или я сожму кулак, и тебе конец. Выбирай.

И словно откуда-то изнутри долетел вопль – отчаянный, заглушающий все, даже боль.

Живи!

Нужно жить, еще хоть несколько часов. Пусть это малодушие, пусть ее используют, но умирать нельзя, нужно жить!

Подавив всхлип, Кави призвала мааин.

Сквозь кожу протянулись синие языки Ниласи. Они были темнее, чем обычно. Толще. Голоднее.

Его, велела она, возьми его!

Они рванулись к стоящему рядом крельцу. И резко отпрянули.

Кави коротко, болезненно вдохнула.

Маг!

Он маг.

– Да, – судорожно выдохнула она.

Он кивнул и медленно убрал руку.

Давление внутри ослабело, и Кави застонала. Языки мааина скользнули к девушке в кресле.

Возьми.

Они проникли ей в глаз. В рот. В живот. В грудь.

Кави вздрогнула: во рту на месте дырки выскочил новый зуб. Левый глаз открылся, стал видеть. Разрез на животе затянулся, голова перестала кружиться.

Она полностью пришла в себя.

– Ну, видишь? – сказал крелец. – Это гораздо эффективнее животных, верно?

Девушка в кресле страшно побледнела. На животе по голубой ткани кляксой расползалось красное пятно. Кровь текла из уголков закрытого левого глаза. И Кави знала: теперь у нее не хватает нескольких зубов.

Ниласи забирает материю, преобразует ее и отдает своему магу. Ей, Кави. Вот она, другая сторона ее дара. Способность регенерировать, отдавая взамен человеческие жизни.

Девушка забилась в конвульсиях, изо рта пошла пена. И тогда маг без малейших колебаний перерезал ей горло.

– Ты взяла слишком много, – заметил он, вытирая нож о голубую ткань сари. Обошел стол, наклонился над Кави, внимательно рассматривая шрам у нее на животе.

Ее внезапно затрясло.

Да, она и без того уже стала убийцей – там, на Сифоне. Но вот так просто отобрать чужую жизнь, хладнокровно и безжалостно... Это совсем иное. Гораздо, гораздо хуже. Жизнь изменилась навсегда, разделилась на две части. Была прежняя Кави, неспособная послать свой мааин убить человека, и была новая. Другая, абсолютно чужая. К горлу подступила горькая желчь, и Кави забилась на столе, извергая ее.

Она чудовище. Ее народ держал таких в темницах и правильно делал. Иного она не заслуживает.

Маг заставил ее открыть обретенный глаз, пристально взглянул в него.

– Ты пыталась взять плоть у нас?

Лгать не было смысла.

– Да.

Он кивнул. Вернул масляную лампу на колени мертвой девушки и покатил кресло прочь. Закрыл дверь, щелкнул замком, бросив Кави на столе.

Глава 44

Снова и снова он обескровливал ее, наполняя свои цилиндры. А когда наконец заявил, что «набрал норму», достал свой список экспериментов.

Начал с небольших разрезов и ушибов. Чтобы их исцелить, Кави опять пришлось брать чужую плоть, а маг смотрел и кропотливо записывал что-то в тонкий журнал. Закончив с этим, он измерил мочки ее ушей и отрезал. А когда они отросли, измерил снова.

Затем прочь полетели все двадцать пальцев, а за ними кисти и ступни. Маг пытался еще отпилить ей руки и ноги, но ампутацию пришлось остановить: от боли Кави постоянно теряла сознание.

Поэтому он перешел к раздавливанию внутренних органов.

Кави пыталась бездействовать – надеялась истечь кровью. Маг отметил это в журнале, вышел и вернулся с пакетиком порошка чили, который брезгливо нанес на ее раны.

Боль была сумасшедшая. Повторять такое Кави не рискнула.

Иногда он вставлял ей кляп и завязывал глаза. Потом раздавались шаги: в камеру заходил кто-то еще, и маг приступал к работе. Такие «сеансы» были хуже всего. Из-за кляпа приходилось глотать собственную рвоту, а слепота усиливала панику. Кави знала, что на нее смотрят, и пыталась скормить этих зрителей мааину. Но ничего не получалось: маг успел определить, докуда он достает, и никого не подпускал ближе, чем нужно.

Когда человек, безвольно обмякший в кресле, умирал, крелец просто вывозил труп из камеры и вскоре возвращался с новой жертвой. Кави усилием воли перестала воспринимать их как людей. Научилась лгать себе, что не она, а маг их убивает, что это на его руках их кровь. Они стали для нее тем же, чем она для своего мучителя: просто безликим материалом. Платой за силу Джинна, не больше и не меньше.

Потом маг на какое-то время прервал свои эксперименты и просто бросил ее в темноте. На неделю, а может, на месяц или даже на год. Время словно исчезло.

В жаркой, душной камере ее грязное тело нестерпимо воняло. Пауки, тараканы и рисовые клопы ползали по коже, кишели в волосах. Даже крысы откуда-то взялись и обгрызали ей кожу, мстя за убитых сородичей.

Из ушей сочилось что-то густое и теплое. Глаза болели и чесались. Кишки наверняка извергали одну только кровь. В животе жгло, словно огнем, и волнами накатывала лихорадка.

В ее горячечных, бредовых снах с огненно-рыжего неба рушились на землю стальные чудовища. Морские волны набегали на темный, пустынный берег. И кто-то босой, легконогий, танцевал на теплом деревянном полу, звеня браслетами на лодыжках.

Когда тьму наконец разогнал свет, знаменуя возвращение мага, Кави чуть не разрыдалась от счастья. И, сама того не замечая, скулила как животное, пока он, зажав нос, отмывал ее грязное тело и стол. Он был теперь единственной ниточкой, что связывала ее с внешним миром. И с этого дня Кави стала ждать его прихода с больным, извращенным нетерпением.

Глава 45

Иногда маг начинал говорить сам с собой. Упоминал какого-то Джарарда: Джарард отправит послание, Джарард не пополнил запасы риса, Джарарду не следовало пререкаться с мэром. Мозг Кави был настолько затуманен, что она далеко не сразу сообразила: Джарард – это он и есть. И в голове у него живет кто-то еще.

Она знала, что с ним такое. Читала про так называемое «расслоение разума» – дефект, свойственный лишь одной категории магов: милотургам, гибридам Зубхры и Колацина, способным управлять чужим сознанием. Платили они за такую способность тем, что воспоминания жертв навсегда отпечатывались в их собственной памяти. Последствия бывали разными, самое безобидное – постепенная потеря личности. Вот почему он говорил о себе «мы», «нам». А выглядел все хуже и хуже, и Кави поняла: отпущенные ему семь лет уже на исходе.

Однажды она спросила об этом, когда маг, бормоча под нос, просматривал список экспериментов.

Он замер, поднял голову от журнала.

– Что? – переспросил он, моргнув.

– Ты гибрид, – сказала Кави. – И сколько тебе осталось?

В глазах у него мелькнуло раздражение.

– Ты слышала о банках крови тэму?

– Я... да.

– Знаешь, что это такое?

– Там хранится кровь тэму, которая нужна для Ловца.

– Изначально так и было, но теперь это лишь иносказание. Так мы называем места, где держим наших тэму.

Кави нахмурилась. Наших тэму?

– Да, усыпляем с помощью агомы и не даем умереть, пока их кровь годится для использования.

Кави передернуло. Широко раскрытыми глазами она глядела на него, ощущая, как к горлу подступает желчь.

– Кстати, в наших банках крови больше тэму, чем во всей Раайе, – гордо сообщил он. – Да ты сама увидишь, ибо окажешься именно там, когда мы возьмем город.

Чудовища. Они чудовища, все до единого.

– Зачем?

– Зачем? Затем, что мы, уходя, кое-что здесь оставили. – Джарард снова склонился над своими записями. – Некие материалы, добытые в Мертвых Землях. Тогда мы еще не знали их истинной ценности. Создали для них хранилища по всей Раайе – и крупнейшее, конечно, здесь, в столице. А теперь, обладая нужными знаниями, хотим эти материалы вернуть. Конечно, – кивнул он, – мы могли бы просто попросить. Но рааянцы алчны и корыстны, если они узнают, то захотят все присвоить. А, то торговое соглашение? Блеф, – бросил он, не дав ей открыть рот. – Всего лишь предлог, чтобы ввести войска.

Кави сглотнула.

– Я не о том... Зачем вам наша кровь?

– Сегодня перейдем к следующему этапу, – протянул он, водя пальцем по списку. – Итак, сегодня мы...

– Джарард, для чего вам кровь тэму?

– Для наших магов. Чтобы они могли устанавливать связь с Рахтой.

– Зачем?

Он стиснул зубы.

– Ты не должна... Джарард не станет отвечать на этот вопрос. Итак, сегодня мы посмотрим, что внутри.

– Внутри?! – она нервно дернулась.

– Да-да. Нас попросили поискать некие закономерности, особые признаки, нарушения...

Нет.

Спрятаться, уйти в дальний уголок сознания. Больше некуда.

– Они ведь и тебя используют, Джарард, – сказала Кави. – Ты хоть знаешь, сколько осталось от тебя самого? А жить сколько осталось?

Джарард вынул из кармана полупрозрачный диск размером с монету.

– Она должна успокоиться, – сказал он, прижал ей диск между грудей и стал глядеть, как он, растворяясь, впитывается в кожу.

Агома хлынула в кровь, понеслась по жилам. Расслабила мышцы, замедлила дыхание, заглушила чувства и вымела из головы все мысли.

Стены камеры рассыпались и исчезли.

Нервные окончания в мозгу вспыхнули мириадами искр.

Из ничего соткались бессвязные, отрывочные воспоминания.

Голоса и лица исказились.

Ложь растаяла и утекла прочь, обнажив холодную, беспощадно твердую правду.

И где-то глубоко в животе родился крик. Он рос, поднимался все выше, через грудь к горлу, и Кави зажала рот ладонями. Она снова была в той комнате с белеными стенами и жалобно хныкала. И в этот момент вошли они.

Четверо. Трое мужчин и женщина.

Один волосатый, с обнаженной грудью.

Второй с выпяченной нижней губой, которая все время дергалась.

Третья с огромной красной точкой-бинди и медным колечком в ноздре.

Четвертый хрипел при каждом вдохе.

Они засвистели, заулюлюкали. У хрипящего сверкнули глаза.

Это просто дурной сон, убеждала себя Кави. Он вот-вот кончится. Она проснется, и никого их тут не будет.

Лицом к незваным гостям стояла женщина. Стояла, гордо подняв голову, но напряженные плечи выдавали тревогу. И Кави, хоть и глядела на нее со спины, точно знала: глаза у этой женщины – копия ее собственных.

Пощадите, умоляла чужаков ее мать.

Но они бросились, схватили ее за волосы. Она пыталась отбиваться, и хрипящий ударил наотмашь, со всей силы.

Кави сжалась в щели дальней стены домика, который им выделили. Было так тесно, что не шевельнуться. Она ссадила локти и коленки, когда амма ее туда запихивала, и теперь они болели и чесались.

Чужаки повалили амму на пол, потащили за ноги. Она кричала от боли, а они ее передразнивали. Плевали ей в лицо, вырывали волосы, а потом выкололи глаза. Дальше была кровь... Кровь, только кровь и хрипы.

Кави беззвучно плакала, снова и снова повторяя про себя: Дрисана, спаси амму. Пожалуйста, помоги ей. Прошу тебя, Дрисана. Пожалуйста.

У мужчины с голой грудью был нож. Наклонившись, он полоснул амму по горлу. Кровь брызнула во все стороны, и это его разозлило. Он пнул ее в живот. Ударил кулаком в грудь, в висок. Потом схватил камень, размахнулся и обрушил ей на голову. И снова, и снова, а женщина с кольцом в носу подзадоривала его – мол, давай еще!

Тело аммы последний раз дернулось и затихло.

Кави закусила щеки так, что рот наполнился кровью, и она потекла из уголков губ.

Амма? Амма, нет! Пожалуйста!

Потом они ушли.

А Кави осталась.

Солнце зашло, а она так и сидела, скорчившись в щели.

Потом солнце встало, крики и стоны снаружи утихли. И тогда Кави выбралась из своего укрытия. Споткнулась, упала. И на четвереньках подползла к матери.

У аммы больше не было головы. Камень превратил ее в кровавое месиво. Уцелел лишь один глаз.

Кави провела пальцем по тонким линиям из хны на материнских ладонях. Стерла с них кровь, вытащила обломки ногтей. Линии переплетались, свивались в затейливые узоры. Амма обещала Кави тоже нарисовать такие, когда ей исполнится восемь.

Кави зажала уши – в них все еще звучал предсмертный хрип матери. А когда это не помогло, засунула туда пальцы глубоко-глубоко и ковыряла, пока не пошла кровь. Тогда хрип наконец умолк. Кави судорожно выдохнула и тоже умерла.

Когда она очнулась, амма все так же лежала на спине, только теперь улыбалась.

Улыбнувшись в ответ, Кави протянула ей руку. Она останется здесь, всегда будет рядом с аммой. Не сдвинется с места, пока амма не встанет. Не будет есть, пока она не захочет. И спать тоже не будет. Никогда-никогда ее не покинет.

Но амма, сжав ее ладонь, сказала:

– Кави, тебе пора уходить.

Кави затрясла головой. Никуда она не уйдет!

– Ступай к тоннелям.

Нет.

– Прямо к тоннелям, никуда не сворачивай. Не гляди вокруг, смотри только вперед.

Ты правда этого хочешь?

– Да.

Выпустив мамину руку, Кави поднялась.

– Ступай, – повторила амма. – Разыщи аппу. Защити своих братьев.

Кави кивнула. Обязательно, амма. Я тебе обещаю.

– Я люблю тебя, Кави.

Я люблю тебя, амма.

Она пробиралась по развалинам Этурана. Глядела прямо перед собой, чтобы не видеть трупов. С ободранной кожей, с отрубленными пальцами, с отрезанными и засунутыми в рот гениталиями.

Слезы потекли по щекам, когда она прошла мимо замученной до смерти женщины: ее нерожденного ребенка вырезали из утробы и затоптали, а на его место затолкали обгорелые, почерневшие тряпки. А при виде старого Гуругана, которому выжгли глаза и напихали в горло гвоздей, Кави упала на колени, и ее вырвало.

Наконец она выбралась к реке и перешла ее, расталкивая вздувшиеся трупы с иссиня-черными лицами. Они плыли, вывалив наружу распухшие языки, словно насмехаясь над ней. А за рекой, как и говорила амма, начались тоннели.

Несколько дней спустя команда отчаянных поисковиков обнаружила Кави на границе Мертвых Земель. Заблудившуюся и испуганную, голодную и измученную лихорадкой. Она вышла из сети тоннелей не там, где надо, и просто брела куда глаза глядят.

Поисковики накормили ее и отвезли в лагерь, который рааянская армия развернула для выживших в резне. Соболезную твоей утрате, сказал какой-то командир. Выдал ей одеяло и пятьдесят райялей, после чего спровадил.

Выживших оказалось всего ничего, и Кави вскоре отыскала отца с братьями. Камит бросился к ней, обнял и разрыдался. Хаган, совсем еще кроха, тоже заплакал по примеру старшего брата. А аппа взял те пятьдесят райялей и сплюнул.

Почему?

И правда, почему?

В память ворвались новые картины. Родители спорят, отец злится и ругается. Кричит, что Кави надо было утопить сразу после рождения. Он хотел сына. Мальчик лучше, чем девочка, говорит он. Безопаснее. А за дочерью в один прекрасный день нужно будет давать приданое. Он не был богат, но сколько-то отдать все равно пришлось бы. И эта мысль не давала ему покоя.

Когда обезумевшая толпа напала на Этуран, отец был в поле вместе с мальчиками. И сбежал, бросив ее и амму.

Но Кави забыла об этом и никогда не вспоминала. И отец занял в ее сердце место убитой матери. Вместо нее он теперь говорил и действовал. И чем больше ненавидел дочь, тем сильнее она его любила.

А потом, через несколько месяцев после резни, он продал Кави банде попрошаек Чутти-Мохана. И с тех пор она не видела ни его, ни братьев.

Сначала это было похоже на плач, но звук усиливался, становясь все менее человеческим.

Но Кави тут была ни при чем.

Это рыдал Джарард.

Сжавшись в комок на полу перед креслом, он трясся и выл.

Кави хотела протянуть руку и погладить, успокоить своего мучителя. Сказать ему, что все хорошо, что это случилось не с ним. Что это ее воспоминания, ее эмоции. Ее, а не его.

Джарард все рыдал и рыдал.

А Кави не проронила ни слезинки.

Морок схлынул, снова наступило здесь и сейчас. Да, позже она оплачет мать, но сперва оживит ее в памяти. Вспомнит ее запах, ее голос. Ее смех и ласку. Ее лицо, когда она сердилась. Когда удивлялась. Когда расстраивалась. Теперь Кави наконец нашла ее и больше никогда не потеряет.

Джарард медленно поднялся. Пошатываясь, вышел из камеры, снова бросив Кави в темноте.

Но на этот раз не в одиночестве.

Это началось сразу, как только он запер дверь. Кави почувствовала пульсирующее тепло. Оно шло извне, из-за левой стены. Колебания росли, усиливались и скоро превратились в волну, которая накрыла Кави с головой, унося прочь боль и горе.

– Спасибо, – прошептала Кави, сама не зная кому. И источник колебаний – да, точно, в соседней камере – ответил новой волной. Теперь она несла решимость. Не сдавайся, говорила она без слов. Не теряй надежды.

– Не буду, – пообещала девушка, глядя во тьму широко раскрытыми глазами.

И каждый раз, когда она плакала, снова и снова вспоминая гибель аммы, от стены приходила волна тепла – живого, настоящего – и ласково ее укутывала. Если в памяти всплывало что-то радостное, волна вибрировала от удовольствия. Если воспоминания приносили боль – излучала тепло. А если пробуждали гнев – пела. Без слов, но Кави различала мелодию: четкую, ритмичную, звенящую, от которой сердце билось быстрее.

А может быть, это просто рассудок наконец ее покинул.

В моменты, когда Кави не вспоминала амму, она начинала мечтать, как выберется отсюда, и представлять, что тогда сделает.

Прежде всего, наестся всяких вкусностей. Она даже список составила: бириани, самоса, блинчики-доса, ператал^[17], лепешки роти с острым карри, лепешки наан с запеченным в тандыре мясом, суп расам, рис с жареной рыбой.

Был и другой список – тех, кого она хочет снова увидеть. Битуна, Цубу, Зофана, Массу, Ратана, Хессаль, Элисай, Йеллу... нет, Йелла мертв. А Зеаан... Зеаан ее предала. Кави не сомневалась: именно магичка сообщила крельцам о ее способностях. Но почему? Кто знает...

Об этом она решила пока не думать. И начала перебирать места, где хотела бы побывать. Сначала, конечно, в Этуране. Если выберется, отправится туда и отыщет дом, где они жили все вместе. Уцелел ли он? Вот она и проверит. Устроит паломничество.

А любовь? Кави очень рано поняла: то, что естественно для других, ей недоступно. И с тех пор не тешила себя надеждой на любовь или хотя бы интрижку. А когда было невтерпеж, удовлетворяла себя сама. Она – тэму, и любовь не для нее. Чтобы об этом вспомнить, достаточно глянуть в зеркало. Она – проклятая дочь проклятого народа, уродливая и гадкая. И не заслуживает никакой любви, родная страна уже дала ей это понять.

Но если удастся выжить, покинуть эту жуткую камеру... можно попробовать кого-то найти. Кого-то с теплым взглядом и добрым сердцем. Того, кто разделит ее чувство юмора, сможет смеяться над ее дурацкими шутками. Может быть, они смогут уехать из Раайи. Сядут на корабль и поплывут на Хамаканские острова. Построят хижину на пляже и станут жить у моря. А через семь лет, когда придет время прощаться, она умрет тихой и спокойной смертью, счастливая оттого, что все-таки изведала любовь.

Умрет.

Глубоко внутри заклокотала проснувшаяся ярость. Существо в соседней камере снова запело.

Они все отправятся в Бездну. Рааянцы и крельцы, мужчины и женщины – все, кто причинил зло ее народу. Все, кто считает тэму недолюдьми и гордится своим «превосходством», наживаясь на их бедах и страданиях. Всех ждет смерть, всех.

Да, она, Кави, ее не увидит. Но будет знать, что рано или поздно, от старости ли, от меча или болезни, каждый из них умрет. А ненависть, которую они вбили в головы своим детям, отравит, словно яд, следующее поколение, которое тоже не вечно.

И от этой мысли становилось легче.

Но если она выживет, если выйдет отсюда, зная, что среди людей есть настоящие чудовища – что ей делать тогда? Убить их? Или упасть на колени и молить богов уничтожить всех злых людей? А вдруг так и случится? Что тогда будет?

Кави усмехнулась.

Тогда найдутся новые.

Глава 46

Скоро Джарард вернулся как ни в чем не бывало. И привез на кресле-каталке очередную женщину.

У Кави упало сердце. Нет. Нет, пожалуйста, только не ее!

– Сегодня еще раз попробуем провести обширную ампутацию, – объявил он, – а также проверим эффективность жертвы старшего возраста. И к тому же, – он приподнял за подбородок поникшую голову, – из твоего народа.

– Пожалуйста... – пролепетала Кави севшим голосом.

– Ну-ну, не нервничай. Мы ведь почти закончили. – Джарард при помощи рычага убрал спинку стула, вынуждая Кави лечь на спину.

– Мы сейчас вернемся, только возьмем нужные инструменты. А что, – склонил он голову набок, – вы знакомы? Хочешь, мы ее разбудим?

Кави отвернулась, пристально вгляделась в стену. Но то, что сидело в соседней камере, впервые отозвалось не успокаивающим теплом, а волной ужаса еще сильнее ее собственного.

– Свет мы тоже оставим, – сказал Джарард, опуская лампу на пол возле кресла.

Кави дождалась, пока он закроет и запрет дверь. И только тогда повернулась. Старуха медленно поднимала иссохшие веки.

– Хессаль, – дрогнувшим голосом позвала Кави.

Старая тэму двинула челюстью, повела мутным взглядом по стенам камеры. Остановила его на Кави. Губы медленно растянулись в улыбке.

– Кавитри. Мы искали тебя, – невнятно выговорила она.

Кави аж подбросило.

– Они знают, что вы здесь?!

– Где... – Хессаль моргнула, потом крепко зажмурилась. – Я была возле грибной фермы. Все суетились, готовились к празднику Меширы. Мы прочесали весь город, но без толку...

– Сколько? Сколько времени я уже здесь?

Хессаль снова открыла глаза и огляделась.

– А ведь мне почти повезло.

– Хессаль...

– Месяц.

Месяц? Всего-то?

Старуха глянула на Кави. На ее руки, ремнями пристегнутые к столу.

– Что они с тобой творят?

Глубоко вздохнув, Кави рассказала ей все. Рассказала, что она собой представляет. Что вспомнила. И что будет, когда Джарард вернется.

– Значит, – прокряхтела в ответ Хессаль, – я ничего не почувствую, когда ты...

Кави закусила губу.

– Да. Он перед этим усыпляет их. Не любит слушать крики.

Хессаль лишь кивнула, уже погрузившись в свои мысли.

– Я... – Кави даже не знала, как сказать. Как оправдаться за то, что убила столько людей, даже не запомнив их лиц. Ей было стыдно. И не хотелось, чтобы почтенная женщина плохо думала о ней. – Мне жаль.

– Чего?

– Что я убила всех этих людей.

Глаза Хессаль сверкнули.

– У тебя не было выбора. По-твоему, хоть один из них стал бы колебаться, если б пришлось убить тэму, чтобы спастись самому?

Нет. Не стал бы.

– Хессаль, а остальные знают, где вы?

– Наши? Нет, – старуха покачала головой, – за мной никто не придет.

Застонав, Кави в бессильной ярости ударилась затылком о стол. Она откажется, и пусть Джарард ее убивает. Она никогда не покинет этих стен. Зато умрет, зная, что на ее руках нет крови тэму.

– Тише, дитя. – Хессаль протянула руку, погладила Кави по голове, отбросила с ее лица грязные сосульки волос. – Ты сделаешь, что он велит.

– Нет!

– Послушай меня, Кавитри. – Хессаль прижала ее голову ладонью, заставляя успокоиться. – Они ничего не знают ни о нас, ни о тебе. Тэму никогда не держали таких, как ты, в неволе. Нет, наш народ не поступал так со своими детьми. Родись ты триста лет назад, тебя бы изолировали от общества, это верно. Но не заперли бы в клетке. Ты бы сражалась за нас в мире теней.

Кави непонимающе глядела, закусив губу.

– Мы забыли нужные слова, но тебя никто не называл бы Девятнадцатой, это крельские выдумки. А ты – никакое не чудовище.

– Но я убийца. Я даже не помню, сколько жизней отняла. Но много, так много...

Хессаль убрала руку с ее лба, откинулась на спинку кресла.

– Моя бабка любила рассказывать странные сказки. Небылицы о том, как одна-единственная тэму защитила врата в наш мир, чтобы человечество могло в нем укрыться. Без нашего народа, без Дрисаны, никого бы из нас тут не было. Когда я стала старше, бабка поведала о таких, как ты. О тех, что сражались за нас во тьме небытия. И шли в битву без мечей, ибо их тела сами были оружием. Я не верила ей, – Хессаль опустила голову, – думала, это все старческие бредни. Но вот она ты, Кавитри. Стало быть, все, о чем она рассказывала, тоже возможно.

Старуха стиснула пальцы Кави.

– Нашему народу уготовано нечто большее. Возьми мою плоть, выберись отсюда. И вернись к ним.

Услышав щелчок двери, Хессаль умолкла.

Они глядели друг другу в глаза, не обращая внимания на человека, который вошел с мешком пил и ножей. Глядели, когда он свалил мешок на пол, когда подошел и коснулся лба Хессаль. Даже когда ее веки потяжелели, а тело обмякло, красные глаза не отрывались от Кави, пока не закатились. Старая тэму уже ничего не чувствовала.

– Открой рот, – велел Джарард.

Кави послушалась.

– Постарайся на этот раз не терять сознания, – попросил он, вставляя кляп. – Можем еще завязать глаза. Как считаешь, поможет?

Кави помотала головой.

Пожав плечами, Джарард наклонился, достал из мешка магическую пилу и начал отпиливать ей ногу ниже колена.

Кави стиснула зубами кляп, когда зубчатое лезвие вгрызлось в плоть. Дико рванулась, когда оно заскрипело по кости. А когда зубья царапнули деревянную столешницу, уже спряталась от боли в испытанном убежище – дальнем уголке сознания.

– Начинай, – маг кивнул на Хессаль.

Прерывисто вздохнув, Кави выпустила на волю мааин Ниласи, и его синие извивающиеся языки рванулись сквозь кожу. Ненасытные, вечно голодные, они хорошо знали свое дело: стремительно обвились вокруг ноги Хессаль и стали поглощать ее.

И отпиленная нога Кави начала отрастать заново: сперва кость, потом жилы, нервы и мышцы. Девушка глядела, задыхаясь, как кость покрывается тканями и сухожилиями, как обнаженную красную плоть затягивает кожа. И как под креслом Хессаль растекается лужа крови.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Джарард. Достал из кармана мерную ленту, измерил Кави лодыжку. – Очень хорошо. У нее получается все лучше и лучше.

Потом повторил всю процедуру с другой ногой.

Их тела сами были оружием, сказала Хессаль. Их тела были оружием...

Отстегнув ремень с руки Кави, маг отпилил ее чуть ниже плеча.

Мечи им были не нужны...

Кави глядела, как кровь толчками уходит из рассеченных артерий.

– Приступай, – велел маг. Подобрал отпиленную руку, повернулся и швырнул в ящик в углу.

Такое ей даже в голову не приходило. Но... подчинится ли мааин?

Она послала синим сполохам безмолвный приказ. Они замерли. Дрогнули. И вместо того, чтобы обвиться вокруг руки Хессаль, впились в нее, как стая свирепых змей. Рука старухи распалась, а ее собственный кровавый обрубок начал обретать прежние очертания.

Стиснув зубы, Кави велела мааину отрастить только часть руки. Только кость.

Джарард повернулся от своего жуткого ящика обратно к столу и вздрогнул, увидев, что происходит с рукой девушки. Недоуменно свел брови, наклонился рассмотреть получше.

Он был так уверен в своей безопасности, так поглощен осмотром нетипично отрастающей руки, что даже не успел среагировать. И Кави молниеносно воткнула острый край кости ему в шею.

Он потрясенно вылупил на нее глаза. И лишь молча открывал и закрывал рот, как вытащенная из воды рыба. Попытался оттолкнуть ее руку, но Кави только глубже вонзила в него острую кость и подтянула ближе к себе.

Кровь хлынула ему в дыхательное горло. Потекла изо рта, из носа. Закапала вниз, прямо на Кави, и та ощутила на губах медный привкус.

Джарард задергался. Но она провернула кость в ране так, чтобы он не мог с нее соскользнуть. И смотрела, смотрела ему в глаза, наблюдая, как в них постепенно гаснет жизнь. Ей было нечего ему сказать. Не было ни гнева, ни ликования. Только жалость.

Когда все закончилось, она вытащила кость из раны и оттолкнула мертвое тело. Оно упало, влажно шлепнув по полу.

Кави перевела дух, уставилась на острый край кости. И один за другим перерезала свои ремни, как пилой. Теперь можно было встать.

От Хессаль осталось окровавленное туловище, без рук и ног. Но она еще дышала. Вот с губ сорвался слабый стон, и Кави на четвереньках подползла ближе.

Морщинистые веки дрогнули.

Опираясь на поручень кресла, Кави поднялась на ноги и тихо прошептала:

– Хессаль.

Затуманенный взгляд старухи скользнул по лицу Кави, по потекам крови у нее на шее, по осколку кости, торчащему из руки. По стенам камеры и трупу мага на полу. И по жалким остаткам ее собственного тела. Хессаль снова застонала, по щекам потекли слезы.

– Простите, – всхлипнула Кави. – Простите меня!

– Возьми, – прохрипела Хессаль, еле заметно кивнув на свою полусъеденную руку.

– Простите, – повторила Кави, и ее мааин довершил начатое.

Хессаль ахнула: рука окончательно распалась, а у Кави, наоборот, выросла полностью.

– Кавитри... – выдохнула она.

Та обеими ладонями обхватила голову измученной старухи.

– Обещай, что защитишь их.

– Обещаю, – шепнула Кави, еле сдерживая слезы.

Старая тэму испустила последний тихий вздох. И застыла.

То, что сидело в соседней камере, взвыло от горя.

– Простите, – снова пролепетала Кави, бессильно опускаясь на пол.

Она сидела рядом с телом Хессаль, пока ноги не обрели силу, а тело – способность держать равновесие. Потом встала и обыскала труп Джарарда. Нашла ключи, немного денег и записку с нацарапанной датой. Взяла масляную лампу и, глубоко вздохнув, толкнула дверь.

В коридоре было темно и пусто. Внимательно оглядывая стену, Кави вскоре нашла дверь в соседнюю камеру. Она понятия не имела, кто в ней сидит и почему может таким удивительным образом воспроизводить ее эмоции. Но бросать его там точно не собиралась. Трясущимися руками пробовала один ключ за другим, и, найдя нужный, распахнула наконец дверь.

Луч света скользнул по сундукам, ящикам и мешкам.

– Эй?

Тишина. Здесь не было ни души. И все же Кави ощущала некое присутствие. Из дальнего угла шел тихий, пульсирующий гул. Он словно звал к себе.

Сглотнув, девушка переступила порог. Пошла на звук, и он привел к старому ржавому сундуку. Поставив лампу рядом, она откинула крышку.

Внутри на горке сложенной одежды лежал меч в потрепанных черных ножнах. Рукоять оплетали красные и черные нити.

Кави знала, все это время знала, хоть и не могла до конца поверить. Протянув руку, она коснулась оплетки.

А в следующий миг упала на колени. Ее с головы до ног била дрожь, в груди жгло как огнем. Она плакала, задыхаясь, судорожно всхлипывая. В память ворвались образы из прошлого, такого далекого, что и представить невозможно. Картины войны, такой колоссальной, что и подумать страшно.

Хессаль была права. Права!

И вот из самого сердца этого хаоса, этого ужаса и отчаяния пробилась чья-то сущность. Чья-то воля. Чье-то имя.

– Дрисана, – пролепетала Кави и осторожно, почти благоговейно, коснулась лба оголовьем меча. Значит, она все-таки не богиня. Просто воительница, как и все тэму. – Я слышу тебя, сестра.

Меч тихонько, радостно загудел.

Почему ты решила заговорить со мной?

Гудение усилилось, перешло в пульсацию. Это могло означать только одно: скорбь.

Ты чувствовала смерть аммы?

Пульсация участилась.

Я тоже тоскую по ней.

Порывшись в сундуке, Кави нашла мужские штаны и рубашку цвета хаки. Оделась, взяла меч и лампу и двинулась дальше по коридору.

Но далеко уйти не успела – донесся шум. Невнятный, далекий галдеж толпы, которая орет, поет и веселится. Ах да, праздник Меширы. Кави ускорила шаг и скоро уперлась в массивную дверь в конце коридора. Пришлось снова подбирать ключ. Наконец она провернула в скважине нужный, осторожно приоткрыла дверь и вдохнула свежий, влажный запах умытой дождем земли.

Снаружи, во дворе, высилась гора обтянутых холстиной ящиков. Их охраняло двое высоких, крепких, бледнокожих крельцев. Оба были вооружены. А в другом конце двора, у самых ворот, сидел на табурете коренастый гашани. Попивая чай, он глядел на праздничное шествие.

Задув лампу, Кави поставила ее на пол. Вытащила меч. Подождала, пока глаза привыкнут к свету.

Она – убийца. Никаких сомнений и колебаний. И ни одного лишнего движения.

Подкравшись к охранникам, она взметнула руку с мечом и двумя быстрыми ударами перерубила обоим шейные позвонки. Они умерли, не успев упасть.

А когда упали, Кави ничего не почувствовала. В голову больше не лезла ерунда вроде «как же их родные, их дети и друзья, их неисполненные мечты». Меч отозвался безмолвным одобрением.

Гашани у ворот ничего не заметил. Она скользнула ему за спину, занесла меч... и не ударила. Он не крелец, его племя не причинило ей никакого зла. Он, может, вообще знать не знает, что творится за этой дверью.

– Встань, – прошипела Кави.

Угрожая мечом, она отвела его к входу, втолкнула в коридор и заперла там. Бросила ключи в горшок с каким-то растением и допила остывающий чай. Боги, как хочется есть!

Вытерев губы, она поставила чашку на табурет, вышла под дождь и влилась в праздничную толпу.

Глава 47

Музыканты били в мриданги^[18] и таблы. Ярко раскрашенные фигуры Меширы из папье-маше колыхались над толпой: люди несли их на плечах, чтобы потом с почетом опустить в каналы. Сотни верующих и просто гуляк наводнили сегодня улицы Азраайи. Они пели и плясали, в воздухе плыли клубы разноцветного порошка – красные и синие, розовые и желтые.

Отделившись от толпы, Кави свернула в узенький сырой переулок. Сегодня по всему городу пройдут сотни таких процессий. Праздничные шествия продлятся до заката, а уж потом рекой польется выпивка. Бордели будут переполнены, там и тут вспыхнут драки. А наутро город, стеная, начнет возвращаться к повседневным делам.

Кави озиралась, ища ориентиры и уличные указатели. И постепенно сообразила, где находится. Оказывается, ее держали в бунгало прямо в центре богатого и респектабельного района. Они с Массой даже были здесь несколько недель назад: какой-то мужчина просил изгнать демона из супруги. Утверждал, что она одержима, потому что ночью во сне постоянно говорит о пенисах. «Ай-яй-яй, что ж это такое, приличная дама, а каждую ночь болтает о том, как бы пососать член. Помогите, уважаемый, очень вас прошу!» Никакой демон в нее не вселялся, сказал Масса. Разумеется, уже совершив обряд.

Кави еще помнила, какой дорогой они ехали отсюда домой. И двинулась тем же путем.

«Бюро ритуальных услуг Редди» было открыто. На двери висела табличка «Праздничная скидка – два по цене одного!». Кави торопливо прошла мимо, низко опустив голову. Еще не хватало столкнуться сейчас с Суббалом Редди.

– Акка?

Она замерла.

– Акка, это ты?

Под рекламным щитом возле «Имперских рикш» стояла Элисай. В широко раскрытых глазах застыла тревога.

– Элисай...

Она бросилась к Кави, сгребла в объятья. Охнув, та попыталась вырваться.

– Мы так искали тебя! – Элисай наконец разжала руки, отстранилась. Сморщила нос. – Что с тобой случилось?

Кави, внезапно сообразив, как жутко от нее несет, бочком протиснулась мимо и стала подниматься по лестнице. Элисай затопала следом.

Дверь в контору была открыта, и оттуда доносились голоса. Один, несомненно, принадлежал Массе, второй был женский. Кави все никак не могла его узнать, а потом заглянула в дверной проем.

И подобралась, как для боя.

На диване, дружески беседуя с Массой, сидела Младший артефактор Салора.

– Вы знали, да? – прошипела Кави, надвигаясь на нее. – Знали, что доспехи подменили?

Масса недоуменно моргнул. Поднял кустистые брови, торопливо вскочил на ноги, заслоняя артефактора собой.

– Кави, ну что ты такое...

– Погодите, босс, – она легонько отпихнула его в сторону, – не вмешивайтесь.

– Да, – кивнула Салора, положив ногу на ногу, – у меня не было выбора. Но...

Рука метнулась к ножнам, но не успела выхватить меч: кто-то крепко сжал Кави запястье.

– Акка, – шепнула Элисай, – выслушай артефактора. Она добрая женщина.

Кави резко развернулась к ней.

– Ты же сама видела, что случилось на Сифоне, разве нет?

Элисай ослабила хватку.

– Акка, ты веришь мне?

Стиснув зубы, Кави кивнула.

– Тогда не причиняй ей зла. И послушай, что она скажет.

Салора выдохнула и поднялась с дивана.

– Мы получили указания непосредственно от Совета. Ни у кого из нас, артефакторов, не было выбора. Ослушаться – значило потерять мантию. Но, – она глубоко, тяжело вздохнула, – хочешь верь, хочешь нет, Кавитри: мне очень жаль твоих погибших товарищей.

У Кави заурчало в животе. Нет, сейчас просто нет сил. Потом... а что она сделает потом? Из мести убьет Салору? Или в наказание отколотит до полусмерти? Повернувшись к Массе, она хмуро спросила:

– Есть что поесть?

– Нет, – покачал головой босс, – я могу заказать, но... где же ты была?

– Босс, – выдохнула Кави, опустив голову. На ногах темнела запекшаяся кровь. – Можно я сперва вымоюсь и поем?

Он переглянулся с Салорой и кивнул.

Элисай проводила Кави до ее комнаты, намереваясь зайти тоже. Пришлось мягко, но доходчиво намекнуть, что ей надо уединиться. Элисай нехотя кивнула и заняла сторожевой пост у двери снаружи.

Усевшись на полу в ванной, Кави открыла кран и стала глядеть, как вода льется в ведро. Когда набралась половина, зачерпнула ковшиком и вылила себе на голову. Охнула от неожиданной прохлады.

Она вернулась. Вернулась!

Зачерпнула и вылила еще ковшик.

Это не сон, она взаправду здесь.

И еще один.

А Джарард мертв. И Хессаль мертва. А меч... с тех пор, как она убила охранников, меч молчит. Но Кави знала: если попросить, обязательно отзовется.

Намылившись, она принялась оттирать застарелую грязь. Тело под пальцами казалось незнакомым, каким-то чужим. Мышцы туловища иссохли, а руки и ноги вообще напоминали обтянутые кожей кости.

Кави печально опустила голову. Большего Хессаль и не могла дать...

Она все мылась и мылась, уже не считая ведра. Отскребала с кожи кровь и грязь, выполаскивала из волос нечистоты. Отмылась как следует, до скрипа кожи. А потом намылилась еще раз.

Закончив и вытершись, она распечатала банку с тальком, которую купила непосредственно перед Сифоном. Специально, чтобы пользоваться в Вэйголе, если поступит туда. Что ж, вот и поступила... Прямо сейчас, конечно, никуда идти не надо, но хорошо пахнуть все равно хочется. А значит, незачем его беречь. Кави обильно нанесла порошок под мышки и на шею и закашлялась: он повис в воздухе беловатым облаком.

Потом надела мягкий, свободный шальвар-камиз. Блаженно вздохнула, ощущая, как гладкая ткань струится по телу. Сунула ноги в резиновые сандалии, прицепила меч к старой потертой перевязи и перекинула ее через плечо. Теперь пусть приходят за ней. Она готова.

Ратан ждал ее в кабинете с тремя лотками еды.

– Вот, это все тебе, – улыбнулся он, выставляя их рядком на стол.

Открывая крышки, Кави еще как-то сдерживала слезы. Но они все-таки хлынули, стоило только вдохнуть ароматы роти и даля, кумина и жареной баранины.

– Спасибо, – выдохнула Кави и принялась за еду.

Говорить она начала, только вылизав дочиста первый лоток.

Масса и Ратан знали о ее способностях в отличие от Элисай и артефактора. Кави рассказала, как получала и исцеляла раны, но умолчала о регенерации и отданных за нее человеческих жизнях.

Салора слушала с каменным лицом. У Элисай, казалось, глаза вот-вот выскочат из орбит.

Кави ни словом не обмолвилась ни о матери, ни об Этуране, ни о милотургии Джарарда. А о смерти Хессаль и своем побеге решила солгать.

– Он отвлекся и забыл в камере скальпель, недоумок, – сказала она. – Хессаль я нашла в соседней.

Элисай затаила дыхание.

– Они... – Кави с трудом подавила укол совести. – Хессаль выдала себя, они поймали ее и убили.

– Нет... – Элисай зажала рот обеими ладонями.

Масса побледнел.

Кави стиснула за спиной кулаки. Никогда в жизни она не откроет им, как все было на самом деле.

Салора тяжело вздохнула.

– Если в городе крельцы, – сказала она, – мы должны дать знать...

– Погоди, Саль. – Масса вынул из кармана пачку сигарет. – Неужели ты думаешь, что они проникли в город без ведома Совета?

Артефактор сжала губы в тонкую жесткую линию.

– Я не...

Пол дрогнул – снизу, от самой земли, как будто прокатилась волна. Поднялась по стенам, достигла потолка. Зазвенели оконные стекла, загрохотали по полу ножки мебели, со стола посыпались пустые лотки. Кави едва успела их подхватить.

В дверь заглянул Ратан.

– Землетрясение?

Дрожь медленно утихла. Все снова было спокойно.

Кави опасливо встала, все еще прижимая к себе лотки. Она никогда раньше не видела землетрясений. Надо бежать прочь из дома, наружу? Или, наоборот, спрятаться? Что делать-то?

И тут оглушительно громыхнуло. Здание, казалось, целиком подпрыгнуло и хлопнулось на прежнее место, словно какой-то великан стукнул рядом по земле чудовищным кулаком.

Ратан, пошатываясь, вышел на балкон и замер.

– О, благая Мешира...

Они рванулись к нему, и в тот же миг снизу прокатилась новая волна. Ухватившись за перила, Кави вместе с остальными потрясенно глядела на жуткий призрак, нависший над городом.

Черная, безобразная железная голова размером с небольшой холм возвышалась над городской стеной. Ее острые грани поблескивали в солнечных лучах, и Кави разглядела гротескное уродливое лицо: длинный нарост на месте носа, пустые глазницы, торчащий вперед подбородок.

По спине побежали мурашки. Эту тварь она уже видела...

Колосс тем временем отступил на шаг, и здание снова тяжко содрогнулось. Все попадали на колени.

– Что это за хрень? – прохрипел Масса, глядя не на чудовищную голову за стеной, а на Салору. У той в лице не было ни кровинки.

– Макра... – помертвевшими губами выговорила она, теребя кулон на шее. – Но как они подобрались так близко?

Кави вспомнила поезд и рисунок в газете. Вот оно, оружие, с которым крельцы захватили северные королевства. Но она видела его не только там... Руки крепче сжали перила. Такое же чудовище было в видениях о страшной войне, где билась Дрисана.

Снова громыхнуло, потом несколько раз гулко треснуло, и гигантский железный кулак проломил стену.

Элисай ахнула, схватила Кави за руку.

– Что это, акка? Что это такое?

Кави еле удержалась на ногах. Голова шла кругом, хотелось развернуться и рявкнуть: «А я почем знаю?!»

И она развернулась, но при виде помертвевшего лица Элисай не сказала ничего. В памяти всплыло обещание, данное Хессаль. Защитить их.

Но как? Как можно противостоять... этому?

Один за другим гремели страшные взрывы, сотрясая город до основания. Кусок стены рухнул. Макра вступила в город, и меч Кави взвыл от ужаса.

Исполин тяжело шагнул сквозь облако пыли и вдруг, накренившись, замер.

Замер и город. Всякое движение на улицах прекратилось, люди застыли кто где был. Масса чиркнул о перила своей волшебной спичкой, зажег сигарету. Ратан тихо, но горячо молился Мешире. Кави затаила дыхание. У этой твари что, кончился пар? Или топливо?

Тишину прорезал громкий, отвратительный скрежет, и передняя часть макры отвалилась. Повсюду – в ее груди, ногах, ступнях – стали открываться люки.

А потом из них будто хлынул поток сверкающих горошин. Серебряно-золотых, цвета брони крельских солдат. И новые полчища, как теперь заметила Кави, лезли через пролом в стене. В небо там и тут взмывали зеленые сполохи, воздух наполнился канонадой магического оружия.

Крельцы вовсе не собирались осаждать столицу. Они брали ее с боем.

– Живо внутрь! – крикнул Масса.

Они заскочили назад в кабинет, бросились на пол, попрятались под столами. Кави обняла дрожащую Элисай.

– Все будет в порядке, – солгала она, – все будет хорошо.

Глава 48

Наконец грохот снаружи немного утих, и они осмелились выйти за дверь.

Город горел, небо подпирали столбы черного дыма. Макра, согнувшись пополам, замерла на месте.

Кави смотрела, и первой безотчетной мыслью было «вот и хорошо, пускай поубивают друг друга»! Но тут Элисай дернула ее за рукав.

– Акка, остальные... Без Хессаль они не знают, как быть.

Кави стиснула зубы. Тэму несдобровать, если они вновь окажутся между крельцами и рааянцами. Так было в прошлом и будет теперь.

– Идем, – сказала Кави и устремилась вниз по лестнице.

– Куда ты? – окликнул Масса.

– В трущобы.

– А потом?

– Мы... Я не знаю. Там видно будет.

Масса кивнул.

– Ратан, давай сюда рикшу. Саль, ты с нами?

– А мы поместимся? – нахмурилась Салора.

– Еще как, – ответил Масса, запирая дверь на ключ, и они вдвоем спустились вниз.

Кави стояла у двери склада.

– Босс.

– Да?

– Нужны мечи. – Она переглянулась с Элисай. – Для тэму.

Масса закусил щеку, помолчал. Потом кивнул и достал ключ из кармана.

Кави выгребла с полок все мечи до единого. Набралось чуть больше двух дюжин. Половину она отдала Элисай, другую взяла сама. Стоя с охапками мечей в руках, они ждали, пока подъедет Ратан.

Масса тем временем отыскал мешочек с пулями и пару кремневых пистолетов, древних даже на вид. Протянул один Салоре.

– Как они, в порядке?

Артефактор взвела курок, загнала в ствол пару пуль. Скользнула пальцем по стволу, и на нем загорелись оранжевые датчики, по одному с каждой стороны. Вернула пистолет Массе и зарядила второй.

Кое-как уместив мечи на коленях, Салора, Масса и Элисай впихнулись на заднее сиденье рикши. Кави полезла вперед, и Ратан чуть подвинулся, уступая ей краешек своего сиденья. А потом пришлось схватиться за поручень так, что побелели костяшки: Ратан нажал рычаг, и рикша с бешеной скоростью понеслась по улице.

Вокруг царил хаос: звенело оружие, слышались крики, трещал и искрил харитов мааин. Одни люди бежали куда глаза глядят, другие, впав в ступор, не двигались с места, третьи склонялись над ранеными.

Это не ее битва. Она должна найти своих. И придумать, как их уберечь.

Остальные тэму толпой собрались у хижины Хессаль.

– Акка! Элисай! – радостно закричали они.

– Хессаль так и не вернулась, – сказал один из мужчин.

– Ее убили крельцы, – сообщила Элисай, глянув на Кави.

В толпе раздались вопли отчаяния, кто-то зарыдал. Кто-то тупо таращился на Элисай: эти еще были в шоке от того, что творилось в городе.

Кави разжала руки, свалила мечи на землю. Жестом велела Элисай сделать то же самое.

– Послушайте! – громко сказала она. – Нам нужно уходить. Здесь оставаться нельзя.

– Некуда уходить, – проскрипел какой-то старик. С ним Кави еще никогда не говорила.

– Есть куда, – твердо возразила она. – За западную стену, через тоннель, по которому ходят поезда. – Кави наклонилась, взяла меч, подала Элисай. – Если повезет, драться не придется, но на всякий случай...

– Мы не умеем драться, – сказал тот же старик, и стоящие рядом согласно закивали.

Кави обернулась к Шравану. Тот ждал, протянув могучие руки. Кави вложила в каждую по мечу, и великан благодарно склонил голову.

– Можем остаться здесь, тогда крельцы переловят нас и замучают до смерти, – сказала она, отдавая меч еще одному бывшему ученику. – А можем уйти, пусть даже с боем – и выжить. Выбор за вами.

Хессаль просила защитить... Но защитить можно только тех, кто этого хочет.

Она протянула меч и Чоту, их маленькому соглядатаю. Он затряс головой, указывая на культю ниже колена и деревянный костыль.

– Ну возьми, вдруг пригодится, – увещевала Кави, но мальчик только стиснул челюсти и снова упрямо мотнул головой.

– Тогда держись рядом, – вздохнула она, передавая меч следующему.

Многие, особенно старики, отказывались от оружия, но Кави удалось раздать все мечи, даже тот, парадный, с бронзовой перчаткой вместо рукояти.

Теперь все взоры обратились к ней.

– Я не могу обещать вам спасение, – сказала она. Город рушился, и с каждым «бумм» рушилась и ее уверенность. Да и что она еще могла сказать? Что сделать? Только встать между ними и крельцами.

– Но приложу все силы, чтобы вас защитить.

Глубоко вздохнув, она оглядела их. Около шестидесяти человек, мечи есть хорошо если у четверти. Если столкнутся с крельцами, шансов не будет. Она загнала эту мысль подальше.

– Так вы пойдете со мной?

Кто-то закивал. Кто-то продолжал тупо таращиться.

Тогда Кави повернулась к ним спиной и посмотрела на Массу. Все, что могла, она сделала.

Он кивнул.

Оставаться все же не захотел никто. Несколько человек поворчали, но не стали противиться, когда Кави выстроила их клином. Стариков и детей, а также Массу, Салору и Ратана поставила в центр, а своих вооруженных учеников распределила по бокам. Сама же пошла впереди.

Они пробирались через гибнущий город, и небольшой отряд постепенно прирастал. Насмерть перепуганные рааянцы замечали: группа тэму идет вперед так уверенно, словно знает дорогу и видит впереди цель. И один за другим присоединялись.

Кави не обращала на них внимания. Ей было все равно. Если кто-то подбирался слишком близко, она, ворча, отпихивала его подальше. Тех, кто был вооружен, сразу отправляла на фланги. Их судьба ее не волновала. Она хотела спасти лишь тэму, а чудовища пусть грызутся друг с другом.

Так почему же она не гнала их прочь?

Стиснув зубы, она подавила накатившую боль. Далеко впереди сквозь дым проступало здание вокзала. Его часовая башня, еще одно наследие имперской эпохи, была еще цела...

Кави внезапно застыла на месте. Вскинула руку, давая всем команду остановиться. От меча повеяло ужасом и отвращением, перед глазами снова встали картины страшной войны, где билась Дрисана. Она была букашкой под исполинской пятой. Соринкой в гигантском стальном глазу. Обнаженная, беззащитная, она могла лишь слепо повиноваться властному древнему инстинкту, что приказывал...

– Назад! Живо!

Рааянцы, что шли с ними, устремились в здание вокзала, невзирая на приказ. Но тэму, все как один, развернулись и бросились бежать.

Земля дрогнула у них под ногами от глухого, тяжелого вууух. Кто-то заорал от ужаса. Люди начали озираться, указывать пальцами наверх.

Над стеной воздвиглась голова другой макры, на этот раз насекомоподобной.

Бумм.

Кави подтолкнула Элисай вперед, криком поторопила остальных.

Бумм. Гр-р-ах!

Тяжкий рокот, громовой раскат – и стена рухнула. Осыпала Кави и ее отряд градом обломков, окутала облаком пыли. Туннель обрушился, похоронив под завалами несчастных идиотов-рааянцев, не внявших предупреждению.

Кави скрипнула зубами. Кое-как проморгалась, обхватила Чоту одной рукой за пояс, другой взяла его костыль. И повела вперед, подальше от вокзала, ставшего гробницей.

Туловище макры оглушительно заскрежетало, клонясь к земле. Кави услышала, как хлопают и скрипят люки. Услышала мерное бух-бух, бух-бух солдатских сапог. Лязг мечей, что ползли из ножен. А потом – дикие крики и вой умирающих людей.

Она остановилась. Развернулась. Пыль начала оседать, нечеткие силуэты обретали цвет и форму. Было уже видно, как серебряно-золотые крельцы рубят, колют и секут. И как умирают в крови и грязи рааянцы.

Кави сунула костыль в руки пареньку. Тот ошалело глядел то на нее, то на беснующийся вал тел.

Когда-нибудь, в этой ли жизни, в другой ли, конец сойдется с концом и круг замкнется. Так сказала ей однажды мать.

Ты права, амма. Так и вышло.

Отчего же она не торжествует? Республика заслужила эту участь, верно ведь? Верно?!

Почему она так злится?!

Кави вытащила меч. Люди – просто мешки плоти, крови и костей. Все без исключения, ничтожные и бессмысленные. Но некоторые – как вон те, в блестящих доспехах, – любят мучить и унижать. А она ненавидит, когда мучают и унижают.

Кави глубоко-глубоко вдохнула. И крикнула, исторгая из глубин своего существа покорность и молчание, что царили там долгие годы. Крикнула так, что натянулись мышцы и вздулись вены на шее. Громко, как никогда еще не кричала. Всего два слова – те самые, что когда-то стали для ее народа смертным приговором:

– Аадхайер Тэму!!!

Глава 49

Эхо запретного боевого клича заметалось над разрушенным вокзалом. Даже время словно застыло. Утихли крики, стоны и вой, лишь, медленно кружась, оседала пыль. Крельцы, прекратив резать рааянцев, уставились на Кави.

Разглядели. Вытерли мечи о рукава, и без того по локоть в крови. Переглянулись и двинулись на нее все как один. Спокойно, уверенно и бесстрашно.

Меч трепетал в предвкушении. Крепче стиснув рукоять, Кави легонько оттолкнула Чоту в сторону.

Увидела зеленую сферу, летящую прямо в лицо. И машинально, не задумываясь, отразила ее мечом, резко вывернув запястье.

Сгусток мааина отлетел прямо в нагрудник ближайшему крельскому солдату. Тот покачнулся и упал.

Кави потрясенно смотрела на меч. На целое и невредимое лезвие без единой зазубрины.

Ты невосприимчива к харитовой силе?

Меч презрительно дрогнул.

Ну, что ж... Несколько раз глубоко вздохнув, Кави отпустила разум на волю. Туда, где она сама стала ритмом и движением, где не было звуков, кроме биения ее сердца. И где-то там, в потайных глубинах сознания, ударил колокол.

Кави бросилась в бой.

Еще миг назад крельцы решительно шли на нее. А теперь, захлебываясь кровью, умирали, снесенные вихрем, в который превратился ее меч.

Не было больше выносливого, крепкого тела, не было литых мышц, которые она тренировала и наращивала долгие месяцы. Остался лишь один козырь – скорость. Нужно было экономить силы, бить быстро и точно. Без широких замахов и сложных финтов. Крутануть запястьем – и все, если этого довольно.

Просчитывай шаги противника, а не свои, раздался в ушах голос Битуна.

Да, сахиб.

Каждый удар был смертельным. Она била точно туда, куда метила, – неизменно, раз за разом. Меч, созданный колоть и рубить, сам направлял руку к шеям и бедрам, целясь тяжелым концом в артерии.

Враги поняли, что недооценили ее. И не решились бросаться всем скопом, стали осторожно нападать по двое-трое. Постепенно понимали, с кем столкнулись, но было уже поздно.

Кави отняла у них самообладание, лишила уверенности. А взамен дала страх.

Ни щита, ни доспехов – лишь чужая плоть и кости, закаленные долгой и трудной жизнью, тяжкой работой. Она почти не замечала мужчин и женщин, которые сражались рядом и отчаянно рубили крельцев, не давая им окружить ее или выбить из головы клина.

Вот тэму прорвали очередную серебряно-золотую волну, устремились вперед. И крельцы стали отступать.

Но не было ни улюлюканья, ни победных криков. Никто не погнался за врагом, не сыпал проклятьями ему вслед.

Кави медленно, глубоко вздохнула, ощущая в глотке металлический вкус крови. Тяжело выдохнула. Отерла меч о внутреннюю сторону рукава и вложила в ножны.

Потом обернулась, заранее готовясь к худшему. И потрясенно уставилась в забрызганное кровью лицо маленького калеки. Чоту стоял, опираясь одной рукой на костыль, а другой воздев над головой крельское копье. Окровавленный кусок ткани, повязанный вокруг наконечника, трепетал на ветру, словно штандарт. Словно боевое знамя.

Кави похолодела. Он, этот мальчик, сделал так, чтобы тэму постоянно видели свою предводительницу. Невзирая на опасность, отвлекал внимание врагов на себя. И, хоть сам и не нанес ни единого удара, помог уцелеть большинству.

Мрачно кивнув ей, Чоту опустил свое кровавое знамя.

Позади него собрались израненные люди: тэму из трущоб и рааянцы, присоединившиеся по пути. Элисай сражалась по левую руку от Кави, а с другой стороны ее прикрывал Шраван. На обоих не было живого места от ран. Но оба, встретив взгляд Кави, вскинули руки в воинском приветствии.

– Прекратите, – буркнула она, изрядно смутившись. Повела глазами по толпе, ища Массу.

– Босс?

Над головами тут же поднялась рука с зажатой меж пальцев сигаретой. Бодро помахала. Кави облегченно выдохнула: этот пройдоха все-таки уцелел, хвала Раэту.

Обернулась к Элисай – та, к счастью, послушалась и опустила руку.

– Сколько убитых?

– Сейчас узнаю, акка, – пообещала она и захромала прочь.

Всего они потеряли двенадцать тэму. А крельцев полегло больше сотни, и эта битва сплотила соратников, вселила уверенность. Теперь их всех связывали с Кави узы, которые одновременно страшили ее и вселяли надежду. Рааянцы, как могли, позаботились о раненых. Тэму нашли какой-то угол и сложили там своих погибших, шепотом обещая вернуться за ними.

Салора настаивала, что надо пробираться в Вэйголу – именно там командование рааянской армии развернет штаб, и на территории кампуса будет безопаснее всего. Кави не возражала. Если не считать крельских полчищ, трудность была лишь одна: идти предстояло на другой конец города.

* * *

Отряд Кави с боем двигался дальше, все увеличиваясь. Теперь с ними шли матери, ищущие детей, дети, потерявшие родителей, солдаты, отбившиеся от частей. Те, кого снедала боль и ярость, кто потерял все и теперь желал только одного – отомстить крельцам.

Воскресив в памяти скудные знания по тактике, Кави стала их применять.

Велела отступать, если врагов было слишком много, и наступать, когда была уверена, что тэму превосходят их числом. В переулках и между домами ее отряд атаковал врагов в лоб, а на широких улицах и перекрестках – с флангов. Они заманивали крельцев в опустевшие дома, заставляли рассредоточиться и уничтожали поодиночке. Когда враги ожидали сопротивления, отряд отступал, а когда рассчитывали обратить его в бегство – яростно оборонялся. Они бились, не давая крельцам ни малейшей передышки. Если среди них был боевой маг, Кави оставляла вместо себя Элисай и в одиночку его отыскивала. Маг не мог скрыться: чем ближе он находился, тем яростнее пел меч у нее в руках. Он ненавидел их. Так ненавидел, что частичка этой ненависти передалась и ей самой.

Она теперь чувствовала каждую свою мышцу, каждую связку, и все это работало на пределе возможного. Она была спокойна и безжалостна. С неистовой решимостью бросалась в любую самую жестокую схватку. Тэму еще больше сплотились вокруг нее. Даже рааянцы теперь звали ее «акка» и вскидывали руки к головам, салютуя ей. Восхищенно перешептывались, думая, что она не слышит, и без колебаний выполняли любой приказ.

После каждой схватки их клин заострялся. Тэму дрались так, будто владели этим искусством с рождения. Разношерстная толпа, влившаяся в отряд, сражалась, словно опытные бойцы. А над их головами неизменно реял кровавый штандарт. Хромой знаменосец получил еще больше ран и ушибов, но не опустил копья ни на миг. Ни разу не пожаловался, вообще не проронил ни слова. И всегда прикрывал Кави со спины.

К вечеру они успели пройти треть расстояния до Вэйголы, и Кави велела всем остановиться. Люди выбились из сил, да и сама она тоже. Если теперь напорются на крельцев, быть беде.

Скоро она заметила чье-то покинутое бунгало. Здесь можно было разместиться на ночь. Республиканская армия и наемники возвели баррикады в деловом квартале, заперев крельцев в северной части города. А в западной, в районе бывшего вокзала, дралась, отступая, городская стража вместе с магами и их Клинками. Это означало, что ближайшие несколько часов здесь будет спокойно.

Кави выставила дозорных, разослала разведчиков и наконец, совсем измотанная, села у булькающего котелка вместе с Массой, Салорой и Ратаном. У хозяев бунгало были хорошие запасы риса, и лечь спать на голодный желудок не грозило никому.

Поужинали молча. Когда Кави отставила пустую миску, Масса придвинулся ближе и вполголоса сказал:

– Тебе нужно исцелить раны. Давай поищем, чем можно расплатиться.

Кави покачала головой. Раны и синяки сплошь покрывали ее тело, но при мысли о том, чтобы снова призвать Ниласи, начинало тошнить.

Поэтому стиснула зубы и подняла взгляд на Салору, сидевшую напротив.

Она заявилась в контору Массы... и болтала с ним и Ратаном, словно старая знакомая.

– Салора, – начала Кави без всяких «мэм», – когда все кончится, вы поможете мне, как обещали?

Смотря чем кончится...

– Помогу? В чем? – «не поняла» артефактор.

– Вы – та, о ком говорил Джарайяс Битун. Его знакомая из Вэйголы, так?

Салора переглянулась с Массой. Тот пожал плечами.

– Если мы останемся живы, – сказала она, – и прибор уцелеет, я помогу тебе.

Братьев по-прежнему надо было отыскать. И отца тоже, хоть Кави и знала теперь правду о его поступке.

Ратан протянул ей чашку чая. Она взяла и повернулась к Массе.

– Откуда вы оба знаете сахиба?

– Фрейю, – поправил босс, – мы знали Фрейю.

– Его дочь, – пояснила артефактор.

А, ту девушку с картины.

– Мы подружились с ней в Вэйголе, – продолжала Салора. – Потом я представила ее Массе, а тот познакомил с Аадхи.

– А это кто?

Салора осторожно подула на горячий чай.

– Что тебе сказал Битун?

– «Спроси через год, и я все расскажу», – ответила Кави, старательно подражая сахибу.

Масса усмехнулся.

– А ты, значит, не хочешь ждать?

Кави молча обвела жестом бунгало, где расположилось на отдых ее разношерстное воинство.

Салора кивнула.

– Так звали ее возлюбленного. Он был из тэму.

Кави изумленно вскинула брови.

– Джарайяс не одобрял их отношений, – продолжала артефактор, – и они решили сбежать. Хотели пожениться и уплыть на Хамаканские острова. Это дошло до Джарайяса, он примчался сюда и увез дочь обратно в Бохан. Дальше, если в двух словах, было так: Аадхи поехал за ней на юг, Джарайяс заплатил каким-то громилам, чтобы те его припугнули. Но они перестарались и убили его, а Фрейя, когда узнала, приняла пять дисков агомы и умерла от передозировки.

Пять дисков? Смерть должна была наступить мгновенно.

– Все отнюдь не так просто, – вздохнул Масса, выразительно глядя на Салору.

– А что еще я должна была сказать? – сверкнула она глазами в ответ.

Масса задумчиво поскреб двухдневную щетину.

– Ну...

Салора с досадой покачала головой. Снова повернулась к Кави.

– Джарайяс винил в их смерти себя – и вполне обоснованно. Супруга тоже так считала и вскоре бросила его.

Она умолкла, отхлебнула чай.

– Ты никогда не думала, отчего он так плохо выглядит? Ему ведь нет еще и шестидесяти. Просто время его не щадит.

Кави отрешенно глядела на чаинки в чашке. Битун, которого она знала, никогда бы не причинил зла тэму. Он ее друг. То, что он сделал в прошлом, там и осталось... Она не могла его за это ненавидеть.

Масса кашлянул.

– Месяц спустя Джарайяс вернулся сюда. Бросился в ноги родичам Аадхи, умолял о прощении. Они его не простили. Он предлагал деньги, дом, возможность начать новую жизнь. Они не хотели ничего слушать и вскоре уехали из столицы.

И тогда он пришел к нам. Тоже просил прощения. Умолял о помощи.

– Видела бы ты его, – вздохнула Салора. – Сломленного горем, забывшего о своей власти и высоком положении. Он все еще оплакивал дочь... И мы не смогли от него отвернуться.

– Он стал присылать нам деньги для здешних тэму. Потому что в Бохане тогда, – Масса выразительно глянул на Кави, – не нашел ни одного.

– Передавать им деньги напрямую было нельзя, они бы все поняли, – сказала Салора, – поэтому мы покупали им одежду, еду, обеспечивали жильем. Хессаль сообщала, кому что нужно, и мы это устраивали. Еще, – добавила она, чуть помолчав: – Битун попросил сообщить здешним тэму, что ты скоро приедешь. И изменишь их жизнь.

Кави сжала губы. Он верил в нее, верил с самого начала!

– А знаешь, ты очень похожа на него, – сказал Масса. – На Аадхи.

– Знаю, – кивнула Кави. Из-за этого сходства Битун чуть не оказался под колесами рикши. А у Массы, когда он увидел ее впервые, глаза полезли на лоб вовсе не потому, что она женщина. Нет, просто его тоже поразило ее лицо.

Какое-то время они молчали, погрузившись в мысли и воспоминания – каждый в свои. Потом артефактор похлопала Кави по плечу.

– Ты должна обойти своих людей, – посоветовала она, – надо, чтобы все тебя увидели.

– Мемсааб, – покачал головой Масса прежде, чем Кави успела открыть рот, – ну дай девочке отдохнуть.

Кави подняла на Салору усталые глаза. Вздохнула, с трудом встала на ноги – измученные мышцы на каждое движение отзывались болью. Огляделась, ища Элисай.

Та сидела неподалеку вместе с компанией тэму. Они ужинали, а она методично точила меч.

Кави подошла сзади, легонько похлопала ее по плечу.

– Элисай.

Все, кто сидел рядом, обернулись, как по команде.

– Акка?

– Я хочу проведать остальных, – сказала Кави. – Пойдешь со мной?

Элисай вложила меч в ножны и поднялась. Другие тэму перестали есть и вроде бы чего-то ждали.

Кави откашлялась. Посмотрела каждому в глаза.

– Вы храбро сражались сегодня.

Все лица озарились улыбками.

– Спасибо, акка!

– Это потому, что ты с нами!

– Ты не голодная?

– Давай, съешь чего-нибудь!

Она вежливо отказалась и похлопала себя по животу – мол, уже и так объелась.

– Прости, – сказала она чуть погодя, когда они отошли подальше, – я знаю, ты очень устала.

– Н-нет, – покачала головой соратница, – это так странно... я чувствую, что... живая. Ты понимаешь?

– Думаю, да.

Они подходили к каждой горстке людей. Проверяли, у всех ли есть еда, всем ли перевязали раны. И везде Кави встречали радостно, с широкими улыбками. Даже рааянцы и разношерстный сброд, а их теперь было вдвое больше, чем тэму.

Обойдя примерно половину, Кави вдруг заметила, что почти у каждого предплечье обвязано полоской окровавленной ткани. Глянула на Элисай – у нее была такая же повязка.

– Это что такое? – спросила она.

– А у тебя нету? – удивилась соратница. – Я думала, тебе он первой сделал.

Он?

– Кто?

– А ну-ка пошли!

Сидя под своим боевым знаменем, он рвал на ленты пропитанную кровью ткань и по очереди раздавал мужчинам и женщинам, собравшимся вокруг.

Кави дождалась, пока все разойдутся, и они с Элисай подошли тоже.

– Чоту.

Он поднял взгляд, оперся рукой о костыль и стал подниматься.

– Не надо, не вставай! – Кави опустилась на корточки. Взяла одну повязку, жесткую и заскорузлую от крови. – Это ты придумал?

Он кивнул, угрюмо сжав челюсти, словно ожидал нагоняя.

– Можно я возьму?

Мальчик тут же просиял и поманил ее к себе. Взял у нее тряпочку, отложил в сторону и выбрал другую – шире, длиннее и темнее, насквозь пропитанную кровью. Осторожно повязал ей на предплечье, тщательно расправил все складки и похлопал, довольно кивая.

– Ты что-нибудь ел? – спросила Кави.

Чоту показал на пустую миску рядом.

– А еще хочешь?

Он помотал головой.

– Отдыхай, – мягко велела она. – Завтра будет долгий день. И кто прикроет мне спину, если не ты?

Он аж раздулся от гордости. Раскрыл губы – вот-вот заговорит... Но передумал и в очередной раз отсалютовал.

Кави вздохнула. Ей удалось почти всем запретить так делать. Почти: это был единственный приказ, которому Чоту упорно не подчинялся.

– Он вообще когда-нибудь говорил? – спросила она Элисай, когда мальчик остался позади.

– Со мной – нет, – отозвалась та, – но я слышала, как он говорил с Хессаль, когда только появился у нас. Года четыре назад... или пять? Бандиты Дольмонды отняли ему ногу и заставили просить милостыню у храмов. Хессаль собрала денег, выкупила его у банды, вот он с тех пор и живет с нами в трущобах.

Кави скрипнула зубами. Убийцы Хайбо принадлежали к боханской ветви той же банды...

– Они сильно вас донимают?

– Кто?

– Дольмонда.

Элисай нахмурилась и сплюнула.

– Случается.

Наконец проведали всех. Кави поглядела каждому в глаза, для каждого нашла слова поддержки. Тогда они с Элисай взяли в кухне пару ящиков, вышли на веранду, уселись там и стали глядеть, как далеко-далеко в воздух поднимаются столбы огня. В их багровых отсветах чернели макры – застывшие, молчаливые. Словно ждущие своего часа.

– Акка, – сказала вдруг Элисай, подавив отрыжку, – что вынудило нас сражаться за крельцев?

Кави озадаченно глянула на нее.

– Ты о чем? Мы же не за них сражаемся.

– Нет, я не про эту войну. – Элисай отогнала звенящего над ухом комара. – Я о прежних временах. Когда крельцы угнали нас с родины и привели сюда.

– Ну, наверное, у нас... – Кави вздохнула. И ответила, с трудом подбирая слова: – У нас просто все отняли. Землю, обычаи, язык, историю. Крельцы отобрали все, что делало нас... такими, какие мы есть. Может, мы и бились за них, надеясь, что в награду они хоть что-нибудь вернут.

Элисай восхищенно покачала головой.

– Какая же ты умная, акка!

– Ой, ну тебя! – отмахнулась Кави.

Элисай фыркнула и, чуть подавшись вперед, сложила руки на перилах. Опустила на них подбородок.

Если разведчики не вернутся в ближайшие четыре часа, то есть до восхода солнца, надо будет идти дальше. Слишком мало времени... усталые, измученные люди не успеют отдохнуть. Но, судя по тому, как часто крельцы прорывают линию обороны, ждать будет нельзя.

Сглотнув тяжелый ком в горле, Кави тоже оперлась локтями о балюстраду. И вместе с Элисай стала глядеть, как пылает город.

Глава 50

Они шли, и восходящее солнце заливало улицы кроваво-рыжим. Отзвуки битвы – лязг оружия, крики боли и ярости – бились в окна брошенных домов, метались в пустых переулках, где даже вода в канавах покраснела от крови. Повсюду валялись отрубленные руки, отсеченные уши, обрывки кожи с клоками волос и непонятные куски внутренностей. Через них Кави переступала, стараясь даже не глядеть.

Когда над крышами домов воздвигся купол Ламиры, громадный и черный, им первый раз попался рааянский дозор. Кави вскинула руку, и отряд остановился.

Дозорный подобрался было, но, увидев кровавое знамя у нее над головой, успокоился и махнул рукой: проходите. И все они – тэму, рааянцы и пестрый городской сброд – вошли вслед за Кави в Вэйголу.

Лужайки, когда-то идеально ухоженные, были истоптаны сотнями ног: здесь разместились беженцы из северных кварталов. Туда-сюда спешили солдаты и служащие академии. Врачи и сестры милосердия успокаивали плачущих детей, утешали скорбящих родственников. Целители выбивались из сил, ставя на ноги искалеченных мужчин и женщин, в их корзинах высились груды мертвых животных.

Разношерстный отряд Кави шел мимо, и все вокруг замирали. Лишь украдкой показывали пальцами на кровавое знамя, на бурые, засохшие повязки. И на нее, предводительницу.

Батальон тэму... – летел над лужайками шепот, – их ведет настоящий мастер меча... истребитель магов.

Кави поморщилась. Истребитель магов?

– Элисай, – окликнула она, – поищи, где встать.

Та кивнула и повела всех за собой.

– Босс. – Кави поймала за руку Массу. – Пойдемте со мной.

Тот покосился на Салору.

– Ладно, – вздохнула Кави, – пусть и она идет.

Толпа, запрудившая дорожки, расступалась перед ней – то ли от страха, то ли от восхищения. Кави вела спутников вглубь Вэйголы, к центральному корпусу. У входа была разбита палатка, рядом с которой стоял стол. За ним сидел человек в очках и быстро-быстро писал в блокноте.

– Мне нужно поговорить со старшим офицером, – заявила Кави.

– Имя? – спросил он, не поднимая глаз.

– Кавитри-тэму.

– Да не ваше, а того, кто вам ну...

Ручка замерла над листом. Писарь медленно поднял голову, взглянул Кави в глаза.

– Нам нужны еда, вода и целители, – сказала та, – а я хочу знать план действий.

Его взгляд скользнул по остальным, снова остановился на Кави. На рукояти меча над ее плечом. Писарь облизнул губы, убрал ручку в карман и поднялся на ноги.

– Ждите здесь.

Масса зажег очередную сигарету. Кави только и успела спросить, откуда он их все время достает, как вдруг из дверей здания выскочил какой-то военный с пышными эполетами на плечах. Под мышкой он зажимал свиток бумаги, глаза лихорадочно блестели.

Увидел троих чужаков и подбежал, топоча тяжелыми сапогами.

– Мне сказали, вы хотите участвовать в обороне столицы?

Кави поджала губы.

– Это...

– Просто великолепно!

...не совсем так.

Он выложил на стол свой свиток, развернул, и Кави увидела карту города.

– Вот стратегический пункт, – офицер ткнул пальцем в двойную черную линию, уходящую за пределы кампуса, – займите его.

Кави наклонилась рассмотреть поближе.

– Удерживайте здесь позиции, пока не увидите в небе сигнальную ракету, – сказал офицер, – а потом бегите со всех ног.

– Как на Сифоне? – уточнила Кави.

– Именно. Как на Сифоне, – кивнул он и указал на окружность, нарисованную розовым поверх карты. Две черные линии упирались в ее южный край. – После того как мы активируем оружие, у вас будет пять минут, чтобы покинуть зону поражения.

– Какое оружие? – спросил Масса, опередив Кави.

– Это секретная информация. – Офицер выпрямился, сурово зыркнул на него. – А вы, собственно, кто?

– Масса Занзан, бизнесмен и коллекционер, – лениво козырнул он. – А вы-то сами кто будете?

– Бригадир Тордали, – сухо ответил офицер, – и я пришел побеседовать с командиром батальона тэму, так что будьте любезны...

– Повежливее, бригадир, – перебила его Кави, внимательно глядя на карту. – Где будут основные войска?

У бригадира дернулась щека. Он указал на площадь внутри розового круга.

– То есть мы вступим в бой, только если враг прорвет линии впереди, – протянула Кави. Она была уверена: это непременно случится.

– Все верно, – кивнул бригадир. – Несмотря на проявленную... доблесть, вы остаетесь нерегулярным формированием. И будете задействованы только на последнем рубеже обороны.

Втягивать тэму в рааянскую войну было невыносимо горько. Особенно если вспомнить, сколько зла Республика причинила им в недалеком прошлом. Кави задумчиво теребила мочку уха. Если план обороны провалится и крельцы возьмут город...

– Объясните, что за оружие, – потребовала она, – и почему вы до сих пор его не применили?

Тордали долго молчал. Потом вздохнул и решился:

– Оно активируется в несколько этапов. Множество артефакторов должны постоянно обновлять и поддерживать его код. Они работали всю ночь, не смыкая глаз.

– И как оно действует?

– Создает в определенной зоне, – бригадир обвел жестом розовый круг, – условия, при которых выжить невозможно. Как только оно преодолеет меридиан, все живое в этой зоне погибнет.

Как? Какие условия? Что еще за «меридиан»?

Вопросов было много, но по угрюмому лицу бригадира Кави поняла: он и так сказал больше, чем собирался.

– А как быть с макрами? – все-таки спросила она.

– Хвала Мешире, они сейчас не представляют угрозы. По данным разведки, с их помощью крельцы только уничтожают баррикады и перебрасывают войска. Именно так они действовали в северных королевствах.

Масса стряхнул пепел, запорошил карту.

– А если бы нам тут все-таки пришлось... противостоять макре?

Бригадир Тордали сдул пепел, недобро прищурился.

– Боюсь, – сказал он, – рано или поздно так и будет.

– Ну, не сегодня – и слава яйцам. – Масса выдохнул колечко дыма.

У Тордали на лбу задергалась жилка.

– Командир, – с нажимом сказал он, глядя на Кави, – ваш батальон будет защищать Вэйголу вместе с нами?

Кави, конечно, знала ответ. Но не могла говорить за всех.

– Я спрошу остальных и сообщу вам.

Бригадир коротко кивнул.

– Решайте, у вас есть час. Провизию и целителей я пришлю.

Соратники решили единогласно: старики, дети и раненые остаются здесь. Все остальные отправятся на позицию.

– Это наш город, – били они себя в грудь, – кто же защитит его, если не мы?

– Армия, – возразила Кави. Но люди лишь недоверчиво закачали головами.

Она предупредила, что выжить удастся немногим.

Все мрачно закивали:

– Мы будем биться, акка. Будем.

Она сообщила бригадиру, и тот крепко пожал ей руку.

– Город этого не забудет, – сказал он, – и армия тоже.

Сомневаюсь, чуть не бросила Кави, но вовремя прикусила язык. В конце концов, кто знает... Может, к вечеру уже не станет ни города, ни армии.

Когда она вернулась к своим, угрюмый измотанный целитель уже закончил с ранеными и дожидался ее.

– Они просят исцелить и тебя, – сказал он, закатывая рукава. – Показывай, где...

– Не надо.

– Дело твое, – буркнул он. Взял корзину с мангустами и собрался уходить.

– Погодите.

Он поднял бровь.

– У нас нет своего целителя, – сказала Кави.

Большинство подразделений включали боевого мага, артефактора и целителя. Артефактор у нее имелся, не помешал бы и маг (хотя меч ощутимо возражал), но идти в бой без целителя было никак нельзя.

Тот явно колебался.

– Но разве...

– Вы можете решить исход битвы, – взмолилась Кави. – Если мы не сдержим врага, город падет, вы же знаете.

Целитель наморщил лоб. Но после долгого молчаливого спора с самим собой наконец сдался и выдохнул:

– Хорошо. Я согласен.

По кампусу разнесся низкий гул – это ударил колокол, который в обычный день возвещал бы окончание одной лекции и начало другой. Воины вскочили на ноги, стали разбирать доспехи и проверять оружие.

Салора где-то раздобыла армейскую броню и помогла Кави ее надеть. Та нехотя позволила. Все остальные были уже готовы и стояли молчаливым строем. Когда артефактор застегнула последний ремешок, Кави многозначительно посмотрела ей в глаза и обернулась к остальным. От нее явно ждали слов, которые подняли бы всем дух, а может, и посулили победу. Но у Кави не было таких слов, она могла сказать лишь правду:

– Сегодняшний бой – не чета вчерашним стычкам. Отступать будет некуда, прятаться негде. Мы будем драться и умирать в строю. Держите его, что бы ни случилось! Если враг его прорвет, у нас не будет шансов. Нас окружат и перебьют.

Батальон напряженно слушал. Стоявшие впереди шепотом передавали ее слова дальше.

– Тяжелее всего будет в первом ряду. И в следующем, если у крельцев не только мечи, но и копья. Их маги и артефакторы встанут дальше всех, за спинами тех, кто будет ждать своей очереди встать в строй.

Взамен убитых и раненых.

– Поняли?

– Да, акка! – негромко отозвался батальон.

– Хорошо, – кивнула Кави. Все, что могла, она для них сделала. Больше от нее не зависело ничего.

* * *

Стратегический пункт представлял собой длинную полосу иссохшей земли, что когда-то была парком. Входом и выходом служили узкие переулки в противоположных концах. Вокруг плотно стояли жилые дома, отчего казалось, что парк обнесен стенами. В углу виднелся пересохший колодец, там и тут ржавели остовы скамеек.

Батальон Кави просочился внутрь и встал уже привычным клином. Никто не проронил ни слова, лишь тихонько шелестел над головами кровавый штандарт да хрипло покашливал Масса.

Люди ждали. Минута проходила за минутой, и Кави начала надеяться.

Может, боя все-таки не будет? Может, крельские лазутчики уже побывали здесь и донесли, что у защитников парка слишком выгодные позиции и атаковать его не стоит?

И тут началось. Один-единственный крельский солдат вышел из переулка и уставился на батальон тэму.

Кави напряглась, во рту мгновенно пересохло.

Солдат подал какой-то сложный знак, и следом ринулись остальные: сперва дюжинами, потом сотнями. Бурный серебряно-золотой поток хлынул в парк.

Кави потянула из ножен меч. Его тихий, холодный шелест многократно отозвался в неподвижном воздухе: остальные повторили ее движение.

Она подняла глаза к ясному, чистому небу. Никаких вспышек, никаких сигналов. Сердце колотилось о ребра, руки дрожали. Но она воздела руку с мечом, раскрыла рот, и...

И неистовый, яростный рев за спиной чуть не снес ее с ног. Поджилки затряслись, но когда батальон гаркнул снова, она крикнула с ними, брызжа слюной:

– Аадхайер Тэму!

И снова, до хрипа, до боли в горле:

– Аадхайер Тэму!

До судорог, до спазма в напряженной шее:

– Аадхайер Тэму!

И крельцы ударили.

Казалось, сама земля затряслась у них под ногами, но Кави рванулась навстречу. Ей мучительно, до дрожи хотелось получить рану. Ощутить боль. Крикнуть соратникам-тэму: это я убила дорогую вам Хессаль, убила множество безвинных мужчин и женщин! Но она молчала. И Тэму, не зная правды, не могли ее казнить.

А крельцы могли.

Она с налету бросилась на сомкнутый серебряно-золотой ряд. Доспех грянул о доспех, и счастьем было принять удар в висок, ощутить, как меч пронзает бедро. Как чужие руки хватают ее за волосы и наконечник копья рассекает щеку. Как ее давят с двух сторон и вот-вот переломают кости.

К чему тянуть еще семь лет?

Крельская воительница шумно выдохнула Кави в лицо, ударила по голове рукоятью меча.

Кави глядела на ее веснушки, на пронзительно-голубые глаза и медно-рыжие брови. Глядела, и волоски у нее на шее вставали дыбом.

Ты слишком близко. Прочь от меня!

Наклонив голову, она ударила женщину лбом прямо в нос. Прекрасные голубые глаза закатились, на бледную кожу брызнуло алым. И где-то в темном закоулке души плеснул буйный восторг, дикое желание убивать красоту. Ту, которой у нее самой никогда не будет. Кави снова ударила воительницу лбом в лицо. Еще раз и еще, пока та не упала. Потом отпихнула локтем копье и ткнула в шею солдата, который его занес. Не довершив замаха, он полетел вперед, схватился за нее, сжал, словно в страстных объятьях. Одной рукой она держала убитого, чувствуя, как его горячая кровь заливает ей лицо и шею. А другой отмахивалась от того, кто занял его место.

Бой обрел ритм: передние линии сталкивались, яростно рубились, расходились.

Со всех сторон летели проклятия, сыпались магические снаряды.

Место раненых и убитых занимали новые воины.

И все повторялось.

Здесь не нужны были ни скорость, ни точность ударов. Пот заливал Кави глаза, мешал видеть. Негде и некогда было помочиться, и она сделала это, не опуская меча. Воздуха не хватало, и остатки разума исступленно кричали «беги!». Но даже вздумай она послушаться, бежать было некуда: впереди враги, позади – свои.

Какое-то время казалось, что тэму выстоят... но против них были настоящие, опытные бойцы. В лабиринте городских улиц трущобные жители еще могли взять над ними верх, но в открытом бою крельцы были несравненно сильнее. И дюйм за дюймом теснили тэму назад, пока не прорвали их оборону яростным, сокрушительным ударом.

Глава 51

Кави ткнула мечом одного крельца прямо в рот, другого пнула в пах. И бросилась назад, чтобы не успели окружить.

Споткнулась о труп, упала. Чьи-то руки подхватили ее, оттащили прочь, подняли на ноги. Сразу несколько соратников устремились к зазору в строю.

Кави успела увидеть залитое кровью лицо Массы, когда он ее тащил. Чоту шел рядом, прикрывая их щитом, по которому дробно стучали заряды харитовой силы. Теперь Салора, стоя чуть позади, приводила щит в порядок, сбрасывая накопившийся мааин.

– Нам не продержаться! – крикнул Масса, стараясь перекрыть шум.

Кави вывернулась из его рук, чтобы броситься обратно в битву.

– Кави, стой! – Он ухватил ее за локоть. – Выслушай! Я могу помочь.

Она заставила себя повернуться к боссу. Насторожилась: в его голосе сквозило отчаяние.

– Я ждал этого! – выдохнул он. Глаза безумно горели, губы кривились в странной улыбке.

– Босс?

Лицо Массы прямо на глазах становилось белым как молоко.

– Мне не выйти из этого боя. Тебе придется самой...

– Босс, что с вами...

– Дослушай! – Масса стиснул ее руку. Глаза его медленно затягивала белесая муть. – Ты должна позаботиться о моей фирме.

– Что? – Она схватила его за плечи, встряхнула. – Что вы несете?

Его лицо обмякло, потеряв всякое выражение.

– Нити всегда там, в глубине... – пролепетал он, – они ждут, вечно ждут. Надо только...

Внезапно резко похолодало. Дыхание застывало клубами пара у самых губ. И вдруг со всех сторон захрипело, влажно забулькало.

Кави отступила на шаг, опустила взгляд. И застыла: мертвый крельский солдат, лежащий у ее ног, моргнул. Не в силах пошевелиться, девушка, широко раскрыв глаза, смотрела, как кожа вокруг его рта натягивается, истончается...

А потом она лопнула с громким, отвратительным «чвак!». И в заброшенном парке настала мертвая тишина.

Повсюду, куда ни глянь, трупы рааянцев, крельцев и тэму конвульсивно дергались. Что-то изнутри рвало их кожу в лоскуты. Глазные яблоки уменьшались и выпадали, пустые глазницы тут же затягивались. Во лбах раскрылись щели, оттуда потек беловатый гной. Щели росли, ширились, меняли форму. Превращались в налитые кровью глаза.

Кави подняла взгляд на Массу. Он обернулся к ней со странной, застывшей улыбкой. Из его глаз, ушей и ноздрей тянулись серебристые струйки.

– Веди их в бой, – выдохнул он.

Кости трупов оглушительно, мерзко захрустели. Тела скорчились и застыли.

Кави затаила дыхание.

Из животов и спин, разрывая плоть, дробя кости, выметнулись щупальца, рывками поднимая оживших мертвецов. Те встали на ноги и развернулись к крельскому строю.

– Некромант! – завопил кто-то на другом конце парка, и оцепенение спало.

Щупальца зазмеились, свиваясь кольцами, потом распрямились, напряглись. И швырнули восставших вперед, на крельцев.

– Вы... азир? – пролепетала Кави. – Что ж вы молчали?!

Сколько ему осталось жить?

– Долго... не смогут, – прохрипел Масса, – ступай... с ними.

Она чуть сжала его плечи. Поправила шлем и бросилась в гущу битвы, даже не оглянувшись на своих.

Немигающие глаза мертвых все как один сфокусировались на ней.

Узнали.

Она сшибла с ног крельского солдата, и в тот же миг щупальце обвило ему ногу, дернуло, потащило прочь.

Нет, дело не во мне. Не ее мертвецы узнали, а меч. Они боялись его. Боялись того, что в нем живет.

Кави поднырнула под копье, достала острием меча державшую его руку. Отточенная сталь пронзила блестящую латную перчатку, отсекла пальцы.

Земля загудела под ногами. Это соратники бросились следом, с размаху врубились в крельские ряды, прорывая их.

Как можно было не заметить? Не понять? Масса вечно болтал об одержимых мертвыми душами, а с Салорой познакомился в Вэйголе... Она все это знала и ни разу не задумалась?

Очередной восставший мертвец кинулся на крельского солдата, оплел щупальцами. И сдавливал, пока у того не захрустели кости и не закатились глаза. Голова на переломанной шее безвольно повисла.

Кави отбила удар меча, вонзила свой под мышку нападавшему. Она должна была догадаться. Так много вопросов можно было задать... Масса был не просто друг. Он был азир, такой же, как она. И теперь умирал.

Меч взвыл от горя. Она сбила с ног нового копейщика, одним ударом рассекла ему шею. Слезы затуманили глаза, хлынули по щекам. И Кави закричала, выплескивая свою боль туда, где будущие трупы смешались с живыми мертвецами.

– Стоять! – велела она рванувшемуся вперед рааянцу. Они уже оттеснили врага назад, к дальнему краю парка. И пересекли радиус поражения – дальше идти было нельзя. Восставшие, словно уловив ее мысли, резко остановились. Закатили налитые кровью глаза и рухнули на месте, как марионетки с отрезанными нитками.

На новую атаку у крельцев сил не было. Все кончилось. Батальону тэму оставалось только дождаться сигнала к отходу.

– Стоять на месте! – повторила Кави и бросилась туда, где остался Масса.

Он неподвижно лежал на спине, головой на коленях у Салоры, и глядел в небо пустыми глазницами. Целитель с корзиной мангустов проверял у него пульс.

Салора осторожно погладила его лысеющую голову. Подняла взгляд на Кави, грустно улыбнулась.

– Он сам выбрал, как уйти.

Меч сочувственно дрогнул. Кави устало опустилась на колени, отрешенно глядя перед собой.

– Почему?

– Такова его плата, – сказала артефактор, – всякий раз, заглядывая за грань или... – она повела взглядом по горам трупов, – возвращая душу из мира мертвых, он видел ту сторону. И оставлял там частичку себя.

Ту сторону? То есть Бездну?

– Это проклятие некромантов. Чем больше они колдуют, тем больше видят... там.

Салора поджала дрогнувшие губы, но слезы все равно поползли по щекам.

– И в конце концов сам Раэт приходит забрать у них глаза.

– Вы давно знаете... кто он? – спросила Кави, сжимая ладонь Массы. Холодную. Такую холодную...

– Давно, с самого начала. – Салора вынула у него из нагрудного кармана портсигар и магическую зажигалку. – Уже почти семь лет.

Кави кивнула. Значит, он и впрямь сам выбрал, как уйти. И вдобавок спас город.

– Вот, – артефактор протянула ей портсигар, – он просил передать тебе.

– Я не курю, – возразила Кави, но взяла.

– Он так хотел, – пожала плечами Салора.

Кави закусила губу, утерла рукавом хлюпающий нос.

– А Битун знал?

– Нет, он...

– Акка! – крикнули с передней линии.

Она тревожно глянула на Салору.

– Ступай, – кивнула та.

Кави помчалась туда, лавируя между щупальцами уже неподвижных трупов. Ее встретили, провели к Элисай. Соратница указывала на крельский строй.

Он расступился, и в центр парка вышла женщина. Боевой маг в рааянских доспехах. Вскинув руку с белым носовым платком на запястье, она спокойно пошла вперед, обходя мертвецов.

Кровь бросилась в лицо Кави.

Зеаан.

– Они что, сдаются? – спросила Элисай.

– Стой здесь, – велела Кави и шагнула навстречу магичке.

– Нет, – Элисай поймала ее за локоть, дернула назад. – Слишком опасно!

– Пусти! – рявкнула Кави, не отводя глаз от Зеаан. Та с легким любопытством разглядывала мертвые тела со щупальцами, разбросанные по парку.

– Акка, не ходи! – взмолилась Элисай, не отпуская ее руку. – Позволь мне!

Кави тяжело, часто дышала, воздух жег гортань.

Зеаан. Это все на ее совести. И долгий плен во тьме, и страх, и боль, и Джарард с его ножами, кусачками и пилами. Кави скрипнула зубами, с силой разжала челюсти, но тут же снова стиснула. Если б не Зеаан, Хессаль осталась бы жива.

– Элисай...

– Акка, ну разве я не права?

Кави повернулась к ней лицом. Вздохнула, чтобы голос не выдал напряжения. Элисай просто не понимает, и это не ее вина.

– Помнишь, ты просила довериться тебе и не причинять зла Салоре?

Элисай моргнула и чуть ослабила хватку.

– Теперь мой черед просить. Доверься мне. Я должна поговорить с ней. Должна узнать, она ли меня предала.

– Я всегда верила тебе, акка, но...

– Ничего не случится, вы же все меня прикрываете. Мы просто поговорим.

Элисай тяжко вздохнула и нехотя разжала пальцы.

Кави двинулась вперед, к вражескому строю. На середине пути остановилась: пусть магичка подходит.

Та опустила руку с обвязанным запястьем. Присела возле трупа, приподняла щупальце, повертела туда-сюда. Наглядевшись, отбросила, вытерла пальцы о рукав мертвеца и поднялась на ноги. Пошла дальше, спокойно и бесстрастно глядя на кучку израненных, обессиленных людей – остатки батальона тэму.

– Почему, Зеаан? – крикнула Кави, когда магичка уже могла ее услышать.

Та молча свела брови. И продолжала идти, пока не приблизилась на расстояние вытянутой руки.

– Почему вы меня предали? – снова спросила Кави.

– Я так и знала, что это ты, – неторопливо проговорила Зеаан. – Тэму, самый настоящий мастер меча, ведет отряд простых горожан... Нетрудно было догадаться.

– Зеаан...

– Я здесь ни при чем, – бросила она. – Несколько месяцев назад один целитель из Бохана сообщил, что в Азраайю направляется азир из народа тэму.

Кави вздрогнула.

– Целитель?

Целитель? Тот самый, которого Битун вызвал тогда в больницу? Этот жалкий мошенник?

Магичка подняла взгляд, устремила его мимо Кави. На ряды ее соратников, стоявших с мечами наголо.

И шагнула еще ближе.

Кави напряглась, крепче стиснула рукоять.

– Почему... когда вы перешли на их сторону?

Зеаан взглянула Кави в лицо.

– Помнишь, что я говорила о мечте?

Каждый, кто встанет на твоем пути к мечте, – враг. Если он не дает пройти, оттолкни, не раздумывая.

Кави поджала губы.

– Всю жизнь я пыталась вырваться из этой проклятой страны, – с горечью сказала Зеаан. – Думала, это со мной что-то не так, раз я одна вижу раздробленность здешнего общества, помешанного на величии Республики. Вижу костяк традиций, на котором оно держится: внизу нищета и безысходность, наверху порок и алчность. А посередине – равнодушие.

Я пыталась отыскать людей, – ее взгляд слегка затуманился, – которые тоже не принадлежали ни к одному из этих слоев. Но никто из тех, с кем я говорила, меня не понимал. Их душила собственная закоснелость и отравляло богатство, их слепила... – Магичка брезгливо поморщилась. – Словом, я просто не могла больше находиться среди них. Купила билет, собрала вещи, но за неделю до отъезда меня вынудили пройти испытания в Вэйголе. А уж потом, – у нее на скулах заходили желваки, – когда выяснилось, что я боевой маг, мне просто не позволили уехать. Ты владеешь магией, сказали мне, значит, должна служить Республике. Я поняла: маги Вэйголы не выпустят меня отсюда. И я всю жизнь буду служить людям, которых ненавижу.

Мне было некуда деваться, некого просить о помощи. Тогда я связалась с крельцами, и они предложили выход. Возможность начать новую жизнь в Империи. Но эту возможность надо было заслужить.

Магичка подалась ближе, понизила голос. Кави чувствовала на щеке ее дыхание.

– Мне здесь не место, Кавитри, как и тебе. Сдавайся, и твои люди останутся живы. Но если не покоришься, если не уйдешь с моего пути, я оттолкну тебя, не раздумывая.

Кави отпрянула, ощерила зубы.

– Да пошла ты... – Она умолкла. Широко распахнула глаза.

Зеаан не двигалась. А над головой у нее искрилось гало из трех изумрудных солнц. И они уже начинали распадаться.

– Бегите! – завопила Кави и занесла меч, целя магичке под подбородок.

Но ударить не успела.

Еще миг назад она стояла на ногах. А теперь лежала на спине, и в животе зияла дыра размером с арбуз. Хребет уцелел, но селезенка... и печень тоже...

Она кричала, но крик тонул в отчаянных воплях соратников. Во влажном хрусте, с которым заряды мааина пронзали их доспехи и плоть.

Все кончилось в считаные секунды. Как на тренировке Сифона, в тот самый день, когда они впервые встретились. Точно так же Кави не понимала, что произошло. Только стонала, чувствуя, как внутри разливается невыносимая боль. Все и вправду кончено, она умирает. Надо было убивать Зеаан сразу.

Кави заозиралась, ища магичку. Увидела: та шла сквозь ряды прочь от побоища. Крельские солдаты вскидывали ладони, отдавая честь.

Вернись!

Кави с усилием приподнялась, но тут же скорчилась, разом выдохнув из легких весь воздух.

Позади нее горстка уцелевших тэму пыталась спасти раненых от наступающего врага. Одних вели, других несли на руках. Кави развернулась к ним и поймала мертвый, застывший взгляд красных глаз, так похожих на ее собственные.

Элисай.

Она лежала на животе, раздробленный подбородок упирался в землю. Правая рука так и осталась выброшена вперед, словно Элисай еще стремилась на помощь предводительнице. В доспехах чернели дюжины дыр, из крошечного отверстия на виске змеилась по лицу струйка темной крови.

Она так просила не ходить... Надо было послушаться. Надо было... Кави сдавленно, судорожно всхлипнула.

Сколько себя помнила, она всегда и везде выискивала героев. В книгах, в сказках, в легендах. А герои были здесь, рядом с ней. Воины, которые каждый день шли в бой, зная, что их ждет поражение. И они улыбались, кланялись, отдавали честь. Ни разу не поколебались, не дали волю справедливой ярости. Благородные, бескорыстные, смелые – и не в сказках, а в жизни. И теперь они умирали.

Кави схватила за лодыжку топавшего мимо крельского солдата.

Нет! Пощадите, отпустите их!

Латная перчатка с размаху ударила ее по лицу. В глазах замелькали черные точки, но она не разжала руки. Еще удар. В ушах загудел, запульсировал полный ненависти голос меча. Она крепче стиснула пальцы. Крелец ударил снова, еще сильнее.

Сгусток ярости, что жил внутри, бешено рванулся, натянул цепи, в которые Кави так старательно его заковала. И одна, не выдержав, лопнула. Следом за ней остальные – и оковы пали. Больше не было чудовищного, невыносимого бремени. Печаль и страх, боль потери и ужас – и злость, неистовая, жгучая – хлынули, понеслись бурным потоком, заполняя все тело. Чужой хриплый рык, вырвался из горла, словно там сидел кто-то... что-то другое.

Кави сдалась, ушла в себя. Теперь ею властвовал Берсерк.

Тело дернулось, выпуская на волю синие языки мааина. Они метнулись к ближайшему солдату, оплели его и стали забирать плоть.

Солдат упал, из груди взметнулся фонтан крови.

Берсерк встала на ноги. Одежда висела клочьями, доспехи развалились. Но на теле не было ни царапинки.

Тот, в латных перчатках, только и успел заметить женщину с красными глазами, что возникла перед ним, широко улыбаясь. В следующий миг она одним ударом снесла ему челюсть. Одновременно поднырнула под меч другого крельца, выхватила у него из ножен кинжал. Хрясь-хрясь-хрясь! Три коротких удара: под мышку, в глаз, в шею.

На нее обрушились мечи, в нее полетели копья. Пусть, пусть пронзают тело, пусть отсекают руки и ноги! Берсерк лишь безумно хохотала. И брала их плоть взамен своей.

Она билась со своим мечом в одной руке и вражеским оружием в другой. Она лупила им и хлестала, била, словно молотом. А если не могла ударить, рвала зубами шеи и лица. Выкалывала глаза, отсекала руки и ноги, оставляла врагов истекать кровью. Целью было не убить, о нет. Она хотела причинить им боль. Заставить мучиться, как мучилась Кави.

Они взяли ее в кольцо, пронзили мечами и копьями. Напрасно: она использовала тело Кави как щит, и оружие намертво в нем вязло. А Берсерк улыбалась и дико хохотала. Сама Кави никогда не двигалась с такой скоростью, не била с такой силой.

Хрустели кости, рекой лилась кровь. Крельцы умирали. А Берсерк снова и снова брала чужую плоть и вставала, живая и невредимая.

Вот кто-то бросился бежать, и она устремилась в погоню. Зубы блестели в жестокой усмешке. Убегаешь от меня? Как же так, храбрый воин Империи испугался жалкой тэму? Она метким броском послала меч в полет и захихикала, когда он пронзил вражескую спину.

А потом призвала обратно. Меч полетел, крутясь, и упал с высоты в раскрытую ладонь, ломая кости и разрывая сухожилия. Но Ниласи, ликуя, тут же исцелил ей руку. И Берсерк взвыла в диком экстазе.

Она рубила, колола и секла, прошивая насквозь крельские ряды. Вперед, только вперед! У нее есть цель, и она не остановится, пока не отыщет...

Есть! Жуткая кровавая маска ощерилась в улыбке. Берсерк двинулась к высокой женщине, неподвижно застывшей в дальнем конце парка.

Зеаан побелела как полотно.

Не отводя глаз от магички, Берсерк уклонилась от копья и ткнула в шею того, кто его бросил. Солдат захрипел, забулькал и упал, корчась, на землю. Кровавая улыбка Берсерка стала еще шире.

Я не стану торопиться. Долго, медленно буду отрезать от тебя кусочек за кусочком. По одному за каждого убитого тэму. А в конце ты заплатишь за Кави. Нет, – хохотнула она, – тебе не скрыться. Я все равно отыщу тебя где угодно.

И вдруг красную пелену прорезал крик, отчаянный и тонкий. Берсерк остановилась, склонила голову набок. Крик повторился: тот же незнакомый голос, одно-единственное слово. В нем звучала мольба, оно могло значить так много всего... Друг. Наставник. Учитель. Предводитель. Но слышалось лишь одно.

Сестра.

Этот жалобный вопль развеял слепую ярость, и Кави рванулась обратно. Одолела визжащего Берсерка, загнала в темницу еще глубже прежней, приковала там нерушимыми цепями.

– Акка!

Вокруг, куда ни глянь, валялись мертвые и умирающие – изрубленные, искалеченные. Ее кожу от корней волос до пальцев ног покрывала засохшая кровь, горло саднило от крика и дикого смеха. Руки, еще недавно такие легкие и сильные, повисли вдоль тела, налились тяжестью и болью. Кави смахнула кровь с век, сплюнула и высморкала.

– Акка!

Ноги дрожали, и она чуть согнула колени, чтобы не упасть. Прерывисто вздохнула. За эту резню – другим словом и не назвать, крельцы были обречены – придется ответить, как и за прочие беды и несчастья, в которых она повинна. Но это потом, а сейчас она обернулась на голос.

– Акка!

Вгляделась и увидела: там, за гранью побоища, стоял Чоту. Салора опиралась на его плечо. Поймав взгляд Кави, он вскинул руку, указывая в небо.

Над городом горел светящийся красный круг в туманном ореоле.

Кави отерла кровь с лица, развернулась к Зеаан. Но магички уже не было. Стиснув кулаки, девушка шагнула в проулок.

– Акка! – снова позвал Чоту, указывая теперь на раненого тэму, который силился встать.

Кави моргнула.

Что я делаю?

Сигнал. Осталось пять минут.

Сунув меч в ножны, она бегом бросилась назад. Подскочила к раненому, подлезла под его руку, перенесла вес на себя. Вывела за радиус поражения и тут же кинулась обратно. Еще оставалось время вытащить других.

Находила тэму и рааянцев – покалеченных, придавленных трупами. Оттаскивала в конец парка и бежала снова. Каждый раз, когда она возвращалась, Чоту с тревогой повторял «акка» и показывал на небо. И каждый раз она отвечала «еще одного!», убегая на поиски выживших.

Салора молчала. Все так же держась за Чоту, она смотрела на Кави пустыми глазами.

Та притащила очередную рааянку и уже собралась обратно, как вдруг громовой раскат сотряс воздух. Стало темно, в небе вспыхнули, словно звезды, мириады крошечных искр. И все пять Джиннов на миг зависли над столицей.

Уши заложило, воздух стал кислым, каким-то едким. И его было мало, так мало! Кави сжала ладонями шею: она начала задыхаться. В голове, прямо между бровей, вспыхнула боль, глаза словно выдавливало из глазниц. Грудь вздулась, кожа потеряла чувствительность. Она упала на четвереньки и замерла.

Уловила едва слышный зов.

Акка.

Из последних сил она поползла на голос Чоту.

Он звучал все громче и громче, она была уже близко. Но вдруг натолкнулась на что-то мягкое, бесформенное, и завалилась на бок. Забилась, разевая рот, безуспешно пытаясь вдохнуть. Чувствовала, как сполохи Ниласи истекают сквозь кожу, ползут на поиски хоть какой-то жертвы.

– Здесь больше нет живых. Ты сделал достаточно, уходи.

Синие сполохи медленно втянулись обратно в тело. И оно, как по сигналу, снова поползло вперед, только теперь его кто-то тащил. Кави дергалась, размахивала руками, пытаясь вырваться.

И тут вокруг вспыхнул свет, а в легкие ворвался чистый, свежий воздух. Кави жадно глотала его и постепенно стала чувствовать пальцы ног и рук. Боль в голове медленно утихала. Те же руки, что тащили ее, бережно откинули со лба спутанные волосы, и Кави увидела перед собой знакомое встревоженное лицо.

– Акка?

– Чоту, – еле слышно прохрипела она, – помоги встать.

Он приподнял ее и усадил, прислонив спиной к ножке скамейки.

– Спасибо.

– Возьми. – Он протянул ей флягу с водой.

Кави подняла глаза и оцепенела. Позади них, накрыв половину города, раскинулся чудовищный купол, черный как ночь. Непроницаемый для любого света. И для каждого, кто захотел бы оттуда вырваться.

– Ты полез туда? – прошептала она, обернувшись к Чоту. – За мной?

– Возьми, – повторил тот и сунул флягу ей в руки.

Она открутила крышку и стала пить. Вокруг собрались выжившие соратники. Они перевязывали свои раны, тоже не отводя глаз от угольно-черного купола над городом.

Прошла минута – а может быть, час, и тьма начала-таки рассеиваться. Все, кто оставался там, в зоне поражения, были мертвы. Их тела, раздутые, изуродованные, теперь невозможно будет опознать. Неугомонная, вечно шумящая Азраайя погрузилась в тишину. Далеко-далеко, за разрушенными стенами, двигались гигантские силуэты – это отступали макры.

Кави хрипло выдохнула от облегчения. Вернула Чоту пустую флягу, вгляделась в его серьезное лицо, измазанное кровью, испятнанное синяками, и заставила себя подняться.

– Ну, где носит этого целителя?

Глава 52

– Это подарок от Джарайяса, – объявила Салора. – Он хотел, чтобы мы вручили его тебе после Сифона.

С длинного белого холста, обрамленного темным деревом, на Кави смотрела красными глазами девушка с измазанным грязью лицом. Ее обветренные губы потрескались до крови, а с одной стороны были разбиты. Ветхая одежда не по размеру мешком висела на худых сутулых плечах. От нее прямо-таки веяло горем и мертвящей безысходностью. Только глаза, единственное яркое пятно на картине, излучали жизнь.

Кави провела пальцами по гладкому дереву рамы. Она ведь тогда чуть было не сдалась...

А теперь стала студенткой Вэйголы, будущим Клинком. И неофициальной наследницей своего босса.

Формально компания «Имперские рикши» перешла к Салоре. Но артефактор не желала заниматься ее делами и передала их Кави. А та решила возродить бизнес в его исходном виде.

Тэму, жившим в трущобах, она предложила работать на благо города – стать водителями рикш. Большинство согласились. Кто-то отказался, но людей все равно набралось достаточно. Ратан получил повышение до старшего помощника, а саму Кави стал подобострастно величать боссом.

Некоторые рааянцы из ее батальона тоже теперь работали на нее. Другие, у кого было куда возвращаться, поклялись молчать о том, что она... что Берсерк творила на поле боя. «Мы соратники, и это навсегда», – говорили они, и у каждого на руке горела свежая татуировка: красная повязка. Они доверяли Кави, и она без оглядки верила им.

На прошлой неделе они все собрались в том самом парке, где бились насмерть, сдерживая крельцев. Обмыли и приодели погибших, потом возложили на погребальные костры и проводили в последний путь.

Сидя рядом с соратниками, Кави глядела, как столбы черного дыма уходят в небо. Из батальона тэму в живых осталось меньше четверти, и ими владело горе. Они скорбели и в то же время гордились. Акка, говорил каждый, подходя и обнимая Кави.

Она оплакивала Элисай и Массу. Рыдала обо всех убитых матерях, о всех осиротевших детях. Об отцах, что отдали жизнь, защищая город, который уже успел о них позабыть.

– Простите меня, – повторяла она снова и снова.

Ее утешали. Говорили, что погибшие сами выбрали свой путь. Выбрали умереть в бою, с мечом в руках. Умереть ради большого общего дела...

– Ты готова? – Голос Салоры выдернул ее из воспоминаний.

Сжав губы, Кави кивнула.

Меч, лежавший на диване, послал короткий сигнал. Одно слово.

Куда?

Искать родных, ответила Кави.

Меч отозвался теплой волной надежды.

Кави улыбнулась своим мыслям и вышла из конторы вслед за артефактором. С недавних пор импульсы меча стали облекаться у нее в голове в слова и образы. Это немного пугало, но она уже начала привыкать.

– Кави. Мемсааб. – Ратан козырнул Салоре. – Куда едем?

Салора уселась на заднее сиденье рикши.

– В «Магические гидросистемы».

Город опутывала сеть строительных лесов. Цены на услуги плотников и каменщиков взлетели до небес, и мастеровые со всех концов Раайи устремились в столицу. Городские стены почти восстановили, но расследование причин, по которым крельцам удалось скрытно подойти к Азраайе, еще продолжалось. Салора не говорила прямо, но несколько раз намекнула, что безопасность города поставил под удар кто-то из Совета.

А вот в темной громаде «Магических гидросистем» за безопасностью следили не в пример лучше. Охранники поприветствовали Салору, но все равно обыскали. У Кави проверили студенческий билет и убедились, что она учится на первом курсе Вэйголы. Пристально вгляделись ей в лицо, проверили билет снова. Пошептались между собой, потом обыскали и ее тоже. И только после этого впустили обеих.

Салора двинулась через холл, Кави – следом. Мимо стойки администратора, мимо второго поста охраны – там уже не обыскивали. Прямо к выходу на витую лестницу вниз, в недра чудовищного здания.

– А почему «Гидросистемы»? – спросила Кави, когда они начали спускаться.

– Два верхних этажа занимает управление городского водоснабжения.

– Ясно. – Кави почесала в затылке.

Они дошли до этажа 7Д, и тут она почувствовала.

Встала как вкопанная, широко раскрытыми глазами глядя в длинный, уходящий в темноту коридор.

– А там что такое?

– Почему ты спрашиваешь? – насторожилась Салора.

У Кави пересохло во рту. Там, во тьме, таилось... что-то. Огромное, молчаливое, и оно звало ее к себе. Она моргнула. Незнакомые образы и ощущения вихрем ворвались в голову, закружились перед глазами.

Она висит в воздухе, она задыхается. Грудь пронзает игла длиной с руку, еще одна такая же торчит меж бровей. Она смотрит чужими глазами, из чужого тела, огромного, как гора. Электрический разряд. Грохот металла о металл. Мааин несется по венам вместо крови. Впереди, до самого горизонта, поле битвы. Цепь и Врата. И имя. Гайятри.

– Кавитри?

– А? Нет, просто так, – выдохнула Кави. Откинулась спиной на перила. Раньше видения Дрисаны никогда не были такими яркими...

Они продолжили спуск. Салора то и дело странно косилась на нее. Все глубже и глубже уводила лестница, и вот они наконец вышли в другой коридор, узкий и пустой. Одна-единственная магическая лампа освещала стены бледно-голубым.

– Немногие артефакторы бывают здесь, – заметила Салора.

Кави провела по стене пальцем. В толстом слое пыли осталась глубокая полоса.

Посреди коридора артефактор остановилась возле неприметной двери без ручки. Прикоснулась к ней. Щелкнуло, она толкнула дверь и вошла.

Кави глубоко-глубоко вздохнула. Сжала-разжала пальцы, в которых покалывало от волнения. И шагнула вслед за Салорой.

Центр камеры занимал кусок темного мрамора величиной с небольшую лодку. В углу висела пара тонких гибких трубок, напоминая засохшие лозы.

– По одной на каждую руку, в сгиб локтя, – кивнула на них Салора. – Я скажу, когда крови будет достаточно.

Кави воткнула в вены иглы на концах трубок, сдержала нервную дрожь и стала ждать. По трубкам побежала кровь, из прозрачных они стали тускло-красными.

– Почти все, – проронила Салора.

Еще несколько ударов сердца.

– Готово.

Кави медленно моргнула и вынула иглы из вен. Голова гудела и кружилась.

Салора склонилась над мраморной плитой, положила на нее ладонь. Поверхность вспыхнула, замерцала, пошла трещинами. Они стали расти, плита приподнялась и вновь опустилась. Она показывала топографическую карту Раайи.

– Последний раз ее обновляли шестьдесят лет назад, – сказала Салора. – И у того артефактора явно хватало свободного времени.

Кави и раньше видела карты субконтинента в краденых учебниках. Но ни одна не была такой подробной. На юге – море и рваная треугольная полоска суши, на севере – Мертвые Земли, на востоке – величественные горные хребты, на западе – бассейны и дельты широких рек. А посреди всего этого огромное плато. Основная территория Раайи.

Вот на севере, в кольце каменных стен столицы, появилась мерцающая красная точка. Это что, она?

Салора прикусила щеку.

– Сколько вас человек в семье?

– Трое... то есть четверо, считая меня.

– Мне жаль, – вздохнула артефактор.

– Чего? – затаив дыхание, спросила Кави.

Салора указала тонким пальцем на пульсирующую красную точку. У Кави упало сердце.

Это действительно была она сама. Значит, больше никого не осталось.

– А как... что, если они уехали из страны?

– Ловец видит... – Артефактор снова ткнула пальцем в красную точку. – Каждого тэму, имеющего кровное родство с донором. Если твои родные живы, он определит их местонахождение. Если были живы, когда покидали страну, – покажет, где они пересекли границу. Но если они мертвы... – Артефактор опустила руку.

– Вы уверены?

Ну что за дурацкий вопрос...

– Точность этого прибора была доказана уже не раз.

Вот и все. Их больше нет. Я одна.

Кави потерла грудь. Откуда в ней эта тяжесть?

Салора склонила голову набок.

– Нет, ты не одна.

Кави непонимающе уставилась на артефактора. Разве она сказала это вслух?

– Кто-то еще жив и находится вот здесь. – Она указала на красную точку.

– Что?!

– Кто-то, в чьих жилах течет та же кровь, что и у тебя, – сказала Салора и чуть коснулась пальцами мрамора. Карта на миг расплылась, перестроилась. Теперь на ней отобразилась столица с высоты птичьего полета. В верхнем правом углу пульсировала красная точка.

– И он здесь, в городе. В восточной части, недалеко от трущоб. Возле храма.

– Так это... не я?!

Слабость ушла, стало легко-легко.

– А кто? Вы знаете?

– Нет, – покачала головой Салора, – могу сказать только, что вы кровные родственники.

Волна тепла нахлынула, заполнила до краев. Кави затрясло от возбуждения.

– Мне надо бежать.

Артефактор кивнула, грустно улыбнулась.

– Увидимся в Вэйголе.

Кави хорошо запомнила расположение красной точки. Выскочила за дверь, взлетела по лестнице, промчалась через холл мимо удивленных охранников и вылетела на улицу.

Она бежала по грязным, зловонным переулкам, где сидели, скорчившись, любители агомы. По многолюдным улицам, где лоточники донимали строителей криками «делу время – перекусу пять минут!»

Ноги работали во всю мощь, лицо пылало, сердце выпрыгивало из груди. Обгоняя пешеходов, перескакивая препятствия, Кави мчалась на площадь перед главным храмом Меширы.

Пот струился по лицу, стекал по подбородку. Она лавировала в толпе, к счастью, уже не такой густой. Дневное богослужение кончилось, прихожане возвращались к своим делам. Она вытягивала шею, пытаясь высмотреть похожего на нее тэму. С разгону влетела в толпу музыкантов, только что вышедших из храма, и понеслась дальше, бормоча извинения. Музыканты ругались ей вслед, с тревогой осматривали свои таблы и ситары – не поломала ли?

У лавки с сандалиями началась какая-то суматоха. Кучка бандитов из шайки Дольмонды в характерных ярких лунги задирала хромого попрошайку. Вокруг уже собирались зеваки.

Кави встала как вкопанная, тяжело дыша. Уставилась на калеку.

Совсем еще мальчик, лет тринадцати, не больше. Кудлатая голова, как у нее. Темно-коричневая кожа, ярко-красные глаза – как у нее. Но на этом сходство кончалось. У мальчика не было одной ноги ниже колена, рядом лежал деревянный костыль. А из-под короткого рукава выглядывала татуировка на предплечье. Красная повязка. Кави не стала такую делать. Ни за что, сказала она, когда остальные предложили.

Один из бандитов метким пинком выбил у парнишки из рук чашу для подаяний. Монеты брызнули в разные стороны.

Одна подкатилась прямо к ногам Кави. Та наклонилась, подняла и направилась к мальчику. Живот крутило от волнения.

Калека сидел, понурив голову, а бандит продолжал измываться.

– Что, ублюдок? Тебе кто разрешил тут сидеть? А? – Он подмигнул приятелям, те заржали.

– Эта площадь наша, понял? Мы, Дольмонда, тут хозяева. Эй, что за...

Кави отшвырнула бандита в сторону.

Когда же она в последний раз звала его по имени? Сумеет ли выговорить? Она раскрыла губы, приподняла спинку языка к небу и с трудом произнесла:

– Хаган.

Маленький калека, у которого не было имени, а только прозвище: Чоту. Тот самый, что помогал защищать город от крельцев, а теперь сидел возле храма, куда его не пускали. Терпел унижения и издевательства.

Он медленно поднял голову.

Вытаращил глаза. Моргнул. Губы задрожали, по щекам хлынули слезы.

– Акка, – прошептал он. – Кавитри-акка.

Кави опустилась на корточки, взяла его ладони в свои. Было ясно: он всегда подозревал, а может, даже надеялся. Но теперь знал точно.

– Почему же ты молчал?

Хаган шмыгнул носом. Опустил глаза.

– Аппа сказал, ты умерла.

Она обняла его, прижала к себе. Гладила по голове, а он плакал и плакал, уткнувшись ей в плечо.

Кто-то пнул ее сапогом в спину.

– Эй, какого хрена?

Кровь зашумела в ушах. Кави до боли стиснула челюсти. Ее переполняла жажда защитить брата, превратить его обидчиков в кровавую кашу, разорвать на мелкие кусочки. Эта жажда хлынула по венам жгучим потоком, и где-то в глубине сознания поднял голову берсерк.

Я могу их всех прогнать.

Кави с усилием разжала челюсти.

Без тебя справлюсь.

– Нам надо поговорить, – чуть сжала она плечи брата.

Он вытер лицо грязным рукавом. Кивнул.

– А, так эта свинья – его мамаша? – снова заржали бандиты.

Кави встала. Вынула из кармана портсигар, доставшийся в наследство от Массы. Щелкнув магической зажигалкой, с первого раза запалила длинную серую папиросу. Ратан объяснил: настоящий босс обязательно должен курить. Кави понятия не имела, откуда взялось это негласное правило, но факт оставался фактом: каждый босс в Азраайе курил. Убить ее эта привычка точно не успеет, решила девушка. А потом даже полюбила вкус дыма, заполняющего горло, и легкое головокружение, которое он приносил.

Затянувшись, она выдохнула прямо в лицо бандиту.

Тот отшатнулся. Подтянул лунги повыше колен, завязал плотнее. Дружки, все пятеро, сделали то же самое.

Кучка зевак затаила дыхание.

Были времена, когда она ползала на коленях, умоляя, чтобы ее не тронули. Кланялась, лебезила, пресмыкалась, чтобы выйти невредимой из подобной переделки. И сейчас этот трюк наверняка бы сработал. Но тогда бы ничего не изменилось. Эти люди и дальше бы стали издеваться над ее братом. А значит...

Иногда.

Она сгребла бандита за волосы, дернула к себе, выворачивая ему шею.

С жестокими людьми.

Затушила папиросу о его лоб.

Надо говорить на их языке.

...и произнесла два слова, почти неслышных для толпы. Но у нее в ушах они отозвались грозным боевым кличем.

– Аадхайер Тэму.